загрузка...
Перескочить к меню

Заложник №1 (fb2)

файл не оценён - Заложник №1 (пер. Александр Петрович Романов) (и.с. Мировой бестселлер) 961K, 493с. (скачать fb2) - Ральф Альбертацци - Дэвид Фишер

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Дэвид Фишер, Ральф Альбертацци Заложник № 1

От автора

Президента Соединенных Штатов может убить любой. Нет ничего сложного в том, чтобы подобраться к нему незамеченным на расстояние винтовочного или даже пистолетного выстрела. Шансов остаться в живых после покушения мало, однако нет недостатка в людях, для которых это не имеет большого значения. Так почему же тогда было так мало попыток убить президента? Это происходило по той же причине, по которой эти немногочисленные попытки осуществлялись просто сумасшедшими людьми, а не политическими группировками, – смерть президента не принесет никаких преимуществ.

Как раз напротив, в результате этой смерти можно многое потерять. Политика, проводимая президентами, уже не является результатом их единоличного курса, как это было во времена правления Вильсона или Теодора Рузвельта. Теперь это результат долгих дискуссий и споров советников, который зачастую не совпадает с желаниями президентов. Поэтому смерть президента почти не повлияет на политическую линию, которую кто-то попытается изменить подобным образом. Убийство президента может даже иметь положительный результат, и мы были свидетелями того, как Великое общество расцвело после убийства Кеннеди под руководством Джонсона, которому удалось протащить те же самые программы через упрямый Конгресс.

В плане международных отношений существует еще большая опасность. Ничто так не приводит в ярость людей, как убийство их лидера, и если бы, например, Организация освобождения Палестины (ООП) убила президента США в знак протеста против поддержки Америкой Израиля, то эта поддержка не только не прекратилась бы, но стала бы еще масштабнее.

С другой стороны, захват американских заложников показал, что это эффективный способ добиться уступок, получить оружие и деньги.

I. Подготовка

1

Дэвид Мельник покинул свой гостиничный номер и спустился в холл. Через левое плечо у него было перекинуто утепленное пальто, а в руках он крутил шляпу. Холл гостиницы был полутемным, но он все равно остался в темных очках. Возле открытой двери номера 1418 стояла тележка, нагруженная полотенцами и простынями. Он шагнул в номер и улыбнулся горничной.

– Вы уже заканчиваете? – спросил он по-французски.

– Да, месье. Я только положу полотенца в ванную и больше не буду вас беспокоить.

– Можете не торопиться.

Он скинул с плеча пальто, небрежно бросил его вместе с шляпой на кресло, подошел к окну и стал смотреть в него, дожидаясь ухода горничной. Потом он повернулся, снял очки и внимательно осмотрел комнату. Высокий и стройный, он стоял неподвижно, сначала двигались только его глаза – холодные голубые глаза, грозный вид которых подчеркивало полное отсутствие бровей. После того, как глаза изучили все перед собой, справа налево потихоньку начала двигаться голова. Немигающие глаза и крючковатый орлиный нос делали его похожим на хищную птицу. И только после того, как он увидел, действительно увидел все в комнате, в движение пришло тело.

Подойдя к телефону, он некоторое время разглядывал его, потом поднял трубку, открутил наушник, достал из кармана пластмассовую коробочку, а из нее небольшой кусочек белесой глинистой массы. Затем прилепил кусочек этой массы к проводам в трубке, вставил в нее маленький, едва ли больше булавочной головки, электрод, завернул наушник и положил трубку на место.

Он уже сделал все, что хотел, но, вместо того чтобы уйти из номера, продолжал стоять на месте, оглядывая все вокруг. Он следил за Эль-Куширом уже пять дней, и, хотя распорядок ливийца не был таким строгим, как этого можно было ожидать, он вряд ли мог вернуться в номер прямо сейчас. Мельник обошел комнату, ступая на следы горничной и ни к чему не притрагиваясь. В углу одиноко стоял чемодан. Он нагнулся над ним и стал осматривать, отведя руки за спину. И сразу обнаружил коротенький волосок, спускавшийся от ручки, но не мог поверить, что это все. Он оказался прав, но это отняло еще пять минут, прежде чем он обнаружил нитку, уложенную вдоль нижней застежки-молнии. Не найдя больше ничего, Мельник решил рискнуть и открыл чемодан.

Осторожно сняв волосок и нитку, он аккуратно положил их на бюро и поднял крышку. Он снова стоял неподвижно, не трогая ничего внутри и внимательно исследуя все взглядом своих холодных глаз, пока не обнаружил еще одну маленькую нитку, выглядывавшую из-под пары носков. Он вынул и аккуратно положил ее рядом с двумя другими и начал перебирать одежду. Под рубашками лежал иракский паспорт и авиационный билет. Раскрыв паспорт, он увидел, что тот принадлежал другому лицу и был на другое имя. Авиационный билет также заинтересовал его. Он был выписан на имя, указанное в паспорте, на рейс Париж–Нью-Йорк.

Мельник был доволен, что воспользовался этим шансом, хотя, пожалуй, в этом и не было необходимости. Иногда человек должен подчиняться своим инстинктам. Он положил на место нитку, которая была в чемодане, потом документы, рубашки, закрыл чемодан, приладив еще одну нитку и волосок точно в тех местах, где они лежали. Затем он надел очки, взял пальто и шляпу и вышел из номера 1418.

В свой собственный номер Мельник не вернулся, а прошел в дальний конец холла, завернул за угол и стал ждать. Каждый раз, когда раздавался шум открываемой двери лифта, он быстрым шагом выходил из-за угла и проходил мимо двери номера Эль-Кушира. Иногда выходившие из лифта пассажиры шли в другую от него сторону, тогда он просто поворачивался и возвращался на место. Если пассажиры шли ему навстречу, он проходил мимо них, заворачивал за другой угол в холле, а услышав стук запираемой за ними двери, возвращался на свой пост.

Наконец, из лифта вышел Эль-Кушир, но он был не один. Когда Дэвид проходил мимо них, он узнал во втором человеке того, чью фотографию видел в паспорте. Они дошли до номера как раз в тот момент, когда Дэвид отпер ключом свой собственный номер и вошел в него, не заперев дверь и оставив ее слегка приоткрытой. Ему хотелось бы оставить в номере Эль-Кушира микрофон, но у него не было с собой ни одного. Возможно, что Эль-Кушир все равно нашел бы его, но Мельник не думал, что тот обратит внимание на небольшое пятнышко, которое выглядит просто как кусочек клея, которым соединяют телефонные провода.

Ожидание ставило под угрозу выполнение его задачи, но шестым чувством он понимал, что происходит что-то важное. Они не ездят в Соединенные Штаты, они просто не делают этого. Они слишком хорошо понимают психологию американцев. Но что же тогда означает этот билет?

Он бросил шляпу и пальто на кровать, снял очки, поднял руки к голове и снял парик. Сидя на кровати, он массировал длинными пальцами совершенно лысую голову и ждал.

Казалось, что прошли часы, но прошло всего несколько минут, и Мельник услышал звук открывающейся двери в номере Эль-Кушира. Он моментально закрыл свою дверь и затаил дыхание, переведя его только тогда, когда услышал, что по коридору идет только один человек. Он подождал, когда откроются и закроются двери лифта, и решил подождать еще немного. Было всего девять часов вечера, и он подумал, что может позволить себе это. Эль-Кушир никогда не выходил вечером из номера, и сейчас ему, наверное, надо было позвонить своим хозяевам и сообщить, что билет он приобрел без проблем. Если он не позвонит, то они поймут, что что-то не так.

Мельник ждал почти до одиннадцати, он не был уверен, что Эль-Кушир уже завершил все свои дела. И все-таки он решился. Достав небольшую коробочку, похожую на портативную радиостанцию, он вытащил антенну и осторожно поставил ее на ночной столик. Вместо шкалы настройки у этой радиостанции была одна-единственная кнопка. Мельник поднял трубку телефона и набрал номер комнаты Эль-Кушира. В трубке прозвучало четыре гудка, пятый… Неужели Эль-Кушир мог выйти из номера, а он не заметил этого? Наконец трубку сняли.

– Да? – спросил Эль-Кушир заспанным голосом. Наверное, телефонный звонок разбудил его.

– Месье Эль-Кушир?

– Да. А в чем дело?

Мельник убрал телефонную трубку от уха и нажал на кнопку радиостанции. Телефон замолчал, и он положил трубку на аппарат.

Мельник ничего не услышал. Он подошел к двери номера, открыл ее и выглянул в холл, чтобы убедиться в отсутствии посторонних. Тишина, никого. Тихонько закрыв дверь, он подошел к кровати и лег, даже не подумав раздеться, так как понимал, что не уснет. Он лежал на спине, заложив руки за голову, прислушиваясь к малейшим звукам в холле и глядя в потолок. Так он пролежал до рассвета.

Поднявшись с кровати, Мельник надел парик, слегка затемненные очки, взял шляпу, пальто, чемодан и вышел из номера. Было тихо, в дверь номера Эль-Кушира никто не стучал, а это означало, что никто не пытался вечером дозвониться до него, и никого не беспокоило, что его телефон не работал. Его найдет горничная. Мельник на мгновение почувствовал жалость к женщине, входящей в номер и обнаруживающей человека, у которого снесено полголовы, но тут уж ничего не поделаешь. Потом об этой смерти узнают все, но человек с паспортом доложит своим хозяевам, что во время его пребывания в отеле ничего подозрительного не произошло, и они, возможно, решат, что человек, подложивший взрывчатку в телефон, не обнаружил авиационный билет и паспорт. Дэвид подумал, что они, вероятно, посчитают надежными принятые меры предосторожности и не отложат поездку в Нью-Йорк, хотя могут для большей безопасности поменять время вылета и рейс. Будет интересно, если кто-то сможет выяснить, зачем этот человек летит в Нью-Йорк.

Мельник выписался из отеля в половине восьмого утра и присоединился к утренней очереди туристов, стремящихся успеть на свои рейсы на Лондон, Брюссель, Рим или Тель-Авив.

2

Коридор был длинным, хорошо освещенным и пустым. Двери кабинетов располагались вдоль стен через равные промежутки в двенадцать футов. Освещался коридор неоновыми лампами, установленными на потолке, и через единственное окно в конце холла. В это раннее утро солнечные лучи отражались от белых облицовочных плит здания, и яркие блики от окна резали глаза Джулиану Мазору, который стоял возле двери своего кабинета, разглядывая коридор и куря свою последнюю на сегодняшний день сигарету. Было девять часов двенадцать минут утра, и он думал, как ему удастся остаток дня прожить без еще одной сигареты. Нет, он не сможет. Черт побери, он понимал, что прикончит пачку до ланча, и все же продолжал задавать себе этот вопрос.

Щурясь от ярких лучей солнца, он бросил еще один взгляд на коридор и с сожалением вздохнул, как делал всегда, когда возникала сложная проблема. В такие моменты он говорил себе, что если бы работал в Скотленд-ярде, то все было бы иначе. Он был уверен, что в Скотленд-ярде коридоры темные и извилистые, в кабинетах камины, на полу лежат тяжелые ковры, на стенах висят старинные картины, а мебель громоздкая и полированная.

Он знал, конечно, что это совсем не так, потому что спрашивал у многих сотрудников Скотленд-ярда об их рабочих местах, но он любил старые детективные романы, и ему нравилось представлять, что где-то подобная обстановка существует в реальности. А здесь, в штаб-квартире Моссад в Израиле, все было бесцветным, функциональным, эффективным и угнетающим. Он мечтал о викторианской обстановке, о скрытых намеках вместо прямых указаний, о загримированных фигурах, молча проходящих затемненными коридорами. Он снова вздохнул, зашел в кабинет, закрыл за собой дверь и, подойдя к столу, достал последнюю сигарету. Докурив ее большими затяжками почти до фильтра, он затушил окурок, сел за стол и снова прочитал отчет.

Мазор обхватил голову руками и помотал ею. Где это написано, – подумал он про себя, – что агент должен иметь «интуицию»? Где эти идиоты нахватались таких понятий? Он старался, Бог свидетель, что он старался вдолбить им, что лучший способ точно выполнять приказы – это выполнять приказы. Интуиция – прерогатива высших чиновников штабов, где люди могут позволить себе это, потому что не умеют делать ничего лучшего. В штабе человек может сидеть, откинувшись в кресле и, подперев рукой голову, думать о чьей-то судьбе и фантазировать о том, что может произойти в этом самом невероятном из миров. Потом этот человек может спустить свои фантазии в сортир и обратиться к реальностям этого самого делового из миров.

Вот чьей прерогативой является интуиция – штабов и сортира. В условиях агентурной работы интуиция называется гаданием, а гадание не лучший путь укрепления национальной безопасности. Но как убедить игрока в кости, что он обречен уже в тот момент, когда делает свой первый бросок?

Мазор вздохнул. Он снова начал рассуждать о Мельнике. Вот если бы Мельник был одним из тех молодых новичков, пришедших со школьной скамьи, Мазору нужно было бы просто отшлепать его по заднице и научить не совать нос в чужие дела. Но Мельнику было тридцать восемь лет, он был почти одного возраста с Мазором, а на самом деле даже постарше, так как Мельник был из первого поколения «сабров». Эти сабры были хуже всех. Сегодняшняя еврейская молодежь, похоже, слегка отличается от молодежи в других странах, но те первые евреи, родившиеся в первые годы существования нового государства Израиль, были совсем другими существами, иными представителями рода человеческого. Может, Господь создал их потому, что именно в таких людях нуждалась нация, окруженная со всех сторон врагами? Или такими их сделали матери, видевшие в них первых настоящих евреев, подобных тем, которые родились свыше двух тысяч лет назад?

Он улыбнулся, вспомнив старую шутку: Вопрос: Почему мы считаем, что Иисус был еврей? Ответ: Потому что он до тридцати пяти лет жил дома, помогал отцу в делах, а его мать думала, что он Бог.

Улыбку Мазора оборвал очередной вздох. Он вытащил пачку сигарет, слегка поборолся сам с собой и капитулировал, решив, что во всем виноват Мельник. Разве может человек бросить курить, когда у него такие агенты, как Мельник?

Мельник охотился за Эль-Куширом почти четыре месяца. В течение года это было его третье задание от Мазора, и первые два он выполнил точно в соответствии с приказом. Он выследил ливийского террориста в Стамбуле и разделался с ним, в Италии он обнаружил убийцу из ООП и положил конец его карьере. Мельник был хорошей кандидатурой для устранения Эль-Кушира, ответственного за взрыв самолета в 1985 году, в результате которого погибли пятьдесят шесть израильтян, и за организацию вооруженного нападения на автобус с туристами, когда было убито семнадцать человек.

Люди, подобные Эль-Куширу, доставляли больше неприятностей будучи арестованными, чем находясь на свободе. Если сообщалось об их аресте, то за этим непременно следовал захват заложников. Похищались совершенно невиновные мужчины и женщины, и их жизни становились объектом торговли. На сделки с бандитами никто не идет, но, по мере того как неделями тянется суд, давление со стороны бандитов усиливается, возрастают мучения жертв и их семей, а в конечном счете умирают все – и осужденный и заложники.

Работа Мазора и заключалась в недопущении подобных инцидентов. Его команда работала с известными террористами и, когда обнаруживала их, то убивала – просто убивала, без огласки и ответных мер возмездия. Если бы об этом узнали в Израиле, это вызвало бы волну протестов. Мазор соглашался с тем, что убийство – это метод действия террористов, но в силу того, что в случае ареста своих террористы всегда принимали ответные меры, бороться с ними можно было только подобным образом, и Израиль научился делать это очень хорошо.

Мазор схватил пепельницу, подержал ее секунду в руках и швырнул. Пепельница ударилась о стену, разбилась вдребезги, и осколки со звоном посыпались на чистый деревянный пол. Он выдвинул ящик, вынул другую пепельницу, осторожно поставил ее в центр стола и закурил следующую сигарету. Закрывая ящик, он отметил, что пепельницы у него закончились.

Он не должен думать о своей работе подобным образом. Именно это часто случалось с его агентами – они начинали слишком много думать о том, что они делают, вместо того чтобы думать, почему они это делают. И тогда уже агенты становились непригодными к работе. Он перевел дыхание и тихо, протяжно вздохнул. Лицемерие мира захлестнуло их всех, но это лицемерие зиждилось на догматах иудаизма. Так кому мог пожаловаться еврей? «Не убий… Мне отмщение, и Аз воздам», – говорит Господь. Поэтому ни одно цивилизованное государство не одобрит убийства убийц без официального суда над ними, и в силу этого команда Мазора была не только неофициальной, но и полностью засекреченной. Кнессет никогда не слышал о ней, а премьер-министр пришел бы в ужас, если бы сведения о ней просочились в мировую печать. Даже Моссад тут же отказалась бы от нее.

Агенты Мазора снабжались списком людей, деньгами, оборудованием и инструкциями на случай, если придется скрываться. В контакт со штабом они вступали только в тех случаях, когда возникали проблемы, которых они не могли решить сами, но такие агенты, которые сами не могли решать проблем, долго не работали. Или их списывал Мазор, или, что происходило гораздо чаще, они погибали от рук убийц, за которыми охотились. Таким обычно бывал конец агента. Случалось, что продержавшиеся довольно долго агенты начинали испытывать угрызения совести, и тогда их отправляли в отставку на канцелярскую работу. Но Мельник? Мазор возлагал на него большие надежды, и вот теперь вдруг такой номер! Интуиция!

У Мазора застучало в висках. Он бросил взгляд на часы – всего половина десятого утра – слишком рано для головной боли. Он начал массировать переносицу большим и указательным пальцами и попытался расслабиться.

Мельнику не следовало открывать чемодан, не следовало ждать столько времени, чтобы выполнить задание. Ведь он мог упустить Эль-Кушира, четыре месяца усилий пошли бы насмарку, и, кто знает, сколько жизней успел бы унести этот убийца, прежде чем вновь появилась бы возможность покончить с ним. Интуиция Мельника, а на самом деле просто самонадеянность, могла бы обернуться дополнительными жертвами в больницах и моргах Иерусалима или Тель-Авива. И ради чего? Ради взгляда на паспорт и авиационный билет? Мазор покачал головой. Он вызовет Мельника, выбьет из него эту самонадеянность и накажет. Но каким образом?

Зазвонил телефон.

Это был Директор. Мазор поднялся, затушил сигарету и быстро вышел в холл.

3

Фазал Абдул Ниссар заерзал в кресле, закусил ус и беспокойно огляделся вокруг. Внутренне он посмеялся над собой: «А что, собственно, ты собирался увидеть?» В любом случае, на бульваре все было спокойно. Автомобили сновали взад и вперед, люди шли по тротуару и по улице, не обращая внимания на автомобили точно так же, как автомобили не обращали внимания на них. Фазала совсем не удивляло, что не происходит дорожных происшествий, ему приходилось ездить и при более хаотичном автомобильном движении. Его интересовали все люди, сидящие за столиками кафе, расположенными на тротуаре. Следят ли они за ним? Когда он смотрел на каждого из посетителей, они, конечно, не следили за ним. Но что происходило, когда он отворачивался?

«Паранойя, – сказал он про себя. – Не что иное, как паранойя». Затем он снова опустил взгляд на газету, лежащую у него на коленях, нервно передернул плечами и пригладил волосы на затылке.

В газете сообщалось, что М. Вадир Нагурни был убит на четырнадцатом этаже отеля «Георг V» – ему разнесло голову взрывом бомбы, заложенной в телефон. Это было похоже на политическое убийство, но, во-первых, ни одна террористическая группировка не взяла на себя ответственность за это убийство, а, во-вторых, М.Нагурни не был известен как политический деятель. У него был алжирский паспорт, и больше о нем ничего не было известно.

«Неужели это Эль-Кушир?», – подумал Фазал. Он не знал, под каким именем и с каким паспортом Эль-Кушир прибыл в Париж. Прошлым вечером он даже не потрудился запомнить номер комнаты, в которой остановился Эль-Кушир. Номер находился высоко, может быть, и на четырнадцатом этаже, но он не обратил внимания. Идиот! Пора было бы научиться замечать такие вещи.

Но теперь это уже не имело значения, и не стоило тратить время на самобичевание. Что он должен был теперь делать – вот в чем заключался главный вопрос. У него не было инструкций на случай подобной ситуации и спросить было не у кого. Внезапно он вспомнил, как Эль-Кушир открывал в номере чемодан, и эти воспоминания успокоили его. Ведь Эль-Кушир показал ему тоненький волосок на ручке, одну нитку на застежке-молнии чемодана и еще одну внутри под носками. Было ясно, что чемодан никто не открывал, и, даже если убитый и был Эль-Куширом, убийца ничего не знал о нем – о Фазале. Нет причин для паники, надо успокоиться и… и что? Что теперь он должен делать?

Фазал понял, что выбора у него не было. Не было никаких указаний на случай такой непредвиденной ситуации. Он ни с кем не мог связаться, не мог изменить планы даже в том случае, если убийца все-таки знает о нем. У него есть инструкции, и он должен четко следовать каждой их букве. Он должен прибыть в аэропорт Орли в субботу, одетый точно в соответствии с инструкциями, имея при себе точно такой чемодан, как предписывалось, и должен улететь именно тем рейсом, который был обозначен в его билете.

Фазал сердито потряс головой и допил свой кофе. Он ведь всего лишь обычный пилот, и не знаком со всеми этими штучками. Потом он напомнил себе, что он уже не сирийский парень Фазал Ниссар, а гражданин Ирака Мохаммед Асри. И теперь он уже не просто обычный пилот.

