Брак (fb2)

- Брак (пер. Ульяна Валерьевна Сапцина) 1.09 Мб, 335с. (скачать fb2) - Диана Джонсон

Настройки текста:



Диана Джонсон Брак

Памяти Элис Адамс и Уильяма Абрахамса

То, что художник называет благом, предметом всех его игривых мук, его жизненно важных шуток, есть не что иное, как притча о справедливости и добре, олицетворение всего человеческого стремления к совершенству.

Томас Манн, «Дань Кафке»

Глава 1 КЛАРА

Парижские американцы в один голос соглашались, что жизнь Клары Холли во Франции безоблачна, и считали, что, хотя удача позволила ей выделиться из толпы средних американцев и даже людей в целом, Клара отнюдь не превратилась в чудовище, что часто случается с женщинами ее положения – красивыми, богатыми, сделавшими хорошую партию и далеко ушедшими от орегонских корней. Нередко женщины ее круга, выйдя замуж за европейцев, приобретали неопределенный среднеатлантический акцент и начисто забывали о том, что они американки, разве что каждое лето проводили по восемь недель на Мартас-Виньярде, курорте, популярном в среде писателей и художников.

– У удачливых людей иногда возникает чувство, будто они заслужили свое везение, – утверждала княгиня Штернгольц, урожденная Дороти Майнор из Цинциннати, имея в виду Клару, которую, она, впрочем, любила.

Клара Холли помнила, откуда она родом, хотя предпочла бы забыть и никогда не возвращаться в США. В Париже она почти всецело принадлежала к кругу американцев, который существует, подобно особому звену в сложной экосистеме, зависимому от хозяев страны, но отстраненному от них, простирающемуся, подобно мху, от Марэ до скучного северо-западного пригорода Нейи, а оттуда – по живописной сельской местности между Сен-Клу и Версалем и одержимому, подобно Марии Антуанетте, тягой к безлюдью, природе и простоте.

Клара и ее муж Серж Крей, признанный, но ныне ведущий уединенный образ жизни режиссер, жили именно там, близ деревни Этан-ла-Рейн, в маленьком шато – замке удивительной красоты, некоторое время принадлежавшем мадам Дюбарри. Это древнее строение, каким-то образом ускользнувшее от внимания министерства охраны памятников старины, продолжало приходить в упадок, на короткое время превратилось в гостиницу, а потом было приобретено богатым «новым русским», который распродал все стенные панели и камины. Купив этот замок, Серж Крей сам руководил реставрацией, привлекая к ней плотников и бутафоров со студии, где снимал фильм «Королева Каролина», а Клара тем временем усердно приводила в порядок сад, выезжая в Париж не чаще двух раз в неделю за покупками, на выставки или на званый вечер.

Клара постоянно помнила об Орегоне – в Лейк-Осуиго жила ее овдовевшая мать, с которой она разговаривала по телефону почти каждый день, – но как-то получалось, что она ездила к ней раз в год или в два года. Причиной тому отчасти был Крей, который не мог вернуться в Америку из-за преследований налоговой полиции за неуплату подоходного налога; к счастью, это пока еще не стало основанием для его экстрадиции.

Серж опасался, что Клару когда-нибудь возьмут в заложницы. Серж был поляком до мозга костей, хотя с двенадцати лет жил в Чикаго. Его тревожило не столько отсутствие Клары – в коридорах и комнатах замка можно было заплутать, они даже редко виделись друг с другом, – сколько предчувствие, что Америка присвоит себе часть его собственности – Клару.

Как бы там ни было, Клара относилась к опасениям мужа с уважением. Она и сама этого опасалась, читая в американских газетах статьи о насилии, автокатастрофах и росте преступности с применением оружия.

Из своих тридцати двух лет Клара двенадцать пробыла замужем, выйдя за Сержа сразу же после первого фильма, во время съемок которого она познакомилась с ним. Больше она уже не снималась, но после успеха того фильма все же снискала толику культовой славы, ее талант оценили в дерзкой сцене с танцами. В сущности, запомнился не танец Клары, а красота ее обнаженного молодого тела, черные кудри и пышность форм на грани полноты. Брак и материнство избавили ее от лишнего веса. Ларс, их одиннадцатилетний сын, учился в Англии, к недовольству Клары и вопреки ее возражениям, но муж считал, что английское образование больше подходит ребенку с таким нарушением развития, как у Ларса, нежели французское. Мать Клары, миссис Холли, тоже полагала, что недопустимо отправлять ребенка в другую страну без матери, и считала Клару несчастной женщиной, но Серж настоял на своем, будучи властным, как все режиссеры. Обо всем этом миссис Холли обстоятельно рассказывала своей опекунше Кристал. «Разница во времени между Орегоном и Францией целых девять часов», – неизменно добавляла миссис Холли, которая никак не могла свыкнуться с мыслью, что Клара живет на другом конце света, где темно, когда в Орегоне светит солнце.

В американском сообществе отношение к Кларе было неоднозначным. Люди, недоверчивые от природы, но способные чувствовать тонкую красоту, смягчались при виде ее скромности и отзывчивости. Некоторое высокомерие приписывали застенчивости, почти забывая о внешности Клары. Некоторые относились к ней сочувственно, ведь ее сын родился глухим. Другие резонно замечали, что страданий в этой жизни никому не избежать. Но никто и не думал отрицать тот факт, что удачливые люди склонны принимать свое везение как должное и что Клара не исключение. Вероятно, она и сама втайне была уверена, что ее эффектная внешность, богатство и везение достались ей в награду за осознанное проявление добродетели.

Глава 2 ТИМ

Вечером американский журналист Томас Акройд Нолинджер встретился с Кларой Холли в Париже – причем, по его словам, не испытывал никаких предчувствий, – а утром того же дня по случайному совпадению говорил о Серже Крее в Амстердаме в связи с любопытным преступлением. Нолинджер, европейский внештатный корреспондент американского консервативного журнала новостей «Доверие» (а также пишущий для либерального ежемесячника «Участие» под псевдонимом ТЭН, не чураясь идеологических противоречий этих изданий), один из авторов английского литературного журнала «Еженедельник», обозреватель телепрограммы, кинокритик, ресторанный критик и будущий романист, сидел в амстердамском «Кафе Пролле», читая бумаги, принесенные ему из магистрата услужливым другом Сисом, и отмечал в них то, что имело отношение к Кларе, точнее – к ее мужу, даже не предполагая, что уже сегодня он познакомится с ней лично.

Преступлением, заинтересовавшим Нолинджера, было похищение редкостного средневекового манускрипта из Библиотеки Моргана в Нью-Йорке. Эта кража удивительным образом оказалась связанной с жизнью Тима; в предоставленном ему Сисом списке видных коллекционеров инкунабул и иллюстрированных рукописей значилась не только фамилия Сержа Крея, режиссера-отшельника, но и еще двух человек, с которыми Тим познакомился во Франкфурте. И конечно же, кому-нибудь из них преступник попытается продать украденную рукопись.

Список коллекционеров древних манускриптов составил Интерпол при содействии Международной ассоциации букинистов. Сис пояснил, что никто из перечисленных лиц никогда не был замечен в покупке краденых ценностей и сейчас они вне подозрений, но агентам Интерпола предстояло связаться с каждым из них, известить их об исчезновении «Апокалипсиса Дриада» и предупредить, что им могут предложить похищенную рукопись. «У американцев есть причины думать, что манускрипт продадут в Европе, – сказал Сис. – Вот почему в список включены преимущественно европейские коллекционеры».

Время от времени Тим приезжал в Амстердам для того, чтобы вот так побеседовать, выкурить косячок, выпить пива с Сисом, собрать официальную и неофициальную информацию о групповом сексе в Бельгии, заговорах в Люксембурге, ужесточении швейцарской политики в отношении распространения наркотиков, кражах предметов искусства, контрабанде и терактах. Все это не имело к нему никакого отношения – он не был криминальным репортером и не собирался разглашать полученные сведения, – все-таки раз в несколько месяцев приезжал из Парижа, чтобы пообщаться с Сисом. Когда-нибудь у него найдется материал и для «Доверия», который будет иметь отношение к Америке. В этом издании охотно публиковали статьи, доказывающие, что коррупция и преступность в Европе значительно выше, чем в Америке. По мнению хозяев журнала, здесь были замешаны подпольные коммунисты, получающие государственные субсидии.

Что касается преступности в целом, в голове Тима зародилась смутная теория, достаточно пригодная для небольшого очерка: преступный заговор как способ насильственного приведения в порядок беспорядочных составляющих хаотичного мира. Преступлению, как извращению, необходим фокус; в этом отношении и то и другое олицетворяет Порядок. Психологические soulagements[1] преступления… Кстати, как по-английски soulagements? Тим часто терял слова, они безвозвратно проваливались в какую-то щель между его английским и его французским – досадное обстоятельство для каждого, кто зарабатывает на жизнь литературным трудом.

Тим был наполовину американцем, наполовину бельгийцем по материнской линии, и все, кроме матери, называли его не Томасом, а Тимом. У него были белокурые, почти белесые, волосы, и он принадлежал к числу крепких, розовощеких мужчин спортивного вида. Европейское образование не подготовило его к проникновению в культуру другого народа, он был более добродушен, чем предполагали его габариты. Журналистикой он занимался лишь для видимости, а на самом деле был бродягой и мечтателем. Пожалуй, он выглядел моложе своих лет, что наводило на мысль о потерянной по какой-то причине половине десятилетия.

Сиса Тим знал давно. Они познакомились в подготовительной школе в Швейцарии. Из костлявого кудрявого циника Сис превратился в рьяного сторонника закона и порядка и изрядно пополнел. На вопросы о своем отце Тим отвечал, что в Европе тот представлял американскую компанию, которой принадлежит сеть отелей и агентств по прокату машин. Семья часто переезжала, скиталась между Лондоном и Стамбулом, поэтому почти все детство и юность Тим провел в швейцарских пансионах. Американские тетушки считали, что Тима вытолкнули из семьи, но сам он предпочитал называть происходящее приключением. Его мать-бельгийка воспринимала разлуку с сыном как мучительное, но неизбежное явление, своего рода жертвоприношение. О своей матери Тим говорил с трогательной нежностью, невольно создавая впечатление, будто она умерла, хотя она по-прежнему жила в Мичигане.

Падкий на сплетни, единственное средство развеять скуку парижской жизни, Тим решил добиться интервью с Сержем Креем, предложив поговорить о его коллекции манускриптов и инкунабул. Вряд ли кто из журналистов ранее обращался к Сержу с таким предложением. Людей интересовали его фильмы, на худой конец, он сам как режиссер, но не его древние книги. Коллекционирование как логическое продолжение роли автора? Создание фильмов как форма коллекционирования в смысле слияния образов и идей? Тим достал блокнот и записал эти мысли, опасаясь, что они могут вылететь из головы, как и многое другое.

Склонный к иронии и лишенный иллюзий, в некотором смысле он был типичным молодым человеком, ибо в Париже всегда найдется десяток американцев, подобных ему, цепляющихся за весьма сомнительное существование ради удовольствия жить во Франции или просто потому, что они уже сожгли за собой мосты и не представляют, как вернуться на родину теперь, когда уже упущен случай получить диплом или заработать стаж на местных радиостанциях, в газетах или мелких издательствах. Но Тим Нолинджер выделялся из общего ряда, в нем было нечто большее, нежели просто налет швейцарского пансиона.

– Сюда приезжают представители ФБР, – сообщил Сис. – Редкое явление. Не понимаю, почему они так переполошились. Подумаешь, украли рукопись из частной библиотеки! Это не преступление федерального значения. Обычно они поручают расследование краж предметов искусства особому отделу или Интерполу.

– Это преступление вполне может иметь федеральное значение. Американские законы слишком запутанны – границы штатов, юрисдикции… Я целый год проучился в американской школе права, – пояснил Тим. – Кстати, я заметил, что в списке нет ни одного араба или японца.

– Я иногда забываю, что ты американец, – отозвался Сис.

– Только наполовину. Но на которую половину, хотел бы я знать? Что во мне американского – голова или сердце? Верх или низ? – Тим рассмеялся и ушел. На этот вопрос он и сам не знал ответа, ведь он так долго прожил в Европе.

Пообещав своей невесте-француженке вернуться к soiree[2] в Париж, Тим вылетел из Шипхоля в четыре часа дня. Самолет доставил его во Францию как раз к разгару вечернего часа пик.

Идея для статейки – ужасное уличное движение в Париже. Удивительно, что люди сравнительно редко гибнут в авариях. Оплакивание транспортных проблем Франции – не просто вопрос риторики: в дорожных авариях погибло немало известных людей – и Ролан Барт, и глава «Картье», вышедший из собственного магазина на Вандомской площади. Смерть под колесами – традиция, восходящая еще ко временам супруга мадам Кюри, которого сбила конка, пока он был погружен в раздумья о неверности жены.

Глава 3 АННА-СОФИ

Славный малый Тим Нолинджер приходился будущим зятем известной французской романистке Эстелле д’Аржель (автору книг «Плоды», «Дорический, ионический», «Несколько раз»), поскольку был помолвлен с ее дочерью Анной-Софи – к некоторому недовольству обеих, и Эстеллы, и Анны-Софи. Жених дочери не очень устраивал приземленную и практичную Эстеллу, которая возлагала на Анну-Софи большие надежды, рассчитывая на ее брак с графом, перспективным политиком, будущим академиком или, на худой конец, со спортсменом – если тот занимается респектабельным видом спорта вроде большого тенниса. Или хотя бы с французом. Конечно, Тим играл в теннис, но только ради развлечения.

Анна-Софи была идеалом юной француженки в глазах американского сообщества – подтянутой, уверенной в себе, кокетливой, жизнерадостной, предприимчивой, владелицей магазинчика. Получив прекрасное образование, она могла бы стать помощницей правительственного служащего или пресс-атташе в издательстве, но занялась торговлей предметами искусства, связанными с лошадьми, превратив свое увлечение детства в работу. Ее магазин «Шеваль-Ар»[3] ранее принадлежал месье Лавалю, который с каждым годом уделял ему все меньше времени и в конце концов всецело передал дела Анне-Софи, особенно бухгалтерию и закупки; лишь иногда по понедельникам он заходил в магазин и сменял ее за прилавком. Они познакомились, когда Анна-Софи еще училась в школе, и постепенно выяснилось, что для юной девушки она на удивление хорошо разбирается в конских статуэтках Нидервиллера и старинной сбруе. Поначалу ее мать не доверяла месье Лавалю, но ее беспокойства были напрасными: Лаваль предпочитал мужчин.

Анна-Софи принимала ванну в своей квартирке на улице Сен-Доминик. Цветущая, миниатюрная, с розовыми грудками, как у нимфы Буше, она неизменно вызывала в памяти эту картину из Люксембургского музея. Сквозь густую пену проглядывали соски. Отполированный ноготь на пальце ноги касался края ванны. Ее окружали предметы, необходимые для тщательного купания: масло для ванны, мыло, шампунь, ополаскиватель, скраб, бритва, пемза.

Но сегодня она чувствовала себя слишком опустошенной и вместе с тем взвинченной, чтобы открыть флаконы и предаться долгому, упоительному ритуалу, способному привести ее в состояние равновесия после пережитого потрясения. События минувшего дня ей хотелось запомнить во всех подробностях. Инстинкт ее жениха-журналиста наверняка побудит его задать ей массу вопросов, и Анна-Софи старалась подготовить на них ответы. Она думала, что подметила все – на случай, если Тим спросит что-нибудь вроде: «А как был одет тот человек?» В серую рубашку, голубой трикотажный жилет и такой же галстук, пропитанный кровью! Во всем, что касалось Тима, Анна-Софи проявляла истинно французское уважение к призванию, а еще она знала толк в гравюрах с изображением сцен охоты и вообще была деловой женщиной.

От своей матери-романистки Анна-Софи получила два наставления о том, как следует жить. Во-первых, наглядным примером для нее стала жизнь ее семьи: матери, отца и брата; а во-вторых, Анна-Софи прилежно впитывала философию, нашедшую отражение в романах матери, – утонченную, циничную и точную. К примеру, графиня Рибемон в книге «Наперекор стихиям» уверяла: «Недопустимо пробуждать в мужчине чувство вины», – в то время как в семейной жизни мать Анны-Софи, Эстелла, зачастую не придерживалась жизненных принципов своей героини, упрекая отца Анны-Софи: «Ты мог бы позвонить, я перенервничала», – или: «Где тебя носило?»

Анна-Софи пришла к выводу, что из них двоих права, по всей вероятности, графиня. Впрочем, в отношениях между родителями разочарование у Анны-Софи вызывала лишь их заметная отчужденность. А ведь существует и красота, и страсть; поэтому Анна-Софи в поступках и взглядах руководствовалась принципами, почерпнутыми из творений матери. «Уделяй внимание всем мелочам ухода за собой», – наставляла свою внучку-невесту мудрая бабушка, мадам Годшо из романа Эстеллы д’Аржель «Несколько раз». Мелочи ухоженности. Это означало тщательную депиляцию и покупку изящного нижнего белья. Анна-Софи была склонна проявлять внимание к этому и в силу своего характера, и в результате чтения романов матери, хотя сама Эстелла не учила ее ничему подобному, разве что советовала почаще менять белье.

Строго следуя наставлениям из книг, немудрено докатиться до чрезмерной прозы и лишиться воображения, поэтому кое-кто считал, что Анна-Софи чересчур педантична. Но всякий человек в здравом уме, увлекающийся лошадьми, не может не быть простым и приземленным – любовь к лошадям и легкомыслие несовместимы. И Анну-Софи ошибочно принимали за разумную, самостоятельную девушку, хотя на самом деле ее тянуло к роскоши и фривольности.

Зажав зеркальце между согнутых коленей, она принялась подправлять брови. Ей вспоминалась страшная сцена, свидетельницей которой она стала сегодня на Блошином рынке.


Пожилая американка, княгиня Дороти Майнор-Штернгольц, супруга Блеза, принимала гостей в своих величественных апартаментах. Разумеется, Штернгольц был не французским, а восточным князем, скорее всего литовским или чешским, почти не претендующим на возложенный на него неопределенный титул. (Несмотря на все революции, французы питают почтение к титулам. Американцы следуют их примеру.) Князь Блез Штернгольц, издатель спортивной газеты и член Международного олимпийского комитета, вырос в шестнадцатом округе Парижа и никогда не бывал в Литве. Дороти занимала прочное положение в кругу американцев, живущих в «Городе света», и владела внушительной коллекцией картин, приобретенных еще до брака и свидетельствующих о ее знакомстве с некоторыми французскими художниками.

Американское сообщество Парижа чем-то напоминало «мирок в себе». Здесь американцы создавали благотворительные комитеты, тщетно пытаясь оказывать влияние на американскую политику, периодически предпринимая попытки распространения во Франции американской мудрости, мысли и литературы, как во времена Томаса Пейна, организовывали англоязычные курсы кулинарии, слушали свою музыку, бывали в американской церкви, общались с избранными французскими друзьями, шумно приветствовали слегка вышедших из моды американских знаменитостей, приезжающих во Францию (порой посольство возглавляли забавные люди, причем новых послов встречали настороженно, жизнерадостно проводив в отставку предыдущих), в специальном магазине покупали арахисовое масло и поп-корн. Возможно, между французским ландшафтом и американцами, опасливо заселяющими его, не существовало коренных противоречий, но часто казалось, что американцы поступили бы разумно, если бы не вмешивались в то, что недоступно их пониманию. А может, им было бы лучше жить на родине?


Прибыв к Дороти раньше Тима, Анна-Софи очутилась в кругу американцев – ровесников ее родителей. Здороваясь, присутствующие целовались с ней на французский манер. Особенно пылкими поцелуями и рукопожатиями Анну-Софи одарил престарелый муж Оливии Пейс, богач Роберт Пейс; он был тем, кого французы называют vieux beau.[4]

Как обычно, Дороти дважды поцеловала гостью. Привязанность княгини к Анне-Софи была отчасти порождена взаимопониманием. В отличие от родной матери Анны-Софи, ничем не похожей на дочь и потому не понимающей ее, у Дороти и Анны-Софи было немало общего. Увлечение Анны-Софи лошадьми Дороти понимала, так как сама занималась когда-то совершенно неженственным видом спорта; впрочем, Анна-Софи выглядела воплощением французской женственности. Дороти гордилась своими познаниями в области французского менталитета и культуры, которые она получила от мужа – с ним она познакомилась сорок лет назад, войдя в олимпийскую сборную США по спортивной стрельбе.

Приподняв прелестный, с ямочкой, как у ребенка, подбородок, Анна-Софи обвела взглядом комнату, разыскивая гостей, с которыми было бы приятно поболтать. Она была разочарована: ни одного француза, только нудная мадам Уоллингфорт. В отчаянии она прошлась по уютным комнатам, отделанным в темно-розовых тонах, с зелеными шторами, французскими позолоченными канделябрами, американскими картинами маслом, изображающими амбары и petit bateaux,[5] с широкими тускло-зелеными диванами, кивнула красноглазому долговязому антропологу и миловидной секретарше или кто она там, о которой всегда ходило много слухов, неряшливому профессору в галстуке-бабочке и его пухленькой женушке – неужели в приглашении было указано, что надлежит явиться в галстуке-бабочке? – знаменитому экономисту или историку и еще кому-то, кто написал книгу – еще одну книгу о Франции? Zut,[6] эти англофоны бесконечно пишут книги! Даже Тим грозится написать еще одну.

– Твой несносный Тим звонил и предупредил, что задержится, – сообщила ей Дороти. – Он застрял в пробке по пути из аэропорта.

– Tant mieux,[7] значит, до его приезда я еще успею отыграться. – Рассмеявшись, Анна-Софи направилась прямиком к чернокожему актеру, красавцу Сэму Стрейту.

Глава 4 ЧТО ВИДЕЛА АННА-СОФИ

Когда Тим наконец очутился в тех же просторных розовых комнатах с высокими окнами, обрамленными шторами из зеленого дамаска, с плотными рамами, не пропускающими шум с улицы дю Бак, он совсем сник, предчувствуя отчаянную скуку. Он предпочитал бывать в более шумных и пестрых компаниях людей самых разных профессий, от журналистов до тренеров, в компаниях, не обязательно состоящих из американцев и вряд ли понравившихся бы Анне-Софи. В отличие от него она вращалась в кругу bon-chic-bon-genre[8] людей, с которыми училась, благовоспитанных парижан, чьи пути разошлись, да еще встречалась со случайными знакомыми, так же любящими лошадей, – старыми, невыносимо скучными учителями верховой езды и конюхами.

Жидконогие стулья были расставлены на французский манер – вдоль стен комнаты, как в танцклассе. На одном из них Тим сразу увидел Анну-Софи, которая предпочла бы танцевать, а не сидеть. Но танцев не предполагалось, только благотворительный коктейль в пользу Американской библиотеки – кажется, так. Или вечер любителей чтения. Тим не помнил, что именно. В своих габардиновых и шерстяных пиджаках большинство гостей-американцев казались в этом салоне XVIII века одинокими путешественниками во времени.

В этом сезоне американцы были непопулярны, точнее – менее популярны, чем обычно. США предприняли спасательную миссию на Балканах, которую французы рассматривали как слегка завуалированное стремление к мировому господству. Одна из гостей-француженок, мадам Уоллингфорт, не преминула сообщить об этом Тиму, как только он появился.

Хотя Тим редко бывал в Штатах, он объяснил мадам Уоллингфорт: интуиция подсказывает ему, что поступок его соотечественников продиктован отнюдь не жаждой завоеваний.

– Американцы хотят, чтобы все в мире было в полном порядке, а их самих оставили в покое. Чем-то они похожи на человека, который не берется за газету, предварительно не побрившись.

Мадам Уоллингфорт фыркнула.

– Американцы всегда вынашивали и до сих пор вынашивают планы колонизации.

Если бы не обещание встретиться здесь с Анной-Софи, Тим сразу ушел бы. Его нисколько не интересовал профессор Хофф, или Фрофф, или как там его, который с недавних пор ужинал у пожилой и общительной княгини. Тим предпочел бы сесть за компьютер и расследовать некоторые обстоятельства похищения рукописи из Библиотеки Моргана.

Но вскоре он осознал, что к княгине его привела прозорливость. Среди гостей появилась подруга Сержа Крея (жена или любовница?) – то самое лицо, благодаря которому Тим мог познакомиться с режиссером. Клару Холли без труда узнал бы всякий, кто лет двенадцать назад видел ее в фильме с тем памятным танцем. Войдя в комнату, Клара Холли нерешительно застыла в дверях, наверняка думая о том, что явилась сюда напрасно, а потом направилась к одному из позолоченных стульев. Присев, она украдкой поправила ремешок туфли.

Клара выглядела старше утонченной девушки из «Кафе “Лебедь”», но все-таки почти не изменилась – если не считать обычных изменений киноактеров в реальности, где они кажутся ниже ростом, взрослее, где видны изъяны кожи или одежды, свойственные всем людям. Тим подошел, чтобы познакомиться – или представиться, как выражаются американцы, хотя буквальный перевод этого слова на французский прозвучал бы рискованно.

– Bonjour, Клара, – приветствовала гостью Дороти. – А я думала, ты уже не придешь.

– Я не собиралась, но поскольку я все равно приехала в город…

– Останешься на ужин?

Дамы обменялись поцелуями в щеку.

– Конечно, почему бы и нет? Твои ужины бесподобны, – отметила Клара. – Не понимаю только, зачем ты утруждаешь себя составлением меню, если у тебя в основном собираются любители выпить.

– Я – Тим Нолинджер, – вмешался Тим. – Мисс Холли, вы не уделите мне пару минут?

Сочетая в тоне подобострастие с настырностью, он совершил ошибку: Клара заподозрила в нем журналиста или поклонника и сверкнула профессиональной улыбкой.

– Ну разумеется, – отозвалась она и протянула руку.

Тим признался, что он журналист, и перечислил свои звания в надежде, что хоть что-нибудь из их ассортимента впечатлит собеседницу. Европейский корреспондент американской консервативной газеты «Доверие». Умолчав про то, что он еще кинокритик и ресторанный критик, Тим перешел прямо к делу – к коллекции мужа Клары и бумагам из полиции Амстердама.

Убедившись, что Тим не собирается расспрашивать ее о ней и Серже, Клара немного расслабилась. Тим решил, что она очень красива, несмотря на то что ей уже за тридцать, а на лбу видны крохотные оспинки. Ранее он предполагал, что она либо надменна, либо развязна, как все актрисы, но сейчас не заметил в ее поведении ни малейших признаков надменности, если не считать проявлений ума и язвительности. Чутье журналиста на этот раз подвело его.

– Можете навестить нас и побеседовать с Сержем, – предложила она. – Он любит демонстрировать свою коллекцию.

В последнем Тим засомневался: Серж Крей не пользовался репутацией словоохотливого коллекционера. Однако он ухватился за предложение Клары, радуясь успеху своего маневра. Но Клара тут же развеяла всю интимность момента и предложила Тиму, который уже думал, что удостоился особой чести, позвонить в офис Крея.

– Встречами Сержа ведает его секретарь, он сообщит вам, если Серж согласится принять вас. – Она улыбнулась и отошла.

В этот момент Тим заметил, что Анна-Софи, которая, как и следовало ожидать, нашла среди гостей трех французов, стоит с ними в углу, оживленно беседуя и совсем забыв о своем обещании говорить только по-английски, чтобы совершенствоваться в этом языке, на котором она, впрочем, изъяснялась довольно бегло.

На вечеринках, устраиваемых американцами, обычно появлялись французы, имеющие для этого те или иные основания: они работали в американских компаниях, или же в детстве провели год в англоязычной стране, или были протестантами, что всегда придавало им оттенок отверженности. Тим не стал подходить к ним, но поймал взгляд Анны-Софи и она послала ему воздушный поцелуй. Как всегда, Тим подумал о том, как она миловидна (подобно ему, Анна-Софи была блондинкой) – свежая кожа, блестящие глаза чуть навыкате, как на картинах Фрагонара и Ватто, – но сегодня она была чем-то взволнована и даже ошеломлена, отчего ее и без того большие глаза были широко раскрыты.

К половине девятого любители выпить разошлись, а приглашенные на ужин спустились вниз, где для двух десятков избранных гостей уже накрыли длинный стол. Мадам княгиня отличалась почти навязчивым американским гостеприимством. Тим полагал, что его сюда приглашают из-за Анны-Софи, которая пользовалась успехом в кругу богатых американцев благодаря умению разбираться в гравюрах со сценами охоты и предметах искусства, связанных с лошадьми, и тому, что ее школьная подруга работала в одном из «домов высокой моды». Но в сущности, жизнерадостный, обходительный и миловидный Тим сам по себе был желанным гостем, хотя до помолвки с Анной-Софи в такие дома его почти не приглашали. Княгиня налила ему скотча с жестом, предполагающим, что Тим выпьет его за столом, как принято у американцев. У Эстеллы д’Аржель порой мелькала мысль, что Тим слишком много пьет, но Анна-Софи считала такое пристрастие к спиртному типичным для англосакса.

Согласно этикету, супругов не усаживали за столом врозь в течение полугода после свадьбы, и, так как Тим и Анна-Софи были помолвлены, их посадили вместе. За ужином Анна-Софи досаждала Тиму многозначительными взглядами и толкала его в бок под прикрытием невысокого, преждевременно воздвигнутого – еще не закончился октябрь – рождественского украшения, словно какие-то новости не давали ей покоя. Кроме них, в числе приглашенных оказалась Клара Холли. Она сидела на той же стороне стола, что и они, и это не давало Тиму возможности хотя бы украдкой поглядывать на нее. Остальные старательно избегали смотреть на Клару. Должно быть, ей живется одиноко, подумал Тим. Среди избранных гостей было несколько человек, способных делать щедрые пожертвования, журналисты из «Геральд трибюн» и английский скульптор, с которым Тим иногда играл в теннис.

После супа из омаров, когда заговорили о том, как прошел день, Анна-Софи д’Аржель почувствовала, что наступил ее час, и на чей-то вопрос ответила:

– Moi? Pas grand-chose.[9] Одного человека убили чуть ли не у меня на глазах, вот и все. Ему перерезали горло, и мне пришлось перешагивать через лужу крови.

Эти слова не остались незамеченными. Все тут же замолчали, с нетерпением ожидая продолжения. Анна-Софи заметила улыбку Тима, который явно одобрял то, что она предусмотрительно приберегла такую ошеломляющую новость напоследок, а не выложила раньше.

– Да, – продолжала она. – Я была у себя в магазине…

– Ей принадлежит антикварная лавка на Блошином рынке, – пояснил кто-то.

– Вот именно, там собрано все, что связано с cheval,[10] – подтвердила Анна-Софи. – Гравюры со сценами охоты, старые седла, подсвечники из конских подков, принадлежности для верховой езды – порой довольно забавные. А тот человек, месье Будерб, торговал в соседнем allée.[11] Сначала я услышала резкий лязг металлической шторы, словно он поднимал ее и вдруг уронил и она обрушилась, как нож гильотины. А потом раздались крики. Zut, какие это были вопли!..

Анна-Софи не стала вызывать полицию, она бросилась к своему соседу, торговцу мебелью времен Директории, Раулю Пекюше. Он взглянул на Будерба и поспешил к телефону, а потом они вдвоем провели полицейских к трупу.

– У него было перерезано горло. Два американца стояли над ним с белыми, как лимузины, лицами.

Анна-Софи постаралась ответить на все вопросы собравшихся. Неужели преступление совершили американцы? Значит, их арестовали? Анна-Софи покачала головой – имен американцев она так и не узнала. Но каковы могли быть мотивы убийства? Значит, Блошиный рынок – очень опасное место?

Разговор помог ей прогнать мрачное видение густеющей крови. Но тут, к неудовольствию Анны-Софи, вмешалась Клара Холли:

– Какое совпадение! Похоже, мне кое-что известно об этом случае. – Все внимание гостей тут же обратилось на нее. – И вправду, любопытное совпадение, – продолжала она. – Сегодня утром мне позвонила женщина из моего родного города и попросила о помощи. И можете себе представить, ею оказалась американка, которую вы видели на рынке! Она была на месте преступления.

И Клара рассказала все, что ей было известно.

Выражение лица Тима осталось непроницаемым, но Анна-Софи заметила, с каким восхищением смотрят на Клару другие мужчины. Похоже, до них не доходило, что она чересчур напориста и неженственна.

Глава 5 ДОБРОДЕТЕЛЬ

В тот день Кларе Холли дважды позвонили из Орегона, и она решила, что два звонка с родины в один день – слишком мощное потрясение, серьезная помеха для ее жизни во Франции, текущей так размеренно. Она ощутила не свойственную ей жалость к самой себе.

– Какая неприятность! Ну что ж, по крайней мере, – добавила она живо, обращаясь к своему мужу Сержу, – жалость к самому себе – достойный повод для искренности.

Она срезла поздние астры и собирала помидоры в саду – праздная дама в своих владениях, блистающих порядком. Само собой, далеко не все в ее жизни было настолько безоблачно. Ее беспокоило состояние здоровья престарелой матери, творческий застой и хандра Сержа, продолжающиеся вот уже девять лет, отъезд сына Ларса в Англию, начало сезона охоты, тоска и скука, которые в последнее время мучили ее – отчасти потому, что она знала: события в Орегоне от нее никак не зависят. Клара была энергична, владела искусством использования сослагательного наклонения во французском, прочла все книги Гертруды Джекилл, умела готовить паштет из гусиной печенки.

И вот сегодня, на день раньше назначенного срока, позвонила Кристал из Орегона – как всегда, тараторя и всхлипывая. Сегодня собаку по кличке Леди, принадлежащую матери Клары, сбила машина, но не насмерть, а услуги ветеринара обойдутся в четыре тысячи долларов. Или, может быть, усыпить бедняжку?

– Я люблю вашу маму, но больше я так не могу. Несправедливо сваливать на меня все заботы, – как обычно, скулила Кристал. Кларе всегда представлялось, как ее слезы высыхают, только та кладет трубку. А может, Кристал, неуравновешенная женщина, и вправду дошла до ручки? Значит, придется подыскивать для матери другую опекуншу. Как все сложно!

– Попытайтесь спасти Леди, – попросила Клара. Да, конечно, она пришлет деньги. Разумеется, надо спасти Леди – глупую, но преданную одноглазую бордер-колли. Клара сомневалась, что ее мать заметит отсутствие собаки, – деньги она пообещала прислать скорее ради Кристал и ради самой Леди. Клара попросила позвать мать к телефону, но, как всегда, оказалось, что миссис Холли уже спит.

Предсказать, согласится ли Серж заплатить ветеринару четыре тысячи долларов, было проще простого. Клара не удосужилась даже спросить его об этом. Его страстная любовь к животным была общеизвестна, некоторые критики и рецензенты считали это показателем неприязни к людям, проявлением черствости, которыми, в свою очередь, объясняли успех его фильмов. Клара понимала, на что они намекают – что гуманизм и перфекционизм несовместимы, но не соглашалась с тем, что эти противоположные качества присущи ее мужу Сержу Крею.

В десять часов утра Крей еще завтракал и одновременно читал. Чаще всего он вставал в семь и удалялся к себе в кабинет. Крей считал, что он работает. Ведь он был артистической натурой и, следовательно, работал всегда. Но чем мрачнее и запутаннее становились его видения, тем больше средств их выражения ускользало от Сержа. Прежде всего он не любил писать и потому зависел от авторов, а с ними вечно возникали проблемы. Политические затруднения препятствовали развитию его творчества – в частности, хаос в России, когда Серж уже был готов приступить к съемкам исторической картины о Распутине, история которого в наши дни приобрела столь глубокий метафорический смысл. Требования владельцев студии «Манди Бразерс» раздражали его; исключением был только достойный доверия и надежный Уоли, Уолфорд Бирмен.

Сегодня Серж читал «Человека без свойств», сидя за кухонным столом. Эту книгу он начинал, бросал и вновь принимался читать с тех пор, как Клара познакомилась с ним. Тринадцать лет.

– Леди сбили? – Он вскинул голову. Клара поняла, что ему представился скрежет тормозов, визг собаки, судорожные подергивания конечностей стонущего животного. Его воображение было богатым, образным, ярким, лицо – выразительным. Он нахмурился, как грозовая туча, а в его странных глазах отражалась нежная любовь ко всей фауне.

– Необходима операция на позвоночнике и так далее, – объяснила Клара, которая сама была привязана к Леди. Мать принесла ее домой щенком – возможно, как замену дочери, когда Кларе представился редкий случай отправиться во Францию на съемки фильма.

Затем, около полудня, позвонила молодая женщина из Орегона, Делия: «Вы меня не знаете, но…» Делия звонила из Парижа и, похоже, была на грани истерики. Клара привыкла к телефонным звонкам американцев, хотя и считала их досадной помехой. Номер телефона налево и направо раздавала мать Клары. Все объясняли, что они друзья ее семьи или знакомые ее школьной учительницы, что у них украли паспорта по пути из аэропорта, и кстати, не могла бы она подсказать им адреса приличных ресторанов, достойных внимания выставок или пунктов обмена валюты с самым выгодным курсом? Невысказанным оставалось их желание хоть одним глазком взглянуть на знаменитый замок Клары и ее мужа-отшельника.

Сегодняшний телефонный разговор включал несколько предсказуемых моментов. Родные Делии, Сэдлеры, жили на той же улице в Лейк-Осуиго в Орегоне, что и мать Клары, а паспорт Делии украли. Но вторая жалоба Делии изумила Клару: сегодня утром молодая американка стала свидетельницей ужасного убийства на Блошином рынке. Все несчастья обрушились на нее сразу, в первый же день пребывания во Франции.

Разобраться с кражей паспорта, проблемой, с которой сталкивались почти все американцы, звонившие Кларе, было легко. Больше опасений внушал бессвязный рассказ Делии о каком-то парне, ее попутчике, незнакомце с перерезанным горлом и французской полиции. Клара понимала, что девушка в панике и нуждается в помощи, но не знала, чем ей помочь. Конечно, прежде всего следовало навестить Делию в отеле близ Северного вокзала – полиция запретила Делии покидать отель, – а потом поговорить с французскими полицейскими.

Клара сказала, что она помнит Сэдлеров.

– Должно быть, вы в семье самая младшая? Мы с Фрэнком были одноклассниками.

– Да, он самый старший из нас. А мне двадцать четыре, – объяснила Делия со вздохом отчаяния. Она остановилась в отеле «Мистраль», в восемнадцатом округе.

Клара сообщила, что все равно собиралась в Париж, поэтому постарается заехать к девушке и помочь ей хоть чем-нибудь. Делия пыталась держаться бодро и жизнерадостно, хотя на самом деле была перепугана и безмерно благодарна за то, что ей есть с кем поговорить.

– Так ты с ней не знакома? – спросил Серж Клару перед отъездом. – С твоей стороны было очень мило посочувствовать ей. – Он думал, что Клара, несмотря на свою замкнутость, не лишена сострадания; при всей ее фотогеничности у нее на редкость добрый нрав. К сожалению, на самом деле характер жены ничуть не интересовал Сержа. Покладистость и уравновешенность (этими качествами Клара не обладала, а только изображала их в присутствии мужа) имеют один недостаток – они слишком пресны, они не вызывают неприятия, в них отсутствует конфликт и острота. Чем-то они напоминают картофель и сельдерей. Человек, положительный во всех отношениях, не годится в герои фильма или даже книги.

– Я знаю ее родных, – объяснила Клара. – Они живут на одной улице с мамой.

– Только ни во что не ввязывайся, – предупредил Серж. – Никому не называй свою фамилию. – Порой он обнаруживал, что Клара чересчур доверчива – если угодно, доверчива по-орегонски.

Клара широко раскрыла глаза, свои изумительные глаза, которым была обязана славой, – огромные, серые, с влажным блеском, иногда раздражавшим Сержа, наводя на мысль, что она вот-вот расплачется. Теперь выражение этих глаз означало «ладно, не буду» или «опять у тебя паранойя!».

– Я позвоню тебе, – пообещала Клара.


В поезде Клара думала о Делии. У нее возникли некоторые сомнения по поводу и самой девушки, и ее затруднений. В принципе, Клара была рада помочь ей, и кроме того, ей предстояло несколько других дел, а позже она собиралась побывать на званом вечере, поэтому ей не составляло особого труда заглянуть в отель «Мистраль». Но у желания помогать людям есть какой-то предел, и этого предела Клара уже достигла сегодня в разговоре с Кристал.

Клара изо всех сил старалась быть доброй. В последнее время мысли о доброте не покидали ее. Но вызваны они были не угрызениями совести. В ее семье упоминать об угрызениях совести не было принято. Ее учили неизменно быть доброй, тем самым платя несовершенному миру, который по какой-то неизвестной причине проявил доброту к ней самой. Но помнить об этом постоянно было не так-то легко.

И кроме того, само понятие доброты изменялось или приобретало новые оттенки. В детстве оно означало послушание, в школьные годы – целомудрие. Теперь, когда Клара перешагнула тридцатилетний рубеж, это слово означало милосердие и стремление помогать людям. Вместе с состоянием выросла и решимость Клары творить добро. Но ей пришлось признаться, что она отнюдь не добра по натуре, поэтому, когда ей представлялась удачная, не слишком обременительная возможность помочь ближнему, она делала это и всегда была готова съездить в Париж, чтобы поддержать какого-нибудь своего соотечественника. Кроме того, Клара была уверена в том, что она превосходная жена и счастливая женщина, нашедшая свое призвание, и потому в высшей степени достойная персона.

И конечно, ей нравилось бывать в Париже – но разве личные удовольствия и добродетель несовместимы? Этан-ла-Рейну была присуща роскошь в общем понимании этого слова, замок Клары мог находиться в какой угодно стране, а Париж с его желобчатыми фонарными столбами с позолотой и балкончиками с чугунным кружевом был олицетворением самой Франции и неизменно напоминал Кларе, что она пребывает не где-нибудь, а в самом восхитительном изгнании.

Конечно же, Серж – действительно добродетельный человек. Он жертвовал крупные суммы различным политическим движениям, хотя смутно представлял, в чем заключаются их цели. Клара надеялась только на то, что ее мужу не взбредет в голову помогать активистам Ирландской республиканской армии, настоящим злодеям, – белым, говорящим по-английски, но ведущим себя как террористы из стран «третьего мира».

Отель находился в незнакомом Кларе районе Парижа. На такси она добралась от вокзала до узкой многолюдной улочки, где на каждом шагу попадались ярко одетые африканцы и алжирцы, и разыскала отель «Мистраль» – безобразный, с пластиковой отделкой по фасаду и плакатом в окне, на котором перечислялись цены на номера с душем и туалетом и без них. Когда Клара спросила портье о мадемуазель Сэдлер, незнакомая девушка поднялась с клетчатого кресла в маленьком оранжевом, украшенном зеркалами вестибюле и направилась к ней, сильно хромая. Ее шатало, как корабль в шторм. Делия Сэдлер оказалась миниатюрной и хрупкой, словно крепости и жизненной силы многочисленного рода Сэдлеров ей уже не досталось. Бледная кожа, тени под глазами, встрепанные, негустые, вьющиеся рыжевато-каштановые волосы, очки в тонкой металлической оправе. Впрочем, любой человек после авиаперелета выглядит не лучшим образом. И все-таки Клара разглядела в облике Делии знакомые ей черты Сэдлеров. Она походила на братьев и сестер с их рыжеватыми волосами и большими, нежными карими глазами, но казалась их уменьшенной версией – Фрэнк и остальные были крупными, коренастыми людьми. Делия робко улыбнулась.

Кларе нравилось видеть знакомые лица – они пробуждали в ней ностальгию. Ей вспомнилось, как она болела за Фрэнка, который играл в школьной футбольной команде. Кем он был – центральным нападающим или защитником? А миссис Сэдлер любили за то, что на Хэллоуин она раздавала детям батончики «сникерс». Встречая жителей Лейк-Осуиго, Клара в который раз радовалась тому, что сама живет во Франции.

– Я – Делия, – сообщила девушка.

Делия не смотрела фильм, в котором снялась Клара. Сразу после съемок Клара вышла замуж и перестала сниматься в кино. Но лицо Клары показалось Делии знакомым.

Они обменялись рукопожатием. Клара предложила выпить где-нибудь кофе и поговорить. Заметная хромота Делии удивила ее. Она и не подозревала о том, что в семье Сэдлеров растет ребенок-калека. А может, хромота – последствие недавней травмы?

– У меня врожденный вывих бедра, – объяснила Делия, будто прочла мысли Клары, и та густо покраснела. – Рано или поздно мне сделают операцию. По-моему, врачи медлят только из-за моего возраста и страховки – других причин нет.

Кроме этого признания, девушка ничего не добавила: похоже, ее мучил страх. Клара попыталась ее отвлечь.

– Вам нравится во Франции? – задала она нелепый вопрос, когда они уселись за столик в соседнем кафе.

Делия размешала щедрую порцию сахара в своей чашке и неподвижно уставилась на нее, а потом подняла голову.

– Здесь замечательно. Меня ограбили вчера, как только я прилетела. Весь свой первый день во Франции я провела в бюро паспортов, а во второй увидела человека с перерезанным горлом.

– Простите. – Клара неловко засмеялась, сообразив, как глупо прозвучал ее вопрос, но тут же поняла, что это выглядит так, будто она смеется над убитым. – Прошу вас, расскажите мне все.

Выслушав рассказ Делии, Клара задумалась, не зная, верить ей или нет. Похоже, девушка что-то утаила.

Глава 6 РАССКАЗ ДЕЛИИ

Делия рассказала Кларе о том, что с ней произошло.

– Мы прилетели в Париж вчера утром, около семи. Мне совсем не хотелось спать. Я выспалась в самолете и потому чувствовала себя неплохо. Но похоже, я все-таки была не в себе, потому что даже не заметила, как у меня украли паспорт. Кажется, это случилось в поезде, по пути из аэропорта. Но я не заметила ничего подозрительного, никто не налетал на меня. Сначала я думала, что забыла паспорт в такси, но Габриель, мой деловой партнер, человек, с которым я прилетела, расплатился с водителем сам, так что мне не пришлось доставать бумажник. А потом выяснилось, что он тоже пропал – вместе с моим паспортом и всеми кредитными карточками. И эта кровь! Никак не могу забыть ее и широко открытые глаза мертвеца!

Итак, свой первый день во Франции – вчерашний день, пятницу, – ей пришлось потратить на заказ нового паспорта, а не на прогулки по Парижу. Предполагалась короткая деловая поездка, но Делия надеялась выкроить время и побывать в Лувре, а вместо этого целый день провела в американском консульстве.

– Габриель? Не знаю, как провел день он. Кажется, сходил в Лувр. Затем он зашел за мной в консульство и мы поужинали вместе.

Еще пропало ее орегонское водительское удостоверение, дилерская лицензия и абонемент на посещение бассейна. Ей следовало оставить все эти документы дома. Тревога нарастала, ситуация представлялась ей неразрешимой: денег нет, она оказалась узницей в отеле, перед глазами постоянно вспыхивает страшное видение – запекшаяся кровь и неподвижные глаза убитого.

– К счастью, я смогла аннулировать кредитные карточки – номера сохранились у меня в записной книжке. Но карточку «Виза» посылают только по постоянному адресу. Глупо, правда? Зачем нужны такие правила?

– А что случилось потом, утром? – спросила Клара.

Делия и ее спутник Габриель договорились сегодня утром встать пораньше, на рассвете. Они занимали отдельные номера. Делия проснулась, оделась и стала ждать, когда Габриель зайдет за ней. Из коридора послышались шаги и шепот: «Делия, ты готова?» Она тихо открыла дверь, чтобы не потревожить еще спящих людей, и выскользнула из номера. Ослепляющая любовь на время развеяла ее волнения из-за паспорта. Они часть ночи провели вместе – сначала оживленно разговаривали, а потом занялись любовью. В первый раз! Но рассказывать об этом Кларе Холли Делия не стала.

Габриеля Биллера интересовали географические карты, гравюры и рисунки. Делия объяснила Кларе, как она собралась в Париж вместе с Габриелем, как вместе они прокрались по отелю, вышли в утреннюю прохладу и зашагали по улице Дюэм к Блошиному рынку.

– Кофе мы можем выпить внизу, в холле, там его подают с самого утра. В этом отеле останавливается много дилеров, – объяснил ей Габриель. Он улыбался ей. Должно быть, он тоже думал о самых ярких моментах вчерашней ночи, о страсти, охватившей их обоих. Его улыбка внушала доверие, была удивительно милой и красивой. На такой поворот событий Делия надеялась вот уже несколько месяцев, но ее желания оставались туманными. Красавец Габриель, живущий в Орегоне с туповатой подружкой, теперь стал любовником Делии, пусть даже только на время путешествия. Об этом в разговоре с Кларой Делия умолчала.

Они с Габриелем были единственными американцами в отеле «Мистраль». На самом деле Габриель был не американцем, а славянином. Здесь крылась какая-то загадка. Хотя он жил в Орегоне с тех пор, как окончил школу, и уверял, что в Париже чувствует себя чужаком, он, похоже, уже бывал здесь. Наверное, такое впечатление создалось потому, что он каждый год приезжал в Европу на Маастрихтскую ярмарку искусств.

За исполнение заветных желаний – поездку в Европу, близость с Габриелем – надо, разумеется, платить, но Делия не предполагала, что цена окажется такой высокой. Она не стала объяснять Кларе, какие чувства питает к нему. Ну и что из того, что Клара замужем за известным режиссером Сержем Креем? Подумаешь! При чем тут личная жизнь ее, Делии? Ее дела никого не касаются – ни во Франции, ни в Лейк-Осуиго.


Блошиный рынок оказался совсем не таким, каким представлялся Делии. Он напоминал бесконечный город, переполненный разрозненной рухлядью и редкими предметами роскоши, совершенно неуместными на улицах ранним утром. Грохотали, поднимаясь на блоках, ржавые железные жалюзи, на тротуары выносили столы и стулья, торговцы перебранивались, пахло круассанами и кофе. Делия еще никогда не видела такой смешной, черной с позолотой, французской мебели, такого множества мраморных статуй, мраморных каминных полок и постаментов, которые удавалось разглядеть, лишь подойдя к ним вплотную, люстр с хрустальными подвесками, сверкающими в утреннем свете, треснувших ваз, обшарпанных лошадок-качалок, дверных ручек.

У Габриеля был адрес какого-то склада, где его партнер, француз, назначил ему встречу по некоему делу, о котором он предпочитал не распространяться. Похоже, речь шла о продаже. Габриель держал в руках карту района. Они искали улицу Пассаж де Сан. Делия шла рядом с Габриелем, как Дороти по стране Оз, ошеломленная роскошью, бойкостью торговцев, потускневшим блеском, утренней дымкой и немыслимыми ценами.

Ей самой предстояло закупить старинное льняное белье и керамику – только их, больше ничего. Ее отдел в антикварном магазине «Милый дом» в Орегоне напоминал маленький сад кружев, цветов и иллюстраций из старых детских книжек. Вместе с партнершей Сарой Таун Делия продавала стопки сложенных салфеток, перевязанных лентами, длинные чулки, соломенные шляпки, зеленые кувшины и блюда в форме листьев. Атрибуты мира, где все радует взгляд прелестью и простотой.

Проходя мимо прилавков, она отмечала для себя вещи, за которыми хотела бы вернуться, – фаянсовые тарелки, скатерти, висящие на ширмах. Это изобилие и предвкушение приключений заставили трепетать ее сердце, несмотря на то что вчера ее ограбили.

Сверяясь с картой, они легко нашли то, что искали. Рядом с улицей с загадочным названием теснились прилавки африканцев, продающих ткани, глиняные маски и современные резные вещицы. Найдется ли среди них какой-нибудь изящный предмет, настоящий талисман? Делия была бы не прочь остановиться, но Габриель шел дальше. Значит, он из тех мужчин, что продолжают идти вперед, не оглядываясь на свою спутницу, уверенные, что она не отстанет? Связана ли манера поведения мужчин на улице с их поведением в постели? Эта мысль смутила Делию, но какой все-таки удачной оказалась поездка! Перед ней открылось будущее, новый мир, изобилующий прекрасными вещами! Ей нет никакого дела до тупой подружки Габриеля, Сью-Энн, с ее дряхлым «фольксвагеном» и сварливой матерью, Кристал, которая вечно таскает в антикварную лавку всякий хлам, надеясь выручить пару долларов.

Лавка, которую они искали, оказалась закрытой. У двери валялись рекламные объявления, заржавевшие металлические ставни были опущены. Делия не понимала, почему все это так встревожило Габриеля.

Несколько раз выругавшись, он прошелся перед лавкой, свернул за угол, разыскивая кого-то или что-то. Наконец он взялся за дверную ручку, и дверь открылась, удивив его настолько, что, заглядывая в щель, он ударился о дверной косяк. Приоткрыв дверь пошире, он шагнул в похожее на пещеру помещение склада, заставленного мебелью и коробками. Делия ступила через порог вслед за ним. В тусклом свете раннего утра место, куда она попала, показалось ей волшебным гротом, кулисами театра, логовом колдуна. Картины в сломанных позолоченных рамах и мебель были составлены опасно накренившимися штабелями вдоль стен и накрыты плотной тканью. За жестяной пальмой, стоящей в углу, виднелись обломки поблекших витражных окон, чучела оленьих голов смотрели с потолочных балок. Этот таинственный мир символизировал все те места, где Делии еще не довелось побывать.

– Эй! – крикнул Габриель и огляделся. – Allô?

Почти одновременно оба увидели в углу, за пальмой, ноги, торчащие из-под стеганой упаковочной ткани, пропитанной кровью. Делия не завизжала – она была не из пугливых. Как завороженные, они стояли и смотрели – страшное зрелище будто притягивало их обоих. У Делии мелькнула мысль, что незнакомец, возможно, еще жив. Надо поднять ткань. Габриель должен сдернуть ее. Словно пара танцовщиков, они медленно направились в угол.

Но вдруг Габриель остановился, схватил Делию за руку и огляделся. Разумеется, он поступил правильно: а вдруг рядом кто-то прячется?

– Мне надо осмотреться. Он должен был отдать мне деньги.

– Может быть, вызовем полицию?

– Нет, это только осложнит дело. Я даже не знаю, как ее вызвать. Лучше я просто поищу деньги. Никто не знает, что мы здесь.

Делия подумала, что человек, накрытый тканью, уже мертв – уж слишком неестественно лежали его ноги, они не могли принадлежать живому существу. И крови было слишком много. И все-таки…

Но было уже поздно звать на помощь или спасаться бегством. Пятясь к двери, они услышали взволнованные голоса. Дверь открылась, два полицейских в круглых фуражках вошли и уставились на Делию и Габриеля, стоящих среди ветхих стульев и скатанных ковров. За ними в дверь протиснулись остальные – мужчина в синем фартуке, тщательно одетая блондинка, еще одна женщина, которая могла быть ее младшей сестрой, и невысокий араб.

– Черт! – выпалил Габриель.

Делия почувствовала, как он напрягся, будто собираясь сорваться с места, и сразу поняла, что они попали в ловушку, были застигнуты французскими полицейскими на месте преступления. За себя она ничуть не боялась: случившееся не шло ни в какое сравнение с кражей ее паспорта. Когда происходит что-то страшное, но не с тобой, оно вызывает лишь чувство облегчения. Но Габриель побледнел и задрожал.

Он указал на ноги трупа – наверное, все-таки трупа – и сказал полицейским:

– Nous sommes des Etats Unis.[12]

Делия удивилась. Одно дело – сказать официанту, как вчера вечером: «Oui, merci»,[13] и совсем другое – в критическую минуту произнести по-французски целую фразу. Один из вошедших сдернул с трупа окровавленную ткань, и мертвец уставился на Делию блестящими глазами с суженными зрачками. Его рот был искажен в муке, на шее виднелась запекшаяся кровь. Все поплыло у нее перед глазами.

– Второй Ангел вылил чашу свою в море: и сделалась кровь, – сказала Делия Кларе. – Помните, в Апокалипсисе? Происходящее казалось мне Апокалипсисом.

Но Клару никогда не интересовали подробности Апокалипсиса.

По жестам и изумленным восклицаниям собравшихся Делия поняла, что почти все они знакомы с убитым, владельцем лавки и склада, что никто не заметил ничего подозрительного, а потом молодая блондинка – кажется, в костюме от Шанель, с накрашенными ногтями, дымящая сигаретой, как печная труба, – позвала еще кого-то. Когда полицейские указали на Делию и Габриеля, все присутствующие покачали головами: этих людей они не видели, и, несомненно, эти иностранцы не лгали, что бы там Габриель ни объяснял по-французски. Делия не понимала, что он говорит, но чувствовала, что ему верят. Собравшиеся кивали головами. Судя по всему, полицейские ни в чем их не подозревали. Двенадцать или пятнадцать человек, включая полицейских, качали головами, сокрушаясь оттого, что и в их безопасном, привычном мирке существуют смерть и насилие.

– Нам запретили покидать отель, вот и все, – объяснила Делия Кларе и устало вздохнула. – Я никуда не выходила. Габриель сказал, что пойдет обменять деньги, и до сих пор не вернулся. Но не похоже, что он просто сбежал.

Клара убедилась, что помочь Делии может немногим. Она дала девушке несколько сотен франков и сообщила женщине за стойкой, что позаботится о Делии и оплатит счета.

– Ваша фамилия, мадам?

Клара вспомнила, что Серж советовал ей никому не называть свою фамилию.

– Миссис Камю, – ответила она. – Миссис Альбер Камю.

– Габриель обязательно вернется, – заверила Клара Делию. – Он не бросит вас здесь. Наверное, он просто ушел по делам или позвонить. Он говорит по-французски – значит, не заблудится.

Похоже, уверения Клары не убедили Делию Сэдлер. Впрочем, любой человек, на долю которого выпало два таких злополучных дня, терзался бы сомнениями.


– И вот теперь она сидит в отеле, как в тюрьме, и паспорта у нее нет, – сообщила Клара гостям княгини.

Она надеялась, что кто-нибудь из них прояснит ей некоторые вопросы. К примеру, удастся ли ей самой получить паспорт в консульстве и отвезти его Делии? Или же сотрудники консульства пришлют документ в отель, если поймут, что Делия находится под домашним арестом по требованию французской полиции, несмотря на то что ее ни в чем не подозревают? Гости принялись наперебой высказывать предположения.

– Бедный месье Будерб! Мы обедали с ним вместе каждую субботу, – грустно произнесла Анна-Софи и помрачнела, а это случалось с ней не часто. От ее внимания не ускользнуло, что американцы, приученные обществом и телевидением к насилию и крови, посочувствовали девушке, сидящей в отеле, больше, чем убитому мужчине. Даже Тима, по-видимому, захватил рассказ Клары, которая, как слышала Анна-Софи, в прошлом была актрисой. До сих пор Анна-Софи встречалась с Кларой лишь однажды – здесь же, у княгини. А еще Анна-Софи заметила, как пристально Тим наблюдает за Кларой. Клара и вправду выглядела эффектно, а раньше, должно быть, была красавицей, но, видимо, перестала следить за собой: ее кожа слегка погрубела, как от работы в саду, на лбу остались крохотные шрамики – от угрей или ветряной оспы. Наверное, на экране их скрывал грим. Но несмотря на это, Анна-Софи понимала, что красота Клары сразила Тима.

Профессор Хофф, по привычке всех профессоров, превратил эти события в отправную точку своей теории культурных различий. Два американца, даже если они не совершили никакого преступления, просто не могли не оказаться под подозрением – ввиду определенного отношения французов к американцам. Наверняка эти американцы все-таки нарушили закон, к примеру, торговали наркотиками, воспользовавшись непростительной наивностью французов. Напрасно они так кичатся своими культурными ценностями – их несовершенство доказано во время Второй мировой войны и недавних событий в Косово. Чем раньше они признают собственные недостатки – хотя делать это уже слишком поздно, – тем раньше придут к целительному социальному консенсусу, необходимому для борьбы с «Национальным фронтом», политическим движением правого толка, известным своими нацистскими взглядами и ненавистью к алжирцам…

Тут Анна-Софи перестала слушать.

Глава 7 ПОСЛЕДНИЙ ПОЕЗД

Возвращаясь в Этан-ла-Рейн последним поездом, Клара улыбалась, довольная собой. Прежде всего тем, что она помогла Делии, своей землячке из Орегона, а жизнь так редко предоставляет нам случай похвалить самих себя. Кларе нравилось помогать, а когда такая помощь давалась ей нелегко, она радовалась вдвойне. Порой Кларе казалось, что она должна заслужить свое благополучие, но ей не хватало шансов. Когда они поселились в Этан-ла-Рейне, она постаралась завоевать расположение соседей, раздаривала старую одежду, отдавала книги в библиотеки, но все ее усилия выглядели несколько неуместными. В конце концов Клара поняла, что в отличие от жителей Лейк-Осуиго обитатели Этан-ла-Рейна – довольно обеспеченные люди, профессионалы, работающие в Париже.

Сидя в поезде, она вспоминала Орегон, заросшие бурьяном канавы вдоль Кендолл-роуд, золотарник и ежевику, крохотные маргаритки и bleuet[14]… Нет, bleuet – французское слово. В изгнании начинаешь забывать английские названия птиц и цветов. Зарянка. Хризантема. Клара задумалась об изгородях из боярышника и о камелиях. Она вспомнила, как летом мать переставала поливать газон перед домом, будто для того, чтобы сэкономить воду, но на самом деле чтобы трава перестала расти и ее не пришлось скашивать – следовательно, чтобы сэкономить на покупке ножей для косилки и не платить мальчишке-садовнику.

Кларе представился дом Сэдлеров, стоящий дальше по улице, – бунгало с голубыми карнизами и комнатами, расположенными вдоль задней стены, удаленной от проезжей части. Сколько человек там жило? Фрэнк учился в одном классе с Кларой, Джо-Энн – на год младше. Миссис Сэдлер вечно хлопотала в саду, ее газон зеленел все лето. Как для большинства экспатриантов, со временем обрывки воспоминаний становились для Клары все более драгоценными, забавными и наполненными особого смысла.

А теперь Кристал, прислуга матери – сама Кристал объясняла, что правильнее называть ее опекуншей, – ухаживала за газоном, платила наемному работнику, скорее всего своему двоюродному брату или другому члену своей многочисленной семьи. Конечно, Клара посылала ей деньги, как недавно послала четыре тысячи для ветеринара.

Клара задумалась о Леди: теперь несчастную собаку спасут.

Об убийстве, о котором она услышала от Делии, Клара не вспоминала. Оно казалось маловероятным, даже вымышленным. Его вытеснили из головы дикие цветы на Кендолл-роуд. Думать об Орегоне для нее было наслаждением. Ей вовсе не хотелось уезжать из Франции, покидать мужа и дом, но думать о родине она любила. Встреча с девушкой из семьи Сэдлер стала для нее сродни возвращению в Орегон. «Я должна вернуться туда», – думала Клара, как всегда бывало после разговоров с матерью.

«Еще успеется», – обычно говорил Серж, но все было не так-то просто. Теперь ее дом во Франции, и, сказать по правде, в Орегоне всегда пыльно и скучно, там нечем заняться, кроме как ходить в амбар и глазеть на старую упряжь. И друзей в Орегоне у нее не осталось. Значит, придется гулять с Ларсом, царапая щиколотки о ветки ежевики, смотреть шоу Опры вместе с матерью – больше недели такой жизни она не вынесет.

Иногда она думала: «Серж втайне хочет, чтобы я уехала. Ему нравится быть хозяином в доме, хотя дом просторный и мы редко попадаемся друг другу на глаза. Ему кажется, что я каждую минуту готова спросить, над чем он сейчас работает, а я не спрашиваю, но он всегда над чем-нибудь работает. Вот если бы он нашел себе новое занятие! Может быть, если меня не будет рядом…»

Но когда Клара затевала поездку, Серж отговаривал ее, не отпускал, и это ее вполне устраивало.

На вокзале она взяла такси. Ее дом озарял лунный свет, усиливающий его сходство с замком. Фонари во дворе не горели. Стоя у дома (французы называли это строение замком, шато, но она к этому так и не привыкла), Клара вдруг испугалась, что внутри он такой же, как когда она впервые увидела его: пустой и запущенный, с хлопающими ставнями и крысиными гнездами, с голубиным пометом на лестницах, с потрескавшейся штукатуркой на стенах, где еще сохранились сделанные мелом наброски цветов и узоров, которые потом ремесленники XVIII века вырезали на стенных панелях.

В эти наброски она и влюбилась – ей пришлось по душе это свидетельство упорядоченного и кропотливого труда уже истлевших в могилах древних строителей. Этот дом принадлежал мадам Дюбарри, которую казнили во время революции, но ее призрак давно был изгнан отсюда, а может, и вообще здесь не появлялся. Среди кирпичей и кусков штукатурки Клара не нашла никаких следов ее пребывания. А потом замок наводнили плотники, художники, декораторы со студии – и дом превратился в декорацию, по крайней мере по мнению съемочной группы из Голливуда. Масштабы работ их не пугали, а Кларе они показались грандиозными.

Подъезжая к дому, она заметила во дворе длинный оранжевый «мерседес» и вспомнила, что сегодня Сержа должны были навестить коллеги с лос-анджелесской студии. Войдя в дом, она услышала из кухни голоса Сержа и его гостей. В последнее время гости из Голливуда стали наведываться к ним все чаще, поскольку промежутки между выходом его фильмов удлинялись, а праздность самого Сержа обходилась студии все дороже и дороже. Эти делегации обычно возглавлял друг Сержа, Уоли Бирмен, – невысокий, похожий на жокея мужчина. Извечно в синих джинсах, белой рубашке, с золотой цепочкой, он походил на продюсера семидесятых годов, тогда как его более молодые коллеги предпочитали, как японцы, темные строгие костюмы. На этот раз вместе с Уоли прибыло трое сотрудников студии.

Услышав шаги Клары, Уоли вышел в холл вместе с Сержем и обнял ее. От него резко пахло американским одеколоном.

– Привет, красотка!

Клара привыкла к его шуточкам, но сегодня он держался натянуто и мрачновато – вероятно, дела на студии шли неважно. Вместе с ними Клара прошла в кухню. Серж принимал гостей на кухне, пил кофе, болтал о чем угодно: о калифорнийских сплетнях, об экономическом спаде в Америке, о машинах, – только не о фильмах. Экономка, сеньора Альварес, прислуживала гостям и подавала им имбирные пряники, запас которых Клара пополняла в американском магазине на улице де Гренель. Убедившись, что Клара заметила ее усердие, экономка удалилась.

Разговор шел беспорядочно, перескакивал с предмета на предмет, и, похоже, речь шла о новом фильме. В присутствии Клары гости принялись нахваливать имбирные пряники, словно не сомневались в том, что хозяйка дома всегда ждет такой похвалы. Пожелав им спокойной ночи, Клара поднялась наверх.

Она привыкла к сотрудникам студии, некоторые из них ей даже нравились. Но сейчас в их присутствии у нее возникло чувство страха, неловкости и раздражения, ей стало неуютно в собственном доме. А может, эти ощущения появились раньше, после звонка Делии или до него, во время разговора с Кристал? Она решила, что причиной всему спутники Уоли или он сам. И Серж.

Сержу нравилось принимать гостей из Калифорнии; он не обращал внимания на безмолвные упреки, хотя и знал, что рано или поздно его спросят, когда же он приступит к съемкам нового фильма. Этот мучающий всех вопрос маскировали сплетнями. «Помнишь, как Рею Старку нравилось носить тускло-зеленые спортивные костюмы?» «Это так же бесполезно, как пытаться дозвониться до Боба Тауна». Серж, который провел в Калифорнии всего два года, любил шутки, понятные только людям его круга. Они напоминали ему Польшу и Чикаго, разговоры в кафе под большими раскрашенными фотографиями Марии Склодовской-Кюри и Конрада Корженевского. Гости просидели на кухне до двух часов, потом уехали обратно в Париж, где, вероятно, остановились в «Интерконтинентале». Их голоса не давали Кларе заснуть. Позднее она услышала шум машины, шаги поднимающегося по лестнице Сержа. Он прошел мимо. Она не надеялась, что он зайдет к ней, а он и не зашел.

Хотя стояла глубокая осень, Клара оставляла открытым на всю ночь высокое окно спальни. Кто-то еще сидел внизу, курил на террасе. Утром придется выгребать окурки из горшков с базиликом на подоконниках.

Уоли заметил, что она смотрит в окно.

– Клара, ты не могла бы спуститься на минутку?

Помедлив, она сошла вниз, запахнувшись в халат, и остановилась в дверях кухни. Уоли смотрел куда-то сквозь нее, устремив взгляд вдаль, на неясные очертания предметов в тусклом лунном свете.

– Как по-твоему, его работа продвигается? Ты чувствуешь это? Кстати, чем он все-таки занят?

– Если ты спрашиваешь о сценарии, то его у Сержа нет. Наверное, об этом он и сам тебе сказал. Но мысли… кажется, он чем-то поглощен, – с раздражением отозвалась Клара, вынужденная демонстрировать преданность мужу. – Он всегда работает.

– Им очень недовольны, – сообщил Уоли. – Он дорого обходится.


Вернувшись в спальню, Клара позвонила матери. Час ночи во Франции – удачное время, чтобы застать дома тех, кто живет в Орегоне, где сейчас четыре часа дня. Но Клара услышала только сообщение автоответчика: «Дом Синтии Холли, говорит Кристал. К сожалению, сейчас мы не можем подойти к телефону…» Клара решила, что они повезли Леди к ветеринару.


Кристал не подошла к телефону потому, что была в саду. Копала могилу для Леди. Которая, конечно, умерла. Кристал надеялась, что четыре тысячи долларов уже высланы. Вряд ли у нее потребуют счет от ветеринара. А если и потребуют, об этом можно подумать потом, когда придет время – если оно вообще придет. Она рыла яму в саду, влажные листья липли к ее ногам, в земле попадались муравьи, пауки и гнилые орехи. Слезы текли по ее лицу. Кристал всхлипывала, оплакивая Леди, свою собственную жизнь и жизнь вообще.