4

– Джулиан, я хочу, чтобы твои хорьки разыскали одну крысу, – с ходу начал Директор.

На лице Мазора моментально появилось озабоченное выражение, и Директор рассмеялся. Мазор всегда подозрительно относился к людям, имеющим дело с террористами.

– Не беспокойся, старик, – произнес Директор тоном, выдававшим его оксфордское образование. – Просто нам нужно от него кое-что более важное, чем просто похоронить его. Затевается что-то крупное, и нам пора вступать в игру. У тебя ведь кто-то следит за этим Эль-Куширом, так ведь?

«О, Боже», – подумал Мазор и кивнул.

– Ну, конечно. При прошлой встрече ты говорил, что к нему уже подобрались вплотную, да? Результата можно ожидать в самое ближайшее время. Насколько я помню, именно так ты и говорил. Верно?

Мазор кивнул. «Почему, Боже? Почему я?»

– Хорошо. Отлично. Но не убивайте его. Мы хотим проследить за ним, выявить его контакты, а затем взять живым и допросить. После этого ты можешь убить его, это я тебе обещаю. Договорились?

Директора удивило, что озабоченное выражение так и не исчезло с лица Мазора, безусловно, оно казалось слишком напряженным. Мазор судорожно сглотнул слюну.

– Что-то не так? – поинтересовался Директор.

– Да, сэр.

Директор посмотрел на него.

– Только не говори мне, что…

– Да, сэр.

– Черт побери! – Директор стукнул кулаком по ладони и уставился на Мазора с таким видом, словно хотел и его стукнуть подобным образом. Потом он повернулся в кресле и устремил взгляд в стену. Мазор продолжал судорожно сглатывать слюну. Директор снова повернулся к нему.

– Когда? – спросил он.

– Как раз вчера. Я получил донесение всего несколько часов назад.

– Где?

– В Париже.

– Это точно? Нет шансов, что он просто ранен?

Мазор почувствовал себя оскорбленным, его люди не могли просто ранить.

– Нет. Ему разнесло голову бомбой, заложенной в телефон.

– Тело обнаружили?

– Думаю, что да.

– Не надо думать! Немедленно отправь туда кого-нибудь. Если полиции еще нет, пусть проверят его карманы, обыщут его номер, пусть обыщут все там, где он жил. Мы должны обнаружить какую-нибудь зацепку, которая позволит нам действовать дальше.

Мазор с благодарностью подумал об интуиции Мельника.

– Позвольте спросить…

– Нет, не позволю. Никаких вопросов. Пошли туда срочно людей, пока эти чертовы французские «флики» не перерыли там все. От них мы ничего не получим. Разве нельзя было убить его в Германии, с которой у нас тесное сотрудничество?

– Разрешите предложить…

– Нет. Я не хочу от тебя ничего слышать, пока не обнаружишь что-нибудь, что помогло бы нам выяснить намерения Эль-Кушира.

– Мне кажется, что у нас кое-что есть, – сказал Мазор.

Директор прервал поток своих излияний, осторожно взглянул на Мазора и обнаружил, что сидит на краю кресла, протянув указательный палец в направлении лица Мазора. Он отодвинулся, сложил руки, с недоверием посмотрел на Мазора и спросил:

– И что это?

– Наш агент «Колдун» – это Дэвид Мель…

– Мне не нужно его имя, я его не хочу знать.

– Простите. Колдуну удалось обыскать номер Эль-Кушира до того, как он убил его. Он…

– В этом есть что-нибудь необычное?

– Да, это очень необычно, сэр. Боюсь, что Колдун слишком инициативный агент.

Директор поднял брови, и Мазор продолжил:

– Он обнаружил паспорт и авиационный билет из Парижа в Нью-Йорк на имя Мохаммеда Асри.

– Вот оно! – Директор буквально выпрыгнул из кресла и несколько раз возбужденно прошелся по кабинету. – Это как раз то, что мы искали. Мы знаем этого человека? Как его имя? Асри?

– Я еще не успел проверить, но это имя мне незнакомо.

Директор снова уселся в кресло.

– Займись этим прямо сейчас, – он откинулся в кресле и лучезарно улыбнулся Мазору. – Черт подери, – воскликнул он, и в этом возгласе отразилась его двухлетняя работа в ЦРУ двадцать лет назад. – В конечном итоге все сложилось удачно.

5

«Черт, – подумал Дэвид Мельник, – вот незадача». Погруженный в мрачные мысли, он сидел в кресле возле иллюминатора и смотрел с высоты тридцать семь тысяч футов на Атлантический океан. Там внизу голубизна волн постепенно переходила в серую дымку, затем снова переходила в голубизну неба, так что нельзя было четко определить границу между небесами и океаном. Он задумался над словами из Книги Бытия: «И сотворил Господь твердь небесную, и отделил воды, находящиеся под твердью, от вод, находящихся над нею: и так оно и было».

Его тревожило то, что он влез в какую-то чертовщину. Что бы это ни было, ему это не нравилось. Ему нравилось то, чем он занимался, нравилось самому распоряжаться собой, не отчитываясь о своих делах по нескольку недель, а иногда и месяцев. Ему нравилось убивать убийц. Но ему не нравилось работать в группе. «Нет, – подумал он. – Давай рассуждать честно. Если это будут хорошие группы, то все будет в порядке». Но он никогда не думал, что ему придется работать с группой американцев.

Американцы. Именно так они называют себя, игнорируя канадцев, мексиканцев и всех жителей Центральной и Южной Америки. Они называют свою страну Америкой, как будто других стран и вовсе не существует. Они были шумными, самонадеянными, грубыми. «Нет, – снова одернул он себя. – Будь честным». Эти слова употреблялись для карикатур на американцев, а сам он не знал ни одного американца. Но он знал о них достаточно, чтобы понимать, что не хочет работать с ними.


7 октября 1973 года Дэвиду Мельнику шел двадцать первый год, и он носил только что полученные «крылышки», означавшие, что он служит в ВВС Израиля. Шесть месяцев он уже жил вдали от дома в деревушке Норфолк на средства Королевских ВВС Великобритании, где обучался летать на «Хоукер Харриерах» – реактивных истребителях с вертикальным взлетом, партию которых собирались закупить ВВС Израиля. Его отец Альберт Бен-Дэвид Мельник работал инженером-строителем в Тель-Авиве и был капитаном запаса танковых войск Израиля.

В течение нескольких недель израильская разведка получала данные о готовящемся совместном наступлении Сирии и Египта, целью которого было столкнуть израильтян в море, уничтожить всех и стереть с лица земли государство Израиль. Но, когда премьер-министр Голда Меир поинтересовалась мнением американского правительства на этот счет, ей сказали, что ЦРУ располагает информацией о том, что правительства Сирии и Египта просто провоцируют Израиль, вынуждая его первым нанести удар, и тогда они смогут громко заявить о неопровержимых доказательствах экспансионистской политики Израиля. Их военные приготовления не что иное, как политические демарши, призванные обмануть мировое общественное мнение.

В Тель-Авиве Альберт Мельник каждый день ходил на работу, приходил домой завтракать и работал до позднего вечера. Каждую пятницу он писал письмо сыну.

Голда Меир хотела объявить чрезвычайное положение, призвать резервистов и мобилизовать израильские вооруженные силы, однако посол США призвал ее к осторожности, и она поджала губы и прикусила язык.

В среду, 3 октября 1973 года, израильская разведка доложила, что сирийские танки выдвинулись на передовые позиции вдоль Голанских высот, а египетские танки на берег Суэцкого канала. Разведка также донесла, что сирийские и египетские ВВС переведены на военное положение и готовы атаковать цели по первому приказу и что вдоль границ наблюдается концентрация сил противника.

В четверг, 4 октября, израильская разведка предупредила, что полномасштабное одновременное вторжение планируется начать на северной и южной границах в 6 часов пополудни 6 октября. В этот раз Голда Меир позвонила президенту США Никсону, который сказал, что усилия Америки по установлению мира на Ближнем Востоке близки к успешному завершению, и ей просто надо немного подождать. В ответ на просьбы Голды Меир и ее рассказ о том, как развиваются события, Никсон послал госсекретаря Генри Киссинджера прямо в Египет. В пятницу, 5 октября, Киссинджер встретился с Мохаммедом Эль-Заятом – личным советником египетского президента Анвара Садата. Киссинджер напрямик заявил ему, что США и Израиль располагают информацией, что нападение Египта на Израиль планируется начать завтра, в 6 часов пополудни. Правда ли это? США посмотрят на это неодобрительно, и он, Киссинджер, лично будет очень огорчен, если его египетские друзья нарушат восстановленный мир на Ближнем Востоке. В дружеской и спокойной манере Эль-Заят уверил доктора Киссинджера, что президент Садат полностью поддерживает широко выдвигаемые Киссинджером мирные инициативы, и, если только Израиль прекратит свои военные приготовления, в этом регионе наступит прочный мир.

Когда Киссинджер покинул его кабинет, Эль-Заят снял телефонную трубку и сказал:

– Да, он только что ушел. Израильтяне ждут нашей атаки в 6 часов. Нет, я не знаю, как им это удалось. Я предлагаю начать наступление за час до полудня.

А Киссинджер позвонил Никсону, тот в свою очередь позвонил послу США в Израиле Кеннету Киттингу, и в субботу утром 6 октября господин Киттинг встретился с госпожой Меир и предупредил ее, чтобы Израиль не предпринимал никакой подготовки к военным действиям и доверился Соединенным Штатам. Госпожа Меир поинтересовалась, говорил ли президент Никсон лично с Анваром Садатом, и посол ответил, что будет говорить.

Итак, Голда Меир явилась на заседание своего кабинета в полдень и отказалась отдать приказ о приведении в полную боевую готовность израильской армии. И точно в этот момент наземные войска и авиация Сирии и Египта начали йом-кипурскую войну.

И только к вечеру этого дня Альберт Мельник был мобилизован и отправлен в свой танковый батальон, а на следующее утро он принимал участие в боевых действиях, стремясь сбить сирийские орды с Голанских высот. У них было меньше дюжины танков, укомплектованных экипажами, одетыми в самую разнообразную одежду – от пижам до смокингов. В одиннадцать часов утра в воскресенье, 7 октября, на второй день войны, которая по обещанию Соединенных Штатов никогда не должна была начаться, Альберт Мельник погиб, сгорев заживо в подбитом танке. А сирийцы в это время проходили мимо, ликуя и приветствуя возгласами одобрения его пылающую гробницу, уничтожая израильские поселения на Голанских высотах до последнего мужчины, женщины и ребенка.

Доверяйте мне, – сказал Киссинджер.

Верьте нам, – заявил Никсон.

Глупцы, вспомните, что прошептал Господь.


Дэвид Мельник резко потряс головой. Не стоит слишком часто или слишком подробно вспоминать о подобных вещах. Но и забывать о них не следует. «Это не должно повториться, – подумал Мельник. – Никогда не должно повториться». Следующая его мысль была: «Все. Хватит». Было еще много других вещей, о которых стоило подумать. Он уставился в иллюминатор, рассматривая Атлантический океан, медленно проплывавший внизу на расстоянии семи миль.

В любом случае эта чертова ошибка была именно его. Никто не приказывал ему заходить в номер Эль-Кушира и обыскивать там все. Любопытство до добра не доводит, а уж тем более агента разведки.

На самом деле Дэвид не думал, что имя в паспорте и авиационный билет имеют слишком большое значение, но он сообщил об этом именно по той причине, по которой первым делом открыл чемодан Эль-Кушира. Именно в этом и заключается работа разведки – крохи информации, которые сами по себе значат очень мало, но впоследствии могут помочь воссоздать более полную картину, указать какие-то направления, что-то подсказать, и все это, в конечном итоге, может дать конкретные результаты.

Поэтому Мельник не слишком удивился, когда на следующее утро Мазор прилетел в Париж, привезя с собой целый портфель фотографий. Это были самые различные фотографии – от снимков для полицейского архива, сделанных во время ареста, до кадров, сделанных на большом расстоянии с помощью телеобъектива, на которых были запечатлены люди, входящие или выходящие из дверей. Там были сотни снимков, и ему понадобилось несколько часов, чтобы просмотреть их. На фотографиях были изображены самые различные люди: террористы, предполагаемые террористы и люди, которые просто слишком медленно проходили мимо домов, в которых могли появиться предполагаемые террористы. И все-таки Дэвида не удивило, что среди этих фотографий не было человека, которого он видел в холле отеля вместе с Эль-Куширом.

– Посмотри еще раз, – сказал Мазор.

– Если бы он здесь был, я бы узнал его, – ответил Мельник.

– Посмотри еще раз, – продолжал настаивать Мазор. В подобных случаях не следует возражать шефу, поэтому Дэвид подтянул к себе через стол альбомы с фотографиями, снова открыл верхний альбом, вытащил из кармана рубашки пачку сигарет, достал одну и зажал между губами. Это была темная французская сигарета, табак был отвратительным, но когда ему надо было подумать, или когда он просто скучал, то любил пожевать сигарету. Курить он бросил несколько лет назад.

Просмотрев несколько страниц, Мельник поднял глаза и заметил, что Мазор пристально смотрит на него, закусив верхнюю губу. Дэвид понял, что он смотрит на сигарету. Конечно. Бедный Мазор, он так и не смог бросить курить, но, должно быть, сегодня он уже выкурил свою дневную норму. Разглядывая фотографии, Дэвид с невинным видом похлопал себя по карманам и поднял взгляд на Мазора.

– Есть у вас спички? – спросил он.

Мазор дважды сглотнул слюну и протянул ему через стол зажигалку. Дэвид прикурил, стараясь не затягиваться, чтобы не ощутить отвратительного привкуса, выпустил плотное облако дыма и вернулся к изучению фотографий. В течение следующих пяти минут он дважды краешком глаза замечал, как Мазор несколько раз судорожно дернулся в его направлении. Дэвид молчал. Наконец Мазор взорвался:

– Дай мне сигарету!

– Я думал, что вы бросили, – удивленно заметил Мельник.

– Я бросаю. Просто сейчас мне хочется курить.

Мельник через стол бросил шефу сигарету, ехидно думая про себя, что взял реванш за то, что снова приходится разглядывать эти фотографии, хотя он твердо был уверен, что нужного им человека на них нет.

Было уже за полночь, когда Дэвид закончил просматривать последний альбом с террористами и приступил к дополнительным материалам, в которых содержались фотографии обменянных военнопленных. Примерно через час его указательный палец на мгновение замер в воздухе.

– Что? – моментально насторожился Мазор.

– Ничего, – ответил Мельник. – Просто задумался на секунду.

Он устал, разглядывая все эти лица, и они начали сливаться в одно смуглое пятно. Эти уродливые носы, зубы, глаза и… Он все еще сомневался, но указательный палец перевернул назад предыдущую страницу.

– Это он?

– Нет, – сказал Мельник, но, даже произнеся это, он не был до конца уверен.

Он внимательно разглядывал фотографию из альбома военнопленных. Это была архивная фотография анфас сирийского пилота-истребителя, сбитого и взятого в плен во время йом-кипурской войны семнадцать лет назад. Подпись под фотографией гласила: «Фазал Абдул Ниссар». Черты лица тонкие, выражение высокомерное, толстые усы, длинные нечесаные волосы. Ничего этого не было у мужчины, которого он мельком видел, когда тот проходил по коридору отеля. Но ведь теперь он на пятнадцать лет старше, и, вполне естественно, что лицо могло располнеть.

– Ну? – продолжал давить на него Мазор. – Думаешь, это он?

– Я не уверен. У того мужчины были твердо очерченные губы и вялый подбородок, а здесь, на фотографии, я не могу разглядеть губы, да и подбородок затемнен. Но если убрать усы… У него крупные уши, чуть загнутые вперед, а здесь волосы длинные и закрывают уши, но…

– Но? Но? – не отставал Мазор.

– Глаза. Глаза и нос… Я не уверен, – вынес Мельник окончательное решение.

– Но возможно?

– Возможно? О, да, конечно, возможно.

Мельник сосредоточился, нахмурился и еще несколько секунд изучал фотографию.

– Мне кажется, что это он. Больше ничего не могу сказать.

Мазор перегнулся через плечо Дэвида и посмотрел на фотографию. «Сирийского пилота с иракским паспортом послал в Нью-Йорк наш ливиец Эль-Кушир», – размышлял он. Выпрямившись, Мазор захлопнул альбом и протянул Мельнику авиационный билет до Нью-Йорка.

– Найди его.

Ну что ж, не так плохо. Примерно этого Дэвид и ожидал. В конце концов, он единственный человек, который знает, как выглядит Мохаммед Асри. Но затем Мазор сказал ему, что он будет взаимодействовать с ФБР и командируется на неопределенный срок.

– Ты улетаешь завтра, – сказал Мазор. – Купи себе новую одежду.

– А чем не подходит эта? – попытался возразить Мельник.

– Она выглядит слишком по-европейски. Купи что-нибудь американское.

Мельник задумался над тем, что это значит, но потом вспомнил слова Мазора.

– На неопределенный срок? – настороженно поинтересовался он. – А что это значит?

– Это значит до тех пор, пока дело не прояснится.

Дэвид запротестовал. Он полетит в Нью-Йорк и арестует Асри, когда тот будет проходить таможню, конечно, он сделает это. Или он проследит его контакты в Америке, он сделает все тщательно, как Мазор того и желает. Но ему нет никакой необходимости связываться с ФБР. Зачем даже сообщать американцам о его приезде? Какой смысл? Он не нуждается в ФБР.

– Не говори глупостей, – сказал Мазор. – Мы должны предполагать, что этот человек подготовленный агент, и ты не сможешь следить за ним в одиночку. Разве сможет даже великий Дэвид Мельник один следить за человеком, который постарается избежать слежки?

– Конечно, нет, – раздраженно ответил Мельник. Ему не нравилось, когда сомневались в его агентурных способностях. – Но почему мы не можем создать группу из израильтян? Какое отношение это дело вообще имеет к американцам? Только потому, что Асри летит в Нью-Йорк?

– Он совсем не случайно собрался именно в Нью-Йорк, он не просто следует транзитом через Америку и уж летит туда отнюдь не для того, чтобы посетить Диснейленд. Затевается что-то крупное, – сказал Мазор, повторяя слова Директора. – Мы не знаем в чем точно дело, но эта акция направлена против Америки, и почти очевидно, что осуществлена она будет в Америке.

– Но вы не знаете точно что это?

– Нет.

– Но, может быть, вы могли бы хотя бы приблизительно сказать мне, что это за акция?

Мазор пожал плечами.

– Но если я буду заниматься этим делом, то вы, по крайней мере, могли бы рассказать мне все, что знаете.

– Я так и сделал, – улыбаясь, произнес Мазор.

«Ладно. У агента Моссада есть много преимуществ», – подумал Мельник. Каким еще образом мог бы бедный израильтянин путешествовать по всему миру, останавливаясь иногда, и это было правдой, в самых грязных отелях, но иногда и в самых роскошных – в зависимости от цели и задания. Как еще мог бы человек посмотреть весь мир, с его развлечениями, опасностями, злачными местами, симфоническими концертами и великолепными ресторанами – и все это за счет неограниченной статьи расходов? Много преимуществ: например, после нескольких недель блужданий по такому прекрасному городу, как Париж, уничтожить человека, который безжалостно убил несколько десятков граждан Израиля. Да, в этом деле преимуществ много, но выбор задания для себя к этим преимуществам не относится.

Итак, Америка.

6

Чарльз Вертер прибыл в свой кабинет в семь сорок пять утра, за пятнадцать минут до прихода своей секретарши, снял шляпу и повесил ее на вешалку за дверью. Он был одним из тех немногих агентов ФБР, которые продолжали носить шляпы. Большинство агентов предпочитали шляпам солнцезащитные очки в подражание агентам ЦРУ, но Вертер придерживался традиций.

Он был плотного сложения, лет сорока пяти, коротко подстриженные волосы подернула седина, мягкий взгляд напоминал взгляд профессора или детского врача, и это одурачивало многих людей. Он пересек приемную, вошел в свой личный кабинет, уселся за стол и начал просматривать последние записи, которые оставил здесь.

В восемь часов десять минут утра его секретарша принесла ему чашечку кофе. Она тоже соблюдала традиции. В девять часов секретарша напомнила Вертеру, что ему пора ехать в аэропорт. Было еще рано, но дороги уже были битком забиты автомобилями. Вертер опять подумал о том, что проще было бы воспользоваться подземкой, но это могло создать неправильное представление, а с этими людьми лучше всего с самого начала взять правильный тон. Он вышел к машине, ожидавшей его, уселся на переднее правое сидение, и шофер повез их в аэропорт Кеннеди.

Они прибыли в аэропорт с большим запасом времени и теперь стояли в зале ожидания и смотрели на телеэкран. Телекамера находилась как раз снаружи, и Вертер мог наблюдать в большие окна то же самое, что показывали по телевизору, правда, не так близко и не в таких красках. На посадку шел борт ВВС № 1, крылья самолета вытянулись, как у ястреба, колеса шасси раскинулись, словно лапы первобытного животного, и, балансируя в воздухе, он стремился коснуться земли. Президент этой весной 1990 года прилетел в Нью-Йорк на первичные выборы, предшествующие осенним выборам в конгресс. Подняв клубы дыма, колеса шасси коснулись земли, и камера переместилась на толпу встречающих. Она снова вернулась к самолету, когда он полностью остановился и дверь открылась.