Глава 8 ВОСКРЕСНОЕ УТРО

Анна-Софи чувствовала нечто нелогичное в своем желании отправиться в магазин, вместо того чтобы неспешно позавтракать с Тимом, и все-таки собиралась на работу, как делала каждое воскресное утро. По прошествии целого дня ее страх не утих, даже усилился.

– Я ухожу. Je m’en vais. Надо выдержать это испытание, войти в привычную колею, – сообщила она, и по выражению лица Тима поняла, что он не сразу сообразил, о чем речь. Но потом он все понял. Ему и в голову не приходило, что Анну-Софи могут преследовать кошмары: эта мысль настолько не вязалась с представлениями Тима о ней, что он почти забыл об окровавленном трупе месье Будерба и предполагал, что и Анна-Софи об этом уже забыла. Черствость Тима разочаровала Анну-Софи, и он сразу понял это, увидев, как мило она надула губки.

Тим провел с ней всю ночь (у Анны-Софи он только ночевал, а в своей квартире работал) и, как обычно по утрам, до чтения газет, казался самым необщительным из людей – во всяком случае, не желал слушать о чужих потрясениях и кошмарах.

– Сегодня утром все будет как обычно, – заверил он. – Лужи крови и следы катастроф тем и хороши, что о них забываешь, как только их кто-нибудь уберет.

Но на такой благополучный исход Анна-Софи не рассчитывала. Сам вид Блошиного рынка наверняка напомнит ей о вчерашнем происшествии. Значит, придется обсуждать это происшествие, делиться воспоминаниями, выяснять новые подробности.

– Ты никогда не видел ничего ужаснее трупа месье Будерба, – твердила Анна-Софи. Да, сегодня она предпочла бы пообщаться с теми, кто способен понять ее ужас, а не обсуждать убийство с пресыщенным журналистом-скептиком. Она размышляла о том, отправили ли уже в тюрьму тех двух американцев. Действительно, общество тех, кто своими глазами видел страшную смерть, предпочтительнее мимолетного и неискреннего сочувствия тех, кто избежал такой участи, особенно Тима. Анну-Софи немного уязвило то, как равнодушно отнеслись гости Дороти Майнор к ее рассказу, даже не посоветовав ей уехать на недельку в Эвиан или Киберон, не пытаясь понять, что теперь ее еще долго будут преследовать эти кошмары. Она читала, что в Америке для таких случаев существуют «телефоны доверия» и консультанты, которые если и не оказывают реальную помощь, то по крайней мере признают, что позвонившие им перенесли тяжкое испытание. Как правило, американские новшества восхищали Анну-Софи.

– Я провожу тебя до Гар-дю-Нор – хочу побеседовать с теми двумя американцами, – решил Тим, почувствовав, что Анна-Софи не слишком жаждет его сопровождения. И кроме того, свидетелям наверняка есть что рассказать. – Кажется, они остановились в отеле «Мистраль»?


Обычно Анна-Софи звонила матери на следующий день после званого вечера у княгини и делилась сплетнями, но теперь она была слишком перепугана и взвинчена. А еще она опасалась, что реакция матери разочарует ее. Ее матери позвонила сама княгиня, как было между ними заведено, хотя она сама никогда не посещала вечера для американцев – ей нравилось слушать рассказы о них. Эстелла д’Аржель плохо разбиралась в людях, что было свойственно не только ей, но и большинству романистов, а Дороти имела смутное представление (вероятно, характерное для богатых людей) о том, что в мире больше нахлебников, выскочек и предателей, чем кажется на первый взгляд. Они обе любили обсуждать светские вечеринки с этих точек зрения.

Они были давними подругами, хотя обычно Эстелла не общалась с американцами. Подобно большинству романистов, она была мещанкой с умеренными привычками и нетерпимостью, в ее случае – к англосаксам. Особенно Эстелла недолюбливала англичан, но была не слишком высокого мнения и об американцах, за исключением княгини Дороти Майнор-Штернгольц, коллекционера Эмса Эверетта и – в некоторой степени – Тима Нолинджера. Может быть, такая неприязнь матери к американцам вызвала обратную реакцию у Анны-Софи, которая так восхищалась ими? Эстелла считала Тима презентабельным и привлекательным, но слишком уж похожим на англичанина и втайне думала, что Анне-Софи вскружили голову его мускулистое тело и необычайная чувственность. Dommage![15]

Еще Эстелла ценила умение Тима развлекать гостей рассказами о забавных случаях из его журналистской практики, а когда его отец-американец, управляющий отеля, приезжал в Париж, он водил всех в какие-нибудь приятные места вроде «Лассер». Кроме того, Тим был добродушен, получил неплохое образование в Свартморе и обладал некоторыми достоинствами американца (например, жизнерадостностью), хотя и не выглядел таковым. К его недостаткам относилось безденежье, и потом Эстелла считала, что Тим уже староват, чтобы обзаводиться семьей – ему было лет под тридцать. Впрочем, Эстелла не разбиралась в хронологии успеха.

– Я заметила, что Тим счел Клару Холли весьма привлекательной особой, – сообщила Дороти, которая любила Клару. Может, она пыталась предостеречь Анну-Софи? – Конечно, она еще красива.

– О, скорее всего он не станет волочиться за другими женщинами, пока не женится, – отмахнулась Эстелла, но взяла это себе на заметку.

Красный флажок сам собой возник у нее в голове при упоминании имени Клары Холли и связанной с ней потенциальной угрозой. Иначе зачем Дороти было говорить такое об Анне-Софи? Как умной женщине и романистке, Эстелле были присущи пессимизм, даже злость – качества, которые с возрастом только обострялись, поэтому, если давние друзья считали ее доброй душой, новые знакомые поражались, слушая ее, и категорически отвергали ее предположения. И конечно, ее романы являли собой характерное сочетание приземленной чувственности и проницательных суждений о человеческой натуре, благодаря которым Эстелла и снискала свою репутацию. Но Анна-Софи вечно сбивала ее с толку.

– Анна-Софи – бунтарская натура, – часто говорила Эстелла княгине, – но если я одобряю ее пылкость, значит, должна мириться и с ее бунтарством. Одно без другого невозможно.

Посторонним людям Анна-Софи казалась воплощением покладистости, пожалуй, даже чересчур робкой девушкой. Но все считали, что рано или поздно она взбунтуется. Вероятно, то же самое предполагала и ее мать. Тем временем Анна-Софи без труда преодолевала обычные житейские трудности – обзаводилась собственной квартирой, магазином, котом, ходила на свидания, в какой-то момент лишилась девственности, и все это проделала, не советуясь с матерью, которой Анна-Софи в конце концов представила Тима и объявила о своей помолвке. Итак, Анна-Софи наконец-то угомонилась и решила выйти замуж за весьма респектабельного мужчину.

Для человека, выросшего в семье интеллектуалов и профессионалов, Анна-Софи обладала неожиданной коммерческой жилкой – к недовольству Эстеллы, считающей торговлю слишком приземленным и мелочным занятием. Со своей внешностью Анна-Софи могла бы пережить немало удивительных сексуальных приключений – не то чтобы Эстелла одобряла это, но стерпела бы многие проявления дерзости со стороны дочери. Она предпочла бы видеть Анну-Софи более самоуверенной и раскованной. Но дело обстояло иначе, и во всем, что касалось будущего Анны-Софи, Эстелла не питала оптимизма. Как вышло, что ее дочь, влюбленная в лошадей, обзавелась магазином, да еще на Блошином рынке? Почему не вышла замуж до тридцати лет? Зачем связалась с нищим журналистом? Эстелла не собиралась отказываться от обычных материнских мечтаний о замужестве Анны-Софи, о внуках и обрадовалась – вопреки голосу рассудка, – когда Анна-Софи объявила о своей помолвке. Однако Эстелла хотела бы, чтобы жених ее дочери оказался более платежеспособным, настоящим французом и окончил grand école.[16]

– Воображаю, в твоем возрасте тебе наверняка придется прибегнуть к искусственному оплодотворению и ты можешь родить тройню. Какой ужас! – воскликнула Эстелла, узнав, что Анна-Софи собирается выйти замуж.

– Сейчас многие тридцатилетние женщины рожают, maman, – возразила Анна-Софи, – а тройни появляются на свет крайне редко.

– Во всяком случае, я надеюсь, ты все-таки дождешься свадьбы…


Дороти и Эстелла перешли к обсуждению происшествия на Блошином рынке, свидетельницей которого стала Анна-Софи. Дороти изумилась, узнав, что Анна-Софи не рассказала о случившемся матери. Эстелла же ничуть не удивилась, но забеспокоилась о состоянии психики дочери.

– Говорят, воспоминания о подобных ужасах со временем становятся только отчетливее, – уверенно заявила Эстелла. – И последствия будут еще долго давать о себе знать.

– Посттравматический стрессовый синдром, – поддакнула Дороти, поклонница американской медицины.


Вчера Анна-Софи чуть не забыла опустить жалюзи на окнах своего магазина, а сегодня с трудом заставила себя поднять их, опасаясь увидеть внутри, на полу, еще один труп или какое-нибудь ужасное зрелище, новое свидетельство террора. Пока она отпирала двери, какие-то люди, покупатели или туристы, подошли поближе и остановились в ожидании. Обычные покупатели, не подозревающие о драме, которая разыгралась здесь вчера, но и они вызвали у Анны-Софи чувство безотчетного страха. Судя по одежде, незнакомцы были англичанами.

– Нам порекомендовал вас один знакомый, купивший здесь гравюры Стаббса, – начала женщина.

– Ах да, помню, – отозвалась Анна-Софи. – Замечательные гравюры, в прекрасном состоянии. Подождите минутку. – Она подняла жалюзи вверх до упора и закрепила их.

День начался. На противоположной стороне присыпанного опилками ряда стоял открытый склад месье Будерба, по которому сновали полицейские. Анна-Софи видела их бурную деятельность, сидя за столом в глубине своего магазина. Разумеется, трупа месье Будерба там уже не было – его увезли еще вчера. Наверное, на полу остались следы крови, что и подтвердил заглянувший к ней Ален Гро. Подробности они обсудили позже, когда вынесли столик из магазина мадам Колом, поставили его на равном расстоянии от своих дверей, уселись и принялись за колбасу и салат, как и каждые выходные. На страже у дверей магазина Анны-Софи стояли деревянные статуи лошадей и жокеев. Жокеи держали маленькую табличку с надписью «Déjeuner».[17]


Магазин Анны-Софи и лавки других торговцев одиннадцатого ряда примыкали к длинному двухэтажному складу, на нижнем этаже которого размещались вещи Будерба, а на верхнем хранили товар торговцы соседних магазинчиков. Хотя пространство было распределено, перегородки в помещении отсутствовали и все торговцы расставляли товар как попало, рассчитывая на то, что никому из них честность не позволит распоряжаться чужими пыльными комодами, штабелями стульев и холстами, ждущими реставрации. Весь этот хлам казался сборищем призраков, ждущих нового рождения. «Пожалуй, подходящая вещь найдется у меня наверху», – обычно говорила Анна-Софи очередному покупателю, и, если предмет был тяжелым, коллеги помогали стащить его вниз по узкой лестнице. Но на этот раз ей самой пришлось помогать месье Гро, спускавшему вниз мраморный постамент.

На втором этаже склада она обратила внимание на необычный беспорядок. Анна-Софи не могла сказать, что стало причиной ее тревоги – сдвинутая мебель в чехлах или что-то еще. Здесь явно кто-то побывал, и не составляло труда вообразить, что этим неизвестным был убийца. Гро тоже насторожился и внимательно огляделся по сторонам, но никого и ничего не заметил. К тому же на складе целый день суетились люди, передвигая мебель, забирая свой товар, принося новый, укутывая его мешковиной, меняя порядок расстановки предметов. Гро пожал плечами. Не удержавшись, Анна-Софи приоткрыла пошире дверцы комода и заглянула внутрь, но там, конечно, никого не оказалось. Они взялись за постамент с двух сторон и поволокли его вниз.

Для воскресенья день выдался небогатым событиями – впрочем, становилось все холоднее, туристский сезон уже остался позади. Обычно торговцам приходилось подолгу ждать клиентов. В такие дни Анна-Софи много читала. Ей нравилась активная сторона ее работы – поиски товара, обмены с другими торговцами, посещение рынков в сельской местности, ежегодные поездки в Прованс. Ей были приятны и общение с коллегами, завтраки с ними. Но она терпеть не могла ждать покупателей и сидеть сложа руки, поэтому брала с собой на работу книги.

Ее любовь к чтению как-то не вязалась со страстью к лошадям. Анна-Софи хорошо читала и по-английски. Сейчас на очереди у нее была книга Генри Джеймса, писателя, долго прожившего во Франции. В этой книге речь шла о француженке, мать которой увлеклась молодым американцем. Девушке грозила опасность выйти замуж за нелюбимого, для того чтобы ее страстная мать могла продолжать встречаться с молодым любовником, проводить с ним уик-энды в деревенских гостиницах. К счастью, появляется пожилой американец и кладет конец роману, заявляя, что любовник должен вернуться на родину и взяться за работу на семейном предприятии. Но для девушки было уже слишком поздно. Анна-Софи подозревала, что героиня книги безумно влюбилась в друга своей матери.

После завтрака и до самого вечера Анна-Софи невольно поглядывала в сторону двери, ведущей в верхнее помещение склада, отмечая, кто входит туда и выходит обратно. Никаких подозрительных незнакомцев она не заметила. В четыре часа она снова поднялась наверх и осмотрелась.

На этот раз она обнаружила то, что ускользнуло от ее внимания прежде, – брелок с двумя ключами от автомобиля и крохотным фонариком с названием какой-то американской компании – «Прокатная контора Нолинджера-Уэбба», Портленд, Орегон. Судя по всему, ключи принадлежали человеку, который прятался на складе. Обнаруженное здесь подтвердило догадку Анны-Софи о том, что здесь был американец.

Почему-то фамилия Нолинджер, существующая сама по себе, порадовала ее. Анна-Софи была уверена, что Тим – единственный Нолинджер в мире, и, следовательно, она одна обречена носить эту труднопроизносимую фамилию, которую Тим выговаривал с англосаксонскими звуками, произносить которые Анна-Софи не умела. Они с Эстеллой произносили эту фамилию «Ноланже», и втайне Анна-Софи думала, что так она звучит гораздо лучше. Она уже обдумывала различные смягчающие сочетания фамилий – Нолинджер-д’Аржель или, может быть, д’Аржель-Нолинджер. Но нельзя же упрекать жениха, в высшей степени достойного мужчину, за то, что у него такая труднопроизносимая фамилия.

Своего жениха она считала превосходным человеком, идеалом мужчины, разве что с невысокими доходами и таким недостатком, как некоторая отчужденность, более или менее присущая всем мужчинам, за исключением – если верить романам Эстеллы д’Аржель – ревнивцев. И даже они в промежутках между вспышками ревности держались холодно и были поглощены самими собой, подобно Тиму. Анна-Софи считала, что в целом англосаксы не так ревнивы, как французы, хотя и отличаются эксцентричностью. Она сожалела о том, что Тим совсем не интересуется лошадьми, но в отличие от матери вовсе не сетовала на то, что он не француз. Она придерживалась мнения, что иметь мужем иностранца – огромное преимущество, особенно если вспомнить о многочисленных изъянах мужей из числа французов. А еще Тим отлично играл в теннис и писал замечательные статьи. Сама Анна-Софи не могла по достоинству оценить его опусы на чужом языке, но прислушивалась к мнению сведущих людей, а они хвалили статьи Тима. Рано или поздно он напишет книгу и прославится. Впрочем, влюбленные не способны рассуждать здраво.

Анна-Софи взяла ключи и фонарик и вернулась к себе.


Услышав о тяжком испытании, выпавшем на долю Анны-Софи, Эстелла добралась на метро до станции Клиньянкур, чтобы убедиться, что ее дочь невредима, и утешить ее, как подобает матери. Писательский труд приучил Эстеллу ценить жизненный опыт, но, как все матери, она стремилась оградить от этого опыта свое дитя. Подобно всем дочерям, Анна-Софи радовалась визитам матери, но ей становилось неловко, когда Эстелла приезжала к ней на работу. Рядом с матерью Анна-Софи чувствовала себя заурядной и неуклюжей. Миниатюрную Эстеллу, одетую в дорогой трикотаж и длинные шарфы, изредка фотографировали для газет и журналов, показывали по телевидению, но во время интервью она ни словом не упоминала о том, чем занимается ее дочь. А еще Эстелла терпеть не могла лошадей. Поцеловав Анну-Софи, она посмотрела ей в лицо.

– Мне звонил Эмс. Ты чувствуешь этот запах? – спросила Эстелла. – Здесь до сих пор пахнет кровью. Как от boudin noir.[18] Значит, это произошло вон там? – В дверях склада Будерба полицейский в это время устанавливал стремянку, обмотанную желтой лентой с предупредительными надписями. – Как ты все это терпишь?

– По-моему, ты чувствуешь запах стряпни Ивонны, – возразила Анна-Софи, заметив, что ее соседка собирается обедать.

– Тим не приезжал сюда с тобой?

– Он хотел, но я не разрешила. Я должна была пережить все это одна.

– Но почему же он не настоял? Ты и без того слишком многое вынесла!

– Я просто хочу, чтобы все было как прежде.

– Я сводила бы тебя пообедать, но у меня встреча, которую нельзя отменить, – сообщила Эстелла. – Я заехала к тебе только ради собственного спокойствия.

– Право, maman, я в полном порядке, все отлично.

Но Анна-Софи солгала. Она по-прежнему помнила странную черноту крови и душераздирающий крик. Вот и теперь она как наяву услышала предсмертный вопль месье Будерба.

– Посмотри, вот этот фонарик я нашла на складе. На нем такая же фамилия, как у Тима. Ты сохранишь его для меня? – спросила Анна-Софи, думая, что будет лучше, если Эстелла унесет эту вещицу. Ей казалось, что это улика, каким-то образом связывающая ее Тима с преступлением.


В половине шестого, когда рабочий день подходил к концу, когда все опускали жалюзи, столы и стулья затаскивали внутрь, на тележках развозился купленный товар, велись последние переговоры, а сама Анна-Софи убирала обратно статуэтки лошадей и столик, на котором они стояли, привлекая внимание прохожих, она вдруг увидела, как американец, который обнаружил труп месье Будерба, прокрался вдоль стены и быстро юркнул в дверь, ведущую в верхнее помещение склада.

Ее охватило чувство радости и ликования: тайна обрастала новыми подробностями, дополняла события вчерашнего дня, предвещала интригующую драму и порождала рой вопросов: зачем американцу понадобилось подниматься на второй этаж склада? Кто он такой? Какое отношение он имеет к убийству бедного месье Будерба? Американец был поразительным красавцем и, судя по всему, ровесником Анны-Софи. Его глаза заворожили ее – удлиненные, темно-карие, как у коня, волосы длинные, крепкий подбородок, мускулистые плечи. Анна-Софи не думала, что он причастен к убийству, но вчера его застали на месте преступления, а сегодня он явился сюда опять, и никто, кроме нее, его не видел.

Первым ее желанием было кого-нибудь позвать – Пекюше или одного из полицейских, которые весь день вертелись вокруг склада месье Будерба, – но все уже ушли. Потом она передумала и решила немного подождать – еще рано было уходить домой. Она решила посмотреть, выйдет ли незнакомец из склада, и убедиться, что это в самом деле он. Затем ей в голову пришла мысль самой подняться туда. Она понимала, что не должна этого делать, но ее как будто что-то тянуло. Порой ей казалось, что ее жизнь слишком бедна событиями – по крайней мере с тех пор, как в девятнадцать лет она бросила конный спорт и поступила в университет. Считается, что помолвка способна преобразить всю жизнь, но самой Анне-Софи она казалась лишь началом неизбежной вереницы приготовлений к свадьбе. А предвкушение поимки убийцы наполнило ее боязливым трепетом. Анна-Софи чувствовала, что нельзя сидеть сложа руки.

Но пока она раздумывала, как поступить, сторож месье Мартен запер дверь, ведущую к лестнице, как всегда делал в конце рабочего дня. Если Анна-Софи не ошиблась и американец по-прежнему внутри, он очутился в ловушке и у него единственный выход – выпрыгнуть из окна. Анна-Софи опустила жалюзи на окнах и вместе с Натали Серр направилась к стоянке, где оставила свой «мини». На ходу она обернулась, надеясь мельком увидеть лицо незнакомца в окне второго этажа, но ничего не заметила.

Глава 9 ОТЕЛЬ «МИСТРАЛЬ»

По пути на «Блошку» Анна-Софи высадила Тима возле Гар-дю-Нор. Оттуда он пешком добрался до отеля «Мистраль», чтобы побеседовать с молодыми американцами, о злоключениях которых услышал от Клары Холли. Он надеялся состряпать из этой истории или репортаж для Си-эн-эн («Долгожданная поездка в Париж превращается в кошмар»), или статью для журнала «Доверие» («Американская гражданка, лишившаяся паспорта, задержана без всяких оснований»). Он надеялся, что свидетельница трагедии окажется миловидной и фотогеничной. Тим не знал ее имени и потому рассчитывал только на благосклонность женщины за стойкой, которая поначалу отказывалась помочь ему, заявляя, что в этом отеле останавливаются десятки американцев, так откуда ей знать, кто из них нужен Тиму? Эта девушка провела здесь всего два дня, у нее неприятности с полицией, втолковывал Тим. Наконец собеседница заговорщицки подмигнула ему и сказала, что, должно быть, речь идет об американке из номера 204. Затем Тиму пришлось убеждать обитательницу двести четвертого номера спуститься вниз и поговорить с ним. С какой стати она должна спускаться? Впрочем, она согласилась, явно не имея представления о своих правах в такой ситуации, а может, просто поверив незнакомому человеку только потому, что он говорил по-английски.

– О вас я услышал от Клары Холли. – Тим вложил в улыбку все свое обаяние. – Ваша история звучит любопытно, из нее вышла бы неплохая статья для моей газеты. А еще я хотел узнать, могу ли я вам чем-нибудь помочь.

– Наверное, но я не представляю даже, что произошло, – отозвалась невысокая встревоженная девушка лет двадцати с небольшим, с волосами оттенка кленового сиропа и нежной кожей. Она казалась болезненным, почти неземным существом, что удивило Тима, который надеялся увидеть пышущую здоровьем уроженку Орегона. Девушка была одета в джинсы и тенниску, на ее носу сидели старушечьи очки в металлической оправе. Она сильно хромала, ее узкий таз был скособочен, как ветхая крыша, – вероятно, из-за искривленного бедра. И это потрясло Тима: он вдруг сообразил, что ни разу не встречал хромающих или искалеченных американцев – ортопеды исправляли такие недостатки вскоре после их рождения.

Отвечая на вопросы Тима, девушка объяснила, что поначалу не ощущала ни паники, ни отчаяния, что удивляло ее саму, но теперь ее постепенно охватывает страх. Она беспокоится вовсе не за себя. И вправду, что может случиться с американкой, представительницей среднего класса, пусть даже очутившейся во Франции? Она старается поддерживать уверенность в себе, она белая, к убийству она не причастна, у нее есть законный паспорт (правда, его украли), деньги, телефон уважаемой местной жительницы, говорящей по-французски, и крыша над головой, а французская полиция не допустит, чтобы ее выселили из отеля.

Но стоило ей немного успокоиться, как от нового прилива негодования и страха у нее опять перехватывало горло. Она слышала, что американских туристов сажают в тюрьмы в Турции, им подбрасывают наркотики, приговаривают к смертной казни в Сингапуре, – но ведь она во Франции!

– Клара Холли пообещала заплатить за номер, – сказала Делия.

Тим спросил:

– Как прошла ваша встреча с Кларой Холли? Она очень мила, правда?

– Пожалуй, – согласилась Делия. – Лучше, чем я ожидала.

Но Тиму показалось, что Клара произвела не слишком приятное впечатление на девушку. Почему?

– Наверное, дело в ее шубе, – призналась Делия, будто прочитав его мысли. – До сих пор не могу поверить, что уроженка Орегона носит одежду из шкурок несчастных убитых животных. Разумеется, я знаю, что в Европе другие взгляды и что между меховыми шубами и обувью из натуральной кожи нет принципиальных различий. – Она вздохнула.

Тим продолжал расспросы, не упоминая о том, что знает Анну-Софи, но Делии было почти нечего добавить к тому, что он уже слышал. Она принялась жаловаться на жуткий шум: как люди вообще ухитряются спать в Париже? От резких звуков сирен и клаксонов она постоянно вздрагивает, ночью то и дело воет автомобильная сигнализация, слышится звон стекла, словно в городе разбивают тысячи бутылок, шум машин, смех под самыми окнами, рев заводящихся мотоциклов.

– А я вынуждена торчать здесь, пока не получу паспорт. Но мне никто ничего не объяснил, – пожаловалась она.

– А что говорит ваш спутник?

– Я не знаю, где он, – выпалила она после минутного размышления. – Он исчез. За себя я не волнуюсь… – И тут на нее накатила новая волна страха, подкрепленная кадрами из старых фильмов. Может, он арестован? Неужели во Франции арестованным не разрешают позвонить близким? Пытки, «Международная амнистия», оборванцы в нижних рубахах, с окурками, свисающими с презрительно оттопыренных губ, вызывающе грубые стражники. Тим сразу разгадал ее опасения и спросил: способен ли этот так называемый друг бросить ее здесь – без паспорта, без денег, без знания языка?

Ни за что, ответила Делия. Габриель не поступил бы так. В этом она абсолютно уверена – после всего, что между ними было.


Даже человек, не имеющий никакого опыта, способен распознать полицейских по замедленной походке и полуприкрытым, косящим в стороны глазам. Полицейских можно узнать безошибочно, даже если они одеты в приличные европейские костюмы. Тим предположил, что перед ним французские детективы, но эти двое оказались американцами. Делия встала, как только услышала, что они спрашивают о ней у портье, поглядывая в ее сторону. Тим последовал за ней, решив помочь ей с переводом, но необходимости в этом не возникло.

– Мисс Сэдлер, если не ошибаюсь? Я Фрэнк Ноулз, а это – Фрэнк Деркин. Да, мы тезки, и мы оба из ФБР. И мы будем откровенны с вами – как и полагается при таком имени.[19] – Фрэнк покровительственно улыбнулся. – Мы из Особого европейского отдела. – Он сверкнул значком – точь-в-точь как по телевизору. Делия присмотрелась. – Наверное, вы хотели провести отпуск совсем иначе?

– Я не в отпуске, – поправила Делия. – И моего брата тоже зовут Фрэнк.

– Эпоха Фрэнков и откровенности. – Все рассмеялись. – В наши обязанности не входит надзор за попавшими в беду туристами, но ваши затруднения – особого рода.

– Вы уже созванивались с французской полицией?

– Да.

– Значит, вам известно, что мое затруднение – украденный паспорт! Я сразу отправилась в консульство, заполнила все бумаги, дождалась, когда придет подтверждение из Штатов, и должна была получить новый паспорт в понедельник, но теперь…

– Мы задержали выдачу паспорта, – объяснил Деркин, – по требованию французской полиции. Вы не получите его ни в понедельник, ни позже – до тех пор, пока ваша непричастность к преступлению не будет доказана. Видите ли, мы сотрудничаем с французами.

– Расскажите нам все, что вам известно, – попросил Ноулз, подводя Делию к креслу в вестибюле.

Она повторила все, что уже слышал Тим, – о Блошином рынке, ее друге Габриеле Биллере и незнакомце с перерезанным горлом.

– А где мистер Биллер? – заинтересовался Ноулз.

– Точно не знаю, – ответила Делия. – Но он вернется.

– Мы должны поговорить и с ним – о его деловых отношениях с жертвой. Когда он ушел?

Делия задумалась – то ли считая часы, то ли решая, солгать или нет. Для такой молоденькой, ничем не примечательной девушки и неопытной путешественницы она демонстрирует поразительную нравственную стойкость, отметил Тим.

– Я не обратила внимания, была слишком занята – звонила в Штаты, пыталась уладить недоразумение. Надеюсь, вы сможете нам помочь.

– Так вы не видели, как он уходил? – скептически переспросил Фрэнк.

– Мы не живем вместе. – Она отчетливо выговорила последнее слово. – Вместе мы только путешествуем.

– Давайте кое-что проясним, – ровным тоном предложил один из Фрэнков. – С какой целью вы приехали сюда?

Присутствие Тима не смущало ни Фрэнков, ни Делию, из которой они мало-помалу вытягивали ее историю. Впрочем, даже не вытягивали – она сама охотно и непринужденно беседовала с ними: видимо, то, что ее собеседники – американцы, перевешивало тот факт, что они из ФБР. Делия была не прочь еще раз повторить, что она приехала во Францию по делу, чтобы закупить льняные салфетки и заодно побывать в Лувре. Разговор был прерван телефонным звонком из Орегона – партнерша Делии Сара сообщала, что выслала ей резервные восемьсот долларов и, чтобы получить их, Делии надо зайти в ближайшее отделение «Америкэн Экспресс». Делия расстроилась: ведь она уже объяснила Саре, что ей запрещено покидать отель! Но затруднение показалось ей разрешимым. К тому же она испытала облегчение, услышав знакомый голос из Америки.

Она торгует антиквариатом, объяснила Делия двум агентам Фрэнкам, у нее есть свой отдел в магазине «Милый дом» в Орегоне, в большом помещении торгового центра, которое арендуют совместно несколько антикваров. Вместе с партнершей Сарой Таун она специализируется на старинном льняном столовом и постельном белье, неглазурованном фарфоре, корзинах, букетах из сухих цветов и так далее и надеется когда-нибудь приобрести собственный магазин в каком-нибудь приятном местечке – в Лейк-Осуиго или даже в Портленде.

– А ваш партнер? Он тоже торгует антиквариатом?

– Вы имеете в виду Сару?

– Нет, человека, с которым вы приехали сюда.

– Габриель Биллер скупает редкие книги, гравюры, документы. Он тоже не слишком доволен своим нынешним положением, поскольку случайные любители книг – не его уровень, но постепенно у него появляются все более солидные клиенты, в частности благодаря Интернету…

– Значит, он работает и в Интернете? – перебил один из Фрэнков. Что-то в его тоне, как заметил Тим, насторожило Делию.

– Не знаю, – пожала она плечами. – Я не посвящена в подробности его бизнеса. К тому же Интернет для меня – загадка.

– Но вы сами сказали, что его бизнес развивается благодаря Интернету.

– Я слышала от него, что Интернет произвел революцию в сфере торговли редкими книгами. Прежде приходилось заказывать их по каталогам.

– А у вас, случайно, нет такого каталога?

– Почему бы вам не заглянуть на его страницу в Интернете? – уклонилась от ответа Делия, которой происходящее явно не нравилось. – Его фамилия Биллер. – И она записала ее. – А я не в курсе его дел.

– Он сказал, что идет обменять деньги? Когда это случилось, в какое время?

– Не знаю, я до сих пор не привыкла к разнице во времени.

– Сегодня утром?

– Кажется, вчера вечером или сегодня рано утром.

– Вот как? И с тех пор он не возвращался в отель?

– Может, и возвращался – откуда мне знать?

– Разве вы не собирались увидеться с ним?

– Я была взволнована и рано легла спать.

– Так вы с ним не виделись? Вы не ужинали вместе?

– Мы поужинали рано – тогда он и сказал, что сходит обменять деньги.

– Значит, вам не известно, где он провел ночь?

Внезапно тон агента задел Делию, что-то напугало ее. Она прикусила нижнюю губу и оглянулась на Тима.

– Я была измучена и потому легла в десять часов, – объяснила она.

– Полагаю, вам известно, что при таких обстоятельствах наше правительство не может встать на вашу защиту. Обвиняемые в преступлении попадают под юрисдикцию страны, где они находятся.

– Но меня же ни в чем не обвиняют! – воскликнула ошеломленная Делия.

– Теперь вам придется подчиняться французским законам. Надеюсь, вы это понимаете. Но мы сделаем все, что в наших силах.

Внезапно Тима подхватила волна рыцарского благородства.

– Вы могли бы помочь ей получить паспорт, – напомнил он агентам ФБР.

Как только он произнес эти слова, один из Фрэнков, Ноулз, – очевидно, старший – впился в него сосредоточенным взглядом, словно пытаясь запомнить его лицо и позднее составить фоторобот.

– Простите, где вы работаете?

Тим перечислил издания, в которых публиковался.

– Почему вас так заинтересовала судьба этой девушки, мистер Нолинджер? – резковатым тоном осведомился Фрэнк.

– Я просто хотел ей чем-нибудь помочь, – объяснил Тим. – У нас есть общие знакомые. Я думал, что сумею привезти ей паспорт, поговорить с кем-нибудь по-французски, выполнить какое-нибудь поручение. Вчера моя подруга видела эту девушку на Блошином рынке.

– Так вы говорите по-французски? – уточнил агент так, будто в этом было нечто подозрительное или непристойное. – Попросите портье разрешить нам осмотреть комнату Биллера. Скажите, что мы его друзья, что нам нужно взять там кое-какие вещи.

– Вряд ли портье согласится, – предупредил Тим. – Для такого осмотра вам понадобится ордер. – Он заметил, что Делия с удивлением смотрит на агентов.

– И все-таки попросите.

Тим направился к стойке. Женщина-портье уже некоторое время наблюдала за ними, и, очевидно, у нее сложилось собственное представление о разговоре компании, устроившейся в углу вестибюля. Обаятельно улыбнувшись, Тим изложил просьбу агента.

– Это невозможно, – откликнулась женщина, как и предполагал Тим. Втайне он обрадовался.

– Черт, от этих лягушатников никакого толку, – процедил Фрэнк Ноулз.

– Позвоните нам, когда мистер Биллер вернется, – попросил Фрэнк Деркин, протягивая Делии сложенную бумажку с номером телефона. – А мы тем временем постараемся разузнать про ваш паспорт. Здесь можно заказывать еду в номер?

– В отеле есть только буфет, – объяснила Делия, – но еду в номер приносят.

– Ладно, мы с вами еще увидимся, – пообещал второй Фрэнк, и они ушли, оставив Делию в вестибюле.

Тим задержался, расспрашивая, не хочет ли Делия перекусить или с кем-нибудь поговорить, потом и он ушел. Он оставил ей несколько телефонных номеров, приблизительно перечислив места, где ему предстояло побывать в следующие два дня, – на случай, если ей понадобится помощь или просто станет одиноко. Он уже понял, что собранных сведений слишком мало для статьи, но девушка его заинтересовала. Как и визит агентов ФБР.


Делия еще долго просидела в вестибюле, наблюдая, как сгущаются сумерки, как на улице зажигают фонари, а служащие отеля опорожняют пепельницы. Девушка невольно поглядывала на дверь, ожидая Габриеля, но прошел час, потом другой, а он так и не вернулся.

Как определить, откровенен ли мужчина? Делия считала, что женщина просто чувствует это. Разумеется, смотря в чем он проявляет искренность. Она не требовала ни любви, ни каких-либо обязательств, но почему она так уверена в том, что и Габриель ощутил любовь – если это не слишком громкое слово для ее чувств, ее страсти, пробудившейся во время утренних встреч в антикварном отделе «Милого дома» в Орегоне, обычных приветствий, нескольких случаев, когда он помогал ей разбирать ящики с керамической посудой, обнаруженные на очередном чердаке. Вчера ночью эта страсть нашла выход в поцелуях более чем опытного любовника, которые показались ей искренними.

Каждый поцелуй Делия считала потерянным безвозвратно. Ей запомнились только слова. Ошеломляющие, чудесные. Эта ночь определила все будущее, которое в объятиях Габриеля представлялось Делии таким ясным. Ее грудь горела от прикосновения его пальцев. Она и прежде влюблялась, хотя и не слишком часто, но на этот раз ее чувство было совсем иным, почти священным.

Именно поэтому она поняла: что-то случилось, он не смог бы просто исчезнуть, не сказав ни слова, оставив ее совсем одну во французском отеле.

Подниматься к себе в номер ей не хотелось. Делия вдруг поняла, что там ее будет терзать беспокойство. Выломать тонкую, как картон, дверь не составит труда, коридоры пусты, никто не услышит ее, не прибежит на помощь. Впрочем, она не знала, как это произойдет, не верила, что кому-нибудь придет в голову причинить ей боль. Никто не отважится обидеть ее, пока рядом два агента ФБР. Два Фрэнка и тот журналист. Все они казались себе на уме, но выглядели вполне безобидно. А журналист был даже хорош собой.

Делия стала вспоминать все свои недавние телефонные разговоры – с Сарой, с матерью и отцом, с братом Бойдом. Сквозь их утешения отчетливо слышались завистливые нотки – ведь она пережила настоящее приключение в далеком Париже! Да, соглашалась она, случившееся было бы приключением, если бы не тревожные подробности и, главное, исчезновение Габриеля. Деньги, паспорт, необходимость торчать в дешевом отеле – все это мелочи.

А еще она видела на Блошином рынке убитого человека, которого какие-то дела связывали с Габриелем, а он куда-то пропал. Делия пыталась отделаться от дурного предчувствия или хотя бы вернуться к действительности, но не могла. Густой туман обволакивал ее мозг, мешал рассуждать здраво. Убийство, кража, ищейки из ФБР, даже кинозвезды не могли прорваться сквозь плотные миазмы усталости и апатии. Делия рассудила, что недомогания, вызванные разницей во времени и перелетом через океан, оказались забытыми на две предыдущие ночи, вытесненными объятиями Габриеля, но теперь они предъявили свои права и ее одолевала сонливость. Веки стали тяжелыми, глаза слипались. Она прилетела во Францию в пятницу, а сегодня уже воскресенье. Было четыре часа дня, самое медлительное и неприятное время суток. Выспаться ей вряд ли удастся. Поможет кофе, подумала она, и прогулка вокруг квартала – не посадят же ее за это в тюрьму!

Выйдя из отеля, она остановилась и огляделась по сторонам. Ходила она всегда с трудом, но страдания причиняла не боль, а сознание того, как сильно искривлено ее бедро. Впервые ей представился случай разглядеть парижскую улицу. Два прошедших дня, дымка ее влюбленности в Габриеля, убийство, кража, изумление, а потом страх, новые лица и разговоры – все это на время было забыто. Мимо проехал автобус, промчалось такси, людей попадалось больше, чем возле «Милого дома» или даже в Портленде. Делия долго простояла у витрины африканского портного, выставившего яркие платья из набивных тканей, причудливые головные уборы и пышные юбки. Поразмыслив, она решила, что такие вещи не стоит привозить в Орегон – их там не продашь, несмотря на народный колорит. Интересно, носит ли их кто-нибудь здесь, в Париже? В Париже, во Франции, чужой стране, где ей не с кем даже поговорить.

Чтобы прогнать страх, она вспомнила об американцах, с которыми познакомилась здесь, – двух Фрэнках из ФБР, Кларе Холли, Тиме Нолинджере, прикинула, каково было бы переспать с ним, и тут же устыдилась своих мыслей. Похоже, ее либидо, освобожденное от запретов Габриелем или Францией, начинало бушевать, выходить из-под контроля в поисках предметов вожделения, словно чудовище Франкенштейна. Но конечно, она просто волновалась за Габриеля, переживала за него. Ее сердце бешено забилось. Где же он?

Глава 10 БОГИНЯ ОХОТЫ

Вдали от Парижа вместе с осенью, сухими листьями, пронизывающим ветром и серым дневным светом неумолимо появились признаки наступившего сезона охоты. В витринах мясников висели тушки фазанов, принесенные первыми охотниками; пышные плюмажи из перьев скрывали крохотные черные ранки, остекленевшие глаза птиц были широко открыты.

Целая свора пятнистых собак бросилась к ограде соседней фермы, облаивая машину Клары. По улицам расхаживали люди в костюмах, отдаленно напоминающих тирольские, с эполетами и медными пуговицами, в высоких, до блеска начищенных сапогах для верховой езды.

Клара и Серж решили прекратить бессмысленное и жестокое истребление оленей и куропаток на их обширных пространствах – обычай, которому шумно радовались местные охотники. Серж с вызывающим видом брал дробовик, прохаживался по аллеям парка и собственноручно проверял, заперты ли ворота. Его злила не столько людская жестокость, сколько вторжение в его священные владения, хотя и охоту он терпеть не мог. Однажды дядя, живущий близ Сисеро в Иллинойсе, взял его с собой охотиться на кроликов, и Серж навсегда запомнил запах пороха, исходящий от закоченевших тушек, лежащих на цементном полу гаража. Тогда он расплакался, потому что живое вдруг стало мертвым, потому что люди убивали ради забавы, но плакал украдкой, чтобы не вызвать недовольства и презрения своего дяди.

Клара была воспитана в традициях Орегона, и, хотя носила натуральную шубку, ее возмущали обычаи соседей, особенно когда эти люди вторгались во владения Сержа, с ружьями носились по их парку, иногда верхом на лошадях, трубили горны, собаки лаяли и топтали цветы. Однажды Клара слышала, как молодой олень с треском продирается сквозь кустарник, обезумев от страха, ломает копытами ветки, а гончие с остервенелым лаем преследуют его. Это случилось в прошлом году. И конечно, отовсюду доносились оглушительные звуки горнов. Кто позволил этим ордам варваров, точно сошедшим со старинного гобелена или с оперной сцены, трубить в горны в ее парке? А потом она видела, как двух совсем маленьких оленей уносили в деревню, и кто-то объяснил ей, что один из охотников прикончил животное ножом, – значит, собаки не терзали его клыками, как она опасалась, насмотревшись картин в Лувре. Клара видела в этом музее множество полотен, на которых собаки рвут бока изнемогающего от усталости оленя.

Она испытала шок, узнав, что этот изощренный ритуал охоты – собаки, красные куртки, лошади – строго соблюдается во Франции, слишком маленькой стране, где просто непозволительно разрешать людям хранить огнестрельное оружие. Охота казалась Кларе варварским английским обычаем, особенно красные куртки и лающие собаки, точно исчадия ада. Правда, охотники были и в Орегоне, но они лишь пристреливали свою добычу, а красное надевали только затем, чтобы по ошибке не выстрелить друг в друга.

Клара и Серж решили – точнее, это он принял решение – ничем не отличаться от местных жителей, не подчеркивать, что они иностранцы, и постараться вжиться во Францию. Более того, они пытались быть добропорядочными гражданами и соседями, во время сборов делали щедрые пожертвования, даже на нужды церкви, хотя ни Клара, ни Серж не были католиками, а Серж к тому же исповедовал иудаизм. Размеры этих пожертвований старательно вычислялись, чтобы не дать слишком мало и не переборщить, хотя у них неизменно возникало ощущение, что они делают что-то не то. Но когда речь заходила об охоте, жертвовать принципами они не собирались. В этом Серж полностью поддерживал Клару, а она его. Каждый год Серж поручал своему адвокату написать письмо местному старшему егерю, извещая его, что он не дает разрешения охотиться в его владениях, и каждый год местные жители протестовали, посылали делегации и прошения и охотились, как им заблагорассудится, заявляя, что, пока судебное решение не принято, традиции превыше всего. В этих лесах охотятся испокон веков – таков обычай.

– Coup de grâce[20] считается большой доблестью, – сообщил мэр в первый год, когда к Сержу явилась делегация охотников в свитерах и шейных платках, а Серж поручил Кларе принять их.

– Вы хотите сказать, они могут просто взять и нарушить границы наших владений? – спросила Клара.

– В погоне, если они преследуют раненое животное, – конечно, – подтвердил мэр. – Таков закон. Было бы непростительной, негуманной жестокостью позволить оленю умереть мучительной медленной смертью, его добивают одним ударом… мадам, – добавил мэр, явно раздосадованный тем, что его слушает Клара, а не Серж. Однако она церемонно приняла его в гостиной, где, правда, царил легкий беспорядок – в то время в их доме еще не закончился ремонт.

На протяжении четырех лет каждый год им приходилось встречаться с местным мэром. Тем временем Клара и Серж распорядились протянуть тяжелые цепи поперек тропинок по всему периметру их участка, а подъездную дорогу к дому перегородили крепкими воротами. Адвокаты советовали им не делать этого. «Будь у вас участок площадью побольше, они не имели бы права – по закону Вердейля – охотиться в ваших владениях. Еще один-два гектара – и вы были бы вправе обнести участок оградой. И потом, существуют правила, согласно которым проход через ваш участок разрешен». Серж подумывал завести сторожевых собак, но так и не собрался, не желая ранить чувства домашних любимцев, рыжих добродушных лабрадоров Тэффи и Фредди, которые, увы, не годились в сторожа.

Клара справлялась с домашними делами, не жалуясь, считая их искуплением непонятного беспокойства, которое она ощущала временами. Ей казалось, что она совершила досадную ошибку. Какую именно, она не знала, – просто ошибку. Может быть, зарвалась, решив стать актрисой и тем самым претендуя на исключительную красоту и талант, а также внимание окружающих. А может, ее ошибкой было то, что она бросила актерское ремесло и с тех пор довольствовалась ролью матери и жены.

Или же ее ошибка в том, что она вышла замуж за человека, которого не любила по-настоящему? Конечно, она любила Сержа, но не той всепоглощающей, чувственной любовью, которая, несомненно, где-то есть. Неужели она вышла замуж по каким-то соображениям рассудка, потому что забеременела или польстилась на славу Сержа и приняла это за любовь? Она была так молода! Но какой бы ни была ее ошибка, она свершилась десять лет назад и Клара постепенно свыклась с ней. Только иногда, читая что-нибудь, она уделяла особое внимание строкам об очищении и искуплении.

Стало быть, во искупление своих грехов ей и в этом году придется принимать делегацию охотников, являться в мэрию за ответами на письма, разбираться в судебных решениях, улаживать конфликты, выплачивать штрафы за самовольно протянутые цепи и установленные ворота. Эту ежегодную конфронтацию Кларе предстояло выдержать сегодня.

Она отправилась на поиски Сержа, надеясь, что он согласится сопровождать ее в мэрию – на встречу с мэром, членами местного охотничьего клуба и магистрата.

– Не вдавайся в обсуждения. Пусть подробности обсуждают между собой адвокаты. Просто сообщи, что наши позиции остались неизменными, и передай им нашу просьбу к местным оленям не нарушать границы нашего участка, – сказал Серж, не отрываясь от телевизора. В Джорджии двенадцатилетний мальчишка затеял стрельбу во дворе школы, убил четырех детей, и ужасные кадры, которые теперь передавали по каналу Си-эн-эн, завладели вниманием Сержа, сидящего за кухонным столом. На экране мелькали машины «Скорой помощи», люди с носилками, соседка, учительница, всхлипывающая перед камерой, официальное лицо, выражающее соболезнования родителям погибших, толпа вокруг женщины, лежащей на земле.

– Это мать мальчишки, который стрелял, – объяснил Серж. – Она в обмороке.

Клара подумала о Ларсе, почти ровеснике виновника преступления, и о том, что такой инцидент возможен и в Англии, Шотландии и на Британских островах вообще, где сейчас находится Ларс, хотя там сейчас ужесточили законы о ношении оружия. У нее перехватило горло от страха за сына.

– Посмотри на этих людей! С ними что-то не в порядке, – сказал Серж. – Они выглядят умственно отсталыми.

– И какие все толстые! – подхватила Клара. – Дома я всегда поражаюсь тому, сколько вокруг толстяков.

– Но эти люди толще любых других американцев, – возразил Серж, захваченный зрелищем. – И похожи на идиотов, словно всех их выпустили из одной психушки. Даже детей.

Клара сухо заметила:

– Уверена, будь они худыми, они горевали бы не меньше.

Серж не принадлежал к числу худых людей.


В этом году встреча была назначена в кабинете регионального управляющего коммуны Ланваль, над помещениями мэрии и муниципальной библиотеки, в маленьком перестроенном здании в роще за деревней. Проходя через библиотеку, Клара кивала знакомым женщинам; прежде она часто бывала здесь, но в последнее время пристрастилась к чтению книг на английском – Эдгара По, Уильяма Стайрона, Германа Мелвилла, Фенимора Купера и Эрики Джон.

Ее ждали в комнате наверху, сразу ясно дав понять, что для нее оставили свободный стул в стороне от остальных, у окна. При виде Клары местные мужчины встали. Все они были коренастыми, в вельветовых брюках и деревенских куртках, а один в джинсах (кажется, они составляли местный комитет). Еще одного из присутствующих Клара когда-то приняла за библиотекаря, но потом узнала, что это и есть мэр Этан-ла-Рейна, месье Бриак. Собравшиеся были одеты как крестьяне или фермеры, но Клара знала, что все они – брокеры и инженеры, постоянно живущие здесь, в своих поместьях. Ей казалось, что почти все французы – инженеры. И охотники. Она улыбнулась, веря в силу своей улыбки, особенно в ее воздействие на мужчин. Но на этот раз улыбка не произвела обычного впечатления – атмосфера была слишком напряженной, предмет обсуждения – чрезвычайно важным, а гектары Сержа – необходимыми для успешного проведения охоты в этих краях.

Для начала Клара выслушала обычные доводы о том, что численность популяции оленей необходимо регулировать, отстреливая их, иначе постепенно они вытеснят из этой местности людей. Улыбнувшись, она возразила, что существуют более гуманные методы контроля над популяцией и что гоняться с ножом по лесу за каждым оленем бессмысленно. Ее язвительный тон мгновенно разозлил присутствующих, крепкий мужчина у двери сорвался на крик. Послышались протесты, аргументы – все шло как обычно.

Существовал закон, разрешающий продолжение погони за добычей в частных владениях, однако конкретные условия в нем не оговаривались. Собравшиеся обсуждали его со своими адвокатами. Так же поступил и Серж, и Клара знала, что это их уязвимое место – именно поэтому они преграждали доступ в их владения физически, с помощью ворот, цепей и сваленных в кучи сухих веток.

Все это она уже слышала и раньше. Ее взгляд приковал гобелен, висящий на стене над головой мэра: три пухлые, пышущие здоровьем обнаженные женщины спали в лесу, бесстыдно раскинувшись и раздвинув ноги, в окружении тушек кроликов и белок. Свора собак под присмотром херувима ждала пробуждения богинь; под прикрытием низко нависающих над поляной ветвей сатиры любовались налитыми грудями, манящими расщелинами, пышными ягодицами красавиц.

Сидящий рядом мужчина заметил, куда смотрит Клара, и объяснил:

– Диана – богиня охоты. Копия картины Рубенса.

Кровь прихлынула к щекам Клары. Невольно она обернулась к собеседнику – рослому, лысеющему, но еще привлекательному французу в куртке цвета хаки.

– Традиции охоты, – продолжал мэр Бриак, – формальные традиции в том виде, в котором они дошли до нас, ибо, как известно, человек охотится с незапамятных времен, – так вот, эти традиции были классифицированы во времена Людовика XIV, который также был великим ученым и покровительствовал известным натуралистам, таким, как Бюффон…

Клара беспокойно заерзала. Обращение к вековым традициям, к истории Франции, к королевским привилегиям выглядело несправедливо и неуместно рядом с реальностью – жестокостью, страданиями, жаждой крови, стремлением убивать, которое так легко переносится с животных на человека. Она переписала подпись с одной из гравюр Дюрера и теперь разыскала этот листок в сумочке, приготовившись прочесть вслух: «Qui tue la bête par plaisir plus que par nécessité offense le Père».[21]

Но листок был зажат в руке, рука безвольно повисла, Клара не могла выговорить ни слова. Наверное, все дело в похотливых сатирах, рожденных воображением Рубенса, или наготе спящей Дианы и ее нимф, таких беззащитных и похожих на убитую добычу. Странно, что на картине, подчеркивающей связь охоты и секса, изображена богиня целомудрия. Что означает для французов слово vénerie?[22] Внезапно Кларе стало неловко, она почувствовала стыд, очутившись в одной комнате с десятком охотников мужского пола. Хищники! В луче яркого осеннего солнца, заглянувшем в высокое окно, танцевали пылинки, в комнате становилось душно. Еще хуже дискомфорта было чувство безысходности, возникшее неизвестно откуда. Клара уставилась в пол, чтобы не смотреть на картины, на ряд гравюр с изображением охотников – бесчисленного множества охотников – и их добычи. Они убивают ради удовольствия.

Tuer par plaisir.[23] Эта ассоциация с наслаждением вдруг стала для нее очевидной. Plaisir в его сексуальном смысле. Мужская энергия нагревала воздух в комнате, заряжала пылинки, будто ионы некоей чуждой силы, душила ее, внушала страх. Незнакомое, пугающее ощущение пульсировало где-то возле переносицы, словно там образовалось отверстие, пулевая рана. Клара поняла, что ее глаза наполняются слезами. Сейчас она расплачется. У нее перехватило горло, первая слеза покатилась по щеке, грудь стиснула рука безымянной скорби и гнева. Она быстро поднялась, решив сделать вид, будто ей нездоровится, у нее приступ аллергии – что угодно.

– Благодарю, – пробормотала она, – к сожалению, я опаздываю… мне надо уйти… я не согласна… мой муж…

И, пошатываясь, она покинула комнату. Ее противники были изумлены и не остановили ее, а только, приподнявшись, молча смотрели ей вслед. Женщина за библиотечным столом долго колебалась, не зная, стоит ли произнести риторическую формулу прощания – «Bonne fin d’après-midi, madame»,[24] но промолчала. Клара выбежала на усыпанный гравием двор и торопливо села в машину.

Глава 11 ВЫ БУДЕТЕ В БЕЛОМ?

По понедельникам Блошиный рынок работал, но как-то вяло, не в полную силу, облегченно вздыхая оттого, что воскресные посетители вернулись к работе, а толпы туристов рассеялись. Торговцы беседовали между собой и с немногочисленными посетителями рынка, которые вернулись за приглянувшимися им вчера вазой, столиком, терракотовой статуэткой. Завязывались серьезные переговоры, наличные в конвертах перекочевывали из нагрудных карманов в ящики столов, паштет и тертая морковь распространяли острый чесночный аромат.

Завтрак Анна-Софи провела в обществе торговца гравюрами из Лиона, в ресторане «Перголезе», но это был единственный повод покинуть наблюдательный пост, откуда хорошо просматривалась дверь, ведущая к лестнице, и где она могла заметить всякого, кто поднимается на второй этаж склада или спускается оттуда.

Утром, когда Анна-Софи пришла на работу, сторож уже отпер дверь, и узнать, провел ли кто-нибудь ночь на складе, было невозможно. Не известно, там ли еще тот американец и был ли он вообще. Нераскрытая тайна приобрела особый шарм, дразнящее очарование, которое отвлекало Анну-Софи от обычных дел. После завтрака она сходила наверх одна, хотя из осторожности сообщила месье Пекюше, куда идет. На складе никого не оказалось. Анна-Софи почувствовала, что здесь побывал незнакомец, хотя и не заметила реальных следов его пребывания. Как и вчера, ее охватило боязливое возбуждение. Почти с сожалением она опустила жалюзи в конце рабочего дня и отправилась по делам, помня, что сегодня ей предстоит ужинать с матерью и обсудить некоторые вопросы, касающиеся ее свадьбы.

Стоял октябрь, а свадьба Анны-Софи и Тима была назначена на десятое декабря. Большую часть приготовлений расторопная Анна-Софи уже выполнила, советуясь с Тимом и мадам Луизой Экс, специалистом по организации свадеб, офис которой находился в универмаге «Бон Марше». Рыжеволосая мадам Экс отличалась пышностью форм, одевалась в черное, носила очки на цепочке и излучала серьезность, особенно ободряющую Анну-Софи по сравнению с беспечным равнодушием ее матери. С приглашениями возникло немало проблем. Было уже пора – и даже немного поздно – заказывать их, но текст еще не успели составить, тем более что семья одного из новобрачных была англоязычной.

Хотя Эстелла признавала саму идею брака, Анна-Софи так и не могла понять, какие из атрибутов традиционной церемонии ее мать считает нелепыми. Мать презрительно рассмеялась, когда Анна-Софи заговорила о визитке для Тима. Ее героиня Раймонда в «Плодах» вообще восставала против мэрии и церкви! «На что мне сдались эти тупые законники!» – восклицала она, демонстрируя восхитительную пылкость.

Со своей стороны, мадам Экс быстро распознала в Анне-Софи молодую деловую женщину, лишенную материнской опеки, но нуждающуюся в советах. Они так сблизились, что мадам Экс давала Анне-Софи советы по самым разным вопросам, выходящим за рамки формальностей. Подобные отношения мадам Экс поддерживала с множеством молодых женщин и зачастую с их матерями, не на шутку опасающимися допустить во время свадебной церемонии какую-нибудь непростительную ошибку.

– Вы будете в белом? – спросила мадам Экс.

Анна-Софи кивнула, и ее собеседница слегка нахмурилась.

– Этот цвет больше подошел бы… юной девушке.

Неужели Анну-Софи мадам Экс сочла староватой для невесты? Этого Анна-Софи и опасалась, зная, что несколько запоздала с первым браком.

– Для очень юной девушки, почти подростка, – добавила мадам Экс, стараясь соблюсти тактичность. – Дело в том, что белый цвет – старинный символ девственности. Эта ассоциация настолько глубоко укоренилась в сознании людей, что невеста в белом вызывает немало догадок и порой даже насмешек, люди приходят к самым нежелательным выводам, понимаете? Именно поэтому я предложила бы атлас оттенка слоновой кости или даже розоватый. Он чудесно сочетался бы с цветом вашего лица и румянцем, и, в конце концов, он ничем не хуже белого.

Анна-Софи знала сама и слышала от Тима, что и во Франции, и в Америке бытуют одни и те же обычаи, а когда дело доходит до выбора свадебного платья, символическим значением белого цвета обычно пренебрегают. Свое белое атласное платье от Инес де ла Фрессанж Анна-Софи приобрела в Доме моды на авеню Монтень, где ее школьная подруга возглавляла отдел рекламы. Венчание должно было состояться в церкви Сен-Блез, в деревне Валь-Сен-Реми, где еще жила бабушка Анны-Софи, мать ее отца, уже благополучно впавшая в маразм. Прием с коктейлями – напротив церкви, в ресторанчике папаши Норана, а ужин – в доме бабушки Анны-Софи в той же деревне. Шампанское заказали месье Браке, поставщику ее отца; оставалось только решить, кому заказать закуски и где провести медовый месяц.

Эстелла почти не участвовала во всех этих приготовлениях, только жаловалась на лицемерие и суету пышных свадеб – лично она предпочла бы регистрацию или скромное венчание в какой-нибудь крохотной альпийской церквушке. Но как справедливо замечала Дороти Майнор, Эстелла считалась в семье авангардисткой. Видя отчужденность Эстеллы, Тим сочувствовал Анне-Софи: подобно большинству мужчин, он был убежден, что приготовления к свадьбе должны доставлять особую радость девушкам и их матерям. Именно в предсвадебный период сблизились его сестра и мать.

Что касается самой свадьбы, Тим придерживался обычных мужских взглядов, помогал невесте по мере возможности, демонстрировал сентиментальность и смирение. Он одобрил выбор марки шампанского и блюд и решительно настоял на церковной церемонии. Эстелла пожурила его за такую настойчивость, заявив, что ее мог проявить только истинный американец, воспринимающий религию всерьез. Тим и правда не видел существенной разницы между американскими и французскими бракосочетаниями – ни в предпосылках, ни в таких деталях, как платье невесты, пирог, тент, если дело происходит летом, полосатый навес, под которым – Тим сам это наблюдал – некоторые его товарищи по колледжу, американцы, превращались в молодых супругов. Через все это предстояло пройти любому мужчине, и он спокойно относился как к традициям, так и к выбору будущей жены. Анна-Софи еще не успела побывать в Америке, у родных Тима, но его отец часто приезжал в Париж, познакомился с семьей невесты сына и сообщил ему, что Анна-Софи – прелестная девушка, хотя ее мать несколько эксцентрична. Мать Тима и Анна-Софи знакомы были заочно, поддерживали вежливую переписку.


Тим и Анна-Софи явились к Эстелле пораньше, опередив остальных гостей, чтобы обсудить с ней нечто важное – квартиру, которую они нашли. Наконец-то подыскав квартиру, оба испытали огромное облегчение, поскольку каждому пришлось потратить уйму времени на поиски довольно просторного, но вместе с тем приятного и не слишком дорогого жилья, пригодного для семейной жизни.

Тиму не очень-то нравилось заниматься поиском квартиры. В его обязанности входил осмотр квартир в те дни, когда Анна-Софи была занята; ей же оставалось изучать в «Фигаро» объявления о сдаче трех– или четырехкомнатных апартаментов в приемлемых округах (пятом, шестом, седьмом), а также бегло просматривать объявления, где были указаны первый, второй, восьмой и девятый округа, и, пожалуй, четырнадцатый, хотя при этом они поселились бы совсем рядом с maman. Несколько раз побывав в предлагаемых квартирах вдвоем, они поняли, что такие осмотры лучше поручать Тиму, более сдержанному человеку. Все непривычное, своеобразное, неприглядное повергало Анну-Софи в уныние. «Как люди могут жить в таких условиях!» – стонала она, чувствуя, что они с Тимом оказались на краю пропасти, куда так легко упасть и погрязнуть в трясине нищеты и убожества. Она мечтала не об этом, не такими были ее представления об идеальном союзе, уродливая квартира казалась ей олицетворением всех неудач и компромиссов мира, насмешкой над чаяниями людей. Ее эмоции озадачивали Тима: он думал, новобрачные должны быть равнодушны ко всему, что творится вокруг. Он напоминал, что им просто нужен свой угол, чтобы как можно чаще заниматься любовью. Однако он смирился с необходимостью ограждать Анну-Софи от волнений во время поиска квартиры. И в отличие от нее у Тима был свободный график работы.

Он старался не слишком много думать о практической стороне супружеской жизни, полагая, что с затруднениями надо справляться по мере того, как они возникают. Наблюдая изнанку чужой жизни, такой тоскливой и убогой, мелочной и несовременной, Тим приходил в состояние подавленности, подобно его невесте. Французские квартиры казались ему слишком тесными. В прачечных устраивали детские, кухни помещались в стенных шкафах. Кухни в американском стиле угнетали его, выглядели слишком колкой критикой в адрес безжалостной, с точки зрения французов, американской прагматичности, заставляющей в случае необходимости совмещать кухню с гостиной. Хотя настоящие американские кухни никогда не размещали в гостиной, само название, cuisine américaine, указывало на умение импровизировать, которым, как надеялся Тим, ему не придется пользоваться, но которое в случае применения означало бы нравственное поражение. И потом, такая изобретательность отдавала дурным вкусом.

Другими словами, эти cuisine américaine свидетельствовали о развеселой находчивости французов, стремлении «сохранить лицо» и одновременно совместить кухню с гостиной в современном мире, где шесть квартир выкраивалось из помещений живописного старого особнячка, некогда принадлежавшего одной знатной семье. В попытках сделать свои комнатенки пригодными для жилья и придать им своеобразный вид люди красили их стены в темно-синий цвет или сооружали подвесные фиберглассовые потолки. Господствовали оранжевый и розовый цвета. Сколько лестничных пролетов можно одолеть, поднимаясь наверх пешком, а не в лифте?

В один прекрасный день Тим вдруг понял, что нашел подходящую квартиру на улице Пассаж де Ла Визитасьон – очаровательное название, подходящий район. Четыре комнаты и маленькая кухня. Настоящая столовая, о какой мечтал Тим, поскольку вырос в квартирах со столовыми. А еще он научился обращать внимание на подробности, которым придают значение французы, – к примеру, на число окон, на то, в какую сторону они выходят, на наличие стенных шкафов. Цена была лишь немного высоковата для них, но Тим не сомневался, что Анне-Софи понравятся паркетные полы «в елочку», камин с мраморными завитушками в спальне, второй туалет, просторная прихожая. Он воспрял духом, ощутил прилив оптимизма, какой способно вызвать только обладание недвижимостью, и в то же время забеспокоился, что кто-нибудь купит эту квартиру прежде, чем Анна-Софи успеет ее осмотреть.

Он позвонил Анне-Софи на работу и назначил еще одну встречу с агентом в выбранной квартире. Не успев войти в квартиру, Анна-Софи расстроилась – выяснилось, что она находится на втором этаже. Не слишком высоко – значит, лифтом пользоваться не придется, что Тим счел серьезным преимуществом, а Анна-Софи – абсолютно неприемлемым недостатком.

– В квартире будет мрачно, – сразу сказала она.

– Нет, она хорошо освещена, – возразил Тим. – Когда я приходил сюда в первый раз, квартиру заливало утреннее солнце.

– Вот уж не думала, что мне придется жить на premier étage, – произнесла Анна-Софи реплику, озадачившую Тима.

– Квартира замечательная, вот увидишь, – уверял он. – А вот и агент.

Агент пожал им обоим руки, оглядел Анну-Софи с головы до ног и заговорщицки, многозначительно улыбнулся Тиму. Они поднялись по лестнице.

– Месье первым осмотрел эту квартиру, – сообщил агент Анне-Софи.

В квартире она ничем не выдала своей реакции. Придирчиво и тщательно осмотрела шкафы, изучила трещины между досками паркета и сразу определила, сколько из них придется заменить.

Выйдя на улицу, они остановились поодаль от агента, и Анна-Софи заявила:

– В целом – très bien.[25]

– Тебе не понравилось?

– Напротив, понравилось, если бы не недостатки. Улица – très bien, но этот premier étage!

– А я хотел бы жить на втором этаже. Окна не над самым тротуаром, но и лифт не нужен.

– Ты не понимаешь, как французы относятся к premier étage, – назидательно и ласково произнесла она, точно обращаясь к способному ученику.

– А что тут понимать? Это предрассудок, – откликнулся Тим.

Спокойно и трезво обсудив подробности, главным образом престижность улицы, обаяние особняка и такие преимущества, как библиотека с элегантными встроенными книжными шкафами, они решили поехать в контору агента и заключить договор. Они знали, что медлить не стоит. Хорошее жилье всегда уходит быстро.


Отец Анны-Софи, врач, умер десять лет назад, но ее мать по-прежнему жила в их семейной квартире в большом особняке XIХ века на Монпарнасе, где все комнаты были овальной формы и выкрашены в изысканные оттенки серого цвета. У Эстеллы выходила новая книга, к ней явился фотограф, чтобы сделать снимки для суперобложки, и задержался дольше, чем предполагалось. Поэтому Анна-Софи и Тим прибыли как раз вовремя, чтобы услышать, как Эстелла объясняет фотографу: «Ну конечно, я не разбираюсь в мужчинах, я никогда не понимала их, поэтому немало выстрадала». На лице Анны-Софи появилось удивление; впрочем, она давно научилась отделять известную романистку, жизнерадостную, чувственную женщину, которая то и дело мелькала в романах Эстеллы, от матери – члена семьи, которая упрекала ее за неудачно выбранную профессию и была более или менее счастлива в браке с ее отцом.

Дверь Анне-Софи и Тиму открыла Эльвира. Фотограф укладывал свою аппаратуру. Услышать продолжение их беседы Тиму и Анне-Софи не удалось. Увидев их, Эстелла радостно вскрикнула. Она была одета в джинсы и блузку с рюшами.

– Ah! Ma fille, Anne-Sophie, et son fiencé Monsieur Nolinger![26] – представила их Эстелла.

Они улыбнулись и вежливо кивнули фотографу. Эстелла обняла дочь и Тима.

– Недавно Анна-Софи перенесла ужасное потрясение, став свидетельницей убийства на «Блошке» – вы, конечно, слышали о нем? – спросила Эстелла у фотографа.

Разговор опять прервался: серебристый зонтик, любитель самостоятельно принимать решения, раскрылся с негодующим треском, и бедняге фотографу пришлось начинать все заново.

Тим и Анна-Софи старались не смотреть на замученного фотографа, смущенного неповиновением зонтика. Эстелла, смущенная тем, что ей пришлось играть роль романистки в присутствии Анны-Софи – в кругу семьи она старалась не упоминать об этой стороне своей жизни, – предложила им аперитив и выслушала их рассказ о квартире, которую сочла вполне подходящей. А это было немаловажно, поскольку при покупке бо́льшую часть за Анну-Софи предстояло заплатить Эстелле.

Глава 12 СЛЕЗЫ В ТЕННИСНОМ КЛУБЕ «МАРН-ГАРШ-ЛА-ТУР»

Вместе с Тимом Эстелла приглашала на ужин и других американцев, чаще всего – Дороти Штернгольц и иногда Эмса Эверетта. Но сам Тим при этом чувствовал себя неловко, видел, как подчеркивается его отличие от французов, словно с национальностью следовало считаться прежде всего. Выждав, когда княгиня Штернгольц и Эмс Эверетт попробуют портвейн, Эстелла пригласила гостей к столу.

– На ужин у нас будет шедевр моего собственного изобретения, а потом вы скажете, понравился он вам или нет. – Эстелла не была искусной кулинаркой, но недостаток мастерства компенсировала безупречным качеством ингредиентов – как один из ее персонажей, графиня Морильи, склонная петь дифирамбы кабачкам и свекле. – Это омлет с трюфелями. Но не спешите винить меня в расточительности: трюфели китайские! Пахнут они совсем как настоящие, и зеленщик ручается, что они не теряют аромат даже в приготовленном виде. Вот мы и проверим! Надеюсь, Тим ест яйца? Я же знаю, как американцы относятся к ним.

Анна-Софи вдруг вспомнила, что никогда не видела, чтобы Тим ел яйца, однако она понятия не имела, в чем дело – в его принципах или в том, что такую еду ему никто не предлагал. Вопрос был адресован Тиму, который с рассеянным видом объявил, что готов съесть омлет; Эмс и Дороти поддержали его.