На какое-то мгновение Вертеру пригрезился кошмар, растянутый во времени и пространстве. Он увидел, как кто-то из толпы выскочил вперед и швырнул гранату. Как только она взорвалась у ног президента, видение исчезло в клубах дыма. Теперь он уже видел, как автомобиль президента выскочил за ворота и, набирая скорость, рванулся по скоростной автомагистрали к городу. Но там на обочине стояли на коленях мужчина и женщина, вытаскивавшие из детской коляски короткую трубу реактивного гранатомета. Они моментально установили его, прицелились и нажали на спусковой крючок. Как только автомобиль взорвался, охваченный пламенем, видение снова исчезло и сейчас Вертер видел, как президент беспечно шагает по Медисон-сквер-Гарден в окружении телохранителей из секретной службы. Он идет среди толпы людей, отделенной от него веревочным барьером, и кто-то в толпе сует руку в карман пиджака…

– Приземлился наш рейс, – сказал шофер.

Вертер обернулся и бросил взгляд на табло объявлений.

– Спасибо, – сказал он. – Пошли.

В конце концов, президент – это не его забота. Так он думал.

Таможенник обернулся и кивнул им. Вертер несколько секунд изучающе разглядывал человека, получавшего назад свой паспорт. Первое, что он отметил, был уродливый синий в клетку спортивный пиджак. Если этот наряд в какой-то степени отражал характер или вкус, то к этому человеку следовало бы сначала присмотреться. На нем были очки с затемненными стеклами, рост на один-два дюйма превышал шесть футов. Стройный, походка легкая, волосы густые, каштановые, коротко подстриженные. Как только он миновал таможенную стойку, Вертер подошел к нему и протянул руку.

– Мистер Мельник, я Чарльз Вертер. У меня машина, она ждет нас на выходе, – произнес Вертер, отводя Мельника в сторону от толпы. – У вас есть багаж?

– Только вот это, – ответил Мельник, указывая на изрядно набитую ручную кладь.

– Документы? – спросил он, когда они отошли в сторону.

Протягивая ему бумажник, Вертер старался не улыбаться. Если бы он был не тем человеком, то откуда он мог бы знать, кто такой Мельник? «Дилетанты», – подумал Вертер, но, скорее снисходительно, чем с раздражением. У дилетантов из маленьких стран всегда большое самомнение.

Внимательно изучая удостоверение, Мельник постарался сдержать вздох. Все было так, как он и представлял себе. Американцы настолько отгорожены от реального мира своими океанами и военной мощью, что вообще не заботятся о безопасности. Похоже, что придется работать с испорченными детьми.

– Итак, – сказал Вертер, как только они вошли в его кабинет. Он предложил Мельнику сесть, и сам устроился за столом. – Расскажите мне все об этом.

Мельник выразительно посмотрел на него.

– Насколько я понимаю, я и приехал сюда для того, чтобы вы могли рассказать мне об этом, – сказал он.

Наступило молчание, они смотрели друг на друга. Затем Вертер попытался улыбнуться.

– Вся наша профессиональная подготовка, – начал он, – основывается на том, что мы не должны никому доверять. Мы не доверяем полностью ЦРУ или секретной службе и, думаю, что вы тоже не доверяете своему, как вы его называете, Институту. Институт военной разведки, правильно?

Мельник кивнул.

– Но я думаю, что нынешняя ситуация достаточно серьезна для нас обоих, и мы должны понять, что нам не следует не доверять друг другу. Я прав?

– Конечно, – согласился Мельник. – Можете начинать.

Вертер несколько секунд внимательно разглядывал собеседника. Он подумал о том, что с этим человеком работать будет нелегко, и сказал:

– Ну хорошо. Я начну.

Он поднялся из-за стола и зашагал по комнате.

– Возможно, я ошибаюсь, – сказал он. – Возможно, я рехнулся, как здесь думает большинство людей, но затевается что-то крупное, и мы не знаем, что это. Вот в двух словах и все.

Он остановился и посмотрел на Мельника, который, тоже молча, выжидающе смотрел на него.

– Хочу быть честным с вами. Мое мнение не разделяется единодушно разведывательными службами Соединенных Штатов. Но я что-то чую, а так как я работаю здесь довольно долго, мне пошли навстречу и позволили покопаться в этом. – Он улыбнулся. – И я нашел вас.

Мельник по-прежнему никак не реагировал на его слова. Вертер подвинул кресло поближе к Мельнику, сел и сказал:

– Послушайте, в 1986 году Соединенные Штаты нанесли удар по Ливии. Этот удар был направлен персонально против Каддафи и его семьи, и совсем не имеет значения, что пресса преподнесла это как военное нападение. Каддафи, да и весь арабский мир поняли, что это прямая попытка политического убийства. В ответ на это Каддафи клятвенно пообещал развернуть террористическую войну. Чуть позже в этом же году он послал своих боевиков в США убить Рейгана, но мы их переловили, и эта попытка сорвалась. Когда Рейган в 1988 году посетил Англию, то там в это время наблюдался «случайный» наплыв арабских туристов с фальшивыми паспортами, но Скотленд-ярд хватал их прямо на улицах и держал у себя до отъезда Рейгана, а потом депортировал. Что произошло с тех пор? Ничего. И вот теперь, похоже, наблюдается какая-то возня. Конечно, отсутствие очевидных доказательств того, что Каддафи что-то затевает, нельзя рассматривать как доказательство какой-то подготовки. Теоретически можно предположить, что он настолько хитер, что мы просто не сможем понять его намерений. Если только он действительно что-то затевает. Вы следите за моей мыслью?

Мельник кивнул, и Вертер продолжил:

– Но также очевидно, что отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия. Я ясно излагаю? Мы вправе ожидать какого-либо ответного удара от Каддафи, и мы ожидаем его, а то, что мы слышим кругом, это просто шумная болтовня. Сначала Рейган, а теперь Буш просто играют на мировую прессу, заявляя, что Каддафи боится нас, что он бессилен и ничего не может сделать. Но и вы, и я знаем, что все это чепуха. Этот человек сумасшедший, а сумасшедшие люди не боятся никого. А имея много денег и людей по всему миру, готовых сделать за нефтедоллары все что угодно, он очень силен. А это значит, что он много чего может сделать. Поэтому, когда он не предпринимает никаких шагов, Рейган и Буш могут болтать, что им вздумается, но люди вроде меня должны быть очень и очень настороже.

Прибавим к этому появившиеся слухи. До нас начали доходить разговоры о деньгах, поступающих на счета в швейцарских банках и исчезающих с них. Насколько нам удалось выяснить, деньги поступают из Ливии. Но вы же знаете этих чертовых швейцарцев, очень трудно определить, откуда эти деньги приходят и куда уходят. Очень трудно, но нельзя сказать, что невозможно. Часть денег поступает сюда, в Америку, и это меня здорово настораживает. Похоже, что этот сукин сын действительно что-то затевает, но старается держать это в строгом секрете. А если такой громогласный хвастун вдруг затаился, это отнюдь не означает, что он сидит сложа руки, напротив, он затевает что-то очень серьезное.

Всего несколько дней назад ЦРУ обнаружило, что ваш и мой друг Эль-Кушир каким-то образом причастен ко всему этому, а я, к моему счастью, за двадцать пять лет работы в этой области сумел обзавестись друзьями в различных организациях. И вот я узнаю, что Моссад уже несколько лет разыскивает Эль-Кушира за другие грязные делишки. Но не успели мы даже заикнуться о том, что хотели бы потолковать с ним, как вы убили этого ублюдка. Потом оказалось, что вы обнаружили американскую визу, иракский паспорт и авиационный билет до Нью-Йорка, предназначенные для бывшего сирийского летчика, и я начинаю прикидывать все возможные варианты. Но среди них я не обнаруживаю для себя вероятности того, что Буш прав и Каддафи напуган мощью старых добрых Соединенных Штатов. Теперь вы сами можете выбрать, какая из вероятностей наиболее близка к реальности. По-моему, я вполне ясно дал вам понять, на чьей я стороне. А как насчет вас?

Мельник задумался на секунду.

– Я могу рассказать вам, как все это понимают в Израиле, – сказал он. – Израиль ужасно боится Соединенных Штатов. Да, это правда. Мы боимся, как бы вы не почувствовали, что мы разочаровались в вас. Считается, что Ближний Восток – это наша сфера влияния, мы ответственны за происходящие там события и должны знать обо всем, что там происходит. Вы говорите, что обеспокоены. Хорошо, я могу сказать вам, что мы откровенно напуганы тем, что арабы затевают какую-то грандиозную акцию против вас. Вас отругают за то, что мы ничего не обнаружили для вас, и вы думаете, что ЦРУ не справится с этим, а ожидаете успеха от Моссада. Вот такая атмосфера там, в Иерусалиме, – продолжил Мельник. – И, когда мы обнаружили, что этот Мохаммед Асри пытается тайком проникнуть в Соединенные Штаты, все запаниковали, оторвали меня от задания и отправили сюда, чтобы я нашел его для вас.

– Ладно. Вы рассказали мне о том, как все это понимают там, в Израиле, – сказал Вертер. – Но как насчет вас? Что вы сами думаете?

– Что думаю или что чувствую? – поинтересовался Мельник.

– Мысли, чувства, интуиция, наблюдения – все это просто словоблудие, – раздраженно заметил Вертер. – Просто дайте мне полную картину. Как вы оцениваете ситуацию?

– Помните старую песенку из кинофильма «Человек-оркестр»? «Неприятности случились с нами здесь, как раз в Ривер-Сити». – Мельник впервые улыбнулся, довольный своим знанием американских выражений, и продолжил. – Что-то происходит, но я не знаю что. Я не знаю, может быть, это операция по высадке десанта, о которой Каддафи мечтает по ночам, или у них действительно есть реальный, конкретный план, который они могут привести в действие. Думаю, вам не следует впадать в панику, но было бы лучше разузнать, что же все-таки происходит.

– Правильно, – согласился Вертер. – Так мы и сделаем, да?

– С чего начнем?

– Начнем с вашего друга Асри. Встретим его, когда он прилетит, и посмотрим, куда он нас приведет. Честно говоря…

– Это единственный путь, – быстро подсказал Мельник.

Вертер посмотрел на него, он не мог понять, умен этот парень или нет.

– Правильно, – кивнул Вертер. – В любом случае, этот Асри – единственная реальность, которую мы имеем. А что еще, кроме него? След денег, похожий на запах дыма в ночи. Он дает понять, что где-то горит огонь, но неясно, насколько он силен, да и вообще, черт возьми, ничего не ясно. Мы узнали, что какие-то деньги поступили в банки Майами и Нью-Йорка, но затем их след теряется. В этой стране просто помешаны на том, чтобы не позволять нам следить за всем. Кеннеди умер двадцать пять лет назад, но этого не ощущается, судя по тому, как люди продолжают шуметь о гражданских правах, о конфиденциальности и прочей подобной чепухе. Единственное, что нам удалось узнать в связи с этими деньгами, это имя – Даллас.

– Город?

Вертер пожал плечами.

– Название города, имя человека, или просто псевдоним. Мы не знаем.

– Не многих ливийцев зовут Даллас, – заметил Мельник.

– Очень хорошо, – ответил Вертер. – Вижу, что вы будете очень полезны нам здесь. Мы об этом не подумали.

«Нет, – остановил он сам себя, – не будь таким язвительным, дай парню шанс». Он прошел за стол, сел в кресло и закинул ногу на ногу.

– В этой стране вообще не так много ливийцев. Мы отнюдь не в дружеских отношениях с Ливией…

Выражение лица Мельника не изменилось, но его внутреннее ощущение укрепилось. Сарказм Вертера подействовал на него, словно отрезвляющая пощечина. Он сказал себе, что и не ожидал ничего лучшего, да и что можно было ожидать от этих всесильных американцев, кроме высокомерия и снисходительного отношения? Так что в подобном отношении для него не было ничего нового.

– …как могли об этом выяснить из газет ваши умники из разведки, – продолжил Вертер, но тут же решил оставить свой сарказм, видя, что израильтянин не реагирует на него. – В этом есть свое преимущество, так как ливийцы не могут приезжать к нам и разгуливать где им вздумается. Их довольно легко обнаружить и схватить, а это значит, что если они задумали провернуть какое-то дело, то им придется действовать через лиц других национальностей.

– Возможно, что и через американцев, – высказал предположение Мельник.

– Вполне вероятно, и кто-то может использовать псевдоним Даллас, – согласился Вертер.

– Или имеется в виду название города.

– Мы не знаем. Это может быть и кодовым названием операции. Мы слишком мало знаем и не можем закрыть все границы на железные засовы, но, когда вы сообщили о сирийце, пытающемся проникнуть к нам с фальшивым паспортом, полученным от Эль-Кушира, мы насторожились. Нам надо бы знать побольше об этом Мохаммеде Асри. Расскажите мне.

Мельник согласно кивнул, наклонился вперед и начал рассказывать о своем задании по обнаружению и уничтожению Эль-Кушира и о том, как он заглянул в чемодан.

– Вот и все, – закончил он свое повествование.

– И больше ничего?

– Все, что известно израильской разведке, совпадает с тем, о чем вы уже сказали. Действительно, похоже, что затевается что-то крупное, но вы знаете, как это бывает – скорее интуиция, чем факт.

Про себя Мельник подумал, что здесь есть еще что-то, заслуживающее внимания. Он видел, что в израильской разведке отнеслись ко всему этому с определенным пренебрежением, однако отметил и то, что в разведке испугались, как бы американцы не успокоились. Ведь это ужасно, если террорист действительно попытается проникнуть в их благословенную страну!

Он откинулся в кресле, достал из кармана пачку сигарет, сунул одну в рот и, слегка пожевывая ее, продолжил:

– Арабы уже давно хорошо поняли психологию американцев, – Дэвид оборвал свою речь, ощутив собственное нахальство. – Это, конечно, лично моя точка зрения на их понимание вашей психологии, и вполне возможно, что я ошибаюсь. Но, насколько я понимаю, арабы всегда старались не разозлить Америку по-настоящему и держались подальше от ваших величественных пурпурных берегов. Убийство морских пехотинцев на Ближнем Востоке, убийство американских пассажиров на лайнере в Средиземном море, угон американского самолета из аэропорта в Греции – все это совсем другое дело. О таких вещах пишут в газетах, они привлекают ваше внимание, но не приводят вас по-настоящему в бешенство, потому что происходят далеко от берегов Америки. Вы по-прежнему чувствуете себя в полной безопасности в Канзасе, Вайоминге и даже в Нью-Йорке. А если несколько американцев были настолько глупы, что отправились в поездку в Израиль или на Ближний Восток, то что можно было от этого ожидать, кроме неприятностей? Поэтому они были осторожны и никого не убили в самих Соединенных Штатах. Но, возможно, они почувствовали, что теперь настало время и для подобных действий. Если это так, то это должна быть достаточно крупная операция, которая ставит своей целью не просто вызвать у вас раздражение. Она должна быть настолько серьезной, чтобы одним ударом убедить вас, что вы беспомощны в этой борьбе. Настолько мощной, чтобы ваш гнев обернулся не только против виновников, но и против тех, кто несет ответственность за это, против собственных союзников, против Израиля, против нас. Она должна убедить вас, что, как и во Вьетнаме, вы кладете свои головы за то, что вас в действительности не касается, что вы должны бросить это и забыть о том, что происходит в другом полушарии. Именно такую цель преследовала операция в Перл-Харборе – отбить у вас охоту воевать еще до того, как вы по-настоящему начали военные действия. Ну, что вы думаете об этом?

Вертер кивнул в знак согласия. Вполне возможно. Более того, примерно так он и сам думал. Но каким образом? Военное нападение? Невозможно. Ракетная атака? У них нет ядерных боеголовок, нет межконтинентальных баллистических ракет, но они могут установить большое количество ракет малой дальности на торговых судах и произвести пуск, когда корабли приблизятся к берегам Америки. И все же от этого пострадают только прибрежные города. Гораздо эффективнее и проще было бы произвести серию взрывов самолетов на всех авиалиниях страны, или устроить подобную серию непосредственно в городах. Взорвать универмаги в Нью-Йорке, Уичито или в Солт-Лейк-Сити так же легко, как и в Париже. Благодаря Национальной ассоциации оружейников оружие можно свободно приобрести по всей стране, да и динамит достать довольно просто.

– Безусловно, мы оба с вами просто гадаем, – сказал Вертер.

Мельник пожал плечами.

– Раз уж мы просто гадаем, – сказал он, – то не думали ли вы, что псевдоним «Даллас» выбран в соответствии с названием города? Это было давно и, возможно, вы в Америке уже забыли об этом, но в других странах слово Даллас до сих пор ассоциируется с городом, где был убит ваш президент?

Несколько секунд Вертер молчал, потом произнес:

– Нет. Нет, мы не забыли.

7

Вертер намеревался распрощаться с Мельником возле гостиницы, где секретаршей был заказан для него номер, но в последний момент жалость подвела его. Вместо того, чтобы расстаться с израильтянином возле входа, Вертер совершил ошибку и вошел вместе с ним внутрь. Если вы небогаты, то нью-йоркские гостиницы производят на вас чрезвычайно мрачное впечатление. Вестибюль этой, заказанной секретаршей с учетом скудных командировочных израильтянина, был так непригляден, что Вертер просто не смог оставить там Мельника. Пока они дожидались у конторки клерка, Вертер огляделся вокруг, и у него создалось впечатление, что пол и стены готовы задушить их. Внезапно он поймал себя на том, что уговаривает Мельника поехать к себе домой. Он сможет переночевать у него, выпить, хорошо поесть, а завтра они подыщут что-нибудь получше.

Мельник не видел ничего плохого в этой гостинице. По однозвездным европейским стандартам она была вполне нормальной, и именно на такую он и рассчитывал в связи с теперешним заданием. Он никогда не видел хороших американских отелей типа «Говард Джонсон» или «Марриотт». На шикарные апартаменты он не претендовал, да и вообще это его мало беспокоило. В гостинице было сухо, тепло, чисто, так что все в порядке. Сначала он вежливо отклонил предложение Вертера, а затем даже проявил некоторую грубость. Он не хотел иметь с этим американцем никаких отношений, выходящих за рамки строго деловых, но чем сильнее он отказывался, тем сильнее настаивал Вертер, явно понимавший, что Мельника, как и его самого, разочаровала эта гостиница. «Но ведь нам надо налаживать отношения», – устало подумал Мельник, прекратил сопротивление и поехал вместе с Вертером к нему домой.

– Лори! Это я, – крикнул Вертер, когда они вошли в квартиру, но им никто не ответил. – Задержалась на работе, – извинился он перед Мельником. – Она не знала, что я приглашу вас домой.

– Понимаю, – сказал Мельник. – Послушайте, я могу сесть на автобус и вернуться в гостиницу, а зайду к вам как-нибудь в другой вечер, хорошо?

Но любое препятствие делало Вертера еще более решительным, и он настоял, чтобы Мельник снял свой ужасный пиджак и устроился отдыхать на диване с бокалом мартини в руке. Мельник предпочел бы пиво, но взял выпивку и сел на диван, пока Вертер шарил в холодильнике в поисках какой-нибудь закуски.

Он вернулся в гостиную, неся на сковороде половину цыпленка.

– Осталось от вчерашнего обеда, – пояснил Вертер. – Можем погрызть его до прихода Лори, а потом пойдем куда-нибудь поедим.

– А кем она работает?

– Адвокатом. Зарабатывает больше меня, но и работает очень много. Но, черт побери, ей это нравится.

– А дети?

Вертер покачал головой и сделал большой глоток мартини.

– Да, это проблема. С детьми мы еще не решили. Она моложе меня, но ей уже за тридцать, и если мы соберемся заводить детей, то это будет очень скоро. Однако сейчас у нее один из важных моментов в карьере. Но дело в том, что как только заканчиваешь с одним важным моментом, то наступает другой, а когда же тогда найти возможность на несколько лет уйти от дел и обзавестись детьми? В наше время это общая для всех проблема. Хотите еще выпить? Давайте, у нас сегодня был долгий день.

Да, он был долгим, но наконец подходит к завершению. Мельник почувствовал себя более свободно с Вертером, хотя не мог с уверенностью определить, было ли это потому, что он выпил мартини, или потому, что выпил Вертер. Как бы то ни было, будет хорошо, если они выпьют еще по одному.

Они пили уже по третьему бокалу, когда отворилась и снова захлопнулась входная дверь.

– Ох, Бо-о-же, – раздался усталый стон, и спустя секунду в комнату ввалилась Лори Вертер. Она швырнула свой портфель, разбросала по сторонам туфли, выхватила у мужа из рук бокал, приложилась к нему, повернулась и, раскинув руки, рухнула в большое кресло. В этот момент она и заметила Мельника, сидевшего на диване.

Лори моментально подобралась, вскочила с кресла, глубоко вдохнула, чтобы остудить мартини, обжигающе скатывающийся в желудок, и вежливо протянула руку Мельнику, вставшему ей навстречу.

– Прошу прощения, что так ворвалась, но сегодня был чертовски трудный день, – сказала она. – Чарли не говорил мне, что собирается пригласить гостей. Я Лори Вертер.

– Дэвид Мельник, – ответил он, пожимая протянутую руку.

– Из Израиля? Он выглядит вполне нормально, – сказала она, поворачиваясь к мужу. И, снова повернувшись к Дэвиду, добавила: – Он боялся, что вы будете более… ну… простым.