Все отнеслись к еде с приличествующим почтением. Эстелла обладала истинно французским умением представлять в выгодном свете каждый аромат, каждое блюдо, каждую идею как предназначенные специально для важных гостей. Вероятно, в этом заключается и изюминка ее литературного стиля, подумал Тим. «Я бы хотела предложить вам это восхитительное варенье из красной смородины», – произносила Эстелла с таким видом, с каким могла бы сказать: «Я хотела бы предложить вам этот редкостный и совершенный эпитет». И вправду, и варенье и эпитет казались особенно аппетитными, несмотря на то что позднее Анна-Софи с неуместной для дочери язвительностью сообщала, что варенье, как и все прочие угощения, куплено в «Монопри».

– Анна-Софи, расскажи нам, какое у тебя будет свадебное платье? – вскоре осведомилась княгиня Штернгольц.

– Ну конечно! Мне оно так нравится! От Инес де ла Фрессанж. Лиф из белого шелка, с белым тюлевым чехлом, длинные рукава, круглый вырез, юбка из органзы, отделанная шелковыми лентами. Все очень просто, но, по-моему, мило.

Тим удивился, услышав, что Анна-Софи довольна платьем, поскольку она придерживалась французского обычая восклицать: «О, вы преувеличиваете!» – в тех случаях, когда американки обычно говорят: «Благодарю!»

Ее мать усмехнулась, глядя на Тима. Эстелле казалось, что и она сама, и Тим с одинаковым терпением и снисходительностью наблюдают за всей этой предсвадебной суетой. К счастью, Анна-Софи ничего не заметила. Когда она ловила эти заговорщицкие взгляды, зачинщицей которых неизменно бывала Эстелла, то начинала по-детски дуться, а позднее жаловалась Тиму, что с ней обращаются как с ребенком, с несмышленой девчонкой.

– Надо же тебе что-нибудь надеть, – преданно откликнулся Тим, проигнорировав усмешку Эстеллы.

– У нас будет самая традиционная свадьба, – немного раздраженно объяснила Эстелла Эмсу и Дороти. – По-моему, Анна-Софи еще не успела объяснить Тиму, что предстоит надеть ему.

– Мужчинам нравится наряжаться, – заявила Анна-Софи. – Только вспомните их мундиры и охотничьи костюмы, килты, головные уборы!

Когда спор, вызванный этими словами, утих, возникла пауза, которую Тим счел своим долгом заполнить. Обычно обязанность развлекать общество свежими анекдотами и свежими сплетнями возлагалась на него, общительного человека, а не на Анну-Софи, целыми днями прикованную к прилавку, и не на Эстеллу, занятую хоть и творческой, но сидячей работой. Часто Тим приукрашивал свои истории в расчете на Эстеллу и ее вымышленный мир отчаянных людей. Он продолжал надеяться, что рано или поздно она безоговорочно одобрит выбор Анны-Софи. Эстелле и вправду нравились его рассказы – в такие минуты Тим казался ей более наблюдательным и проницательным, чем остальные мужчины. Порой она даже побаивалась, что общество Анны-Софи ему вскоре наскучит. По мнению же самого Тима, Эстелла постоянно недооценивала свою дочь.

На этот раз Тим рассказал собравшимся, что видел Клару Холли с незнакомым мужчиной в теннисном клубе «Марн-Гарш-ла-Тур» близ Булони. Обычно играя в теннис по понедельникам, а если позволяла работа – и по пятницам, Тим отправился в этот не слишком удобный и отдаленный теннисный клуб вместе с английским скульптором Адрианом Уилкоксом. Как правило, Тим обыгрывал Уилкокса, но в этот раз Уилкокс разгромил его в пух и прах и так обрадовался, что предложил выпить пива в баре. Уилкоксу хотелось отпраздновать победу. Поражения представлялись Уилкоксу метафорами упадка, бессилия, а этот выигрыш – возрождением, символом бессмертия и исполнения желаний.

Тим согласился составить ему компанию, но предупредил, что к ужину должен быть дома – по понедельникам они с Анной-Софи ужинали у ее матери, и Адриан прекрасно знал об этом. В качестве закуски они выбрали «английские сандвичи» – для французов характерно приписывать английское происхождение еде, вызывающей угрызения совести, – и заказали по паре кружек пива. Тим сидел лицом к двери, поэтому сразу увидел вошедшую в бар Клару Холли. Она была чем-то озабочена, даже взволнована. Тима она не заметила.

– Что мне нужно было сделать? Теперь-то я понимаю. Поздороваться. Но к тому времени, как я решился, было уже поздно.

Она чуть не плакала, заказывая какой-то напиток, с виду напоминающий джин. Я сразу лишился всех преимуществ: вряд ли Клара обрадовалась бы, обнаружив, что ее застали в баре плачущей, за стаканом неразбавленного джина.

– Это так по-американски, – вставила Эстелла. По-английски она говорила с театральным французским акцентом. Английский Анны-Софи был гораздо лучше, чем у ее матери; впрочем, Анну-Софи несколько лет подряд посылали на каникулы в Лондон совершенствовать язык. – Чего она могла опасаться? Неужели в Америке женщины не имеют права на аперитив? Значит, это компрометирует их?

– Ну, осуждать ее за выпитый стакан джина я не стал, но не мог не заметить, что она встревожена. Кому охота вторгаться в мир скорбящего или подавленного человека?

– Наверное, вы первый в истории человечества деликатный журналист, – заметила Эстелла. Она часто поддразнивала Тима его профессией, которая, в конце концов, мало чем отличалась от ее собственной.

– Должно быть, Клара привыкла производить на людей впечатление, ведь она так хороша собой! Признанные красавицы живут у всех на виду, как золотые рыбки в аквариуме, – вставил Эмс Эверетт.

– А может, это был не джин, а водка, – принялся размышлять вслух Тим.

– А по-моему, все вы несносны! – с притворным упреком воскликнула Анна-Софи. – Жестоко осуждать бедную женщину, будто она алкоголичка! Ну что с того, если она выпила в одиночестве в теннисном клубе! А может, она попросила стакан воды! Не удивлюсь, если вы скажете, что она явилась туда, чтобы кого-нибудь подцепить.

– Я просто пытаюсь объяснить, что в моем случае промедление было роковым, и вскоре я понял это. Через минуту какой-то мужчина вошел в бар и подсел к Кларе. По-моему, она не ждала его или недолюбливала этого человека – сначала она кивнула ему предельно сухо, – но, похоже, они знали друг друга. Этого француза я уже встречал, он член того теннисного клуба – лысоватый, по-своему привлекательный, лет пятидесяти, может, чуть моложе.

– Антиквариат, – усмехнулась сорокапятилетняя Эстелла. – Таким дряхлым старикам не остается ничего, кроме целомудрия.

– Он что-то сказал, и Клара наконец-то улыбнулась.

Адриан и Тим заказали еще по пиву, и к тому времени, как кружки опустели, Клара уже смеялась. Тим решил, что Клара мало знакома со своим собеседником. Сам Тим чувствовал себя неловко, наблюдая за ними, потому что с этой парочкой что-то происходило – это было видно по их сияющим улыбкам. Ими овладели какие-то неосознанные чувства.

– Так или иначе, я упустил случай привлечь их внимание, и упустил безнадежно, потому что мне понадобилось выйти, а когда я вернулся к стойке, оба уже исчезли.

– Они ушли вдвоем? – спросила Эстелла.

– Я не знаю, а Адриан сидел к ним спиной.

– Наверное, это был или ее брокер, или ее дантист, – предположила Эстелла, оберегая незнакомую Клару от новых, англосаксонских и ханжеских, домыслов о том, что у нее тайный роман.

– Может быть. Внешне он походил на банкира.

– Полезно иметь любовника-банкира, – заметила Анна-Софи. – Особенно такого, который предоставляет ссуды на покупку недвижимости.

Тим всегда испытывал легкое чувство неловкости во время ужинов в узком кругу, у своей будущей тещи – в отличие от многих французов, которые наслаждались бы и сплетнями, и едой, – а теперь к неловкости примешался и стыд за то, что он рассказал о Кларе Холли ее знакомым. Явно невинную встречу он превратил в сплетню или даже в зарождающийся скандал. Но почему-то это маленькое происшествие взволновало Тима. Его неизменно задевали за живое проявления чужих эмоций, хотя он и знал, что наклонности хуже этой для журналиста трудно вообразить. Когда Тим видел плачущую женщину, его глаза невольно увлажнялись. Чужая страсть тоже передавалась ему. Каждого повлекло бы к этой красавице – значит, в его ощущениях нет ничего странного.

Часов в десять зазвонил телефон Тима. Извинившись, он вышел из-за стола на пару минут, затем вернулся и снова рассеянно занялся яблочным пирогом. Звонила та самая американка, Делия.

– Ей страшно, – объяснил Тим. – Она говорит, что в отеле все куда-то разбежались, портье нет на месте, а она слышит какой-то шум. Я предложил ей посидеть в соседнем кафе и дождаться возвращения портье. Этот отель – неподходящее место для нее. Завтра утром я заеду к ней.

Глава 13 КТО ТАКОЙ ТИМ?

Наконец Тим и Анна-Софи отправились домой. Парусиновый верх машины был опущен, в ночном воздухе ощущалось холодное дыхание приближающейся зимы.

– Может быть, стоило заехать в отель, где остановилась та американка? – спросила Анна-Софи.

– С ней ничего не случится.

– Maman спокойно восприняла новость о квартире. Завтра же мы осмотрим ее вместе, если я сумею связаться с агентом. Comme je suis contente,[27] – вздохнула Анна-Софи. Она была экспансивна в проявлениях радости и любви, прилив которых был вызван новой квартирой, одобрением матери, американскими друзьями Дороти и Эмсом – протестантами, но отнюдь не пуританами, – интересной профессией Тима, хотя его все время отрывали звонками даже от ужина. Впрочем, злоключения молодой американки ее огорчили. – Бедняжка! Как ее зовут? – спросила она.

– Кого? – встрепенулся Тим, поскольку его мысли вертелись вокруг слишком поспешной сделки и встречи с Кларой Холли. Он вспоминал, с каким выражением она смотрела на своего привлекательного собеседника и как румянец заливал ее лицо и шею.

– Ту американку, которая звонила тебе. Ту самую, которая нашла труп несчастного месье Будерба.

– Делия.

– Но чего именно она боится? – допытывалась Анна-Софи.

– Она не сказала. Не знаю, почему она позвонила именно мне – наверное, потому, что я ее соотечественник, единственный знакомый в стране, где едят лягушек. К тому же я оставил ей свой телефон.

– Что может случиться во французском отеле в десять часов вечера? Ровным счетом ничего. Бедняжка, – повторила Анна-Софи, размышляя, стоит ли сказать ему о том, что второго американца она видела на верхнем этаже склада. – Конечно, мы должны помочь ей. Я помню, как она перепугалась и побледнела, когда увидела труп.

– Само собой, – согласился Тим.

– Там было два американца, – продолжала Анна-Софи, – мужчина и женщина.

– Его я не видел. Он ушел куда-то обменять деньги.

Анна-Софи немного помолчала, а потом спросила:

– Ты действительно собираешься взять интервью у Сержа Крея?

Тим уже знал, какое на нее производит впечатление его возможность встречаться с известными людьми, артистами, политиками.

– Да, завтра.

– Я заметила, что ты опять чуть не втянулся в бессмысленный спор с maman, – сказала Анна-Софи.

Тим и Эстелла иногда спорили о политике, отстаивая прямо противоположные точки зрения. Как правило, Тим придерживался левых взглядов, забывая о том, что он сотрудничал с журналом «Доверие». А сейчас он никак не мог вспомнить, с чего начался спор, – впрочем, возникла было дискуссия об американском характере, но вскоре она иссякла.

– Нас, французов, часто обвиняют в скрытности, – многозначительно произнесла Эстелла за несколько минут до появления Эмса и Дороти.

– В скрытности? Вы хотите сказать – в недостаточной прямолинейности и откровенности? Или в изворотливости?

– Называйте это как вам угодно. А я же утверждаю, что мы, au contraire,[28] гораздо откровеннее американцев с их хищными и непроницаемыми улыбками. С их уверениями в любви, а потом убийствами в лифте тех, кого они якобы любят.

Но Тим не был расположен спорить об этом.

– Но почему же французов упрекают в скрытности? – сдержанно возразил он, думая, однако, что этот разговор и есть наглядный пример французской уклончивости. – Они умеют быть на редкость искренними.

– Вы имеете в виду Анну-Софи? – уточнила Эстелла, которая сама не раз сетовала на чрезмерную откровенность дочери. По ее мнению, Анна-Софи была очень наивна и слишком прямолинейна, не умела флиртовать, но, возможно, именно этим она и покорила своего американца.

Но в тот вечер приблизиться к предмету обсуждения вплотную им так и не удалось. Анну-Софи всегда раздражало то, что ее мать заводила с Тимом разговоры, которые даже не пыталась вести с ней самой, – «взрослые» беседы на общие темы, будто Анна-Софи была еще неразумным ребенком.

Анну-Софи тревожило не то, что ее мать была писательницей, а содержание ее книг. Зачастую они завораживали, но порой внушали робость и даже отвращение. Когда Анна-Софи была помоложе, она долго размышляла над некоторыми местами в ее книгах – к примеру, над описанием Пабло, молодого возлюбленного Мод из романа «Эстрагон», с его «очаровательной розеткой ануса, окруженной нежнейшими, восхитительными черными волосками, и когда она, выгнувшись в экстазе под ним, ухитрялась протянуть руку и ввести в него самый кончик своего мизинца, это повергало его в поразительный пароксизм наслаждения…»

Не применяя это описание конкретно к себе, Анна-Софи гадала, понравилось бы Тиму, если бы она ввела палец ему в анус. Но даже если бы такая процедура пришлась ему по вкусу, осуществить ее было бы невозможно по физическим причинам: Анна-Софи была гораздо ниже его ростом.

Своей дочери Эстелла всегда давала только практичные, приземленные советы, такие, как извечные материнские наставления по поводу чистоплотности. Был среди них, к примеру, и такой: выходить замуж следует по любви, но влюбиться в богатого человека ничуть не сложнее, чем в бедного. Даже легче, как считали многие, но не Эстелла, которая, несмотря на собственную благополучную жизнь буржуа, придерживалась романтических взглядов на бедность как аналогию свободы и приписывала этому благородство. По каким-то причинам до недавнего времени Эстелла не очень-то допытывалась у Анны-Софи о том, что дочери известно о далеких фицджеральдовских лужайках Среднего Запада, портиках с колоннами, светлячках, сейфах, набитых долгосрочными депозитными сертификатами, и обо всем остальном, что, как она надеялась, принадлежит Тиму. Да, бедность благородна, но это вовсе не значит, что ей найдется место в семье Эстеллы.

– Как вам известно, – сказала она своим друзьям, Дороти Майнор и Эмсу Эверетту, после того как Анна-Софи и Тим уехали, – у меня совершенно отсутствует интуиция, я абсолютно лишена здравого смысла, никто хуже меня не разбирается в человеческой натуре… – Такова была причуда Эстеллы: она обладала проницательностью, но ей нравилось притворяться, будто она ненаблюдательна и потому герои ее романов созданы исключительно ее фантазией. Ей казалось, что в чистой наблюдательности есть что-то вульгарное и недопустимое.

И мать, и дочь действительно понятия не имели, кто такой Тим. Теперь же Эстелла вдруг заволновалась, сказала, что Анна-Софи показала ей найденный фонарик с фамилией Нолинджер и что за квартиру молодоженов предстояло платить ей. И разумеется, как полагалось литератору, Эстелла помнила немало стандартных сюжетов – принц-студент, Золушка, – в которых иностранец, помолвленный с местной девушкой, оказывается у себя на родине богатой и знатной персоной.

– В подобных вещах я не разбираюсь, но я готова на все, лишь бы Анна-Софи была счастлива. И если Тим посмеет обидеть ее, я убью его своими руками!

– С какой стати? – удивился Эмс. – Он чудесно относится к Анне-Софи. Мне всегда казалось, что неприкаянному Тиму недостает именно прочной и мирной французской семьи и нежных забот умелой жены-француженки.

– Но с чего вдруг вы так забеспокоились? – поинтересовалась Дороти.

Эстелла помедлила с ответом. Ей не хотелось проявлять откровенный интерес к деньгам. Она вовсе не была алчной – она презирала деньги, а в особенности людей, которые открыто охотились за ними, и подобные персонажи в ее книгах всегда получали по заслугам, к примеру месье Тодо в романе «Несколько раз». Уже был составлен список приглашенных, были завершены все приготовления к свадьбе, но до сих пор, хотя до свадьбы осталось всего восемь недель, что-то – возможно, особенности французского характера – мешало Эстелле навести справки о будущем зяте. И кроме того, во Франции бытовало убеждение, что все американцы богаты. Поэтому Эстелле было нечем оправдать свой чрезмерный интерес к прошлому Тима, разве что материнским любопытством и заботой, ибо какая мать не желает своему ребенку материального благополучия?

– Видите ли, это очень щекотливый вопрос… Мы знаем Тима. Его отец – прекрасный человек, истинный американец, занимающийся гостиничным делом. Это для нас никогда не было тайной.

– Однажды я виделся с его отцом, – подхватил Эмс. Он уже понял, что Эстелла и Анна-Софи не имеют никакого представления о социальной принадлежности Тима – ни та ни другая никогда не бывали в Америке.

– Вы не знаете, это действительно крупный бизнес? Его масштабы вам известны?

– Отели «Парагон» – это целая сеть. Но почему вы спрашиваете?

– Может ли она иметь какое-то отношение к фамилии Нолинджер-Уэбб?

– «Нолинджер-Уэбб» – еще одна сеть отелей, агентств по прокату автомобилей и так далее. Я очень сомневаюсь, что Тим – прямой наследник династии Нолинджера-Уэбба, если вы спрашиваете об этом, – поспешил ответить Эмс, которому впервые пришло в голову, что в догадках Эстеллы есть доля правды. Неужели Тим и вправду обделенный младший сын, отвергнутый бунтарь из семейства владельцев империи? Аромат крупных американских состояний всегда витал над Парижем, но ни разу не овевал Тима.

– Но вы в этом не уверены, – заметила Эстелла весьма ободряющим тоном.

– Нолинджер – редкая фамилия. Возможно, речь идет об одной и той же семье, но нельзя сказать, насколько близким ее родственником является отец Тима. Надо бы разузнать у него. Мне больше ничего не известно. Это ключи Тима?

– Нет-нет, Тим тут ни при чем, но фамилия заставила меня насторожиться. Я ни о чем не расспрашивала и вряд ли стану расспрашивать Анну-Софи, но не перестаю гадать, знает ли она, что Тим имеет отношение к владельцам сети отелей.

– Они наверняка рассказывали друг другу о своих семьях, – предположил Эмс. – Скорее всего Анне-Софи уже известны все подробности.

– Вам не кажется, что это несколько вульгарно – успокаивать себя тем, что в число родственников Тима входят крупные бизнесмены? И все-таки… – Эмс понял, что Эстелла и вправду пытается успокоить себя. – Что вы об этом думаете? Его манеры безупречны, но ведь его мать говорит по-французски. Кроме того, он учился в Швейцарии. А вырос в Стамбуле или в каком-то другом странном месте. И что все это значит? Ровным счетом ничего.

– По-моему, то, что его отец жил в Стамбуле, тут действительно ни при чем… но почему бы вам не расспросить самого Тима? – предложил Эмс.

– Расспросить Тима! Об этом не может быть и речи.

«Это очень милая семья, maman, – однажды сказала матери Анна-Софи. – Я видела фотографии дома, в котором живут родители Тима, – очень симпатичного белого деревянного дома в Америке, – но гораздо чаще они обитали в Европе, где работал его отец. Ты же знакома с месье Нолинджером».

– Его портмоне… кажется, по-английски это называют «бумажник»? Раньше эта дорогая вещица недвусмысленно указывала на статус мужчины, а теперь все чаще встречаются нейлоновые бумажники. То же самое касается обуви – «Рибок» или «Найк». Я решительно ничего не понимаю, – жаловалась Эстелла княгине Дороти и Эмсу.

В такси по пути домой Эмс воскликнул, обращаясь к Дороти:

– И как мне это раньше не пришло в голову? Наследник огромного состояния! В Тиме всегда было что-то странное и загадочное. Неужели это правда?

– Скорее всего его единственная тайна – судимость и тюремное заключение, – не согласилась с ним Дороти.

И они с Эмсом рассмеялись, наслаждаясь возможностью нарушить священное табу американцев, живущих за пределами родины, – не расспрашивать друг друга о своем американском прошлом и не подвергать сомнению рассказы друзей, выдумывать которые вправе каждый экспатриант.

– А Клара Крей и этот таинственный незнакомец? – вспомнила Дороти.

– Расскажите мне что-нибудь об этой женщине, которой, как вы сказали, заинтересовался Тим, – попросила Эстелла, прощаясь с княгиней. Мало кто из французов видел голливудскую картину с Кларой в главной роли, знал, откуда она родом, и помнил ее фамилию – Холли; они называли ее мадам Крей. Эстелла уже ощущала смутную неприязнь к этой женщине – вероятно, из солидарности с Анной-Софи и от присущего француженкам инстинктивного недоверия ко всем женщинам, за исключением близких подруг. Но когда речь шла о мужчинах, не следовало доверять даже подругам. – Она блондинка?

– Нет, у нее короткие вьющиеся темные волосы, довольно смуглая кожа и очень большая грудь, как у итальянской актрисы.

– Да, совершенно верно, – подтвердил Эмс Эверетт.

Глава 14 ГДЕ ЖЕ ГАБРИЕЛЬ?

Тим и Анна-Софи нашли Делию Сэдлер сидящей за мраморным столиком в темном углу кафе рядом с отелем «Мистраль»; перед ней стояла пустая кофейная чашка. Делия выглядела одинокой, взволнованной и испуганной. Ее тонкие плечики под полосатой рубашкой мелко дрожали, она возила по столу салфеткой, пытаясь взять себя в руки и успокоиться. Заметив Тима со спутницей, Делия просияла и с облегчением замахала рукой. Анна-Софи поспешно бросилась к ней, восклицая:

– Знаете, я была там, я видела вас на «Блошке»! Я видела все! Ужасное зрелище!

Делия узнала ее, миловидную белокурую курильщицу, которая и теперь курила. Анна-Софи курила непрерывно, словно сигареты помогали ей держаться в вертикальном положении. По глазам Делии Тим понял, что она узнала Анну-Софи. Затем Делия перевела взгляд на сигарету и, наконец, на самого Тима. Ее озадачила связь Тима, отзывчивого репортера-американца, и этой молодой француженки.

– Это Анна-Софи, – объяснил Тим.

– Я видела вас тем утром, – напомнила Анна-Софи и протянула руку.

Все это поначалу слегка сбило Делию с толку, жест Анны-Софи удивил ее, и она мгновение колебалась, прежде чем пожать руку новой знакомой. Обмениваются ли рукопожатиями американки? Тим никак не мог припомнить. Похоже, Делия была рада видеть их.

– Простите, что побеспокоила вас, мне не следовало звонить, но я была в панике. Кажется, они арестовали Габриеля. Моего коллегу, – пояснила она.

Анна-Софи села рядом и жестом подозвала официанта.

– Je prends un café.[29]

– Выпейте еще кофе, – предложил Тим Делии. – Une bière, s’il vous plaît.[30] Так что же случилось?

Делия, собравшись с мыслями, начала рассказывать.

Доверчивая по натуре, уверенная в своей безопасности, правах и статусе американской гражданки, несмотря на потерю паспорта, влюбленная в Габриеля Биллера, Делия тем не менее проснулась сегодня утром в более подавленном настроении, чем вчера. Она вспомнила про агентов ФБР и журналиста Тима: похоже, все они чего-то добивались от нее, ждали информации, предположений, сотрудничества, а она ничем не могла им помочь. Притворяясь друзьями, они что-то выведывали, а потом уходили, бросив ее одну. Впрочем, два Фрэнка пообещали вернуться и проверить, как у нее дела.

– Но они не вернулись. Я проторчала в отеле целый день, а это четвертый день моего пребывания во Франции. Мне хотелось сходить хотя бы в Лувр, ради этого я и приехала сюда, – жаловалась она. – Мне дорог каждый день, их в запасе осталось всего четыре.

Утром она долго сидела за чашкой кофе в крохотной комнате для завтрака возле вестибюля отеля, пока буфетчица не начала выразительно посматривать на нее. Торговцы и коммерсанты залпом выпивали свой кофе, съедали похожие на кирпичи куски неподжаренного хлеба без повидла; апельсиновый сок в меню не значился. Делия думала о своем паспорте, о том, как агенты ФБР сказали Тиму: «Пожалуй, вам не следует писать об этом в газету. Вам это ни к чему: случай ничем не примечателен, но французы обидчивы, и если выяснится, что эта история попала в газеты, положение мисс Сэдлер осложнится».

Тим в этом сомневался, но смирился, посчитав слова агентов своеобразным комплиментом власти журналистов, способных оказать влияние на юридические процедуры и осложнить международные отношения.

– Я тоже долго думал о разговоре с Фрэнками, – сказал он, выслушав Делию. – И правда, зачем мне писать обо всем этом? Но с другой стороны, почему бы и нет?

– У меня еще оставались пятьсот франков, которые одолжила мне в субботу Клара Холли. Но мне уже опротивела еда из ресторана при отеле, счет за которую включали в общий. Я знала, что скоро должны прийти деньги из Орегона, поэтому решила перекусить где-нибудь в другом месте, поблизости, чтобы не нарушать обещание не покидать отель.

На узкой улочке маленькие кафе попадались на каждом шагу, а на углу находился ресторан «Le Bon Tabac» – еще одна загадка чужой страны.

– В Орегоне любой мигом прогорел бы, вздумай он назвать свой ресторан «Хороший табак», – сказала Делия.

Она устроилась за столиком снаружи, у ресторана, поскольку день был солнечным, хотя и холодным, и кроме того, Делия надеялась, что в этом случае, если вдруг явится полиция, ее не обвинят в попытке сбежать. Будучи убежденной вегетарианкой, она заказала сандвич с сыром, который оказался громадным, из целой половины длинного багета, чему она только порадовалась – прошел час, прежде чем она сумела дожевать его. Двадцать два франка. Как только Делии принесли ее заказ, она снова задумалась о своих злоключениях, о том, что стало с Габриелем и что сказать родным, когда она вернется домой.

Дома, в Орегоне, она, конечно, расскажет о мужчине, убитом на Блошином рынке. И о том омерзительном случае, который произошел в туалете ресторана, в подвале, куда она зашла. Описывая этот эпизод Анне-Софи и Тиму, она пристально наблюдала за ними, стараясь понять, шокированы они или нет.

– Туалет оказался общим, для мужчин и женщин, с отдельными кабинками с прочными дверями, но все они были заняты, и чтобы попасть внутрь, следовало заплатить два франка. Целых два франка! Я решила дождаться, когда кто-нибудь выйдет, и проскользнуть внутрь. В конце концов из одной кабинки вышел мужчина, но когда я попыталась придержать дверь и тем самым сэкономить два франка, он даже не подумал помочь мне. Вы только представьте себе! Какой эгоизм! В Америке так не делают. Там даже женщина помогла бы мне, придержала бы дверь, не говоря уж о мужчинах!

Но тот мужчина крепко захлопнул дверь кабинки, а когда Делия попыталась опустить в щелку двухфранковую монету, то обнаружила, что дверь опять заперта и ее монета не пролезает в щель. Незнакомец не спеша вымыл руки и удалился.

Пока Делия ждала, когда освободится другая кабинка, из нее вышла женщина. И из нее же вышел мужчина! Делия была потрясена. Наверное, всем известно, что в этом ресторане, «Le Bon Tabac», кабинки звуконепроницаемые, вот люди и снимают их за два франка, чтобы заниматься сексом, употреблять наркотики или что там еще они делают! Делия попыталась представить секс в вертикальном положении, в тесной кабинке туалета.

Женщине на вид было немногим больше двадцати, и она ничуть не походила на проститутку. От нее вовсе не веяло развязностью или покорностью судьбе – в сущности, она казалась довольной. Она взбила волосы перед зеркалом и улыбнулась своему отражению, ничем не выдавая раздражения.

Выслушав эту историю, Анна-Софи и Тим рассмеялись, и их смех шокировал Делию.

Она поднялась наверх, в ресторан, заказала кофе за семь франков и постаралась как можно медленнее пить его. Затем она перешла через улицу, зашла в кафе и выпила еще кофе – «café» – за шесть франков пятьдесят сантимов. Оказалось, здесь есть чему поучиться! Как странно! Пока она не стала жертвой чужого убийства, ее интерес вызывали только дорогая, но поблекшая парча, старинные салфетки, которые в Орегоне она продавала поштучно, – украшенные не только монограммами, но и пятнами от чая, пролитого на давным-давно прошедших званых вечерах. А теперь она сидела за черным пластиковым столиком возле кафе «Ле Дестан» и даже не вспоминала о засохших пятнах на салфетках. Мясник выставил в витрине доску с какой-то надписью мелом, но почерк был настолько неразборчивым, что его вряд ли смогли бы понять даже французы.

Шагая по улице, Делия размышляла, стоит ли купить журнал, ведь прочесть его она все равно не сможет. Долгое время она провела у журнального киоска, сравнивая цены. Поскольку по-французски она не читала, ей хотелось найти журнал, где было бы побольше фотографий, и тем самым оправдать потраченные деньги. В конце концов она купила за двадцать пять франков «Мари Клэр» и устроилась с ним в вестибюле отеля. Листая его, она продолжала размышлять о причудливой судьбе потаскухи, промышляющей по туалетам, и об обществе, которое допустило такой позор. И мысленно перебирала все минусы Франции.

В сущности, ужасы французской жизни начали вызывать у нее что-то вроде отчужденного любопытства. Делия записывала их в блокнот, начав с пропажи бумажника и кражи паспорта, и это были еще цветочки. Отель: матрасы плоские, комната безобразная, женщина-портье держится надменно и даже враждебно, хотя и говорит по-английски. Впрочем, часто она делала вид, будто не понимает по-английски. В американском консульстве работают не американцы, а французы – наверное, так предписывают какие-то местные законы. Делия видела, с каким презрением они отнеслись к несчастному старику, стоящему в очереди перед ней, – безобидному, бедно одетому, с растрепанными желтовато-белыми волосами. Он пытался получить свидетельство о рождении или какой-то документ о социальном обеспечении его покойной жены. Он собирался снова жениться, и ему требовались бумаги прежней супруги.

– Не хотите терять ее пенсию? – съязвила сотрудница консульства.

– Видите ли…

– Как же мы все любим отвоевывать каждый грош! – с убийственным презрением продолжала девушка.

– Как будто это ее касалось! – возмущенно рассказывала Делия. – Будто ей приходилось платить из своего кармана!

«Значит, вы хотите убедиться, что пенсию вам выплачивают полностью», – заключила сотрудница консульства издевательским тоном. Эти бюрократы насмехались над ним – вот еще один пример черствости и равнодушия правительства. Что она знает о жизни этого несчастного человека?

К четырем часам дня Делию начало клонить в сон. Сколько длится период акклиматизации? Делия понимала, что ей не следует засыпать, но и бодрствовать она больше не могла. Ей казалось, будто ртуть поднимается по ее позвоночнику, достигает макушки, затуманивает мысли, пропитывает глазные яблоки, давит на веки. Делии пришло в голову, что крепкий дневной сон исцелит ее. Ночью он превращался в пытку.

Спать. Поддавшись своему неудержимому желанию, она прошла через вестибюль отеля «Мистраль». Раздражительная особа за стойкой проводила ее взглядом. Делия до сих пор не могла понять, как относится к ней эта женщина. С ее стороны было очень любезно не впустить агентов ФБР в номер Габриеля, но ведь она действовала согласно правилам. А может, она просто недолюбливала американцев или туристов вообще. Делия так и не поняла, в чем дело. Когда она проходила мимо стойки, женщина сварливым тоном сообщила:

– Знаете, мадам, даже если месье не пользуется своим номером, ему все равно придется платить за него.

Пожав плечами, Делия прошла мимо.

– Здесь, во Франции, все относятся ко мне враждебно, в том числе и сотрудники американского консульства, – пожаловалась она Анне-Софи и Тиму.

У себя Делия сняла джинсы, улеглась в постель, решив подремать часок-другой, и камнем провалилась в сон. Спустя некоторое время она проснулась, как утром, но отблеск неоновых огней какой-то вывески, пляшущий на потолке, помог ей определить, что сейчас ночь.

– Я не знала, который час, но голова моя была чистой и работала словно в разгар дня, и я тут же услышала шум из-за стены, из комнаты Габриеля. Наверное, эти звуки и разбудили меня. Я слышала, как кто-то со скрипом выдвигает ящики шкафа и снова задвигает их. Мне сразу вспомнились агенты ФБР, – продолжала она. – Они все-таки решили осмотреть его номер и нашли способ проникнуть туда.

Анна-Софи и Тим поспешили выдвинуть возражения и засыпали Делию градом вопросов. Зачем агентам ФБР понадобилось осматривать комнату Габриеля, человека, который не имел никакого отношения к убийству француза и ночь, когда было совершено преступление, провел вместе с Делией? Зачем Габриелю убивать незнакомого торговца антиквариатом? Делия вдруг почувствовала, что ее уверенность ничем не подкреплена, а ее безопасность зависит от расположенности, поддержки и даже просто желания всех заинтересованных лиц. Особенно двух Фрэнков.

– Знаю, вы решите, что я спятила, но мне вдруг пришло в голову, что убийца видел меня и Габриеля на Блошином рынке и подумал, что и мы видели его. Вот он и выследил Габриеля и убил его, а теперь разыскивает меня. Это был просто приступ паранойи. Ведь он мог бы убить меня в вестибюле отеля «Мистраль», правда? Или не мог?

Потому она и сидела в вестибюле, не решаясь подняться наверх, в свой тесный номер с безобразной светлой мебелью, тонким зеленым покрывалом, жесткими стульями и тусклым зеркалом. Наконец Делия надумала позвонить Тиму.

– Я сидела внизу, пытаясь хоть в чем-нибудь разобраться. Случилось что-то страшное, Габриель ушел и пропал, и я думала, что его или арестовала полиция, или разыскал убийца. Значит, то же самое может случиться и со мной.

Тим не знал, что ответить ей. Скорее всего случившееся – просто неудачное стечение обстоятельств, если только Делия ни в чем не замешана. А речь могла идти скорее всего о наркотиках или краже произведений искусства, поскольку дело происходило на Блошином рынке.

– А может, в номере побывал сам Габриель? – предположил Тим, но Делию до глубины души оскорбил намек на то, что Габриель даже не попытался зайти к ней.

– Нет, это был не он – он обязательно постучал бы ко мне. Наверное, в номере все-таки побывали два Фрэнка.

– Пожалуй, вам не следует оставаться здесь, – вмешалась Анна-Софи. – Мы могли бы подыскать вам новое жилье и сообщить ваш адрес полиции. Вы согласны перебраться в другой отель, где вам было бы спокойнее?

– Но тогда Габриель не сможет найти меня, если… если он вернется.

«Ко мне на склад», – мысленно добавила Анна-Софи, думая о Габриеле. Ей доставляло удовольствие знать то, о чем не подозревали остальные. В каком-то смысле он принадлежал ей, как любой секрет, как никем не оцененная, но редкая, найденная на дешевой распродаже вещь. Может быть, утаив такую подробность, она нарушила верность Тиму? Этого Анна-Софи не знала, она понимала только, что секрет принадлежит ей одной, но не сомневалась, что американке нечего бояться, ведь она находится во Франции. Далеко не все американцы торгуют наркотиками, к тому же Делия не похожа на преступницу. Жаль, если ее спутник, такой красавец, замешан в каких-то темных делишках.

– Он еще не выехал из отеля? – спросил Тим. – Может быть, вас пустят к нему в номер? Он мог оставить там деньги. Или какую-нибудь записку. Вы сможете заметить, пропало что-нибудь в его номере или нет?

– Не думаю, что меня туда пустят, ведь агентов ФБР не впустили. Но мы все-таки спросим. Вы можете поговорить с портье по-французски? Объясните ей: это очень важно, что Габриель исчез. Я могла бы перенести его вещи к себе – тогда нам не пришлось бы платить за две комнаты, – объяснила Делия.

– Сегодня мы уже ничего не добьемся, – возразил Тим. – Сейчас мы вернемся в отель и дождемся портье. И постарайтесь не волноваться. Ничто не может случиться с вами во французском отеле.

Проходя по тускло освещенному вестибюлю, Анна-Софи отметила, что отель и вправду не из лучших, но в поездках по стране ей самой приходилось останавливаться и не в таких заведениях. Она уже поняла, что Делия стесняется своего физического недостатка.

– Хотите, я оставлю вам свой телефон? – предложила Анна-Софи. – Тогда, если вам понадобится помощь, вам будет незачем дожидаться портье.

Она дала Делии свой сотовый телефон и объяснила, как вызывать полицию. Затем все втроем они поднялись к ней в номер. В тяжелом вздохе Делии отразилось ее сомнение – остаться здесь или сбежать. Стало ясно, что ей страшно, но она храбро пожелала гостям спокойной ночи.

Глава 15 КОРОБКА С ВЫРЕЗКАМИ

Первым, о чем Клара задумалась во вторник утром, был не ее сын, как обычно, а охотник-француз, с которым она разговорилась вчера, месье де Персан. Встреча с охотниками и мэром в библиотеке взволновала ее, повергла в смятение. А потом в теннисном клубе она встретилась с тем лысеющим французом, который заговорил с ней в библиотеке. Неужели он следил за ней? Или случайно оказался в клубе «Марн-Гарш-ла-Тур»? Что это – случайность или умысел? Но какое ей дело? Он был весьма любезен, старался подбодрить ее, рассмешил и объяснил, что его друзья почти не умеют стрелять.

– Где ты была? – спросил Серж, когда она вернулась. – Я думал, сразу после встречи ты поедешь домой.

Вопрос мужа вызвал у нее раздражение, ведь он понимал, в какое состояние ее привела встреча, на которую сам он не соблаговолил явиться.

– Я переволновалась, – объяснила Клара. – Не знаю почему – все шло по-старому. Но вести машину я была не в состоянии.

И сегодня утром ее мысли по-прежнему вращались вокруг эмоциональной неуравновешенности, встречи и беседы с охотником. После непродолжительного флирта влечение вдруг застигло ее врасплох. Наверное, разговор в библиотеке подействовал и на ее собеседника. Он был явно не из тех, кто привык знакомиться с женщинами в теннисных клубах.

Он носил кольцо – значит, был женат. Как и она сама. Прежде чем окончательно забыть о вчерашнем разговоре, Клара позволила себе минуту-другую помечтать о его длинных ресницах, редко встречающихся у мужчин, о неожиданном обаянии, не сочетающемся с лысиной, о мифе (или реальности?), согласно которому у лысых мужчин возрастает потенция. Если в целом мужчина привлекателен, думала Клара, никакая лысина не испортит впечатление. Ей представилось, как он провожает ее взглядом больших серых глаз под тяжелыми веками. Опомнившись, она отмахнулась от опасных мыслей. Почему она думает обо всем этом? Этот человек из буржуазных кругов не представляет для нее никакого интереса; наверное, он служащий страховой компании или банкир.

Когда Клара думала о вчерашнем знакомом, зазвонил телефон. Как и следовало ожидать, блаженные минуты одиночества, оставшиеся до того, как проснется и спустится вниз Серж, испортила Кристал. По привычке она звонила Кларе рано утром, и это означало, что сама Кристал еще не ложилась спать – из-за бессонницы или очередного кризиса. Клара ощутила знакомый прилив страха.

– Самой мне не справиться со злостью, – объясняла Кристал. – Такое редко, но случается. Она душит меня.

– Почему вы злитесь? Из-за мамы? Понимаю, она бывает невыносимой. С ней все в порядке?

– Ваша мать – сущий ангел, воплощенное обаяние. Мы прекрасно проводим время вдвоем, я считаю ее лучшей подругой.

– Тогда я ничего не понимаю. – Клара вдруг заметила, что Кристал стала еще более раздражительной.

– Понимаю, я чересчур эмоциональна, слишком чувствительна, но виной тому прошлое. Ваша мать тут ни при чем. Видите ли, Сью-Энн принимает новое лекарство, но оно не помогает, и…

Сью-Энн, дочь Кристал, страдала маниакальной депрессией и часто ложилась в больницу. И Клара понимала, что нервы Кристал натянуты до предела. Сама она из-за Ларса постоянно ощущала ком в груди, беспокоилась за сына, но знала, что помочь ему нечем. И все-таки Кристал ныла и жаловалась слишком часто. А ведь Клара регулярно высылала ей деньги.

– Кристал, скажите, чем я могу помочь? Вы же знаете, я помогу вам. Может быть, Сью-Энн следует показать другому врачу?

– Я больше не могу швырять деньги на ветер – ваши деньги, между прочим. Ее уже осматривали лучшие врачи, и, насколько я поняла, из нее сделали подопытного кролика. Так что давайте не будем об этом. – И она принялась рассказывать о миссис Холли, которая уже спала.

– Хорошо, – с облегчением отозвалась Клара и охотно сменила тему.

– Врач назначил ей новое лекарство, теперь она, слава Богу, засыпает рано. Я имею в виду вашу маму.

– А вы до сих пор на ногах.

– Что поделаешь – привычка, – вздохнула Кристал.


Как только Клара положила трубку, Серж вошел в комнату, сжимая в руке пачку газетных вырезок.

– Вот, – сказал он, показывая ей статью, только что вырезанную из «Геральд трибюн». Эти вырезки он складывал в металлическую коробку, которая была заполнена почти доверху. – Четверо мужчин, взлом, оружейный магазин в Канзасе. Дальше на восток, чем прежде, – сказал он.

Клара прочла статью и положила ее поверх стопки вырезок. Речь шла о месте действия по сюжету гипотетического фильма. Наверное, в ту ночь Серж обсуждал этот вопрос с Уоли и сотрудниками студии. Такие разговоры он вел уже несколько лет, заполнял коробку вырезками, притворялся, что работает над сценарием, но дело продвигалось медленно.

– Канзас? Пшеничные поля, фермы… это было бы неплохо, – ободряюще отозвалась Клара.

– Если просмотреть вырезки за последние полгода, станет ясно, что там у гражданского населения скопился настоящий арсенал, – продолжал Серж, – причем не только в Оклахоме!

Америка представлялась ему страной мятежей, отчаянных школьников, бойскаутов, ведущих подрывную деятельность, ренегатов из торговых палат, тайно вооружающихся членов разных клубов – страной на грани революции. Это Серж никогда не обсуждал с женой, считая, что она, как истинная американка и к тому же женщина, не в состоянии заметить в поведении соотечественников что-либо подозрительное. В статьях, собранных в коробке, говорилось об ограблениях оружейных магазинов, бомбах, подброшенных в места скопления людей, о вспышках насилия, привлекших пристальное внимание журналистов, – в Уэйко, Руби-Ридж. Да, Клара признавала, что эта череда трагедий настораживает. Серж воображал себе фильм грандиозного размаха, запечатлевший весь гнев, накопившийся у жителей прерий, отражение внутреннего протеста всех патриотов всех стран, безнравственности любых притеснений.

Ибо кино, при всем его ограничении в том, что касается передачи идей, присуще преимущество движения и широты. Кадр, или экран, казался Сержу бесконечно широким, безграничным, как разум; оставалось лишь найти подходящие визуальные образы, чтобы заполнить это пространство. Существовали образы для таких абстрактных понятий, как свобода, природа, потенциальные возможности, мало-помалу перерастающие в реальные, и задачей режиссера было найти и передать их наряду со всей комедией, красотой и прелестью жизни. Серж неизменно представлял себе эту «жизнь» как человека, удовлетворенно прислонившегося спиной к освещенной солнцем стене, в сомбреро, надвинутом на лоб, с улыбкой на лице, завернутого в синий плащ, с прищуренными внимательными глазами. Кадры выстраивались в определенном порядке, как ходы в игре. Какая красота – по сравнению с путаницей и сбивчивостью сюжетов в книгах с их желтоватой бумагой и заляпанными корешками; впрочем, книги он тоже любил. Он любил их как предшественников кино, неуклюжих, двухмерных, лишь отдаленно напоминающих человеку о долге, желаниях и страсти.

– Не забудь, что сегодня приедет тот журналист. Его зовут Тим Нолинджер, – сказала Клара.

Глава 16 МАНУСКРИПТЫ

Тим взял машину Анны-Софи, чтобы успеть выполнить все намеченные на сегодня дела. Едва он сел за руль, как зазвонил телефон. В трубке послышался сбивчивый, испуганный голос Делии.

– Вчера ночью кто-то пытался вломиться ко мне в комнату, – затараторила она. – Я точно знаю: кто-то охотится за мной, кто-то свел счеты с Габриелем…

Тим постарался успокоить ее как мог и попросил дождаться его в кафе рядом с отелем, предупредив, что сможет приехать только к часу дня.

Встреча с Сержем Креем была назначена на утро. До замка Тим добрался, следуя указаниям, которые предоставили ему в парижском офисе студии «Манди Бразерс». Замок располагался близ Этан-ла-Рейна, совсем рядом с Марн-Гарш-ла-Тур и деревушкой Валь-Сен-Реми, где жила бабушка Анны-Софи; он стоял в стороне от дороги, среди чахлых, посаженных рядами деревьев и кустов рододендронов. Живописный большой особняк, или, если угодно, маленький замок XVIII века, стоял посреди запущенной рощи, занимающей несколько гектаров; ближе к дому был разбит цветник в английском стиле, где еще цвели астры. Подъехать к дому можно было либо по длинной аллее, начинающейся за внушительными воротами, либо со стороны стоянки у дороги, проложенной еще в том же XVIII веке. Тим решил подъехать к дому по аллее.

Дверь открыла не горничная, а сама Клара Холли, хотя откуда-то из глубины дома доносились шум пылесоса и голоса. Сегодня утром, в джинсах, Клара выглядела еще эффектнее, чем предыдущим вечером. Ее красота казалась естественной, полученной в дар от природы, а не приобретенной благодаря наряду и макияжу: большие глаза с поволокой, яркие и без помады губы, чуть припухшие, роскошная свежая кожа. Тим так и не смог определить, помнила ли Клара о его приезде.

Она провела гостя в превосходно обставленную гостиную со стенами, просто выкрашенными белой краской – наверное, когда-то их украшали панели и позолота, – и оставила у камина. Несмотря на внушительные размеры, комната выглядела уютной, будто здесь по-прежнему витал дух исчезнувшей мебели XVIII века. Ее заменили классические, но довольно банальные современные вещи – кожаные кресла от Имса, журнальный столик от Миса, лампа от Ногучи, неизбежный Уорхол у стены и яркая голубизна «Венеры» Ива Клайна.

При виде Клары Тиму вспомнились события минувшего дня. Как ни странно, он был потрясен, увидев, что Клара Холли так беспечно сидит в баре, словно уличная девка, пусть даже в баре респектабельного теннисного клуба, в котором она, вероятно, состоит. Мысленно он вернулся к этой сцене; она не имела ровным счетом никакого значения, но своевольно вторгалась в его размышления. Когда тот француз заговорил с Кларой, она вспыхнула, словно юная девушка. Давний друг? Нет, наверняка незнакомец – это ясно по тому, как осторожно оба вели разговор, и по тому, какой сдержанной была Клара. Тиму вспомнилось, как она пила джин и смеялась, как ее лицо, теперь такое вежливо-непроницаемое, оживилось во время разговора с незнакомцем. При этом у нее на щеках появились детские ямочки. Все это напоминало сцену из фильма. Тим вообразил, как кто-то сказал «стоп!» и Клара мгновенно надела на себя привычную отчужденно-вежливую маску.

Он задумался о том, как влияют на представления о характере человека фильмы с его участием – и наоборот, как фильмы выхватывают из жизни образ сидящей в баре печальной женщины, к которой подсаживается какой-то мужчина, и позволяют делать выводы о ее характере. Надо будет расспросить Крея об архетипах из фильмов и книг, обо всех этих героинях Хэммета и Чандлера. Ах да! В барах обычно сидят не героини, а распущенные девчонки, соблазнительницы, даже преступницы. Но только не порядочные женщины.

С женщинами, сидящими в баре, неприятностей не оберешься – таково общепринятое мнение; оно идет вразрез с прежними представлениями о Кларе как о корректной, уравновешенной, выдержанной особе. Неужели на уровне подсознания он беспокоился об Анне-Софи, гадал, случалось ли ей когда-нибудь бывать в барах, скажем, во время деловых поездок по стране? Разумеется, случалось, а почему бы и нет? Но что это с ним? Ему вспомнилась Эмма Бовари. Будет ли Анна-Софи несчастна после свадьбы? Была ли несчастна Клара Холли? Когда она взглянула на него и сказала, что сейчас позовет Сержа, Тим с почти болезненной отчетливостью осознал, как она соблазнительна и как предосудительна реакция его самого, без пяти минут женатого мужчины.

Через несколько минут Серж Крей ввалился в комнату, неуклюжий, как медведь, задыхаясь, встряхивая головой и сопя. Тим не ожидал такого напора мощной, почти животной энергии – стиль этого режиссера был томным, даже манерным. Но в самом Крее было что-то от пещерного человека. Трудно было вообразить, чем он мог привлечь утонченную, отчужденную Клару. Еще труднее оказалось представить их обнимающимися, впрочем, как и любую другую пару.

Крей был коренастым мужчиной среднего роста или чуть ниже, крепким, с редеющими седоватыми волосами, в зеленом свитере из альпаки, вельветовых брюках и с медными браслетами на обоих запястьях. Настороженный блеск его глаз поражал – но, возможно, только тех, кто искал в его внешности признаки гениальности. Тим задал себе вопрос: обратил бы он внимание на Сержа, будь тот, скажем, продавцом мороженого или водопроводчиком? Да, у него необычные глаза. И это не иллюзия.

– О да, – саркастически протянул Серж, увидев, каким взглядом Тим проводил его жену, выходящую из комнаты. – Порой «тем образом, что возвышает натуру, один-единственный человек бывает чудесно одарен красотой, добродетелью и талантом» – так сказал Вазари о Леонардо. – Создалось впечатление, будто он имеет в виду Клару и неприязненно относится к таким качествам, как красота, добродетель и талант. – Леонардо был сверхчеловеком, вы не находите? В коллекционировании полотен Леонардо есть что-то от мании величия. Леонардо создан для мегаломаньяков. Билл Гейтс скупает картины Леонардо. Можно ли сказать, что и королева Англии страдает манией величия? Пожалуй, нет: эту коллекцию начал собирать один из ее предков. Однажды я встретился с человеком, который охотился за королевскими Леонардо…

Пойдемте наверх. Я никогда никому не показываю эти вещи, но на этот раз изменю своему правилу по настоянию Клары, – без предисловий перешел к делу Крей. – Сюда. Похоже, она считает, что мне недостает общества единомышленников и возможности побеседовать о моих сокровищах. Наверное, именно поэтому она пригласила вас сюда.

Тима отвлекали его очки с толстыми стеклами, которые увеличивали глаза и придавали им гипнотизирующий блеск. Лестница оказалась широкой и крутой; коридор, начинающийся на верхней площадке, вел, по-видимому, к нескольким спальням. Крей отпер одну из дверей.

– Меры предосторожности. Все эти замки. Сейчас во Франции участились кражи со взломом. Она считает, что я слишком одинок, – продолжал Крей. – Конечно, по сравнению с Биллом Гейтсом мои возможности не так велики, чтобы скупать творения Леонардо или Гутенберга. Но даже если можешь позволить себе такую роскошь, в этом нет ничего увлекательного.

– Да, – согласился Тим, понимая, что другого ответа от него не требуется.

– Какой из манускриптов вы хотели бы увидеть?

– Даже не знаю… я хотел бы осмотреть всю коллекцию, а не что-то конкретное, – отозвался Тим. – О манускриптах я мало что знаю. Может быть, у вас найдется похожий на тот, что был похищен в Нью-Йорке. – Он предположил, что полиция уже связалась с Креем по поводу кражи, предупредив, что преступник может попытаться продать ему рукопись.

Свою коллекцию Крей хранил в шкафу с широкими закрытыми полками. На этикетке первой из них значилось «Апокалипсис».

– В эпоху средневековья существовало несколько книг апокалиптических пророчеств с различными иллюстрациями. В некоторых просто перечислены события грядущих веков, в других – только подробности, к примеру предсказанного Холокоста. Последние особенно привлекают, чтобы не сказать – тревожат, меня в преддверии миллениума.

Тим старательно осмотрел большую жесткую пергаментную книгу с потемневшими страницами и невразумительным латинским текстом, а потом отдельно несколько плотных пятнистых страниц, укутанных в льняную ткань.

– Льняная ткань, не содержащая кислот, и все такое. Новейшие методы хранения. Само собой, я не специалист – я следую советам одного из сотрудников Британского музея.

– Это очень важно.

– Я расскажу вам нечто любопытное, что сообщили мне агенты Интерпола. За последний год было похищено четыре или пять экземпляров рукописного «Апокалипсиса» – главным образом из испанских монастырей и один с острова Уайт. Прежде, когда расследованиями краж предметов искусства не занимались всерьез, на это никто не обратил бы внимания, однако здесь мы видим явное совпадение или согласованность действий. Но никто не знает, что это – совпадение или разработанный кем-то план.

– Мы приблизились вплотную к новому тысячелетию, – осторожно согласился Тим. – Интерес к старине растет.

– Вы интересуетесь библейскими пророчествами? Вы верующий? – осведомился Крей.

– Не совсем так… – признался Тим.

– Не поймите меня превратно, – продолжал Крей. – Я отнюдь не набожен. Я скептик, а не верующий. И все-таки мы должны вести себя как подобает верующим людям. Я знаю, что, будь я верующим, я тратил бы деньги и время на то, во что верую, – на религию, политику. Так я и поступаю независимо от того, верую я или нет. А именно – трачу деньги. Я прочел немало книг по богословию и политологии, остановился на случайном наборе убеждений и с тех пор придерживаюсь их. В их основе лежит не вера, а решение, которое не столь подвержено темпераменту и не так зыбко, как вера. А вы смогли бы охарактеризовать свою веру как непоколебимую?

Тима загнал в тупик этот неожиданный экскурс в философию. Он пробормотал, что тоже до сих пор избегал приверженности какой-либо одной жесткой нравственной системе. Во время учебы в швейцарском пансионе у них с Сисом был один учитель химии, который считал, что дети представителей разных народов подобны неустойчивым химическим соединениям. Однажды он изрек: абсолютно известным ему человек склонен считать то, к чему он должен проявлять наибольшее недоверие. Эти слова Тим воспринял близко к сердцу, и хотя не отказался от некоторых абсолютных принципов, к примеру о том, что убивать грешно, в остальном он отвергал любые нравственные догматы, которые казались слишком замысловатыми, в том числе насаждаемые религией, в пользу инстинктивной порядочности, опирающейся на твердый фундамент: запреты лгать, проявлять жестокость и уж тем более убивать или воровать.

В целом же он руководствовался принципами умеренного гедонизма и чувства ответственности только по отношению к тому, что было вверено ему лично, и не тратил слишком много сил на большой мир, который все равно не сумел бы изменить к лучшему живущий впроголодь писатель. Впрочем, Тим замечал, что иногда в его писанину вкрадываются противоречивые высказывания, особенно если речь в ней идет о таких предметах, как массовые убийства в Африке или коррупция в политических кругах Франции. Если бы он твердо знал, что его действительно читают, он был бы более снисходителен к своей склонности полемизировать.

– О чем говорится в этих манускриптах? – полюбопытствовал Тим.

– О конце света, разумеется, с более или менее конкретными подробностями, порой весьма колоритными – как в испанских пророчествах об огнедышащих драконах, которые сожгут все сущее, воспламенив леса чешуйчатыми пылающими хвостами. А вот и изображение огнедышащего дракона.


Утро пролетело для Тима незаметно. Крей оказался замечательным, на редкость словоохотливым собеседником.

В полдень Тим расстался с ним и направился в отель «Мистраль». Как он и предсказывал, женщина за стойкой возмутилась, услышав просьбу открыть номер исчезнувшего месье, и ее пришлось долго убеждать, приводя разумные доводы. Месье не появлялся в отеле с субботы, то есть почти четыре дня, и никого не предупредил о своем отсутствии. Они никоим образом не нарушат правила отеля, тем более что там предписывается открывать номер и выносить из него вещи в случае, если постоялец куда-то пропал и не собирается платить. Но багаж Габриеля Делии не отдали: согласно тем же правилам, его следовало запереть в камере хранения. Служащая отеля потребовала, чтобы Делия и Тим присутствовали при сборе и выносе вещей во избежание дальнейших жалоб.

Из любопытства Тим согласился присутствовать при сборах. Подобно Делии, он ожидал, что в комнате они увидят беспорядок, оставленный теми, кто поднял здесь шум предыдущей ночью, однако номер выглядел вполне опрятно. Пиджак лежал на кровати, горничная положила в ванную новый кусок мыла, на подставке стоял открытый чемодан и бумажный пакет, небольшой рюкзак – на комоде. На полочке в ванной нашлись бритва и расческа.

– Закройте чемодан, и мы снесем вещи вниз, – сказала служащая отеля, когда Тим и Делия собирались уйти из номера. – Тем не менее месье придется заплатить за четыре ночи и за хранение вещей, или же вы будете вынуждены заплатить за него.

Понизив голос, точно боясь, что женщина-портье подслушает ее, Делия сообщила Тиму, что больше не желает оставаться здесь ни на одну ночь.

– Здесь происходит что-то странное и страшноватое.

– Очень может быть, – согласился Тим.

– Я перебралась бы в другой отель, но мои деньги до сих пор не пришли. Они застряли где-то в пути. И мне не всегда передают сообщения от тех, кто звонит мне.

Тим не смог придумать ничего лучшего, кроме как предложить Делии переночевать у Анны-Софи.

Глава 17 ПРИГЛАШЕНИЯ

Эстелла была не то чтобы бессердечной или равнодушной – просто не разбиралась в церемониях, по крайней мере по ее собственным словам. Иногда она беседовала с Тимом о свадьбе, и таким образом ему досталась роль посредника между Эстеллой и ее дочерью, вынужденного терпеливо объяснять Анне-Софи опасения ее матери. Эстелла призналась ему, что ей неприятно подводить Анну-Софи неумением почувствовать всю важность момента и оказать помощь, незнанием деталей церемонии, отсутствием творческих идей по поводу платья или свадебного ужина.

– Для этого необходимо вдохновение, полет фантазии – я все понимаю, но церемонии давно перестали нравиться мне. Au contraire, ритуалы пробуждают во мне скепсис, наводят на мысли об обманутых ожиданиях и обреченности. И все-таки, дорогой Тим, я полна надежд на то, что ваш брак окажется удачным. И вправду, чем он не идеален?

– Он будет удачным, – заверил ее Тим. – Анна-Софи обожает строить планы, она на редкость организованная женщина.

– В самом деле! Она поистине удивительна. Мне почти нечего добавить к ее совершенству. – Тим так и не понял, иронизирует Эстелла или говорит всерьез.

Что касается приглашений, Эстелле предстояло написать мадам Нолинджер, даже обеим дамам Нолинджер, в Мичиган, но прежде выяснить у Тима, как его родители предпочитают называть себя. Тим старался не упоминать о том, что его родители в разводе, и потому не знал, известно ли об этом Анне-Софи и Эстелле, несмотря на два разных мичиганских адреса. Возникли вопросы и о том, следует ли воспользоваться титулами, званиями, воинскими чинами. К примеру, воевал ли отец Тима? (В последний год войны он служил рядовым матросом – других подробностей Тим не знал.) Он объяснил, что его отец служил в армии и, хотя в молодости он получил степень магистра в области театрального искусства, вряд ли захотел бы, чтобы об этом упоминалось в приглашении. Что до матери Тима, он никогда не слышал ни о каких ее титулах или званиях, которые могли бы украсить приглашение, отпечатанное на листе плотной бумаги.

Эстелла решила, что будет лучше обратиться за советом непосредственно к родителям Тима – она все равно собиралась это сделать. Не слишком уверенная в своем умении писать по-английски, Эстелла написала матери Тима по-французски. Ответ разочаровал Эстеллу: мадам Нолинджер не сообщила ей никаких любопытных подробностей, разве что упомянула, что училась в Академии Сакре-Кер в Брюсселе. Со всеми этими сведениями Анна-Софи отправилась к консультанту.

Мадам Экс пришла к выводу, что приглашение должно начинаться следующим образом:

«Мадам Луи д’Аржель (имелась в виду бабушка Анны-Софи по отцовской линии, престарелая дама, живущая в Валь-Сен-Реми, где должна была состояться свадьба) и мадам Филипп д’Аржель (поначалу они склонялись к мысли о «писательнице Эстелле д’Аржель», но передумали) sont heureuses de vous faire part du mariage de Mademoiselle Anne-Sophie d’Argel, leur petite-fille et fille, avec Monsieur Thomas Ackroyd Nolinger et vous prient d’assister ou de vous unir d’intention à la cérémonie religieuse qui sera célébrée vendredi le 10 décembre, à 16 heures, en l’église de St. Blaise, Val-Saint-Rémy. Le consentement des époux sera reçu par Monsieur l’Abbé François des Villons, l’oncle de la mariée, et le Right Reverend Edward Marks».[31]

На обороте приглашения, сложенного таким образом, чтобы в Америке оборот оказался первой страницей, значилось по-английски:

«Мистер и миссис Джералд Франц Нолинджер и миссис Сесиль Барзан-Нолинджер счастливы пригласить вас на свадьбу их сына и пасынка Томаса Акройда Нолинджера и мисс Анны-Софи д’Аржель…» – и все остальные сведения.

По мнению Анны-Софи, приглашение выглядело корректно, но она опасалась, что люди не узнают ее мать в «мадам Филипп д’Аржель» или мать Тима в «миссис Сесиль Барзан-Нолинджер». Прежде она не замечала, называет себя ее мать именем покойного супруга или нет.

Во всяком случае, Анне-Софи надо было спешно отнести гранки мадам Экс, хотя сегодня она была поглощена не предстоящей свадьбой, а американцем, который по-прежнему ночевал на складе, на Блошином рынке, откуда украдкой выскальзывал по утрам. Анна-Софи пробездельничала в своем магазине вторник и среду, делая вид, что читает, но поглядывая в сторону лестницы. Она читала «Джен Эйр», историю девочки-француженки Адель, богатый отец которой, вспыльчивый англичанин, запер на чердаке свою помешанную жену и увлекся гувернанткой. Сегодня, в четверг, рано утром, когда на рынке было почти безлюдно, Анна-Софи решила, чисто по-французски презрев опасность, подняться наверх и встретиться с незнакомцем.

«Я так и не смог понять, что означает опасность для французов, – как-то писал Тим. Этот отрывок Анна-Софи перечитывала несколько раз. – Она влечет их иначе, чем нас. Возможно, это компенсация за то, что в важные для страны моменты все они в целом избегали опасности. А может быть, принадлежность к древней цивилизации придает им дальновидность, которой недостает нам, обладателям мнимого оптимизма, убежденным, что нам предстоит еще многому научиться. Мы благоразумны, а они слишком быстро водят машины, устраивают гонки в пустынях, переплывают океаны на крохотных суденышках, карабкаются на небоскребы, ходят по канатам, забивают артерии продуктами, богатыми холестерином, и загрязняют легкие дымом “Голуаз”».

За этот абзац Эстелла похвалила его – по мнению Тима, без иронии, – но Анна-Софи была с этим не согласна.

Даже не задумываясь о том, как поведет себя загнанный в угол человек, Анна-Софи разыскала сторожа месье Мартена и запретила ему до конца дня отпирать дверь, ведущую к лестнице.

– Если кому-нибудь понадобится на второй этаж, отправьте его ко мне, – попросила она.

Дождавшись, когда в полдень месье Энрону что-то понадобилось на складе, она решительно взялась за дело. По лестнице они поднялись втроем – она, Энрон и Мартен. Анна-Софи шагала по ступеням, сжимая тонкими пальцами пачку «Мальборо». Она не ошиблась: американец действительно был наверху – он сидел на стуле и читал газету, но встал, как только услышал их шаги. После секундного замешательства его улыбка стала вежливой, манеры – сдержанными, словно он ждал гостей. По-французски он говорил с сильным акцентом. Улыбнувшись Анне-Софи, он уставился на нее в упор.

– Прошу прощения, – произнес он. – Кто-то меня запер. Я надеялся только, что мне не придется провести здесь еще одну ночь.

Он снова улыбнулся, невозмутимо надел пиджак, сложил газету и направился к лестнице.

– Благодарю за то, что вызволили меня.

Он был наделен мрачноватой, байроновской красотой. Анна-Софи читала стихи лорда Байрона и других английских поэтов. Самообладание незнакомца восхищало ее.

– Месье, объясните, что вы здесь делаете? – начала она.

– Все вещи целы? – забеспокоился Энрон.

В разговор вмешался сторож, враждебно настроенный к незнакомцу. Анна-Софи понимала, что месье Мартен чувствует себя виноватым – за то, что не сторожит склад и по ночам.

– Объясните, месье, что вы здесь делаете?

Не отвечая, незнакомец начал спускаться по лестнице, маскируя поспешность рассчитанным спокойствием.

Помедлив секунду, Анна-Софи оглядела помещение. Ее сердце забилось сильнее. Ею овладело разочарование. Таинственный гость уходил. Значит, больше они о нем ничего не узнают. На полу валялись картонная коробка из-под жареного картофеля, апельсиновые корки, салфетка. Наверное, он пробыл здесь несколько дней, а малую нужду справлял в керамическую стойку для зонтов, прикрывая ее блюдом, чтобы приглушить острую аммиачную вонь.

Когда она и Энрон спустились, двое полицейских уже держали американца за предплечья, месье Мартен что-то объяснял, бурно жестикулируя, а американец сердито возражал ему на сносном французском.

– Если бы я от кого-то скрывался, меня здесь уже не было бы, верно? – оправдывался он, и в его голосе сквозили раздражение и, как показалось Анне-Софи, страх. Услышав это, она раскаялась в том, что выдала незнакомца.

Потом полицейские куда-то повели его, и никто не мог объяснить почему. Судя по всему, полицейские были не из тех, что обычно следили за порядком на Блошином рынке, а те, которые осматривали труп месье Будерба. Когда американца уводили, он оглянулся через плечо и окинул Анну-Софи взглядом, значение которого она так и не смогла истолковать. Он упрекал ее? Или умолял? В этом беглом взгляде чувствовались поэзия, страдание и интимность.

Анна-Софи не была лишена присущей французам склонности сочувствовать жертвам бюрократии и равнодушия, людям, подозреваемым в преступлении, страдающим от грубости полицейских. Такое сочувствие и великодушие – нравственная роскошь, которой в Америке уже не сыщешь, сказал бы Тим. Но откуда ему это знать? Он всю жизнь провел во Франции.

И вот, став виновницей ареста американца, Анна-Софи вдруг испытала желание вырвать его из лап полиции, для начала заявив, что она вовсе не возражает против его пребывания на складе. Возмущенные, хлесткие фразы, адресованные полицейским, проносились у нее в голове. Но поскольку излить негодование на тех, кто увел незнакомца, было невозможно, она обрушилась на тех полицейских, которые по-прежнему торчали возле опечатанного склада месье Будерба. Ей объяснили, что они тут ни при чем. Им не известно, куда увели американца.

Негодование Анны-Софи подхлестывалось тем, что она невольно оказалась пособницей полиции. Она попыталась исправить положение.

– Как свидетельница и соседка, уверяю вас, – она была готова поручиться, что американец только что оказался на месте преступления и не имел к нему никакого отношения; ни она, ни ее коллеги ничуть не встревожились, обнаружив его на складе, – ничего не пропало.

Полицейские нетерпеливо выслушали взволнованную, миловидную молодую женщину в короткой клетчатой юбке, не скрывающей стройные ноги, и в платке от Эрмес с рисунком стремян и пряжек. Сержант помог ей прикурить сигарету, коснувшись ее пальцев, и заверил, что они никак не связаны с арестом незнакомца, что этим занимается совсем другое подразделение, которое охотилось за ним несколько дней.

– Мадемуазель не следует винить себя.

– Какая разница, – отозвалась безутешная Анна-Софи.

Глава 18 ГОСТЬЯ

Попрощавшись с мадам Экс, взволнованная неловким, постыдным чувством вины и своей неприглядной ролью в аресте несчастного американца, Анна-Софи зашла к мяснику и всецело сосредоточилась на том, что купить к ужину. У мясника она взяла полкило телятины, решив приготовить тушеное мясо, у зеленщика – молодую морковь, репу и пригоршню мелких луковиц. Тушеная телятина под белым соусом удавалась ей лучше всего, испортить это блюдо было практически невозможно, и кроме того, его обожал Тим. На ужин она решила подать вареный рис и клубнику на десерт – с сахаром, но без сливок. Отличный ужин, после которого они займутся любовью. Эти два вида деятельности тесно связаны и в жизни, и в литературе – как в книгах Эстеллы д’Аржель, где практичная англичанка мадам Фостер не рекомендовала злоупотреблять сливками или специями, утверждая, что это отразится на сексуальных отношениях.

Но почему? Это напомнило Анне-Софи целый отрывок из романа «Плоды», самый унизительный из всех, в котором ее мать пустилась в пространные рассуждения о том, что она называла «женственными сливками», и с похвальной дотошностью сравнила их запах не только с ароматом моря, но и с запахом несвежей трески, тем самым на долгие годы поколебав уверенность Анны-Софи в себе и в действенности гигиенических процедур – ей было восемнадцать, когда она впервые прочла «Плоды»…

Она понимала, что просто оттягивает минуту, когда ей придется сообщить девушке из отеля «Мистраль», что ее друг найден и вновь потерян и что он, вероятно, в полиции. Анна-Софи считала, что должна сразу же отправиться в отель, но не смогла заставить себя сделать это. Поэтому она так изумилась, увидев Делию в своей гостиной.

– Кто-то пытался вломиться ко мне в номер! – объяснила Делия уверенным голосом. – Понимаю, это похоже на паранойю, но вчера ночью я видела, как поворачивается ручка моей двери, а на улице под окнами все время стоял один и тот же человек. Вот Тим и привез меня сюда.

– Наверное, кто-то просто ошибся дверью, – успокоила ее Анна-Софи. – Будем надеяться на лучшее. Со мной такое случалось во время поездок на юг. У меня есть свои секреты, как запирать дверь.


Пока Анна-Софи готовила ужин, Делия сидела в гостиной.

Тим появился в половине восьмого и налил обеим по бокалу портвейна. Он удержался от вопросов, когда Анна-Софи рассказала об аресте американца, о том, какую роль она сыграла в этом событии, и о том, как всю неделю ей казалось, что кто-то прячется на складе – возможно, Габриель. Она никак не объяснила, почему до сих пор молчала об этом. Наверное, из любопытства, из желания узнать, что будет дальше, или из боязни показаться смешной выдумщицей, а может, в попытке уберечь незнакомца. Или из нежелания помочь американке – впрочем, Анна-Софи надеялась, что в этом ее никто не заподозрит.

– А если он и вправду опасный убийца, меня наградят медалью! – со смехом заключила она – эта мысль казалась ей чудовищно нелепой.

Но Делия, похоже, не поняла, что ее собеседница просто шутит: ее глаза наполнились слезами, голос зазвенел от ярости.

– Я так и знала, что он не просто ушел и бросил меня! – воскликнула она. – Он не говорит по-французски, срок действия его обратного билета ограничен, он…

– Он отлично говорит по-французски! – возразила Анна-Софи. – Тим разузнает, где он сейчас находится.

Анна-Софи старательно сняла пену с кипящего бульона, в котором уже варилась нарезанная кубиками телятина.

– Почему же вы не сказали ему, где я? – спросила Делия.

– Потому что об этом он знал.

– Надо найти для него адвоката, – настаивала Делия. – Как это здесь делается? Надо ли позвонить в американское консульство? Даже если я вскоре получу паспорт, я не смогу бросить Габриеля…

Она тараторила без умолку, ее лицо исказила почти болезненная гримаса. Анна-Софи положила в бульон морковь и остальные овощи и приготовилась выслушать рассказ Делии.


Ночь после убийства, вторая ночь, проведенная во Франции, была еще свежа в памяти Делии. Было уже поздно, ей не спалось, когда Габриель вошел к ней в комнату и сел на кровать. Больше в номере сидеть было не на чем, если не считать жесткого стула, и Делия села рядом с Габриелем. События минувшего дня потрясли его сильнее, чем Делию, – это она поняла по тому, каким невидящим взглядом он смотрел в угол, как болезненно хмурился.

– Черт, за что же его убили? Кто это сделал?

Место убийства выглядело жутко, но его растерянность и негодование нельзя было объяснить только этой причиной. Делия видела, что он вздыхает и хмурится не потому, что в нем проснулись сострадание и гуманизм. Его лоб покрылся потом, как от страха.

– Кто? Гейб, скажи мне.

– Не знаю. Я ничего не знаю!

– Это убийство имеет какое-то отношение к тебе?

– Ко мне? С какой стати? – удивился он. – Но он мертв, а я должен был встретиться с ним и заключить сделку.

Ошибиться было невозможно: Габриеля терзал страх. Родившись вдали от Америки, он, несомненно, повидал немало ужасов, и теперь они воскресли в его памяти. Но Делия ранее ни с чем подобным не сталкивалась, потому и не слишком нервничала. Да, зрелище было ужасным; она понимала, что никогда его не забудет, однако ощущение нереальности, невозможности происходящего не позволило ей в полной мере испытать животный страх.

Ей пришлось утешать Габриеля. Она не стала рассказывать Анне-Софи и Тиму об остальном. О том, как вдруг они поцеловались. Его поцелуи имели вкус горького раскаяния, страха и тайны. Ей стало страшно от его серьезности, от того, как крепко он стиснул ее плечи. Лихорадочный шепот Габриеля вызвал у нее ощущение, будто она его единственный маяк в бурном море, омывающем их со всех сторон. Он был такой сильный. Его брови почти сошлись на переносице, черные глаза казались непроницаемыми, как у корсара из стихотворения, которое в детстве так нравилось Делии. И как она раньше не разглядела эту неистовую натуру под маской торговца книгами? Значит, их давно связывали не только дружба и дух товарищества, не только общие планы на поездку? А потом они разделись, и дух товарищества перерос в нечто большее. Эта ночь стала самой чудесной в жизни Делии.

Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что он до смерти перепугался и что эти поцелуи были его средством борьбы со страхом. Она много раз перебирала все его слова, пытаясь понять, что с ним стряслось, что все это значит и что теперь с ними будет.

– Мы можем позвонить мадам Крей, – предложила Анна-Софи, которой овладели боязливый трепет и азарт – оттого, что она приютила у себя беглянку, жертву домыслов полицейских, тем самым искупая свою вину за поимку американца. – Она не откажется помочь вам. Тим говорит, что ее дом не так далеко от Парижа. Наверное, вы сможете пожить там.

Делия вздохнула. В ней вновь нарастала паника. Прежде она думала, что ей, законопослушной американке, ничто не грозит, кроме разве что возможных ограблений на автостоянках. А теперь ее разыскивает полиция, она нарушила приказ французских полицейских и агентов ФБР не покидать отель в стране, языка которой она не знала, где у нее не осталось денег. Так она оказалась дома у совершенно незнакомой женщины. А может, разумнее было бы сидеть в отеле? Несмотря на мрачную атмосферу, пыль в углах, чьи-то чужие пальцы на дверной ручке, было что-то успокаивающее в самом отеле, его безликости, в правилах, согласно которым она не имела права унести с собой вещи Габриеля, в женщине за стойкой, неутомимых горничных, которым, впрочем, было почти нечего делать.

Делия вдруг поняла, что очутилась в худшем положении, чем в отеле, – потому что ее привезли туда, где ее никто не найдет, в какую-то парижскую квартиру, ни адреса, ни номера телефона которой она не знала.


Молодая пара, устроив Делию Сэдлер на диване, улеглась в спальне, но спали они беспокойно. Анна-Софи проснулась в час ночи. Тим занял почти всю кровать. Есть что-то чуждое в присутствии другого человека на твоей территории, в принадлежащей тебе постели. И так будет всю жизнь… Усилием воли Анна-Софи отогнала предательские мысли. Тим работал над интересной статьей о почти одновременном похищении нескольких старинных манускриптов, в которых речь шла о конце света. Когда приближается конец света, приятно спать в одной постели с сильным мужчиной.

Анна-Софи слышала, что в Америке кровати огромные, что они бывают даже круглыми. Однажды они с Тимом обсуждали, какой кроватью им следует обзавестись – обычной французской шириной в 140 сантиметров, как та, на которой они лежали сейчас, или более современной, шириной 150 сантиметров? Остановились на последней – или даже побольше, в 160 сантиметров, хотя купить такие простыни во Франции труднее, чем в Америке… Но с чего вдруг она вспомнила об этом?

Расследуя кражу, Тим мог бы отправиться в Испанию, посетить монастыри, откуда были украдены манускрипты, – наверное, похитители притворились монахами, проникли в монастырь и сбежали оттуда с добычей. Анна-Софи не хотела походить на глупых, неуверенных в себе жен, которые возражают против длительных деловых поездок своих мужей. Никогда не спрашивай мужчину, где он был, учила графиня Рибемон из книги «Наперекор стихиям».

Поднимаясь на второй этаж склада на Блошином рынке, Анна-Софи чувствовала себя Пандорой, которая долго не решалась открыть, а потом все-таки открыла ящик с бедами и болезнями. В этом ящике оказались угрызения совести, которые Анна-Софи испытала, увидев, что полиция арестовала молодого американца, похожего на Байрона, раздражение, с которым она пыталась протестовать, заявляя, что у нее нет к нему никаких претензий, но ничего не добилась, и вот теперь – необходимость взять под свою опеку молодую американку, накормить ее ужином и уложить на диване, таким образом нарушив распоряжение полиции и, вероятно, совершив преступление. Эти мысли мучили ее до двух часов ночи, пока она наконец не заснула.


Тим проснулся в четыре часа и попытался вспомнить недавний сон. Он был близок с какой-то красавицей… в разгар дня, в номере отеля… И как только сновидение обрело зыбкую форму в его памяти, он припомнил, что в открытое окно дул жаркий ветер, откуда-то доносилась музыка. А потом ему вдруг пришло в голову, что такие сны предосудительны – ведь он собирается жениться. Ибо его партнершей была пышнотелая и смуглая Клара Холли, а не розовая и стройная Анна-Софи. Неужели он – живое доказательство ужасной фрейдистской гипотезы о том, что жена никогда не бывает объектом желания?

Но спящая Анна-Софи пробудила в нем сначала нежность, а потом и желание. К сожалению, она держалась скованно, боясь, что их услышит гостья, но все-таки они могли бы заняться любовью. Какое, черт возьми, им дело до Делии? Каким образом он, Тим, должен искать ее друга, несмотря на твердую веру Анны-Софи в то, что он на это способен? Тим понял, что больше уже не уснет. А потом Анна-Софи соблазнительно пошевелилась и вздохнула, будто просыпаясь. Тим погладил ее висок, потом робко коснулся груди. В полусне она потянулась к нему и что-то зашептала. Все получится, если они будут действовать бесшумно, чтобы не разбудить гостью.


Делия никогда не считала себя ханжой, но во Франции ей пришлось слишком часто сталкиваться с сексом, с людьми, занимающимися им в кабинках туалетов и в соседней комнате. Разумеется, в четыре часа ночи она не спала, еще не приспособившись к разнице во времени. Ей объясняли, что понадобится день на каждый час разницы – следовательно, всего девять суток. И верно: она пробыла во Франции уже неделю, но по-прежнему просыпалась в четыре часа ночи, а в четыре часа дня ее клонило в сон. Из соседней комнаты отчетливо доносились шорох упавшего одеяла, размеренные глухие удары соприкасающихся тел, сдавленные смешки, вздохи.

Люди занимались любовью в двух шагах от нее, ей было неудобно лежать на чужом диване, пользоваться чужой ванной, где стояли чужие зубные щетки, флаконы с полосканием для рта и прочие вещи. Узнать о том, что стало с Габриелем, она не могла без посторонней помощи. «Пожалуйста, не бросай меня», – попросил он вроде бы беспечным тоном, но всерьез. Он перепугался: торговца с Блошиного рынка убили. Надвигалось что-то зловещее. Но если женская дружба и решимость способны спасти Габриеля, она готова призвать их на помощь.

Глава 19 В ДОМЕ МАДАМ ДЮБАРРИ

В конце концов все они заснули, а проснувшись утром в пятницу, первым делом стали решать, как поступить с гостьей из Орегона. Анна-Софи, как всегда раздражительная после бессонной ночи, настаивала на том, что Делия должна немедленно отправиться к Кларе Крей. Не без своих тайных соображений – он был очарован самим Креем и его красавицей женой – Тим счел предложение Анны-Софи разумным. К его удивлению, Делия решительно воспротивилась.

– Я не вправе навязываться ей. Напрасно я вообще ей позвонила. Мне вдруг вспомнилось, что, хотя я попросила помощи у Клары, я ни разу не бывала у ее матери, а ведь миссис Холли живет по соседству с моей матерью. Я знала, что миссис Холли уже стара и не выходит из дома, потому что раньше она все время сидела в библиотеке, когда бы я там ни появилась. А потом она перестала приходить. Я спросила о ней у библиотекаря, и он объяснил, что теперь за книгами для миссис Холли приезжает Кристал Уилсон.

Делия упрекала себя за то, что ни разу не навестила миссис Холли, хотя и понимала, что человек, прикованный к дому, нуждается в общении. Порой она бывала такой черствой!

– Но Габриель оставил мне телефонный номер Клары, и в панике я позвонила ей.

– Он знал телефон Клары?

– Не знаю откуда. Если вдуматься, это довольно странно, – согласилась Делия. – Габриель оставил мне номер, и теперь я понимаю, что он не собирался возвращаться.

Мило нахмурившись, Анна-Софи протянула Делии телефон. Слегка удивленная, Клара все же пригласила Делию к себе, а Тим вызвался отвезти ее сегодня же утром. Пока Тим договаривался с Кларой о времени приезда, у него сложилось впечатление, что она будет рада видеть его – в ее голосе проскальзывали почти интимные нотки. Анна-Софи сразу заметила, что Тиму не терпится еще раз посетить роскошный замок.

– Я поеду с вами, – решила она. Чтобы Делия понимала их, Анна-Софи и Тим говорили между собой по-английски. – Я умираю от желания увидеть замок, а может, и самого Сержа Крея!

Они доели тосты с маслом – американскую привычку так завтракать Анна-Софи переняла у Тима – и быстро собрались в дорогу, направившись к дому Крея по тихой лесной дороге, ведущей через Сен-Клу, к любимому теннисному клубу Тима. Несмотря на волнение, Делия с удовольствием разглядывала деревья, на которых кое-где еще трепетали золотистые листья, пушистый ковер опавшей листвы, живописные и чистенькие пригороды Парижа. Ее угрюмость сменилась улыбкой, исчезло легкое недоверие, к которому уже привыкли ее спутники.

Большой дом Креев возвышался возле деревни Этан-ла-Рейн, в конце аллеи, засаженной ровными рядами деревьев. Как и прежде, Клара сама открыла дверь и тепло приветствовала гостей, хотя Анну-Софи встретила не слишком радушно. Анна-Софи заметила, что Клара украдкой посматривает на Делию, – неужели прежде она не замечала ее хромоты? От кофе гости отказались, поэтому Клара сразу предложила проводить Делию в ее комнату. Особняк ошеломил Делию размерами и атмосферой старины, и неудивительно – ведь во Франции ей больше ничего не удалось увидеть.

– Хотите осмотреть весь дом? – предложила Клара.

Анна-Софи охотно согласилась. Тим хотел было сопровождать дам, но в это время появился Крей в шлепанцах и свитере.

– Нам надо поговорить, – заявил Крей Тиму, даже не поздоровавшись. – Пойдемте наверх.

Поднимаясь по лестнице, оба мужчины услышали, как Анна-Софи громко восхищается историей замка – явно в расчете на Делию.

– Подумать только! Сама Дюбарри! А где была ее спальня? Бедняжка! Знаете, что с ней случилось? Ей отрубили голову, хотя она была не надменной выскочкой и предательницей, а просто красивой женщиной. И даже когда она сблизилась с королем, она помнила свое происхождение!

Клара негромко рассказывала о том, как они с Сержем приводили замок в порядок, реставрировали лестничные перила, отскребали краску и штукатурку, чтобы вернуть комнатам прежний вид, оборудовали ванную, заменяли лепнину и резные панели.

– А это комната моего сына, – услышал Тим, поднимаясь по ступеням вслед за Креем. – Он учится в Англии.

Тим впервые подумал о Кларе как о матери. Представить в этой роли Анну-Софи ему было нелегко, хотя ему и предстояло стать виновником подобных перемен в ее жизни. Время от времени мысли о таких последствиях брака посещали его, вызывая легкое недовольство.

– Сама Дюбарри! – послышался оживленный возглас Анны-Софи. – Представляю, как она спускалась по этой лестнице!

А потом со двора донеслись другие голоса и хлопанье дверец автомобилей. Из окна кабинета Крея Тим увидел компанию мужчин, приехавших на двух машинах.


Клара вместе с Делией и Анной-Софи поднялась на третий этаж, в уютную комнатку с обоями в цветочек и зеркальными шкафами. Увидев ее, Делия просияла, надеясь, что вскоре в ее жизни наступят перемены к лучшему. Она принялась немедленно распаковывать свои немногочисленные вещи и хотя продолжала сетовать и твердить, что надо что-то делать, уже понимала, что делать ей больше нечего.

Ее спутницам сразу стало ясно, что здесь, в роскошном особняке, Делия почувствует себя уютнее и спокойнее, чем в дешевом второсортном отеле. Но Делия еще не успела увидеть Эйфелеву башню, Елисейские поля и Лувр, особенно Лувр. Она причитала, что, вполне возможно, она покинет Францию, так и не осмотрев ни одной из достопримечательностей Парижа и не попробовав ни единого французского блюда – не считая сандвича с сыром и яйцом из ресторана возле отеля.

Анна-Софи положила сумочку с вещами Делии на туалетный столик.

– Как мило! Восемнадцатый век, – заметила Анна-Софи, окинув взглядом эксперта туалетный столик.

– Серж – завсегдатай блошиных рынков, – объяснила Клара Холли. – Там его никто не узнает. Все вещи он покупает именно на толкучке, все люстры в бальных залах и ресторанах в фильме «Королева Каролина» – оттуда. А вы его смотрели?

– Да, très bien, superbe, – подтвердила Анна-Софи.

– Нет, не смотрела, – солгала Делия. Она сама не знала, почему не сказала правду – может, из нежелания восхищаться фильмом или признавать более чем тесную связь Клары с изысканным миром кино и денег на случай, если Клара считает, что именно поэтому Делия позвонила ей в первый раз.

– После завершения съемок мы перевезли весь этот великолепный реквизит сюда, в наш дом, – продолжала Клара. – Наверное, и прежде эти вещи украшали какой-нибудь старинный особняк, потом были проданы и в конце концов вернулись туда, где им место. Но за реставрацию в строгом смысле слова мы даже не брались. Ни к чему становиться рабом прошлого… – Она произносила эти слова равнодушно, точно давным-давно отрепетированную речь, услышанную от кого-то другого, скорее всего от мужа.

Услышав шум подъехавших машин, Клара выглянула в окно.

– Охотники! – воскликнула она.

Анна-Софи поначалу не поняла, почему в голосе Клары прозвучало разочарование. Она была знакома с членами местного охотничьего клуба, в том числе с президентом, месье Крепеном. Предоставив Делии возможность устраиваться на новом месте, Анна-Софи спустилась вслед за Кларой вниз, вышла во двор и оживленно поприветствовала вновь прибывших. Она и не знала, что Антуан де Персан увлекается охотой, – семью Персан она знала по Парижу. Сам Антуан прибыл вместе с товарищами в зеленых фетровых шляпах. По-видимому, месье Персан только что вернулся из города, поскольку был в деловом костюме и плаще от Барберри с непременным шарфом.

Услышав голоса во дворе, Крей нахмурился и встал, жестом предложив Тиму следовать за ним. Когда они спустились, Анна-Софи уже весело болтала с мужчинами в желтых куртках с зелеными воротниками, нетерпеливо посматривающими в сторону леса. Помимо прочих достоинств, Тима восхищали общительность Анны-Софи, ее талант запоминать имена и фамилии без каких-либо корыстных целей, абсолютная непринужденность и умение тактично представляться тем, кто ее не помнил.

– Это делегация из мэрии, – мрачно объяснила Клара мужу. Тим еще не знал историю их конфликта с мэром. – Завтра начинается сезон охоты на мелкую дичь, вот они и решили поговорить с тобой.

Крей раздраженно фыркнул.

– А я думал, ты уже все уладила. – Он обошел жену и, хрустя гравием, направился к группе охотников, поглядывающих на его лес. Тим сразу заметил среди них человека, с которым Клара так дружески беседовала в баре теннисного клуба, – рослого, лысоватого, одетого в отличие от остальных в деловой костюм. Похоже, Клара тоже сразу ощутила его присутствие: ее прекрасное лицо залил румянец смущения, резко контрастирующий с маской отчужденности, которую привык видеть на нем Тим. Но возможно, она покраснела потому, что муж был слишком резок с ней в присутствии посторонних.

– Оказывается, и вы охотник, месье! – кокетливо улыбнулась Анна-Софи, обращаясь к тому же самому мужчине – очевидно, ее знакомому.

– Но отнюдь не закоренелый убийца животных, – отозвался мужчина, по-отечески целуя Анну-Софи и поглядывая в сторону Клары. – Я ничуть не огорчусь, если нам так и не удастся выследить оленя. Мне просто нравится гулять по лесу. Как поживает ваша матушка?

– Я готов разрешить вам разъезжать верхом по моему участку – при условии, что вы не будете убивать животных, – наконец согласился Крей.

– Антуан де Персан, – представился собеседник Анны-Софи, протягивая Крею руку. – Я ваш ближайший сосед. Вы не знакомы с мэром? Тогда позвольте представить вам месье Бриака.

Бриак и Крей обменялись рукопожатием, держась холодно, как давние враги.

– Мне давно хотелось увидеть ваш дом. Говорят, одно время он принадлежал мадам Дюбарри. Вы знали об этом? – продолжал Персан.

– Благодарю за то, что вы согласились принять нас, месье, – произнес мэр Бриак. – Вы позволите осмотреть аллеи и тропинки?

– А можно, мы пойдем с вами? – попросила Анна-Софи. – Мне не терпится увидеть ваш прекрасный лес.

Тим и Анна-Софи шли за охотниками, с любопытством наблюдая за происходящим.

– Vous savez,[32] месье, старший егерь и остальные считают, что изгороди на вашем участке противозаконным образом перегораживают общественные аллеи, тем самым попирая права охотников и прохожих, – объяснял мэр. Достав ксерокопию постановления, он с суровым видом подал ее Крею.

Крей просмотрел постановление, небрежным жестом вернул его и направился в сторону упомянутых изгородей.

– Осмотреть изгороди вы можете хоть сейчас, – заявил Крей. – В них нет ничего противозаконного. По их поводу я проконсультировался со своими адвокатами. – По-английски он говорил как чистокровный американец, а по-французски – с сильным польским акцентом.

Тим следовал за Креем и остальными мужчинами, слегка опередив отставших женщин. Он заметил, как Персан украдкой оглянулся на Клару, точно желая убедиться, что она идет за ними. Чутье репортера безошибочно подсказывало Тиму смысл подобных взглядов. Но между этими двумя людьми еще ничего не было. Ничего, кроме легких завихрений над самой землей, которые рано или поздно сольются в ураган, сметающий все на своем пути, затягивающий спички и семена одуванчика. Строить догадки о том, кто окажется добычей этого урагана, было очень забавно. Но в таких вещах ни в чем нельзя быть уверенным заранее, а когда все станет известно, писать о них будет уже слишком поздно.


Делия спустилась вниз вслед за остальными; на сердце у нее стало легче, она вздохнула свободнее, очутившись в доме своей землячки, взрослой женщины родом из Орегона. Теперь ее мысли вновь обратились к бедному Габриелю, и она испытала жгучие угрызения совести оттого, что на время позабыла о нем. Где он сейчас – где-нибудь в камере или в полиции, избитый резиновыми дубинками, завербованный в Иностранный легион? Делия решила хоть чем-нибудь отблагодарить Клару Холли за гостеприимство, а еще привлечь внимание всех к участи Габриеля – она уже поняла, что сама бессильна ему помочь. Этому Тиму, рассуждала она, проще всего разыскать Габриеля, ведь он репортер, у него наверняка есть связи. Второй путь – обратиться в консульство, где говорят по-английски, где, возможно, знают об аресте американского гражданина, и потом, если Габриелю разрешат куда-нибудь позвонить, он скорее всего выберет консульство. Но есть ли у него американское гражданство? Есть, конечно, ведь у него американский паспорт.

Погруженная в такие мысли, она вышла во двор, где Клара, Анна-Софи и Тим стояли на зябком утреннем ветру, беседуя с группой незнакомых мужчин – с виду не полицейских и не агентов ФБР. Делия подошла поближе, но так и не поняла, в чем дело, – все говорили по-французски, даже Клара. Неожиданно все зашагали по тропе, ведущей к чахлой рощице за домом. Группу возглавлял полноватый, грозно хмурящийся мужчина, выражение лица которого ясно свидетельствовало о том, что все происходящее – не прогулка ради удовольствия, а какой-то конфликт. Как быть – идти за ними или остаться? Делия решила, что долг гостьи – следовать за хозяевами.

Роща оказалась самым приятным местом из всех, какие Делия видела за границей: она словно вернулась в Орегон, который благожелательный творец одарил такой же живописной природой, что и Францию. Делия почувствовала, как тревога покидает ее, как рассасывается ком в груди. Понимая, что за остальными ей не угнаться, она хромала неторопливо, наслаждаясь шорохом и запахом прелых листьев. При солнечном свете листья осин горели золотом, но серым утром роща выглядела сумрачно, голые кусты уныло темнели там и сям.

А когда все остановились перед первой из ярко-желтых цепей, протянутых Креем поперек тропы, французское небо с присущей ему способностью отражать человеческие эмоции вдруг стало враждебным, налетел ледяной осенний ветер и погнал по нему тучи. Листья затрепетали и начали осыпаться под тяжестью крупных дождевых капель. С изощренной жестокостью злодея дождь лил прямо за воротники собравшихся и стекал по их спинам. Кто разгневал небеса – охотники или те, кто пытался вытеснить их с законного места в природной пирамиде?

Дождь мгновенно сблизил недавних врагов. Французы, у которых, разумеется, имелись с собой зонты, любезно предложили их непредусмотрительным англофонам, и вся компания почти бегом заспешила обратно к дому. Тим держал зонт Анны-Софи над головами невесты и Клары Холли. Он заметил, как все тот же француз, знакомый Анны-Софи, шагнул со своим зонтом к Кларе, но она уже прильнула к Анне-Софи, смеясь с детской радостью, которая вдруг накатывает на людей, попавших под дождь. Делия вернулась к дому в одиночестве, но ее, как истинную уроженку Орегона, ливень ничуть не испугал.

Глава 20 ГОСТЕПРИИМСТВО

Через пятнадцать минут всем стало ясно, что стихия разыгралась не на шутку. Деревья качались и гнулись, дождевые струи хлестали землю. Несмотря на зонтики, все промокли, куртки прилипли к спинам.

– Зайдите в дом, – без особого радушия предложил охотникам Крей, кивнув на дверь. Охотники столпились в холле, топая ногами и встряхиваясь, как промокшие гончие. Клара понимала, что Серж вовсе не рад присутствию этих людей в доме, однако доволен тем, что они вынуждены искать под его крышей тепла и укрытия.

Но месье де Персан не вошел в дом вместе со всеми. Сбивчиво извинившись перед мэром, он склонился над рукой Клары Холли.

– Madame… malheureusement, je suis pressé…[33] – Он кивнул остальным и юркнул в свою машину.


Антуан де Персан охотился всю свою жизнь, проводил таким образом время в обществе отца и братьев, отдавал дань местной традиции по выходным, радовался возможности побывать на свежем воздухе, редкой для человека, занятого сидячей работой, – банкира и главы семейства. В сущности, ему не слишком нравилось убивать животных, он не любил дичь, за исключением тушеного кролика, но это уже дело вкуса. Ему было просто приятно бродить по лесам и полям с ружьем. В строгом смысле слова он был не охотником, а стрелком, но социальное положение и непоколебимые, даже консервативные, нравственные устои и авторитет обеспечили ему место в охотничьем комитете (наряду с местами в комитетах различных филантропических и общественных организаций). А когда начиналась стрельба, порой ему не удавалось сделать ни единого выстрела. Это производило парадоксальный эффект: окружающие относились к нему с почтением, считали важной персоной, занятой настолько, что ему не до развлечений. Однажды товарищи по охоте преподнесли ему заднюю часть туши оленя, которую ему пришлось везти к мяснику в багажнике своей машины.

Он был женат на немке, уроженке Страсбурга, Труди, и имел двоих детей. Недавняя трагедия, гибель младшего брата, убитого мужем его любовницы, глубоко потрясла их мать и позволила самому Антуану формально встать во главе семейного клана, заниматься вложениями капитала и прочим вместо старшего брата Фредерика, который вел разгульную жизнь в Ницце. Сорокасемилетний Антуан занимал видный пост в банке «Маллер и Сье», выполняя также обязанности ведущего консультанта.

Войти вместе с товарищами в дом известного режиссера он отказался не случайно. Семейная трагедия, в основании которой лежал адюльтер, стала для него уроком: Антуан понимал, что больше никогда не сможет позволить себе заговорить с Кларой. Он возлагал большие надежды на свое самообладание.


Глядя, как уезжает Персан, Тим решил, что, пожалуй, роман Персана с Кларой Холли существует только в его воображении. С другой стороны, Персан был явно чем-то смущен и чувствовал себя неловко. Почему-то Тим вновь вспомнил о встрече в теннисном клубе, а потом у него промелькнула мысль, что если у Клары может быть роман с другим мужчиной, то она не откажется встречаться и с ним, с Тимом. Он не сразу заметил, что Анна-Софи шарит в кармане его плаща в поисках носового платка.


– Мне известен этот дом, месье, – сказал мэр Крею. – Прежде он принадлежал муниципалитету. Первый раз его продали в семидесятые годы. Такое решение принял не я, а мой предшественник.

– Я купил его по объявлению, – сухо объяснил Крей. – Прежнего владельца я в глаза не видел.

Мэр фыркнул, вероятно вспоминая предыдущего владельца замка – того самого, который лишил это здание всех следов былого величия.

Клара ушла и вскоре вернулась со стопкой полотенец. Охотники отказались от них, Тим и Делия тоже, а Анна-Софи и Крей с удовольствием вытерли мокрые лица.

– Херес! – воскликнула Клара. – Вы непременно должны выпить хереса с сандвичами и немного обсохнуть. Опасно попасть под дождь в такой холод. – Она и сама не понимала, зачем говорит все это, что заставило ее оказать радушный прием этим неприветливым людям. Но у них с Сержем редко бывали гости, это обстоятельство имело непосредственное отношение к общительности и напомнило Кларе первую ошибку, которую она допустила во французском обществе, никого не приглашая в гости. Барбекю во дворе, которое они с мужем устроили в День независимости четвертого июля сразу после переезда в замок, пригласив всю деревню, только вызвало раздражение местных жителей, которые надеялись увидеть интерьер дома. Сообразив, в чем дело, Клара растерялась: она считала, что во Франции многие торжества проводят под открытым небом или под навесами, которые она с таким трудом воздвигла во дворе.

Вот и теперь она удивилась, когда мэр согласился выпить хереса и не отказался от сандвича. Она провела гостей по коридору в большую комнату с окнами, обращенными на юг, и прилегающую к кухне. Анна-Софи следовала за ней, словоохотливо пересказывая то, что она слышала от Тима:

– Существование «большой комнаты» мешает французам понять, что в американских домах есть еще и гостиная, заставляет их поверить, что американские кухни совмещены с гостиными, поэтому они начинают портить интерьер собственных домов так называемыми cuisine américaine. – При этом в ее голосе сквозила преданность французским идеалам.

В большой комнате гостям представился случай обсушиться у большого каменного камина, который лишь с недавних пор украшал это помещение. Сеньора Альварес готовила сандвичи, Делия помогала ей, а промокшие охотники застыли посреди комнаты. Некоторых Тиму удалось втянуть в разговор об октябрьских дождях. Ему объяснили, что сезон охоты на мелкую дичь, к примеру голубей и куропаток, часто выдается дождливым.

Крей исчез. Тим видел, как нахмурился режиссер, каким сердитым взглядом он одарил Клару, когда она предложила гостям херес. Но несмотря на это, приступ гостеприимства у Клары не прошел. Ей нравилось ощущение, охватывающее людей в ее уютном доме, где привезенная из Англии мощная печка распространяла приятное тепло, где в кладовой стопками лежали сложенные салфетки, олицетворение порядка, и высились маленькие десертные тарелки, которые так удобно держать на коленях.

Разыскав самые разные ингредиенты, пригодные для сандвичей, Делия срезала с хлеба корку и намазывала ломтики арахисовым маслом. Клара тоже увлеклась приготовлением закусок на скорую руку, намазывала маслом хлеб, резала огурцы, думая о том, как она похожа на свою мать, и вспоминая, как миссис Холли нравилось готовить еду для многолюдных сборищ – родителей членов футбольной команды, подруг по бридж-клубу, знакомых, которые собирались у нее после библиотечных распродаж или подсчета голосов в ночь после выборов.

Размазывая масло по хлебу, Клара вдруг заметила, что она думает об Антуане де Персане. Да, он не зашел к ней вместе с остальными, но почему она решила, что тому были особые причины? Какая разница? Глупо надеяться, что он приехал сюда ради нее, что ему хотелось повидаться с ней. И потом, она никогда бы не ввязывалась ни во что такое. Но какое? Клара смутилась, заметив, какой нелепый, непозволительный оборот приняли ее мысли.

Клара принесла херес, сеньора Альварес – бокалы, десертные тарелки и салфеточки с вышитыми петухами. Последние Делия осмотрела с профессиональным интересом и решила, что это салфетки американского производства примерно 30-х годов.

– Я привезла их из Лейк-Осуиго, – объяснила Клара.

Наконец, согревшись и обсохнув, мэр пожал руку Кларе, потом Тиму, Анне-Софи и даже Делии, и тот же ритуал повторили все его спутники: рукопожатия и прощания заняли несколько минут. Гости расселись по машинам. Перед уходом французы слегка оживились и завели милую беседу о погоде, деревенской библиотеке, ветхом мосте у перекрестка и планах его починки. Об охоте никто не упомянул. Клара отметила их тактичность.

С помощью Анны-Софи и Делии она принялась наводить порядок, собирать бокалы и тарелки, смятые салфетки и пепельницы. Почему-то женщинам нравится убирать в доме после визита гостей, думал Тим. Особенно удовлетворенной выглядела Клара. На одном блюде осталось полдесятка нетронутых сандвичей – в основном с арахисовым маслом.

– Я заметила, что никто не спросил, можно ли здесь курить, – сказала Делия, хмуро посматривая на пепельницы.

Женщины не сразу обратили внимание на то, что Серж Крей опять спустился вниз и теперь окидывает взглядом режиссера грязные тарелки, бокалы и скомканные салфетки. Как и Тим, он сразу заметил несъеденные сандвичи с арахисовым маслом. На одной из тарелок остался надкушенный сандвич.

Усмехнувшись, Крей саркастически произнес, обращаясь к жене:

– Только тебе могло прийти в голову угощать арахисовым маслом французов.

Клара улыбнулась и отвернулась, будто не придав словам мужа особого значения, но тон Сержа неприятно поразил Тима, дал понять, какие отношения существуют между Кларой Холли и ее супругом, позволил увидеть, каков их брак. Раньше Тим не думал о повседневной стороне брака, о неизбежных ссорах, общих радостях и разочарованиях. И о резкостях в адрес жены, которые могут вырваться у мужа в присутствии посторонних. До сих пор он ни разу не сказал Анне-Софи грубого слова, у него даже не возникало подобного желания. Но некоторые ее привычки раздражали Тима. К примеру, то, что она курит. Иногда она не признавала простые, но такие понятные англосаксонские культурные ценности. Только теперь Тим осознал, что эти недостатки могут стать миной замедленного действия.

Жестокость и резкость Крея пробудили в Тиме рыцарские чувства по отношению к Кларе. Ему хотелось заверить несчастную красавицу, что далеко не все мужчины стали бы упрекать и осуждать ее и что сандвичи с арахисовым маслом прекрасно вписываются в общие представления о гостеприимстве. Его охватило желание обнять ее и утешить.

Анну-Софи тоже встревожила и разочаровала пренебрежительная фраза Крея. «Только ты способна на une telle bêtise[34]». Всего тремя словами этот человек унизил Клару, притом совершенно несправедливо, ведь эти сандвичи приготовила Делия. И хотя масло выглядело неаппетитно и напоминало испражнения, угощение было вполне съедобным и предлагалось от чистого сердца. А мадам Крей будто ничего и не заметила, словно давно привыкла к грубой критике мужа и подвергалась ей так часто, что уже перестала чувствовать боль и обиду.

Так вот что это за брак! Неслыханная женская покорность ошарашила Анну-Софи. Она бы разбила тарелку об голову Сержа! А Клара Холли сделала вид, будто не заметила – а может, и вправду не заметила – грубость мужа, явный намек на то, что более глупой женщины, чем она, на свете не найти. Глупостью она превзошла всех! И эти слова он произнес в присутствии посторонних – Тима, девушки из Орегона, какого-то мужчины, который представился Анне-Софи дизайнером ландшафтов.

Анна-Софи перевела взгляд на Тима. Как она и надеялась, в его глазах светила любовь к ней, и это говорило о том, что он не сможет так грубо обращаться с ней. Их брак будет идеальным. Она задумалась о том, как красив ее любимый, как она любит его, как хорошо, что они встретились. Жаль только, что она недостойна его, поскольку не блещет красотой! Вот если бы ей научиться у мадам Крей всепрощению и спокойствию! Она вновь мысленно призналась в любви будущему мужу. Никто, кроме него!

– А что, арахисовое масло для них слишком американская еда? – задумчиво спросила Делия, которой было небезразлично мнение мэра и остальных. Какие болваны! Как ужасно быть замужем за толстяком, пусть даже знаменитым, который способен обругать тебя за такой пустяк, как сандвич с арахисовым маслом, да еще в присутствии посторонних!

– Это один из культурных барьеров, – объяснила Клара.

Глава 21 «АПОКАЛИПСИС ДРИАДА»

Крей жестом позвал Тима наверх. Когда они вошли в кабинет, Крей заговорил, возбужденно поблескивая глазами за толстыми стеклами очков:

– Вчера мне звонили по поводу манускрипта – полагаю, именно того, который похитили из Библиотеки Моргана. В точности как и было предсказано.

Тим благодарно кивнул. Все и вправду произошло так, как предрекал Сис.

– Цена высока – пятьсот тысяч долларов. Условия обычные: полиция ничего не должна знать и так далее.

– И что же ответили вы?

– Я согласился на эти условия. Мой долг – купить эту вещь, вырвать ее из лап похитителей. Деньги меня не заботят – уверен, все расходы покроет страховка или же я получу вознаграждение. Разумеется, манускрипт я верну прежним владельцам. Я готов пойти на компромисс. Тот человек должен был позвонить сегодня утром, чтобы узнать мое решение и договориться о встрече, но до сих пор не позвонил. Кому-то придется отдать ему деньги и забрать манускрипт – сам я не хочу ввязываться в это дело.

– Вы хотите, чтобы это сделал я? – спросил Тим без малейшего сомнения. А почему бы и нет? В таком поступке нет ничего противозаконного или опасного. Зато есть материал для статьи. Конечно, придется предупредить Сиса.

– Да.

– Хорошо, – кивнул Тим. – Тогда сообщите мне, где будет назначена встреча, и объясните, как мне проверить подлинность манускрипта.

– Вот, посмотрите. Интерпол прислал ксерокопию украденного манускрипта вместе с извещением о краже.

Тим изучил ксерокопию и информацию, предоставленную американскими властями. Ксерокопию манускрипта, написанного от руки по-латыни, вероятно, сделали с микрофильма: это был негатив.

– Конечно, существуют неплохие подделки. Возможно, вам попытаются всучить фальшивку.

– Пожалуй, мне надо еще раз взглянуть на подлинные манускрипты того периода. – Составить представление о манускрипте по ксерокопии Тиму не удалось.

Пожав плечами, Крей повернулся к шкафу.

Вспоминая события прошлой недели, разумно было предположить, что кража, убийство на Блошином рынке и исчезновение американца каким-то образом взаимосвязаны, хотя не понятно каким, поскольку во время убийства американец был вместе с ничего не подозревающей Делией, а теперь находится в руках французской полиции и поэтому не может позвонить Крею.


Кристал отнесла чек на четыре тысячи долларов для ветеринара Леди, подписанный Сержем Креем, в банк «Бен Франклин», положила три тысячи на свой счет, а тысячу сняла наличными. Глядя на пять пачек двадцатидолларовых купюр, которые пересчитывал кассир, Кристал думала о том, что такой суммы никогда еще не держала в руках. Аккуратно свернув квитанцию, она положила ее в сумочку, а наличные засунула на дно пакета с покупками, опасаясь, что ее ограбят. Ее дочь Сью-Энн всегда держала при себе наличные и расплачивалась ими со всеми, даже с врачом. Таких взглядов придерживался круг людей, в котором она вращалась, и возразить против них было нечего – принцип хорош, а мир далек от идеала. В идеальном мире краж не бывает. Сью-Энн участвовала в борьбе за создание совершенного мира.

Кристал нервничала, возвращаясь к миссис Холли с целой тысячей долларов наличными, но по дороге с ней ничего не случилось. Миссис Холли смотрела телевизор в гостиной. Кристал вытащила пачки купюр и спрятала их в шкафу в спальне, под утку и непромокаемую простыню – вещи отталкивающего вида, к которым никому не захочется прикасаться.

Если Клара спросит про Леди, надо ответить, что она умерла после операции, уже после того, как счет был оплачен. Да, решила Кристал, так она и скажет.

Во время следующего телефонного разговора, когда Клара вновь принялась корить себя за то, что не смогла приехать и поддержать мать в трудную минуту, Кристал принялась отговаривать ее.

– И все-таки я приеду, – пообещала Клара, терзаясь угрызениями совести.

– Нет, пока в этом нет необходимости. А вот если вы приедете в декабре, на ее день рождения, она будет счастлива.

– В декабре? Тогда мужу хватит времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью, – согласилась Клара.

– Да, у вас в запасе целый месяц.

Глава 22 АРЕСТ МЕСЬЕ САВАРА

На следующее утро, в субботу, Анна-Софи сложила в портфель гравюры, автобусом доехала до Клиньянкура и зашагала по еще полутемным улицам к Блошиному рынку. Там царила привычная суматоха. Многие торговцы уже открыли свои заведения, разгружали стулья, перевязанные бельевыми веревками, куда-то тащили громадное зеркало в позолоченной раме, под весом которого услужливые арабы в синих комбинезонах согнулись в три погибели. Гугетта Марсак махала им рукой. Но волнение исходило главным образом от толпы антикваров в желтых непромокаемых плащах с поднятыми воротниками. Потирая озябшие руки, они оживленно беседовали, перебивая друг друга.

Новости Анна-Софи узнала от Гугетты.

– Месье Савара из девяностого магазина по четвертой линии арестовали за убийство бедного месье Будерба! Невероятно, правда?

Анна-Софи была ошеломлена. Еще вчера с рынка увели американца – очевидно, чтобы допросить по поводу убийства. А теперь в этом преступлении обвинили месье Савара, тихого, замкнутого человека, знатока поделок из бронзы.

– Говорят, вчера вечером полиция явилась к нему домой и арестовала его!

Весь день на рынке вспыхивали и распространялись слухи. Говорили, будто месье Будерб и месье Савар были партнерами в каком-то сомнительном деле, связанном с наркотиками, оружием для ирландцев или алжирцев, русскими проститутками, вывозом предметов искусства из новых восточноевропейских государств. А может, они были любовниками и ссора между ними разгорелась из-за ревности – впрочем, никто не мог представить коренастого, пропахшего табаком месье Будерба в качестве страстного сексуального партнера, а месье Савар еще меньше годился на такую роль. К концу дня стало достоверно известно, что в квартире у Савара нашли три миллиона франков, вероятно украденных у Будерба.

Анна-Софи совсем растерялась.

– Этого не может быть, – твердила она.

В ее голове уже сложился образ красавца американца, застигнутого на складе, как жертвы несправедливости, несчастного узника, даже беглеца из жестокой, полной опасностей страны. Она не сомневалась в том, что он и есть убийца.

Но сожаление вызывало у нее не только то, что американец оказался невиновен, а и то, как она ошибалась относительно месье Савара. Только теперь она поняла, что у человеческой интуиции есть свои пределы и отдаваться ей полностью рискованно. Анна-Софи исполнилась уважения к полицейским: они беспристрастно продолжали поиски истины и не побоялись арестовать француза, хотя проще было бы свалить всю вину на чужака-американца. Значит, американца уже отпустили? Анна-Софи поняла, что обо всем случившемся следует известить Делию. Но потом она вспомнила, что не знает номер телефона Клары Холли, – стало быть, придется дожидаться возвращения Тима.

Глава 23 СЕКРЕТЫ

На следующей неделе жизнь вошла в новое, более спокойное русло. В первое утро в доме Креев Делия проснулась рано и с облегчением обнаружила, что все еще спят, но ощутила неловкость, боясь, как бы хозяева не подумали, что она нарочно встала пораньше, чтобы сунуть нос на кухню. Делия задумалась о хозяевах дома, Кларе и Серже Крей. Ей уже было ясно, что мистер Крей относится к жене по-свински. Только теперь Делия поняла, в чем преимущества и недостатки жизни с прославленным, но вспыльчивым мужем. Горничная или экономка, которая вчера прислуживала гостям, невысокая и полная, пришла в восемь и кивнула Делии, не пытаясь преодолеть языковой барьер.

– Bonjour, – поздоровалась Делия, впервые произнеся французское слово – не считая обычного «merci».

– Bom dia, – откликнулась женщина на незнакомом Делии языке, приготовила кофе и поставила перед гостьей тарелку с круассанами.

Ночью Делия долго лежала без сна, прикидывая, чем она займется завтра. Теперь, когда она оказалась в безопасности, надо было позвонить в консульство, известить родителей о переезде и сообщить им новый телефонный номер, объяснить Тиму, что ее деньги еще не пришли, и позвонить в авиакомпанию, поскольку завтра истекал срок действия ее обратного билета. Положение казалось ей безвыходным: нет паспорта, нет надежды – оставалось лишь найти весомую причину, по которой ей согласились бы обменять билет, столь же весомую, как смерть, но возможно, распоряжение полиции приравнивается к смерти.

Когда Клара спустилась вниз, закутанная в халат – по мнению Делии, он ее полнил, а грудь расплылась под ним, как бывает, если не надеть лифчик, – та рассказала о своих затруднениях.

– И у Габриеля такой же билет, как у меня.

– Мы сделаем несколько звонков, – туманно пообещала Клара, думая о том, что, хотя она опасалась пребывания Делии в доме, оказалось приятно встретиться с гостьей утром в кухне.

– Но я не могу просто взять и улететь домой, не узнав, где он и что с ним.

– Вы любите его? – спросила Клара. – Он ваш друг?

– На самом деле не мой, – объяснила Делия. – Он живет с другой девушкой, полупомешанной, – думаю, из жалости – и не бросает ее, чтобы она не свихнулась совсем.

– Пожалуй, мы можем довериться Тиму Нолинджеру, – заявила Клара. – Он показался мне компетентным, обязательным человеком. Думаю, он поможет выяснить, где сейчас Габриель.

– Компетентность и обязательность – не одно и то же, – возразила Делия.


Люди, наделенные красотой, делятся на два лагеря: тех, кто не обращает внимания на свою внешность, и тех, кто не обращает внимания ни на что, кроме своей внешности. Клара относилась к первым, но на следующее утро после визита охотников она долго простояла перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение. Она до сих пор гадала, почему француз, который был так любезен с ней после встречи в мэрии, Антуан де Персан, вчера не зашел в ее дом вместе с остальными. Она надеялась, что он зайдет, они смогут обменяться парой безобидных фраз, он увидит ее уютный дом.

Неужели она и вправду махнула на себя рукой? Если бы она продолжала сниматься, то следила бы за переменами в своей внешности, отпечатком пролетающих десятилетий, но уединенная жизнь и заботы о маленьком Ларсе не способствовали этому. Клара встревожилась, обнаружив, что утратила прежнюю власть, и поклялась осуществить свой давний план – взять на вооружение сексуальные и косметические секреты француженок, а также написать о них книгу. Несколько лет назад, пораженная красотой и мудростью жительниц Франции, Клара собирала материал для такой книги, надеясь издать ее, а теперь в ее намерения входило не только выведывать секреты, но и пользоваться ими. Ей вдруг пришло в голову, что отличным источником подобной информации может стать Анна-Софи д’Аржель – такая жизнерадостная, свежая, миловидная. Не может быть, чтобы она не оказалась кладезем многовековой мудрости женщин Франции. Клара не могла вспомнить, куда засунула свой блокнот с записями, а потом задумалась о том, красива ли мадам Антуан де Персан.

* * *

Знакомство с Креями и Делией создало для Тима и Анны-Софи некоторые неудобства. Узнав о краже, Тим собирался съездить в Испанию, посетить два монастыря и библиотеку в Севилье, откуда манускрипты похитил человек с немецким паспортом, прятавшийся под рясой монаха. Во всех трех рукописях его заинтересовало Откровение Иоанна Богослова о конце света. Все эти сведения Тим почерпнул из газетных статей, из Интернета и разговора с Сисом. Но теперь, когда он согласился помочь Крею приобрести последний из украденных манускриптов, поездку в Испанию пришлось отложить.

Он не раз спрашивал себя, почему согласился, и удовлетворенно отвечал, что в его работе важно во всем доходить до самой сути и что будущие очерки и статьи об этом стоят пары потраченных недель.

Знакомство с Креем тоже было ему на руку. Крей предложил оплатить Тиму потраченное время, включить его в ведомости студии «Манди Бразерс» в качестве консультанта по фильму, который собирался снимать. Крей заверил Тима, что это обычное явление и ему незачем терзаться угрызениями совести, и хотя Тим еще не понял, совестно ему или нет, он с легкостью принял обещанное вознаграждение.

Каждый день он приезжал к Креям около полудня, чтобы не попасть в дорожную пробку, и проводил у них час-другой. Тим удивился легкости, с которой согласился на сделку с Креем, и это заставило его задуматься о дальнейшей работе. Он вовсе не хотел всю жизнь быть чьим-то консультантом или помощником, но на что еще он был способен? Может быть, взяться за какой-нибудь длительный проект? Написать роман? Но о чем? Или книгу о европейской политике? Он многое знал о Франции, об истории этой страны, ее винах, обычаях ее общества. Пожалуй, ему следовало бы систематизировать свои знания в области средневековых манускриптов. Но тогда придется учить латынь…

Так или иначе, с поездкой надо повременить, дождаться, когда похититель вновь свяжется с Креем, а пока разузнать что-нибудь про исчезнувшего орегонца, который наверняка попал в полицию и потому не может быть ни немецким монахом-вором, ни продавцом манускрипта. Хотя Тим согласился взяться и за то, и за другое дело – встретиться с похитителем и найти Габриеля, – у него, к сожалению, не было знакомых полицейских. Зато у его приятельницы из «Нью-Йорк таймс» такие знакомые были, и вскоре она сообщила Тиму о нескольких американцах, задержанных полицией во Франции, но среди них Габриеля Биллера не оказалось. Тем временем Сис из Амстердама известил Тима о том, что больше никому из коллекционеров похищенный манускрипт не предлагали.

Постепенно Клара Холли привыкла к нему, стала держаться приветливее, угощала его кофе, расспрашивала о жизни и предстоящей свадьбе – словом, развлекала Тима, как и подобало хозяйке дома, пока не появлялся Серж.

– Серж дал мне прочесть несколько ваших статей, – сказала она. – Очень любопытно!

Тим был польщен и удивлен тем, что Крей читает его писанину, – впрочем, Крей пользовался репутацией всестороннего человека.

– Из «Участия»?

– Нет, из журнала «Доверие». Мне показалось, вы с Сержем придерживаетесь одинаковых принципов и взглядов, – объяснила Клара.

– Не знаю, есть ли у меня принципы. Я стараюсь быть объективным, даже когда пишу для «Доверия».

– А по-моему, быть журналистом не значит не иметь принципов, – возразила она.

В другой раз она завела разговор о свадьбе:

– Я слышала, она состоится совсем рядом с нами, в Валь-Сен-Реми.

– Да, через шесть недель, – подтвердил Тим.

– Анна-Софи так прелестна. Истинная француженка! По сравнению с ними американки выглядят просто тупицами. Французы знают толк буквально во всем – ну хотя бы в том, что действительно имеет значение. В гастрономии. В эротике.

При упоминании об эротике сердце Тима учащенно забилось.

– Мне всегда казалось, что этот дом как нельзя лучше подходит для пышных свадеб, – добавила Клара. – Какая жалость, что мы не были знакомы раньше! Я была бы рада, если бы торжество состоялось в нашем доме.

– Благодарю, – улыбнулся Тим. – Увы, все уже решено.

– Как по-вашему, для вас жизнь только начинается или же она уже кончена? – Ее беспечный тон смягчил всю серьезность этого почти болезненного вопроса. Тим уже и сам задавал его себе и тщетно искал ответ.

– Главным образом начинается.

– Где-то я вычитала, что для большинства мужчин их свадьба становится самым важным событием в жизни, почти единственным, когда они одеваются во все новое и находятся в центре внимания.

– Потрясающая мысль. Но разве для женщин это не так? – спросил он.

– В жизни женщин еще случаются роды, – напомнила она.


Сказать по правде, Тима слегка беспокоили некоторые подробности его будущей семейной жизни. Анна-Софи, еще недавно бывшая веселой и пылкой любовницей, вдруг забеспокоилась по поводу сексуальной стороны их отношений, хотя Тим надеялся, что проявляет к ней должное внимание и не устает уверять, что она красива и сексуальна. До сих пор они не сталкивались ни с одной из проблем, о которых были наслышаны, – фригидностью, сексуальной холодностью и прочим. Сначала, почувствовав беспокойство Анны-Софи, Тим относил это к своим недостаткам, но вместе с тем гадал, не стала ли безудержная чувственность книг Эстеллы причиной тому, что их собственные соития кажутся его невесте слишком пресными. Хотя стиль Эстеллы отличался благопристойностью, как литератор она была наследницей традиций Гюисманса и Пейтера, подробно рассуждала о том, чем аромат зелени отличается от запаха фруктов или какие ощущения вызывают прикосновения к внутренней части бедра. Ее томным персонажам были присущи неиссякаемые сексуальные аппетиты, они вращались в изысканном обществе, где оргазмы обсуждали на роскошных приемах наряду с курением гашиша. «О, алчная пульсация бусинки, крохотная мембрана в центре вселенной! Сокращения этого восхитительного отверстия…» Возможно, именно эти строки действовали на Анну-Софи.

Однажды во вторник утром, когда они занимались любовью, Анна-Софи сказала по-английски (эта деталь врезалась ему в память потому, что обычно о любви они говорили по-французски): «Я хочу, чтобы ты взял меня так, будто мы еще никогда не были близки». Тим исполнил ее просьбу, но был ошарашен нетипичным для невесты поступком; эхо ее слов еще долго звучало у него в памяти. Может, это был перевод цитаты из какой-нибудь книги Эстеллы? Или же Анне-Софи надоело привычное чередование поз (как правило, кто-нибудь из них оказывался сверху) и она жаждала большего? К примеру, орального секса? Что предвещают ее слова для будущей долгой совместной жизни? На эти вопросы Тим не нашел ответа, но отметил новый этап в их отношениях.

А еще Анна-Софи стала как-то странно дорожить своей машиной, все чаще разъезжала на ней сама, неохотно давала ее Тиму, поэтому он не мог так часто, как хотел бы, приезжать к Сержу Крею. Он понимал, что это какой-то симптом, но не знал, какой именно. А может, просто признак усталости в преддверии свадьбы?


– По-моему, это совершенно нормальное явление: перед свадьбой почти все мужчины теряют покой и начинают засматриваться на других женщин, – уверяла мадам Экс Анну-Софи, которая поделилась с ней своим беспокойством по поводу того, что Тим проводит все свободное время у Креев и часто упоминает про миссис Крей. – С такими случаями я сталкиваюсь постоянно.

– Вряд ли между ними что-нибудь было, но…

– Мне известно немало жутких историй. Мужчины уходят к бывшим подругам, увлекаются танцовщицами и проститутками. Они просто паникуют.

– Проститутками! Quelle horreur! Нет, нет, Тим не такой.

– Конечно, но вы должны знать, что в таких случаях каждый мужчина ведет себя по-своему. Нет ничего удивительного в том, что ваш жених заглядывается на красивых женщин.

Анна-Софи задумалась о том, как поддерживать сексуальный интерес мужа на протяжении всей жизни. В качестве панацеи обычно рекомендуется необузданность и даже распущенность в сексе. Может быть, почаще прибегать к позе «шестьдесят девять»? Иногда они обращались к ней, но Анна-Софи чувствовала, что при этом Тим предпочитает наслаждаться ласками, а не дарить их – качество, которое, если верить графине Рибемон, присуще всем мужчинам, но это еще не означает, что им следует бесконечно потакать.


– Вы знаете, что Тим Нолинджер – наследник империи Нолинджер-Уэббов? – спросила Дороти Штернгольц у Вивиан Гиббс, встретившись с ней у парикмахера, англичанина Найджела. – А с виду и не скажешь! Такой скромный, милый юноша!

– Об этом я не знала, но ваша новость меня не удивляет, – отозвалась Вивиан. – Только почему же «скромный и милый»? По-моему, он держится как подобает принцу – потому что считает своим домом весь мир и, как водится у принцев, в его карманах редко звенят монеты.

Глава 24 АРЕСТ

У Клары и Делии вошло в привычку беседовать по утрам, за кофе. Клара рассказывала о своем сыне Ларсе, вспоминала о жизни в Лейк-Осуиго, о городских достопримечательностях вроде супермаркета, ратуши или банка «Бен Франклин», в которых Делия не находила ничего примечательного, однако усердно дополняла ее воспоминания новыми подробностями.

Почти сразу выяснилось, что постоянная подруга Габриеля – не кто иная, как помешанная дочь Кристал, Сью-Энн, – неуравновешенная, напичканная лекарствами, склонная к странным поступкам и взглядам, и самое главное – двуличная особа. В результате между Делией и Кларой возникли новые, неожиданные отношения.

Клара подозревала, что эмоции Делии каким-то образом передаются ей, недвусмысленно говорят о потребности в подруге, которой можно поверять все тайны и опасения. И это выглядело естественно. Клара понимала, что Делия ранима, оторвана от родного дома, нерешительна, как почти все младшие дети, и, кроме того, искалечена, что бы ни значил для нее самой ее изъян. Делия буквально ходила за Кларой по пятам, и Клара часто замедляла шаг, подстраиваясь к неуклюжей походке девушки.

Клара отвезла Делию в американское консульство за паспортом: задерживать его выдачу уже не было причин, ведь кого-то арестовали за убийство на Блошином рынке. Служащие консульства не получали никаких распоряжений от французской полиции, но пообещали заново сделать запрос по поводу паспорта. Кларе и Делии показалось, что в консульстве только рады возможности бросить вызов французским властям, особенно если этот вызов ничем не грозит им самим.

– Но я на самом деле хочу побывать в Лувре, за этим я и приехала сюда, – твердила Делия, и Клара пообещала свозить ее в Лувр.

Со своей стороны, Делия многое узнала о Кларе – не из ее рассказов, поскольку Клара почти не говорила о себе, а путем умозаключений. Делия выяснила, что Кларе живется несладко, но и не слишком тяжко. Ее дом был просторным, но в нем приходилось соседствовать с резким, отчужденным мужем, а ее сын учился в другой стране и имел право получать от родителей всего одно письмо в неделю. И все-таки Клара оставалась доброй, трудолюбивой женой и придерживалась пуританских взглядов на брак. Она говорила, что никогда не изменит мужу, а однажды, когда они обсуждали известный обеим скандал в Лейк-Осуиго, заметила: «Зачем она пожертвовала всем ради минутного удовольствия? Это бессмысленно. Какой в этом толк? Она принесла горе не только себе, но и своему мужу. В конце концов, секс всегда остается сексом, с кем бы ты им ни занимался».

Когда Делия рассказывала о своем бизнесе, старинных салфетках и керамике, о том, как она ищет свое место в мире, Клара призналась: «В этом я ничего не понимаю. Я вышла замуж в двадцать лет, мне не пришлось самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Наверное, у меня все равно ничего не вышло бы».


В тот день Делия по привычке проснулась в пять утра, но спустилась вниз только к семи. Небо было еще темным, на нем светила луна. Она услышала, как к дому подкатила машина, резко взвизгнули тормоза. Для гостей еще слишком рано, подумала она, возмущенная тем, что кто-то осмелился позвонить в дверь, но все-таки открыла ее.

На пороге стояли двое мужчин с рациями или телефонами и женщина-полицейский. В ночной рубашке и в халате Клары Делия задрожала от холода и страха. Она поняла, что полиция явилась за ней.

Но один из мужчин произнес:

– Madame Clara Cray, vous êtes en état d’arrestation.[35]

Делия вытаращила глаза.

– Если не ошибаюсь, вам нужна Клара?

– К сожалению, мы вынуждены взять вас под стражу, – продолжал незнакомец.

Делия попятилась, впуская всех троих в дом. Как из-под земли, в холле за спиной Делии возникла заспанная Клара. Делия не понимала, что говорят незваные гости, но по выражению лица Клары догадалась, что они пришли к ней.

Клара стояла неподвижно, на ее лице были написаны изумление и нерешительность. Она указала на свой халат и объяснила, что должна одеться. Клара повернулась к Делии и срывающимся голосом попросила:

– Вы не могли бы разбудить Сержа и попросить его спуститься вниз? Я не знаю, должна ли я следовать за ними. – Она добавила что-то по-французски, обращаясь к мужчинам, пошла по боковой лестнице, преследуемая по пятам женщиной-полицейским.

Растерявшись, Делия поспешно поднялась на второй этаж и постучала в дверь спальни Сержа Крея.

Из-за двери донесся стон Крея и шорох одеяла. Наконец дверь открылась, в щель выглянул Крей. Он был в пижамных штанах и тенниске, натянувшейся на его объемистом животе. От него пахло нагретой постелью.

– Пришли полицейские, кажется, они хотят арестовать Клару, – прошептала Делия. – То есть мне показалось, что они из полиции – они так выглядят.

Крей приоткрыл дверь пошире и уставился на нее, моргая, словно в глаз ему попала соринка.

– Вам лучше спуститься вниз. Может, все дело во мне? – добавила Делия. – Неужели она взяла на себя какие-то обязательства в отеле и в консульстве? Они там, в холле. А Клара ушла одеваться.

– Чертова охота! – процедил Крей и направился в кухню с проворством пони. Ему вспомнились цепи в лесу, протянутые в нарушение какого-то дурацкого закона об ограждениях. Его адвокаты-американцы не были уверены, имеет ли он право перегораживать тропинки цепями.

А другой закон, закон Вердейля! Тот самый, который приводил в возмущение и Клару, и самого Сержа. Согласно этому закону, посторонние имели право охотиться в чужих владениях – при условиях, которые, как понял Серж, могли быть истолкованы сколь угодно широко. А это значило, что охотникам предоставлена полная свобода стрелять под окнами его гостиной так, чтобы в шкафах звенел фарфор, и таскать туши некогда грациозных животных через кусты, ломая ветки и оставляя повсюду кровавые следы. К вторжению на чужую территорию он относился гораздо серьезнее, чем к охоте как таковой; он без колебаний был готов затеять судебное разбирательство, если местные охотники добиваются именно этого. В душе Сержа закипал гнев.

Двое мужчин в штатском, ждущих в холле, были ему не знакомы. Клара еще не вернулась.

– Месье, что все это значит? – осведомился Серж. – Чего вы хотите от моей жены? Я ясно изложил свои позиции месье мэру, но моя жена тут ни при чем. – Его смуглое лицо от гнева потемнело, он стал похож на жирного разъяренного цыгана.

– К ответственности привлечена мадам Крей, – вежливо объяснил один из мужчин. Оба тревожно посматривали в сторону лестницы, точно опасаясь, что Клара сбежит.

– Прошу вас, присядьте. – Крей провел их в гостиную. – Я позвоню своему адвокату. – На часах была половина восьмого; наверное, в свои конторы адвокаты являются не раньше десяти. – Делия, предложите гостям кофе.

Мужчины продолжали стоять. Крей ушел.

– Café? – спросила Делия.

Мужчины отказались, покачав головами, и попытались придать лицам более дружелюбное выражение, чтобы смягчить возникшую неловкость. Наконец они улыбнулись Делии, демонстрируя хваленую галльскую тактичность.

Клара спустилась вниз, одетая в костюм, чулки и туфли на каблуках, будто собралась в церковь. Но откуда ей знать, как положено одеваться арестованным?

– Вы разбудили Сержа?

– Он уже был здесь, – объяснила Делия. – И ушел наверх звонить юристу или еще кому-то.

Клара знала, что скорее всего Серж решил созвониться со своими адвокатами из Лос-Анджелеса, которые потом свяжутся с парижскими юристами. Но поскольку он вряд ли сумеет связаться с американскими адвокатами в такой час, ему придется будить Уоли.

– Не понимаю, в чем все-таки дело. А вы знаете, месье? – обратилась Клара к гостям. Наверное, это просто судебные приставы.

– Речь идет о краже и осквернении собственности Франции, мадам. И об ущербе, нанесенном памятнику старины. Обвинение состоит из нескольких пунктов.

Делия видела, что Клара понятия не имеет, о чем они говорят.

– Мы можем подождать моего мужа?

– Несколько минут, не более. Боюсь, вам придется надеть вот это. Насколько мне известно, так принято и в вашей стране.

Крей вернулся как раз в тот момент, когда Клару уже уводили. Хотя на нее надели наручники, она держалась спокойно. Умоляюще обернувшись к мужу, она тем не менее попыталась ободряюще и иронически улыбнуться. Постояв несколько секунд в замешательстве, он бросился к своей машине, хмурясь и яростно бранясь.

Глава 25 ТЮРЬМА

Закованная в наручники, Клара сидела на заднем сиденье маленького «рено»; служащие прокуратуры, устроившиеся впереди, то и дело оглядывались на нее, будто ожидая попытки выпрыгнуть из машины. Клара гадала, почему она не чувствует страха – наверное, потому, что она была убеждена в своей невиновности и понимала, что она всего лишь пешка в жестокой игре охотников, а также не сомневалась в том, что Серж, знаменитый, влиятельный Серж, знает, как быть, что адвокаты Уоли разрешат все вопросы и в конце концов выяснится, что случившееся было ошибкой. Только что она, одетая в халат, стояла в кухне, а теперь ее везли в Версальскую тюрьму в наручниках.

Клара сочла, что расспрашивать спутников бесполезно – они или ничего не знают, или вынуждены хранить молчание. Впрочем, они не проявляли к ней враждебности, а один из них даже ободряюще улыбнулся. Клара задумалась: почему арестовали ее, а не Сержа или не их обоих?

Она задумалась о своем сыне Ларсе: на этот раз она радовалась тому, что его нет здесь, – увидев, как уводят мать, впечатлительный мальчик перепугался бы. А может, он счел бы случившееся забавным, как в кино. И вправду, со стороны все выглядело довольно забавно.

Они подъехали к тюрьме – зданию, мимо которого Клара проезжала трижды в неделю по пути на рынок, но ни разу не посмотрела в сторону мрачных окон с решетками, за которыми томились узники – вероятно, не более виновные, чем она. Названия этой тюрьмы она не знала. Деревянные ворота, тяжелые, словно каменные, распахнулись и зловеще захлопнулись за ними. Клара и не подозревала, что почерневший старый дуб, повидавший на своем веку немало горя, выглядит страшнее и прочнее металла. Эти ворота пережили века королевской власти и равнодушия, жестокости и кипящего масла. Ее сердце дрогнуло, когда ворота, как челюсти, сомкнулись за машиной. Она в чужой стране, никто не знает, кто она такая, и ей не известно, каковы ее права. Клара высоко вскинула голову. Тем не менее у нее есть и положение в обществе, и права.

Спутники, которые прежде были почти любезны с ней и извинялись за наручники, вдруг стали грубыми, почти силой вытащили ее из машины, будто она сопротивлялась, и, схватив за плечи, повели к зданию. Кларе представилось, как за ними следят десятки пар глаз, одобряя отношение представителей власти к злодейке, угрожающей благополучию Франции.

– Вы встретитесь с представителем прокурора, она объяснит вам, почему вас арестовали, – сообщил улыбающийся мужчина, легко касаясь ее локтя. Теперь Клара уже знала, что его глаза бесстрастны, а улыбка фальшива.

Ее передали дебелой женщине, которая ждала в вестибюле. Женщина сразу протянула к Кларе свои руки и обыскала ее. При этом Клара испытала настоящий шок. Она ничего не пыталась спрятать под одеждой! Сумочку она покорно отдала женщине.

Ее провели по коридору в помещение, похожее на больничный приемный покой, где уже ждала другая тучная матрона с полотенцем.

– Сюда. – Она втолкнула Клару в пустую комнату. – Prenez une douche, madame.[36]

На миг Клара забыла, что с ней говорят по-французски: слово «душ» она приняла за английское «спринцевание» – интимная процедура, в которой есть что-то от насилия. Но речь шла о купании под душем. Принять душ?

– Но… – возмущенно начала Клара. Она только что приняла душ дома! Неужели от нее пахнет потом? Или они решили, что у нее вши? Ее раздражение граничило с паникой. А вместе с паникой пришло осознание того, что паниковать бесполезно. Она попыталась проглотить ком в горле, подавить желание завизжать и начать отбиваться, когда ее толкнули в душевую. Женщина еще раз кивнула в сторону душевой кабинки с цементным полом и бросила Кларе тонкое полотенце.

В душевой было холодно, ноги скользили по цементному полу – а может, виной тому было отвращение и игра воображения. Краска на стенах потрескалась, они были испещрены царапинами, напоминающими древнюю клинопись. Клара сняла жакет, расстегнула блузку, а когда матрона вышла, пустила теплую воду. Видит ли ее кто-нибудь? Клара открыла воду посильнее, но не встала под душ.

Пусть вода льется. Капли забрызгали ей руки. В голове Клары крутилось все самое страшное, связанное с душем, – лагеря смерти и так далее. Когда вернется та женщина? На всякий случай подождав еще немного, Клара закрыла кран, вытерла руки и застыла. Через несколько секунд вошла женщина, ухмыляясь так, будто она точно знала, что Клара побрезговала тюремной водой.

Ее отвели в камеру. В камеру! Крохотная комната с койкой, грубым столом, ничем не отгороженным унитазом. Окурки на полу, застарелая табачная вонь. Клара просидела в оцепенении все утро, не в силах понять, что будет дальше. Ей никак не удавалось заставить мозг работать; скука ожидания сменилась странной безучастной апатией, из которой Клара старалась вывести себя, но вскоре погружалась в нее вновь. Прошел час, который показался ей вечностью.