– Ты еще не видела его пиджак, – сказал Чарльз, кивая через плечо.

– О, не волнуйтесь, мы подберем вам что-нибудь подходящее. Вы немного худее Чарли, но мы что-нибудь найдем. Вы обедали? Ох, Боже мой, – она заметила сковороду с остатками вчерашнего цыпленка на журнальном столике. – Чарли, ты не обедал, а я-то думала, что ты уже поел. Вы бы хоть тарелки взяли! Ладно, не обращай внимания, это не имеет значения. – Она подошла к столику и взяла кусок цыпленка.

Вертер улыбнулся про себя, будучи уверенным, что лицо не выдало его удовлетворения. Он был не из тех, кто выставляет напоказ свою любовь, но испытывал огромное удовлетворение от совместной жизни с женой.

– Очень хороший цыпленок, – сказал он.

– Да, очень хороший, – подтвердил Мельник, глядя на жующую Лори.

Как и говорил Вертер, она была молода, красива, стройна, с высокой грудью, густыми волнистыми рыжими волосами и слегка приоткрытыми полными яркими губами. Она казалась очень доверчивой и радушной; впервые с момента своего прибытия в Америку Мельник подумал, что кто-то здесь может быть другом. До этого его не покидало ощущение, что он чужой на этой незнакомой земле, и мечтал лишь о скорейшем отъезде. Теперь это ощущение исчезло.

– На обед здесь не хватит, – сказала Лори, добирая остатки цыпленка.

– Я думал, может быть, ты что-нибудь соорудишь на скорую руку, – предложил Вертер.

– Мы пойдем куда-нибудь, – сказала Лори, посылая мужу воздушный поцелуй. – Вы проголодались? Подождите меня минутку. Выпейте пока еще но одному мартини, и я буду готова.

Выпив еще по два коктейля, все решили, что есть они не хотят и что идти куда-нибудь слишком утомительно. Лори положила ноги на диван и предложила Дэвиду устраиваться поудобнее.

– Снимите галстук, очки, ботинки, можете даже снять рубашку. – Она озорно улыбнулась ему. – Снимайте все, что хотите.

– Ладно, – ответил Дэвид, чувствуя себя полностью расслабленным и слегка пьяным. – Я так и сделаю. – С этими словами он поднес руку к голове и снял парик.

Лори раскрыла от изумления рот и выпрямилась. Впечатление было такое, словно он вытащил зубы. Дэвид сидел, теребя в руках свой любимый каштановый парик, и улыбался ей. Когда он снял очки, создалось впечатление, что он пришелец с другой планеты. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять почему, – нигде на голове у него не было ни единого волоска, не было даже бровей и ресниц.

Обычно это обстоятельство смущало его, но в теперешнем, умиротворенном, с помощью мартини, состоянии, это его забавляло.

– Я вас напугал? Алопециа универсалис.

– Что?

– Общее облысение. Бог знает, где я подхватил этот вирус. Это как дефолиант – полностью уничтожает листву.

– Полностью?

– Полностью, – серьезно повторил Дэвид.

Теперь, когда первый шок прошел, Лори почувствовала, что заинтригована. Он не выглядит лысым, он выглядит… иначе. Она бросила быстрый взгляд на Дэвида, сидящего рядом с Чарли. Он выглядел так, как, наверное, должен был выглядеть первый человек, сидящий рядом с гориллой. Да, она определенно была заинтригована.

– Есть у вас волосы… где-нибудь?

– Ни единого волоска, – ответил он, – нигде. Вот почему я ношу очки. На самом деле они мне не нужны, но помогают скрыть отсутствие бровей и ресниц. То же самое и парик. Больше всего агент разведки не желает выделяться в толпе.

– Тогда надо что-то придумать с вашим пиджаком, – сказала Лори. – Это то, что сейчас носят в Израиле?

– Я не был в Израиле почти год, работал в Европе. Мой шеф посчитал, что моя одежда выглядит слишком по-европейски, и я купил ту, которая выглядит американской.

– Боже мой, какое же у вас должно быть представление об американцах! Ладно, это мы первым делом исправим завтра утром, если у вас будет время. Какой у вас распорядок на завтра?

– Нам надо быть в аэропорту Кеннеди около одиннадцати, – ответил за Дэвида Чарльз и, повернувшись к гостю, добавил: – Но мы еще как следует не обсудили ваше задание. Я хочу, чтобы вы…

– Минутку, – оборвал его Дэвид, заводясь без причины. Он на секунду закрыл глаза, чтобы взять себя в руки. Ведь нет никакой причины, не надо так болезненно реагировать. Но он должен поставить этого американца на место и сразу определить границу. – Позвольте мне рассказать вам об израильских традициях.

– Потом, – сказал Чарльз, бросив быстрый, но вполне понятный взгляд на часы. – Я хочу от вас совсем простой вещи…

– Нет, сейчас, – сказал Дэвид, и закипавшая в нем злость стала настолько заметной, что Чарльз вздохнул, внимательно посмотрел на Лори и откинулся в кресле. – Я понимаю, что Соединенные Штаты стряхнули с себя груз традиций, возможно, потому, что вы молодая нация, – начал Дэвид и усмехнулся абсурдности своих слов. – Конечно, Израиль еще моложе, но, наверное, у нас прочнее корни, и поэтому мы твердо верим в традиции. Сила Моссада, главным образом, основана на традициях.

– Я думаю, что это хорошо, – сказала Лори. Ей было интересно, куда он клонит.

– Я тоже думаю, что это хорошо, – согласился Дэвид. – Наша главная традиция берет свое начало непосредственно от нашего основателя Иссера Харела. Он говорил, что с того самого дня, когда он создал секретную службу Израиля, никто не указывал ему что делать. Никто никогда не отдавал ему приказов, за исключением, конечно, Бен-Гуриона и Ривки.

«Ишь какой колючий», – подумал Чарльз. Именно об этом и говорили все, работавшие с израильтянами. С ними надо обращаться осторожно.

– Хорошо, – сказал он. – Я согласен с вами, мы вместе обсудим план действий. Договорились?

Мельник согласно кивнул.

– Я знаю, кем был Бен-Гурион, – сказала Лори, – но кто такая Ривка?

– Ривка Харел – жена Иссера, – улыбнулся Дэвид.

Лори улыбнулась в ответ и взглянула на Чарли. Он не нашел эту шутку забавной. Этим двум людям будет трудно работать вместе, слишком уж они разные. Она посмотрела на пальцы израильтянина, поглаживающие бокал, они были похожи на пальцы пианиста: длинные и тонкие, сильные и нежные. Он очаровал ее.

– Если вы не возражаете, – сказала она, – я вас оставлю. Сегодня был длинный день, и я внезапно почувствовала себя усталой. – Она встала, и мужчины тоже поднялись. – Вы еще поговорите? – обратилась она к мужу.

– Совсем немного. Я скоро приду.

– Тогда я пойду, – сказала Лори, положила левую руку на плечо мужа и поцеловала его. В этот же самый момент она протянула за спиной правую руку и легонько тронула Дэвида за бедро, вытянув пальцы вдоль его ноги. Прикосновение было таким мимолетным, что он задрожал, и таким мягким и быстрым, что он понял, что произошло, только тогда, когда она уже повернулась и вышла из комнаты.

8

Подобные вещи уже не первый раз происходили с Дэвидом Мельником, абсолютное отсутствие волос чрезвычайно привлекало женщин. Конечно, не всех женщин подряд, но многих. И это происходило так часто, что принесло ему славу самого удачливого парня в Моссаде. Короткие, необременительные связи устраивали его, они не оставляли ни угрызений совести, ни даже воспоминаний. А кроме того, такие связи подходили его образу жизни, в который никак не вписывались какие-либо длительные отношения. Обычно, в таких ситуациях, как сегодняшняя, он решительно отвергал подобную связь. Надо быть полным глупцом, чтобы завести интрижку с женой своего напарника, а нравилось ему это или нет, но Чарльз Вертер был его напарником, хотя бы и временным. Дэвид надеялся, что их сотрудничество продлится очень недолго. Возможно, что когда с этим делом будет покончено, и он встретит Лори Вертер при других обстоятельствах… Но только не теперь, не сегодня ночью. Дэвид твердо решил для себя, что, если она ночью на цыпочках прокрадется к нему в комнату, он объяснит ей все как есть.

Приняв это непоколебимое решение, Мельник повернулся, натянул до подбородка простыню и закрыл глаза. Однако он все же был более, чем просто обескуражен, когда прошла ночь, наступило утро, а Лори так и не пришла к нему.

Но Лори не только не пробралась тайком в тишине ночи к нему в комнату. Утром она, как преданная жена, появилась вместе с мужем на кухне, одетая в узкие джинсы и широкую рубашку, и принялась готовить завтрак. До первой чашки кофе она вообще хранила молчание, а потом поддерживала любезный, но вполне корректный разговор.

И всего только один раз, когда они уже собирались уходить, она проявила свою заинтересованность Дэвидом. Лори стала настаивать на том, чтобы по пути они заехали в магазин «Барни», а она тем временем позвонит туда, и к их приезду им уже подберут нормальный пиджак. Это займет у них совсем немного времени, но значительно облегчит выполнение задания, потому что в этом ужасном синем в клетку пиджаке Дэвид мог бы остаться незамеченным только в том случае, если бы глубокой ночью в грозу следил за слепым.

– Спросите Карлоса, – крикнула она им вслед, когда Дэвид с Чарльзом выходили из дому.

Они подъехали к магазину, Дэвид вошел внутрь, где его поджидал Карлос с двумя коричневыми твидовыми пиджаками разных размеров, один из которых оказался как раз впору. Дэвид вернулся в машину через две минуты, и они прибыли в аэропорт Кеннеди с большим запасом времени.

Вертер познакомил Мельника с несколькими членами их группы, и все заняли свои места. Вертер и Мельник должны были ожидать в зале выдачи багажа, расположенном сразу за стойкой паспортного контроля. Они могли спокойно стоять там, не привлекая ничьего внимания, играя роль пассажиров, утомленных бесконечным ожиданием своего багажа. В кабинке у каждого таможенника, проверяющего паспорта, была вмонтирована в пол специальная кнопка, которая использовалась для подачи сигналов агентам службы безопасности, если появлялось что-то заслуживающее их внимания или если через контрольный пункт проходил человек, обозначенный в списке разыскиваемых. Сегодня эта кнопка должна была быть использована для подачи сигнала одному из людей Вертера, когда через паспортный контроль будет проходить Асри. Тогда агент должен будет немедленно пройти в зал выдачи багажа и предупредить их. Однако Мельник все равно должен был находиться в постоянной готовности, на случай если у Асри будет паспорт на другую фамилию.

Пока они ждали, Мельник размышлял об Асри. Он был пилотом истребителя во время йом-кипурской войны и, возможно, был человеком, убившим его отца. Стоя в аэропорту Кеннеди, он видел скалы Голанских высот, слышал грохот танков и дробь пулеметов, видел холмы, покрытые черными тараканами, которые, приближаясь, превращались в сирийские танки, чувствовал, как дрожит земля от грохота их выстрелов, видел внезапные вспышки огня и слышал ужасный вой истребителей Сухого, проносящихся над гребнями холмов с противотанковыми реактивными снарядами под крыльями; к тому же, вначале эти истребители находились в небе одни, потому что израильские ВВС не были вовремя мобилизованы для борьбы с ними…

Его отец заживо сгорел в танке, и теперь он должен жить с этой памятью. Он не знал, с земли или с воздуха был пущен снаряд, подбивший танк его отца, но он знал, что Асри был в тот день в воздухе над Голанскими высотами, а три дня спустя его сбили, когда наконец израильским ВВС удалось очистить небо от самолетов противника.

Вертер тронул его за плечо. Обернувшись, Мельник увидел, как из дверей таможни вышел первый агент. Это означало, что идет Асри. Дэвид на секунду облегченно закрыл глаза. Ему очень нужен был этот Асри, он готов был ждать здесь в аэропорту неделями, чтобы не пропустить его. Трудно было надеяться, что Асри станет придерживаться своих первоначальных планов, хотя Мельник на самом деле знал, что в большинстве случаев так и поступают. Он отошел к конвейеру, возле которого ожидалась выгрузка багажа одного из рейсов, и встал там с усталым, отрешенным видом, как и другие пассажиры, перелетевшие через Атлантику и теперь ожидающие свой багаж, не слишком надеясь, что он скоро появится.

Мельник не боялся, что Асри может узнать его. Теперь на нем был каштановый парик с короткой прической, а тогда – черный с длинными волосами, очки были другие, да и вообще он выглядел другим человеком. Как и все израильтяне, он старался неизбежные недостатки превращать в преимущества и был очень доволен тем, что может, словно хамелеон, изменять свою внешность.

Дверь паспортного контроля открылась, и в следующую секунду оттуда вышел Асри. Он остановился, огляделся вокруг и подошел к конвейеру, где ожидалась выдача багажа. Мельнику было довольно легко рассмотреть его, место для этого было самое подходящее, все пассажиры просто стояли и ждали. Без сомнения, это был Асри. Он все-таки попытался слегка изменить внешность: постригся и начал отращивать усы, но это не имело значения. Асри спокойно, но непрерывно оглядывался вокруг, стараясь выяснить, не наблюдает ли кто за ним.

«Он ничего не заметит», – подумал Мельник, отдавая должное Вертеру и его людям. Вертер стоял возле входа, лениво переговариваясь с контролером багажного зала, и выглядел вполне естественно. Несколько человек Вертера возились с багажом. Когда Асри отвернулся, Мельник кивнул Вертеру в подтверждение того, что это именно тот человек. К тому времени, когда Асри получил багаж и пошел на таможенный контроль, Вертер и большинство его людей уже покинули зал выдачи багажа.

Асри взял чемодан и прошел таможню без всяких осложнений. Он был ужасно напуган, ему не хотелось признаваться себе в этом, и он пытался убедить себя, что просто нервничает, беспокоится. Но он был напуган убийством Эль-Кушира. Они знали, что он встречался с Эль-Куширом, может быть, убийца даже видел, как они вместе пришли в отель, может быть, во время их разговора в номере бомба уже была готова взорваться… Это было страшно.

Стараясь выглядеть естественно, он снова огляделся вокруг. Если они наблюдают за ним, то его могут либо схватить прямо здесь, либо постараются проследить за ним – в зависимости от того, что им известно. Похоже, что никто не проявлял к нему пристального внимания, поэтому он вышел через главные двери в вестибюль, где, прижимаясь к барьеру и подавая знаки, толпились люди, встречающие родственников и друзей, приехавших в Соединенные Штаты Америки.

Впервые с момента вылета из Парижа Асри слегка расслабился. Возможно, что они вообще ничего не знают, может, ни один человек не знает о его существовании. Он успокоился и двинулся вперед, прокладывая себе путь через толпу.

Мельник и Вертер увидели, как Асри садится в автобус, следующий к метро. Они сели в ожидавшую их машину и слегка обогнали автобус, который по пути делал несколько остановок перед другими авиазалами. Один из агентов ехал в автобусе на тот случай, если бы Асри сошел на одной из остановок.

Когда Асри, смешавшись с другими пассажирами, прошел на платформу метро, он не заметил людей, уже поджидавших его.

Как только поезд отошел от платформы, Асри почувствовал себя в безопасности. Ведь не было реальной причины думать, что кто-то знает о нем или следит. Но он был прирожденным пилотом истребителя, и не мог чувствовать себя уверенно, не оглядываясь постоянно назад. Он тщательно изучал лица пассажиров вагона, запоминал их и выбрасывал из памяти, если люди выходили. Когда поезд подошел к Четырнадцатой улице, большинство пассажиров все еще находились в вагоне. Согласно инструкции он должен был выйти на этой станции, поэтому в последнюю секунду вскочил с места и вылетел из вагона.

Вот тогда-то он впервые насторожился. Одновременно с ним вскочили два пассажира, и один из них воскликнул:

– Боже мой, это Четырнадцатая улица?

Двери уже закрывались, но Асри придержал их. Определить, следят ли за тобой, так же важно, как и оторваться от слежки. Мужчины поблагодарили Асри, он кивнул, отошел в сторону и стал на платформе, наблюдая за мужчинами, которые шли по платформе, разговаривали и смеялись, потом поднялись по лестнице и скрылись из виду, так ни разу и не оглянувшись. Асри остался ждать следующего поезда.

В группе Вертера было двадцать агентов, включая его и Мельника. Теперь, когда они с Мельником выскочили из вагона вместе с Асри, в метро осталось восемнадцать агентов, а двое были наверху на улице.

Мельник снял пиджак, галстук, сменил парик, растрепав его, и вернулся в метро. Вертер остался наверху сторожить, если вдруг объект все-таки выйдет на улицу.

Мельник заметил, что сириец продолжает стоять в ожидании поезда. Он прошел в другой конец платформы, и, когда Асри сел в следующий поезд, Мельник вошел в вагон и, воспользовавшись портативной радиостанцией, передал сообщение.

Вертер принял сообщение и в свою очередь передал указания восемнадцати агентам, которые ехали в первом поезде и выходили на разных остановках. Потом он поймал такси и направился к Рокфеллеровскому центру в надежде перехватить объект там.

Пока Асри ждал поезда, на платформу вышли две женщины и один мужчина, но никто из них не проявил к нему интереса. Он не мог представить, чтобы американцы расставили своих людей на каждой остановке, поэтому, возможно, он и ускользнул от хвоста. Проехав на следующем поезде одну остановку, он вышел на Тридцать четвертой улице и перешел на линию «Н», где сел в поезд, направляющийся к Таймс-сквер.

За ним последовало несколько человек, но в этом не было ничего удивительного. Все знали, что Таймс-сквер – центр мира.

Боже! Вертер не паниковал, а напряженно размышлял и отдавал приказы по портативной радиостанции. Выглянув из двери вагона, когда поезд остановился на Тридцать четвертой улице, Мельник заметил, что Асри вышел. Народу на этой остановке вышло много, и Мельник рискнул тоже выйти. Смешавшись с толпой, он смог передать сообщение Вертеру, который понял, что объект может, вероятно, направляться на Таймс-сквер. В этом был смысл – очень людное место и легко оторваться от наблюдения.

У Вертера на Тридцать четвертой улице было два человека, значит, теперь за Асри наблюдали трое. Сам он в это время ехал в такси в направлении Шестой авеню и как раз проезжал мимо Тридцать восьмой улицы. Он закричал шоферу, чтобы тот сворачивал к Таймс-сквер, и мысленно проверил все остановки по карте метро, которую держал в голове. Потом он начал давать указания четырнадцати агентам, разбросанным по различным остановкам метро.

В тот момент, когда поезд подошел к Тридцать четвертой улице и забрал Асри, Мельника и двух других агентов вместе с толпой субботних покупателей, к Таймс-сквер прибыли пять агентов и заняли посты на улице возле нескольких выходов. Вертер занял пост возле выхода на Седьмую авеню. Только он выскочил из такси и отпустил его, как заработала рация и Мельник сообщил, что поезд прибыл на Таймс-сквер. Ожидая, что Асри будет выходить, один из агентов поднялся с места и подошел к двери, а Мельник и другой агент решили остаться, чтобы не вызывать лишних подозрений.

Но Асри не вышел из поезда, который теперь направлялся на север в направлении Сентрал Парк, и за Асри теперь уже следили всего два агента.

Большинство пассажиров вышли на Таймс-сквер, и Асри внимательно разглядывал оставшихся, стараясь припомнить, не видел ли он кого-нибудь из них в аэропорту Кеннеди. Он никого не вспомнил, но твердой уверенности не было. В любом случае, у него имелись инструкции, которых следовало строго придерживаться. Следовать инструкциям было приятно, это давало ощущение уверенности в том, как тщательно все спланировано. Асри сидел спокойно, а поезд проследовал на Пятьдесят седьмую улицу.

Вертер решил, что настало время паниковать. До Лексингтона и Пятьдесят девятой улицы пересечений с линией «Н» не было, а после Асри мог выйти в Куинз, где было слишком много станций и выходов, чтобы перекрыть их имеющимися в распоряжении Вертера людьми.

Он кинулся к такси и по пути толкнул женщину, нагруженную свертками. Уже влезая в такси и захлопывая дверцу, он краем глаза заметил, что она упала и растеряла все свои сумки.

– Пятьдесят девятая и Лекс, – крикнул Вертер водителю, и тот, совершенно равнодушный к происшествию с женщиной, влился в поток машин. Боже, благослови жителей Нью-Йорка. Вертер направил двух агентов по линии «F», чтобы перехватить поезд линии «Н» на Куинз Плаза. Четырех агентов он оставил на Таймс-сквер дожидаться поезда маршрута 7. Двое из них должны были доехать на нем до Куинсборо и попытаться перехватить поезд линии «Н» там, а двое других должны были пересесть на маршруты 4, 5 или 6 и постараться вовремя добраться до Лексингтона.

Но они не успели. Когда Вертер проезжал мимо пересечения Пятой и Пятьдесят третьей улиц, заработала рация и Мельник сообщил, что Асри вышел из поезда на Лексингтон. Агент вышел вместе с ним, но Мельник решил не рисковать. Он собирался выйти на следующей станции и вернуться обратно. К несчастью, следующая станция была уже за Ист-ривер в Куинз.

И вот теперь объект находился на улицах города всего с одним агентом на хвосте.

Асри вышел из метро на пересечении Лексингтон-авеню и Пятьдесят девятой улицы и остановился, чтобы сориентироваться. На углу стоял продавец с тележкой, и Асри подумал, что настало время попробовать первый американский «хот дог». Он поставил чемодан на землю и стоял, жуя бутерброд и поглядывая назад, на выход из метро, стараясь заметить, не остановится ли кто-нибудь из выходящих, увидев его. Никто не остановился. Люди, выходящие из метро, шли мимо и поднимались по лестнице, не оглядываясь назад. «Итак, я действительно в безопасности», – подумал он.

Он не знал, что на другой стороне улицы есть еще один выход, через который и вышел последний агент Вертера. Увидев Асри, стоящего на углу, он моментально зашел в вестибюль банка, и теперь стоял, невидимый за затемненными стеклами. Асри доел бутерброд, взял чемодан и двинулся в западном направлении в сторону Парк-авеню. Агент передал сообщение по рации и, не скрываясь, двинулся следом.

В то время, как Асри пересек Пятую авеню и Пятьдесят девятую улицу, Мельник пересел на поезд, идущий к центру, и теперь мчался назад в направлении Манхэттена. Вертер подъехал в такси к Шестой авеню и Сентрал Парк Саут и велел шоферу ждать возле входа. Его агенты, разбросанные в ходе погони по всему метро, начали постепенно сосредотачиваться в этом районе. Один из них находился возле отеля «Плаза», как раз там, куда явно направлялся Асри, и Вертер приказал ему ожидать у центрального входа в отель, где всегда толпились люди, среди которых можно было затеряться.

Асри пересек Пятую авеню, пошел по Сентрал Парк Саут, миновал группу людей возле входа в отель, поднялся по ступенькам и вошел внутрь. Щурясь от электрического света, непривычного после ярких солнечных лучей, Асри огляделся по сторонам и увидел очень необычную картину…

Агент, следовавший за Асри до отеля, переглянулся с агентом, стоявшим в толпе у входа, и пошел дальше. Второй агент начал подниматься по ступенькам, но вдруг увидел, что Асри выходит из отеля. Однако агент среагировал моментально и, бросив мимолетный взгляд на сирийца, юркнул в толпу людей, которым швейцар ловил такси. Он увидел, как Асри свернул на Сентрал Парк Саут и широким шагом быстро пошел по улице. Казалось, что теперь он не опасается возможного преследования. Агент вынырнул из толпы и поспешил за ним.

– Похоже, что все в порядке, – произнес Вертер в рацию. – Где вы?

– Вышел из метро на Лексингтон, – ответил Мельник. – Где он?

– В полной безопасности, – сказал Вертер. Он стоял возле телефонов-автоматов в вестибюле отеля «Сент-Мориц», держа свою рацию так, что со стороны казалось, будто он говорит по телефону. – Он полностью убежден, что обрубил все хвосты. Он вышел из отеля «Плаза», прошел квартал и устроился в открытом кафе на углу Сентрал Парк Саут и Шестой авеню. Сидит за столиком, потягивает пиво, явно поджидает кого-то. Мои люди вернулись к метро. – В течение тех нескольких минут, когда за Асри шел всего один агент, Вертер испугался, что они могут потерять его, но теперь все было в порядке. – Один мой агент сидит недалеко от него за столиком в кафе, двое других на противоположной стороне улицы, а я в вестибюле отеля. Вы можете найти дорогу сюда? Езжайте на запад в сторону Пятидесятой улицы и увидите отель «Сент-Мориц», это займет у вас не более десяти минут. Вам нет смысла спешить, у меня такое впечатление, что у нас есть время.

– Я буду на месте через пять минут, – сказал Мельник.

Спустя четыре с половиной минуты он вошел в вестибюль отеля, посмотрел по сторонам и увидел Вертера, сидящего в ресторане. Дэвид подошел и сел в соседнее кресло.

– Где он? – спросил Мельник.

У них была очень выгодная позиция для наблюдения: уличное кафе просматривалось полностью, тогда как сами они были скрыты в тени ресторана. Вертер показал через окно на боковые столики кафе.

– Где он? – снова нетерпеливо спросил Мельник.

– Да вон он, – показал Вертер. – А через два столика от него мой агент.

– Я вижу вашего агента, – голос Дэвида зазвучал возбужденно, он наклонился вперед. – Но где Асри?

– Да вон же он.

Палец Вертера точно указывал на араба, спокойно сидящего за столиком. У Мельника дрогнуло сердце.

– Это не Мохаммед Асри, – сказал он.

9

– Повтори еще раз, – сказал Вертер.

– Но я уже рассказал вам.

– Еще раз.

Араб пожал плечами и постарался отогнать страх. Он убеждал себя, что у него законный вид на жительство, и он не нарушил никаких законов. Но, если ты бедный бессловесный араб, они могут делать с тобой что угодно. Он не мог вернуться в Ливан, где секретная полиция отрезала бы ему пальцы за предательство.

– Они заплатили мне двести долларов, – сказал он и добавил: – Это был дубль для кино.

– Какого кино?

– Я не знаю какого кино! Этот джентльмен предложил мне двести долларов за то, что я выйду из вестибюля отеля. Зачем мне интересоваться, что это за кино?

– Кто этот человек?

– Я же говорил вам.

– Расскажи еще раз.

Рашид Амон вздохнул.

– Я сидел и пил кофе. Это было в марокканском кафе на углу Восемьдесят седьмой улицы и Амстердам-стрит, я там пью кофе каждое утро. Этот человек подошел ко мне…

– Что за человек?

– Я не знаю, кто он такой! Он сказал, что его зовут Халим Шадми и…

– Араб?

Амон улыбнулся и опустил глаза.

– Джентльмен с Ближнего Востока, я думаю. Да, вы называете таких людей арабами.

Мельник вздохнул. В этом-то и заключалась проблема. Для американцев все люди с Ближнего Востока, – если они не евреи, – арабы, и выглядят одинаково. «Боже мой, – подумал он. – Этот человек совсем не похож на Асри». Мельник попытался поставить себя на место американцев: да, этот человек смуглый и роста примерно такого же. Одет абсолютно одинаково с Асри и с точно таким же чемоданом. Прически одинаковые, та же двухдневная щетина усов. Ох, да что там. Ему все тараканы кажутся одинаковыми, так что можно допустить, что для американцев все сирийцы, ливанцы, палестинцы, саудовские арабы, иракцы, иранцы, ливийцы, кувейтцы кажутся на одно лицо. Теперь уже ничем не поможешь.

– Значит, этот араб Халим Шадми предложил тебе роль в большом голливудском фильме? – спросил Вертер.

Амон вздохнул.

– Я ничего не говорил про большой голливудский фильм. Я только сказал, что он предложил мне двести долларов за то, что я надену одежду и возьму чемодан, которые он мне даст, выйду из вестибюля отеля и пройду по улице до кафе.

– Когда?

– Что когда?

– Как ты должен был узнать, что пора выходить?

– Я же говорил вам. Мне было сказано явиться в отель сегодня утром в одиннадцать, одетым и с чемоданом. Я должен был ждать в вестибюле, пока они будут готовиться к съемке…

– Ты видел, чтобы кто-нибудь готовился к съемке?

– Нет. Они должны были находиться снаружи, разве не так? Мне сказали, чтобы я ждал до тех пор, пока не увижу настоящего актера, которого я дублирую. Он должен был войти, а я выйти этим же путем.

– И что дальше?

– Ничего. Мне надо было дойти до кафе и сесть за столик. Если сцена вышла хорошо, тогда все, а если бы им понадобилось, чтобы я повторил, то они бы пришли за мной.

– Чего они не сделали?

– Нет, – сказал Амон. – Вместо них пришли вы.

– Когда тебе заплатили?

– Половину когда договаривались, а вторую половину сегодня, когда пришел в отель. Он еще сказал, что я могу оставить себе одежду и чемодан.

Вертер буквально сверлил его взглядом.

– Ты хочешь убедить нас, будто поверил, что снимается кино?

– Именно так я и думал! Мне так сказали!

– А как ты думаешь, где была камера?

– Она была спрятана где-то в машине на улице. Шадми сказал, что они всегда так снимают уличные сцены, чтобы прохожие не заглядывали в камеру.

Амон старался выглядеть искренним и хотел сам себя убедить в своей искренности. Он ничего не знает, ничего не сделал плохого. Конечно, он не поверил тому, что говорил ему этот человек. Без сомнения, это был трюк, чтобы сбить со следа полицию. Возможно, что тот парень вез кокаин. Но никто не сумеет доказать, что он не поверил тому человеку. Да и что такого на самом деле он сделал? Просто вынес чемодан из вестибюля отеля. Он убедился, что в чемодане нет ничего противозаконного, он открывал его, когда получил, и там была только одежда. И какой же здесь криминал? Он не сделал ничего противозаконного.

За исключением лжи полиции, конечно. Но откуда они могут узнать, что он лжет? А если они уже знают, что человек, нанимавший его, был американцем?.. Его прошиб пот.

Вертер долго молча смотрел на него.

– Опиши этого человека.

– Я уже описывал!

– Еще раз. – Вертер бросил взгляд на Мельника.

А что еще они могли сделать?

10

Когда Асри вышел в вестибюль отеля «Плаза» и огляделся, он с удивлением заметил человека, одетого так же, как и он. Незнакомец взял чемодан, точно такой же, как у Асри, и вышел из отеля.

Асри об этом не говорили, но, когда первоначальное удивление прошло, он понял, для чего это было сделано. Следуя инструкциям, Асри прошел через вестибюль, вышел из отеля через выход на Пятьдесят восьмую улицу и быстро зашагал к метро. Из метро он вышел уже на Сто шестьдесят восьмой улице, где его подобрал автомобиль, за рулем которого сидела женщина в красном платье. Пока машина двигалась в направлении моста Джорджа Вашингтона, Асри лежал на полу позади водителя, укрытый брезентом. После того, как они заплатили за проезд и переехали мост вместе с сотнями других автомобилей, Асри поднялся и сел на заднее сидение, с интересом разглядывая в окно Нью-Джерси. Из машины он вышел на станции на Тридцатой улице в Филадельфии и успел на пятичасовой поезд, направляющийся в Балтимор. Там он взял такси до аэропорта, и в половине девятого сел в самолет, летящий в Таксон.


В Манхэттене агенты ФБР обшарили все конечные остановки автобусов и поездов, в Ньюарке и Куинз они контролировали пункты регистрации авиапассажиров. В течение трех последующих дней было арестовано девять арабов, подходивших под описание Асри, но вскоре все они были отпущены.

Наконец Вертер был вынужден признать, что Асри ускользнул.

11

Фредди Мейсон выехал на инвалидной коляске из дома, съехал по пандусу, уверенно развернул коляску и подъехал к дверце автомобиля. Он широко распахнул ее, снова развернул коляску, и теперь она стояла параллельно сидению автомобиля. Левой рукой он взялся за дверцу, правой ухватился за сидение и, подтянувшись на руках, перекинул тело из коляски на сидение водителя. Протянув руку к коляске, он достал из нее небольшую тяжелую сумку, оттолкнул коляску в сторону, захлопнул дверцу и пристегнул ремень безопасности. Машина имела специальное ручное управление, он тронулся с места и поехал в направлении города.

По дороге он остановился возле магазинчика, где уличные телефоны-автоматы располагались на уровне окна автомобиля, и набрал междугородный номер. Автоматический голос сообщил ему, какую сумму он должен опустить в автомат. Фредди сунул руку в сумку, висевшую на боку, и вытащил пригоршню монет по двадцать пять центов.

Раздалось несколько гудков, прежде чем на другом конце сняли трубку. Когда ответили, Фредди попросил позвать к телефону Рашида Амона.

– Подождите минутку.

Он терпеливо ждал, опуская монетки в телефон через определенные интервалы. Наконец он услышал в трубке звук приближающихся шагов, и запыхавшийся женский голос спросил:

– Слушаю?

– Позовите, пожалуйста, Рашида Амона.

– Его нет дома, я не знаю, где он.

– Ах! – воскликнул Фредди.

– А кто это говорит? Он сегодня не ночевал дома. Вы не знаете, что случилось? Кто это?

– Меня зовут Адамс, я просто приятель Рашида. Нет, я не знаю, где он. Извините, до свидания.

Он повесил трубку и поехал домой. Когда он подъехал к дому, отворилась кухонная дверь, и из кухни вышел мужчина с чашкой кофе в руке. Он внимательно наблюдал, как Фредди перемещался из машины в коляску, потом спросил:

– Ну, что?

– Они взяли Рашида.

Джи Харди поднял брови.

– И что это значит? Они следили за Асри?

– Зачем бы тогда они взяли Рашида? – спросил Фредди. – Меня это беспокоит.

Харди рассмеялся.

– Теперь это уже не имеет значения, Асри теперь для них потерян.

– А Рашид?

Харди отглотнул кофе и мягко улыбнулся.

– Ну пусть и довольствуются Рашидом, – ответил он.

12

Мохаммед Асри, как он теперь сам себя называл, провел ночь в гостинице в Таксоне, впервые отдохнув после вылета из Парижа. Хотя он ничего не ел, кроме бутерброда на Лексингтон-авеню, он лег спать, не поужинав. И совсем не потому, что боялся выйти на улицу в поисках ресторана – выбравшись из Нью-Йорка, он окончательно уверился, что ускользнул от возможных преследователей. Нет, он просто не обращал внимания на голод, как и на другие физические позывы плоти, за исключением, разве что, минимального сна. Это было частью его режима и программы самосовершенствования, частью цены, которую он стремился заплатить.

Хотя преследователи из ФБР думали об Асри как об арабе, он не был им в изначальном смысле этого слова. Его семья никогда не кочевала по пустыне, все поколения были городскими жителями, родившимися и выросшими в Шабе, городе, основанном еще Александром Македонским и названном в честь его отца Филиппополисом. Этот город расположен в центре большого базальтового плато Джебель-эд-Друз, где находятся одни из крупнейших в мире выходов древних вулканических пород высотой свыше пяти тысяч футов.

И теперь, лежа на кровати в Таксоне посреди американской пустыни и подставив обнаженное тело прохладным струям кондиционера, Асри вспомнил горные ветры, продувавшие раскаленные улицы его родного города. Он подумал о том, как мальчишкой играл на этих оживленных улицах, как будто они принадлежали ему и его друзьям, но на самом деле так и не стали их собственными. Теперь он с печалью думал о своем отце и отце своего отца и понимал, что с первых же дней основания Филиппополиса его улицы не принадлежали ни его отцу, ни другим жителям города. Город был основан чужеземным завоевателем из другого мира, и во все века власть в нем на самом деле никогда не принадлежала проживавшим там людям.

Он вспомнил рассказы деда о турках, о местном восстании, вызванном революцией в Турции в 1908 году. Спустя двадцать лет жители Джебель-эд-Друз уже сами подняли мятеж и сбросили так называемого короля Сирии, которого им навязала Франция после поражения Турции в войне, в результате чего в Сирии образовалось еще одно иностранное государство, управляемое марионеточным королем Фейсалом.

Это были прекрасные времена, но в годы процветания людей поразила праздность, коррупция, ленивое безразличие к такому великому событию, как обретение независимости, завоеванной борцами. Бесконечными договорами и посулами Франция вернула себе эти земли, города, лишила страну благополучия и ничего не дала людям взамен их свободы.

«Мы продали свое право первородства, – думал Асри, в то время как воздух гостиничного кондиционера в американской пустыне холодил его кожу. – Мы продали его за миску похлебки».

Неужели этому не настанет конец? Его город покоится на камнях, которые несколько миллионов лет назад пришли из центра земли, пробив первородную почву и высокомерно водрузившись в виде гор посреди пустыни. Его город был основан несколько тысяч лет назад заморским завоевателем. И все-таки это его камни и его город, и они будут принадлежать ему. Сначала были греки, затем в течение нескольких веков сменяли друг друга толпы завоевателей с Востока и Запада, потом дед уже рассказывал о турках и французах, отец рассказывал о французах, англичанах и евреях, и вот сейчас, уже на его памяти, евреи и американцы.

Впервые он вступил в борьбу во время войны 1973 года, когда Сирия объединилась с Египтом, полная решимости сбросить захватчиков в море. Но они потерпели поражение. Потерпел поражение и он, сбитый израильским реактивным истребителем, который подкрался к нему со стороны солнца. Три года он провел в израильской тюрьме.

До этого он был идеалистом, жил в мире сказочных великих воинов, благородных поступков, рыцарства, благородства, грандиозных сражений. Что такое реальный мир, он понял в израильской тюрьме в Хайфе, в тесной клетке, набитой голодными немытыми людьми. И еще он понял, что в этом реальном мире такая страна, как Сирия, не может вести вооруженную борьбу с такой страной, как Соединенные Штаты, а Израиль – это просто острый клинок США, вонзенный глубоко в сердце Сирии. Асри научился бояться и ненавидеть, и, когда наконец его выпустили из тюрьмы, он вернулся не в вооруженные силы Сирии, а стал в ряды мирового арабского революционного движения, в ряды его боевиков.

Поэтому этой ночью он лежал на кровати, не ел и не пил, игнорируя позывы плоти. Все, что ему было нужно, так это несколько часов ежедневного сна, и тем не менее он был сильным, независимым, решительным. Он будет есть и пить, когда ему будут предлагать, но если не будут, он обойдется и без этого. Он будет сильным, он будет готов ко всему.

Проснулся Асри утром с первыми лучами солнца, умыл холодной водой лицо и вышел из гостиницы. Он с удовольствием прошел мимо двух ресторанов, попавшихся ему по пути к автобусной станции, где в пять тридцать утра сел на автобус до Далласа. В Далласе он пересел на другой автобус, приехал в город Уичито, штат Канзас, и взял такси до аэропорта.

Асри подумал, что его шефам будет нетрудно узнать человека с Ближнего Востока в этом небольшом американском городке, но когда проходил через зал ожидания, то заметил несколько человек, похожих на него. Теперь он по достоинству оценил полученные инструкции. Остановившись у киоска, он купил местную газету, вышел через главный выход и остановился, безмятежно разглядывая машины, припаркованные у входа. Он стоял, скрестив ноги и перенеся тяжесть тела на правую, рассеянно похлопывая себя по правой щеке сложенной газетой. Дверца одной из машин распахнулась. Асри подошел к ней и заглянул внутрь. Сидевший там человек с Ближнего Востока слегка улыбнулся и сказал:

– Мистер Асри, я полагаю?

Мохаммед кивнул и сел в машину. В полном молчании они ехали сорок пять мнут в северном направлении по прямой узкой дороге и наконец свернули к небольшому частному аэродрому. Асри вышел из машины и направился к одинокому зданию, служившему одновременно и ангаром и конторой. Если бы мать сейчас посмотрела на него, она бы сказала, что он счастлив, но больше никто не сумел бы заметить легкую улыбку в уголках рта или надежду в глазах. Сам он не думал, что счастлив, он уже не мыслил такими категориями. Он знал только то, что ему наконец предстоит узнать, в чем заключается его задание.

13

Харди стоял у окна и наблюдал, как Асри идет через бетонированную площадку перед ангаром. Попыхивая сигарой, он удовлетворенно кивнул. Все по расписанию. За исключением этого небольшого кивка, Джи больше никак не выразил своего удовлетворения, он ожидал, что все произойдет так, как он спланировал, и все пройдет точно по расписанию. Если уж он брался за дело, то так всегда и было.

Харди был высокого роста, но производил впечатление скорее крупного человека, чем высокого. Широкоплечий и мускулистый, он напоминал статуи, высекаемые в России из сибирского гранита для увековечивания советских героев труда. Ему было слегка за сорок, но он никогда не задумывался о возрасте, считая старение уделом других людей. Его густые волнистые черные волосы были коротко подстрижены на военный манер, но создавали впечатление шикарной прически. И вообще, впечатление благополучия пронизывало всю атмосферу вокруг него, тянулось за ним, как шлейф королевской мантии. Его габариты и темно-синие глаза придавали блеск скрытой силе, он подчинял себе окружающих, даже не заботясь об этом. Так было всегда, от детского сада до корпуса морской пехоты, и, как ни странно, даже во вьетнамской тюрьме.

Конечно, так было и здесь, хотя в этом месте появлялся всего один человек – доктор Вахид Махоури, тот самый человек, который привез Асри из аэропорта, а теперь вслед за ним вошел в дом, когда Харди отворил дверь.

– Добро пожаловать, – обратился Харди к Асри, не обращая внимания на Махоури. – Удачно добрались?

– Спасибо, – ответил Асри. – Путешествие было довольно приятным. Никаких осложнений.

– Поставьте чемодан возле двери. Совсем никаких осложнений?

Асри покачал головой.

– Не верю, что кто-то пытался проследить меня от аэропорта. Вы слышали об Эль-Кушире?

Харди кивнул.

– Мы боялись, что это как-то коснется и нас, – сказал он.

– Я тоже, – согласился Асри. – Я хотел изменить маршрут, но связи с вами не было, и мне не оставалось ничего другого, как действовать по намеченному плану.

– Я рад, что вы так и сделали. Я был убежден, что наши меры предосторожности позволят оторваться от любой слежки. В любом случае, вы здесь. Устали, хотите есть?

– Нет, благодарю вас.

– Хотите кусочек пиццы? – спросил Харди, указывая на коробку, лежащую на столе.

– Нет, спасибо. Я предпочел бы сразу перейти к делу.