В камеру она попала в девять часов утра. В половине второго ее повели по бесконечному коридору; ее шагам вторило гулкое и зловещее эхо, как в фильме по роману Кафки. Она вдруг осознала, что не может просто заявить, что с нее довольно, и уйти. С каждой минутой это понимание проникало все глубже в оцепеневший мозг, хранить самообладание становилось все труднее.

Клару ввели в кабинет, где сидела стройная эффектная женщина с папкой, как на собеседовании при найме на работу. Незнакомка жестом предложила Кларе сесть перед ней на складной стул. Клара поймала себя на том, что пытается произвести благоприятное впечатление, будто от выражения ее лица зависит ее жизнь.

– Вам известно, почему вы здесь находитесь?

– Нет, – с робкой улыбкой ответила Клара.

– Вы обвиняетесь в краже, – объяснила женщина. – В похищении собственности Франции и коммуны Валь-Ланваль. Вот список: девять каминов, девять зеркал, стенные панели из гостиной, паркет. Кроме того, вас обвиняют в осквернении памятника старины – вы нанесли ему ущерб тем, что разрушили камины и все остальное.

Некоторое время Клара не понимала, о чем говорит женщина, а потом до нее дошло: ее дом!

– Но когда мы купили этот особняк, в нем не было каминов, – запротестовала она. – Ни каминов, ни зеркал, ни всего остального!

– Это очень серьезные обвинения. Вам грозит тюремное заключение. Но думаю, часть обвинений удастся опровергнуть, хотя вам придется восстановить первоначальный облик шато.

– Но дом был пуст! В нем ничего не было! – воскликнула Клара.

Женщину ее слова ничуть не тронули. Она пошуршала бумагами и переглянулась с полицейским, стоящим у двери.

– Временное заключение до суда. Вы пробудете в тюрьме до слушания дела. Хотите побеседовать с адвокатом? Он объяснит вам, как будет происходить слушание, и огласит ваши права. Пожалуйста, подпишите эти бумаги вот здесь, внизу.

Клара сидела, широко раскрыв глаза.

– А я могу позвонить мужу? Могу связаться со своим адвокатом?

– Со временем – разумеется. Но существуют правила ареста, и вы обязаны подчиняться им, как все. – Голос женщины звучал строго, но не зло, будто она пыталась вразумить взбунтовавшуюся марионетку.

Клара уставилась на бумаги. Не видя другого выхода, она подписала их. Женщина ждала, явно досадуя на медлительность Клары. Наконец Клара встала, вышла из кабинета и огляделась, не зная, как быть дальше. Тут же перед ней возникла какая-то толстуха и крепко взяла ее за предплечье.

Глава 26 «ВЫ СЛЫШАЛИ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С КЛАРОЙ?»

Проводив взглядом машину, увозящую Клару, Делия вернулась в дом. Она стояла посреди кухни, скорее озадаченная, чем встревоженная неожиданным поворотом событий, которых и следовало ожидать в этой странной, ненадежной стране, чьей жертвой оказалась и сама Делия. Клару Холли куда-то увезли французские полицейские. Очевидно, в этой стране не существует понятия о правах человека. Теперь Делия тревожилась не только за Габриеля, но и за Клару. Она была убеждена, что арест Клары имеет какое-то отношение к тому, что случилось с Габриелем, а может, и к ее счету за пребывание в отеле, к двум Фрэнкам, агентам ФБР, которых она не видела с тех пор, как они покинули отель. Как и в случае с Габриелем, Делия считала своим долгом помочь Кларе, и этот долг предписывал ей не паниковать, а оставаться спокойной и хладнокровной, чтобы дать исчерпывающие показания и тем самым спасти честных американцев, попавших в лапы французской полиции.

– Я все видела, – заверила она Крея. – С ней обошлись грубо.

– Постарайтесь хорошенько запомнить все, что вы видели, – попросил он.


Днем Крея, который все утро провисел на телефоне, навестил месье Бриак. Мэра сопровождал секретарь – молодой человек с блокнотом. Крей провел их в маленькую, заставленную книжными шкафами комнату. Здесь были и кожаные кресла, создавая подходящую обстановку для деловой беседы.

– Сожалею о том, что случилось с мадам Крей, – имел дерзость сказать мэр. Садиться в кресло он не стал.

– Лицемеры, – процедил Крей. – Что вам нужно?

– Положения закона действуют одинаково во всех случаях. Законы следует соблюдать, вот и все. Вы нарушили закон Вердейля, преградив охотникам доступ в ваши владения, а в ответ коммуна взяла на вооружение закон о памятниках старины. Какого бы мнения вы ни придерживались, закон един и для американцев, и для всех остальных.

– Вы хотите сказать, что этот закон имеет какое-то отношение к тому, что случилось с Кларой?

– Вот именно.

Мэр заверил Крея, что коммуна готова пересмотреть обвинения, выдвинутые против Клары, если Крей пересмотрит свое отношение к охоте. Яростный рев Крея разнесся по всему дому. Делия, находившаяся в кухне, посмотрела с тревогой на сеньору Альварес.

– Я не потерплю, чтобы в моих владениях охотились, месье! – кричал Крей. – Только трусам могло прийти в голову отыграться на женщине!


Смуглая женщина принесла скудный ужин – картофельное пюре с корнишонами, водянистое на вкус, несъедобное, с несколькими комками слизистого мяса. Ужинать Кларе пришлось в одиночестве, но позднее ее вывели в коридор, где прогуливались несколько женщин. Что это – привилегия или просто время прогулки? Все женщины были белыми, лицо каждой хранило печать пережитых невзгод. Аккуратные прически, мешковатые брюки или бесформенные платья. Незнакомки уставились на Клару, одна или две улыбнулись, и Клара улыбнулась в ответ, но не подошла к ним. Даже в тюрьме французы остаются французами, подумала она, – сдержанными и учтивыми. Эти женщины не были похожи на проституток или воровок; Клара не смогла определить, кто они такие.

– Ты американка, – улыбнувшись, заметила одна из женщин, подразумевая, что даже иностранцам не ускользнуть от бдительного взора могущественных стражей порядка.

По фильмам о тюрьмах у Клары создалось впечатление, что заключенные похваляются своими преступлениями, чтобы внушить робость людям, с которыми их свела судьба. В этих фильмах каждый мужчина старался выглядеть более суровым и беспощадным, чем его товарищи по несчастью. Но здесь все женщины были ни в чем не повинны, они громко жаловались друг другу. Измученная женщина средних лет подошла к Кларе и рассказывала ей свою историю, которой остальные, вероятно, уже пресытились, – о том, как грубо обошлись с ней в магазине, заметив, что она уходит, не заплатив за некоторые покупки. «Сущие пустяки, как я сказала им, мадам, вещички, необходимые каждой женщине».

– Кому пришло в голову принять меня за проститутку? – восклицала со смехом крашенная хной толстуха.

Клара не знала, как объяснить свое пребывание в тюрьме и при этом не проговориться, что она жила в великолепном замке – это не вызвало бы сочувствия.

– Меня обвиняют в краже старинных резных панелей, – сказала она. – Но я невиновна.

Ее преступление никого не заинтересовало, как и сама Клара. В половине девятого матронистая надзирательница отвела ее в камеру.

Ночью, лежа на койке и пытаясь хоть в чем-нибудь разобраться, Клара думала про Эдмона Дантеса и замок Иф, вспоминала «Узника Зенды», «Душу во льду», «Железную маску». Она гадала, что предпринимает Серж, чтобы вызволить ее отсюда, думала о месье де Персане, фантазируя, что он окажется юристом или влиятельным судьей и сумеет прийти к ней на помощь. На этих фантазиях она задержалась дольше всего. Действия Сержа она воспринимала как должное. Она даже не старалась припомнить, как вышло, что Серж записал дом на нее – по причинам, связанным с налогами. Если бы не это, сейчас в тюрьме сидел бы он. В конце концов ее мысли стали бессвязными, и она заснула, но всего на час или чуть больше, а потом проснулась и, оглядевшись, с ужасом вспомнила, что она в тюрьме.


Тим Нолинджер узнал об аресте Клары Холли от Эмса Эверетта, с которым разговорился в Американской библиотеке. Сегодня Тим не собирался к Креям – ему предстояла работа в городе, к тому же Анна-Софи заявила, что ей надоело всякий раз одалживать ему машину. Это ее машина, а он пользуется ею каждый день. Но она все-таки соглашалась. А Тим так и не мог понять, что на самом деле раздражает ее – может быть, то, что все свободное время он проводит у Креев, в Этан-ла-Рейне?


В числе прочих знакомых Серж позвонил и американскому послу Чарли Нолану. Вскоре слухи об аресте Клары распространились среди служащих посольства и остальных американцев. Дороти Штернгольц узнала обо всем от Эмса Эверетта и сразу позвонила своей подруге Вивиан Гиббс.

– Вы слышали о Кларе Холли?

– Нет, а что с ней?

– Ее арестовали! Якобы за ущерб, нанесенный национальному памятнику Франции. Видно, кто-то пытается таким образом добиться от них разрешения охотиться в окрестностях замка.

– А я и не знала, что они против охоты.

– Да еще как против! Боже мой, она в тюрьме!

Все сошлись во мнении, что предъявленные Кларе обвинения по меньшей мере нелепы. Американское сообщество сплотилось, члены политических клубов – «Парижские демократы» и «Республиканцы за рубежом» – объединились в праведном негодовании. Все знали, что замок буквально разваливался на глазах, что Серж Крей спас его, а Клара Холли потратила немало сил и времени, проявив недюжинный талант и вкус, чтобы привести в порядок сад. Креям досталась жалкая развалина, забытая министерством охраны памятников старины. На экстренных заседаниях клубов срочно создавались комитеты, призванные отстаивать права иностранцев, живущих во Франции.

Разумеется, далеко не все безоговорочно поддерживали Креев.

– Сказать по правде, я всегда считала, что они поступили слишком самонадеянно, даже не попытавшись связаться с представителями министерства, – призналась Дороти Штернгольц Эмсу.

– А я думал, что неразумно просто красить стены в белый цвет, – отозвался Эмс. – Для того периода такая отделка нетипична.

– Но ведь Клара убеждена, что она все знает и умеет…

Остальные американцы сразу сплотили ряды. Хотя Серж Крей был не из тех мужчин, которым можно приносить кастрюли с запеканками, Элен Кой, председатель клуба «Парижские демократы», и Мейди Бейли из «Юнион Интералли» позвонили на студию «Манди Бразерс» и попросили передать Сержу их сожаление по поводу случившегося. В особенности же всех интересовало и тревожило другое: если французы так возмутительно обошлись с Креями, что же будет дальше – ночные расстрелы без суда и следствия для каждого, кто осмелится вбить гвоздь в стену, на которую когда-то мочился Шатобриан?


Ярость Крея была достаточно сильна, чтобы вызвать землетрясение в Калифорнии, однако ее не хватило, чтобы ускорить французские судебные процедуры. Все соглашались, что он совершил ошибку, обратившись по рекомендации студии в калифорнийскую юридическую контору «Биггс, Ригби, Денби и Фокс» – хотя их филиал находился во Франции, она каждый день теряла драгоценные часы из-за разницы во времени. Только ценой героических усилий, начиная рабочий день в Лос-Анджелесе в восемь часов утра (адвокатам, согласившимся вставать в такую рань, платили сверхурочные), американские юристы выигрывали не более двух часов для связи с французским филиалом – при условии, что его сотрудники засиживались в конторе до семи вечера. Не способствовало делу и то, что в парижском филиале достопочтенной юридической фирмы давно укоренились французские порядки, презрение к спешке, почтение к истории и истинно французская убежденность в том, что всему свое время.

Глава 27 ЗАКЛЮЧЕННАЯ

Прошло три дня, но, к изумлению и нарастающему возмущению Клары, никто не спешил к ней на помощь. Сначала она лишь недоумевала по поводу случившегося, потом недоумение вытеснил гнев. Она хмуро ходила из угла в угол, трясла прутья решетки, как заключенные в кино, поднимала крик, на который сбегались надзиратели и грозили ей наказанием. Ей объяснили, что, если она будет шуметь, ее переведут в карцер – крохотную темную камеру. Клара замолчала.

Часы перестали казаться бесконечными, просто слились воедино, стали вязкими, Клара перестала чувствовать ход времени. Она пробыла в тюрьме целую вечность и перестала вести счет минутам. Она понимала, что стала добычей сил ада, что попала в преисподнюю. Подумать только, Эдмон Дантес изучал латынь и прочие языки, другие узники вызубривали целые учебники незнакомых языков, вспоминали периодические таблицы, хранящиеся где-то в глубинах их памяти! Но память Клары была пуста, в ней не сохранилось никаких механически заученных знаний.

Однако она не верила в то, что никто не в силах вызволить ее отсюда – такое могло случиться, если ее проблема неразрешима, если существуют доказательства ее виновности, если нарушен какой-нибудь неумолимый французский закон. Когда она просила разрешения позвонить Сержу, ей отвечали, что сообщения можно передавать через надзирателей. Но ее сообщениям недоставало убедительности, ей вообще было нечего сказать. Зная, что Серж так или иначе постарается помочь ей, она начинала утешать его, уверяя, что с ней все хорошо, что ее неплохо кормят. Она просила мужа ни о чем не сообщать Ларсу. Упоминать о том, как Клара рвется на волю, не было смысла.

Как могло случиться, что за каких-нибудь три дня все жизненные силы покинула ее, уступив место апатии и отчаянию?

Спала она плохо. Промучившись всю ночь, она попросила снотворное, и в конце концов ей разрешили принять лекарство, прописанное ее врачом. Но и снотворное не помогло: лежа без сна, она безостановочно перебирала мысли, никак не связанные с ее заключением, – причины для волнений, планы, былые неудачи. Ее мать, Ларс, мать, Ларс, сад, бедные олени и кролики, собака Леди, француз, мать, Ларс. Привлекательный француз Антуан де Персан. Серж.

Невиновность в краже заставила ее всерьез задуматься обо всем, в чем она действительно была виновна: она совсем забросила мать, давно не была на родине, покорно позволила Сержу отослать Ларса в Англию, а задолго до того, во время беременности, не обратила внимания на какую-то сыпь, которая могла оказаться корью. Ее уверяли, что от нее ничего не зависело, но правда ли это? И вот теперь Ларс обречен всю жизнь слышать только тишину.

Серж считал, что теперь, когда Ларс научился не только азбуке глухонемых, но и чтению по губам, он сможет вести более или менее нормальную жизнь. Значит, он должен общаться со здоровыми людьми как ни в чем не бывало и не чувствовать себя отверженным. Серж уверял, что английские мальчишки вряд ли будут жестоки к глухому товарищу, во что Клара не поверила ни на секунду. Но вообще-то она ничего не имела против англичан. Можно ли проявлять жестокость по отношению к мальчику, который унаследовал доброту и нежность своей матери? – говорил Серж.

В последний раз ее мать видела Ларса еще совсем маленьким; надо непременно съездить к ней этим летом, съездить во что бы то ни стало. Только бы никто не сообщил матери о ее аресте! Она во всем обвинит Сержа – она всегда его недолюбливала.

Имеет ли какое-нибудь отношение к аресту месье де Персан? Может, именно поэтому он отказался от сандвичей? Нет, скорее всего эту месть задумал мэр или кто-то из охотников. Клара представила себе их недовольные лица, вгляделась в них, пытаясь отыскать признаки злопамятности и коварства. Как странно! Ее обычно равнодушная память вдруг стала цепкой, острой, как боль в сердце, почти фотографической, когда дело касалось выражения лица, желчных глаз мэра. А старший егерь, светловолосый мужчина в сапогах, с глубокими складками на мочках ушей, смотрел на нее так, будто готов был задушить голыми руками. Конечно же, они решили, что именно она, Клара, терпеть не может охоту, им и в голову не пришло винить Сержа. Какая удача, что она сразу поняла: Персан не питает к ней никаких чувств, потому и не зашел в дом вместе с остальными!

Она вспоминала тела этих мужчин. Их грация и сила будоражили ее. Клара порадовалась тому, что, не изменяя мужу, сохранила отвлеченную способность восхищаться мужским телом. Поэтому она обратила внимание на некоторые особенности Персана, в целом совершенно несущественные. Судя по всему, его грудь покрыта волосами. Раньше волосатые мужчины ей не нравились, так почему же теперь она обратила внимание на это? Она украдкой поглядывала на этот расстегнутый воротник, крепкую шею, смуглую кожу, курчавые волоски…

Она задумалась о женщинах, прикасающихся к мужчинам. Сама она никогда не ласкала Сержа – он терпеть не мог такие ласки. Ей хотелось коснуться твердого мужского плеча, погладить широкую спину, дотронуться до вздыбленной плоти.


Тим Нолинджер отправился к Креям на следующий день после того, как узнал об аресте, – как только сумел тактично попросить у невесты машину, – надеясь оказать какую-нибудь помощь, узнать, звонил ли Сержу вор. Похоже, он старался хоть чем-нибудь оправдать свою поездку, ведь он знал, что Клары нет дома. Стоя у дверей, Тим услышал негромкую поступь, еле слышное похрустывание гравия, обернулся и увидел, как массивный ротвейлер вышел из-за кустов и застыл, насторожив уши и глядя на него. Тим знал, что в доме есть две собаки – лабрадоры Фредди и Тэффи, но этого пса видел впервые. А потом из-за дома вышел и второй ротвейлер. Оба зверя были в плотных кожаных намордниках. У Тима возникло чувство, что стоит ему сойти с крыльца, как собаки набросятся на него. Это были хорошо обученные, смелые и умные псы. Наверное, без намордников они способны загрызть человека насмерть.

Дверь открыла сеньора Альварес.

– О, señor está encima.[37]

По ее лицу Тим сразу понял, что Клара еще в тюрьме. Экономка усадила его за стол и подала кофе, а вскоре спустился и Серж.

– Собаки вас не напугали? Им запрещено нападать на людей, подходящих к парадной двери. Они сторожат лес, хотя основной инстинкт приказывает им охранять дом. За ними присматривает дрессировщик.

– Они просто стояли и смотрели на меня. И потом, они в намордниках.

– Мне объяснили, что даже в намордниках они опасны: они наносят удары по противнику мордами. Жаль, что я не додумался завести их раньше.

– По противнику? Вы имели в виду охотников?

– Вот именно.

Несомненно, конфликт разгорался. Тим задумался: неужели теперь местные охотники специально шастают по роще Крея, бросая вызов собакам?

– Могу ли я чем-нибудь помочь вашей жене? Или вам?

– Надеюсь, завтра ее отпустят. И тогда посмотрим, – мрачно откликнулся Крей. – А что касается всего остального – новостей нет, все молчат.

Он имел в виду «Апокалипсис Дриада». Услышав об этом, Тим обрадовался. Сегодня ему предстояло еще одно дело – подписание документов о покупке квартиры. Такого события было достаточно, чтобы надолго потерять всякий интерес к трясине юридических процедур.


Он пробыл у Крея несколько минут, затем встретился с Адрианом Уилкоксом в теннисном клубе. Следующая пара игроков опаздывала, поэтому Адриан и Тим пробыли на корте лишних три четверти часа, и в результате Тиму пришлось нестись в объезд, превышая скорость, чтобы вовремя успеть в контору нотариуса в шестнадцатом округе и подписать promesse de vente.[38]

Он сразу понял, что допустил ошибку, явившись в контору нотариуса сразу же после тенниса. Но он опаздывал, переодеваться было некогда. К тому же Тим понятия не имел о том, как проходят сделки с недвижимостью, и полагал, что американцу, согласившемуся подписать документ, по которому он обязуется выплатить сотни тысяч франков, позволительно отнестись к этому делу с той же беззаботностью и невозмутимостью, с какой знаменитые преступники поднимаются на эшафот.

Анна-Софи, одетая в свой самый строгий костюм и туфли на каблуках, раскраснелась от волнения; рядом с ней сидели Эстелла и продавцы, месье и мадам Флё. Их даты рождения, семейное положение, наличие детей и адреса занесли в бумаги, прочли вслух, а потом положили все сорок семь страниц договора перед Тимом, переворачивая их одну за другой. Все присутствующие были принаряжены. Тим постарался по крайней мере придать себе серьезный, даже мрачноватый, вид, но чувствовал себя неловко из-за допущенной им оплошности.

Супруги Флё подали Тиму и Анне-Софи руки, пожелали им счастья в браке и заметили, что им придется встретиться еще раз и обсудить стоимость таких вещей, как люстры и книжные шкафы. Или может быть, Тиму и Анне-Софи они не нужны?

– Мы подумали и решили, что это стоит тридцать тысяч франков, – сообщил месье Флё. – Годится?

Анна-Софи вздохнула.

– Нам надо подумать.

Тим никак не мог понять, о чем речь: да, он видел в квартире встроенные книжные шкафы и одну громадную люстру – немного аляповатую, на его взгляд.

Все опять обменялись рукопожатием.

– Мы свяжемся с вами в ближайшее время, – пообещала Анна-Софи.

Выйдя от нотариуса, Анна-Софи объяснила Тиму, что продавцы предлагают им заплатить еще тридцать тысяч франков за встроенные книжные шкафы. Об этом их предупредили заранее, напомнила она.

– Если хотите, я могу оставить эти шкафы вам, – любезно предложила мадам Флё, когда они еще раз зашли в квартиру, чтобы уточнить кое-какие подробности.

– Они мне нравятся, – откликнулся Тим, с радостью представив себя в окружении книг, которые пока пылились под кроватью и в кухонных шкафах.

Через пару дней они получили письмо, где мадам Флё перечислила вещи, которые она была готова оставить в квартире, – книжные шкафы, аптечку, электросушилку для полотенец. Но о тридцати тысячах франков – почти о пяти тысячах долларов – она не упомянула ни словом! Тим был ошеломлен. Анна-Софи восприняла известие спокойнее, хотя и она поджала розовые губки и задумалась.

– Надо убедить их немного сбавить цену, – заявила она, выйдя из конторы нотариуса. – По-моему, она слишком высока.

– Тридцать тысяч франков! Что это значит? Эти чертовы шкафы можно купить в любом мебельном магазине!

– Они хотят, чтобы мы купили эти шкафы, и мы, конечно, согласимся, но вот насчет люстры не знаю. Это восемнадцатый век. Из тридцати тысяч на долю люстры приходится больше половины. Значит, если мы откажемся от люстры, нам придется доплатить всего пятнадцать тысяч. А на «Блошке» я разыщу люстру и получше.

– Постой, но ведь эти вещи продавали вместе с квартирой! Книжные шкафы встроенные!

– Часто случается, что новые хозяева вселяются в купленную квартиру и обнаруживают, что оттуда вывезли даже дверные ручки и краны, – объяснила Анна-Софи. – Но наши продавцы настолько любезны, что на этот счет я ничуть не волнуюсь. И агент пообещал за всем проследить, прежде чем мы подпишем окончательный договор.

Так Тим узнал, что обрадовался слишком рано и что, если они не будут начеку, супруги Флё увезут даже унитазы и раковины – на том основании, что под недвижимостью во Франции подразумеваются только стены. Тим был потрясен необходимостью выложить еще пять тысяч долларов за вещи, которые побудили его выбрать именно эту квартиру. Его безумно разозлило то, что никто не предупредил его заранее. Согласился бы он купить эту квартиру, если бы знал, что за шкафы придется платить отдельно? Этого он не знал. К счастью, Анна-Софи не видела в этом происшествии ничего из ряда вон выходящего, поэтому Тим не стал распалять себя, а задумался о том, где бы раздобыть еще денег. Что касается Анны-Софи, она вдруг примирилась со всеми недостатками квартиры, радуясь уже тому, что они решились на столь важный шаг.

Возле метро они поцеловались – Анна-Софи спешила на частную распродажу.

– Ну, мне пора, – с улыбкой произнесла она.

– Madame la propriétaire.[39]

Отпраздновать событие шампанским, на что втайне надеялся Тим, им не удалось. Тим ушел с печальным чувством потери.


– Тим Нолинджер купил квартиру по соседству с вами, – сообщила Вивиан Гиббс Кэти Долан, супруге американского атташе по культуре. – На улице Пассаж де Ла Визитасьон. А вам известно, что тот особняк за воротами в конце улицы принадлежит Ротшильду?

– Наверное, в этой квартире они будут жить только первое время, – предположила Кэти. Слухи о том, что Тим – наследник огромного состояния, уже достигли посольства; вероятно, поэтому Тима и Анну-Софи стали все чаще приглашать на приемы для юристов и журналистов, а также на ужин, устроенный в честь дирижера американского симфонического оркестра. Тим удивился, но был весьма польщен, хотя и не знал, по какой причине Америка обратила на него внимание: Бельгия никогда и никуда не приглашала его.

Глава 28 ТЮРЕМНЫЙ ПСИХОЗ

На четвертый день пребывания в тюрьме Клару еще сильнее охватило отчаяние и недоумение и лишь изредка в ней просыпалось негодование из-за несправедливых обвинений. Из раздумий ее вывело появление надзирательницы. Клару отвели в комнату для свиданий и указали на стул перед стеклянной перегородкой. С торопливо забившимся сердцем она уставилась на пустой стул по другую сторону перегородки, ожидая, что сейчас там появится Серж. Дверь открылась, в комнату вошел мужчина. Сначала Клара подумала, что это адвокат Сержа. Мужчина был одет в щегольской, сшитый на заказ костюм и шарф, а свое пальто верблюжьей шерсти нес в руке. Это был Антуан де Персан.

Клара растерялась, не зная, что и сказать, а Персан сел и наклонился к маленькому зарешеченному окошку. У нее мелькнула нелепая мысль, что она не накрашена и в мятой одежде. Наверное, она выглядит жалко и неряшливо.

– Мадам Крей…

– Это вы? Не ожидала.

– Я не мог не прийти. Не знаю, зачем я явился сюда, ведь мне нечего вам предложить, просто… мне показалось… – Он смущенно осекся.

– Понимаю, все это выглядит очень странно, – кивнула она.

– Мне неприятно думать, что вы наверняка заподозрили меня в причастности к этому делу, мадам. Уверяю, я ваш друг, я не поддерживаю членов охотничьего комитета, которые задумали возбудить против вас дело. Ваш участок им не настолько необходим – видите ли, задето самолюбие мэра. Боюсь, месье мэр – злопамятный человек, и хотя лично против вас ничего не имеет, он намерен и впредь отстаивать свои принципы.

– Вам было трудно добиться встречи со мной?

– Мне это не составило труда. Но кому-нибудь другому пришлось бы долго ждать.

– Моему мужу встречу так и не разрешили.

– Вот как?

– Что я должна сделать, чтобы меня выпустили?

– Понятия не имею. Я пришел сюда не по просьбе мэра, а потому, что я ваш друг. Впрочем, я и сам не знаю, почему я здесь, – удивленно заключил он.

– И все-таки спасибо вам. Уверена, скоро меня отпустят.

– С вами… все в порядке?

– Французские тюрьмы не назовешь комфортабельными.

– Я заеду к вашему мужу, и он наверняка примет меры. Вообще-то я юрист, у меня есть связи, и если я могу чем-нибудь помочь…

– Благодарю, месье. Я знаю, муж сделает все, что в его силах.

Взглядами они сказали друг другу больше, гораздо больше. Значит, и он ощущает прилив животного желания? И Клара сознавала всю его неуместность. Наверное, подобные чувства испытывают пленники к тем, кто захватил их в плен. Немудрено влюбиться в первого же мужчину, который приходит к тебе на помощь. Стеклянная перегородка бесила Клару, потому что мешала даже обменяться рукопожатием, заставляла произносить немыслимые, безумные слова, от которых она предпочла бы воздержаться. Но ее так и подмывало сказать: «А можно просто провести с вами ночь или день?»

И вдруг, вопреки всем доводам здравого смысла и усилиям воли, она услышала, как произносит именно эти слова. Сидя в тюрьме, она, Клара Холли, делала непристойное предложение почти незнакомому французу.

Месье де Персан окаменел. Он даже побледнел, а лицо Клары горело.

– Мне просто нужна поддержка, – извинилась она. – Я не имела в виду ничего дурного. А если я и подумала или сказала что-то не то, виной тому тюрьма…

– Я должен рассказать вам о том, что произошло в моей семье год назад, и вы поймете, почему я… воздерживаюсь от подобных мыслей. Смерть брата, горе моей матери, дети-сироты, неразбериха с наследством, проблемы с дядей и тетей – и все это из-за… – Он вздохнул.

– Понимаю, понимаю, я ляпнула глупость, – закивала Клара, – и вам стало неловко. Простите меня.

Но он понял, что она имела в виду. Наверное, женщины-заключенные постоянно предлагают себя адвокатам в отчаянной попытке вырваться на свободу…

В эту минуту послышались шаги надзирателя, напоминающие о том, что посетителям пора уходить. Клара и Антуан де Персан потрясенно переглянулись через стеклянную перегородку, и он поспешно ушел.

В камере муки Клары усилились. Жгучие слезы впервые потекли по ее щекам. Как она посмела предложить такое Антуану де Персану? Почему у нее вообще возникло желание очутиться в его объятиях? Наверное, это симптом воздействия тюрьмы на психику человека. Ей вдруг представилось, как она ползет по пустыне к желанному миражу любви и чувственности. Но почему она вообразила именно пустыню? Потому что ее жизнь уныла, лишена удовольствий, в ней есть только рутинный редкий секс, которому недостает истинной близости. Похоже, тюрьма – просто метафора всей ее жизни. Жалость к самой себе и горе захлестнули ее. За четыре дня, проведенных в тюрьме, она окончательно утратила иллюзии и погрузилась в депрессию.

Глава 29 ВЕСТИ ОТ ГАБРИЕЛЯ

Тим приезжал к Креям на машине Анны-Софи или на поезде каждый день, чтобы узнать, нет ли вестей от похитителя манускрипта и как продвигаются дела, связанные с арестом Клары. За сравнительно короткое время он приобрел, faute de mieux,[40] статус друга семьи, покровителя Делии и доверенного лица. Тим не сразу понял, что Клара служила звеном, связующим Крея с внешним миром; в ее отсутствие эта роль досталась ему, Тиму. Но почему он взял на себя эту роль? Тим и сам не знал – скорее всего из любопытства или по причине своей отзывчивости, а кроме того, он надеялся собрать материал для статьи или очерка. Это немало, к тому же он уже получил на студии «Манди Бразерс» первые три тысячи долларов и попал в неловкое положение, уверенный, что ему переплатили. Но на эти деньги он теперь мог приобрести книжные шкафы.

О другой причине своих визитов к Креям, о желании помочь Кларе, знал только он сам. Ну и наконец, ему хотелось узнать, чем все кончится.

В своем отношении к Крею Тим еще не разобрался. Крей вел себя бесцеремонно, любые разговоры ему быстро надоедали, он был неряшлив. Но, будто чувствуя, что все это раздражает собеседника, Крей вдруг возвращался к беседе, удивлял гостя проницательным замечанием и снова втягивал его в спор. О кино он рассуждал с увлечением и подолгу. Наверное, он все-таки был гением, но ручаться за это Тим не мог.

Крей с новым рвением взялся за подготовку к съемкам. Коробка с газетными вырезками перекочевала к нему на письменный стол. Он постоянно был чем-то поглощен и часто звонил в Англию и Калифорнию.

Сблизившись с Креем, Тим получил уникальную возможность приобщиться к жизни этого загадочного отшельника, однако крепнущая между ними дружба имела не только свои привилегии, но и недостатки. Между тем Сис настоятельно советовал Тиму быть в курсе дел, связанных с похищением манускрипта, и это вызывало у Тима чувство, будто он ведет двойную игру, хотя и Крей, и Сис преследовали одну и ту же цель – разыскать похитителя и рукопись «Апокалипсиса Дриада». Сис совершенно верно рассудил, что шанс пообщаться с Креем послужит достаточным стимулом для Тима – никто не отказался бы стать доверенным лицом почти легендарного режиссера. Наверное, и Крей считал, что Тим интересуется прежде всего им самим. Вскоре Тим получил от него новое поручение.

– Не могли бы вы узнать, что стало с этими проклятыми панелями? Это в ваших силах?

Тим обещал попробовать.

– У вас есть другие дела?

Эти слова ошеломили и уязвили Тима. Есть ли у него дела? Конечно. Какие? Ну, вообще-то… у него масса дел.

– Я читаю все ваши статьи, – сообщил Крей. – Их собирают по моей просьбе. На позициях какого журнала вы стоите – «Доверия» или «Участия»? Не кажется ли вам, что между ними существуют некоторые явные противоречия?

– Обычно я вижу смысл и в тех, и в других позициях, – объяснил Тим. – И в этом моя беда.

Прошло еще несколько дней, а похититель манускрипта так и не звонил. Один раз позвонила мать Клары. Услышав ее голос, Серж жестом подозвал Делию, давая понять, что не желает говорить с миссис Холли.

– А, здравствуйте, миссис Холли! Это Делия Сэдлер. Да, ваша соседка. Я в гостях у Клары, но сейчас ее нет дома. – И Делия посмотрела на Сержа, ожидая подсказки.


Они полагали, что манускрипты, особенно документ, похищенный из Библиотеки Моргана, который вор пытался продать Крею, «Апокалипсис Дриада», каким-то образом связаны с пропавшим другом Делии, Габриелем. Может быть, они слишком разошлись в своих предположениях? Нет, вряд ли. Скрытность Габриеля, его молчание даже после того, как с него сняли обвинения в убийстве торговца с Блошиного рынка, его возможная связь с сектой миллениалистов через подругу из Орегона – все это недвусмысленно подтверждало правильность их выводов. Тим размышлял, стоит ли поговорить об этом с Делией, но вскоре затруднение разрешилось само собой.

В пятницу, в тот день, когда, по мнению Крея, Клару должны были выпустить из тюрьмы, Крей, Делия и Тим собрались в большой комнате. Три телефона придавали ей сходство со штабом армии. Когда один из телефонов зазвонил, Крей кивнул Делии, сидящей поблизости, прося ее взять трубку. Иногда он поручал отвечать на телефонные звонки сеньоре Альварес или слуге – последний обычно сообщал звонившим, что они ошиблись номером.

Радость узнавания озарила лицо Делии прежде, чем она успела заговорить. Тим и Крей насторожились. Кто бы это мог звонить Делии? Впрочем, она дала этот номер десяткам родственников и друзей, с которыми постоянно поддерживала связь.

– Гейб, это я! – закричала она. – Как странно! Откуда ты узнал, что я здесь?

Услышав это, Тим придвинулся ближе. Судя по всему, собеседник Делии был озадачен и даже раздражен. Крей, который читал в углу, поднял голову. Габриель, таинственный американец, которого на виду у Анны-Софи увели полицейские! И Тим, и Крей сразу поняли, что значит этот человек для Делии.

Она подробно рассказала звонившему обо всем, что произошло с ней, долгое время слушала молча – видимо, рассказ о том, как он провел последние две недели. Неуловимый Габриель.

– С тобой все в порядке? Где ты? Мне пришлось покинуть отель, там было небезопасно, – объяснила Делия. Выражение ее лица говорило о том, что жизнь вернулась в прежнее русло, что ее друг нашелся, телефон работает, все в порядке.

Она посмотрела на Крея.

– Можно, мой друг побудет здесь? Только до тех пор, пока он не получит паспорт, не заберет из отеля вещи и не купит билет на самолет.

Крей переглянулся с Тимом. Наверное, Габриель и похититель манускрипта – одно и то же лицо. Но откуда ему было знать, что Делия здесь? Кто дал ему номер телефона, который не значился в справочнике?

– Конечно, – закивал Крей. – Ему здесь будут рады. Пусть приезжает.

Делия передала его слова Габриелю, кивнула и просияла. Очевидно, он принял приглашение.

– Не могли бы вы объяснить ему, как добраться сюда? – попросила Делия, протягивая Крею телефон.

– Привет, – произнес Крей с непривычной развязностью. – Мы будем очень рады видеть вас здесь!

Он подробно описал, какие автобусы идут от Версаля, как пройти через деревню, предупредил о собаках. Сторожевыми псами Крей несказанно гордился. Чуть ли не каждый день какой-нибудь незадачливый посыльный, сойдя с тропы, оказывался в окружении рычащих ротвейлеров, которые подчинялись только приказам дрессировщика-бельгийца в сапогах, похожего на эсэсовца.

– Рад за вас, Делия, – произнес Крей, положив трубку. – Ваш друг цел и невредим. Вы покинете Францию, как только получите паспорта, а до тех пор можете пожить здесь.

– Как это мило с вашей стороны! – воскликнула Делия. – О Господи, какое счастье!

Но даже радость Делии оттого, что Габриель наконец-то дал о себе знать, не разрушила ее недавно возникшую дружбу с Креем: вскоре после звонка он увел ее в другую комнату, подчеркнуто исключив Тима из их маленькой компании.

Глава 30 ОСВОБОЖДЕНИЕ ПОД ЗАЛОГ

Понадобилась неделя, чтобы потрясенную и взбешенную Клару отпустили домой под залог. Следователь уже собирал документы, готовясь к процессу и обещая, что он состоится незадолго до Рождества. Крей приехал за женой вместе с одним из адвокатов на «лэндровере». Будто на вокзал, после поездки за покупками, с горечью подумала она, выйдя из тюрьмы, встряхивая волосами и щурясь от яркого осеннего солнца – униженная, грязная и злая. Защитники французского правосудия столпились во дворе тюрьмы, провожая ее взглядами. Крей уловил недовольство Клары.

– Тебе нужен был лимузин и церемонии, – рассмеялся он. – Как я об этом не подумал!

– Нет, нет! – Но в душе она злилась на мужа за то, что ей пришлось проторчать в тюрьме так долго, а он – на нее за то, что не сумел вызволить ее быстрее, хотя делал все возможное. Поговаривали, что американский посол просил об освобождении Клары на Кэ д’Орсе.[41]

– Об этом сообщил мне сам Жан Бомарше, – добавил Кристоф Оливер, юрист-француз из фирмы «Биггс, Ригби, Денби и Фокс».


После освобождения Клары прошло несколько дней, но Тима не покидало ощущение, что атмосфера в замке становится все более напряженной. Может, ротвейлеры и дрессировщик в жокейских сапогах вносили в нее нотку тревоги и опасности? Или же все дело было в энергичном вмешательстве со стороны Крея, который теперь беспокойно расхаживал по комнате или выходил из дома, проверяя бдительность псов, словно какой-нибудь лорд из готического викторианского романа, которые так любила Анна-Софи? А может, раздражение и даже гнев излучала сама сдержанная, благовоспитанная Клара?

Считая себя уравновешенным человеком, Клара поначалу даже не поняла, что ее душит гнев. Когда Серж вместе с адвокатом Крисом Оливером приехал за ней в тюрьму, Клара отчасти обрадовалась, увидев их, воспылавших праведным негодованием, приведших систему правосудия в движение, сумевших нажать на нужные рычаги. Она понимала, что несправедливо винить Сержа, хотя упреки накапливались в ней, по пути обрастая ракушками других провинностей и разочарований. Ларс. И многое другое.

Да, с одной стороны, она понимала, что Серж ни в чем не виноват. Она восставала против охоты еще яростнее, чем он, в какой-то степени ей нравилось быть мученицей, благородным борцом за правое дело. Но когда она вспоминала о том, что это не Серж сидел в тюрьме, что он даже не поспешил вызволить ее оттуда, что с дьявольской предусмотрительностью записал дом на нее, отослал Ларса из родного дома, разнес в пух и прах все ее убеждения и взгляды, смял их своими деньгами, праздностью, летаргией артистического отчаяния, которое окутало ее жизнь, подобно ядовитым миазмам, то в ней вскипала слепая безудержная ярость, потому что выхода у Клары не было и ей оставалось только смириться со всем этим и терпеть.

Впервые после освобождения Тим увидел Клару, когда подъезжал к ее дому. Она сверкнула своей обольстительной, лучистой улыбкой и взяла его за руку, словно для того, чтобы защитить от собак. Тиму показалось, что она похудела – лицо осунулось, под глазами пролегли тени. Но худоба только подчеркнула ее красоту, придавая ей что-то неуловимое.

– Добро пожаловать, Тим. Вы так помогли Сержу, – сказала она так, будто Крей был калекой, от которого нельзя отойти ни на шаг.

В доме уже был один адвокат, Брэдли Данн, опять-таки из фирмы «Биггс, Ригби, Денби и Фокс». Он внимательно поглядывал на Клару, словно пытаясь определить, какой ущерб ей нанесло пребывание в тюрьме, и предъявить претензии на суде.

– Как вы пережили столько ужасных ночей и дней в тюрьме? – спросил Тим.

Конечно, ему, как и всем остальным, хотелось услышать рассказ о тюрьме, и Клара охотно поведала ему об этом, хотя за последние двадцать четыре часа она повторяла свою историю бессчетное число раз. За это время рассказ утратил эмоциональность и стал более практичным – речь шла в основном о безвкусной костлявой рыбе и дрянном заменителе кофе, напитке из цикория.

– Вы знаете, как болит голова, если вдруг прекратить пить кофе? – говорила Клара. – Эти головные боли ужасны, от них ничто не помогает. Они начались на второй день. Боль настолько сильна, что невозможно даже подняться с койки. В конце концов боль слегка утихла, но, едва вернувшись домой, я первым делом попросила чашку кофе.

– Не могу поверить, что они способны так поступить с ни в чем не повинным человеком! – услышал Тим собственный голос.

– К тому же невинные жертвы страдают сильнее, чем виновники. Для виновных заключение – своего рода компенсация за провинность, им дается шанс искупить вину, – с улыбкой согласилась Клара.

Но похоже, не только тюремным заключением объяснялись странности и раздражение Клары, которые почувствовал Тим. Она вдруг поняла, что за минувшую неделю Крей успел увлечься Делией. Он звонил не только в Калифорнию, но и Уоли, на студию «Манди Бразерс», с просьбой оплатить еще несколько недель пребывания Делии во Франции – якобы потому, что она способна сообщить ему немало интересных деталей, касающихся нового фильма. Поскольку у Делии был только один выход – ждать паспорта – и поскольку она твердо вознамерилась дождаться своего друга, она приняла приглашение Крея.

– Ее тонкие косточки восхитительны. А это искривленное бедро! Вы не находите?.. – усмехнулся Крей.

Тим так и не понял, что Крей имел в виду. То, что он счел Делию сексуальной? Или, хуже того, его не покидало садистское желание сломать ее и без того поврежденные косточки? А может, его восхищение несовершенством было своего рода протестом против совершенства Клары? Или же в отсутствие Клары он просто не мог не сосредоточить внимание на другой покладистой женщине?

– Вы знали, что Делия – одна из приверженцев культа? – продолжал Крей. – Вернее, нескольких культов. Она объяснила мне, что в Орегоне это обычное явление. Этим орегонским сектам принадлежит антикварный магазин, где работают она и ее друг. Она знакома с теми, кто верит в миллениум, мормонами-многоженцами, суперпатриотами, людьми из секты «черного вертолета». Ее ничем не удивишь. Мне кажется, что ее ко мне подослали.

– Это же Дальний Запад, – подчеркнул Тим. – Всем известно, что именно там полным-полно всевозможных сект. Но еще больше – в Айдахо, Монтане. – Тим никак не мог представить себе здравомыслящую молодую представительницу среднего класса Делию в роли фанатичной последовательницы какого-нибудь культа. – А о каком культе идет речь?

– Она говорит, что не набожна, но соглашается со многими идеями своих знакомых. Расспросите ее сами.

Как только появилась Делия, Серж увел ее в столовую, к сандвичам, даже не оглянувшись на жену и Тима. Но поскольку при этом Тиму представился случай остаться с Кларой наедине, он ничего не имел против. Увлеченность Кларой – он не решался назвать это другим словом – придавала особую прелесть любому разговору, случайному прикосновению рук, любым ее признаниям, которые выглядели дружеской привилегией. Конечно, Тим знал, что Анна-Софи уже давно заметила отчужденность, гложущую его сердце, – Тим вдруг обнаружил, что стал пользоваться языком гипербол, единственным подходящим для выражения подобных чувств, к тому же его действительно грызло сомнение, – но он не мог успокоить Анну-Софи и объяснить ей: «Знаешь, это просто мимолетное увлечение», – не возбудив в ней подозрения.


Шли дни, а таинственный Габриель все не появлялся. Делия подолгу стояла у окон и вздрагивала от каждого телефонного звонка – как и Крей с Кларой, но совсем по другим причинам. Тим считал, что эти причины – дамоклов меч предстоящего судебного процесса, нависший над Кларой. Порой Крей развлекался, поддразнивая Делию.

– Это паштет из гусиной печенки, Делия. А знаете, как его готовят? В горло гусю вставляют воронку и засыпают туда зерно, сколько поместится, и такое принудительное кормление продолжают до тех пор, пока его печенка не раздуется – вот ее вы сейчас и едите!

– Фу! – как и следовало ожидать, кривилась Делия и добавляла: – Вы, конечно, считаете меня провинциалкой, но я знаю, что такое гусиная печенка. Наверное, все это вы рассказали затем, чтобы съесть и мою порцию.


Хотя у Тима была уйма дел – к примеру, расследование продажи резных панелей из замка, сортировка своих книг и журналистская работа, – он продолжал регулярно бывать у Креев, подолгу засиживался у них в кухне, где часто сидел и читал сам Крей, или в маленькой комнате для завтрака, примыкающей к большой, – в помещении с желтыми стенами, украшенном силуэтами в узких черных рамках. Здесь были стопкой сложены газеты и иногда работало радио. А по кухне утром расплывалось приятное тепло от печки – протопить весь замок было нелегко. Высокие окна кухни выходили в сад, на бетонные вазоны и растительность, посеребренную инеем. В чаше бездействующего фонтана скопились бурые листья. Сеньора Альварес уже считала Тима чем-то вроде личного помощника или секретаря и приветствовала его со смесью равнодушия и фамильярности, с каким низшие слуги обращаются к слугам, занимающим более высокое положение. Поскольку Крей платил Тиму, тот и вправду в какой-то мере зависел от него. Тим часами торчал в замке потому, что другие занятия его не привлекали – к примеру, расставить книги в новых шкафах. Но от похитителя манускрипта до сих пор не было никаких вестей.

Чтобы что-то узнать о Габриеле, Тим связался с Сисом из Амстердама еще в те дни, когда Делия только переселилась к Креям. Он заметил, что дело Габриеля заинтересовало Сиса, но тот не сказал, имеет ли оно какое-либо отношение к «Апокалипсису Дриада». Подождав немного, Тим заговорил с Сисом о том, что, возможно, Габриель имеет какое-то отношение к исчезновению манускрипта, а в ответ Сис сообщил, что недавно похититель позвонил двум другим потенциальным покупателям и предложил продать им манускрипт. Кто это был – Габриель или кто-то еще? Подобно Крею, другие покупатели выразили готовность немедленно приобрести манускрипт, но после этого вор больше не предпринял ни одной попытки встретиться с ними.


Тим был не единственным гостем в доме Креев. В конце концов, он приезжал туда не просто так – он старался разгадать тайну исчезновения манускрипта. А Антуан де Персан дважды находил какие-то малоубедительные предлоги, чтобы навестить Креев. Вместе с Делией Тим следил за развитием событий: красивая женщина, видный мужчина, пылкие взгляды. Само собой, и Крей не мог не заметить, что эти двое поддались воздействию незримых чар.

Однажды утром, войдя в дом и вешая пальто в шкаф, Тим услышал голос Клары. Он прошел в кухню, где читал Крей, а сеньора Альварес варила кофе.

– А вы?.. Мы как раз собирались… – сбивчиво бормотала Клара.

– Нет, благодарю вас – merci, s’il vous plaît, – отозвался Антуан де Персан, переминавшийся на пороге кухни.

Потом Клара, видно, решив, что принимать такого гостя на кухне неприлично, жестом пригласила его в соседнюю маленькую столовую. Антуан помедлил, но сеньора Альварес уже понесла туда поднос с чашками и остальные потянулись за ней – Тим, Крей, Делия. Подойдя к столу, Клара, как и подобает хозяйке замка, принялась разливать кофе. Персан присел на ближайший к ней стул.

Оторвавшись от своего занятия, Клара метнула быстрый взгляд на Крея.

– Познакомьтесь с моим мужем, – обратилась она к Персану. Тот встал, пожал руку Крею, затем Тиму и Делии.

– Ну, что еще задумал многоуважаемый мэр? – осведомился Крей.

Персан явно колебался.

– Я решил, что вы должны узнать об этом. Вы точно знаете площадь своего участка? Кажется, мэр намерен оспорить законность его приобретения или же отстаивать право свободного прохода по участку.

– Присаживайтесь, месье, – предложил Серж. – И объясните, в чем дело.

Сама Клара вдруг притихла, как оробевшая девушка, и сидела, не поднимая глаз от кофейника. Ей отчетливо вспоминался тот унизительный момент, когда она поступилась своими принципами, сделала непристойное предложение почти незнакомому мужчине и была отвергнута. Такое ей не могло даже присниться. Гордыня, гордыня… Впрочем, она не думала, что ей когда-нибудь придется сидеть в тюрьме. Ее сердце колотилось, руки дрожали, стоило ей взглянуть на месье де Персана.

– Вам известно о законе Вердейля? – продолжал Персан.

– Разумеется. Омерзительный фашистский закон…

И Крей объяснил Делии смысл закона, согласно которому владелец участка площадью меньше двадцати гектаров не вправе запрещать охотиться в его владениях. Крей не мог понять, откуда появился этот закон, нарушающий все права частной собственности в их свободном, демократическом государстве. Когда он поклялся обратиться по этому поводу в Европейский суд в Страсбурге, ему сообщили, что такое уже случалось, и не раз. Но слушание дела до сих пор не состоялось, а тем временем во Франции действовал закон, по которому крупный землевладелец обладал правами, каких были лишены мелкие землевладельцы.

– Вы правы, – с жаром подхватила Делия, – омерзительный закон!

– Но это еще не все, – хмуро продолжал Персан. – Мэр считает, что пересмотр статуса дорог, располагающихся по периметру вашего участка, позволит добиться уменьшения его площади. Вдоль дорог должна проходить полоса отчуждения, и так далее. Мэр ищет способы досадить вам.

Крей хмыкнул.

– Вы видели моих собак, месье?

– Да, и они тоже меня видели.

– По участку свободно разгуливают восемь собак, и дрессировщику приказано натравливать их на всех посторонних. Я добиваюсь того, чтобы они научились различать непрошеных и званых гостей, таких, как вы. Может быть, друзьями следует считать тех, кто ходит как полагается, по дорожкам? Или дрессировщик должен различать их и подавать сигналы?

– Мэр вправе добиться того, чтобы часть вашего участка присоединили к полосе отчуждения вдоль дорог. При этом площадь самого участка уменьшится, – объяснил Персан.

Крей наконец-то сообразил, в чем дело. Он помрачнел, его глаза блеснули, челюсти сжались и словно бы потемнели.

– Так вот что они затеяли!

Персан повернулся к Кларе.

– А вы, мадам? Вы уже оправились от ужасного испытания?

– Через такое испытание следовало бы пройти каждому. – И Клара улыбнулась кокетливо, почти по-французски. – При этом узнаешь о себе много нового, начинаешь вести себя совсем иначе. И говоришь то, что в обычном положении никогда не решился бы сказать.

– Могу себе представить. Похоже, у каждого из нас есть воображаемая жизнь, которой мы не осмеливаемся дать волю.

– Но в тюрьме она вырывается наружу, – подхватила Клара, – и все запретное кажется вполне возможным.


Приготовления к свадьбе Тима шли гладко, а проблемы с квартирой осложнились.

– Скажите мадам Флё, чтобы она увезла свои шкафы с собой, – холодно посоветовал агент Тиму и Анне-Софи, когда Тим попробовал возразить против дополнительной платы.

Но дело обстояло не так-то просто: шкафы были ему нужны. Значит, оставалось раздобыть недостающую сумму. На американском счету у Тима оставалось немного денег. Он позвонил матери, прося прислать их.

– Но шкафы же встроенные! – продолжал Тим жаловаться всем и каждому. – Продавцы не вправе считать их своими!

Но как выяснилось, у них есть такое право, поскольку во Франции так принято и они с Анной-Софи, в сущности, купили голые стены. Наличие в квартире прочих предметов зависело только от доброй воли мадам Флё. Тим никак не мог избавиться от досады, которую вызывала у него мысль о книжных шкафах, еще одном свидетельстве того, что их будущее гнездышко лишено уюта неподвластными ему силами. Казалось, неуклюжие, безобразные птицы ворвались туда, чтобы высидеть хрупкие яйца будущего супружеского согласия. Тим и Анна-Софи искали утешения в страстной и частой плотской любви, во время которой Анна-Софи однажды простонала: «О, как я распалилась!» Это нефранцузское выражение, такое неожиданное в чопорном, лишенном сленга лексиконе Анны-Софи, застало Тима врасплох. Он счел его забавным – не менее, чем внезапную просьбу Анны-Софи «трахнуть ее».

Несколько дней спустя, вернувшись домой около полудня, он увидел на столе Анны-Софи «Сексус». Она читала Генри Миллера – явный источник ее довольно-таки беспомощной попытки придать своему английскому сексуальность. Тим опять задумался о том, что случилось с Анной-Софи. А может, она уловила какую-то перемену в нем? Неужели его увлечение Кларой проникло даже в спальню? Только этого ему не хватало – еще одного источника тревоги!

Со своей стороны, Эстелла старалась разузнать что-нибудь о трастовом фонде Тима, из которого он, по-видимому, получил деньги для покупки книжных шкафов. Она была наслышана о привычке американских миллионеров создавать трастовые фонды для своих блудных сыновей и дочерей, достигших брачного возраста.

Глава 31 КЛАРА И ДЕЛИЯ

Если вначале Клара сочувствовала Делии, то теперь девушка не вызывала у нее ничего, кроме раздражения. Тим считал, что, возможно, Кларе не по душе увлечение Крея Делией, с которой он часто болтал, или же Клара считает, что у нее самой гораздо больше проблем, чем у Делии, все беды которой заключаются всего-навсего в вынужденном пребывании во Франции, в роскошном замке, и легком беспокойстве за Габриеля. А Кларе, если она правильно поняла, грозило длительное тюремное заключение.

Но Делия довольно мила, разве что чересчур пассивна. Возможно, она просто ждала операции, которой предстояло изменить всю ее жизнь. Поскольку сама Клара в детстве бегала и прыгала сколько хотела и не нуждалась ни в чьей помощи, она старалась не судить Делию.

Но вскоре она обратила внимание на поразительную способность Делии ничего не делать. Это заметили все. Делия могла часами неподвижно сидеть в кресле. Может быть, искривленное бедро причиняет ей такую боль, что она старается не делать лишних движений? Но когда Делия все-таки вставала, она только прихрамывала, ничем не выказывая признаков боли. Ей не нравилось французское телевидение, она не читала, смотрела только новости Си-эн-эн. Эти просмотры неизбежно заканчивались негодующим фырканьем и сокрушенными вздохами по поводу интеллектуального уровня этого канала.

– В США Си-эн-эн не такой глупый, – говорила она. – Или они считают дураками всех, кто уехал из Америки?

Она помогала по дому – отвечала на телефонные звонки, относила чашки на кухню. И подолгу разговаривала с Креем. Кто знает, чем еще они занимались? Тим полагал, что они просто беседуют, но он давно уже узнал, что любовью занимаются даже те люди, которых немыслимо заподозрить в таких поступках. И все-таки он сомневался, что Крей и Делия – любовники. Представить вдвоем тучного, отдувающегося Крея и женщину с хрупкими, почти птичьими, косточками было так же невозможно, как Крея и Клару.

По-видимому, Делия считала себя жертвой. Об этом она воодушевленно говорила с теми, кто звонил ей с родины, ничуть не стесняясь присутствия Крея и Тима. Тим заметил, что Делия перестала оплачивать телефонные звонки со своей кредитной карточки: вместо того чтобы в поте лица набирать бесчисленные цифры, она звонила напрямую в любой час, держась так, будто имела на это полное право. Наверное, ей разрешил Серж. А еще она поддерживала связь с многочисленными жителями Парижа, номера которых ей дали десятки орегонских знакомых – похоже, у каждого из них был хотя бы один друг во Франции. Благодаря этому о злоключениях Делии стало известно всему американскому сообществу и ей сочувствовали не меньше, чем Кларе. История девушки, которая никак не могла получить паспорт из-за загадочных проволочек французской бюрократической машины, оказалась как-то связана с предстоящим тюремным заключением Клары Холли, обвиненной в краже старинных стенных панелей.

Консул США заверил Делию, что задержка с выдачей паспорта – не что иное, как недоразумение: видимо, французская полиция забыла про нее и, следовательно, благополучно забыла о своем распоряжении задержать ее паспорт, а также известить свои иммиграционные власти о том, что Делия им больше не нужна. В свою очередь, французские иммиграционные власти не передали это сообщение американским.

Но Тим подозревал, что кто-то умышленно задерживает Делию во Франции, ожидая появления ее друга Габриеля.

И в один прекрасный день тот появился.


– Вы слышали, что в «Мадемуазель Декор» решено опубликовать статью о свадьбе Тима Нолинджера? Его невеста принадлежит к высшему свету Франции. Да и он, как выяснилось… А вы приглашены? – спрашивала Вивиан Гиббс у Мейди Бейли на собрании, организованном демократами и республиканцами в честь Дня благодарения. На повестке дня стоял вопрос о правах иностранных граждан во Франции в связи с проблемами Клары Холли.

– А приглашения уже разосланы? – спохватилась Мейди.

– Обожаю французские свадьбы! Однажды я была на такой свадьбе, которая продолжалась шесть дней…

– Боюсь, я недостаточно хорошо знакома с Тимом, – призналась Мейди.


– Почему французы недолюбливают Интернет? – вздыхала Делия, которой не повезло с Минителем – примитивным французским аналогом Интернета.

– Видите ли, они так увлеклись Минителем – доступ к нему есть у каждого француза, – что долгое время не обращали внимания на Интернет. А потом это один из способов отгородиться от влияния американской культуры, именно поэтому французы так скептически относятся к Интернету.

– Тогда почему же у них есть «Макдоналдсы»?

– Невозможно объяснить, – отозвался Крей.


Обнаружив, что читать Генри Миллера нелегко, Анна-Софи забросила его. Она искала английские жаргонные выражения, касающиеся анатомии, пыталась пополнить свой эротический лексикон, следуя совету графини Рибемон из «Наперекор стихиям»: «Нет ничего проще, чем осчастливить мужчину – соблазнительным голосом и vocabulaire dur.[42] Пользуйтесь словами, которые он мечтает услышать из ваших уст». Прибегнуть к этому далеко не просто – к такому выводу Анна-Софи пришла, испробовав одно-два выражения из Миллера, которые не произвели на Тима никакого впечатления. В английском словаре она обнаружила существенные пробелы, особенно в той его части, которая касалась анатомии женщины, так любовно описываемой по-французски – praline, petit pain, l’as de trèfle, lucarne enchantée.[43] Те английские выражения, которые ей удалось отыскать, звучали грубовато.


– Да, теперь я все вижу, недостающие детали встали на место. Я могу начать работу, и все пойдет как надо, – радостно уверял Крей Уоли по телефону. – А ты пока займись поиском второй группы для съемок с вертолета. Я уже приступил к работе над первым вариантом сценария.

Глава 32 CAVE CANEM[44]

Габриель появился как раз в тот день, когда по досадной случайности пострадала Анна-Софи. Тим с невестой были приглашены в Этан-ла-Рейн на ленч с супругами Крей и Делией, и хозяева замка попросили привезти к ним знаменитую мать Анны-Софи, Эстеллу, причем Крей признался, что он ее восторженный поклонник. Вопреки ожиданиям Тима Анна-Софи так и не сблизилась с Делией; хотя у них было немало общего, обе работали с антиквариатом, но разговор об этом ни разу не заходил. Наверное, они просто не сознавали, что между ними существуют такие узы.

Перспектива провести ленч у знаменитого Крея привела Анну-Софи в восторженный трепет. Тим считал, что киноискусство оказывает чрезмерное влияние на французов. В их глазах Крей был живой легендой. И поскольку Анна-Софи представляла собой полное собрание чисто французских взглядов и убеждений, она не уставала удивляться тому, что Тим так часто видится с Креем и пользуется его доверием. С другой стороны, на Крея произвело впечатление известие о том, что Анна-Софи – дочь знаменитой Эстеллы д’Аржель.

Было воскресенье, самый хлопотный день для Анны-Софи, но она попросила месье Лаваля подменить ее, и они с Тимом прибыли в замок к часу дня. Им открыла сеньора Альварес, хотя обычно она не работала по воскресеньям. По дому плыли запахи стряпни, ободряющие гостей, которые во дворе не переставали оглядываться по сторонам, опасаясь собак. Эстелла объявила, что она восхищена поздними цветами, красотой осеннего леса и аппетитными ароматами.

Анна-Софи напоминала розовую пастушку с картин Ватто и непрестанно улыбалась, переливаясь ямочками, но, увы, Крей был молчаливее, чем обычно, и не обращал никакого внимания на миловидную девушку. Тим размышлял, не является ли такое неприступное молчание характерной чертой всех знаменитых режиссеров. Но с самим Тимом Крей был весьма любезен, к тому же он оказал радушный прием Эстелле, к которой обращался не иначе как «мадам».

Они устроились на террасе возле кухни, озаренной слабым ноябрьским солнцем – всех вдруг охватило одинаковое желание погреться в его последних лучах. Клара появилась не сразу, а когда вышла, то держалась вежливо, но отчужденно, особенно с мужем. Судя по всему, она еще не оправилась от пережитого в тюрьме, чего и следовало ожидать, и, наверное, присутствие посторонних в доме раздражало ее. Поначалу беседа никак не клеилась.

– Ах, это осеннее умирание природы! Красноречивый намек на скоротечность человеческой жизни, который так способствует вызывающим вспышкам либидо! – произнесла Эстелла, но ее почин никто не поддержал.

Тим сделал ошибку, заговорив о путанице со шкафами, и сам поразился недовольству, которое вырвалось у него при воспоминании о необходимости заплатить еще пять тысяч долларов, и своей ненависти к продавцам, супругам по фамилии Флё.

– Судя по фамилии, они из Прованса, – отозвалась Эстелла таким тоном, будто это все объясняло. – Или из Ниццы. – Тим часто замечал, как французы произносят слова «уроженцы Ниццы» или даже «французы» так, словно речь идет о совсем другой нации. Прежде он считал это симптомом разобщенности, но в конце концов сообразил: это не что иное, как искаженный символ социальной солидарности – как буквальный перевод, при котором во французском следует употребить определенный артикль.

– Я понимаю, всему причиной мое незнание местных правил и обычаев, но от этого мне не легче, – заявил он.

– С французами надо быть предельно конкретным, – наставительно произнес Крей. – Иначе они отыщут лазейку в любом законе.

– Да, это вопрос принципа, – неловко поддержал его Тим.

Эстелла рассмеялась.

– У американцев все – «вопрос принципа», – сказала она. – Это их самая неприятная черта.

– А вы разорвали бы соглашение, если бы могли? – спросила Клара. Ее голос звучал задумчиво, будто она размышляла о чем-то другом.

– Пожалуй, да. Я нашел бы другую квартиру и сам подыскал бы книжные шкафы. – Только тут Тим понял, что говорит правду: купленная квартира стала ему ненавистна.

Анна-Софи изумленно уставилась на него:

– Позволь, Тим, но ведь она тебе так нравилась! Это мне не хотелось жить на втором этаже!

С несвойственным ему тактом, будто почувствовав, что беседа принимает неприятный оборот, Крей вдруг разговорился. На него временами накатывали вспышки веселья, как на человека, живущего на необитаемом острове, и теперь он пребывал именно в таком шутливом настроении. Ему нравились беседы, которые для большинства людей обычно прекращаются после окончания колледжа, – о нравственных проблемах, смысле жизни, искусстве и психологии. Он презирал психоанализ, но признавал, что кому-нибудь он может пригодиться.

– Что толку, если вы узнаете, что ненавидите родного отца или что вы голубой? – Странный пример, мелькнуло в голове у Тима. – В вашей власти поступать так, как вы считаете нужным.

Очень может быть.

Но Тиму пришлась по душе возможность непринужденно побеседовать об искусстве. Кино – искусство визуальных образов. Слова не занимают в нем хоть сколь-либо значительного места; самый важный образ современного мира – взрыв, а во времена Ренессанса таким образом были треугольник (Тим так и не понял почему) и гаррота. Поскольку мир возник в результате сцепления частиц вещества, то он и исчезнет, когда начнется обратный процесс. Тим спросил, неизбежен ли такой конец, как в апокалиптических пророчествах Иоанна Богослова. Ответа он не получил.

Когда Крей начал разглагольствовать об искусстве и Апокалипсисе, Клара извинилась и зачем-то ушла на кухню, а Анна-Софи, которая встревожилась, услышав об отношении Тима к их новой квартире, ушла в сад, блуждая взглядом по грядкам, спрятанным от посторонних глаз за домом.

Сегодня она читала повесть, которая начиналась так заманчиво – о послевоенных годах и бедной голодной француженке, которой посчастливилось встретиться с богатым американцем. Тот повел ее обедать в ресторан. И как раз когда девушка уже гадала, придется ли ей переспать с ним или с кем-нибудь из его друзей, Анну-Софи постигло разочарование: история девушки вдруг сменилась повествованием о каком-то Джейке, который ничуть не походил на Тима, и подлой англичанке леди Бретт. Анна-Софи давно потеряла интерес к этим персонажам, но продолжала лениво читать, стараясь не думать о том, что сказал Тим. А на обложке этой дурацкой книги было напечатано, что ее изучение входит в программу всех американских колледжей. Подумать только!

* * *

Они услышали вопль.

Вскочив, они обежали вокруг дома. Тим несся первым. Ошеломленная Анна-Софи сидела на железном садовом стуле; какой-то незнакомец склонился над ее окровавленной рукой. Отдуваясь, Тим схватил его за воротник и отбросил в сторону, к нескрываемому удивлению самого незнакомца. По недоуменному выражению его лица и второму крику Анны-Софи Тим понял, что слишком поспешил. Рука Анны-Софи лежала неподвижно, кровь пропитывала ее белую блузку упругими толчками в такт биению сердца. Тим растерялся; он обнял бы невесту, если бы не боялся причинить ей боль. Все вдруг закричали и потрясенно уставились на Анну-Софи, не зная, чем ей помочь. Несколько возгласов раздались почти одновременно:

– В чем дело?

– Тим!

– Он укусил ее! – выкрикнул незнакомец. – Собака укусила ее!

– О, mon Dieu!

Крей появился из-за угла дома, за ним ковыляла Делия. Анна-Софи вдруг начала всхлипывать. Незнакомец достал носовой платок (причудливая подробность!) и предложил перевязать ей руку.

– Габриель! – воскликнула Делия, увидев человека, которого отшвырнул Тим. Габриель Биллер наконец-то приехал!

Тим чертыхнулся. На руке Анны-Софи виднелись отметины собачьих зубов, но раны были неглубокими.

– Чертовы собаки! – беспомощно выпалил он, обращаясь к Крею, не в силах отвести взгляд от красного пятна на рукаве невесты. Но ее укусил не один из ротвейлеров, а домашний любимец Крея, рыжий добродушный лабрадор Фредди, который теперь стоял у живой изгороди, оскалив зубы.

– Фредди, сидеть! – приказал Крей, разглядывая руку Анны-Софи. Запоздалая попытка вмешаться. – Ему сделаны прививки от бешенства.

Анна-Софи продолжала всхлипывать, но скорее от потрясения, чем от боли. В том, что пес напал на нее, ей виделось что-то оскорбительное – ведь она всегда прекрасно ладила с животными!

– Извините, – произнес Тим, обращаясь к незнакомцу, который отряхивал брюки. Делия радостно льнула к нему. – Надо наложить швы. – И он помог Анне-Софи подняться. Она уже успела принять привычный беззаботный вид наездницы, которой не привыкать падать с лошади. Габриелю Анна-Софи послала очаровательную, смелую улыбку.

– Месье с моего склада! – воскликнула она. – А ведь мы знакомы! Вот уж не думала, что мы снова увидимся, да еще при таких обстоятельствах!

Ее повели в дом. Крей отказывался верить, что Фредди способен укусить человека. Но Анна-Софи заверила его, что ее укусил именно Фредди, и попросила простить несчастное животное, которое плелось за ними, всем видом выражая намерение выпрашивать прощение целый день.

– Наверное, он решил проявить свою собачью доблесть – он заревновал к другим собакам, профессиональным охранникам, – с веселой улыбкой предположила Анна-Софи. Чем хуже обстоит дело, тем старательнее улыбаются французы, думал Тим.

Сеньора Альварес принесла чистое полотенце. Клара не находила себе места, твердя как заведенная: «Он никогда, никогда не делал ничего подобного!» Габриель прошел в кухню вместе с остальными, но остановился в дверях. Анна-Софи снова одарила его улыбкой. Габриель тоже улыбался, будто удивляясь тому, как тесен и полон сюрпризов мир. «Так вот она, эта сучка!» – Он покачал головой, словно для того, чтобы все кусочки мозаики встали на свои места. Та блондинка с сигаретой, которая выдала его полицейским!

Делия подхватила рюкзак Габриеля (не лежал ли в нем еще недавно «Апокалипсис Дриада»?) и прижала его к себе, как первенца, не спуская глаз с небритого красавца с безумными глазами. Наконец-то он нашелся!

Кто-то предложил вызвать «скорую помощь», но Крей настоял на том, чтобы отвезти Анну-Софи в больницу. До ближайшей, в Марн-Гарш-ла-Тур, было всего пятнадцать минут езды. Анну-Софи усадили на заднее сиденье «лэндровера», Тим устроился рядом, а Эстелла и Крей впереди. В больнице рану промыли и перевязали, Крей заверил врача, что Фредди сделаны прививки от бешенства, тот на всякий случай назначил Анне-Софи прививку от столбняка и отпустил их.