– Хорошо. – Харди улыбнулся. – Вы будете жить и проходить подготовку здесь в Уичито в течение нескольких месяцев. У нас есть комната, где вам будет вполне удобно, если это для вас важно.

Асри не стал утруждать себя ответом, и Харди продолжил:

– В этом городе вы сможете легко затеряться. Уичито является центром обучения студентов с Ближнего Востока, у них большая программа в местном университете. Вы увидите, что большинство людей в вашем доме не американцы. А теперь, позвольте мне показать, для чего вы прибыли сюда. – Он было направился к двери, но остановился, открыл коробку с пиццей и взял себе кусок. – Еще теплая, – снова предложил он Асри.

– Спасибо, – вежливо ответил Асри, – если вы настаиваете. – Впервые за последние тридцать шесть часов он что-то ел, но его мало занимали мысли о еде. Глаза его были устремлены на Харди, который жестом указал ему на дверь, ведущую в ангар. Следом за ними двинулся доктор Махоури.

Ангар был достаточно большим, чтобы вместить несколько самолетов, но в нем стояло только два: древний ДС-3, присевший на шасси с хвостовой опорой, словно динозавр, и впереди него блестящий темно-синий реактивный истребитель. Харди подошел к самолетам, повернулся к Асри и вопросительно взглянул на него.

Асри рассмеялся.

– Где вы откопали его, – спросил он. – В музее первой мировой войны?

Харди слегка улыбнулся. Ему не нравилось, когда молодые пилоты давали ему понять, что относят его к старшему поколению. Он отчетливо помнил «Спитфайры» и «Мустанги» времен второй мировой войны. Одним из самых ранних его воспоминаний было чувство страха, когда внезапно «Мустанг» на небольшой высоте пролетел над домом, во дворе которого он играл. А истребитель, который стоял перед ними, далеко обогнал «Мустанг». Это был истребитель Граммана F9F «Пантера» – первый реактивный истребитель, появившийся на вооружении морской пехоты, любимый истребитель морских пехотинцев в Корее, господствовавший в воздухе. Летать на нем было одно удовольствие. Даже в наше время его скорость и маневренность позволяли ему выдерживать конкуренцию с самыми современными реактивными истребителями, он был очень популярен среди гражданских летчиков-спортсменов. А Асри еще смеется над ним.

– Конечно, это не «Кэмел» и не «Спэд», – сказал Харди. Асри никак не среагировал на эти названия, как будто никогда их не слышал, и это не понравилось Харди. – Это «Пантера», истребитель морской пехоты.

И это не произвело никакого впечатления на Асри.

– Где вы его взяли? – спросил он. – И зачем он вам?

– Мы купили его для соревнований, во всяком случае, таково прикрытие. – Харди не ответил на второй вопрос, а продолжил свою мысль: – Вооружение, конечно, снято, но это не проблема. В одном из штатов можно вполне законно купить любой пулемет, а что нельзя купить законно, все равно приобрести довольно легко, просто это будет стоить дороже. – Он улыбнулся. – Нам не нужна его родная двадцатимиллиметровая пушка, ее мы заменим пулеметами пятидесятого калибра. Но главное, что у нас есть две ракеты «Спэрроу».

Казалось, что и это ни о чем не говорит Асри. «Господи, – подумал Харди. – Но ведь это было не так давно. Ракеты „Спэрроу“ считались лучшим вооружением во Вьетнаме. А знает ли этот парень вообще что-нибудь об истребителях?»

– С тепловой головкой самонаведения, – пояснил Харди. – Реагирует на выходящие газы реактивных двигателей.

«Это уже интересно», – подумал Асри, но ему еще многое было непонятно. Он уже собрался задать несколько вопросов, как краешком глаза заметил какое-то движение. Повернувшись, он увидел самодвижущуюся инвалидную коляску, выехавшую с другой стороны «Пантеры».

– Познакомьтесь еще с одним участником команды, – сказал Харди, указывая на приближающуюся коляску. – Это Фредди Мейсон.

Человек в коляске был еще более мускулистым, чем Харди, но у него не было ног: левой по бедро, и правой по колено. На плечах у него висели наборы гаечных ключей, плоскогубцев и других инструментов.

– Фредди наш механик, – объяснил Харди.

Асри от удивления слегка приподнял брови, и Харди улыбнулся.

– Пусть вас это не смущает, инвалидная коляска просто маскировка. – Он рассмеялся удивлению Асри и отпрыгнул назад, так как коляска Фредди при повороте чуть не проехала по его ботинкам. – Это просто шутка, Фредди отлично справляется. Он может подтянуться на одной руке и висеть так, пока закручивает что-нибудь в кабине. Ведь можешь? Единственное, что он не может делать в таком положении, так это трахать кого-нибудь. Правильно?

– Пошел к черту, – добродушно огрызнулся Фредди. – Что ты вообще помнишь о сексе? В твоем-то возрасте?

– Я знаю его уже много лет, – пояснил Харди Асри, который вовсе не прислушивался к не интересовавшему его разговору. Ему хотелось вернуться к тому, зачем он сюда приехал, и сириец оживился, когда Харди взял его за плечо и повел вокруг самолета. Мейсон в коляске ехал следом.

– Мы устанавливаем на нем небольшую РЛС наведения, – сказал Харди. – Возможно, она вам и не понадобится, но не будем мелочиться. Теперь непосредственно о самолете. Он не сверхзвуковой, но может развить скорость шестьсот пятьдесят миль в час на высоте пятьдесят тысяч футов, дальность полета свыше тысячи миль. Конечно, эта дальность не позволит вам вернуться назад, но об этом можете не беспокоиться.

«Могу не беспокоиться?» – подумал Асри, но ничего не сказал, предпочитая слушать.

– Мы установим под крыльями несколько небольших дополнительных реактивных двигателей, что при необходимости обеспечит вам тридцатисекундный форсаж и вы сможете догнать любой авиалайнер и, слегка спикировав, поймать цель. Потом выпускаете «Спэрроу» в сторону сопел, и дело в шляпе.

Асри не понял его последних слов, но его больше беспокоило то, что он уже понял. Похоже, что он связался с бандой идиотов-любителей. Надо было предполагать это, когда ему сказали, что требуется выполнить задание в Соединенных Штатах. Он думал, что будет возможность проявить храбрость в схватке с настоящим врагом, с этими самодовольными толстосумами, которые сами находятся вдали от опасности и снабжают Израиль деньгами. А теперь он стоит здесь и смотрит на старый истребитель, переделанный тайком, чтобы сбить авиалайнер. Дерьмо, как сказал бы его дед, а теперь он и сам произнес тихонько это ругательство.

– Что? – спросил Харди, прервав свои объяснения.

– Я сказал – дерьмо, – тихо ответил Асри и печально покачал головой, размышляя, где взять денег на обратную дорогу домой.

– Что-то не так?

Асри посмотрел на Харди, потом на истребитель, и вздохнул. Неужели эти люди не читают газет? Неужели не знают, как это делается?

– Может, это будет и не так романтично и красочно, но гораздо проще заложить бомбу в авиалайнер, чем сбивать его истребителем, – наконец произнес он.

– В этот авиалайнер не так просто заложить бомбу.

– А что это за самолет?

– Борт № 1 ВВС США. Личный самолет президента Соединенных Штатов.

Несколько секунд он стоял неподвижно, ошеломленный этими словами, потом широко улыбнулся, повернулся к Мейсону и посмотрел на него. Фредди улыбнулся в ответ и кивнул. Черт возьми, это меняло все дело! Может, они и сошли с ума, но у них есть идея!

– Расскажите мне об этом, – попросил Асри.

– Детали важны, но это все очень сложно. У нас есть запас времени. План основывается на том, чтобы сбить самолет президента будущей осенью во время его полетов в ходе кампании по выборам в конгресс. К счастью, о таких полетах сообщается заранее, не то что о большинстве других полетов президента. Вы просто перехватите его и собьете. Мы вас точно выведем на него, вы полетите на несколько тысяч футов ниже обратным курсом, а потом включите форсаж. – Свою речь Харди сопровождал жестами, как это делают пилоты истребителей во всем мире. Асри с энтузиазмом следил за его руками, как будто слушал рассказы друзей во время первых дней пребывания в ВВС Сирии. – Пройдя под ним, набираете высоту и пристраиваетесь в хвост. Он, конечно, не будет ожидать ничего подобного, а если даже и будет, то все равно ничего не сможет поделать. «Пантера» не может вести воздушный бой с «Боингом», вы просто зайдете точно в хвост и выпустите «Спэрроу» ему прямо в задницу. Если что-то будет не так, у вас останутся еще пулеметы.

– Истребители сопровождения?

– Не будет ни одного. Вы же знаете, что у нас свободное демократическое общество, а не военная диктатура. А кроме того, в радиусе четырех тысяч миль нет враждебных нам государств.

– Но наверняка у них есть радиолокационное наблюдение?

Харди кивнул.

– Да, уйти вам не удастся, но одновременно с атакой на самолет президента, ваше правительство объявит войну Соединенным Штатам. По нашей легенде, мы купили этот истребитель для соревнований. В последнюю минуту мы установим пулеметы и ракеты и нарисуем опознавательные знаки ВВС Сирии. В этой войне ваша атака будет первой и единственной. Вы приземлитесь на ближайшем аэродроме, где с вами будут обращаться, как с военнопленным, и, как только будет заключен мир, вас репатриируют. А теперь вернемся в кабинет и обсудим вашу легенду, и завтра вы приступите к тренировочным полетам.

Когда Мохаммед уехал в машине, которую ему предоставили, чтобы добраться до жилья в городе, доктор Махоури повернулся к Харди и сказал:

– Это был великолепный план, но вам платят не за это.

– Не волнуйтесь, это не то, что мы собираемся делать.

14

Уже был поздний вечер, когда Махоури ушел и отправился в свою гостиницу в городе. На следующее утро ему предстояло вылететь в Канзас-Сити, а оттуда в Нью-Йорк и Париж. Фредди достал из холодильника две бутылки пива и швырнул одну через комнату Харди.

– Мне это не нравится, – сказал он.

– Что именно? – поинтересовался Харди, открывая бутылку об угол стола.

– Мне не нравится, что Махоури приезжает сюда. – Свою бутылку пива Фредди открыл об ручку коляски. – Каждый контакт с ним – это дополнительный риск.

Харди сделал большой глоток из бутылки.

– Ты хочешь, чтобы они доверяли нам, так? – Джи посмотрел на Фредди и улыбнулся. – А сам ты стал бы нам доверять?

Фредди на секунду задумался, затем рассмеялся.

– И все равно, мне это не нравится.

– Мне тоже, – согласился Харди. – Но что я могу поделать? Согласись, что в этом грешном мире полно людей, которые, если бы представилась возможность, без малейших колебаний нагрели бы своих арабских друзей на пятьдесят миллионов долларов. Фред, старина, мы живем в испорченном мире. Может быть, ты раньше этого никогда не замечал?

Мейсон кивнул.

– Да, мне это приходило в голову. Но чего они этим добьются, черт возьми? Они хотят, чтобы ты рассказал им о своих планах, но ведь ты никогда не расскажешь. Так почему же они все равно лезут?

Харди пожал плечами.

– Они пришли, посмотрели, замыслов наших не поняли, но они увидели, что мы что-то делаем, правильно? Увидели, что мы не просто валяем дурака, а имеем какой-то план и не тратим их деньги попусту. Думаю, им даже нравится, что мы не хотим раскрывать своих замыслов, считают нас хитрее себя. И, видит Бог – это правда.

– Но мы им мало что говорим.

– И тем не менее, это еще больше убеждает их, – сказал Харди и улыбнулся другу.

– Надеюсь, – ответил Фредди. Если Джи говорил так, значит, все в порядке.

Роберт «Джи» Харди не был ни самым ловким человеком в мире, ни самым богатым, ни самым сильным или симпатичным. Но всю свою жизнь он был одним из самых ловких в группе, одним из самых богатых, одним из лучших спортсменов, и одним из тех, у кого была самая симпатичная девушка. Иногда кто-то бывал ловчее, но, чтобы быть ловчее Харди, надо было носить очки, быть или очень толстым, или очень худым и все время сидеть над книгами. Были и такие, кто весил двести пятьдесят фунтов, играл передним полузащитником и мог приподнять человека от земли с помощью одного пальца, но у подобных мастодонтов бывали сломаны носы, отсутствовали шеи, а когда они пытались заговорить, то изо рта вырывалось хрюканье. А вот Харди играл защитником, смеялся, обгоняя соперника, а девушки просто балдели, когда он проходил мимо.

Семья Харди не была очень богатой, но у него одного из первых в школе появилась машина, и, конечно, это была «МГ», удобная, яркая и броская. В школе у него никогда не было неприятностей, и не потому, что он не совершал проступков, из-за которых у других ребят бывали неприятности, а потому, что редко попадался, а когда его все-таки ловили, ни у кого не возникало желания наказать его. Для всех он был воплощением их мечты с улыбкой Эррола Флинна, и, когда он с большой ловкостью совершал что-либо нехорошее, все улыбались ему в ответ, хлопали по плечу и говорили, что он ни в коем случае не должен больше так поступать. Он послушно кивал головой, потом поворачивался и убегал в библиотеку или на футбольное поле, в колледж, в корпус морской пехоты.

Харди был выше всего этого, он проходил по жизни как супермен, взлетая над всеми и снисходительно поглядывая сверху. Он брал от жизни все, что хотел, поскольку ему, как супермену, это было дозволено.

В старших классах школы он выбрал себе прозвище «Джи»: тогда его одноклассники прочитали «Великий Гэтсби» и единодушно решили, что он похож на Гэтсби.[1] (В морской пехоте никто не знал, откуда взялось это прозвище, и начали рассказывать истории, что оно появилось так же, как и прозвище «Спаситель» у бомбардировщика В-1. Когда на завод по производству этих бомбардировщиков явились посетители и увидели этого фантастического монстра с загнутой носовой частью и стреловидными крыльями, они разинули рты от удивления и воскликнули: «Иисус Христос…». Говорили, что, когда один морской пехотинец представил Харди своей жене или подружке, она раскрыла рот от удивления и смогла только вымолвить: «Вот это да!». Конечно, в обеих историях было преувеличение, но не такое уж большое.) Харди не испытывал от этого особого удовольствия, он просто никогда не думал об этом. Ему не говорили, что он исключительный, да он и не заявлял об этом, но так оно и было. От обычных людей он отличался настолько, насколько птица отличается от змеи, как будто на шаг опередил всех в своем развитии. Образно говоря, у него на пятках были крылья. Не думая об этом и не извлекая из этого никаких преимуществ, он всю свою жизнь был уверен, что обычные законы написаны не для него. Он не нарушал их намеренно, он просто игнорировал их.

Весь мир был его. Ему давали все, что он хотел, а если нет, то он брал сам, и люди всегда улыбались, когда он делал это, что бы это ни было: деньги, девушки и вообще все, что ему нравилось. Считалось почетным уступить свою девушку Джи Харди, это означало, что в ней, а стало быть и в тебе, есть что-то необычное. Ему с удовольствием давали в долг деньги, которые он впоследствии возвращал. И вообще, было приятно следовать за ним, куда бы он ни вел.

Морская пехота была верным выбором Харди после колледжа. Его легко было представить летящим на истребителе над горами и океанами, защищающим свою нацию и этот несчастный мир, наказывающим злодеев и спасающим похищенных девушек в дальних странах. А иногда, одетым в блестящую форму, заседающим на стратегических советах и решающим судьбу нации. Он мог бы быть самым великим асом, как Эди Рикенбейкер, Джо Фосс, Пэппи Боингтон, Дик Бонг, Великий Гэтсби. Его жизнь была смесью реальности и выдумки.

А потом была тюрьма во Вьетнаме.


– В чем дело? – спросил Фредди, когда они уселись в кухне.

Харди потряс головой и потер пальцами глаза. Только что над ним прошло облако, и тень его обдала Харди холодом. Он не любил думать об этом.

– Ни в чем, – ответил он. – Брось мне еще пива.

II. Первопричины

15

Когда Уильям Кейси заступил на пост главы ЦРУ, он понимал, что мир изменился со времен второй мировой войны и Управления стратегических служб – первой американской профессиональной разведывательной организации. Он осознавал, что главной его задачей будет ведение длительной «холодной войны» с Советским Союзом, а войны как таковые будут предполагать ведение не боевых, а террористических действий со стороны множества слаборазвитых стран, считающих себя врагами Америки.

Обе эти угрозы требовали различного подхода. В отношении Советского Союза целесообразно было вести наблюдение за известными агентами КГБ, тщательно маскирующимися под политиков и дипломатов, в сочетании с промышленным шпионажем. И для этой цели можно было использовать спутники, самолеты-разведчики У-2, подслушивающую аппаратуру в посольствах. Но от маленьких стран третьего мира исходила угроза индивидуальных акций, поэтому в действиях контрразведки должен был присутствовать более индивидуальный подход.

Кейси был доволен. Подобная работа имела романтический налет настоящего шпионажа. Он намеревался создать сеть своих агентов в маленьких враждебных странах, разбросанных по всему миру, чтобы эти агенты с помощью радиостанций или симпатических чернил сообщали о каждом разговоре в каждой палатке и доме на территории враждебного государства.

Но именно таким образом этот план не сработал. Главная проблема заключалась в том, что враги Америки не только не были американцами, но и выглядели совсем иначе. В основном, они не были ни черными, ни белыми, они были арабами, афганцами, пакистанцами, индийцами, сикхами, ливийцами. В старые времена их с презрением называли людьми смешанной расы, относились к ним с пренебрежением, если вообще замечали. Сейчас они стали врагами, и Кейси не располагал достаточными людскими ресурсами для внедрения в стан противника. Агенты, вербуемые в колледжах Соединенных Штатов, никогда не могли сойти за настоящих сикхов или ливийцев, они не могли незамеченными просочиться в эти страны, организовать бизнес на деньги ЦРУ и жить вполне легально, как это было в Англии, Германии и даже в Центральной Америке.

Поначалу Кейси пытался вербовать коренных жителей, но эти попытки полностью провалились. Правительства этих стран, настроенных враждебно по отношению к США, состояли, в основном, из религиозных фундаменталистов, и очень мало людей в этих правительствах или в террористических организациях, которые они создали, могли польститься на деньги или женщин – эти две приманки разведки с незапамятных времен. Таким образом, Уильям Кейси направил все усилия на шпионаж в дружеских странах.

И это было не так абсурдно, как могло показаться. Во-первых, для этого имелись возможности: агенты из правительств дружественных стран были убеждены, что Соединенные Штаты являются их другом, а шпионаж в пользу Америки это просто контакты в обход чиновников, а такие контакты придают уверенности, что Соединенные Штаты всегда окажут помощь, когда это будет необходимо. Подобная работа давала свои результаты, потому что Кейси был достаточно умен, чтобы ориентировать дружественных агентов на другие государства. Например, некоторых членов правительства Чада просили сообщать всю возможную информацию о соседних Ливии или Судане. Иногда информация касалась и секретов самого Чада, но все обставлялось таким образом, чтобы для агента это не выглядело как предательство интересов собственной страны. Действуя подобным образом, в 70-х и начале 80-х годов Кейси создал разветвленную агентурную сеть в развивающихся странах, окружив каждое враждебное государство агентами в тех странах, которые имели дружеские отношения с обеими сторонами.

И все-таки, это была не совсем правильная система, и работала она не слишком четко. Поступавшие из различных стран сведения стекались в Вашингтон, где они сопоставлялись и уточнялись, и таким образом постепенно вырисовывалась картина грозящей опасности, но проблема заключалась в том, что очень часто эти картины вырисовывались слишком медленно. В 1983 году в Вашингтон начали поступать сведения, что Ливан готовит крупный террористический акт, но ничего конкретно так и не стало известно, пока не взорвали казармы морской пехоты в Бейруте, где были убиты сотни американцев.

С другой стороны, информации о том, что Ливия в 1981 году подготавливала военный инцидент, оказалось достаточно, чтобы вооруженные силы США в районе Средиземноморья были приведены в полную боевую готовность. И, когда ранним утром в среду 19 августа ливийские истребители атаковали два американских морских истребителя F-14, для американцев это не явилось неожиданностью. Пилоты были предупреждены о возможной опасности, самолетные РЛС работали в боевом режиме, и поэтому удалось без потерь сбить ливийские истребители.

Ливийский лидер полковник Моаммар Каддафи пришел в ярость. В течение следующей недели Кейси получал донесение от агента из соседней Эфиопии: Каддафи заявил главе Эфиопии Менгисту Хайле Мариаму, что собирается убить президента Рейгана. Через месяц пришло сообщение от палестинцев, от одной из их групп, убежденной, что будущее их народа зависит от попытки убедить Америку, что палестинцы могли бы быть более верным союзником, чем Израиль, и тем самым прекратить американскую помощь Израилю. В сообщении говорилось, что Ливия ведет работу среди инакомыслящих членов ООП, подбивая террористов на убийство американского президента. Дальнейшие подтверждения поступили от агентов из Афганистана, Пакистана и Индии.

Спустя несколько недель итальянская контрразведка арестовала группу ливийцев, признавшихся, что они имели задание убить посла Соединенных Штатов Максвелла Робба. В начале октября Кейси узнал о том, что Каддафи посетил Сирию, где занимался организацией совместного террористического акта против Соединенных Штатов, но детали были неизвестны. Через две недели итальянский источник сообщил о прибытии в Рим группы ливийских боевиков, скрывшихся в неизвестном направлении. Через несколько дней поступило уточнение: боевики покинули Италию.

12 ноября было совершено покушение на американского поверенного в делах в Париже Кристиана А.Чапмана. К счастью, покушение не удалось.

В течение последующих месяцев поступали разрозненные сообщения, указывающие на то, что Каддафи решил провести серию террористических актов против граждан США, а кульминацией этих актов должно было стать убийство президента Америки. Во время телевизионного интервью 27 января 1982 года Рейгану был задан вопрос об этих сообщениях, к тому времени уже просочившихся в прессу, и о том, правда ли, что ливийские боевики проникают в страны Западной Европы и даже в США. Рейган ответил, что эти слухи верны, но соответствующие контрмеры принимаются.

В течение месяцев, растянувшихся на годы, все было тихо, но в конце 1985 года вновь стали поступать сообщения, и кульминация их пришлась на март 1986 года, когда была получена информация о террористических актах в отношении американского персонала в Европе, которые должны были состояться в самое ближайшее время. К началу апреля сфера действий ливийских террористов сузилась до Восточной Германии, но, прежде чем ЦРУ удалось точно установить цель, время и характер акции, 5 апреля около двух часов ночи в берлинском танцзале «Ла Бель» взорвалась бомба. В результате взрыва было убито и ранено более двухсот человек, большинство из которых были американскими военнослужащими. В течение двух дней Кейси получил точное подтверждение, что этот взрыв был делом рук ливийских террористов.

В начале 1986 года от агентов ЦРУ со всего мира в Вашингтон начали стекаться сообщения о какой-то операции под кодовым названием «Каньон Эльдорадо». Кейси не встревожили эти сообщения, казалось, что он вообще не проявляет к ним интереса. Подобное отношение объяснялось тем, что на самом деле это была операция США. В течение трех лет, предшествовавших террористической акции в Берлине, США занимались подготовкой ответного удара против Ливии. Разрабатывались планы как отдельных террористических актов, так и полномасштабных боевых действий. Подготовка велась в условиях строгой секретности, и, хотя контрразведчики всего мира старались выяснить суть операции, самое большее, что им удалось сделать, так это узнать ее название. 14 апреля в восемнадцать тридцать шесть по Гринвичу восемнадцать истребителей-бомбардировщиков F-III ВВС США взлетели с аэродрома Лейкенхит в Англии, чтобы проделать четырнадцатичасовой полет длиной пять тысяч миль. У каждого самолета бомбовая загрузка была в четыре раза больше, чем у знаменитой «летающей крепости» времен второй мировой войны. У бомбардировщиков было две цели: обычная закамуфлированная палатка на территории военных казарм Эль-Азизия, в которой, как надеялись, будет находиться лично полковник Моаммар Каддафи, и дом Каддафи, в котором собирались уничтожить его семью.

Операция «Каньон Эльдорадо» провалилась. Хотя дочь Каддафи и несколько десятков посторонних ливийцев были убиты, сам Каддафи и остальные члены семьи сумели спастись.

Каддафи немедленно решил взять реванш. И если он не имел возможности направить реактивные истребители-бомбардировщики или ракеты через Атлантический океан в Вашингтон, то у него были другие средства – фанатично преданные люди.

Когда начальника дворцовой охраны Наджи-абу-Хиязи вызвали к Каддафи, он подумал, что настал его смертный час. Хотя он и не отвечал за противовоздушную оборону Ливии, которая на самом деле не подчинялась ему, он нес ответственность за безопасность и неприкосновенность дома, семьи и жизни полковника Каддафи. И вот теперь он не справился со своими обязанностями: дом полковника разбомбили, а дочь убили. Благодаря Аллаху сам Каддафи спасся, но в этом не было заслуги дворцовой охраны. Если бы Хиязи был на месте Каддафи, то приказал бы казнить начальника охраны, и вот теперь он стоял под пристальным взглядом своего господина в полной уверенности, что это последние минуты его жизни.

Вместо этого Каддафи сказал:

– Я хочу, чтобы ты убил президента Соединенных Штатов.

Хиязи даже не вздрогнул, у него просто не было другого выхода. Он пришел в командную палатку, чтобы умереть, а теперь уходит из нее, чтобы убить. В любом случае, он должен выполнять приказ.

Хотя к подготовке он приступил немедленно, некоторое время потребовалось для подбора надежных людей. В Ливии не было недостатка в боевиках, горящих желанием выполнить подобное задание, но людей следовало подбирать очень тщательно. Требовались люди, никогда не промахивающиеся, если уж цель попала к ним на мушку, но вместе с тем важны были и другие качества. Надо было, чтобы эти люди не были известны западным разведслужбам, чтобы чувствовали себя уверенно, проезжая через все эти дьявольские страны, так как им предстояло самостоятельно добираться к месту назначения. Они должны были сочетать в себе холодное пламя религии с традицией молчания, присущей пустыне, что имело первостепенное значение для сохранения секретности операции.

Убедившись, что предусмотрел все детали относительно места и сроков покушения, Хиязи никому не сообщил о своих планах. В конце лета 1986 года он собрал вместе отобранных людей и только тогда впервые сообщил им, кто выбран объектом покушения. Боевики должны были по одному отправляться в Соединенные Штаты: их снабдили приличной суммой денег, чтобы можно было осесть в Штатах и ждать. Они уезжали не только по одному, но и через определенные интервалы, чтобы не было внезапного наплыва арабских туристов, который мог бы привлечь внимание американского Управления паспортного контроля. В США им следовало затаиться в различных городах по всей стране, а вечером 15 ноября собраться в номере, снятом на имя Абдуллы Насу в отеле «Хей-Адамс» в Вашингтоне. В этом отеле часто бывало много иностранцев, среди которых они могли бы затеряться. Предполагалось, что на этом совещании все получат окончательные задания.

Двадцать пять лет назад президент Кеннеди был убит одним человеком из одной винтовки. Это было смехотворное любительское покушение, если бы он промахнулся, то ничего бы не вышло. Подобного Наджи-абу-Хиязи допустить не мог, в его распоряжении было пятнадцать человек и пятнадцать винтовок. Они не должны были промахнуться.

Может быть, они и не промахнулись бы, если бы им представилась возможность увидеть президента на расстоянии выстрела, но пятое бюро разведки Израиля и Министерство иностранных дел прослышали об этой операции и даже сумели обнаружить одного из убийц. По приезде в Нью-Йорк он был арестован ФБР и помещен в комфортабельную темницу. Там он рассказал агентам ФБР все детали, а они снабдили его суммой денег, превзошедшей все его самые смелые ожидания, новым паспортом на чужое имя и авиационным билетом до Паго-Паго.

Обладая теперь всей информацией, агенты ФБР быстро арестовали по одному бо́льшую часть террористов, прибывающих в США, а 15 ноября завершили операцию, подобрав во время совещания остатки террористов во главе с Наджи-абу-Хиязи.

Так провалилась попытка покушения, хотя никто в Ливии не знал об этом. По стратегическим и политическим соображениям американские власти умолчали об этих арестах. Если говорить о стратегических соображениях, то зачем снабжать противника информацией? Но гораздо важнее были политические соображения: бомбардировщики ВВС США нанесли удар по Ливии, и, хотя он не достиг цели, в пропагандистском отношении это была крупная победа. Так как США никогда не заявляли о своем намерении убить Каддафи, они объявили, что их операция имела полный успех – полковнику прищемили хвост, и теперь он ведет себя хорошо. Однако попытка покушения на американского президента отнюдь не выглядела бы как хорошее поведение. Пришлось бы делать еще одно предупреждение Ливии, а то и начинать военные действия, а этого администрация США не хотела. Гораздо лучше было выставить Каддафи перед всем миром и американским народом побежденным или, по крайней мере, публично униженным, диктатором, жалким тираном, бессильным перед военной мощью Соединенных Штатов.

Итак, зима сменилась весной, и все было тихо. Воздушный налет на Ливию все оценили как урок, который Каддафи усвоил, и все опасения относительно мести со стороны арабов исчезли со страниц американских газет. А Каддафи в это время рвал и метал, и все же в конце концов был вынужден признать тот факт, что его попытка реванша потерпела неудачу.

16

В западных странах мало кто знал об Аяне Аллах Джафаре. Согласно записям в книгах Кембриджского университета, на юридический факультет которого он был принят в 1952 году, Джафар родился в 1930 году. Отец, плативший за его образование в Англии, был преуспевающим бизнесменом в Тобруке, куда Джафар вернулся после получения диплома. Друзья по Кембриджу вспоминали, что, несмотря на то, что он был иностранцем, все относились к нему довольно хорошо. Помнили его, главным образом, из-за пристрастия к Шекспиру. Кроме этой страсти он, казалось, ничем больше не выделялся. Естественно, что Джафар держался особняком, и по тем временам его помнили всего несколько мужчин, а женщины не помнили вообще.

Вернувшись в Тобрук, Джафар выпал из поля зрения, наверное, занимался бизнесом и юридической практикой. Но, когда в 1969 году власть захватил полковник Каддафи, получилось так, что Джафар стал одним из первых его сторонников среди гражданского населения. Он быстро стал одним из приближенных диктатора, но имя его упоминалось редко, кто-то иногда встречал его в высших эшелонах власти, кто-то слышал, что он занял весьма влиятельное положение. В западном мире подобные слухи были встречены вздохом облегчения – по крайней мере, хоть один человек с хорошим европейским образованием, горячо любящий Шекспира, станет теперь одним из советников неуправляемого Каддафи. Все надеялись, что он будет сдерживать диктатора.

На самом деле Джафар впервые попал в поле зрения Каддафи, когда донес тайной полиции о заговоре, ставившем своей целью убийство полковника. Самое большое впечатление на Каддафи произвело то, что среди заговорщиков был младший брат Джафара. Полковник также отметил для себя равнодушие на лице Джафара, когда его брат был приговорен к смерти путем отсечения головы. (Строго говоря, брат Джафара не был заговорщиком. Существуют доказательства того, что он был просто невинной жертвой, используемой настоящими заговорщиками вслепую. Существуют также доказательства того, что Джафар знал об этом.)

Вместо того, чтобы оказывать сдерживающее влияние на диктатора, Джафар еще более укрепил свои властные позиции, создав в 1972 году Национальную лигу арабской молодежи за освобождение Палестины. В эту организацию вошли люди, отвергнутые Черным Сентябрем и Народным фронтом освобождения Палестины. Людей, которых он подобрал, выгнали из этих организаций, потому что жестокость, с которой они проводили свои акции, пугала даже эти террористические организации. Хотя официальным лидером вновь созданной организации считался хорошо известный в западных странах Ахмед Эль-Джаффур, ее истинным мозговым центром был Аян Джафар. Именно он подавлял волю психопатов, собравшихся под его знаменами, именно он послал их взорвать в Риме самолет американской компании «Пан Ам» и расстрелять из пулеметов самолет компании «TWA» в Афинах. После этого скромного начала, Джафар попал в руководство совета по террору при полковнике Каддафи. И, когда полковник решил, что его собственная инициатива провалилась и теперь ему нужен совет, он обратился именно к Аяну Аллах Джафару.

Когда полковник Каддафи рассказал ему всю историю, Джафар печально покачал головой.

– Это была ошибка. Хиязи был просто глуп, – быстро добавил он, заметив сверкающий взгляд Каддафи, не оставлявший сомнения в том, кто был виноват в провале этой затеи. – Подобное вооруженное возмездие не столь эффективно, как может показаться, – продолжил Джафар. – И если уж надо было действовать таким образом, то сразу после провокации американцев. Если бы американский президент был убит в течение нескольких дней после этого трусливого налета, то это создало бы видимость справедливого возмездия. А что можно сделать теперь, спустя несколько месяцев? Сейчас убить президента может любой из многочисленных врагов Америки, а как мир узнает, что это именно наше возмездие, если мы не объявим об этом? А сделать этого мы не можем, – быстро добавил Джафар, прежде чем полковник успел заявить, что именно так и намеревался поступить. – Это вызовет ответные действия американских дьяволов, а надо признать, что наше воздушное пространство открыто и доступно их оружию. И, хотя эта трусливая попытка покушения на вашу жизнь окончилась неудачей, приходится признать, что наша оборона была бессильна против них. Наши радары были подавлены их самолетами радиоэлектронного противодействия, ни один их самолет не был сбит, а мы потеряли четыре истребителя. Мы не сможем защитить свой народ от военного нападения со стороны Соединенных Штатов. – Джафар помолчал минутку, затем продолжил: – Я польщен, что вы обратились ко мне за советом, и мое мнение таково, что мы должны перейти к крупномасштабному политическому терроризму, давая понять, что это наша борьба, и одновременно держась в тени.

Каддафи ждал. Джафар закрыл глаза и молчал, у него не было никакого конкретного плана, но такую возможность упускать было нельзя. Он лихорадочно думал, ожидая, что верная идея осенит его. Каддафи будет терпеливо ждать, ведь он бедуин. Минуты пролетали, словно песчинки в пустыне мимо палатки бедуинов, и постепенно через неуверенные слова, фразы, идеи ответ пришел к Джафару. Это должно быть возмездие в сочетании с превентивными мерами предосторожности, а в этом случае следовало захватить заложников. Но это должны были быть очень важные заложники, тогда можно было рассчитывать, что гнев американцев не обрушится на Ливию.

Ответ постепенно выкристаллизовался из раскаленного воздуха пустыни – этим заложником должен был стать американский президент. Не задумываясь над тем, как это будет осуществлено, Каддафи и Джафар принялись рассуждать, какую выгоду можно будет извлечь из захвата американского президента. Они смогут допросить его по поводу неудавшейся попытки покушения на жизнь Каддафи, он, конечно, будет все отрицать, и это будет записано на видеокассету. Затем, в качестве условия его освобождения, они публично потребуют наказания всех, кто планировал эту акцию, и заставят американское правительство откровенно рассказать обо всем на весь мир и принести Ливии официальные извинения. Когда это будет сделано, Ливия продемонстрирует всем видеозапись, где президент США отрицает все, что уже признали его подручные, и когда он наконец будет освобожден, то миф об американской военной мощи будет разрушен, а Каддафи предстанет перед всем миром, как самый могущественный человек на планете. Недосягаемый ни для кого!

А может, Каддафи и не освободит президента, может, он будет судить его по обвинению в терроризме!

Перспектива представлялась настолько радужной и заманчивой, что Каддафи решил не откладывать дела в долгий ящик. Он понимал, как сложно будет осуществить подобный план, но запрещал себе думать об этом, не желая выводить себя из гипнотического транса в предвкушении полного торжества. Он не позволит себе прерывать подобное наслаждение планированием скучных деталей, они могли нарушить всю величественную идею. Не стоит задумываться над тем, как все это осуществить, планирование деталей – это утомительная и скучная работа, но зато как грандиозна сама идея!

Каддафи приказал принести ручку и бумагу и собственной рукой начертал, что все ресурсы Ливии предоставляются в распоряжение Аяна Аллах Джафара для подготовки и осуществления захвата президента Соединенных Штатов и доставки его в Ливию.

Джафар, в свою очередь, проконсультировался со своими личными советниками. Сразу встал вопрос, каким образом можно осуществить такую операцию. Осуществить похищение президента на территории Соединенных Штатов, похоже, было совершенно невозможно. Даже если бы удалось прорваться через личную охрану и схватить его, границы страны были бы немедленно закрыты, и вывезти президента не удалось бы. В течение многих дней, растянувшихся в недели, Джафар и его советники вынашивали планы похищения президента во время одного из его зарубежных визитов. В апреле 1987 года было объявлено, что президент Соединенных Штатов в июне будет присутствовать на экономическом совещании глав правительств в Венеции и на обратном пути сделает остановку в Берлине.

В течение двух недель Джафар и его группа лихорадочно пытались наскоро составить план действий, но в конце концов Джафар был вынужден дать отбой, предупредив всех, чтобы были наготове для следующего раза. У президента США в год бывает примерно два зарубежных визита, и надо быть в полной готовности к очередному. Полковнику Каддафи Джафар объяснил, что лучше предпринять успешную попытку позже, чем неудачную прямо сейчас.

К великому сожалению Каддафи и Джафара, в этом году у Рейгана не было больше зарубежных визитов, и только весной 1988 года было объявлено о его предстоящем визите в Москву к Михаилу Горбачеву в конце мая и о встрече с Маргарет Тэтчер в Лондоне 2 и 3 июня.

Россия сразу же отпадала из-за сильной службы безопасности и удаленности от всего мира, а вот Англия совсем другое дело. В этой стране людям обеспечивалась полная свобода передвижения, а столица располагалась всего в сотне миль от длинной и открытой береговой линии, откуда морским путем за несколько часов можно было попасть в десяток других стран. Джафар решил, что похищение должно состояться именно в Англии. Они смогут захватить президента и скрыться на европейском континенте до того, как успеют понять, что произошло, и закрыть границы.

Но сказать проще, чем сделать. Джафар нацелил на операцию две группы, одна из которых должна была заниматься сбором необходимой информации о пребывании президента в Лондоне, а другая непосредственно осуществить нападение и захват президента. В целях обеспечения секретности и во избежание ошибок, совершенных Хиязи, обе группы были небольшими и действовали по отдельности.

Все оказалось бесполезным. Английская служба безопасности не была такой беспечной, как это казалось, действовала она очень бдительно. В преддверии визита президента США улицы Лондона были буквально заполнены секретными агентами, и, когда люди Джафара из группы по сбору информации приступили к выполнению задания, они задали несколько неосторожных вопросов не тем людям и моментально привлекли внимание агентов. В течение нескольких недель после прибытия в Англию люди из этой группы в целях безопасности были арестованы Скотленд-ярдом, а их паспорта, по которым они значились гражданами не Ливии, а других государств, не выдержали тщательной проверки. Были проведены переговоры с дипломатическими представителями тех стран, чьими гражданами числились по паспортам террористы, и в ответ на то, что эти представители не стали возражать против заключения в тюрьму своих предполагаемых граждан, иммиграционная служба Ее Величества не выразила этим странам протеста по поводу прибытия в Англию явных террористов. До отъезда Рейгана из Англии арестованные арабы находились в тюрьме, а затем были депортированы, тогда как лишенные всякой информации члены боевой группы сидели в своих гостиницах, но после окончания визита президента США они вынуждены были убраться домой несолоно хлебавши.

Джафару был преподнесен наглядный урок. Хотя он со своими советниками провел несколько месяцев, изучая фильмы и доклады из всех стран Запада, теперь ему стало ясно, что против попытки покушения на главу государства, прибывшего с визитом, а тем более, если это президент Соединенных Штатов, принимаются самые серьезные меры предосторожности. Ни одна страна не желала рисковать и допустить даже малейшую возможность попытки покушения на президента США на ее территории.

И постепенно мысли Джафара стали возвращаться к первоначальному плану захвата президента в его собственной стране. Оставив на время в стороне вопрос вывоза президента из страны в случае захвата, Джафар с советниками сосредоточились на проблеме самого захвата, но здесь они опять сталкивались с трудностями, которые подвели Хиязи. Для паспортного контроля США арабы, приезжающие к ним в страну, были словно кость в горле, нечего было и думать о проникновении в страну большой группы, по крайней мере без помощи друзей, уже давно осевших в США. Более того, именно ливийцы были персонами нон грата в Соединенных Штатах, где по всей стране проживало всего несколько тысяч ливийцев, и единственной ливийской организацией был Народный комитет ливийских студентов. Конечно, в этой организации было несколько мужчин и женщин, состоявших на государственной секретной службе, но это были просто любители, в задачу которых входило лишь информировать власти Ливии о настроениях среди студентов, и для настоящей работы они не годились. А кроме того, Джафар предполагал, что в этой организации у ФБР было больше осведомителей, чем у Ливии.

Учитывая взаимоотношения между Ливией и Соединенными Штатами, не было никакой возможности внедрить в США необходимую группу людей под дипломатическим прикрытием, а провезти их тайком в страну было настолько сложно, что такая операция обязательно провалилась бы. С сожалением Джафар и его советники были вынуждены признать, что подобная задача им самим не по силам и придется искать помощи в других местах.

Придя к этой мысли, Джафар сделал для себя еще один важный вывод. Пока его помощники продолжали шумно обсуждать возможности боевиков ООП и иранских террористов, Джафар уяснил для себя, что не стоит возлагать большие надежды на эти группы, так как они тоже не могли осуществлять свои акции на территории США. Если уж рассчитывать на помощь со стороны, то надо было искать самых лучших в мире людей, так как если нельзя было опираться на ливийцев, то нельзя было опираться на арабов вообще.

Ему уже был ясен следующий шаг, который следовало предпринять. Джафар поднялся из-за низкого столика, возле которого расположился со своими советниками. Это его резкое движение привлекло внимание остальных, бурная дискуссия оборвалась, и все взоры обратились к Джафару.

– Хватит, – резко сказал он. – Или мы сделаем это сами, или вообще не будем делать. Мы уже много тут наговорили о самых различных акциях и о неприятных последствиях, к которым они могут привести, но мы совсем забыли о наименовании нашей операции. – Он замолчал и с улыбкой оглядел присутствующих, но, похоже, что никто не понял смысла его слов, и Джафар с отвращением подумал, с какими варварами ему приходится работать. – Обсуждать больше ничего не будем. Хорошенько пораскиньте мозгами и приходите ко мне с любыми новыми идеями, или вообще забудьте о нашем разговоре. Ни одно из наших слов не должно выйти за стены этой комнаты, если я не соберу вас в течение месяца, значит, на этом проекте можно ставить крест. И, естественно, – он улыбнулся, – на том, кто снова упомянет об этом.