Анна-Софи пожелала вернуться в Этан-ла-Рейн. Их компанию составляли преимущественно американцы, но поскольку дело происходило во Франции, они не отказались от прежних планов, считая, что ленчу не должно помешать ничто – ни укусы собак, ни появления загадочных беглецов. Однако Анна-Софи еще не оправилась от шока и ела неохотно. На ее огромные голубые глаза то и дело наворачивались слезы, как все думали – от боли, но никто не решался успокоить ее, боясь причинить лишнюю боль.

За столом нашлось место и для Габриеля – привлекательного мужчины лет тридцати, с легким, едва заметным восточноевропейским акцентом и американскими манерами. Те, кто не знал, что он родился не в США, вряд ли обратили бы внимание на невнятное «th», напоминающее «з».

За приготовленным сеньорой Альварес на скорую руку блюдом из сардин и волокнистых, бледных осенних помидоров – несомненно, какого-то пиренейского кушанья – Габриель рассказал о своих приключениях. Он боялся, что его задержат в ходе расследования убийства, а ему надо было встретиться с клиентами, закончить дела, поэтому он просто не мог позволить себе зря терять время. Именно потому он старался не появляться в отеле.

– Сначала я просто перепугался, – объяснял он. – У убитого было перерезано горло. Вид трупа потряс меня сильнее, чем Делию, потому что в Лейк-Осуиго, в Орегоне, ей никогда не случалось видеть что-либо подобное. Происходящее казалось ей телевизионным детективом. А я вырос в Рангуне.

– В Рангуне?

– Это долгая история, – отозвался Габриель, но ничего не добавил.

– При чем тут теледетективы? Это было ужасно! – возразила Делия.

– Да, ужасно, – подтвердила Анна-Софи. – Я чуть не наступила в лужу крови.

Немного расслабившись, Габриель разговорился и, похоже, счел окружающих сочувствующими ему соотечественниками.

Он рассказал о своих скитаниях в Париже. Изгнанный из тихого убежища, со склада на Блошином рынке, он был вынужден ночевать где придется, в основном полагаясь на доброту незнакомых людей – он намекнул на сексуальные приключения, но распространяться о них не стал – и на дешевые отели, поскольку его запас франков быстро таял. После того как его схватили на Блошином рынке, его два часа допрашивали в полиции. В основном речь шла о его паспорте, объяснил Габриель. Его отпустили, когда он убедил полицейских, что его паспорт в отеле, что он даже не пытался сбежать и впредь намерен выполнять их распоряжения. В полиции же ему сообщили, что его спутница покинула отель «Мистраль». Габриель пришел к выводу, что Делия получила паспорт и вернулась в Орегон.

– Осталось только забрать мои вещи из отеля, – продолжал он. – Думаю, я просто приеду туда и увезу их.

Тим объяснил ему, что вещи заперты в камере хранения и что получить их можно, лишь оплатив счет. Тиму вдруг пришло в голову, что, возможно, манускрипт, оцененный в полмиллиона долларов, лежит где-то среди вещей в пыльной комнате отеля.

Габриель не сказал, зачем звонил Крею домой в тот день, когда случайно трубку сняла Делия. Не объяснил он и то, откуда у него вообще взялся номер Крея – может, от Делии? «Вот телефон Клары Холли, нашей землячки из Лейк-Осуиго. Позвони ей, когда будешь в Париже». Он говорил воодушевленно и убедительно, Делия не сводила с него глаз – как и Клара и Анна-Софи. Тим не мог этого не заметить. Несомненно, в Габриеле было что-то притягательное – возможно, глубоко посаженные цыганские глаза, длинноватые волосы, романтическая смуглость кожи.

Когда Делия рассказала Габриелю о том, что произошло с ней, она упомянула и про визит агентов ФБР, двух Фрэнков, напоминающих персонажей комедии. Похоже, это его взволновало.

– Я знал, что надо держаться подальше от отеля, – пробормотал он.

– Но почему?

– Черт, ведь я же старался не попасться именно агентам ФБР!

– Но с какой стати?

Он помедлил.

– Думаю, они решили, что я не тот, за кого себя выдаю. А я не желаю, чтобы меня расспрашивали, что бы там они ни думали обо мне. Я же видел, что стало с тем человеком на Блошином рынке.

– Его убил месье Савар, – сообщила Анна-Софи. – Сейчас он в тюрьме, ждет суда. Как это ужасно… И никто не знает, почему он совершил убийство.

– Да, конечно, – хмуро отозвался Габриель.


Тим решил как можно скорее обсудить все это с Сисом и разобраться что к чему. Особенно его заинтересовал конец разговора.

– Знаете, мы можем приютить вас, пока все не уладится, – предложила Клара. – Здесь с избытком хватит места.

– Делия задержится здесь еще на пару недель – она помогает мне в работе над сценарием, – добавил Крей, вглядываясь в лицо Габриеля.

– Делия? – переспросил Габриель, будто удивляясь неожиданному литературному таланту спутницы. – Отлично! – И словно вдруг о чем-то вспомнив, спросил: – А агенты ФБР знают, где сейчас Делия?

– Нет, – покачала головой Клара, – конечно, если Тим не оставил наш адрес в отеле.

– У платья узкие рукава, а тут это несчастье с моей рукой… Какой ужас! – вдруг сказала Анна-Софи, глядя на толстую повязку. Как это часто бывало, когда она заговаривала о свадьбе, до Тима не сразу дошел смысл ее слов. Ах да, свадебное платье!

Озабоченный самочувствием Анны-Софи, Тим увез ее домой вскоре после ленча. Габриель признался, что не прочь принять душ. Крей многозначительно посмотрел на Тима. Что означал этот взгляд? «Позвоните мне»? «Поговорим потом»? Толстые стекла очков и тусклый свет угасающего дня мешали разглядеть выражение его лица. Вероятно, Крей сам позвонит в Интерпол или в ФБР. А Тим, разумеется, собрался звонить Сису.

Оставшись наедине с Тимом, Анна-Софи сказала:

– Зачем мы вообще купили эту квартиру, если она тебе ненавистна? Жизнь в ней станет проклятием.

Глава 33 ТЕНЬ АЛТАРЯ

Супруги Крей уже бросили вызов французским законам, касающимся охоты и охраны памятников старины, а теперь приютили у себя беглеца-американца. По крайней мере так они считали, хотя и не знали, власти какой страны охотятся за Габриелем и по какой причине. Французские полицейские отпустили его сразу же, как только расспросили об убийстве на Блошином рынке. В сущности, его отпустили дважды, поскольку не взяли под стражу сразу же после убийства месье Будерба. Сис считал, что нет причин полагать, будто Габриель замешан в краже манускрипта. От Габриеля исходил не едкий запах охваченного паникой беглеца, а безмятежный и домашний аромат мыла и одеколона. Видимо, он воспользовался одеколоном Крея.

Дело зашло в странный тупик. Проверить, не был ли Габриель тем неизвестным, который предлагал Крею манускрипт, было невозможно. Об этом оставалось лишь догадываться, ибо кто еще, кроме продавца манускрипта, мог знать номер телефона, записанного на имя Клары? Крей не стал показывать Габриелю свою коллекцию старинных манускриптов. И он ни разу не упомянул о том, что хотел бы продать еще один. Он упрямо твердил, что собирался осмотреть книги, хранившиеся в магазине несчастного, найденного с перерезанным горлом. Крей заставил его несколько раз повторить эту историю, но Габриель ни разу не запутался в подробностях.

Тем временем Тим пытался выяснить, что случилось с панелями и другими предметами убранства замка. Для этого потребовалось только просмотреть архивные документы у Друо. Панели из салона и столовой были проданы неизвестному незадолго до того, как в замок вселились супруги Крей, – значит, доказать, что они не причастны к продаже этих вещей, будет довольно просто. Чтобы установить личность покупателя, необходимо было привести в действие некие тайные рычаги, но Тим не сомневался, что справится и с этой задачей. Почти целые дни он проводил у Друо, где расспрашивал торговцев и другой персонал, который мог бы запомнить подробности этой сделки и человека, купившего панели. Каждый день Тим отчитывался о проделанной работе.


Тим не знал точно, что тяготит Анну-Софи – то ли начало супружеской жизни, то ли предстоящая свадьба: две вещи, отличающиеся друг от друга, как страсть к театру – от боязни публики. А может, у нее просто болела рука. С каждым днем Анна-Софи становилась все вспыльчивее, раздражалась по пустякам и не упускала случая побрюзжать.

«Тебя свадьба абсолютно не интересует, ради нее ты и пальцем о палец не ударил!» Или: «Ну конечно, теперь я должна еще и писать благодарственные письма! Не знаю, откуда взялся этот обычай. Все дела ложатся на женские плечи!»

Тим протестовал:

– Но ведь почти все эти вещи предназначены для тебя – посуда и все прочее…

– С какой это стати посуда предназначена для меня? Ты что, не собираешься ею пользоваться? – И в конце концов она вспоминала про его национальность: – Или у мужчин-американцев не принято проявлять интерес к посуде?

– Ты превращаешься в феминистку, – пришлось заявить Тиму, чтобы поддразнить ее: он слышал, что почему-то именно эти слова француженки воспринимают как вопиющее оскорбление.

Анна-Софи сердито заявила:

– Никакая я не феминистка! Или ты хочешь сказать, что я не умею заниматься любовью? Тебе уже расхотелось жениться, ты раскаиваешься! Ну что ж, может, и я тоже! – И тут она, испугавшись собственных слов, поцеловала его с пленительной, ангельской улыбкой.

В этих ссорах ему постепенно приоткрывалась сложность ее натуры, которую она обычно прятала. Опыт общения с американками у Тима был ограничен, но в этом отношении Анна-Софи представляла полную противоположность им: американки неизменно стремились рассказать о своей натуре, тайных опасениях, былых бедах. Может, и Анну-Софи тоже подмывает завести такой разговор? Значит, и у нее есть тайные опасения и былые беды?

Анна-Софи усердно читала «Новобрачную» – журнал для невест, который Тим однажды полистал и выяснил, что в нем полным-полно статей, начинающихся словами: «Самый прекрасный день вашей жизни…» или «Давайте опять помечтаем о волшебном дне, который вам никогда не забыть…» Заметив журнал в руках Тима, Анна-Софи улыбнулась, по его мнению, чуть стесняясь своего энтузиазма, поскольку Эстелла цинично высмеяла бы бесхитростную радость, заявив, что пышные свадьбы – вздор, что впечатления от них вскоре исчезнут из памяти и останутся счета, полуголодные дети и так далее и тому подобное. Свадьба – просто вечеринка, она ничего не значит и вовсе не подразумевает счастье в будущем. Еще не известно, как сложится их жизнь. Это не что иное, как уступка общественному мнению – публичные клятвы и краткий миг торжества для тех, кто вскоре займет свое место в ряду туповатых производителей и рабов заработной платы.

– Может быть, нам следовало бы подумать о шаферах, маленьких пажах и девочках-цветочницах? – задумчиво спросила Анна-Софи. – Пожалуй, нет. Нет. Но это было бы очень мило.

У многих замужних подруг Анны-Софи уже было по четверо-пятеро детей подходящего возраста.

– Дети неплохо смотрятся среди гостей. Может быть, еще не поздно изменить планы? – покладисто отозвался Тим.

– Я подумаю об этом. И посоветуюсь с мадам Экс. Но наверное, уже слишком поздно. – И она вздохнула.

То, что почти все предсвадебные хлопоты легли на ее плечи тяжким грузом, было очевидно. Сам же Тим по несколько дней не вспоминал о них. Он думал, что Анне-Софи было бы легче, если бы Эстелла больше помогала ей. Но кое в чем Эстелла оказалась даже помехой. Тим не сомневался, что именно популярность Эстеллы побудила редакторов журнала «Мадемуазель Декор» попросить у него разрешения сфотографировать букеты, сервировку стола, а также очаровательную пару, выходящую из церкви, подвыпивших гостей и так далее. («Une bouteille de champagne pour deux personnes – c’est pas possible!»[45] – возражала Анна-Софи, выслушав советы сотрудников журнала.) Тим видел, что возможность попасть на страницы известного журнала льстит и Анне-Софи, и Эстелле, пусть даже этим они были обязаны известности самой Эстеллы, которая, впрочем, решительно отрицала это. Обе считали, что такая реклама полезна и для карьеры Тима. Брачный консультант мадам Экс пришла в восторг. Позднее, наведя справки, она узнала от подруги-американки, что, возможно, Тим Нолинджер – отпрыск владельца обширной сети отелей, а это означало, что его свадьба будет интересна широкому кругу читателей.

Глава 34 МИР ОХОТЫ

Тим понимал отношение Клары Холли к охоте. Она придерживалась взглядов, характерных для американки – жалостливой, выросшей в городе сторонницы «Гринписа». Но хотя Тим не был охотником, сам он ничего не имел против такого развлечения. Пожалуй, он просто не уделял охоте внимания. Теперь же, когда Тим задумался об этом, он склонялся к тому, чтобы поддержать взгляды супругов Крей, тем более что мэр затеял нечестную игру с измерением площади участка и судебными преследованиями. В вопросах частной собственности Тим всецело соглашался с Креем. Он был шокирован, узнав, что возможность охотников предаваться любимому занятию ставится выше основного права человека не впускать на свою территорию тех, кого он не желает там видеть. По мнению самого Тима, это право было выше всех соображений о полосах отчуждения, общественных дорогах, пляжах и так далее. Он начал писать для «Доверия» статью на эту тему, старательно избегая упоминать об оружии, поскольку руководство журнала было убеждено, что французы, как и американцы, вправе иметь оружие, пусть даже это право не закреплено в их конституции. В «Доверии» считали, что к их мнению по вопросу об оружии присоединяется сам Бог.

– Как вы можете писать для такого дурацкого журнала, как «Доверие»? – возмущалась Делия. – Да еще и для «Участия»!

– Это уж моя забота, – со смехом отозвался Тим. – Я пишу и для того и для другого потому, что охватываю обе стороны каждого вопроса.

– Обе стороны вопроса о ношении оружия? И об абортах?

– Конечно.

– Какая гадость! – поморщилась Делия.

В вопросе об охоте Анна-Софи придерживалась скорее стороны «Доверия». Хотя она перестала носить браслеты из слоновой кости, но по-прежнему не видела ничего особенного в освященном веками обычае охотиться на фазанов, которым вовсе не угрожала опасность истребления. Она не питала ненависти ни к оленям, ни к кроликам; для нее охота и стрельба ассоциировались с лошадьми и ружьями, возможностью побыть в лесу с друзьями и перекусить на лоне природы. Это неотъемлемая часть не только светской, но и деловой жизни. К счастью для ее бизнеса, каждый охотник мечтал не только о гравюрах со сценами охоты, но и о старинной стойке для ружья. Это различие во взглядах Анна-Софи и Тим никогда не обсуждали, но тем не менее оно существовало. Тим надеялся, что он не принадлежит к числу мужчин, убежденных, что жены должны соглашаться с ними во всем.

Молодую пару мучила усталость – ремонт новой квартиры затянулся. Каждый по своим причинам, они стремились избавиться от любых следов присутствия в ней прежних владельцев, супругов Флё: Тим – из-за книжных шкафов, а Анна-Софи – потому, что избавляться от гнета прошлого требовали французские обычаи. Поэтому они не только перекрасили стены, но и заново отделали ванную. Почти каждый день Анна-Софи заезжала проверить, как продвигается работа, и огорчалась, что это отнимает много времени от ее основного занятия.


Клара отчетливо сознавала, что отдаляется от других обитателей дома, которых теперь было трое: Серж, Делия и Габриель, не считая сеньоры Альварес, дрессировщика Патрика и ассистентов Сержа, Фреда Коннолли и Марка Дюваля, которые приезжали и уезжали, а также новых знакомых, занятых работой над фильмом, – те являлись в замок по требованию Сержа, в котором вдруг забурлила энергия. Все эти люди, даже ее муж, казались Кларе чужаками, притом бесчувственными чужаками, поглощенными своими заботами и потому не способными понять, в каком смятении пребывает она. На Сержа она злилась отчасти потому, что он, похоже, совсем забыл, какая опасность ей грозит. Следователь продолжал собирать сведения о вещах, пропавших из замка, о продаже их у Друо, о которой разузнал Тим, – там панели были проданы за несколько месяцев до того, как новые владельцы вселились в замок. Теперь следователь пытался выяснить, где находилась в это время Клара.

К сожалению, никто не знал человека, купившего панели. Поиски Тима зашли в тупик. Покупатель не оставил никаких следов, возможно, действовал через агента, который не знал – или притворялся, будто не знает, – кто был покупателем. След заканчивался архивными документами Друо. Не известно, запрещалось ли французскими законами разглашение подобной информации, но Тим сделал все что мог. Обнаруженных им сведений могло бы хватить для подтверждения непричастности Креев к этому делу, но, возможно, существовал какой-нибудь малоизвестный французский закон, согласно которому Креи, купив уже разоренный замок, могли быть признаны виновными в отсутствии каминов и панелей. Адвокаты Крея не хотели упускать из виду и такую возможность.

Но стоило Крею позволить охотникам вторгаться в его владения – и Кларе перестала бы грозить опасность тюремного заключения. Иллюзий насчет «услуги за услугу» они не питали. И от этого Кларе становилось еще горше. Она повидала немало ужасов в деревне – окровавленные туши оленей, кабанов в витрине мясника. На щетинистых мордах кабанов застыло выражение ужаса и муки. Клара не могла определить, застрелили их или загнали до смерти. Особенно отвратительным она считала то, что охотники отдавали свои трофеи мясникам вопреки всем заверениям о традициях и даже необходимости кормить свои семьи. На самом деле речь шла о коммерции и любви к кровавым забавам.


Антуан де Персан снова заехал к Креям – на этот раз для того, чтобы пригласить их к себе на ленч в следующее воскресенье. Он хотел кое-что предложить им и оказать дружескую поддержку.


Праздность Делии по-прежнему досаждала Кларе, как и время, которое девушка проводила в обществе Сержа, и бесконечные телефонные разговоры с антикварами из «Милого дома». Габриеля же она сочла очень милым. Он с одинаковой страстью рассуждал о книгах и о политике и не раз заговаривал о билетах и отъезде из Франции. Серж посоветовал ему на всякий случай добраться поездом до Брюсселя или Амстердама, а оттуда улететь в Америку, чтобы его не задержали во французском аэропорту.

Перед Габриелем стояла более насущная проблема возврата вещей, в том числе и паспорта, оставленных в отеле «Мистраль». Этим он собирался заняться сегодня. Серж одолжил ему денег, а Клара предложила довезти его до Парижа и заодно сводить Делию в Лувр.

Делия каждый день твердила о Лувре. Несколько дней назад она попыталась съездить туда сама, поездом, но вернулась обратно такая измученная, что Клара вызвалась отвезти ее на следующий день, а потом – в выходные. Сегодня все они отправятся в Париж: Габриель – оплатить счета в отеле, Делия – в Лувр, Клара – навестить бедняжку Анну-Софи, которую рана на руке надолго оторвала от работы на Блошином рынке.

Эта поездка в Лувр стала бы для Делии уже четвертой или пятой. Обычно она проводила там по часу, что казалось Кларе весьма разумным подходом к изучению сокровищ обширного музея. Но Клару удивлял интерес Делии к Лувру. Ей казалось, что Делия не из тех, кто знает в нем толк, и потому мечтает увидеть только обязательных Венеру Милосскую, Нику Самофракийскую, Мону Лизу и ту странную картину с изображением двух французских герцогинь или кто там они такие, одна из которых щиплет вторую за сосок. Возле этого полотна неизменно собирались толпы туристов, но Делия отозвалась о нем неодобрительно.

До появления Габриеля у Клары не раз мелькала мысль, что они назначили тайную встречу в Лувре – уж слишком часто девушка заговаривала о своем желании побывать там. Лувр мог бы стать идеальным местом для секретных встреч, вдруг подумала Клара. Ей представилось, как она сама идет по фламандскому залу вместе с Антуаном де Персаном, слушая его рассказы о Ван Эйке. Ленч в «Гран-Вефур», потом секс в отеле «Лувр» или в «Опера Конкорд», а может, в снятой Антуаном квартире – Клара слышала, что у многих французов есть такие тайные убежища, куда никогда не ступает нога их жен. При мысли об этом Клару охватывало сладостное возбуждение. Об Антуане де Персане она думала почти так же часто, как о неизбежности своего тюремного заключения.


Сегодня она высадила Делию на улице Риволи, возле входа в Лувр – «встретимся здесь же», – и отправилась к Анне-Софи, чудом разыскав место для парковки прямо перед ее домом. Она застала Анну-Софи пишущей благодарственные письма и читающей ответы на приглашения. Стопка конвертов с окошками и карточек разных размеров громоздилась перед ней на журнальном столике. Анна-Софи протянула одну из них Кларе.

– Как по-вашему, это удачный выбор? Так считает мадам Экс, но ведь она придерживается французской точки зрения. Родители Тима в разводе, вот почему «месье Джералд Нолинджер» и «мадам Сесиль Барзан-Нолинджер» напечатано в разных строчках. Видите, на этой странице надпись по-английски? А еще у меня есть подруга, которая вышла замуж за уроженца Лувена. Так вот, приглашение для гостей с его стороны пришлось писать по-фламандски.

– Вы ждете много гостей из Америки?

– Гораздо больше, чем я предполагала, – отозвалась Анна-Софи. – Почти все родные Тима не прочь отдохнуть во Франции. Мы уже забронировали им номера в отелях. У Тима очень много родственников. А еще он пригласил своих товарищей по колледжу.

– А мы ждем события с нашим участием – предсвадебного ужина. Знаете, Серж так увлекся приготовлениями! Работа кипит вовсю.

– О, как приятно! – воскликнула Анна-Софи. – Это очень любезно с вашей стороны. А вот как быть с приемом после церемонии? Что вы скажете о торте? Мадам Экс считает, что «многоэтажный» свадебный торт будет выглядеть гораздо шикарнее обычного воздушного пирога, тем более что один из новобрачных – американец. Белая глазурь, забавные фигурки сверху, кремовые розы и сахарные колокольчики! В Париже есть несколько кондитерских, где можно заказать такой торт.

– Закажите и то и другое, – посоветовала Клара. – Воздушный пирог – для американцев, такого они никогда не видели.


В пять она заехала за Делией на условленное место, на улицу Риволи. С ней был Габриель – без вещей.

– За отелем следят, – сообщил он. – Какой-то тип сидит в кафе через улицу. Едва я увидел его, как все понял. Я туда даже не заходил.

– Но вас они уже допрашивали и вскоре отпустили. Зачем им следить за отелем?

– Это не французы, а агенты ФБР, – пояснил Габриель.

– Сколько сложностей! – воскликнула Клара, которой давно уже надоела эта «драма плаща и шпаги». Ей казалось, что в своей странной игре Делия и Габриель зашли слишком далеко. – Напишите мне доверенность, и я сама привезу ваши вещи.

Глава 35 «РАЗДЕНЕМ ЕЕ, РАЗДЕНЕМ!»

Появление сторожевых псов возле дома Крея привело к тому, что местный почтальон, который в любом случае встал бы на сторону мэра, отказался доставлять в замок почту и оставлял ее в ящике у ворот. За заказными письмами приходилось ездить в деревню. Во вторник, когда пришло очередное такое письмо, Крей предложил Тиму проводить Клару. Тим понимал, что он деградирует, быстро превращаясь в мальчика на побегушках, но это его не заботило: его интересовала ситуация в целом, он знал, что из нее в конце концов получится увлекательный очерк, к тому же его неудержимо тянуло к Кларе.

Зато его начинали по-настоящему беспокоить противоречия в собственной жизни – неуклонное приближение к алтарю вместе с Анной-Софи и в то же время смутная надежда соблазнить Клару Холли и сознание того, что у него нет ни малейшего шанса. Тим понимал, что для Клары он – всего-навсего энергичный мужчина, ее ровесник, пляшущий под дудку ее мужа. И кроме того, Клара ревностно придерживалась курьезного (для Тима) принципа супружеской верности. Хотя он не имел никакого намерения становиться неверным мужем – воображаемый неистовый секс с прекрасной Кларой представлялся ему скорее побочной сюжетной линией в повествовании о супружеской жизни, – Тима всерьез тревожило, удастся ли ему сохранить эти фантазии в тайне.

Когда пришли пять тысяч долларов, посланные матерью с его счета, что-то в нем взбунтовалось – ему вовсе не хотелось тратить эту огромную сумму на какие-то французские шкафы, которые по праву уже принадлежали ему. Тим подумал, что он становится мелочным и скупым, что неразумно восставать против местных обычаев, но все-таки злился. Эти деньги можно было бы потратить на тысячу других вещей: кольцо с крупным бриллиантом для Анны-Софи, романтическое путешествие для обоих.

– Вы только посмотрите на него! Вылитый жених накануне свадьбы! – однажды со смехом сказал ему Крей. – Кто это сказал, что после свадьбы у женщин меняется фамилия, а у мужчин – характер? Расслабьтесь. Супружеская жизнь прекрасна. То есть для таких преданных женам людей, как я. Дом Эшеров. Интересно, почему По выбрал эту фамилию? Надо будет проверить этимологию…

Неужели и вправду у мужчин меняется характер? К Тиму это не относилось: он знал, что останется прежним Тимом, как бы ему ни хотелось обладать пылом и энергичностью молодожена.


Клара остановила машину у почтамта. Она выглядела отчужденной, погруженной в свои мысли.

– Что вы думаете о замыслах Сержа? Как по-вашему, фильм получится? Что он рассказывает вам?

– Почти ничего. Он чаще беседует с Делией. Но и с ней он говорит только о судном дне и черных вертолетах.

– Я слишком редко бываю в Америке. Обо всем этом я почти ничего не знаю.

– Но вы же читали газетные вырезки из его коробки.

– Если верить всему, что пишут в газетах, то конец света наступит уже через год. Серж убежден, что существуют миллионы параноиков с ружьями, обширные арсеналы расистов, одинокие стражи порядка, одержимые жаждой мести террористы, которые скоро выйдут из подполья.

– К реальности это не имеет никакого отношения. Меня немного тревожит его настроение, – признался Тим. – Не уверен, что я понимаю его замысел.

Клара вздохнула.

– Я тоже.


Клара поставила машину во втором ряду возле почтамта и вышла. Тим тоже вышел из машины, чтобы размяться, и потому сразу увидел, как трое или четверо мужчин в охотничьих костюмах выскочили из фургона, стоящего перед булочной, и теперь мчались к почтамту с криками: «C’est elle! Voilà la dame!»[46] Та самая женщина, которая украла панели из замка. Та, что запрещает охотиться.

Кларе понадобилось несколько минут, чтобы получить письмо, но к тому времени перед почтамтом уже собралось человек двадцать. Встревоженный Тим подошел поближе к двери, дожидаясь Клару. Едва шагнув на порог, она заметила толпу и удивленно подняла брови, не понимая, что происходит. Тим двинулся к ней, но в это время толпа разразилась сердитыми криками «янки, гоу хоум». Эти люди были похожи не на фермеров, а скорее на горожан в воскресной одежде, но их ропот звучал по-деревенски. «Это она!» – «Да». – «А, так вот она какая!»

А потом кто-то из них выкрикнул: «Отомстим ей!» – «Да, опозорим!» Кто-то добавил: «Да, разденем, посмотрим, какова она голая!» Эти слова вызвали оскорбительный смех и новый взрыв криков. Тим вспомнил, что недавно одну женщину-министра подвергли такому же унижению. В требованиях «ощипать» Клару скоро явственно зазвучала похоть – ее красота не ускользнула от внимания французов. «Снимайте с нее все», – кричали они и подступали ближе. Не на шутку встревожившись, Тим стал пробиваться сквозь толпу.

«Ну-ка, разденем ее донага!» Руки уже тянулись к Кларе. Кто-то сравнил ее с леди Годивой.

Клара увидела Тима и бросилась к нему со ступенек крыльца. Тим расталкивал охотников плечом, один из них толкнул его в ответ. Тим мог бы ударить его, он был не прочь подраться, но сдержался. Дракой Кларе не поможешь. Он ввинтился в толпу, отбросив с дороги еще нескольких человек, которые восприняли его поступок как чудовищное оскорбление и насилие, и обхватил Клару за плечи. Толпа расступилась, Тим и Клара почти бегом бросились к машине.

Она дрожала, на лбу у нее от страха выступил пот. Тим неуклюже обнял ее, коснулся губами влажной брови и усадил на водительское место. Именно такое объятие чаще всего представлялось ему. Он обежал вокруг машины и сел рядом с ней. Пока он держал ее в объятиях, он чувствовал, как испуганно бьется ее сердце. В голове у него всплыло выражение из свадебного журнала Анны-Софи – cœur en chamade.[47] Он почувствовал душевное смятение Клары, и это означало, что она наделена почти сверхъестественным самообладанием, которое когда-нибудь иссякнет. Тим растерялся, понимая, что безнадежно и вопреки собственной воле любит ее.

Смеясь и сердясь, охотники обступили машину, но не сделали попыток преградить ей путь. В волнении Клара перепутала передачу, и машина дернулась вперед, в толпу мужчин. Ударив по тормозам, Клара заглушила двигатель. Сообразив, что сейчас она не в состоянии вести машину, мужчины отступили подальше – кроме одного, который закричал: «Нога, моя нога! Мадам!» Автомобиль Клары отдавил ему ногу.

– О черт! – простонала она. – Что я натворила!

Тим выскочил из машины и с ужасом увидел, что ступня незнакомца придавлена колесом. Пострадавший стоял неподвижно, боясь, как бы не стало хуже, а может, потому, что не мог сдвинуться с места. Тим рявкнул ему, что надо было шевелиться.

Но теперь незнакомец уже ничего не мог поделать. Сначала следовало съехать с его ноги. Уставившись на рычаг передачи, словно боясь снова ошибиться, Клара осторожно запустила двигатель, включила задний ход, и машина съехала со ступни. Она отъехала на несколько футов, решив остановиться и осмотреть пострадавшего. Но тот вдруг отпрыгнул, всем видом выражая намерение привлечь Клару к суду.

Тим сел в машину, Клара выехала на середину улицы.

– Хотела бы я знать, сломана у него нога или нет? – произнесла она.

– Наверное, нет – кости ступни тонкие и гибкие. К тому же видели, как он отпрыгнул?

– Я ничего не почувствовала. А мне следовало понять, что я наехала ему на ногу, – твердила Клара. – Вы уверены, что он способен ходить?

Прошло немало времени, прежде чем она сумела отогнать воспоминания об отвратительном случае возле почтамта. Но шок был слишком сильным, и Клара решила больше никогда не выезжать из дома одна.

Неудивительно, что заказное письмо было прислано из мэрии. В нем сообщалось об осмотре местных дорог и прилегающих к ним территорий и о том, что землемеры обследуют владения месье и мадам Крей.


Это всерьез напугало Клару. Она поняла, что, хотя им с Сержем люди продолжают кивать в магазинах и муниципальной библиотеке, на самом деле их ненавидят все местные жители. Грубые, похотливые крики, попытки сорвать одежду были оскорбительными, как тюремное заключение, и еще более пугающими. Кларе стало ясно, какими опасностями чревата игра, которую затеяли они с Сержем. Ей вспоминались жирно смазанные ружья, вырезанные вручную приманки, которые она видела в магазинах, сапоги и бриджи – мужские привилегии, старые как мир обычаи, чужая страна, где они с Сержем кинулись в омут с головой, столкнулись с жестокостью и насилием. Она думала об американском Юге, о ку-клукс-клане. Жгут ли людей на крестах в мирной сельской Франции?

После этого случая Клара позвонила матери – не для того чтобы рассказать о происшествии, а чтобы спросить, разрешала ли она охотиться на фазанов на своем участке, близ загона.

– О, детка! – рассмеялась миссис Холли. – Это было так давно! После того как здесь обосновалась компания «Трифти», охотиться негде, разве что на чьем-нибудь заднем дворе. Твой отец ездил охотиться на фазанов аж в Медфорд! – объяснила она.


После инцидента у почтамта Тим вдруг понял, что ему хочется не только переспать с Кларой – он влюблен в нее. Этому факту он старался не придавать особого значения, помня о том, что он понятия не имеет о мыслях и чувствах самой Клары, и о том, что он недостоин ее (но на самом деле он считал себя более достойным претендентом, чем жирный Крей или плешивый француз Персан). Тим вполне мог уступить своему влечению, поддаться юношеской панике, изнывать от страсти, но в то же время презирал себя за пресыщенность искренней, радостной и беззаботной любовью к Анне-Софи. Ему совсем не нравилось это открытие. Он мрачнел. Он был влюблен, но мог бы удовлетвориться и сексом. Одной-единственной встречей. Чтобы забыть о влечении, придать ему статус воспоминания, мечты об идеале. Вот тогда-то он и будет готов жениться.

Глава 36 РАЗГОВОР ТИМА И АНТУАНА

Кроме всего прочего, Клара испытала потрясение, поняв, что наехала на ногу незнакомца не совсем случайно. Охваченная яростью или паникой, она могла бы врезаться в толпу мужчин, чувствуя не угрызения совести, а злорадство. Мужчин, которые тянули к ней руки и вопили: «Разденем ее!» Ее хотели унизить, в гневе они были способны на все. Она обрадовалась, когда Тим Нолинджер оскорбил одного из ее обидчиков. Но все же Клара чувствовала, что ее жизнь низводится до животного страха и похоти.

Мысленно она выстраивала длинный ряд разумных доводов: жизнь так коротка, надо стремиться к счастью, даже к мимолетному, порожденному минутной страстью, радоваться мгновениям любви – любви в лихорадочном пароксизме неповторимых ощущений и эмоций, после которых неизбежно наступает отчуждение. И она пообещала бы посвятить себя труду и преданному служению Сержу и Ларсу, если бы он вернулся к ней, в обмен на простой и бесхитростный секс, приятную забаву с относительно незнакомым человеком. Так даже лучше – никаких осложнений в будущем.

Клара не знала женщину, которую одолевали эти мысли и чувства. Она перестала узнавать саму себя.

Клара относилась к супружеской верности настолько серьезно, что, должно быть, в конце концов пресытилась ею. Тим видел, что ее неотступно преследуют мысли о неверности. А может, ее тревожит то, что Делия и Крей проводят столько времени вместе? Делия иногда не выходила из кабинета Сержа часа по два. Но Клара отрицала подобные подозрения.

– Серж и Делия? – переспрашивала она. – А мне какое дело? Это признак того, что к нему возвращается творческая энергия. Разве она не важнее так называемой верности? Верность и неверность – для меня пустые слова: не так уж и важно, в конце концов, с кем спишь. Не понимаю, почему из-за этого люди ломают себе всю жизнь. Но Серж?.. – И все-таки было ясно, что Делия раздражает ее.

С другой стороны, Крея раздражал Габриель.

– Я выкину этого ублюдка отсюда в субботу, через сорок восемь часов, не важно, захочет он этого или нет. Здесь не ночлежка. И потом, мне не нужны проблемы с французскими властями, особенно после того, что случилось с Кларой. Нарушение буквы закона – это еще куда ни шло, но открытый вызов недопустим. Если его разыскивают, я не собираюсь прятать его здесь.

– Насколько мне известно, его никто не ищет – если, конечно, манускрипт похитил не он, – отозвался Тим. Он заметил, что Крей сказал «случилось с Кларой», а не «случилось с нами». – Может, нам следует просто спросить, не у него ли этот чертов манускрипт?

– Так или иначе, в субботу он покинет этот дом.

Вскоре после этого в теннисном клубе «Марн-Гарш-ла-Тур» удивленного Тима тепло поприветствовал Антуан де Персан, который как раз переодевался для игры. Антуан был почти обнажен. Тим нехотя взглянул на него – крепкий мужчина, ростом такой же, как сам Тим, с бледным торсом и загорелыми руками и ногами теннисиста, мускулистый, с увесистым пенисом, который при виде Тима Антуан скромно попытался прикрыть одеждой. Персан взял с него обещание выпить после игры вместе пива.

После часа, проведенного на корте в обществе Адриана, Тим вошел в бар. Персан, уже успевший переодеться, стоял у стойки, хмуро потягивая пиво. Кивнув Тиму, он заказал еще кружку. Тим размышлял о том, что хочет сказать ему Персан. Наверное, речь пойдет о Креях. Они направились к столику.

– Я слышал о том, что случилось в деревне. Какой позор! Хорошо, что вы были с ней. Моя жена как раз ходила на почту и все видела.

– Могло быть и хуже, – кивнул Тим. Он вдруг поймал себя на нежелании сообщать Персану все подробности отвратительного инцидента, но все-таки рассказал о нем. В конце концов, против Персана он ничего не имел.

– К Креям неприязненно относятся даже те местные жители, которые не увлекаются охотой. Я не из их числа. У меня нет причин враждовать с Креями. Я могу понять американцев. Видите ли, моя золовка – американка, – пояснил Антуан.

– По-моему, и Серж, и Клара в растерянности – слишком много событий, ее арест, нападение и прочее. Но разумеется, к похищению панелей и каминов из замка они непричастны.

– В воскресенье мы пригласили их на ленч. Надеюсь, вы с Анной-Софи тоже придете. Я еще не успел поздравить вас с помолвкой. Видите ли, мы знаем Анну-Софи с детства. Ее отец был врачом моего отца.

– Вы слышали, что ее укусила одна из собак Крея?

Этого Персан не знал. Он уставился на Тима, словно пытаясь догадаться, повлияло ли это происшествие на его отношения с Креем.

Они поболтали еще немного. Неожиданно Тим понял, что Персан ему нравится. Он был любезен и чем-то угнетен. Тим с нетерпением ждал какого-нибудь упоминания о Кларе. И оно последовало.

– Полагаю, мадам Крей приходится нелегко, – заметил Персан. – Несправедливо, что ей пришлось отвечать за непреклонность мужа.

– По-моему, она с ним полностью согласна. Оба они – противники охоты.

На это Персан ничего не ответил. Он заговорил о другом – об изменениях в работе клуба, о Шираке, о долголетии покойного Рене Лакоста, который в молодости считался лучшим теннисистом Франции. Персан был обаятелен, но Тим держался настороженно и постоянно помнил о том, чего не следовало упоминать вслух, – о Кларе. Приглашение на ленч он принял.

Глава 37 ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ

В деревне Этан-ла-Рейн и соседней Валь-Сен-Реми, относящейся к той же коммуне Валь-Ланваль, шли нескончаемые разговоры о стенных панелях и охоте. За считанные дни в глазах охотников коммуны Валь-Ланваль Клара Холли превратилась в олицетворение Америки, подрывающей французские традиции и устои. Слово «déplumer» – «ощипать» – подхватила пресса за его ассоциацию с дичью и охотой на дичь. Критические публикации о Креях появились в местном «Ежедневнике» вместе с сентиментальной статьей об особняке мадам Дюбарри, забвении прошлого и осквернении ее памяти.

Почти сразу после того, как Клара была освобождена под залог на время следствия, французские политики и французская пресса приняли живое участие в «деле Креев». Издания «зеленых» уцепились за тот факт, что охотники коммуны Валь-Ланваль вели отстрел не только уток, но и некоторых более редких видов птиц, причем задолго до официальной даты начала охоты, принятой Европейским сообществом. Эта прекрасная возможность обвинить «правого» президента в пособничестве группе шовинистов-охотников не была упущена – ею воспользовалась и газета «Moнд»: «Ширак бросает вызов Страсбургу».

Пресса правых напала на социалиста – министра экологии, именем закона и порядка упрекая его в том, что он не запретил незаконную охоту, позорящую доброе имя и честь «всей Франции». Таким образом, пресса правых и левых сошлась во мнении и ополчилась против охотников.

Однако в целом общественность Франции порицала Креев за осквернение памятника старины. Многие считали, что Крею помогла его слава, другие утверждали, что именно по той же причине он заручился поддержкой властей, убежденных защитниками кино.

Начало судебного процесса по делу Клары было назначено на седьмое декабря. Американский посол Чарли Нолан выразил министру юстиции Франции протест, заявив о том, что американских граждан, бумаги которых в полном порядке, несправедливо преследуют. «Черт побери, Жан-Луи, этот дом они купили гораздо позже!» Министр экологии заявил в прессе, что американцы, осквернившие национальный памятник Франции, находятся под особой защитой оппозиционной партии президента, именно поэтому они не стесняются осквернять памятники и нарушать охотничьи традиции, за что должны понести наказание.

Брюссель заявил, что рассмотрит жалобу на нарушение Францией правил ЕС по вопросам даты начала сезона охоты как связанную с проблемой, поднятой в Страсбурге, и в некотором смысле в волнение пришла вся Европа.

«“Дело Крея”, – заявил Клови Морне, видный французский интеллектуал, в передаче «Каналь Плю» об антиамериканизме, – наглядный пример стремления Америки к гегемонии, проявленного как простыми гражданами, так и государственными чиновниками, которые пытаются искоренить вековые традиции Франции. И кроме того, это пример высокомерия Голливуда, а сам Голливуд – неофициальное оружие американского государства, а может, и вполне официальное.

Их конечная цель – добиться упрощенности французского мышления, чтобы подготовить его к перепрограммированию американскими морализаторами. Прежде всего предстоит предать забвению историю, а в данном случае традиции охоты восходят к бронзовому веку».

– Да, в его словах что-то есть, – заметила Эстелла в разговоре со своим давним другом, академиком Сирилом Дору. – Американцам недостает утонченности. Их образ мышления слишком прост.

– Несомненно.

– Даже Тим, при всех своих достоинствах, склонен к излишнему упрощению.

– Они не умеют рассуждать с политической точки зрения, – добавил месье Дору. – Только с моралистической. Морне совершенно прав.

Глава 38 ЛЕНЧ У ПЕРСАНОВ

Анну-Софи не очень обрадовало приглашение на ленч к Персанам в воскресенье. Ей надо работать, твердила она, у нее свой бизнес, а воскресенье – самый хлопотный день. Может, этим Тим пытался дать ей понять, что после свадьбы ей придется бросать по воскресеньям все дела ради какого-нибудь заурядного светского сборища или визитов к Сержу Крею? Однако день выдался ясный, и Анна-Софи смирилась, но с одним условием – что к шести часам утра, в кромешной темноте, Тим отвезет ее на рынок, а потом, съездив в отель «Мистраль», к полудню вернется за ней.

Утром Тим собрался забрать из отеля вещи Габриеля Биллера. Крей согласился отложить решительный разговор с ним до приезда Тима, а Биллер рассудил, что если Тим явится в отель в воскресенье утром, когда сменится портье, у него будет больше шансов на то, что новый портье не знает ни самого Тима, ни Габриеля. На всякий случай Тим прихватил с собой кредитную карточку и водительское удостоверение Габриеля, и, хотя внешне ничуть не походил на него, нечеткая фотография на документе могла бы принадлежать любому привлекательному мужчине лет тридцати.

Но никаких проблем не возникло. Мужчина за стойкой никогда не видел ни Тима, ни Биллера. Он подготовил счет, открыл камеру хранения и взял оттуда пиджак, рюкзак и маленький чемодан, который, как помнил Тим, остался незапертым. В машине Тим заглянул в чемодан. Там нашлось несколько бумаг, но ничего, похожего на ценный средневековый манускрипт. Кинув вещи в багажник, Тим отправился за Анной-Софи.

Месье Лаваль не явился на рынок, как обещал, сказала Анна-Софи. Теперь она будет вынуждена опустить жалюзи и закрыть магазин на целый день, понеся огромные убытки. Впрочем, у нее был довольный вид человека, гордого своим поведением. Тим поцеловал ее, стараясь не задеть поврежденную руку, обмотанную бинтами и пластырем, и они поехали в Пор-де-Сен-Клу.


До приглашения на ленч Клара и не подозревала, что владения Персана в одном месте примыкают к их собственным и их не разделяет даже ограда. Сквозь деревья был виден живописный каменный дом XVIII века, с мансардой, стоящий на большом участке, который, вероятно, когда-то был обширнее. Вместе с Тимом Клара прошлась по периметру участка и убедилась, что они с Персаном действительно соседи. На следующий день она сунула театральный бинокль в карман куртки и углубилась в лес, не дожидаясь, когда проснутся Делия и Серж. Но была среда, а в деревенский дом Персаны приезжали только на выходные.

Осознав, что перед ней дом Антуана, Клара вдруг почувствовала смущение – почти такое же острое, как в тот день, когда она сделала ему непристойное предложение в тюрьме, выпалила эти необдуманные слова, которые с тех пор крутились у нее в голове. Клара пыталась найти в них двусмысленность, чтобы Персан, вспоминая их встречу, понял, что она сказала вовсе не то, что хотела сказать. Он должен понять, что неверно истолковал смысл ее слов, что они вовсе не были дерзкой сексуальной прелюдией. Увы, предложение Клары не содержало никакой двусмысленности.


Увалень Крей, который терпеть не мог ходить пешком, заявил, что они с Делией поедут к Персанам в машине.

– Но меня не пригласили, – возразила Делия. – Вряд ли приглашение распространяется и на меня.

Однако Крей настоял на своем и ничуть не удивился, когда Клара сказала, что пойдет пешком через лес. День был прохладным и солнечным, в самый раз для прогулки по опавшей листве, для любования полетом золотых капель последних листьев. В лесу было тихо, Клара не услышала никакого шума погони и криков охотников. Она покинула дом раньше всех.

Погрузившись в размышления, она подошла к дому Персана, увидела у него во дворе теннисный корт и трехколесные велосипеды. Неужели у него есть маленькие дети? Сердце Клары невольно сжалось. Значит, его жена молода. А может, он женат второй раз? Он еще слишком молод, чтобы иметь внуков. Ее охватило смятение: с одной стороны, Клара надеялась заметить что-нибудь, что положит конец ее влечению к этому мужчине, а с другой – улучить минуту и остаться с ним наедине. Ей вспоминались эпизоды из фильмов, в которых хозяин поместья показывает героине бильярдную или винный погреб… Она опасалась и того, что мадам де Персан красива, и того, что она уродлива: это напомнило бы ей, что месье де Персан – всего-навсего ее сосед, банкир средних лет. Клара упрекнула себя за эти инфантильные эмоции. Ничего подобного с ней прежде не случалось.

Обойдя дом, она обнаружила, что Тим и Анна-Софи уже прибыли, а «лэндровер» Сержа приближается к дому по аллее. Дверь открыл сам месье де Персан, в брюках света хаки и рубашке из тех, какие носят американцы. Клара сразу поняла, что оделась слишком изысканно, выбрав щегольской брючный костюм и кашемировый свитер. Но, увидев, что Анна-Софи, истинная француженка, одета почти так же, как она, вздохнула с облегчением.

Она одарила Антуана любезной улыбкой, как какого-нибудь булочника, положила пиджак на канапе в прихожей и огляделась. Комфортабельный загородный дом, легкий беспорядок, многочисленные заляпанные грязью сапоги всех размеров, зонтики, красивая, но треснувшая фарфоровая ваза на столе. В соседней комнате она увидела книги и высокие окна, занавешенные шторами вековой давности из потускневшего темно-коричневого бархата. Но сохранить на лице чуть равнодушную, но вежливую улыбку Кларе не удалось: ее сердце дрогнуло при виде сапог, очевидно принадлежащих самому Антуану, – высотой до колена, для верховой езды или охоты. С сапог ее мысли перескочили на крепкие икры Антуана, на его сильные бедра, обтянутые белыми бриджами, и на… Клара покраснела. С каких это пор даже вид грязных сапог стал пробуждать в ней почти болезненное желание? Его рукопожатие было дружеским, но не слишком крепким. Антуан не стал целовать ее в обе щеки, как мог бы сделать по местному обычаю. Кларе показалось, что вспыхнувшее влечение – еще одно унижение, подкинутое ей судьбой; вероятно, будут и другие. Она, видимо, обречена жить в муках.

На стене прихожей Клара заметила оленьи рога, а еще одни – над широкой дверью гостиной, куда Персан провел их, сдержанно поприветствовав подоспевших Сержа и Делию.

– В эти выходные у нас, как обычно, гостят моя мать, моя дочь и двое моих племянников, – объяснил он. – Мы бываем здесь всю зиму – конечно, в хорошую погоду.

Анна-Софи уже беседовала в гостиной со второй блондинкой, пожилой, но миниатюрной и миловидной, в юбке и туфлях на высоких каблуках. На секунду Кларе подумалось, что это и есть жена месье де Персана, но она тут же сообразила, что это его мать.

– Моя жена, Труди, – продолжал Антуан, представляя еще одну женщину – лет тридцати пяти, с тронутыми сединой каштановыми волосами, какие увидишь во Франции у каждой второй женщины. Труди приветливо улыбалась.

– Я – Труди, добро пожаловать, – произнесла она, явно владея английским хуже своего мужа.

Старшая мадам де Персан говорила по-английски, старательно подбирая слова.

– К моему сожалению, мы пренебрегли обязанностями соседей. Мы вели уединенный образ жизни, но теперь решили исправить свою ошибку. Мы слышали, как возмутительно обошлись с вами у почтамта, мадам.

– Благодарю, но на самом деле со мной ничего не случилось, – отозвалась Клара.

– Да, это было возмутительно, – подтвердил Тим Нолинджер. – Более безобразного инцидента я еще не видел.

– Тим был очень любезен, – со смехом сказала Клара. Она присматривалась к Труди, которая была выше ее ростом: симпатичная, но ничем не примечательная женщина.

Антуан повернулся к Сержу и Делии.

– Что будете пить? – спросил он и сообщил, что по выходным в такой час они обычно пьют вермут. Обычный воскресный ленч. Клара начала понемногу успокаиваться.

– Людям моего возраста свойственно возмущаться современными манерами и обычаями, – продолжала старшая мадам де Персан, – но право, это ни на что не похоже! И вряд ли это были простые фермеры – нет, скорее наши соседи-буржуа. По крайней мере некоторые из них. Конечно, им вспомнился недавний случай с министром, и они тоже решили позабавиться. В городе они ведут себя совсем иначе. Как прискорбно!

– Это было ужасно, правда? Отвратительные манеры! Я сама все видела, – подтвердила Труди. – В это время я была в здании почтамта. Я уже хотела позвонить в полицию – при мне был мобильный телефон. Но тут вмешался месье. – Она улыбнулась Тиму. – Сказать по правде, я надеялась, что они не решатся так унизить мадам Крей.

– И я убеждена, что они не тронули бы меня, – чуть надменно, но без особой уверенности произнесла Клара.

– Мы могли бы сегодня сыграть в теннис, – предложил Антуан. – Вы захватили ракетки?

Оказалось, что костюм и ракетка есть только у Тима, поэтому играть парами не получится.

Вермут пили в зимнем саду – стеклянной пристройке, обращенной к саду. Разговор вертелся вокруг несчастных случаев. Обсудив инцидент у почтамта, заговорили о руке Анны-Софи, болезни виноградника, принадлежащего Персанам, напряженной обстановке на Балканах. Тим и Антуан сыграли несколько раз. Тим обыгрывал хозяина, но из вежливости с не слишком большим счетом. Женщины пришли к выводу, что победила дружба.

Как красивы мужчины, играющие в теннис, думала Клара. Ей вспоминались изображения на греческих вазах, обнаженные борцы и воины с дротиками.

Длинный овальный стол раздвинули, и он приобрел громадные размеры. За ним расселись одиннадцать человек: Серж и Клара, Делия, Анна-Софи и Тим, Труди и Антуан, двое племянников, робкая четырнадцатилетняя девочка по имени Гаранс и мадам де Персан. Клару усадили по правую руку от Антуана, Анну-Софи – по левую. Мадам де Персан посадила рядом с собой Крея и Тима, остальные расположились по своему выбору, а Труди – поближе к кухне и к детям, чтобы присматривать за ними.

Клара с интересом и легкой, почти незаметной болью наблюдала, как Антуан помогает Анне-Софи, с трудом шевелящей рукой, вскрывать раковины мидий, из-за чего он чаще поворачивался к ней, чем к Кларе. Находит ли Анна-Софи его привлекательным? Сознает ли его мужскую красоту так же остро, как она, Клара? Анна-Софи с привычным кокетством улыбалась, показывая ямочки на щеках, и смеялась – по мнению Клары, слишком часто. Да, действительно, улыбки Анны-Софи стали лучистее, она старательно подчеркивала свою женственность. Антуан поворачивался к Кларе время от времени, умело играя роль внимательного хозяина, вежливо прерывая щебет Анны-Софи, чтобы передать Кларе блюдо или обменяться парой замечаний.

Она спросила его о невестке-американке, с которой была знакома. Клара задумалась: какие еще общие темы для беседы у них есть? Упомянула о торговых разногласиях, угрожавших лишить американцев сумочек фирмы «Вуиттон».

– Над чем вы сейчас работаете, месье Крей? – полюбопытствовала мадам де Персан. – Когда нам ждать нового фильма? Полагаю, эти вопросы вам уже надоели.

– Отнюдь, мадам, – отозвался Крей, который держался дружелюбно, совсем по-соседски. – Я работаю над фильмом о борьбе правых сил в Америке. Разумеется, сюжет гораздо сложнее. Это будет картина о группках людей, решивших спрятаться от «черных вертолетов». Они запасаются провизией к миллениуму, когда, по их мнению, наступит конец света. Фильм о просторах Монтаны и Айдахо, где в тайниках хранится оружие. Словом, фильм об Америке. Нескромно, правда?

Он рассмеялся и обвел взглядом странных, умных глаз всех слушателей, наслаждаясь произведенным впечатлением. Этого он и добивался – пытался заставить их на минуту замолчать. Клара услышала в его голосе торжествующие нотки, словно он излагал беспроигрышную идею руководителям студии. Впрочем, Сержу не было необходимости заинтересовывать их. Ему разрешалось снимать что угодно, лишь бы он работал.

– А кто вы пригласите на главные роли? – в конце концов спросила Труди.

Крей нахмурился.

– «Кого», милая, – поправила Сюзанна де Персан. – По-английски так будет правильнее.

– Кого… – послушно повторила Труди, всем видом показывая, что ей ни за что не овладеть чужим языком в совершенстве.

– И вы сочувствуете всем этим людям или обвиняете их? – осведомился Антуан у Крея.

– У меня к ним двойственное отношение. Многое в них вызывает восхищение, многое внушает страх. Они жестоки, страшны – и вместе с тем благородны. Фанатизму присуще благородство, – заключил он с теми же интонациями, которые сквозили в его интервью.

– С вами трудно согласиться, – заметил Персан. – Фанатизм – это прежде всего зло.

– Делия многому научила меня. Она живет в самой гуще событий. – Крей улыбнулся девушке. – Особенно тех, что касаются «проблемы 2000». Она считает, что конец света наступит в конце 1999 года.

– Не совсем так, – вмешалась Делия. – Люди, которые разбираются в этом, видят немало примет приближения Судного дня. А я слишком мало знаю, чтобы делать выводы. Далеко не все люди одинаково религиозны и духовны. Если конец света наступит завтра, я только подумаю: черт, мне так и не успели прооперировать бедро!

– Кто хочет еще мидий? – спросила Труди, вставая и направляясь на кухню.

– Фанатизм всегда отвратителен и, как свидетельствует история, лишен смысла, – продолжал Антуан, бросив непроницаемый взгляд на жену.

– Напротив! История говорит о том, что в конце концов фанатики добиваются своего, – возразил Серж.

– Но конечно, история Америку не интересует. Я давно это заметил, – продолжал его собеседник.

– У нас есть своя история, – напомнила Делия.

– Было бы несправедливым обобщать, говорить про всю Америку, – вступила в разговор Клара. – Она огромная и очень разная.

– Верно, – согласился Тим. – А европейцы склонны считать ее чем-то целостным.

– Тогда что же такое «настоящая Америка»? – с вежливым интересом спросила мадам де Персан. – Вашингтон? Или Нью-Йорк?

– Нет, нет! – почти одновременно воскликнули Делия, Серж и Клара.

– Ни то ни другое, – объяснил Тим. – «Америк» существует много, только европейцы этого не понимают. Об этом я и пытаюсь писать.

– Наверное, именно поэтому никто не берет на себя ответственность за ошибки Америки, – заметила мадам де Персан. – Когда американцев спрашивают о преступлениях, совершенных их соотечественниками в Боснии или во Вьетнаме, они только таращат глаза, словно говоря: а мы-то здесь при чем?

– Мне всегда казалось, что я не чувствую себя виноватым только потому, что вырос не в Америке, а в Европе, – откликнулся Тим. – Но в колледже я понял: никто из американцев не сознает своей вины потому, что Америка слишком велика. Те, кто делает политику, далеки от народа.

– Он хочет сказать, что мы вечно ищем виноватых – южан, например, или жителей Нью-Йорка. А европейцы считают, что виноваты мы все, – засмеялся Крей.

– Наверное, вам еще не случалось попробовать мидий, мадемуазель? Очень рекомендую, – обратилась Сюзанна к Делии, заметив на ее тарелке гору мидий в раковинах. Возможно, она просто хотела избежать серьезного спора.

– У меня аллергия на морепродукты, – объяснила Делия. – К тому же в Орегоне есть мидии. Их там разводят.

– Вот как? – воскликнула мадам де Персан.

– Отдайте их мне, – заявил Крей и придвинул к себе тарелку Делии. Клара не могла видеть, как он вскрывает раковины и высасывает из них слизистое, омерзительное на вид содержимое.

– Я напрасно упомянул про историю. Наверное, Америке недостает воспоминаний, – продолжал Антуан. – Похоже, она живет одним днем.

– А еще мы приготовили фазана. К сожалению, тушка не успела достаточно долго повисеть, – перебила его Сюзанна, твердо решив сменить тему. – Посмотрим, что у нас получилось.

Кларе представились фазаны, висящие на витрине мясника, – потускневшие перья, поникшие головки, остекленевшие глаза. Неужели этого фазана застрелил сам Антуан? У нее вдруг пересохло во рту. Что это – шутка или порицание за их отношение к охоте? Или же Сюзанна де Персан просто не подумала? У Клары пропал аппетит. В голове вновь мелькнула соблазнительная мысль оказаться с Антуаном наедине.

Когда она наконец-то взяла себя в руки, Антуан уже объяснял Сержу:

– Я решил продать вам несколько гектаров своей земли. При этом площадь ваших владений увеличится до размеров, установленных законом об охоте. Я могу спокойно пожертвовать двумя-тремя гектарами, которых вам хватит с лихвой.

– Чертовски великодушное предложение, – пробормотал ошеломленный Серж.

– Разумеется, это вовсе не подарок. – Антуан улыбнулся. – В этих краях земля стоит недешево. Вам придется раскошелиться.

Сюзанна и Труди с недоверием уставились на него.

– Да, верно, но давайте обсудим это в другой раз, – продолжал Антуан, словно вдруг застеснявшись своего великодушия, да еще проявленного в присутствии посторонних. А может, его встревожило неодобрение на лицах жены и матери?

– Отличная мысль, – отозвался Серж. – Карты мэра будут биты.

Глава 39 ПРОГУЛКА ПО ЛЕСУ

Как любой воскресный ленч во Франции, этот закончился прогулкой – обязательной, быстрой, приятной, полезной для здоровья прогулкой, будь то по лесу, или по парку, или даже по улице – к последней прибегают те, кто вынужден жить в городе. Даже Крей не отказался от такой прогулки. Компания отправилась в общественный лес между участком Персанов и деревней Этан-ла-Рейн. Проявления веселья уже не требовались. Цивилизованность знает свои пределы. В ней есть место и для процесса пищеварения, неспешных бесед, размышлений, необходимости протрезветь. В непринужденной обстановке компания разбилась на две или три группки согласно темпу ходьбы и интересам, и все разошлись в разные стороны. Сюзанна де Персан сменила туфли на пару грязных сапог из прихожей и неторопливо шагала по тропе рядом с Гаранс и Делией, называя Делии растения по-французски.

По-видимому, она еще не оправилась от потрясения, вызванного решением Антуана продать часть участка Крею. Судя по всему, Антуан не обсудил его с близкими. Сюзанна была задумчивой и вялой. По своему опыту она знала, что от американцев можно ждать только неприятностей, а здесь их было более чем достаточно.

Труди де Персан сначала присоединилась к быстро шагающим Тиму и Анне-Софи, а потом вернулась к свекрови. Крей сначала шел бок о бок с Персаном – наверное, обсуждая сделку, а потом повернул обратно, к своей машине.

– Давай сходим в Этан-ла-Рейн, в конюшню, и возьмем лошадей на пару часов, – предложила Анна-Софи Тиму. – Было бы так славно проехаться верхом! Мы могли бы добраться до больших камней. – Так назывались валуны, еще в древние времена занесенные ледником в середину леса.

Тим не был поклонником верховой езды, но возразить ему было нечего, разве что напомнить невесте о поврежденной руке. Но выслушав его, она только скривила губки:

– Здешние лошади смирны, как овечки. Ничего со мной не случится.

Они заспорили, в какой стороне находится Этан-ла-Рейн. Анна-Софи плохо ориентировалась в лесу, но упрямо настаивала на своем, и ее мнение резко расходилось с мнением Тима. Он напомнил, что время уже близится к трем часам, солнце скоро начнет садиться – за деревней, то есть в стороне, противоположной той, куда вела его Анна-Софи. Как обычно, в споре верх одержал Тим, и Анна-Софи вдруг решила, что для верховой прогулки уже слишком поздно. Теперь, в конце ноября, темнело рано.

Внезапно спереди, из-за кустов, донеслось низкое рычание и треск веток. Тим, идущий впереди, жестом велел Анне-Софи остановиться. Сначала он не рассмотрел, кто издает зловещие звуки, но потом сквозь густой кустарник увидел мужчину и женщину, закаменевших от ужаса, и одного из ротвейлеров Крея в плотном кожаном наморднике, смотрящего на них в упор. Пес перевел взгляд на Тима, а потом опять на свои жертвы, не зная, что предпринять.

Тим сообразил, что, подняв руку, он невольно подал зверю какую-то команду. Когда Тим опустил ее, пес присел и снова приготовился к прыжку на неудачливую пару. Тим снова поднял ладонь, и собака застыла, не сводя с него глаз. Наверное, у животного Тим ассоциировался с Креем, с дрессировщиком и другими обитателями замка, потому он и подчинился.

– Не двигайся, – сказал Тим Анне-Софи, которая подошла ближе. Тим вдруг испугался, что незнакомцы решат, будто он следил за ними. Анна-Софи состроила гримаску и хихикнула. Пара из кустарника быстро улизнула.

Через несколько секунд на тропу вышел дрессировщик и жестом подозвал пса.

– Все в порядке?

– Да. Славный пес.

– Ты видела, кто это был? – спросил Тим Анну-Софи. Она успела заметить, что на мужчине были брюки цвета хаки и белая рубашка, а на женщине – серый свитер и черные брюки. Она прекрасно помнила, кто из сидящих за столом Персана был так одет.

– Не может быть! – воскликнула она. Сначала происшествие ее только позабавило – она припомнила рассказ Тима о том, как он видел этих двоих в теннисном клубе «Марн-Гарш-ла-Тур». Но потом ей вспомнились пьесы Фейдо, в которых застигнутые врасплох распутные супруги прячутся в шкафах или под кроватями, и все это называется «французским фарсом». Почему именно французским?

Ее охватило острое чувство неловкости. Французы прячутся в шкафах, а в американских пьесах жены всегда заливаются слезами в обществе верной собаки или кошки либо оказываются алкоголичками или наркоманками. Так какой женой лучше быть – из французской или американской пьесы? Должны ли муж-американец и жена-француженка заранее договариваться о том, какую пьесу будут играть? А в каком спектакле участвовали американка мадам Крей и француз Антуан де Персан? Ей, Анне-Софи, совсем не хотелось становиться персонажем пьесы, но скоро ей придется сделать выбор – для нее начнется настоящая супружеская жизнь.

«Что заставляет мужчин желать одну женщину сильнее другой? – виновато спрашивал себя Тим. – Что заставляет женщин предпочитать одних мужчин другим? Наверное, не только красота, а какие-то флюиды, воспоминания о прошлых встречах, мечты, мысли, над которыми ты не властен. Что побуждает человека совершать неожиданные поступки? Может, и у тех двоих все вышло само собой?»

Крей сел в машину и уехал, поэтому Тиму и Анне-Софи пришлось везти Делию в замок. Делия была возбуждена – очевидно, ей понравились и поездка, и величественный дом, и салат. Но больше всего ее впечатлила прогулка.

– Я прошла пешком не меньше двух миль. Вы заметили? Еще две недели назад это было мне не под силу. Значит, они действуют!

– Кто?

– Поездки в Лувр. Я езжу туда уже целую неделю. Если бы я могла бывать там еще неделю, улучшение стало бы гораздо заметнее.

Эта вера в исцеляющую силу искусства рассмешила Тима, ему захотелось рассказать об этом Кларе, поскольку Анна-Софи не нашла в словах Делии ничего забавного.

Возле дома Крея Тим, к своему удивлению, застал своего друга Сиса – его маленький «рено» официального вида был припаркован у крыльца, сам Сис стоял, прислонившись к нему, а на заднем сиденье еще одной машины сидел Габриель. Делия бросилась к нему. Водитель ничуть не удивился неожиданному появлению кричащей молодой женщины.

– Я так и знал, что ты заедешь сюда, – сказал Сис.

– Ты не говорил мне, что собираешься в Париж. Что стряслось?

– Я звонил тебе. И сюда тоже, но мне сообщили, что все ушли в гости.

– Уик-энд в Париже? А Марта с тобой?

– Нет, это деловая поездка. Мы арестовали Биллера по подозрению в краже манускрипта. Если тебе он ничего не сказал, то, может быть, расскажет нам. Нам хватит улик, чтобы задержать его по крайней мере на несколько дней. Мне показалось, что Крею он ничего не собирался предлагать.

– Где вы его схватили?

– Ордер выписан в Амстердаме, но мы нашли его здесь. У нас есть разрешение французских властей.

– Но… – Тим был ошеломлен – он не предполагал, что Сис решится на такие действия.

– Будьте вы прокляты! – закричала Делия на Тима.

Тим растерялся. Это он, Тим, в сущности, выдал Габриеля. Но ведь он не собирался так поступать! Происходящее имело привкус предательства, сплетни, наушничества, коллаборационизма – всех подлых, гнусных поступков, которых любой старается избежать. Тим ладил с законом, но не хотел бы и впредь играть роль осведомителя. Только теперь он понял, что все это время был осведомителем, держа Сиса в курсе дела. Как он не подумал, что Сис отнесется к его сведениям всерьез? Тим ужаснулся.

– Думаю, он просто продавец, – продолжал Сис, – а не вор.

– Но ведь он не продал манускрипт, – возразил Тим. – Что же он натворил?

– Мы спасли его от самого себя, – засмеялся Сис. – Если он согласится сотрудничать с нами, нам будет не в чем обвинять его. К тому же с него снимут часть прежних обвинений – американских, связанных с ношением оружия. Но это дело прошлое.

Анна-Софи тоже была потрясена. Она вмешалась в разговор:

– Но ведь он такой славный человек, ему пришлось прятаться на складе в Клиньянкуре. Я знала, что он там, но не выдала его. По крайней мере сразу… Я наблюдала за ним. Но он не убийца. Он непричастен к преступлению, он никому не причинил вреда. Это нечестно – превращать людей… – тут она вспомнила, что по ее вине Габриеля арестовали на складе, – в шпионов!

– Я не шпионил за ним. Я ничего о нем не знаю, – растерянно твердил Тим. – В чем я мог заподозрить его?

– Подлец! – Делия приблизилась к нему, размахивая руками и крича. – Ты скрыл, что работаешь на полицию! – И она расплакалась.

– Это не так! – запротестовал Тим. – Просто Сис – мой давний друг, мы часто разговариваем с ним…

– Плакать незачем, – обратился Сис к Делии, – но если вы будете откровенны с нами и расскажете все, что вам известно о его делах, этим вы ему поможете. Это Анна-Софи?

– Нет, Делия, подруга Габриеля из Америки. А это – Анна-Софи. Сис, мой друг из Амстердама.

– Bonjour, monsieur, – недружелюбным тоном произнесла Анна-Софи.

– Какой ужас! Он был так счастлив, что оказался в безопасности… за ним следили… – причитала Делия.

– Никто за ним не следил, – перебил Сис. – Не знаю, что заставило его скрываться, но только не полиция – его дважды допрашивали и отпустили.

– Думаю, нам надо заглянуть в чемодан, – сказал Тим, – он в багажнике.

Решив взять инициативу в свои руки и увидеть редкостный манускрипт, он перенес чемодан в кухню и открыл его. Сис, Делия и Анна-Софи столпились вокруг. Бритва, смена белья, зубная щетка, несколько каталогов. Ничего предосудительного.

– Ну, что я вам говорила? – воскликнула Делия.

Глава 40 АМЕРИКАНСКИЙ ОБРАЗ МЫСЛЕЙ

В последующие несколько дней ярость Делии не только не утихла, а, напротив, переросла в неистовое, острое бешенство, но его предметом был не Тим: Делия приняла его извинения, извинилась сама и добавила, что верит, что не он выдал Габриеля. Она подолгу висела на телефоне и запиралась с Креем, который вдруг перешел на сторону Габриеля. После множества телефонных звонков и разговоров с коллегами-антикварами из «Милого дома» в Орегоне было решено, что Делия останется во Франции, чтобы поддержать друга. Какая удача, что ей есть где жить! Антиквары обещали присылать деньги, Сара Таун справится с работой в магазине без Делии, остальные ее орегонские знакомые согласились, что она поступает правильно. Форби Андерсон, имеющий связи в мире юристов, назвал ей имена нескольких парижских адвокатов. Но никто не знал точно, сколько платят таким адвокатам, по этому поводу собеседники Делии так и не пришли к единому мнению. Вероятно, Габриель сам сможет собрать требуемую сумму или хотя бы аванс – после того как продаст вещи, которые он собирался предложить месье Будербу.

О своих чувствах к Габриелю Делия не распространялась.

Тиму и Крею позволили встретиться с ним в амстердамской тюрьме и увидеться с его адвокатом-голландцем, который держался настороженно. Адвокат был другом Сиса, что придало заключению этого американца какой-то клубный, почти джентльменский, оттенок.

– Его беспокоит экстрадиция, – объяснил голландец. – Хотя американцы еще не потребовали ее. Но с какой стати ему беспокоиться, если он невиновен? Особенно он опасается ФБР.

– Он знает, почему ФБР была выгодна смерть той несчастной женщины, – объяснила Делия.

– Какой женщины?

– Миссис Уивер из Руби-Риджа. И другие махинации ФБР.


Тима раздражали уверения Делии в том, что ей ничего не известно о Габриеле и манускрипте; он начал подозревать ее. Однажды, вскоре после ареста Габриеля, Тим подстерег Делию возле ванной, схватил за руку, больно сжал и притиснул девушку к стене, прошипев ей в лицо:

– Теперь вы расскажете мне все, что вам известно о Габриеле, манускрипте и убийце!

Она вырывалась, попыталась ударить его свободной рукой, но Тим перехватил ее, завел обе руки за спину Делии и сжал тонкие запястья.

– Пустите, я уже все рассказала Сержу!

– Что? Говорите! – Он втащил ее в ближайшую спальню, краем глаза заметив, что это комната Клары. Широкая кровать, застеленная американским стеганым одеялом, вышитые белые подушки, фотографии в серебряных рамках – должно быть, ее сына. Похоже, Делия не сомневалась, что он способен ударить ее. И Тим действительно был готов искалечить ее, придав ее рукам сходство с бедром. Делия выглядела перепуганной, но кричать не посмела.

– У Габриеля был манускрипт?

– Не знаю, что у него было. Какая-то ценная вещь, которую он хотел продать на Блошином рынке.

– Которую он украл?

– Нет! Он не вор, а торговец. Он торгует книгами, так он сам сказал.

– Но не объяснил, какими именно?

– Нет. Пустите!

– И он получает комиссионные?

– Конечно.

– Сколько он мог бы получить с пятисот тысяч долларов?

– Откуда мне знать?

– Скажем, половину этой суммы. Есть ради чего рисковать. Что он сделал с деньгами?

– Думаю, это деньги для Сью-Энн, для ее группы. Откуда я могу знать? Он же их все равно не получил. Они достались убийце. Тот убил человека, чтобы заполучить деньги. – Она вырвалась и пнула его.

Тим преградил ей путь к двери.

– Сью-Энн? Помешанная дочь сумасшедшей опекунши Кристал?

– Никакие они не сумасшедшие. Хотя Сью-Энн действительно лечилась в психушке. Они входят в одну группу, но не делают ничего предосудительного: они покупают землю в восточном Орегоне, готовясь к миллениуму или боясь, что их выселят, а может, у них там ашрам… Я не вхожу в группу Сью-Энн.

– Так что же происходит? Вы связались с опытным грабителем, стали участницей международного скандала и убийства, вы знаете шайку орегонских хиппи – но какая связь между всем этим?

– Не знаю. Тим, откройте дверь.

– Связь Габриеля со Сью-Энн?

Этот вопрос задел Делию за живое. Ей было больно думать о Габриеле и Сью-Энн.

– По-моему, он ее просто жалеет, – сказала она.

– Ладно, он в Амстердаме. Почему он боится экстрадиции?

– Я же говорила, он боится ФБР. Он знает, что с ним рассчитаются, его убьют, а потом скажут, что он погиб при попытке к бегству. Такое часто случается.

– Но зачем им это?

– Я уже говорила. Он знает, почему они убили миссис Уивер, и многое другое. ФБР финансирует некоторые из групп и не хочет, чтобы об этом узнали.

– Значит, вам все-таки кое-что известно. – Тим никак не мог решить, помешана Делия, как те, кого она перечислила, или нормальна. Кто такая, черт побери, эта миссис Уивер?

– Я читаю газеты, как все. Как Серж. Спросите Сержа – это он узнал, почему Габриель боится ФБР.

– А может, вы услышали об этом от самого Габриеля, Сью-Энн или от кого-нибудь еще? От Сары?

– Нет! Мы с Сарой просто коллеги, мы вместе арендуем магазин. Его хозяева – простофили.

– О Господи! – простонал Тим, окончательно перестав что-либо понимать.

– В подробности я не вдавалась, – продолжала Делия, – но, кажется, они принадлежат к «церкви остатка». Наверное, так и есть. Но это не важно – все они одинаковы, они добиваются одного и того же. Они хотят разрешить проблемы нашего общества. Все они недолюбливают правительство и полицию. До русских им нет дела. Но они терпеть не могут планирование семьи и все такое. Иметь убеждения и навязывать их другим – не одно и то же. Знаете, а может, они и правы.

«Церковь остатка»… Это название озадачило Тима. Каковы убеждения ее приверженцев? И при чем тут Делия, которая воспринимает все это как должное и даже не пытается никого осуждать? Все происходящее кажется ей обычным делом. Может, это нормальный образ мыслей уроженки Орегона? Или нормальный американский образ мыслей?

Глава 41 СЕСИЛЬ

Будние дни Анна-Софи посвящала ремонту новой квартиры, забросив свой магазинчик на Блошином рынке. К счастью, у нее был достаточный запас статуэток и гравюр, но она знала, что вскоре его придется пополнить. Понедельник она провела в магазине, во вторник они с Тимом съездили в Арль на ярмарку антиквариата, где Анна-Софи надеялась разыскать отличную старинную упряжь, а Тим – собрать материал для статьи. Обоим было приятно вновь остаться вдвоем, как прежде, и не вспоминать про орегонцев, Креев и свадьбу. Анна-Софи наконец убедилась, что Тиму ничего не удастся выяснить про Габриеля, и оба решили на время забыть об этом запутанном деле.

Но продлить приятную поездку им не удалось. Во-первых, квартира доставила им немало хлопот. Анна-Софи считала, что прежние хозяева совсем запустили ее, и стремилась избавиться от всех следов их пребывания – ведь она не кто-нибудь, а антиквар! Поэтому пришлось не только перекрашивать стены, но и приводить в порядок все остальное, однако работы отставали от графика, а переезд был намечен за неделю до свадьбы.

Кроме того, в четверг ожидалось прибытие матери Тима, опередившей всех прочих гостей из Америки. Она собиралась побывать в Брюсселе у родных, слишком дальних, чтобы приглашать их на свадьбу, окунуться в почти забытый мир французского языка, побродить по магазинам и, конечно, помочь Тиму, Анне-Софи и ее матери, с которой Сесиль не терпелось встретиться. Она прочла одну или две книги Эстеллы, стараясь не составить предвзятого мнения о бедняжке Анне-Софи, которая, несомненно, ничем не походила на их героинь.

Несмотря на привязанность к матери, Тим не слишком радовался ее предстоящему приезду. Мать для него была еще одним человеком, за которого он нес ответственность. К таким людям он относил Анну-Софи, а еще – Крея, Делию, Клару и даже Габриеля Биллера, поскольку арест последнего лежал на его совести. Он надеялся, что его мать приятно проведет время, что они с Анной-Софи понравятся друг другу, что Сесиль и Эстелла подружатся, что его мать поладит с отцом и его второй женой, что каким-то образом он разберется с делом Габриеля, исцелится от гложущего желания, которое вспыхивало в нем всякий раз, когда он видел Клару Холли или думал о ней, что журнал «Доверие» опубликует его статью о растущей неприязни французов к американцам, что «Мир путешествий» заинтересуется его заметками о поездке в Арль, что он выберет время для посещения испанских монастырей – но когда же, черт возьми? – и что его отец здоров, несмотря на эмфизему. Эти беспокойства в беспорядке, как шарики пенопласта из разломленной плиты, выскакивали на поверхность его обычных мыслей и подолгу не исчезали, мешая Тиму спать ночью и сосредоточиться днем.


Эстелла пригласила их на ужин в первый вечер после приезда матери Тима – на ранний ужин, помня о том, что Сесиль еще предстоит привыкнуть к разнице во времени. Тим и Анна-Софи приняли приглашение, считая, что их матерям давно следовало бы познакомиться, и втайне опасаясь, что они возненавидят друг друга, несмотря на общий французский язык: одна презирала Америку с ее моралью и тучностью, а вторая придерживалась традиционных взглядов и была поклонницей гольфа, то есть человеком, которому, на взгляд Эстеллы, не следовало возвращаться в Европу после развода. На что еще тут можно рассчитывать? Конечно, о своей неприязни Эстелла никогда не заявляла вслух, ведь она не идиотка, но намекала на нее каждым вопросом: «Скажите, а ваша мать не будет расстраиваться, если мы не найдем ей здесь партнеров для гольфа? Конечно, в Нормандии таких немало – к примеру, Джеки Борд…»

К недостаткам Сесиль Барзан-Нолинджер относилось и то, что после развода она предпочла остаться в Бей-Сити, штат Мичиган, в то время как отец Тима и его мачеха Терри поселились в Гросс-Пойнте, пригороде Детройта. И Анна-Софи, и Эстелла считали вполне естественным желание человека жить в городе, отличающемся французским названием, и потому пришли к выводу, что, хотя отец Тима не говорит по-французски, все-таки он гораздо умнее своей бывшей жены. Названия «Гросс-Пойнт» и «Детройт» они произносили на французский манер – «Гросс-Пуан» и «Детруа», чем раздражали Тима.

Он не виделся с матерью уже два года и сам удивился, что так был рад ее приезду. Живя в Мичигане, она ухитрилась сохранить типично французский облик – была стройной, с коротко подстриженными белокурыми волосами. Курить она уже бросила, но ее голос остался прокуренным, с сильным французским акцентом, хотя по-французски она давным-давно не говорила.

– Знаешь, в последний раз я была здесь четыре года назад! – воскликнула она в такси. Она была возбуждена и то и дело похлопывала Тима по руке. – Наконец-то я познакомлюсь с милой Анной-Софи!

Семейство Нолинджер ничуть не удивилось, узнав, что Тим выбрал в жены француженку. Его выбор казался родным вполне естественным, ведь его мать была уроженкой Бельгии, а сам Тим вырос в Европе. И только когда начались приготовления к свадьбе, родители Тима заинтересовались его невестой, Анной-Софи. Сесиль настраивала себя полюбить ее. Выбор Тима она считала комплиментом в свой адрес и даже упреком в адрес отца, а в целом – вполне естественным событием.

– Надеюсь, мне удастся побывать вместе с ней на Блошином рынке – должно быть, это ее стихия.

Сесиль и вправду обожала гольф – свою игру, свою маленькую слабость, – но заверила Тима, что здесь играть ей будет некогда. Тим отвез ее прямо в отель, предложив немного вздремнуть перед визитом к Эстелле, чтобы вечером продержаться хотя бы до десяти часов.

– Как скажешь, милый. Я вся в твоем распоряжении, – откликнулась Сесиль, и Тим понял, что так оно и есть – на предстоящие две недели.

Анна-Софи ждала Тима с матерью дома в шесть вечера. Сесиль радостно обняла будущую невестку, оглядела ее и просияла. Она была в восторге: Анна-Софи оказалась очаровательной. Они заговорили по-французски.

– Такой я вас себе и представляла – прелестной и обаятельной! – заявила Сесиль, вопреки всем обычаям французских свекровей мгновенно одобрив выбор сына. Глядя друг на друга, стройные, белокурые и подтянутые Сесиль и Анна-Софи словно смотрелись в зеркало. Сходство Анны-Софи с его матерью ошеломило Тима: неужели его брак был заранее предопределен?

– Ваша квартира бесподобна. Ну покажите же мне свадебное платье! – попросила Сесиль. – Я хочу увидеть все!


Знакомство Эстеллы и Сесиль прошло далеко не так гладко. Общий язык не только не помог им подружиться, но и, напротив, подчеркнул досадные различия между ними. Миниатюрная Эстелла, изысканно одетая в черные брюки, водолазку и серебристые туфли, окинула оценивающим взглядом уютную, домашнюю Сесиль в фиолетовом бархатном блейзере, который, судя по всему, она сшила сама. Это настораживало, указывая на скупость англосаксонских мужчин, даже таких баснословно богатых, как месье Нолинджер, по отношению к бывшим женам, и казалось Эстелле дурным предзнаменованием для Анны-Софи, если сын унаследовал характер отца и если супружеская жизнь молодой пары сложится не так удачно, как она надеялась.

– Переезд в Америку – смелый шаг с вашей стороны. Но неужели вам никогда не хотелось вернуться во Францию, вернее, в Бельгию?

– О, я уже давно живу в США, там все мои друзья, – сдержанно отозвалась Сесиль.

– Мне всегда хотелось побывать в Америке. Когда-нибудь я съезжу туда. Хотя бы в Нью-Йорк, – продолжала Эстелла.

– А в Мичигане французы бывают редко, – задумчиво сказала Сесиль. – Вы играете в бридж?

– В бридж? Нет! – поспешно выпалила Эстелла. – К сожалению, – неискренне добавила она.

Сесиль перевела разговор на другое.

– Можете всецело рассчитывать на мою помощь – полагаю, теперь, когда до свадьбы осталось всего две недели, у вас полным-полно хлопот. Прошу вас, не стесняйтесь обращаться ко мне.

Тим и Анна-Софи неловко переглянулись. Эстелла не только не собиралась взваливать на себя предсвадебные заботы, но и не слишком вникала в детали.

– Разумеется, как только возникнет необходимость, – заверила Сесиль Анна-Софи. – Вы обязательно должны просмотреть список приглашенных и все уже присланные подарки.

– В семье отца Тима по наследству передается великолепный лиможский фарфор. Надеюсь, его подарят вам, – сообщила Сесиль. – Я вернула все, ни за что не стала цепляться. И за серебро тоже, но, по-моему, оно должно достаться жене Тима.

– Папа приедет на свадьбу. Вместе с Терри, – сказал Тим, вдруг подумав, что Сесиль может об этом не знать. Выражение ее лица почти не изменилось, и он так и не понял, знала она об этом раньше или нет.

– Будем надеяться! – жизнерадостно отозвалась она.

Глава 42 ПРИНЦИПЫ

Клара ждала телефонного звонка, вновь и вновь перебирая в памяти подробности события, произошедшего в воскресенье на поляне, после ленча у Антуана де Персана. Если бы они сделали еще несколько шагов, если бы еще чуть-чуть углубились в лес, если бы у них в запасе было хоть пять минут, они могли бы поцеловаться. Она шагнула к нему, он шагнул к ней, протянул руки, обоих охватило неожиданное мощное влечение, связавшее их языки и управлявшее их телами. А потом раздался звериный рык, треск веток, возникло ощущение близости других людей и незаконности порыва – возможно, их догнали Серж и Труди. Клара и Антуан метнулись за кусты так виновато, будто их поймали с поличным.

– Я позвоню. Можно? – несчастным голосом спросил Антуан.

– Да, – прошептала Клара, – да. – И они разошлись в разные стороны.

Но когда в понедельник зазвонил телефон, в трубке послышался голос репортера из «Монд», желающего узнать у мадам Крей, в какой момент был предложен «выход леди Годивы». Клара ахнула: откуда он узнал про тот безобразный случай?

– Разве вы еще не видели «Пари-Матч», мадам?

Клара кинулась листать журнал и нашла в нем неплохую фотографию, изображающую ее на крыльце почтамта в окружении толпы людей, с виду похожих на тирольских крестьян. Снимок был цветной.

Крей рассвирепел – гораздо сильнее после того, как этот снимок попал в популярный еженедельный журнал, чем после рассказа Клары о происшествии у почтамта. Американцы, увидев фотографию, опять пришли в ярость: очевидно, теперь им следовало быть настороже, даже отправляясь на почту! Кое-кто из французов тоже возмутился и посочувствовал Кларе. Клара даже не надеялась на то, что столько людей поддержат ее, но, когда случившееся получило огласку, в прессе стали все чаще мелькать статьи, осуждающие охоту, а в доме Креев чуть ли не каждый день появлялись делегации от общества святого Губерта и святого Евстахия, Лиги противников охоты и Ассоциации защиты диких животных, люди, восстающие против отстрела птиц в «добрачный» период, люди, защищающие право на частную собственность, подающие прошения в Европейский парламент, требующие запретить охотиться по средам, в день школьных экскурсий, по воскресеньям и в нетрезвом виде. Глубоко тронутые Клара и Серж принимали всех посетителей и поили их чаем, брали все брошюры, обещали прислать пожертвования. Лига противников охоты оставила им пачку больших плакатов: «ОХОТА ЗАПРЕЩЕНА». В частных владениях разрешается охотиться только с согласия хозяев. Тем самым вы проявляете уважение к самой жизни и природе».

Мэр Этан-ла-Рейна немедленно предпринял ответные шаги, пытаясь охладить пыл противников охоты, к числу которых принадлежали владельцы обширных участков, и запретил собирать грибы в общественных лесах, оскверненных охотой.

– А весной мы добьемся запрета на сбор цветов, – зловеще добавил он.

Европейский филиал редакции журнала «Тайм» опубликовал подробную статью об этом и где-то разыскал старые студийные фотографии Клары. Увидев, как она изменилась, Клара чуть не расплакалась и поняла, что ее жизнь пролетела как один миг. Разве она вправе рассчитывать на то, что месье де Персан увлечется ею? Наверное, она спятила, если влюбилась как раз в тот момент, когда ей следовало бы беспокоиться о суде, о сыне, отправленном в Англию, или о судьбе ни в чем не повинных обитателей леса.

В то же время оказалось, что быть героиней статей и женщиной с плаката довольно приятно. По предложению Дороти Штернгольц американцы устроили сбор средств в фонд защиты прав американских граждан.

– Артур Перлберг утверждает, что речь идет не только о Кларе – на карту поставлено слишком многое, – объяснила Дороти Штернгольц, урожденная Майнор, Эмсу Эверетту. – Не хватало еще, чтобы возник прецедент, чтобы американцев могли подвергать несправедливым преследованиям! Это неизбежно отразится на внешней политике Франции. Артур считает, что французам полезно время от времени вспоминать, сколько денег мы вкладываем в экономику их страны, не говоря уже об экспорте.

– Мне известно, что среди французов многие поддерживают нас, – вмешалась Марта Джейкобс из Американской библиотеки.

– Дело не в том, что Серж Крей не в состоянии нанять адвоката, а в том, что никто не может позволить себе вести нелепый судебный процесс против целой страны. Всем известно, что, когда Креи купили замок, он был в запущенном состоянии.

– А правда, что вопрос о панелях подняли, чтобы заставить их изменить свое решение насчет охоты?

– Скорее всего – да. Но панели все-таки увезли и продали, тем самыми ограбив не только коммуну, но и всю историю Франции, и за это кто-то должен поплатиться. Однако недопустимо возлагать всю вину на Креев.

– Интересно, удастся ли нам выжать из Тима Нолинджера десять тысяч? Он ведь часто бывает у Крея.

– Обратитесь к нему, пока не поздно. После свадьбы он сразу утратит свою щедрость, – засмеялся Эмс. – Верно говорят: если тебе нужен домашний бухгалтер, женись на француженке.

Артур Перлберг явился раньше всех и вскоре вступил в беседу. Как обычно, все как завороженные слушали известного адвоката – маленького, седого, в роговых очках, наделенного поразительным красноречием. Он блестяще развивал мысль об антиамериканизме в Европе и, как это ни парадоксально, проводил параллель с антиправительственными настроениями в Америке.

– Теперь американцы не смогут чувствовать себя в безопасности даже на почте, – передернулась Дороти.

– Как и в Америке. Вспомните недавние сообщения в газетах, – произнес кто-то из присутствующих.

Тим с Анной-Софи побывали на благотворительном вечере и концерте, где исполняли произведения Сэмюэла Барбера. Во время концерта Анна-Софи, не отличавшаяся любовью к музыке, беспокойно ерзала, а перед уходом нерешительно сказала Тиму:

– Согласись, американская музыка ужасна, если не считать джаза и популярных песен. Когда мы слушали Ферда Грофа, я думала, что не выдержу ни минуты.

– Ты и вправду считаешь, что Сэмюэл Барбер менее талантлив, чем Габриель Форе? Или Равель? Может, тебе нравится «Ребенок и прохожие»? – фыркнул Тим. К счастью для него, он неверно истолковал слова устроителей вечера и с легким сердцем пожертвовал десятью долларами.


Новая аура активности, окутывавшая Крея, имела непосредственное отношение к кино. Он созвонился с людьми, которые прежде работали вместе с ним – в том числе с Лесом Шедбурном, художником-постановщиком «Королевы Каролины», и Гасом Густафсоном, оператором второй группы, – и велел приступать к поискам натуры, напоминающей американский Запад, если не во Франции, то в Испании. Тем временем сам Крей подолгу беседовал с Делией и советовался со сценаристом. Несмотря на тучность, он стал легче двигаться и уже не засиживался за кухонным столом с газетами. Клара не знала, что стало причиной его бурной деятельности – новый фильм или конфликт с охотниками, а может, все вместе оказывало на него такое влияние. Пару раз Серж выражал желание заняться с женой любовью, что прежде случалось очень редко.


– Сью-Энн не сумасшедшая. Да, она очень чувствительная и легковозбудимая – только лекарства помогают ей успокоиться, – но она прекрасно понимает, что творится вокруг. Все говорит о том, что федеральные власти что-то замышляют. Воспользовавшись каким-нибудь предлогом – недовольством или нехваткой продовольствия, – они перейдут к действиям. Но по-моему, иностранные правительства тут ни при чем – речь идет о нашем правительстве. Хотя есть люди, которые уверены, что всему виной иностранцы, а теперь, когда друга Сью-Энн арестовали, многие считают, что здесь замешана и Франция.

– Делия пытается выяснить, в чем дело, – туманно отозвалась Клара.

– Делия Сэдлер?

– Да.

– Девушка из Орегона? Она без ума от друга Сью-Энн, с ней хлопот не оберешься, – заявила Кристал.

– Бедняжка, ее бедро…

– Хотите поговорить с мамой?

– Совсем недолго.

– Говорят, неподалеку от реки Гуд видели танки. Все обстоит гораздо хуже, чем вы думаете. Вы просто не в курсе.

– Пожалуйста, передайте трубку маме, Кристал, – попросила Клара.

Глава 43 САМОПОЖЕРТВОВАНИЕ

Позвонив Кларе через несколько дней, Антуан де Персан побеседовал с ней коротко, но по-соседски любезно. Клара поблагодарила его за воскресный ленч, а он спросил, бывает ли она в будни в Париже.

– В последнее время – да. Наша гостья чуть ли не каждый день ездит в Лувр. Вы с ней уже знакомы. Я сама вожу ее туда.

– Мы можем когда-нибудь пообедать в городе? Скажем, в четверг?

Клара растерялась. На ее взгляд, предложение было неудачным.

– Хорошо, – отозвалась она, повинуясь чувству глубокой, внушающей удовлетворение пассивности.

– Решено. Итак, в час дня у Пьера. Это ресторан на улице Ришелье, напротив Пале-Рояль, неподалеку от Лувра, так что вам будет удобно.

– Договорились, – повторила Клара. – В час дня. До свидания. – И она повесила трубку. Клара надеялась, что ее неразговорчивость Антуан припишет присутствию мужа, а не отупению. На самом же деле ей даже хотелось бы, чтобы Серж подслушал этот разговор.

В ожидании четверга Клара словно впала в транс. Ей представлялось, что разговор за обедом будет состоять из фраз «так нельзя» и «это безумие». Она почти слышала доводы Персана, но возразить ей было нечего. С другой стороны, в том, как он смотрел на нее на лесной поляне, чувствовалось, что он много передумал и принял решение. Кларе было все равно, что из этого выйдет, – по крайней мере она пообедает с единственным человеком в мире, с которым ей хочется говорить и которого она считает своим другом.

Жизнь порой преподносит нам неожиданные приятные сюрпризы. Вот и у нее появился шанс на время забыть о мрачной тюрьме, Ларсе, Серже и матери, и секс здесь был ни при чем.

В среду она проснулась в холодном поту. Ей приснилось, что это она украла стенные панели. При слове «панели» ей представлялись широкие светлые доски, украшенные затейливой резьбой или же покрашенные и позолоченные, со вставками в китайском стиле или медальонами работы Ватто. Но во сне она вдруг увидела, как рабочие отдирают от стен то, что выглядело как листы старой зеленоватой фанеры с прямоугольным орнаментом, как на двери. Может, эта фанера и была панелями? Похолодев, она уже собралась бежать к Сержу, чтобы расспросить его. Наверное, он все помнит. Но что же случилось с этими зелеными листами? Скорее всего их сожгли. Такие «панели» можно увидеть в любом старом доме, с прилипшими к ним обрывками обоев, покрытые желтыми пятнами и штукатуркой – отталкивающими следами былой жизни.

Надо бы позвонить Тиму Нолинджеру, рассказать ему обо всем. Но если она и вправду украла панели, кто же продал их на аукционе у Друо? Может быть, Тиму удастся найти покупателя, выкупить у него панели и тем самым снять с нее вину?

В четверг утром Клара проснулась с легким сердцем, поскольку за ночь пришла к твердому решению не вступать в связь с Антуаном де Персаном, если дело дойдет до этого. Бессмысленно завязывать новые взаимоотношения, пусть даже самые полезные и высоконравственные. Возможно, ее посадят в тюрьму или депортируют – значит, надо сосредоточить все усилия на самой себе. У Клары были свои убеждения, она считала, что у каждого человека есть свои обязанности – к примеру, хранить верность супругу. А за необдуманное признание в любви, сделанное в тюрьме, можно извиниться. Извиниться за эту тюремную исповедь. Она встала, мысленно очистившись, избавившись от ничем не оправданных, необъяснимых надежд на самую ничтожную ласку. Она вновь стала целомудренной Дианой, но не богиней, а противницей охоты.


Несмотря на переживания за Габриеля и постоянные разговоры с американскими друзьями, Делия продолжала по два часа в день проводить в Лувре. К облегчению Клары, Делия решила съездить туда и в день свидания с Антуаном, поэтому изобретать предлоги, чтобы вырваться из дома, ей не понадобилось. Делия согласилась выехать из дома в полдень.

Несмотря на все свои благие намерения, Клара тщательно вымылась и долго выбирала одежду. Она представляла, как оделась бы француженка на обед в обществе привлекательного мужчины, спать с которым она не собирается. Эти представления сложились у Клары еще несколько лет назад, в первые годы пребывания во Франции. Однажды в бутике она обратила внимание на полноватую, самую обычную женщину средних лет с первыми морщинами на шее, которая высунула голову из примерочной, чтобы попросить продавщицу что-то принести. Клара заметила, что незнакомка одета в черное бюстье с розовыми лентами, черные кружевные трусики, такой же кружевной пояс и чулки. Под ничем не примечательным платьем домохозяйки на ней было белье как у содержательницы борделя из вестерна, как у стриптизерши!

Этот случай произвел на Клару глубокое впечатление. Белье той женщины намекало на вкус к эротике, на потакание своим прихотям и, вероятно, на уважение к самой себе, недоступное уроженкам Орегона. Может быть, та женщина выбрала сексуальное белье только для того, чтобы поразить продавщиц, но это вряд ли. Скорее всего она надела его по метафизическим причинам. Сама же Клара носила самое обычное американское белье – белое.

Но теперь она долго рылась в ящиках шкафа в поисках подходящих друг к другу лифчика и трусиков, надеясь, что кружева на них окажутся целыми. Разумеется, пояса для чулок у нее не было. Клара поежилась – в комнате было холодно, холод царил во всем замке мадам Дюбарри. Собственное стремление принарядиться казалось ей нелепым – ведь никакого секса у них не будет, никогда! – но Клара считала, что розовый атласный гарнитур придаст ей уверенности в себе.

Она высадила Делию на обычном месте, напротив музея, оставила машину на подземной стоянке и прошла через Тюильри, по площади Пале-Рояль и улице Ришелье – району Парижа, где еще в XVII веке процветали галантность и чувственность.


В целом Сесиль разочаровала Эстеллу. При ближайшем рассмотрении ее одежда оказалась слишком простой и дешевой даже для разведенной американки, а бельгийский акцент вызывал раздражение, как и чрезмерная покладистость. С другой стороны, Сесиль восхищалась Анной-Софи, была готова полюбить ее и вряд ли стала бы сварливой свекровью.

– Отец Тима приедет за день до свадьбы – как любой американец, он вечно притворяется занятым, – со смехом объясняла Эстелла Сирилу Дору. – Несомненно, он слишком жестоко обошелся с бедняжкой Сесиль, а его новая жена наверняка окажется эффектной особой. Тим ни разу не упомянул о том, как он относится к мачехе.

Глава 44 СВИДАНИЕ

Месье де Персан беседовал с метрдотелем, который, очевидно, знал его (как постоянного посетителя, приходившего сюда с любовницами?). Он был одет в темный деловой костюм с полосатым шелковым галстуком, а свой «дипломат» привычным жестом отдал девушке-гардеробщице.

– А, вот и вы! – воскликнул он, увидев Клару. – Bonjour.

Она улыбнулась ему и метрдотелю, который остался невозмутимым, но на кратчайшую долю секунды перевел взгляд на Антуана, оценив красоту Клары, одобрив превосходный выбор месье де Персана и позавидовав его удаче. Антуан склонился над ее рукой. Они сели за столик, ожидая официанта. Небольшой зал просматривался насквозь; посетители с любопытством поглядывали на прелестную женщину в строгом костюме, с ожерельем из искусственного жемчуга, которая уронила сумочку. Покраснев от неловкости, Клара опустила голову.

Антуан де Персан вел себя непринужденно, предвкушая вкусный обед.

– Аперитив? Портвейн? – Они говорили по-французски, что только усиливало у Клары чувство неловкости. Она владела этим языком почти в совершенстве, но, как обычно, терялась в минуты волнения. – Может быть, шампанское? – предложил он.

Клара насторожилась. Шампанское – прелюдия к соблазнению и торжеству.

– Как вы прелестны, Клара! Вы позволите называть вас по имени?

– Конечно, Антуан. – Она пошла на уступку, потрясенная его красотой, подбородком с ямочкой, самообладанием, едва заметным чувством превосходства. Может быть, ей следует сразу произнести свою отрепетированную речь? Выпалить ее на одном дыхании, извиниться, объяснить, что она была в смятении, да и можно ли ожидать разумных поступков от человека, внезапно очутившегося в тюрьме? Но чем объяснить то, что случилось в лесу? Тот момент, когда она чуть не оказалась в его в объятиях?

Он заказал напитки. Принесли меню, но Антуан к нему не притронулся.

– Как продвигается следствие?

Клара рассказала ему все, что узнала от следователя, и призналась, что решила продолжать поиски покупателя панелей.

Антуан рассмеялся.

– Вы, американцы, одержимы поисками истины. Во Франции судьям до нее нет дела. Да и что такое истина? Для каждого она своя. Французские судьи пытаются добиться согласия. И адвокаты тоже исходят из интересов обеих сторон. Социальное равновесие, общественная стабильность – вот в чем все дело. А сама истина не так уж важна. Наполеон это понимал.

– Но ведь нас преследуют потому, что мы американцы, не так ли?

– В нынешних условиях нарастающей неприязни к американцам – да. Такое время от времени случается. А сейчас, в довершение всего, идут торговые споры, разногласия с НАТО. Французы всегда были националистами, особенно правые силы, а левые приходят к тем же выводам, но другим путем. Если каждый вправе быть самим собой, но дайте нам быть французами – значит, «Парку Юрского периода» и другим символам американской культуры во Франции нет места.

Она вздохнула.

– И все-таки я не понимаю, почему они твердят, что мы продали вещи, которых у нас никогда не было. – О своем сне она умолчала. Перед ее мысленным взором до сих пор то и дело вставали зеленоватые листы фанеры. – Как, по-вашему, мы должны поступить?

– Мы с вами? – Он улыбнулся.

– Нет, я имею в виду нас с Сержем и наши затруднения.

– А, вот оно что! Здесь отлично готовят омлет и почки с горчицей.

– Пожалуй, я закажу салат и тунца, – решила Клара, не заглянув в меню.

– И красного вина? Вас устроит «Пуйи-Фюме»?

– Разумеется. – На этом разговор о меню был исчерпан.

– Я доволен тем, что мне пришло в голову продать вам два гектара земли. Хотя, боюсь, мама воспротивится. Но это поможет разрешить затруднения, связанные с охотой. Кстати, многие французы встали на вашу сторону, особенно противники охоты. Поверьте, мы вовсе не нация убийц.

– Но зачем вам это понадобилось? – осведомилась Клара.

– Вот она, американская прямолинейность! – Антуан рассмеялся. – Прежде всего затем, что я влюблен в вас. И не хочу, чтобы вы томились в тюрьме. – Эти слова были произнесены почти кокетливо, несерьезно. – Я не прочь оказать вам услугу. Но оказывать услугу вашему мужу мне не очень-то хочется – au contraire. – И эти фразы он тоже выговорил легко, беспечно, отчего у Клары перехватило дыхание. Своим тоном Антуан намекал, что к его признанию не следует относиться слишком серьезно.

– Нам надо поговорить, во всем разобраться, чтобы потом ничто уже не мешало обедать, – заявила Клара, которой, при ее американской прямолинейности, было невыносимо видеть, как медленно развивается столь важный разговор, особенно теперь, когда в нем засквозила высочайшая искренность, пусть даже прикрытая беспечным тоном. Продолжать опасную, полную намеков игру не следовало. – Я сожалею о том, что сказала в тот день, я… совершила ошибку.

– Очень жаль. – Антуан кивнул официанту, разливающему вино.

– Я сказала то, что хотела сказать, – продолжала Клара, – но это еще ничего не значит, и если мы не проясним все сразу, нам обоим будет только хуже. – «Будет только хуже». Почему по-французски нельзя изъясняться точнее?

– Почему, по-вашему, я приезжал в тюрьму? Потому, что должен был увидеть вас. Потому, что уже оказался во власти «неистовых мыслей». Я ничего не имею против страсти, причиняющей неудобство. – Антуан улыбнулся, будто взяв слово «страсть» в кавычки. Похоже, о случившемся он сожалел не меньше Клары, но пришел к совершенно другим выводам и пытался втолковать, что им следовало бы поддаться влечению. Клара отрицательно покачала головой и перевела разговор на другое. Чем он увлекается помимо охоты? Лыжами или парусным спортом?

Завязался разговор о них обоих. Антуан не знал, откуда она родом, не подозревал, что ее ребенок родился глухим; Клара не знала, чем именно он занимается, и впервые услышала, что он опекает Рокси де Персан, знакомую ей американку. Он спросил, давно ли она замужем за Креем, спросил о Ларсе. Умеет ли она готовить? Нравится ли ей работать в саду? О своих чувствах они не говорили. Оказалось, что, если не считать недавних исповедей, изобилующих возможностями для преувеличений и неискренности, они почти ничего не знают друг о друге.

Они не говорили о своих супругах и о том, счастливы те или нет. Клара восхищалась живостью и энергией француженок, была в восторге оттого, что у нее появился новый друг, к тому же сосед и, подобно ей, любитель собак и Латура. Выяснилось, что среди французов у Клары почти нет знакомых. У них бывали гости из Калифорнии, поклонники Крея, другие американцы, такие, как Тим Нолинджер или чета Пейс из епископальной церкви, поскольку Клара иногда ездила послушать музыку в американский собор, журналисты – но ни одного француза, если не считать мэра Бриака и деревенских торговцев. С француженками дело обстояло не многим лучше.

Среди знакомых Персана были американки, из семьи жены его покойного брата, и они часто раздражали его неискренними, искусственными улыбками. Клара тоже улыбалась по-американски, когда ее что-нибудь забавляло, но чаще бывала задумчивой.

Это говорило о ее глубокой, утонченной натуре, о том, что ей пришлось много пережить. Ему понравилось ее умение есть, смаковать каждый кусок и съедать все без остатка. В Нью-Йорке, где он иногда бывал, люди бездумно оставляли на тарелках чуть ли не половину порций; Антуан всегда замечал это, так как его воспитывали родители, пережившие войну. Люди, пережившие войну, никогда не оставляют еду на тарелках. А Клара ела с аппетитом и была так красива, а ее непостижимая, неутоленная душа жаждала пробуждения.

В конце концов они заговорили как подобало любовникам – два человека, которые ни разу не поцеловались. Они обсуждали обстоятельства их знакомства, каждое слово, сказанное друг другу, скрытый смысл фраз. Разумеется, всему этому надо положить конец. Но Клару охватило неистовое ощущение свободы, как на парусном судне, которое ветер гонит к берегу. Их страстно влекло друг к другу, но вместо того, чтобы сблизиться физически, они стали друзьями. Само по себе это было драгоценное проявление добрососедских отношений. Клара думала, что втайне Антуан рад такому исходу.

Сдержанный, даже чопорный, мужчина в элегантном костюме, иссиня-черном в тончайшую полоску, безупречно белой рубашке, голубом галстуке сидел напротив нее, источая слабый аромат крема после бритья. Он казался Кларе самым желанным мужчиной, какого она когда-либо встречала. В его темных глазах с удивительно длинными ресницами она прочла боль или стремление к искренности, скрытое под безупречными французскими манерами, любезностью, вежливостью и тщательным выбором вина. Быть воспитанным слишком мучительно, думала Клара, это сковывает нас. Ей захотелось узнать, откуда у него шрам на тыльной стороне ладони, и она спросила о нем (предлог, чтобы коснуться его руки). Потом она стала расспрашивать Антуана о детях.

Принесли кофе, Персан попросил счет. Они переглянулись с нескрываемым сожалением и утешающим сознанием того, что поступили правильно, поцеловались в щеку по французскому обычаю, трижды, но медленно, причем Антуан целовал не воздух, а овеянную духами щеку Клары. Ему подали «дипломат».

– Ну, всего хорошего, мадам Крей, – произнес он.

Они так и не поговорили о том, почему он пришел к одному решению, она – к другому, а потом их мнения поменялись, возобладали над всеми нравственными и прочими доводами, хотя оба знали, что могли бы поговорить и об этом. Клара улыбнулась и поблагодарила его за обед.

К чему все это может привести? Лучше и не начинать, снова подумала Клара, отметая робкие доводы, которые уже прежде перебирала, – о скоротечности жизни, мимолетности счастья, власти желания, пробужденного любовью, когда Эрос показывает свое лицо счастливейшим из смертных, а их так немного.


Выйдя из ресторана, Клара взглянула на часы. Неужели уже четыре? Должно быть, Делия давно закончила сеанс приобщения к высокому искусству и извелась от ожидания. Клара поспешила к Лувру. У нее вдруг страшно разболелась голова, хотя прежде она никогда не страдала головными болями. Эта боль начиналась где-то на затылке, у основания шеи, – может, в стволе головного мозга, отвечающего, помимо прочих функций организма, за дыхание? – и тянулась, как разлом земной коры, вверх по черепу до макушки. К этой острой, жгучей боли примешивалась тупая, саднящая, какой прежде она никогда не ощущала. Все это накатило внезапно, как аневризма, от которой, как слышала Клара, умирало немало молодых женщин. Ей надо как можно скорее добраться до дома и прилечь. Она прошла вдоль длинной очереди туристов, ждущих, когда их впустят в музей, объяснила охраннику, что разминулась с подругой, и оглядела стеклянную пирамиду в поисках Делии.

Глава 45 КАШТАНЫ ОТ СЮЗАННЫ ДЕ ПЕРСАН

Тим позвонил Сису, чтобы узнать, что нового слышно о Габриеле, и надеясь, что неудачливого американца, попавшего в амстердамскую тюрьму, еще не выслали из страны.

– Выяснилась одна странная подробность, – сообщил Тиму Сис. – Тебе известно, что Крей финансировал одну орегонскую террористическую группу?

Тим подумал, что этого не может быть, – хотя Делия уговорила Крея пожертвовать небольшую сумму одной из групп, на свою причастность к которым она намекала.

– Да, да! Выписанный им чек на приличную сумму, четыре тысячи долларов, сдало в банк лицо, связанное с группой, которую подозревают в попытке подбросить бомбу в церковь Лейк-Гроув в Орегоне. Это случилось несколько лет назад.

– У тебя превосходные осведомители, – удивленно заметил ничего не понимающий Тим.

– За последний год в Америке было зафиксировано восемь тысяч попыток взорвать церкви. Как думаешь, что это значит?

– Понятия не имею, – отозвался Тим. – Волна антиклерикализма? – Он не замечал за Креем какого-либо предубеждения против религии. Нет, не может быть, чтобы Крей оказывал поддержку орегонским террористам!


Серж Крей после обеда решил посидеть в кабинете в обществе художника-постановщика Шедбурна, когда ему доложили о приходе мадам де Персан. Но так как Клары не было дома, ему самому пришлось встречать гостью. К его удивлению, гостьей оказалась не жена, а мать их дружелюбного соседа. Она была одета в элегантный серый твидовый костюм, с трехцветным знаком в петлице – вероятно, какой-то французской наградой.

– Месье Крей, очень рада снова видеть вас. Надеюсь, вы простите мне этот неожиданный визит? Я принесла мадам Крей каштанов и оставила их в прихожей.

– Садитесь, мадам. Полагаю, вы пришли по делу? – спросил Крей, пропустив мимо ушей каштаны, предложенные в качестве темы для завязки разговора. – У нас редко бывают соседи. Собаки вас не напугали?

– Их отозвал ваш человек.

– Отлично.

– Я буду откровенна с вами, – начала мадам де Персан. – Признаться, я удивилась, услышав, что мой сын намерен продать вам два гектара нашей земли.

– Идея пришлась вам не по душе. – Это было утверждение, а не вопрос.

– Он так отзывчив, он просто не может отказать соседям в помощи. Тем более при неразберихе с охотниками и расхищением замка. Понимаю, это доставляет вам уйму хлопот, но я убеждена, что имею влияние на месье мэра Бриака, и, думаю, сумею вам помочь.

– Мы с благодарностью примем любую помощь.

– Прежде всего я намерена напомнить ему, что площадь нашего участка превышает двадцать гектаров, и мы намерены запретить охотиться в наших владениях, отказаться от всех прежних соглашений, если он не перестанет добиваться разрешения от вас. Поскольку наши участки расположены по соседству, наш отказ заставит их искать другое место для охоты – следовательно, вас оставят в покое. Мэру останется только согласиться. И вам не придется покупать, а нам – продавать землю. Стоит мне вмешаться, и никто не посмеет охотиться в ваших владениях.

– Это было бы очень любезно с вашей стороны, мадам де Персан. Но почему вы так настроены против продажи земли?

– По самым простым соображениям. У нас большая семья, много внуков, поэтому разбрасываться землей было бы неразумно.

Крей рассмеялся.

– Понимаю. Но неужели ваш сын всегда так великодушен по отношению к соседям? – Крей вспомнил, как после ленча в доме де Персанов Делия сказала ему: «Похоже, мистер де Персан влюблен в Клару. Вы заметили?»

Сюзанна де Персан промолчала. Но по ее выражению он понял, что ее сыну несвойственны необдуманные порывы великодушия.

– Что касается обвинений против моей жены, уверен, вы понимаете, что у нас и в мыслях не было разрушать этот дом.

– А вот с обвинениями дело обстоит гораздо сложнее. Я искренне беспокоюсь за бедную мадам Крей, – отозвалась мадам де Персан. – Пока я не знаю, есть ли у нас выход: возбудить судебный процесс легко, а остановить почти невозможно. Нам надо как следует подумать.

Глава 46 СИЛА ПИРАМИДЫ

Клара нашла Делию сидящей почти в центре огромного нижнего зала массивной стеклянной пирамиды, воздвигнутой над подземным входом в Лувр. Рядом лежали пальто, большая сумка и блокнот. Удивительно, что охранники позволили ей расположиться вот так – впрочем, обширный зал чем-то напоминал лагерь, ярко освещенный осенним солнцем: повсюду сновали люди, сходили с эскалатора или спускались в нижние помещения старинного дворца, кого-то ждали, жевали, читали путеводители, собирались вокруг экскурсоводов под остроконечным сводом пирамиды.

– Привет, Делия. Ты готова? – спросила Клара.

– А можно мне посидеть еще минут десять? Сегодня я задержалась, потому что сначала зашла внутрь и посмотрела Венеру Милосскую, – объяснила Делия. – Я решила увидеть хотя бы ее.

Что она имела в виду?

– Разве ты приехала сюда не за тем, чтобы любоваться искусством?

– Нет, скорее ради лечения, – покачала головой Делия. – На него советуют тратить по часу в день – или сколько вытерпишь. Ведь это же Лувр. – И, заметив недоумение на лице Клары, добавила: – Ну, исцеляющая сила пирамиды. Концентрация энергии Вселенной. Я лечусь так уже целую неделю. Будь у меня в запасе еще неделя, улучшение было бы явным.

– О Господи, Делия! – ахнула Клара. Слова девушки тронули ее. На глаза навернулись слезы умиления, ей хотелось рассмеяться, несмотря на жуткую головную боль. Исцеляющая сила пирамиды! – Я заметила, что ты хромаешь не так сильно, как прежде. – На самом деле она ничего не заметила, но если эффект плацебо существует, почему бы не поддержать Делию? А потом слезы чуть не пересилили смех. Ей пришлось достать из сумочки салфетку. Как ноет сердце!

Когда они вернулись в Этан-ла-Рейн, Клара уже не могла сдерживаться и сразу же ушла в свою комнату.

Но через несколько минут к ней в спальню постучал Серж.

– Клара… плохие вести из Орегона. Выйди. – Но он не дождался, когда она выйдет, и вошел сам. Клара села на постели, ничуть не удивляясь приходу мужа. Она сразу поняла: что-то случилось с ее матерью. Это кармическое наказание за ее флирт.

– Что с мамой? – Значит, рано или поздно ей придется поплатиться за то, что она пренебрегла долгом и преданностью и уступила велению сердца. Неужели именно это мать и пыталась объяснить ей всю жизнь? Втолковать тем или иным способом, что расплата неизбежна?

– Кажется, ее похитили, – сказал Серж.

– О Господи!

– Звонила мать Делии, я поговорил с ней. В полицию еще не заявили. Пойдем, Делия все тебе расскажет.

Клара торопливо спустилась вниз.

– Мама позвонила и рассказала, что заехала к вашей матери, потому что заметила возле дома каких-то людей – они вносили вещи. Сначала она приняла их за грабителей, потом решила, что это новые жильцы, но вспомнила, что не слышала, чтобы ваша мать собиралась куда-то переселяться. Поэтому, высунувшись из окна машины, она спросила, где Кристал, и какой-то мужчина ответил, что Кристал уехала, а они просто наводят порядок в подвале. Мама спросила, где миссис Холли, а ей ответили, что она уехала с Кристал. Больше этот человек ничего не знал, вот мама и позвонила сюда, чтобы расспросить вас.

– В полицию она не заявила?

– Вряд ли. Она думала, что вы в курсе дела.

– Случилось что-то страшное! Надо немедленно звонить в полицию. Я поеду туда! – воскликнула Клара, борясь с тошнотой и страхом и вспоминая недавние странные разговоры с Кристал.

Недавно Кристал сказала ей: «Скоро что-то произойдет. И я хочу, чтобы вы знали: нам ничто не угрожает. Есть люди, которые пообещали защитить вашу мать и меня». Эти слова прозвучали в голове Клары.

– Да, вам надо быть там, – согласилась Делия. – Моя мама вовсе не паникерша.

– Конечно, я поеду, – кивнула Клара, вспоминая расписание рейсов и решая вылететь в Америку сегодня же ночью, если получится. – Но прежде мне надо кое-кому позвонить…

– Ты что, обо всем забыла? – вмешался Крей. – Ты находишься под следствием. Тебе запрещено покидать Францию.

Да, он прав. Она дала подписку о невыезде. Ее отпустили под залог. Нарушив подписку, она усугубит свое положение. Клара ощутила неосознанное облегчение.

– Тогда поезжай ты, – умоляюще произнесла она. – Кто-то должен быть там.

К ее удивлению, Крей кивнул:

– Да, так будет лучше. Мы полетим туда вместе с Делией.

– Лично я ничему не удивляюсь, – заявила Делия. – По-моему, арест Габриеля с самого начала означал изменение планов. Кто-то боится, что он сделает признание. Вот они и начали действовать раньше, чем планировали.

Но больше она ничего не смогла объяснить, а Крей не стал настаивать. По-видимому, ему доставляли удовольствие самые необычные заявления Делии. Как и пророчества оракулов, их было опасно изучать слишком скрупулезно – в противном случае откроется их потаенный смысл, а сила исчезнет.

Глава 47 «УВЕЗИ МЕНЯ НА СОЛНЕЧНЫЙ БЕРЕГ»

– Ты целыми днями торчишь у Креев, – упрекнула Тима Анна-Софи вчера, когда они на улице ждали такси после ужина у ее подруги. С приближением свадьбы подруги Анны-Софи смирились с тем, что отныне Тим станет непременным членом их круга, и начали наперебой приглашать его к себе. – Через несколько дней мы переезжаем, твоя мать возвращается. Ты себе представить не можешь, как много у нас хлопот, да еще надо заказать цветы. И мне самой приходится принимать все решения! Чем тебя так заворожили Креи? Ха, можешь не отвечать!

– Не они, а главным образом Габриель, – солгал Тим. – По-моему, это мы виноваты в том, что бедняга оказался в тюрьме, – точнее, я виноват. Я хотел бы чем-нибудь помочь ему, чтобы перестать себя винить.

– Тебе давно пора перевезти свои книги, это можешь сделать только ты. И расставить их на полках так, как ты хочешь.

– Да, в пресловутых книжных шкафах, – фыркнул Тим.

Но когда Тим взялся расставлять книги, его раздражение исчезло – он увлекся своим делом, перебирал книги, о которых забыл, книги, до которых у него никак не доходили руки. Зазвонил телефон. В трубке послышался голос Крея. Он предложил Тиму сопровождать его в поездке в Орегон, всего на три дня. Сержу Крею предстояло разыскать мать Клары, Лесу Шедбурну, художнику-постановщику, – найти подходящую натуру, а Делии – познакомить их всех с «альтернативными мыслителями» и другими параноиками, приверженцами «нью-эйдж» из антикварного магазина «Милый дом», а потом они вернутся в Париж. Крей пообещал по-прежнему платить Тиму – так, как он платил во время поиска покупателя панелей. К тому же он может в этой поездке состряпать свою очередную статью. Тим счел это заманчивым и охотно согласился бы принять предложение, но, представив себе, как на это отреагирует Анна-Софи, ужаснулся.

– Три дня! – воскликнула Анна-Софи. – Замечательно! Я успею купить на родине Делии что-нибудь истинно американское, она поможет мне. А еще, дорогой мой, мне не терпится своими глазами увидеть твою родину, пусть даже не Мичиган. А Орегон заметно отличается от Мичигана? – спросила она, потому что Тим часто рассказывал ей о различиях между штатами.

– Не слишком, – ответил Тим. – И тот и другой – северные штаты, с соснами и медведями. – Он не видел причин возражать невесте, хотя и не знал, на сколько пассажиров рассчитан самолет студии «Манди Бразерс». Он перезвонил Крею.

Эстелла пришла в восторг, узнав от дочери о неожиданной поездке на три дня в Орегон, в Америку, за неделю до свадьбы. Эта спонтанность, внезапность и импульсивность казались Эстелле признаком того, что и Анна-Софи не лишена авантюризма и стремления к свободе. Пожалуй, Тим все-таки благотворно влияет на нее. Но размышления о полете на маленьком частном самолете вызвали у Эстеллы материнскую тревогу.

– Хотела бы я знать, все ли американцы похожи на Тима? Интересно, носят ли они пиджаки и брюки разного цвета и теннисные туфли в городе? – радостно щебетала Анна-Софи.


– Я очень рада вернуться домой, только судьба Габриеля меня беспокоит, – сказала Делия. – Все-таки здесь отвратительно… Нет, красиво, но многое внушает отвращение. К примеру, два человека живут в гигантском особняке, где хватило бы места двадцати, все вокруг богаты, едят вредные продукты вроде масла и сливок, нанимают слуг, заставляют чернокожих или алжирцев подметать улицы – а Америки как будто не существует! Никто ничего не знает об Америке, а меньше всех – американцы, живущие здесь. Они забыли, каково живется на родине, где люди голодны и злы, где вся страна содрогается, как вулкан, и вскоре треснет, как кожура печеной картофелины. Хорошо, что Крей хочет открыть людям глаза. Он все понимает, как никто из американцев, с которыми я здесь познакомилась. А про французов и говорить нечего! – Эти выводы она перечисляла с жизнерадостным, нетерпеливым, почти сияющим лицом.

– Недовольство креационистов[48] в Канзасе, многоженцев – в Юте, вылазки полицейских-убийц и солдат удачи в Монтане, сумасшедшие в Техасе, – скороговоркой подсказал Крей, словно ободряя способную ученицу.

– Вопреки собственным заверениям полицейские использовали горючий газ. Они намеревались сжечь этих людей живьем! – вскричала Делия.

– Да и у французов хватает проблем – «Национальный фронт», «бритоголовые»… – добавил Серж.

– Да, но я имею в виду совсем другое. Речь не о расистах или шовинистах, – возразила Делия. – Среди моих знакомых таких нет. Конечно, они существуют, но к нам не имеют никакого отношения. А правительству все равно. Оно ненавидит всех. Ему нет разницы, кого убивать – расистов или приверженцев религии…

И они оба продолжили яростно обличать виновных. Слушающей их Кларе стало стыдно за то, что она думала только об истреблении оленей. Ограниченность ее негодования вызвала у нее чувство неловкости. И все-таки необходимо бороться с любым злом, какое видишь. А Клара никогда не была свидетельницей насилия над человеком. Если не считать случая возле почтамта.

– Я сказала бы, что вы отвратительны, если бы это не звучало слишком грубо, – отвратительны потому, что купаетесь в роскоши и ничего не отдаете взамен, – заключила Делия, обернувшись к Кларе.

Несомненно, так оно и было. Кларе вспомнился один случай в метро. На стене, переходящей в сводчатый потолок, висел гигантский плакат фонда помощи странам Африки. Два снимка улыбающейся негритянки лет семнадцати. На первом снимке она была истощенной, ее зубы в бескровных деснах казались громадными, взгляд водянистых глаз – болезненным. А после «100 франков, пожертвованных вами», та же девушка становилась заметно упитаннее, уже не показывала десны и излучала здоровье. Клару поразило то, что на обоих снимках девушка улыбалась. Даже голодая, она оставалась человеческим существом и надеялась, что ее жизнь изменится к лучшему. Может, она думала, что после этой фотографии в ее жизни и вправду многое изменится, и оказалась права – ее кормили и лечили, чтобы сделать второй снимок.

Клара недолюбливала фотографов, особенно тех, кто останавливается, чтобы снять умирающего ребенка или дрожащую в агонии антилопу, но даже не пытается спасти ее или отвезти ребенка в больницу, твердя, что всех все равно не спасешь. Клара знала, что фотограф вряд ли дал бы той девушке сотню франков.

Она прекрасно понимала, что, отсидев в тюрьме ради того, чтобы не дать охотникам убивать оленят на ее лужайке, она вовсе не положит конец убийствам, что это лишь капля противостояния в мире жестокости – такой настойчивой, укоренившейся и ничтожной по сравнению со страданиями многих людей. Все это Клара знала.

– Да, понимаю. Вы совершенно правы, – произнесла она.

Глава 48 ПОХОТЬ

– До свидания, до свидания, – повторяла Клара, обнимая всех в аэропорту Ле-Бурже. – Звоните мне почаще, я буду ждать. – Слезы наворачивались ей на глаза при мысли о матери и о том, что она, дочь, не сумела оказаться рядом с ней в трудную минуту.

Проводив всех, она написала Ларсу, рассеянно полистала вчерашнюю «Монд», выпила кофе. Ее сердце радостно и удивленно дрогнуло, когда в гостиную вошел Антуан де Персан – он был мрачен, хотя и вежливо поцеловал ее в обе щеки.

– Не хотите ли присесть?

Он отказался.

– Я хотел бы поговорить с вашим мужем, мадам… то есть Клара, если позволите. Мне стало известно, что моя мать побывала здесь и сделала ему чудовищное предложение.

– Чудовищное?

– Во всяком случае, неприемлемое. Дурацкое.

– Но ведь это самый простой выход, – возразила Клара, не видя ничего унизительного в предложении мадам де Персан.

Он покачал головой, еще более помрачнев.

– Я двадцать лет пробыл членом охотничьего клуба, даже входил в его комитет. Разве я могу сказать давним знакомым – в сущности, всей деревне, – что отныне запрещаю им охотиться в моих владениях? Это немыслимо, невозможно. Нет, надо продать землю без лишнего шума и покончить с этим. Но прежде – уговорить мать. Конечно, она не сможет препятствовать заключению сделки, но… не могу объяснить, как все это неприятно и досадно…

– Мой муж уехал, – сообщила Клара.

Последовала тишина. Пауза затянулась. Произнеся эти слова вслух, Клара только сейчас осознала их значение, услышала грохот литавр, будоражущую барабанную дробь, кульминационные аккорды – и, похоже, Антуан тоже уловил эту какофонию, и она эхом отозвалась в нем.

Момент был настолько удачным, что возражения даже не возникли, доводы разума потеряли свой смысл.

– Безнравственные слова – «мой муж уехал», – заметил Персан. – Как в новеллах Боккаччо. С них начинается множество пьес. – Смутившись, он замолк.

– И не только пьес, – согласилась Клара.

– Надолго?

– На три дня, а может, и больше.

Они уставились друг на друга. Медлить было бессмысленно, они собирались перейти к действиям сейчас же, а о последствиях подумать потом, если понадобится.

– Значит…

– Да, – кивнула Клара, которая выглядела бесстрастной, но еле сдерживала неистовое ликование.

– Я…

– О…

Антуан бросил взгляд в сторону кухни.

– Сеньора Альварес! – крикнула Клара. – Вы не могли бы сходить на почту и к мяснику?

Сеньора Альварес просунула голову в дверь. От ее взгляда ничто не ускользнуло, но лицо осталось невозмутимым.

– Прямо сейчас?

– Да. И захватите хлеба.

Услышав, как хлопнула входная дверь, Клара подала Антуану руку. Они начали подниматься по лестнице.

– Только один раз, чтобы покончить с этим наваждением, – предупредила Клара.

– Да, один.

Сделав еще несколько шагов, он легко подхватил ее под локоть. На верхней площадке они пылко поцеловались и начали срывать друг с друга одежду, бросая ее прямо на пол, с трудом добрались до спальни Клары, со вздохом рухнули в постель. Как они изголодались! Он восхищенно ахнул, увидев роскошную грудь Клары, она – при виде его внушительной вздыбившейся плоти.

Они не слышали, как через пару часов вернулась сеньора Альварес, задержавшаяся в деревне. Она долго прислушивалась к стонам, глухим ударам и крикам экстаза из комнаты мадам, потом подняла с пола блузку мадам и галстук месье и повесила их на ручку двери.

Было уже почти три часа, когда они спустились вниз, не сводя друг с друга глаз, обмениваясь усталыми, довольными улыбками, держась за руки. Обед еще не был готов. Клара и Антуан были ошеломлены своими сексуальными аппетитами. Недавние события показали, чего им недоставало и какие чувства они питают друг к другу. Их то и дело охватывало беспричинное веселье, они пересмеивались, вспоминая о том, что незачем было обсуждать.

После обеда они опять поднялись наверх. Антуан ушел в пять. На пороге он устремил на Клару пристальный, взволнованный взгляд и произнес:

– А я всегда считал, что мужчина обязан лишать себя радостей.

Глава 49 ОРЕГОН

Анна-Софи чувствовала себя уютно на борту самолета «Хокер-Сиддли-800», рассчитанного на шесть пассажиров, и ни о чем не беспокоилась. Обитые кожей сиденья были широкими и удобными. Второй пилот принес в салон столики. По салону витал запах новой машины или роскошного бутика. Помимо крохотной кухни, в самолете оказался бар. Внизу расстилался великолепный Старый Свет – замки, поля, атомные реакторы Пикардии, напоминающие настольную игру. Самолет летел на запад, к берегам Нового Света.

Анну-Софи охватил восторженный трепет. Она знала, что самолет принадлежит не Тиму, что они попали сюда по чистой случайности, но все-таки попали – отчасти благодаря связям Тима. Дружба с Сержем Креем приближала их к миру частных самолетов, чужому, но удивительно заманчивому.

Она заглянула в кокпит. Пилота забавлял ее французский акцент.

– Мы над Англией?

– Точно.

Крею не сиделось на месте – он то расхаживал по проходу, то раскладывал пасьянс. Тим пытался работать над статьей для «Участия», о злоключениях африканских иммигрантов во Франции. На обед подали вино, лосося и маленькие сандвичи, заказанные у Фошона. Насытившись, Тим задремал. Шедбурн и Крей вели вялую беседу о визуальных достоинствах окрестностей Портленда. Делия не сводила глаз с цифрового прибора, показывающего скорость. Самолет летел в ясном небе, стремительно приближаясь к ее родине.

Они вылетели из Парижа в семь утра, их маршрут пересекал несколько часовых поясов, уводя их прочь от ночи. Когда они приземлились в Америке дождливым, унылым орегонским днем, все пассажиры были бодры и полны сил, а время близилось к десяти часам утра.


Анна-Софи возликовала, наконец-то увидев настоящую Америку. Несмотря на все сообщения в прессе и слухи, страна, откуда был родом ее милый Тим, не могла не быть населенной умными и добропорядочными людьми, в ней наверняка немало тихих городов и живописных мест – ведь ее Тим так умен, мил и красив. Первые впечатления Анны-Софи об Америке были благоприятными: маленький аэропорт, приветливый чиновник, который лишь мельком взглянул на их паспорта, сравнительно чистая дамская комната, где она привела себя в порядок. Их встречали мать и отец Делии – настоящие американцы из фильма: папа в рубашке в крупную клетку, мама в ситцевом платье, оба в теплых куртках. Их большая, похожая на джип машина называлась «эксплорер».

Они с облегчением и радостью обняли Делию, словно ее только что выпустили из иностранной тюрьмы.

– Делия, милая, как хорошо ты стала ходить! – воскликнул отец.

– Очень рада познакомиться с вами, – сказала миссис Сэдлер Крею. – Я обожаю фильм «Королева Каролина». – И она смущенно сказала «bonjour» Анне-Софи и Тиму, очевидно, приняв и его за француза.

Сэдлерам больше было нечего сообщить о миссис Холли и Кристал Уилсон. Они уже обращались за помощью и в полицию, и к друзьям Делии, антикварам. В полиции их выслушали невнимательно. В ходе расспросов выяснилось, что людьми, переносящими какие-то вещи в дом миссис Холли, были Сью-Энн Уилсон и двое ее знакомых. Сью-Энн заявила, что Кристал и миссис Холли уехали на реку Худ.

– Но я ей не поверила. Наверное, Клара очень беспокоится, – сочувственно сказала миссис Сэдлер. – По-моему, ни Сью-Энн, ни Кристал не заслуживают доверия.

Разумеется, Сэдлерам не терпелось услышать рассказ о Франции и о приключениях Делии в чужой стране. Они не могли поверить, что она провела целый месяц в роскошном замке, – но знаменитый Серж Крей был рядом, и Делия прилетела на частном самолете! Удивительно, невообразимо! Сама Делия рассказывала о своем возвращении как о бегстве, а пребывание во французском замке не казалось ей чем-то из ряда вон выходящим. Во Франции опасность подстерегает людей повсюду. Ее другу Габриелю пришлось прятаться от враждебно настроенной французской полиции, в ее комнату в отеле кто-то пытался вломиться, власти медлили с выдачей паспорта…

Несмотря на холод и дождь, повсюду пестрели цветы. Анна-Софи восхищалась красотой растений вдоль обочин дороги и на разделительной полосе, ее изумило обилие зелени – густой, свежей. Даже трава выглядела молодой и сочной, будто в Орегоне царила вечная весна. Все вокруг казалось Анне-Софи прекрасным.

– Да, в этом году рододендроны зацветут рано, – подтвердила миссис Сэдлер.

По пути из аэропорта Крей обращал внимание на каждую деталь, провожал взглядом каждую машину, то и дело толкал Шедбурна в бок и указывал на что-нибудь.

– Я не был в США почти двадцать лет! – восклицал он. – Прошло двадцать лет с тех пор, как я в последний раз побывал здесь!

– Тим, милый, я так хочу побывать в супермаркете! – прошептала Анна-Софи. – Там, куда ходят простые американцы! Какие огромные машины! – добавила она уже громче.

– И я это тоже заметил. Только теперь я понял, как важны личные впечатления. Людям свойственно многое забывать, – откликнулся Крей. – Смотрите, Шедбурн, смотрите!

– Quelle belle riviére,[49] – заметила Анна-Софи, когда они проезжали по мосту. – Как она называется? Вилламет? Un nom français![50] Американцы – хорошие водители! – продолжала она. – Вы только посмотрите, как они заботятся о пешеходах! А как пропускают тех, кто делает левый поворот! Какая дисциплинированность! Французам следовало бы поучиться у них.

По предложению миссис Сэдлер все, кроме Делии, остановились в новом маленьком отеле в пяти минутах езды от дома миссис Холли – здании с видом на озеро. Во Франции Крей производил впечатление почти заурядного человека, но в Орегоне его скрытность и эксцентричность стали особенно заметны. Он зарегистрировался в «Туалат-Инн» под именем Стэна Карсона, выбрал номер окнами во двор, а не на живописное озеро, никуда не звонил сам, а просил сделать это кого-нибудь.

Миссис Сэдлер оставила их устраиваться и собиралась вернуться после того, как они немного отдохнут.

– В Портленде есть отличные отели, но там вам было бы не так удобно. Зато отсюда можно дойти до дома миссис Холли пешком, – сказала она.

«Туалат-Инн» представлял собой отреставрированный викторианский особняк с медными кроватями, дубовыми умывальниками с фарфоровыми раковинами, тканями от Лоры Эшли, бесчисленным множеством кружевных салфеточек и тряпичных ковриков, собственноручно связанных хозяйкой, миссис Барратер.

– Восхитительно! – восклицала Анна-Софи. – Как мне нравятся деревянные дома! Какое очарование!

Вскоре все поняли, в чем заключается талант великого режиссера. В маленькой гостиной отеля Крей составил программу действий на три дня, с тем чтобы одновременно решить несколько задач: найти миссис Холли, выбрать натуру для съемок и сблизиться с участниками движения за выживание, сектой «черных вертолетов» и религиозными фундаменталистами – словом, со всеми, кого удастся разыскать Делии. Анне-Софи и Делии было предложено приступить к поискам сегодня же днем. Сам же Крей вместе с сержантом полиции Лейк-Осуиго и слесарем пошли открывать дверь дома миссис Холли. Несмотря на сонливость и разницу во времени, было решено взяться за дело немедленно, не распаковывая вещи.

– В нашем распоряжении всего три дня, потому что не пройдет и трех дней, как газетчики пронюхают, что я здесь, а следом за ними явятся служащие налоговой полиции и все остальные, – заключил Крей.


Дом миссис Холли стоял на невысоком холме чуть в стороне от дороги, обсаженной кустами ежевики. От соседних домов его отделял участок земли шириной в два акра. Дом выглядел пустующим – ставни были закрыты, гараж заперт, на крыльце лежали газеты и несколько рекламных объявлений. Миссис Сэдлер вместе с Сержем и Тимом подъехала к дому вслед за полицейской машиной. Калитка, ведущая во двор, тоже была заперта, но полицейский перегнулся через невысокий забор, повозился с замком, и калитка распахнулась.

Тим сразу понял, что в этом доме Крей прежде не бывал. Он никогда не гостил у матери Клары и теперь не слишком волновался по поводу ее исчезновения. Тима охватило любопытство: он надеялся увидеть комнату Клары, какие-нибудь следы ее учебы в школе, может быть, детские рисунки. К прошлому Клары он относился так же романтически, как Анна-Софи – к его прошлому. Очутившись в Орегоне, она пыталась представить себе Мичиган, где рос Тим, хотя, в сущности, он провел там совсем немного времени.

Полицейские без возражений согласились помочь Крею войти в дом его тещи, миссис Холли, хотя накануне, когда об этом их попросила миссис Сэдлер, отказались. В сумерках они осмотрели с фонариками кусты вокруг дома, но не обнаружили никаких подозрительных следов.

Миссис Сэдлер тоже вошла в дом. Как только слесарь отпер замок и все прошли в кухню, их охватило странное ощущение тревоги. Атмосфера в доме изменилась, и это подтвердила миссис Сэдлер, которая иногда бывала здесь. В столовой они увидели нагромождения всякого хлама: сломанные велотренажеры, сырые доски, телевизоры, мягкие игрушки – предметы, которых раньше здесь явно не было. Кто-то вывез отсюда мебель. Что это вообще означает? Что-то трагическое и таинственное. Оленьими рогами, старыми люстрами, подсвечниками, настольными лампами и дешевой мебелью мог дорожить только тот, кому больше нечем было дорожить. Чувствовалось что-то отчаянное в попытке сохранить всю эту рухлядь, а тем более перенести ее в столовую пожилой дамы, вторгнуться в чужой дом.

Но все немного успокоились, увидев, что в спальне миссис Холли царит порядок, а ее туалетных принадлежностей нет на месте, словно она не спеша собралась и отправилась путешествовать.

В кухне, между стеной и холодильником, были обнаружены три боевые винтовки и два дробовика, завернутые в покрывало.

– Да, вы поступили правильно, заявив в полицию, – удовлетворенно заключил полицейский. – Мы займемся расследованием этого дела. Прежде всего надо разыскать миссис Холли.

Крей вышел в гостиную, чтобы позвонить Кларе по сотовому телефону.

– Чертова штуковина не работает! – пожаловался он после первой же неудачной попытки.

– Американские сотовые телефоны действуют только в Америке, а европейские – только в Европе, – напомнил ему Тим. – Как и телевидение. Видимо, кто-то считает, что американцы вряд ли станут звонить домой из-за границы.

– Мне надо позвонить, пока во Франции еще не слишком поздно, – обратился Крей к полицейскому, тут же вспомнил: – Я же оплачиваю счета миссис Холли! – и взял трубку ее телефона.

Видимо, Клара ждала звонка, потому что ответила сразу же. Тим слышал, как Крей говорил ей, что они уже в Орегоне, что ее мать пока не нашлась, но отчаиваться не надо. Местные жители уверяют, что Кристал Уилсон не могла причинить вред ее матери.

Поскольку свидетельства преступных намерений были налицо, всем стало ясно, что вскоре полицейские попросят компанию Крея покинуть место преступления. Миссис Сэдлер отвезла Крея и Тима обратно в отель дожидаться Шедбурна и Анну-Софи, которых Делия повезла в «Милый дом». Тим собирался взять в городе машину напрокат.


В антикварном магазине царила обычная суматоха, к которой Анна-Софи привыкла на Блошином рынке: к дверям то и дело подъезжали грузовики и фургоны, люди таскали туда-сюда мебель, завернутую в мешковину. Суета и торговля неразрывно связаны. Однако Анне-Софи показалось, что слишком много торговцев вывозят товар одновременно. Прилавки пустовали, подходы к ним преграждали козлы или брошенные стулья. Делия ничего не могла объяснить.

Ее партнерша Сара Таун, полная девушка в старушечьем платье, бросилась им навстречу и обняла сначала Делию, а потом и Анну-Софи, с которой не была знакома. Это была дружеская встреча товарищей по ремеслу.

– Я знала, что эта поездка будет полезна для Делии – видите, насколько лучше ей стало. И этим мы обязаны вам! Это замечательно, так замечательно! – тараторила Сара.

Анна-Софи мало что понимала, но сам магазин приятно удивил ее – здесь было полным-полно не только обычного американского антиквариата, но и предметов, связанных с лошадьми. Она купила жестяные подносы с изображениями лошадей и подков, лампы с подставками в виде лошадей, лампу, сделанную из стремени, кружки с головами знаменитых коней-чемпионов, безделушки из конских подков. Похоже, верховая езда и лошади занимают прочное место в американской культуре. Анна-Софи этого не знала, она всегда думала, что американцы больше увлекаются машинами, но теперь сообразила, что и машины они называют в честь пород лошадей – «мустанг», «бронко» и «пинто».

Шедбурн тоже купил кое-какие вещи – на взгляд Анны-Софи, никак не связанные с фильмом: вымпелы американских школ, жестяные мусорные корзины, кукольную коляску. На вопрос Анны-Софи Шедбурн объяснил, что это вещи для месье Крея и для фильма.

– Это признак спада? – спросила Анна-Софи, поглядывая на пустые прилавки.

– Наверное, они узнали про Габриеля, – ответила Делия.


– Все люди здесь как из фильмов Клинта Иствуда. – В словах Анны-Софи была лишь доля шутки. В первый вечер в Америке она долго переключала телеканалы. В радостном возбуждении она не заметила, что Тим озабочен судьбой бедной миссис Холли и всем, что увидел сегодня днем. В ее дом кто-то вломился, ее зубная щетка исчезла, самой миссис Холли уже за семьдесят, полицейские озабоченно переговариваются по рации.

– Они восхитительны в своих куртках и ботинках! А мужчины – сплошь красавцы, прямо как Брюс Уиллис. И как Тим! Теперь я вижу, что он – самый обычный, ничем не примечательный американец, потому что все они очень хороши собой. А какое у них поразительное чувство юмора! Телепрограммы так разнообразны и нелепы!

После поездки в антикварный магазин Анна-Софи провела остаток дня с Шедбурном и Делией. Ей показали супермаркет и магазин «Тауэр Рекордс», где продавалось очень много дешевых компакт-дисков и кассет. Тима уже начало раздражать ее воодушевление, оно казалось ему признаком покровительственного отношения: к примеру, обилие полуфабрикатов свидетельствовало о том, что женщины этой страны не умеют готовить. А огромные, вместительные машины – о том, что американцам приходится подолгу трястись, преодолевая большие расстояния, чтобы отдохнуть где-нибудь в живописном месте.

– На стоянке возле супермаркета я видела громадный грузовик с надписью «Повторное использование». Люди приносили туда не только бутылки, как во Франции, но даже бумажные пакеты и жестяные банки! Какая бережливость! Французам следовало бы поучиться у них.

Оголтелый патриотизм был чужд Тиму. Хотя по паспорту он был не кем иным, как гражданином Америки, он никогда не ощущал потребности решать, кто он в душе – американец или европеец, и вообще считал, что национальные вопросы только сеют вражду и рознь. Но Анна-Софи хвалила именно те особенности Орегона, которые сам Тим считал отвратительными, и, как ни парадоксально, это усиливало в нем чувство национальной принадлежности. Однако вместо отчуждения у него возникала досада при виде того, что отличало Америку, в том числе уродливых пригородных торговых центров, больших бетонных супермаркетов и скоростных шоссе. С «политически корректной» пищей повсюду соседствовал фаст-фуд, и Анна-Софи заявляла, что это ей нравится. Может, она и вправду пристрастилась к блюдам быстрого приготовления? Или же просто пыталась манипулировать Тимом, разыгрывала жену типичного туповатого и несведущего человека, готового верить каждому слову женщины?

Во время ужина было уже слишком поздно звонить Кларе – во Франции время близилось к пяти часам утра, все они вымотались, их клонило в сон. Но Крей убедил их посидеть до десяти и пригласил поужинать. Пригласил он и Сэдлеров. Они отправились в ресторан, считающийся лучшим в Лейк-Осуиго, где заказали тихоокеанского лосося с отварным картофелем и салатом из сырой капусты, моркови и лука («филе тихоокеанского лосося, шкуру оставляем и поджариваем только с одной стороны, с уксусом, небольшим количеством кервеля и шалота, а подаем с мелким красным картофелем сорта «Вашингтон Дьюк», посыпанным солью и обжаренным в оливковом масле, пюре из красного перца и капустой»). Что же касается вина, то «из погребов Лорна оно более терпкое, чем с фермы Никербокера. Вам обычного или длительной выдержки?» – спросила официантка по поводу шардонне.

Тим с сожалением наблюдал, как Анна-Софи пытается, по своему обыкновению, чистить крохотные картофелины. Она не заметила, что остальные едят картофель нечищенным. Несмотря на неплохое знание английского, она понимала далеко не все: вопрос официантки, не подлить ли ей вина, поставил ее в тупик. Но тем не менее Анна-Софи не скрывала восхищения: «Филе лосося! Какая изысканная кухня!» Ее не раздосадовало даже то, что в зале ресторана не разрешалось курить, – ничего другого она и не ожидала. Шедбурн вышел вместе с ней.

Почти засыпая над чашками кофе без кофеина, они обсудили планы на следующий день. Тиму, Крею и полицейским предстояло продолжить поиски миссис Холли и встретиться с приверженцами различных сект, знакомыми Делии. А Анна-Софи и Шедбурн должны были осмотреть местные достопримечательности.

Пока они ужинали, на улице резко похолодало, налетел ветер, моросящий дождь сменился мокрым снегом, удивив посетителей ресторана и взбудоражив гостей из Парижа. Местные жители долго топтались у дверей, прежде чем выбежать из-под навеса к машинам. Крей и его спутники торопливо дошли до отеля, набросив на головы пальто.

Очутившись в своем номере, Тим и Анна-Софи забрались в постель и смотрели телевизор, пока не уснули. Прогноз погоды объявили почтительным тоном, каким всегда предсказывают стихийные бедствия, но в теплой комнате он звучал почти уютно.

– Завтра я хочу побывать в «Тако Белл»,[51] – счастливо вздохнула Анна-Софи, целуя Тима перед сном. – Это же настоящий медовый месяц до свадьбы. Вот бы еще съездить в Лас-Вегас!..


Не успев адаптироваться к смене часовых поясов, они проснулись в четыре. Над озером посвистывал ветер, где-то резко, со звуком ружейного выстрела, хлопал навес или парус. Анна-Софи выглянула в окно. Снаружи все побелело и сверкало под луной, снег засыпал крыши и перила, толстым слоем лежал снаружи на подоконниках. Как могло все так измениться за каких-нибудь несколько часов? Тим тоже встал и выглянул в окно, а потом они снова залезли под одеяло, бодрствующие и растерянные в далеком Орегоне, прислушиваясь к реву разбушевавшейся стихии.

Глава 50 ДЖИНЕВРА В ТРЕВОГЕ

Утром Клара вдруг впала в панику, решив, что ее мать погибнет, потому что она, Клара, согрешила с Антуаном де Персаном. С трудом поборов этот нелепый, но неотступный страх, она еще долго лежала в постели, стараясь думать о Ларсе, о матери, но не могла отделаться от воспоминаний, как предавалась любви с Антуаном. Ей вспоминались легенды, в которых мужья покидали дом, как король Марк – кажется, из «Тристана и Изольды»? Король Артур тоже куда-то уезжал – на поиски Грааля? Или за мечом, воткнутым в камень? И тот и другой пример казались удачными метафорами поездки Сержа в Америку и того, что произошло с самой Кларой. Интересно, а что думает по этому поводу Антуан? Проснулся ли он уже? Думает ли он о ней вообще?

Клара задумалась о сексе, о его тайнах. Ее личный опыт был небогатым: пара парней в старших классах, а потом – Серж и замужество, и это было неплохо, но не шло ни в какое сравнение с тем, что случилось вчера. Это открыло ей глаза, растолковало соблазнительные эпизоды из книг, а также объяснило, почему ради страсти люди готовы на все, даже на муки адские. Разумеется, в существование ада Клара не верила. Но прежние представления о наслаждении необходимо было пересмотреть: надо было разобраться, что же все-таки такое удовольствие, что в нем хорошего и какая от него польза. Ей вспомнились отрывки из книг Лоуренса, над которыми она прежде иронизировала, – теперь они обрели смысл. Даже нелепые цветочные гирлянды… Но как вынести неистовые метания от ощущения счастья к убежденности, что она убила собственную мать?

Клара встала. Предстояло поговорить с сеньорой Альварес, а она еще не решила, как быть – подыскать более или менее убедительное объяснение случившемуся или просто подкупить экономку.

Глава 51 ЗАНЕСЕННЫЕ СНЕГОМ

В шесть утра в Орегоне – во Франции день уже был в разгаре – Тим и Анна-Софи, проснувшись, сразу же включили телевизор. На экране замелькали застрявшие в снегу автомобили, полицейские в желтых куртках, снегоуборочные машины, люди, топочущие ногами от холода.

– Какая оперативность! Здесь любую новость все узнают сразу. А во Франции мы узнали бы о заносах, когда сами застряли бы в снегу, – сказала Анна-Софи. Тим не стал напоминать ей, что в Париже им не понадобилось бы покидать дом в метель.

В семь они спустились в холл выпить кофе. Пока Тим размышлял, стоит ли разбудить Крея, тот уже спустился вниз. Он был мрачен.

– Мистер Крей, я ваш давний поклонник, – заявил мистер Барратер, входя в холл с охапкой поленьев. Поскольку Крей зарегистрировался в отеле под фамилией Карсон, он ответил хозяину возмущенным взглядом.

– Если заносы на дорогах уже расчистили, мы с Анной-Софи могли бы съездить в антикварный магазин и попытаться выяснить, где сейчас дочь Кристал, – предложил Тим. Об этом они говорили вчера вечером.

Крей фыркнул.

– Мы ее не найдем. Всем уже известно, что полиция разыскивает мать Клары.

– Не могу дождаться, когда наконец попробую настоящий американский завтрак, – призналась Анна-Софи.

– Надеюсь, сегодня вы не планировали дальние поездки? – вмешалась миссис Барратер. – Дороги обледенели. Это наша особенность. – И словно в подтверждение ее слов свет погас, экран компьютера за стойкой потемнел, как и экран телевизора. – Где-то оборвался провод, – объяснила она. – Такое случается каждый год, но всякий раз застает нас врасплох.

К девяти посветлело, миссис Барратер приготовила изысканный английский завтрак – булочки, топленые сливки и настоящий орегонский джем («О-ла-ла!» – воскликнула Анна-Софи). Электричества по-прежнему не было. Миссис Барратер набрала номер электрической компании, но дозвониться не смогла.

– Хорошо еще, у нас есть телефон и газовая плита, – сказала она. – Подождем, когда кончится этот буран.

В отеле стало прохладно, а потом совсем холодно, и мистер Барратер снова вышел за дровами, чтобы затопить камины во всех комнатах.

– А не опасно ли находиться в буран в деревянном доме? – спросила Анна-Софи.

Зазвонил телефон. Из полиции сообщали, что заедут за Креем и Нолинджером, так как им самим никуда не добраться. А еще выяснилось, что в доме миссис Холли нашли не только оружие, но и двадцать унций взрывчатого вещества. К расследованию подключилось управление по алкоголю, табаку и огнестрельному оружию.


Хотя Анне-Софи объяснили, что до центра Лейк-Осуиго можно дойти пешком, выяснилось, что делать там нечего. Помимо заправочной станции, химчистки и пары закрытых магазинов, в центре не оказалось ни единого очага цивилизации, ни одного кафе. Анна-Софи еще никогда не видывала таких улиц, покрытых толстым слоем льда, сквозь толщу которого просматривались камушки и мусор, скованные холодом, подобно мамонтам в вечной мерзлоте. В Париже улицы всегда оставались теплыми, из метро поднимались потоки нагретого воздуха. Идти по обледенелым улицам было невозможно, колеса больших «эксплореров», «тахо» и «бронко» скользили по льду. Под тяжестью льда провода провисли, почти касаясь крыш и заборов, ломали ветки и кусты, тоже покрытые блестящей ледяной коркой. Ветви деревьев легли на крыши домов. Анна-Софи и Шедбурн скользили на каждом шагу. Чуть не упав, она схватилась за Шедбурна.

– О Господи, что за медвежий угол! – простонал он.

В своем тонком манто Анна-Софи выглядела хрупкой и замерзшей по сравнению с несколькими отважными американцами в пухлых дутых куртках, передвигающими ноги, пытающимися счистить лед с ветровых стекол машин, похлопывающими руками, чтобы согреться.

– Здесь не проехать ни на чем, кроме джипа, – сказал Шедбурн. – Может, поедем на машине?

– Ну конечно!

Они остановились у светофора. Мимо проехала полицейская машина и притормозила у их отеля в ожидании Тима и Крея. Над трубами домов, мимо которых они проходили, поднимался дым – некоторые из горожан уже затопили печки. Ни одной лампочки, ни единой неоновой вывески: электричество было отключено во всем городе. Анна-Софи застыла у витрины зоомагазина. Очевидно, сегодня его хозяин еще не кормил целый выводок щенят, которые умоляюще тыкались мордочками в стекло.

– А если в магазине нет отопления? – встревожилась Анна-Софи. – Что же нам делать?

– Похоже, это щенки лабрадора, – заметил Шедбурн.

Они свернули на главную улицу, где стоял супермаркет «Сейфуэй» – открытый, протопленный, но темный. Пробираясь между стеллажами, Анна-Софи изумлялась изобилию товаров, но впечатление подпортило заявление Шедбурна: «Все это не стоит даже пробовать». Втайне она считала, что англичане слишком привередливы в еде. В последнее время английские блюда стали пользоваться особым спросом: самые лучшие французские повара перебрались в Лондон. Поговорив о кухне, они купили все для сандвичей – местные хлебцы, нарезанный сыр в пакетиках и весьма аппетитный на вид паштет от солидного производителя с французским именем. Американцы жизнерадостно сообщали подробности о недавней буре: электричества нет нигде до самого Грешема, оборванные провода восстановят только через несколько дней, на шоссе столкнулось семь машин, спасатели объезжают округу в поисках больных и престарелых и перевозят их в теплые приюты. Четыре подростка погибли от переохлаждения в летнем доме на Маунт-Худ. Бедная Клара Холли, думала Анна-Софи, – наверное, она уже знает обо всем этом и изводится от беспокойства за мать. Сама же Анна-Софи тревожилась за щенков.

– Через пять дней я выхожу замуж! – несколько раз повторила она, не веря своим ушам.


В половине десятого Тим и Крей сели в полицейскую машину, колеса которой скользили по обледеневшей улице. Они заехали к некоторым горожанам, адреса которых узнали в антикварном магазине, домой к Сью-Энн, в летний дом у шоссе Бивертон, по пути в Маунт-Худ. Кристал и миссис Холли обнаружились по третьему адресу из списка. Уже к полудню, когда они остановились перекусить бургерами, стало темно, как ночью. В кромешной тьме машина подъехала к одноэтажному дому с верандой, стоящему в стороне от дороги. На веревке висели обледеневшие кухонные полотенца и передники. Тим заметил, что полицейские держат руки на кобурах. Поднявшись на крыльцо, они постучали в дверь.

– Полиция!

– Входите, – послышался ответ. Дверь открыла усталая женщина.

– Вы Кристал Уилсон? Синтия Холли здесь?

– Да, а в чем дело? Что-нибудь случилось?

– Мы разыскиваем ее. О ее исчезновении сообщили в полицию.

Кристал приоткрыла дверь пошире. Жилистая сорокалетняя женщина в джинсах и куртке.

– Конечно, она здесь. Где же еще ей быть?

В доме было холодно. Кристал провела вошедших в кухню. Газовая плита была включена, горелки прикрыты перевернутыми глиняными цветочными горшками. Возле плиты на стуле сидела худощавая женщина – вероятно, миссис Холли, – закутанная в одеяла. Рядом с ней, на другом стуле, устроилась девочка, подтянув колени к груди и неотрывно глядя на едва заметные волны тепла, распространяющиеся от горшков.

– Мы не совершили никакого преступления, просто приехали сюда. Мы не думали, что застрянем здесь из-за бури, – объяснила Кристал.

– Мы осмотрели дом миссис Холли, – сообщил старший из полицейских.

– Вот как?

– И обнаружили оружие.

На лице Кристал отразилось недоумение.

– Мы с Синтией Холли здесь ни при чем. Не спрашивайте меня, откуда в доме оружие. Нас просто выставили из дома. Заставили уехать. Пообещали, что вещей миссис Холли не тронут. Это все гуру Сью-Энн. – Последние слова она попыталась произнести язвительно, но в ее голосе послышался испуг.

– Миссис Холли, с вами все в порядке? – спросил полицейский.

Пожилая женщина смотрела на Сержа.

– Вы муж Клары, если не ошибаюсь? А где она сама? Что-нибудь случилось? – ворчливо принялась допытываться Синтия. Она выглядела не слишком опрятно.

– Да, я Серж Крей. С Кларой все в порядке, – заверил он тоном, почтительность и нежность которого удивили Тима.

– Я же говорила – надо позвонить им, – упрекнула миссис Холли Кристал.

– Ладно, – вмешался полицейский. – Здесь оставаться опасно, морозы продержатся еще несколько дней.

– Поверьте, мы будем только рады уехать отсюда, – заявила Кристал.

– Что за люди выставили вас из дома, миссис Холли? – спросил другой офицер.

– Не знаю. – Миссис Холли заплакала, и ее тихий плач вызвал раздраженную гримасу на лице Кристал.

– Видите ли, она принимает лекарства. Иногда от нее не добьешься ни слова, – объяснила Кристал.

– А что это за ребенок?

– Моя внучка Тамми, дочь Сью-Энн. Почему-то неделю назад те люди всполошились, тогда им и пришло в голову перевезти вещи к нам в дом, – продолжала Кристал. – Мы тут ни при чем. Они просто явились и заставили нас уехать. Они во всем ищут знаки свыше и предзнаменования, а я в этом не разбираюсь.

– Ладно, собирайте вещи, здесь вы не останетесь, – решительно сказал офицер.

– Вы только посмотрите на это кресло-качалку и старый радиоприемник! – обратился Крей к Тиму. – Я хотел бы сфотографировать эту плиту и барахло на веревке.

– Миссис Холли мы отвезем в больницу, – решил офицер и объяснил Крею, что дело не столько в ее болезни, сколько в том, что в больнице действует аварийная система отопления. Туда уже привезли нескольких стариков, Красный Крест обеспечил дополнительные койки.

Тем временем полиции предстояло конфисковать вещи, найденные в доме миссис Холли, а Крею – распорядиться привести дом в порядок к ее возвращению. Но Крей считал, что возвращаться домой его теще пока не следует, и решил поговорить об этом с женой, позвонив ей из отеля.

Кристал с девочкой засунули одежду в бумажные пакеты и направились к старой машине Кристал. Они двигались вяло, как во сне, – наверное, от холода.

– Куда же вы теперь? – спросил Тим, помогая Кристал отнести в машину коробку. В ней были керамические кружки и обувь.

– Наверное, к Сью-Энн, – отозвалась Кристал. От ее равнодушного тона и пренебрежения к его участию Тима передернуло. Видимо, Кристал не привыкла, чтобы о ней беспокоились.

Тим решил, что Кристал нуждается в средствах.

– У вас есть деньги? – У него самого долларов было в обрез, но он все-таки дал Кристал тридцать пять, сам не зная почему.

– С вами мы еще поговорим, Кристал, – предупредил офицер.

– Завтра же я пришлю сюда помощника, – сказал Крей офицеру, – чтобы сделать снимки для архива. Замечательная натура – этот двор и тряпье на веревке.


Шедбурн и Анна-Софи вернулись в отель, чтобы сделать сандвичи и перекусить. В комнатах стало еще холоднее. Мистер Барратер то и дело подкладывал дров в камины, но тепло быстро улетучивалось. Чтобы согреться, Анна-Софи долго стояла у камина, прижавшись к нему спиной. Так и не избавившись от озноба, она решила лечь в постель и почитать. Уже начинало темнеть.

– Пожалуй, надо лечь в постель, Лес, – сказала Анна-Софи, поглядывая на пухлого Шедбурна, излучающего тепло только что поглощенных калорий. Они сбросили обувь и улеглись на кровать Анны-Софи, предусмотрительно оставив дверь открытой, чтобы мистер Барратер мог подбрасывать топлива в камин, и укрылись двумя пуховыми одеялами, в том числе и с кровати Шедбурна. И поскольку было уже четыре часа дня, критический момент для сбитых биоритмов, оба крепко уснули.

Тим и Крей вернулись в отель к семи. Застав Анну-Софи и Шедбурна в одной кровати, Тим сначала возмутился, но тут же решил, что ради тепла можно пренебречь правилами приличия.

– О черт, я заснула! Теперь не буду спать всю ночь, – пожаловалась Анна-Софи.

– Господи, здесь холоднее, чем на улице, – поежился Тим.

– Может, поужинаем в постели? – предложил Шедбурн.


Серж дождался десяти вечера – во Франции было семь утра, позвонил Кларе и сообщил, что ее мать жива и здорова, хотя и находится в больнице. Клара слушала его, сидя в постели; слезы навернулись на ее глаза. Она вытерла лицо углом простыни. На этот раз она чудом избежала кары Господней – ее мать была жива.

– Но с Кристал надо что-то решать, – продолжал Серж. – Эта женщина не в своем уме.

Об оружии и взрывчатке он умолчал.


Анна-Софи, проснувшись в четыре часа утра, впала в отчаяние. Она очутилась на расстоянии шести тысяч миль от Франции, среди холода и мрака чужой страны. Она лежала, уставившись на освещенную луной стену, где висела вышитая крестиком салфетка с надписью: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда». Прямая противоположность наставлениям графини Рибемон из романа «Наперекор стихиям». Графиня говорила: «Каждому мужчине необходимо слышать, как восхищаются его гениталиями». Анна-Софи оказалась в мире, где все поставлено с ног на голову.

Спящий Тим казался ей преобразившимся в американского ковбоя. Из чемодана он извлек дутую куртку от Бина, в которой утратил весь европейский космополитизм. Он постоянно говорил по-английски, даже с ней, хотя раньше общался на этом языке только с Креями. Здесь же, в Америке, он употреблял такие выражения, как «о’кей» и даже «оки-доки». Черты его привлекательного лица словно подтаяли, утратили определенность, и он стал похож на мужчин с орегонских рекламных щитов – светловолосых, вкрадчиво улыбающихся, полных, с маленькими носами и крепкими подбородками.

Через несколько дней он станет ее мужем. Они поселятся в квартире на престижной улице, на втором этаже и будут жить, не имея постоянных доходов, но, к счастью, не в Орегоне.

И все-таки в Орегоне чудесно, только слишком уж холодно. Анна-Софи понимала, что ее выбило из колеи отсутствие электричества, ярость стихий, немыслимая в Париже, и ощущение, что она вдруг оказалась на краю света, затерялась во Вселенной. Она вновь принялась убеждать себя, что на самом деле Орегон очень живописен с его чудесными широкими улицами и удобными бензозаправками… Несомненно, летом здесь полным-полно площадок для гольфа, а это большой плюс, и еда недурна. Как же ей хотелось заснуть! Может быть, завтра лед растает и у нее появится шанс осмотреть местные достопримечательности и предметы антиквариата…

Тим же уверял себя, что в неблагоприятном впечатлении, произведенном на него Орегоном, повинен только дискомфорт. Он думал, что Орегон окажется более… экологически чистым. В отличие от грязных городских трущоб Мичигана пышущие здоровьем, веселые городишки Орегона пользовались репутацией мест, приближенных к природе, максимально удобных для жителей. Орегон считался краем индивидуализма и свободы. Но увы, это подразумевало неорганизованность и неудобство, безобразные торговые центры, бесконтрольно разрастающиеся пригороды, дешевые кафе, тенистые старые деревья между домами и буйство сорняков. Почему все эти люди не видят, во что превращается их город?

Восторженность Анны-Софи раздражала его. Что это – вежливость или простодушная искренность? Тиму хотелось встряхнуть ее и сказать: «Хватит, довольно! Будь откровенна со мной!»

– О, Тим, я видела Серкит-сити! – счастливо вздохнула Анна-Софи. – Это блаженство! О чем еще я могу мечтать? – И тут же рассмеялась, сообразив, как напыщенно это прозвучало.


Крей не хотел уезжать, не встретившись с прототипами героев своего будущего фильма, не разобравшись в том, что преувеличило его воображение, не уловив стиль их рассуждений и не убедившись, что они нормальные люди.

– Карикатура – враг мучительного, но необходимого реализма, в стиле которого я задумал снять этот фильм, – говорил он. Он хотел съездить к Сью-Энн – конечно, если Делия не перепутала ее адрес.

Сью-Энн жила в Уэстморленде, в длинном строении, представляющем собой полукруглый ряд маленьких коттеджей чуть в стороне от улицы. Наверное, когда-то здесь размещался мотель. У дверей коттеджей стояли автомобили и фургоны, несколько машин было припарковано на боковом дворе. Крей постучал в первую попавшуюся дверь и спросил про Сью-Энн. Полная, вполне нормальная с виду женщина сказала, что уже давно не видела ее, но высказала предположение, что, возможно, Сью-Энн гостит у своей матери.

– Да вы заходите, на улице холодно. Сейчас позвоню знакомым и попробую выяснить, где она. Может, опять попала в больницу.

Крей и его спутники прошли в дом. В гостиной на стульчиках сидело четверо детей.

– Это наша школа, – объяснила хозяйка. – Мы даем детям домашнее воспитание.

– Хорошо, очень хорошо, – отозвался Серж Крей, потирая ладони.

– Понимаете, на земле живет немало людей, личность которых сформирована с помощью чуждых, садистских методов воспитания. Эти существа ничем не напоминают нас, они словно принадлежат к совсем другому виду. К примеру, как жители Руанды, которые истребляют друг друга. Нет, мы сами учим и воспитываем своих детей, – деловито продолжала женщина. – Хотите кофе?

– Расскажите мне, как вы живете, – попросил ее Крей.

Глава 52 ТЕМ ВРЕМЕНЕМ В ПАРИЖЕ

Клара понимала, что Антуан – славный человек. Это условие не было обязательным, хватило бы и его внешней привлекательности, но благодаря ему Клара безоглядно влюбилась в Антуана. Он был очень похож на нее, только мужского пола, – скромный, корректный человек, до сих пор ведущий размеренную, правильную жизнь. Слова «безмолвное отчаяние» как-то не вязались с его привилегиями и возможностями в обществе. Но его правильная личная жизнь вдруг превратилась в драму, в потакание своим прихотям, порожденное доныне неизведанными желаниями. Только на три дня, решили они. Потом они будут лишь улыбаться друг другу при встрече. Так и должно быть. Но их сердца восставали против такой холодной расчетливости – по крайней мере сердце Клары.

Она понятия не имела, что Антуан говорил своей жене, как объяснял коллегам частые отлучки, такие неожиданные для добропорядочного, сдержанного мужчины. На работе у Антуана секретарши переглядывались с понимающими улыбками.

Он приезжал к завтраку, и они предавались любви, потом обедали и опять занимались любовью, вместе ужинали и бродили по лесу, держась за руки. Им казалось, что Платон наблюдает за ними из вечности с благосклонной улыбкой, считая то, что случилось с ними, подтверждением своей теории. Конечно, оставаться у Клары на ночь Антуан не мог. По ночам Клара изводилась от ожидания, бодрствовала до двух часов, чтобы поговорить с Орегоном и опять выслушать уверения Сержа в том, что с ее матерью все в порядке.

Однажды утром Антуан приехал из Парижа и повел Клару к себе. Они шли по лесу; ротвейлеры давно привыкли к ним и не обращали на них никакого внимания.

– Мне просто захотелось увидеть тебя там, в моем доме. Нам никто не помешает. В будние дни дом пустует.

Подобно Кларе, ему нравилось совершать дерзкие поступки, нарушать запреты. В семье его всегда считали паинькой и миротворцем, он редко изменял Труди и никогда не причинял беспокойства ни ей, ни своей матери, ни любой другой женщине в семье, пока не…

Клара старалась не смотреть на оленьи рога в холле – их символическая роль в ее жизни была слишком значительна. Антуан принес из погреба «Жевре-Шамбертен» 1985 года, Клара потушила грибы, он поджарил тосты. Они ели в кухне и болтали и в конце концов предались любви на диване в гостиной. Вероятно, Антуан решил, что Кларе будет неприятен вид супружеского ложа, а может, и сам считал его священным. Клара так и не поняла, в чем дело, но была рада, что ей не пришлось видеть две подушки, две тумбочки, две зубные щетки в ванной.

К концу третьего дня, проведенного вместе, мысль о том, что все кончено, казалась невыносимой. Но почему предвидение безрадостного будущего и гипотетических лишений сводит на нет все наслаждения настоящего?

– Возможно, все дело в протестантских убеждениях, – сказал Антуан. – Мне тоже нелегко.

– Но ведь мы не влюблены, это просто… просто… – На такое чудо, как безумная взаимная любовь, они даже не надеялись. Происходящее они называли «влечением», «желанием» – как угодно, только не любовью. Но несмотря на тщательный выбор выражений, Клара понимала, что они с Антуаном утратили всякую власть над собой и всецело отдались экстазу. Как будто их предупредили, что в их распоряжении всего лишь три дня, время отсутствия Сержа. И если через три дня наступит конец света, какой смысл задумываться о своих поступках? К чему осторожность и сдержанность?

А может, эта сжатость во времени придавала особую прелесть их роману? Во всяком случае, эти драгоценные минуты придавали смысл многому, чего прежде они не понимали. Клара знала, что теперь она станет более заботливой матерью и преданной женой, хотя и не понимала, как это произойдет. Даже если бы Антуан научил ее только сексуальному наслаждению, этого хватило бы, чтобы осознать всю ценность жизни. Антуана восхищала метаморфоза, превращение степенного банкира в романтического любовника; он клялся, что прежним уже никогда не станет, что в глубине души навсегда останется отступником. Многие преступают опасную черту. Неужели и она ее преступила?

Вечером третьего дня Серж сообщил ей, что прибудет в Париж завтра до полудня. Этот вечер станет для нее и Антуана последним. Клара решила отметить его роскошным ужином в лучшем ресторане. Антуан подыщет убедительное объяснение для жены, они поужинают, а потом, на прощание, займутся любовью где-нибудь в отеле. Вопреки всем опасениям за три дня они не успели пресытиться неистовыми совокуплениями.


В простом черном платье Клара была так ослепительна, что Антуан слегка смутился, войдя в ресторан, где еще никогда не бывал. Она выделялась из толпы, словно Венера, мужчины провожали ее восхищенными взглядами. Антуан надеялся, что их усадят в глубине зала, но вместе с тем был доволен и немного ошеломлен ролью обладателя такого сокровища. Уже сидя за столиком, оба поняли, что не голодны, но как-то ухитрились справиться с ужином из трех блюд. Какая досада, что они выбрали заведение с великолепной кухней, отвлекающей внимание! Такие рестораны предназначены для пресыщенной и скучающей публики.

Клара понимала, что, если они заговорят о расставании, она расплачется, а здесь, в ресторане, слезы неуместны. Поэтому она улыбалась и вела бессодержательную беседу. Антуан поддерживал разговор о литературе.

– Адюльтер занимает значительное место в литературе девятнадцатого века, – заметил он. – И даже в средневековой литературе, в светском контексте.

– Обожаю адюльтер, – откликнулась Клара. – Слава адюльтеру!

– Благоприобретенный вкус.

– Мадам Бовари, Анна Каренина – все они плохо кончили, – вспомнила Клара. Любой, даже самый невинный, разговор напоминал им о том, чего так жаждали их тела, об идеальном совпадении интересов – вопреки уверенности, что этому больше никогда не повториться. Их тайная жизнь завершена.

Глава 53 ПРОЩАНИЕ С НОВЫМ СВЕТОМ

Вооружившись лопатами и солью, дорожные бригады работали всю ночь, и к утру большинство дорог было расчищено, хотя восстановить оборванные провода еще не успели.

Свой последний день в Орегоне все решили провести с максимальной пользой, увидеть и сделать все, что не успели раньше. Крей хотел встретиться со всеми знакомыми Делии, сектантами-миллениалистами, и с самой Делией. Анна-Софи собиралась приобрести индейские изделия и какие-нибудь вещи в крупную клетку, Шедбурн – сфотографировать панорамы ближайших городков, и поскольку ему было по пути с Анной-Софи, они уехали вместе, приняв предложение миссис Сэдлер сопровождать их.

Только Тим продолжал тревожиться о судьбе матери Клары, Кристал и ее несчастной внучки. Он поехал в больницу адвентистов, к миссис Холли. Благодаря аварийному отоплению в здании было тепло; пациентов с различной аппаратурой и капельницами собрали всех вместе в одной палате. Между ними сновали сестры. Родственникам в пальто разрешали смотреть на больных через застекленные двери, но в палату не впускали, словно боясь, что они унесут с собой это драгоценное тепло.

Миссис Холли неподвижно сидела в кресле почти у самой двери, так что Тим смог поговорить с ней. Он напомнил о вчерашней встрече, назвавшись другом Клары из Франции. Услышав о дочери, миссис Холли слегка оживилась.

– А где Кристал? – спросила она. Тим не знал. – Такое случалось и прежде. Временное похолодание, – продолжала она. – Будь мы дома, Кристал знала бы, что делать, но нас выгнали. Вы слышали об этом?

– Кто вас выгнал?

– Какие-то люди. Они сказали, что хотят кое-что расставить в кухне, – с полнейшим равнодушием отозвалась она.

– И не объяснили зачем?

– Может, и объяснили, но я не слышала.

Как странно, подумал Тим, беспомощность ее совсем не тревожит. Может, дело в возрасте? Или же это типичное американское хладнокровие и отсутствие воображения, не дающее предвидеть плохое?

Тим попытался узнать у медсестры, что будет с миссис Холли, когда в ее доме снова появится электричество, но та ничего не знала. Было нетрудно догадаться, что миссис Холли поместят в какой-нибудь приют или оставят в больнице, и сама она тоже об этом знала – Тим понял это сразу, увидев согбенную старческую спину и уныло поникшую голову. Наверное, когда-то она была похожа на Клару. Что подумала бы Клара, увидев мать здесь, укрытую одеялом, под которым выпирают ее костлявые колени, дышащую воздухом, пропитанным мочой? Миссис Холли не стала расспрашивать Тима о том, кто же он все-таки такой, но позволила ему поплотнее укутать ее ноги одеялом.

– Спасибо, так гораздо лучше. А погода не переменилась?

– Нет, миссис Холли. Пожалуй, вам придется пробыть здесь еще несколько дней.

– Приезжайте к нам снова. А Кларе тепло?

– Да, конечно, ей тепло, – закивал Тим, собираясь уходить. – У вас есть что почитать? Какие книги вам нравятся?

– Разница во времени между Орегоном и Парижем – девять часов, – задумчиво произнесла миссис Холли.

Тим ушел подавленный, погруженный в мысли о старости и бренности человеческого тела, и хотя он понимал, что Клара не имеет права покидать Францию, он все равно упрекал ее за то, что она бросила престарелую мать на произвол судьбы. Он задумался: неужели медсестры улыбались ему потому, что среди посетителей он оказался единственным мужчиной? Остальных пациентов навещали пожилые родственницы.


Прежде чем уехать из отеля, они долго говорили по телефону. Тим позвонил отцу в Гросс-Пойнт и узнал, что Джерри и Терри Нолинджер уже улетели во Францию на свадьбу.

Вернулся Крей, повидавшийся с друзьями Делии. Он излучал радость и бодрость, словно зарядился энергией фанатиков.

– Казалось бы, эти люди должны быть скрытными и нелюдимыми. Совсем напротив! Они на редкость общительны! У них есть свои убеждения. «Хорошо лишь то, что задумано самим Богом». А поступки его творений, то есть нас, не играют никакой роли на небесах. Я спросил: зачем же тогда им оружие?

– Да, и взрывчатка? – подхватил Тим.

– Мне ответили так: если не знаешь, какое из душевных побуждений от Бога, берись за все, уподобляйся разлетающемуся заряду из дробовика. Похоже, они верят, что Бог благосклонен к воинам.

– Значит, речь идет о религиозных, а не о патриотических чувствах?

– Нет, это одно и то же, – возразил Крей. – Америка – страна Божья. Почему? Потому что об этом говорится в Апокалипсисе. Метка зверя, блудница вавилонская – эти люди все воспринимают так же буквально, как в первом тысячелетии. Отличный материал!

Делия приехала вместе с Креем, чтобы попрощаться с остальными, причем ухитрилась дать понять, что относится к ним неприязненно. Однако у нее нашлась улыбка для каждого, даже для Тима, с которым она избегала оставаться наедине с тех пор, как он чуть не сломал ей руку. Сержа она обняла на прощание, но Тим так и не понял, случалось ли этим двум телам сплетаться в более жарких объятиях. Подумав, Делия обняла Анну-Софи, потом Тима и даже Шедбурна, словно не желая его обидеть. Все пожелали ей удачи.

– Не могли бы вы сообщить мне, когда Габриель вернется в Америку? – попросил Тим напоследок.

Глава 54 ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

В предвкушении репортажа в «Мадемуазель Декор» мадам Экс руководила приготовлениями к свадьбе, которыми до своего отъезда занималась сама Анна-Софи. Неожиданный отъезд Анны-Софи незадолго до церемонии привел ее в недоумение, как и необъяснимая праздность Эстеллы д’Аржель. Хотя Эстелла согласилась помочь привезти цветы и несколько заказанных ящиков шампанского – груз, который несложно довезти поездом, – а заодно и задумала устроить вечеринку с коктейлями за два дня до свадьбы (разумеется, советоваться с мадам Экс по этому поводу она не стала). Мадам Экс поймала себя на мысли, что ей не терпится выставить прославленную романистку, лишенную материнских чувств, в самом неприглядном свете, показать всему миру ее равнодушие и леность. Больше она никогда не станет покупать книги Эстеллы! В конце концов мадам Экс выбрала время и сама съездила в Валь-Сен-Реми, осмотрела церковь и прикинула, с какими трудностями придется столкнуться устроителям застолья и фотографам. Поскольку в некоторой степени на карту была поставлена честь ее фирмы, она ничего не стала пускать на самотек.

При виде крохотной, пыльной, но на редкость живописной церквушки ее вдруг охватило дурное предчувствие: ей представилось, как речка, протекающая в пятнадцати метрах от церкви, выходит из берегов как раз в день свадьбы. О том, что такое уже случалось не раз, свидетельствовали сырые пятна на стенах.


Юрист из фирмы «Биггс, Ригби, Денби и Фокс» оставил для Клары сообщение с просьбой срочно позвонить ему. Судья признал Клару виновной – в техническом, если не в строгом смысле слова, – и несмотря на отсутствие доказательств ее вины, адвокат предположил, что ее приговорят к тюремному заключению, правда предоставив право подать апелляцию. Приговор вступает в силу через несколько дней. Он, Крис Оливер, уже принял ответные меры. Кларе незачем отчаиваться, в их распоряжении есть еще немало средств защиты.

Это известие вызвало у Клары только легкую и неожиданную горечь. Разлука с Антуаном была гораздо хуже тюремного заключения. Но вскоре до нее дошел весь смысл того, что ее ждет в будущем. Когда приехал адвокат, утешить Клару ему было нечем, но все же он долго пробыл у прекрасной миссис Крей, стараясь успокоить ее.

* * *

В самолете Тим выпил пару бокалов бурбона, размышляя, стоит ли и впредь отдавать ему предпочтение: после ботанических загадок скотча бурбон казался освежающим и незатейливым, как эликсир для полоскания рта.

– Но почему он называется бурбоном? – спросил он вслух. Слово «бурбон» вдруг показалось ему слишком французским. Оно усилило нежелание Тима возвращаться во Францию. Ему, человеку, недолюбливающему поэзию, неожиданно вспомнился отрывок из стиха одного поэта-битника, подвизавшегося в барах Орегона: «Эта коротко стриженная радость и грубость, Америка, твоя глупость. Я мог бы снова полюбить тебя».

Наверное, все-таки в душе он американец. А может, все дело в том, что ждет его во Франции, в желании сбежать, которое, как ему рассказывали, охватывает каждого мужчину накануне свадьбы? Он с неохотой думал о будущем, о неизбежности свадебной церемонии, о суматохе последующих нескольких дней, которую придется пережить.

Но самое главное – ему почему-то понравилось в Орегоне. Он все еще был поглощен тамошними проблемами, которые, строго говоря, его не касались, все время думал о миссис Холли, о малышке Тамми или как там ее зовут, о бедняге Кристал, других отчаявшихся людях, о холоде и нищете. Тим понимал, почему Крей так увлекся всем этим, почему ему вдруг захотелось снять фильм об этих людях.

А еще Тим думал о Кларе, о ее поразительной красоте и загадочности, о том, как она дрожала, чудом спасшись от охотников. Внешне такая невозмутимая, внутри она была охвачена паникой, но маскировала чувства прелестной улыбкой – улыбкой герцогини. Наверное, она сводила с ума Крея, как герцогиня герцога, тем, как бездумно дарила свои улыбки. Напрасно он, Тим, задумался о Кларе. Он взглянул на Анну-Софи: розовощекая, светловолосая, как голландка или девушка с полотен Буше, она вдруг показалась ему марионеткой, очаровательной, но бездушной.

Надо ли жениться, если сомневаешься в правильности выбора? Но сказать по правде, Тим ни в чем не сомневался. Он любил Анну-Софи. Свое смятение он приписал нервам и шоку от знакомства с европейской культурой.


Анна-Софи устроилась с американскими журналами «Вог», «Дом и сад» и «Новобрачная» в самой глубине тесного салона самолета. Все пристегнули ремни, самолет начал набирать скорость. Он вдруг стал казаться ей совсем крошечным, как моделька из бальсового дерева, слишком хрупким, чтобы перелететь через полюс и океан. Почему-то Анну-Софи не покидало чувство, что во Францию она не вернется никогда. Ветер собьет их с курса, они разобьются, религиозные фанатики подложили в самолет бомбу за то, что месье Крей решил снять о них фильм. Но на самом деле Серж задумал воспеть этих людей – такое восхищение вызвало у него все, что показала ему Делия во время поездки, которую сам Крей называл «экспедицией».

– Скоро Делия опять приедет к нам, я договорился с ее матерью. Искривленные бедра лучше всего сейчас оперируют в Англии, восстанавливая кость. Ее реконструируют из измельченной костной ткани, как древесно-стружечную плиту, – сказал Крей. (Уж не роман ли у них, подумала Анна-Софи.)

Она так и не выйдет замуж. Трагическая гибель жениха и невесты накануне свадьбы, буквально за день до нее, люди, собравшиеся в церкви Валь-Сен-Реми, панихида вместо брачной церемонии, раздражение Эстеллы оттого, что все случилось так некстати… Анна-Софи понимала, что все это глупости, но, думая, что она так далеко от Франции, в ненадежном самолете, в кругу чужих людей, никак не могла обуздать нарастающую панику. Даже Тим, человек, с которым она была близка, теперь казался ей бесчувственным, неприветливым незнакомцем.


Крей подробно рассказал спутникам о поездке вместе с Делией в ущелье, к реке Колумбия, где в лагере они разыскали Сью-Энн. В сороковые годы это место было чем-то вроде маленького курорта, о чем напоминал ветхий причал.

– По-моему, даже Делия перепугалась, – рассказывал Крей с нескрываемым удовольствием. – Эти люди вооружены. Там живет десять или одиннадцать семей, они задумали уехать в восточный Орегон и купить там землю. Сью-Энн? На ненормальную она ничуть не похожа. Эти люди производят впечатление бедняков, только и всего, – малообеспеченных людей, пристрастившихся к скверным телепередачам и полуфабрикатам. Но у них есть ружья, большие, заряженные. К тому же они убеждены, что против них ополчились силы истории, принявшие обличье их соседей, полицейских, федерального правительства. Они постоянно приводят в пример «ветвь Давидову», «ткачей» – удивительные названия! Помните «Ткачей», группу шестидесятых годов? «Правь к берегу, Джошуа». Тим, вы не помните их, вы слишком молоды. А вы, Шедбурн?

– Конечно! Американская группа. Только, кажется, не Джошуа, а Майкл, – неуверенно отозвался Шедбурн.

– «Правь к берегу, Майкл», – подхватил Крей.

Шедбурн, нумеруя и помечая этикетками кассеты с фотопленкой, засовывая их в зеленый полотняный мешок, продолжал расспрашивать Крея о поездке в лагерь миллениалистов.

– Нам нужна героиня вроде Делии, – твердил Крей. – Утонченная, но пассивная натура. Ее принцип – «поживем – увидим». От ее лица будет вестись повествование.

– Мне нужны крупные планы оружейного магазина в Лейк-Гроув, – отозвался Шедбурн. – Со всеми этими флагами.


Анна-Софи вспомнила о месье Будербе и задумалась о жестокости судьбы. Кто-то кого-то грабит и убивает на Блошином рынке. Кто-то попадает в авиакатастрофу. Кто-то выходит замуж за одного человека, а не за другого. Но оргазм – всегда оргазм, с тем мужчиной или с другим. Яйцеклетку оплодотворяет только один сперматозоид, Франции нужны французы. Все это угнетает и печалит, все предопределено заранее, но зачем? Есть ли у человека выбор или он должен просто принимать правила игры?


Наконец-то она перестала воспевать бессмысленную хвалу удобству и продуманности сети американских шоссе и удивительной дешевизне, подумал Тим. Восторженность Крея тоже раздражала его. Эта нелепая болтовня наводила его на мысли о тех несчастных, которых не следовало бы бросать на произвол судьбы; сам он ни за что не улетел бы, не позаботившись о тех, кому не так повезло в жизни, как ему. Тим никак не мог избавиться от беспокойства, вспоминая положение в Орегоне, несчастную миссис Холли, стариков в больнице адвентистов, обледеневшие улицы городков, горожан, скалывающих лед, их бессмысленную отвагу в борьбе со стихией. И маленькую девочку и Кристал, похожих на персонажи Стейнбека. Жаль, что он так и не познакомился с двуликой Сью-Энн. Орегон представлялся ему краем света, жители которого обречены вести непрестанную борьбу – со льдом, с карбюраторами, борьбу за безопасность, борьбу против бомб (или с бомбами), с оружием, спрятанным за холодильником. Возможно, в борьбе и проявляется предвестие миллениума, но отчаяние и чрезмерная эмоциональность угнетали Тима, а тут еще оружие, полицейские патрули, признаки цивилизации и асфальт в штате, прозванном «зеленым»… Нет, он совершил ошибку, улетев на шумную европейскую вечеринку – свою собственную свадьбу – и так и не присоединившись к протестам, доносящимся из Орегона. В отличие от Орегона Франция в нем не нуждается.


– Конечно, это история не Делии, а еще не знаю кого, может быть, дочери Кристал, Сью-Энн. Или самой Кристал? Черт, совсем забыл разузнать про Леди. Собаку. Клара обязательно спросит, – говорил Крей. – Тим, позвоните кому-нибудь, узнайте про собаку. Просто спросите, как там Леди, они поймут.

* * *

В Америке мы ни разу не занимались любовью, думала Анна-Софи. Секс – это скрепляющая печать. Но нам еще нечего скреплять.

– Поездка прошла удачно, – рассмеялся Крей, направляясь к кабине пилота. – Туда-сюда, мамаша спасена, натура найдена. А налоговая полиция даже не подозревает, что я побывал в Америке.

– Ты и вправду предпочитаешь Гершвина Делибу? – ворчливо спросила Анна-Софи у Тима, не снимая наушников.

Глава 55 ОБРАТНЫЙ ОТСЧЕТ

Они приземлились задолго до полудня, значит, впереди был почти целый день, и это радовало, поскольку дел оставалось еще много, а времени до свадьбы – всего три дня. Тим отправился домой, а Анна-Софи взяла такси и поехала к Эстелле. До встречи с ней за ужином Тиму предстояло связаться с отцом и мачехой, которые, вероятно, уже прибыли.

Еще у двери он услышал, что в квартире надрывается телефон. Сис звонил из Амстердама, чтобы сообщить, что Габриель объявил голодовку: прокурор США требовал его экстрадиции штату Нью-Йорк. Габриель говорит, что Штаты пытаются вернуть его, чтобы приговорить к смертной казни.

– Если он сумеет это доказать, по голландским законам он не подлежит экстрадиции, – объяснил Сис.

Тим пообещал передать все Сержу Крею, но после отъезда Делии тот утратил всякий интерес к Габриелю. Тима по-прежнему мучили угрызения совести – за то, что Габриель попал в тюрьму по его вине. Но перестанет ли он винить себя, если выяснится, что этот американец совершил тяжкое преступление?

Мать Тима оставила ему сообщение, что уже вернулась в Лютецию (подразумевался Париж). Отец и мачеха Тима остановились в отеле «Герцог де Сен-Симон», что подтверждало догадки Эстеллы о богатстве и видном положении родных Тима, а еще казалось ей признаком утонченного вкуса, хотя номер забронировал Тим, выбрав ближайший из отелей.

Все понимали, что присутствие на свадьбе не только Сесиль, но и Джерри Нолинджера со второй женой создаст немало щекотливых ситуаций. Это Эстелла обсудила с подругами, зная, что подобные ситуации все чаще возникают и во Франции. Мадам Экс предложила самое простое решение, своего рода разделение труда. Следующий вечер Джерри и Терри Нолинджер предстояло провести у Дороти Штернгольц, в кругу ее знакомых, французов и американцев. А Эстелла пообещала принять у себя Сесиль Нолинджер и товарищей Тима по колледжу, приехавших из Америки. Тим и Анна-Софи должны были ужинать у Эстеллы, но позднее приехать к Дороти на кофе.

Анна-Софи испытала шок: повинуясь смутному предчувствию, она примерила свадебное платье и обнаружила, что оно не сходится на талии. Застегнуть все сорок крошечных пуговок было невозможно. Услышав ее крик, в комнату вбежала Эстелла, увидела дочь в незастегнутом платье, на миг решила, что Анна-Софи беременна и, к своему удивлению, испытала неожиданный прилив ликования.

– Ma chérie!

Но виной всему были три дня, проведенных в Америке.

– Наверное, они что-то подмешивают в пищу, – чуть не плакала Анна-Софи. – Мама, какие же они все толстые! Как мне теперь быть?

Они осмотрели все вытачки и боковые швы в надежде, что их удастся распустить, но результаты осмотра оказались неутешительными. Выслушав предложение сделать вставки, Анна-Софи расплакалась. Хуже того, пострадавшая рука до сих пор не влезала в узкий рукав.

– Придется тебе три дня поголодать, бедняжка, – заключила Эстелла.


Дрессировщик представил Крею отчет, как только тот приехал в замок.

– У мадам побывало несколько гостей, но не из числа охотников, – сообщил дрессировщик. – Никаких затруднений не возникло. Месье, живущий по соседству, так часто бывал здесь, что собаки уже признают его за своего. Никто из охотников не пытался вторгнуться в ваши владения, никто не стрелял. Остальное подробно изложено в отчете.

Крей долго изучал отчет, читал и перечитывал его и наконец поблагодарил дрессировщика.


Тим слушал, как Анна-Софи разговаривает с подругами по телефону, нахваливая Америку.

– Нет, в Лас-Вегасе мы не были… О, это страна читателей! Уверяю, я впервые видела столько книжных магазинов! И у каждого есть своя машина, притом огромная! Я купила несколько изумительных гравюр с птицами, одного француза, Жана Одюбона. Ими так восхищаются в Америке!..


На коктейле у Эстеллы все отметили, как красива Анна-Софи в своем темно-зеленом шелковом костюме. Правда, казалось, что костюм тесноват – жакет она так и не сумела застегнуть, зато сияла улыбкой. А до свадьбы оставалось всего два дня. Анна-Софи и Тим выглядели безмятежно-счастливыми, она восхищалась его товарищами по колледжу. Правда, они уже успели полысеть и отрастить брюшко, но были еще молоды и женаты на прелестных женщинах. Друзья Тима уже привыкли считать его закоренелым холостяком, удивились, узнав, что он отважился обзавестиcь семьей, и, в свою очередь, восхищались стройной и умной матерью Анны-Софи, отменной едой, элегантным убранством, сервировкой, изысканными букетами, тостами… Джерри Хоуарт, Грейвс Мюллер, Дик Трент и Питер Френч уже прибыли. На церемонии должны были присутствовать и другие знакомые Тима – все, кто смог взять небольшой отпуск, чтобы провести несколько дней в Париже или в очаровательных отелях Нормандии.

Американские друзья беседовали с французскими парами – знакомыми Анны-Софи, приглашенными Эстеллой. Все франко-американские разговоры проходили гладко. Французы оказались гораздо более дружелюбными, чем представлялось американцам; на улицах, видя, что они сверяются с картой, парижане часто сами предлагали им помощь. Американцы не скрывали удивления. Мать Тима, Сесиль, они уже знали – по летним каникулам, проведенным в Мичигане, где все пятеро друзей занимались сбором черники или помидоров. Здесь же было и несколько друзей самой Эстеллы, в том числе академик Сирил Дору, что произвело неизгладимое впечатление на Сесиль, которая, впрочем, не была знакома с его выдающимися трудами.

Анна-Софи ничего не ела и отпила всего три глотка шампанского.

– Знаете, – рассказывала она своим друзьям Виктору и Селине, – в Америке у всех есть машины, потому что поездов там нет. А расстояния огромные, без машины ты как без рук. От поездов они отказались из-за проблем с бизонами – кажется, оттого, что бизоны часто попадали под поезда, – но, конечно, это было очень давно. Они привыкли обходиться без поездов. До некоторых мест там вообще никак не добраться. Одно из них называется Южная Дакота – романтично, правда?

– Ты не поверишь, – шептал Тиму его давний друг Дик Трент, единственный холостяк в их компании, – вон ту француженку, самую симпатичную из всех, не считая Анны-Софи, зовут Киской. Представляешь? – Он лишь слегка переигрывал, войдя в роль типичного американца. Тим задумался: похоже, он уже давно общался с французами, поэтому перестал обращать внимание на прозвище подруги Анны-Софи, звучащее для американцев так двусмысленно.

– Да, поездка в Америку прошла замечательно. К моему удивлению, выяснилось, что все американцы говорят по-французски, – услышал Тим голос Анны-Софи.

– Анна-Софи – чудесная девушка, – заметил Дик. – Она рассказывала мне о Блошином рынке.

– Я до сих пор не понял, в чем тут фокус, – отозвался Тим, – но вещи, которые мне кажутся хламом, она продает за бешеные деньги.

Эстелла, как гостеприимная хозяйка, помнящая о том, что большинство ее гостей – американцы, предусмотрела все детали, характерные, по ее мнению, для американских вечеринок, в том числе и такие, как кубики льда. Нанятая на вечер горничная переходила от одной группы гостей к другой, предлагая ведерко со льдом и щипчики, что вызвало у Тима тихую досаду не только на Эстеллу, но и на американцев, которые охотно брали лед и клали его в шампанское и перье. Наверное, с таких мелочей и начинаются катастрофические, грандиозные международные скандалы.


У княгини Дороти Штернгольц в розовых комнатах на улице дю Бак в тот вечер собрались преимущественно французы, влиятельные люди, которые были не прочь познакомиться со старшим месье Нолинджером, и несколько американцев, живущих в Париже, – священник американского собора, атташе по культуре, друзья Дороти, которым принадлежал знаменитый сад в Горде. Ужинали внизу, в столовой, а к прибытию жениха и невесты перешли в гостиную пить кофе. Всем понравилась юная пара, которой через три дня предстояло давать обеты у алтаря, все гадали, как сложится семейная жизнь молодых, и размышляли о самом институте брака.

Эдвард Маркс формально считался духовником Тима, церемонию предстояло провести ему и католическому священнику из Валь-Сен-Реми. Эта идея пришла в голову мадам Экс, и Анна-Софи одобрила ее. Кроме того, она заказала музыкантам несколько произведений Аарона Копленда, хотя и терялась в сомнениях, не зная, действительно ли Тим предпочитает Копленда Берлиозу.

Тим застал отца и Терри в окружении приветливо улыбающихся французов, увлеченных беседой, и с удовольствием отметил, что они неплохо проводят время. Он никогда не считал отца консерватором или авангардистом, но знал, что отец не лишен умения находить общий язык с людьми – качество, которое исправно служило ему даже теперь, после выхода в отставку, и тем более во время работы зарубежным представителем компании, принадлежащей его дальнему родственнику и однофамильцу. Тим взял под руку Анну-Софи, подвел ее поближе, обнял отца и мачеху. Анну-Софи тепло поприветствовали; слегка гортанный западный голос Терри немного смутил Тима.

– Таким я и представлял себе его отца – мудрым и интересным собеседником, – сказал кто-то из французов.

– Да, я немного говорю по-турецки, – рассказывал тем временем отец Тима мадам Уоллингфорт. – Я много лет прожил в Стамбуле.

– Вот как? – восторженно восклицала мадам Уоллингфорт.

– Он невероятно богат, – прошептал Эрве Донан своему другу Пьеру-Мари Сарберу.

– Tiens, ils sont tous richissimes, les Américains.[52]


Наверное, погода испортилась сразу в обоих полушариях: в Орегоне дороги обледенели на много тысяч миль, в Париж ветер принес холодный дождь, а в Альпы – сильный снегопад. А может, это было просто совпадение. Тим и Анна-Софи ушли из гостей вместе с Джерри и Терри Нолинджер, чтобы проводить их до отеля и заодно поговорить.

– Вечеринка удалась на славу, Тим. Оказывается, у тебя здесь много хороших знакомых, – сказал его отец. – Жаль, что я так и не выучил французский. Зато я немного говорю по-турецки.

– По такому случаю они могли бы перейти на английский, ведь мы гости в их стране, – ворчала Терри. – За весь вечер мне удалось поговорить только с хозяйкой дома. Наверное, здесь все живут в квартирах? Как в Нью-Йорке. А богачи? Может, частные особняки есть и в Париже?

– Они предпочитают квартиры, – отозвался Тим, предчувствуя несколько утомительных дней. – Завтра вечером мы ужинаем у Креев. Вот у них есть собственный дом.

Внезапно Терри вскрикнула. Ей показалось, что прямо на нее смотрит живой медведь из витрины таксидермиста по соседству с домом княгини.

– О Господи!

Они остановились и уставились на витрину, где было выставлено несколько чучел лисиц, детеныш носорога и другие животные, давно занесенные в Красную книгу.

– Представляю себе, каково жить в этом доме, наверху! – Терри передернулась, искренне сочувствуя княгине. Они поспешили прочь.

– Хватит с меня милостей природы, – раздраженно пробурчала Анна-Софи. Хотя может быть, она хотела сказать «хватит с меня родителей», а может, «твоих родителей».

В прихожей немым упреком громоздились нераспакованные коробки с мелочами и вещами, привезенными из Америки. Отопление отключили на несколько дней, в квартире стоял резкий запах свежей краски. Комнаты выглядели пустыми и унылыми. И Тим, и Анна-Софи думали, что напрасно они переселились сюда еще до свадьбы, их томил какой-то суеверный страх. Но идти на попятный было уже слишком поздно. Молча они отправились спать, если не считать равнодушных замечаний о том, что вечеринка прошла удачно. Анна-Софи промолчала о том, что манеры отца Тима удивили ее, не спросила, почему его мачеха надеялась встретить за границей людей, говорящих на ее родном языке, а Тим ни словом не упомянул про чертовы кубики льда.

Лежа без сна, Анна-Софи почему-то вспомнила отрывок из романа Эстеллы – кажется, «Несколько раз», – который когда-то казался ей таким красивым, а теперь только озадачивал. После плотской любви сердце героини «трепетало, как мясистые края медузы, когда это бархатистое существо резко сокращается, словно передавая дрожь в самую глубину зоны удовольствий». По сравнению с этим красочным описанием эмоций сердце самой Анны-Софи билось ровно. Прошло уже шесть дней с тех пор, как они с Тимом в последний раз занимались сексом, но еще до этого «бархатистая поверхность любви» стала казаться ей потертой и выцветшей. Почему в романе так часто упоминаются резкие сокращения и удары? А может, все дело в ее холодности? Что случилось? Происходящее внушало тревогу, чем бы оно ни было вызвано.

«Дело не в Анне-Софи, – думал Тим, – а во Франции. Мы с Францией не подходим друг другу. Я ей не нужен, здесь мне не место. Этот брак – ошибка, надо отказаться от него, вежливо, достойно, но твердо. Просто сказать…»

Но как это сделать? Все-таки его сердце принадлежит Америке. Такая дилемма могла бы породить бессонницу, но Тим редко страдал бессонницей и не поддался ей даже сейчас.


В Этан-ла-Рейне Креи сидели на кухне возле самой печки. Во всем доме царил холод. Наступил вечер, сеньора Альварес готовила ужин. С несвойственной ему сентиментальностью Крей спросил Клару, скучала ли она без него. Разумеется, ответила она, с трудом скрыв удивление. Никогда прежде он не задавал ей таких вопросов – может, потому, что они редко расставались, да и то ненадолго. Клара рассказала о решении суда.

– Как ты думаешь, я могла бы сбежать? – спросила она дрогнувшим голосом, вновь вспомнив об ужасах тюрьмы. – Улететь отсюда на самолете студии?

– Апелляция уже подана. Потребуется некоторое время…

Клара твердо верила в возможности Крея, несмотря на то что он не сумел избавить ее от недели в тюрьме. Как жаль, что именно теперь, когда она познала истинный вкус жизни, ее ждет мрачная тюремная камера! Ее просто выбросили, как ненужную вещь. Кларе по-прежнему не верилось, что ей придется отбыть срок заключения.

– Чем ты занималась в мое отсутствие? – спросил Крей.

– Я? Не помню точно… Конечно, я беспокоилась – за маму, за тебя, из-за суда. – Внутри у нее что-то дрогнуло, точно Серж заглянул ей в душу.

– Да, могу себе представить. Наверное, ты до сих пор жалеешь о том, что не смогла съездить туда сама. – Его голос прозвучал странно, но выражение лица не изменилось. В конце концов, он оказал ей услугу, избавив от хлопот в Орегоне. Кларе показалось, что она со всех сторон окружена добротой и любовью, в глазах заблестели слезы, ее охватили страх, желание, мысли о смерти. Она всхлипнула, смутилась, извинилась и бросилась к себе в комнату, чувствуя, как сердце разрывается от смутного, расплывчатого желания.

Глава 56 ПРЕДСВАДЕБНЫЙ УЖИН

Устроитель банкетов прибыл утром, чтобы помочь сеньоре Альварес приготовить ужин на сорок персон, который Креи давали этим вечером в честь Анны-Софи и Тима. Сами Креи провели утро с адвокатами из фирмы «Биггс, Ригби, Денби и Фокс», которые настоятельно посоветовали им немедленно избавиться от ротвейлеров и не препятствовать охоте в их владениях – в конце концов, сезон охоты почти завершился, осталось вытерпеть еще немного, а пока занять мирную позицию.

Днем Клара отправилась в магистрат, где ей официально сообщили, что она приговорена к трем месяцам тюремного заключения, поскольку не смогла доказать, что панели продала не она. Других виновных тоже не нашли, поэтому ответственность возложили на Клару. Серж сам усадил Клару в лимузин, взятый напрокат юридической фирмой, но в суд с ней не поехал. Его поступок сам по себе не удивил Клару. Серж редко покидал замок, но ее спутник, адвокат Брэдли Данн, счел такое поведение возмутительным и попытался утешить подзащитную.

– Но какая теперь разница, позволим мы сегодня охотиться на нашем участке или нет? Разве это повлияет на дело о панелях? – спросила Клара.

– Эти два вопроса уже не связаны между собой, – с сожалением отозвался Брэдли Данн. – После того как вам были предъявлены обвинения, дело вышло из-под контроля мэра.

– Тогда почему же мы должны уступить охотникам? – вскричала Клара.

– Потому что вы по-прежнему не вправе запрещать им охотиться на вашей территории. Недовольство нарастает. В тюрьму может угодить и ваш муж.

– Мы должны отстаивать свои убеждения. До сих пор мы твердо придерживались своих принципов.

– Да. Те, у кого есть деньги, могут позволить себе иметь и убеждения, – усмехнулся циник Данн. – Но всему есть предел.

– Интересно, часто ли людям приходится поступаться своими убеждениями? К примеру, когда эти убеждения расходятся с законами и правилами? – Она думала не только об охоте, но и о романе с Антуаном и о своем вновь обретенном принципе следования велению сердца.

– Если следовать принципам не обязательно, зачем они вообще нужны? – возразил Брэдли Данн.

– Но мы все-таки верны им, мы верим – да, верим в наши убеждения по определению. Но увы, зачастую они бывают неудобными…

Ее нервное возбуждение казалось адвокату вполне объяснимым. Он понимал, что Клара напугана, и пытался ободрить ее. Сегодня она выглядела неотразимо, что наверняка произведет неблагоприятное впечатление на женщину-судью.

* * *

Анне-Софи и Тиму предстоял утомительный день. Тим собирался показать гостям из Америки достопримечательности Парижа. Анна-Софи и Эстелла ждали фотографов из «Мадемуазель Декор», которые хотели заранее снять невесту в свадебном платье, цветы, столы с подарками и многое другое, до чего в день свадьбы вряд ли дойдут руки.

Потом Тим и Анна-Софи пригласили своих матерей на ленч. Таким способом Тим надеялся угодить Сесиль, которая вбила себе в голову, что вчерашняя вечеринка у княгини была роскошнее, чем у Эстеллы, и уже отпустила несколько колких замечаний о том, с каким размахом развлекается Терри в Париже.

– Очень жаль, что маме не удалось удовлетворить ее требованиям, – фыркнула Анна-Софи. Тим истолковал эту реплику как симптом усталости, поскольку обычно они с Анной-Софи оберегали друг друга, а не своих матерей. Он пожал плечами, втайне считая, что Анне-Софи следовало бы понять, как неловко чувствует себя Сесиль в роли отвергнутой жены.

Но за ленчем в «Рекамье» к Сесиль вновь вернулась жизнерадостность. Они заказали рагу из белых грибов.

– Какая удача, что сейчас сезон белых грибов! В Мичигане их не найти. Там никто не собирает грибы в лесу. Зато неподалеку от моего дома растет черника…

Эстелла поддержала разговор, но Тим и Анна-Софи были хмурыми и молчаливыми, открывали рты, только когда к ним обращались, и то и дело посматривали на часы, что их матери сочли возмутительной, но объяснимой невоспитанностью.

Анна-Софи, Эстелла и Сесиль доехали до Валь-Сен-Реми на «мини», устроили Сесиль в гостинице, а потом отправились к бабушке Анны-Софи, где после свадьбы должен был состояться ужин. Тим убил почти целый день на то, чтобы перевезти гостей-американцев в Валь-Сен-Реми, в маленькие гостиницы, где им были заказаны номера, и помочь разобраться со всевозможными затруднениями – с местами в гостиницах, с недомоганиями от непривычной пищи, обратными билетами. Теперь американцам оставалось только дождаться завтрашней церемонии, а вечером – дойти до дома Креев или доехать до него на такси, если начнется дождь. Со своей стороны, Креи проявили удивительное великодушие, устроив предсвадебный ужин, поскольку иначе гостям было бы нечем занять этот вечер. Крей задумал прием с музыкой и увлекательными беседами – настоящее празднество в честь важного решения, принятого Тимом и Анной-Софи.

Тиму поручили встретить Сиса и его жену Марту и еще двух гостей в половине седьмого на станции. Ужин назначили на семь – довольно раннее время для Франции и позднее для американцев, еще не привыкших к смене часовых поясов. Погода так и не улучшилась, но это никому не испортило настроения, потому что замок был более чем вместительным.

– Здравствуй, дружище! – воскликнул Сис, помогая беременной Марте сойти на платформу. Двое других гостей опоздали на поезд, но пообещали приехать следующим, через четырнадцать минут, поэтому Тим и Сис с женой решили подождать их на станции.

Сис таинственно улыбался, предвкушая, как удивится Тим, услышав последнюю новость.

– «Апокалипсис Дриада» вернули в Библиотеку Моргана, – сообщил он с таким видом, будто сам все подстроил. – Мне только что звонили в офис. Манускрипт прислали почтой из пригорода Портленда, штат Орегон.

Тим задумался. Что это означает? Что манускрипт вообще не покидал пределы