Когда советники ушли, Джафар прошел в угол комнаты, опустился на подушки, закрыл глаза и задумался. Он понимал, что ему следует отправиться в поездку и поговорить с людьми, которые могут предложить подходящие кандидатуры. Он должен стать пауком, опутавшим своей паутиной весь мир, Диогеном, ищущим по всему миру человека.

17

Джафар и сам точно не знал, кого он ищет. Пожалуй, ему подошел бы король наемных убийц, если таковой вообще существовал. Получивший кембриджское образование, Джафар знал, что во времена великого католического раскола церкви Европа буквально кишела подобными людьми, но те времена, к сожалению, прошли. Конечно, все равно придется иметь дело с наемниками, и в таких людях все-таки не было недостатка, но Джафара беспокоили их прошлое и опыт. Вполне возможно, что он сможет найти людей, способных совершить налет на побережье в штате Нью-Джерси и захватить в качестве заложников береговую охрану. Можно найти массу людей, способных подложить бомбу в авиалайнер, забитую людьми пивную или синагогу, не покидая Ливии можно найти много людей, способных тайком вывезти или ввезти наркотики в любую из стран мира.

Но ему нужны были люди, которые совмещали бы все эти способности, и которых можно было бы купить. Ему не нужны люди, действующие по патриотическим или религиозным соображениям, он должен доверять им, а так как предложить им можно было только деньги, это должны были быть люди, умеющие их ценить, умеющие выслушивать приказы и строго их выполнять, но одновременно с этим умеющие думать, так как обстоятельства могли внести необходимые коррективы в разработанный план.

Джафар печально покачал головой. Если круг требований, предъявляемых к квалификации возможных кандидатур все расширялся, то надежда на подбор таких кандидатур становилась все меньше. Когда он прилетел из Триполи в Рим, к требованиям относительно квалификации прибавилось еще одно. Однако речь тут шла не о квалификации, и это скорее была трудноосуществимая мечта, чем требование. Разве не было бы прекрасно, если бы таким королем наемников был американец?

Джафар провел в Риме два дня, любуясь городом, осматривая Колизей и Сикстинскую капеллу, посидел у фонтанов, привел в порядок свои мысли и только после этого связался с «красными бригадами». Он не мог рассказать им, что ему конкретно нужно, ведь в любой организации мира встречались новички, тайные агенты, шпионы, да и просто мужчины и женщины, не понимающие важности задачи, горящие желанием поговорить с людьми, с которыми не следовало бы разговаривать и которые заплатили бы приличную сумму, чтобы выяснить, кого Джафар разыскивает на улицах Европы.

Джафару было нелегко осторожно формулировать свои вопросы, чтобы выудить у людей, с которыми он контактировал, подходящие ему имена и сверить их с именами из собственного списка. Секретность можно было сохранить, только скрыв истинные намерения. Было ясно, что он пытается организовать какую-то террористическую акцию, но похоже, что никто не догадывался об объекте покушения. Джафар понимал, что никто из этих людей не обладал воображением Каддафи, им было очень далеко до этого лидера мировой революции. На самом деле все эти люди были просто отбросами общества: ненормальные интеллектуалы, безграмотные теоретики, напуганные солдаты, бездарные организаторы, находившие утешение от краха своих несбывшихся надежд в таких героических поступках, как оставление бомбы в портфеле на железнодорожной станции. Они пили красное вино и темное пиво, рассуждая целыми днями друг с другом о своей храбрости.

И только некоторые из них сумели подняться над подонками с этой помойки, они знали свое дело, и с ними стоило поговорить. К концу двухнедельного пребывания в Риме в списке Джафара появились первые имена.

Этот список стал постепенно пополняться по мере того, как Джафар посещал Катанью, Милан, Марсель, Мюнхен, Зальцбург, Брюссель, Амстердам и, наконец, Лондон. Это турне заняло у него почти два месяца, но Джафар считал, что теперь у него есть, по крайней мере, три подходящие кандидатуры.

И все-таки у него не было полной уверенности. В Зальцбурге, например, он думал, что наконец научился ценить западную камерную музыку. Во время обучения в Кембридже Джафар проникся уважением к западной культуре, стал понимать и любить Шекспира и других английских поэтов прошлого, он восхищался игрой Лоуренса Оливье и Ванессы Редгрейв, однако с трудом высиживал, скучая, на концертах музыки Моцарта, Гайдна и Бетховена. И вот теперь в Зальцбурге Джафар снова решил пойти на музыкальный вечер Моцарта, потому что в глубине души понимал, что в этой музыке должно быть что-то, несмотря на то, что долгое время относился к ней как к причуде вроде «Битлз». Он пошел, чтобы окончательно убедиться в своем мнении, потому что это все-таки был Зальцбург, и уж если он не откроет для себя Моцарта здесь, то так никогда и не поймет его.

И именно здесь он оценил Моцарта, или, по крайней мере, подумал, что оценил. Концерт проходил в небольшом зале древнего замка в старой части города при свечах, в свете которых отражалось величие веков. Казалось, что музыка касается холодных стен, отражается от них и несет с собой назад вековое прошлое. Джафар сидел неподвижно, а небесная музыка окружала его. Он получил колоссальное удовольствие, поверил в Моцарта и был вознагражден за это.

В Лондоне Джафар с большим желанием отправился на другой концерт Моцарта и ужаснулся, обнаружив, что в ярко освещенном обычном концертном зале музыка потеряла свое очарование, превратившись просто в набор не связанных между собой звуков чужой культуры. Безусловно, то состояние, в котором он пребывал на концерте в Зальцбурге, исходило скорее от окружающей обстановки, чем от музыки, а он не сумел отделить свои чувства от этой обстановки.

И вот теперь, когда он возвращался в свой отель, эта мысль не давала ему покоя. Не получается ли так же и с именами в его списке? Может быть, он говорил со слишком большим количеством людей и теперь был переполнен впечатлениями? Как можно было в этом убедиться?

Джафар решил прекратить подбор кандидатур и побеседовать с людьми, первыми обозначенными в списке. И все-таки его терзали сомнения, потому что он не был твердо уверен, какие им следует задавать вопросы, чтобы выявить их способности. Но надо было действовать, и Джафар решил не думать об этом и полностью положиться на свою интуицию. Он может не понимать западной музыки, но он понимает их поэтов и драматургов, поэтому есть уверенность, что сможет понять и людей, особенно отчаянных.

Джафар оставил бо́льшую часть своего багажа у бригадира носильщиков в отеле «Дорчестер», взял с собой только небольшой чемодан с несколькими сменами белья, носков и рубашек, положил туда свои бумаги и выписался из отеля.

По пути он сменил несколько поездов метро, несколько раз прошел через гостиницы и пивные, входя через главные двери и выходя через задние, и, убедившись, что слежки за ним нет, сел в поезд, направлявшийся в Стратфорд-на-Эйвоне.

Сойдя с поезда, Джафар направился в город. Туристский сезон еще не начался, и на улицах города было мало народу. Вместе с ним в Стратфорде из поезда вышло всего два пассажира, севших в Лондоне, но и в разгар сезона туристы обычно приезжали на автомобилях, так как поезда ходили редко, а по воскресеньям вообще не ходили. Оба пассажира взяли такси и быстро исчезли из поля его зрения. Джафар свернул на боковую улицу и быстро пошел вперед, довольный тем, что помнит дорогу. В какой-то момент ему показалось, что он свернул не на ту улицу, и вдруг он увидел то, что искал.

Это был обычный дом в длинном ряду похожих домов, с небольшой вывеской, гласившей, что здесь расположена гостиница «Мар-Линн». Он обычно останавливался в этой гостинице, когда несколько раз в год приезжал в Стратфорд из Кембриджа. Джафар нажал кнопку звонка, и дверь ему отворил высокий седовласый мужчина, который с улыбкой пригласил его войти. Джафару было приятно увидеть этого мужчину, ведь он управлял этой гостиницей еще в студенческие годы Джафара, но его слегка опечалило, что хозяин не узнал его. Неужели он так сильно изменился?

Это даже к лучшему, убеждал он себя, пока хозяин провожал его по лестнице в комнату на втором этаже. Закрыв дверь номера, Джафар огляделся, потрогал кровать, заметил фиалки в вазе на бюро и потрепанный томик Шекспира вместо обычной для гостиниц библии. Он открыл большие стеклянные двери, ведущие на балкон, и оглядел большой сад. Завтра утром он первым делом отправится в театр и возьмет билет на вечерний спектакль. Насчет билета Джафар не беспокоился, даже в разгар сезона в кассе театра оставляли пятьдесят билетов, которые продавали в день спектакля, чтобы кто-нибудь мог всегда прийти в этот день, а не заказывать билет за месяц. Он с улыбкой подумал о том, что британцы цивилизованные люди, сел на кровать и вдохнул холодный воздух, проникавший в комнату из сада. Он был дома.

С момента отъезда из Ливии Джафар тщательно планировал свой маршрут, и хотя он не был точно уверен, когда приедет в Англию и, тем более, когда попадет в Стратфорд, но был намерен прибыть сюда в тот момент, когда в театре будут идти пьесы о войне Белой и Алой розы, в которых описывается вражда Ланкастеров и Йорков.

Купив на следующее утро билет в театр, он вернулся на завтрак в гостиницу «Мар-Линн», пройдя по пути мимо нескольких крупных фешенебельных отелей: «Шекспир», «Фалькон» и даже нового здания «Хилтона». Проходя мимо них, Джафар содрогнулся от неприязни. Во всех городах мира он обычно жил в лучших отелях, но здесь, в Стратфорде, это было неуместно. Тут люди останавливались в гостиницах типа «Мар-Линн», где можно было переночевать и позавтракать, хозяева которых любили Шекспира и с презрением относились к роскошным отелям, в которых селились богатые туристы, разочаровывавшиеся, если в театре шло что-то, кроме «Гамлета».

Утро Джафар провел, сидя под солнечными лучами на балконе гостиницы, разложив перед собой на маленьком столике бумаги из чемодана. Позавтракал он местным пивом и бутербродами в «Гадком Утенке» на берегу реки, не забыв при этом собрать остатки еды, завернуть в салфетку и положить в карман. Во второй половине дня солнце ушло с его маленького балкона, и Джафар с чемоданом в руке отправился погулять в парк, перебирая в памяти то, что прочитал утром в своих бумагах. Периодически он останавливался на берегу реки, садился на скамейку, доставал из кармана остатки завтрака и кормил лебедей, а потом снова просматривал бумаги.

Вечером он посмотрел первую часть «Генриха IV» и крепко уснул под мелодию языка пьесы, все еще звучавшую в ушах. Утром Джафар купил билет на вечернее представление второй части и провел весь день, как и накануне. К утру пятого дня своего пребывания в Стратфорде он посмотрел все пьесы, включая волшебного «Ричарда III», и принял окончательное решение. Позвонив из местного отделения связи в Ливию, он выписался из гостиницы и вернулся в Лондон, приняв такие же меры предосторожности, как и по пути сюда, чтобы избежать возможной слежки.

В Лондоне Джафар зарегистрировался под вымышленным именем в отеле «Савой», который не любил с тех пор, как его несколько лет назад купили арабы. Он больше не был английским отелем, однако преимущество состояло в том, что Джафара здесь никто не знал и в течение двух последующих дней никто не проявлял к нему внимания.

На третий день в дверь номера постучали. Джафар открыл дверь, и низенький толстый человек с прилизанными волосами и тонкой ниточкой усов поклонился ему. Это был Юсуф Эль-Ванах, самый доверенный из советников, единственный, с кем стоило посоветоваться при принятии окончательного решения.

Джафар изложил ему вкратце свои мысли и разложил на столе бумаги, чтобы Эль-Банах просмотрел их. Для себя Джафар уже отобрал три имени из всего большого списка, но теперь ему требовался дружеский совет. Двое из отобранных были наемными убийцами, проявившими в ходе своей деятельности незаурядную сообразительность и организаторские способности. Эль-Банах согласился с этими двумя именами, и теперь вопрос стоял только о третьей кандидатуре. У этого человека было совсем другое прошлое, он был не террористом, а наемником, а позже занимался контрабандой наркотиков.

– Согласен, – ответил Джафар на замечание Эль-Банаха по поводу прошлого третьей кандидатуры. – Но я думаю, что пока мы не имеем четкого плана, было бы полезно поговорить с кем-нибудь, кто занимается не терроризмом, а другой деятельностью. Возможно, мы узнаем что-то новое. – Джафар не стал заострять внимание на небольшой подробности в характеристике этого человека – он был американцем. В глубине души Джафар продолжал считать, что это может быть значительным преимуществом.

После некоторой дискуссии они пришли к соглашению, что не будет вреда, если они наряду с первыми двумя переговорят и с американцем.

Приняв обычные меры предосторожности, Джафар и Эль-Банах сняли номера в гостиницах, расположенных в различных частях Лондона, где и собирались по отдельности переговорить со своими кандидатами. Первые переговоры, состоявшиеся в Челси, были с Питером Моренси, англичанином, работавшим на обе группировки террористов из Ирландской республиканской армии. Со вторым кандидатом, Пьером Вуле, встреча состоялась в Блумсбери. Опыт и известность Вуле приобрел в рядах алжирских освободительных движений и в уголовном мире Франции. Оба кандидата не выразили удивления, но и не проявили сообразительности, произведя впечатление опытных людей без излишней инициативы. Это было как раз то, что искали ливийцы, и Эль-Банаху они понравились оба, но Джафар продолжал сомневаться.

– Чего же вы еще хотите? – спросил Эль-Банах. – То, что мы ищем, это просто какой-то немыслимый робот. Человек, не известный полиции, европеец, который может поехать в США и свободно разъезжать по стране, не привлекая внимания, он должен подчиняться приказам, и ему можно доверять. Мне оба эти парня показались достаточно опытными, наша задача заключается только в том, чтобы выбрать одного из них.

Джафар согласно кивнул.

– А какие приказы мы отдадим, когда сделаем выбор? – спросил он.

Эль-Банах пожал плечами. План еще не был разработан в деталях, и сделать это, конечно, невозможно, пока не поступит доклад от человека, ответственного за изучение обстановки в Америке. В основе плана лежал захват президента небольшой группой людей в тот момент, когда охраны будет еще меньше, чем нападающих.

– И когда можно примерно ожидать этой информации? – спросил Джафар.

Эль-Банах широко развел руками.

– Будьте благоразумны, – ответил он. – Наш человек выяснит это. Может быть, во время поездки президента на автомобиле, а может, в Кемп-Дэвиде, откуда мы знаем? Президента не могут все время охранять слишком тщательно, в этой цепи должно быть какое-то слабое звено. А наши кандидаты как раз и смогут тщательно изучить объект, его привычки и найти слабое звено в системе охраны.

Джафар снова согласно кивнул.

– Но они не сумеют хорошо организовать группу боевиков, – отметил он. – Они работают в одиночку, а эта работа не для одного человека. Давай перед окончательным решением еще поговорим с нашим третьим «солдатом удачи».

– Почему бы и нет? – пожал плечами Эль-Банах.

Поздним утром 13 сентября 1988 года Джи Харди вошел в вестибюль отеля «Эбури» и осмотрелся вокруг. Он заранее выяснил, в какой комнате находятся арабы, но, когда портье вопросительно посмотрел на него, Джи подошел к нему и поинтересовался. Портье назвал номер комнаты, объяснил, что она находится на четвертом этаже, и указал налево в сторону лифта.

Но Харди не воспользовался лифтом, а стал подниматься по лестнице, тщательно обследуя холлы на этажах. Джи постучал в дверь, и его впустили в небольшую комнату, выходящую окнами в сад, окруженный такими же небольшими отелями и жилыми домами.

Теперь его внимание переключилось на людей, находящихся в комнате. Один из них был маленький и толстый, второй худощавый, среднего роста, с проблесками седины в волосах и властным взглядом.

– Добрый день, мистер Джафар, – сказал Харди.

Брови худощавого слегка приподнялись от удивления.

– Кадим, – сказал он. – Асван Кадим.

В ответ на его слова Харди грустно покачал головой.

– Как скажете, но это, признаться, меня разочаровывает, – сказал он.

– Почему вас это должно разочаровывать?

– Потому что когда я получил ваше послание, то подумал, что у вас есть интересное предложение, и перелетел через Атлантический океан только для этой беседы с вами. И вот теперь я обнаруживаю, что вы просто очередной неразговорчивый ливиец, у которого много денег, но который не понимает, когда надо говорить откровенно, а когда нести чепуху. Почему бы вам не возместить мне расходы, и я сразу же уеду, мистер Джафар?

– Откуда вы узнали, кто я такой? – спросил Джафар после некоторой паузы.

– Я искренне надеялся, что вы не будете задавать мне подобных глупых вопросов.

Джафар внимательно посмотрел на Харди, еще не понимая, кто перед ним. Конечно, ему не следовало задавать этот вопрос. В течение последних нескольких месяцев он разговаривал с людьми из множества различных террористических и уголовных организаций по всей Европе, составляя список нужных людей, и было бы наивно думать, что они не рассказали об этом кому-нибудь. Понятное дело, что эти разговоры дошли до Харди, и он, в свою очередь, навел справки.

– А что вы еще знаете? – спросил Джафар.

– Не так много. Вы ищете человека для выполнения какого-то задания и по каким-то причинам не хотите, чтобы это задание выполнили ваши люди. Это уже довольно интересно.

– Что вас еще интересует о нас?

– Должен признаться, ваша репутация. Не ваша лично, конечно, я имею в виду репутацию ливийцев.

Джафар вежливо улыбнулся.

– Боюсь, что не знаю, какова наша репутация у вас в Америке.

– Такая же, как и везде – деньги. Каддафи финансирует более половины террористических актов во всем мире, и он не скупится. Но с другой стороны, я ведь не террорист, так почему же вы хотели поговорить со мной?

– А кто вы? Как бы вы сами могли назвать себя?

– Это вы уже знаете.

– Я знаю, чем вы занимаетесь, но мне интересно, что вы сами об этом думаете и как бы сами назвали свою деятельность.

Харди пожал плечами, опустился в кресло, вытянул ноги и уставился на концы ботинок.

– Я летчик-истребитель, – наконец произнес он. – Бывший, конечно, но солдат всегда солдат. Я летал на «Фантоме» во Вьетнаме, а теперь у меня собственное дело.

– Контрабанда наркотиков в Соединенные Штаты?

Харди посмотрел на Джафара и промолчал.

– Но до того, как вы вернулись из Вьетнама – из бамбуковой клетки в Ханое, мне кажется, вы воевали в ВВС Чада против Ливии.

Харди кивнул.

– Но почему? Разве они платили больше нас?

– Я не хотел воевать на стороне Каддафи, – ответил Харди. – Этот человек сумасшедший.

Низенький толстяк попытался что-то сказать, но Джафар жестом руки приказал ему замолчать.

– Но ведь хотите же вы работать на меня? – спросил Джафар.

– Я хочу поговорить с вами. Убежден, что у вас на уме работа, которая требует всего одного выстрела и хорошо оплачивается. Это может быть стоящая работа, а может быть, и нет. Никогда не думал, что вам нужно всего лишь потрепаться со мной о моей жизни.

Джафар снова улыбнулся.

– Предпочитаете перейти к делу?

– Конечно.

– Очень хорошо. Мы хотели предложить вам похитить и вывезти из страны президента Соединенных Штатов.

Наступило молчание. Потом лицо Харди расплылось в широкой улыбке, он откинулся в кресле, закинул руки за голову и потянулся.

– Расскажите мне об этом, – сказал он.

Рассказ Джафара занял совсем немного времени, а потом они некоторое время сидели молча, пока Харди переваривал полученную информацию, продолжая улыбаться уголками рта. Потом Джи снял пиджак и бросил его на кровать. Идея была гораздо лучше, чем он представлял себе, она была грандиозной и очень заманчивой. Осуществима она или нет – это уже другое дело.

– Я первый, с кем вы говорили об этом? – спросил он.

Джафар замялся, и Харди сердито покачал головой.

– Если между нами не будет откровенности и взаимопонимания, этот план полетит ко всем чертям. Или вы доверяете мне, или нет. Если нет, то зря потратили несколько тысяч долларов, вызвав меня сюда, но, думаю, вы это легко переживете. – Джи поднялся, взял с кровати пиджак и накинул на плечи.

– Мы говорили еще с двумя, – произнес толстяк.

– Кто они?

Толстяк бросил взгляд на Джафара, который одобрительно кивнул, и назвал имена.

– Они террористы, – сказал Харди, – а это значит, что вы просто глупцы, и я не уверен, что хочу иметь с вами дело.

– Но вы не уверены и в обратном: вы же еще не ушли, – заметил Джафар.

– Вы глупы, но вместе с тем богаты, – улыбнулся Харди. – Сказочно богаты и, несмотря на свою глупость, должны понимать, что это будет стоить вам кучу денег.

– А деньги вас интересуют.

Харди сбросил с плеч пиджак и сел в кресло.

– Именно так, – согласился он.

– Почему вы считаете нас глупыми, если мы побеседовали с двумя известными и удачливыми террористами? – спросил Джафар.

– Если вы хотите убить президента, то вам надо иметь дело с террористами, но если вы хотите, чтобы его доставили вам живым, не говорите ни с кем, кто привык работать винтовкой или бомбой. Ведь вы имеете в виду военную операцию, требующую организации, оборудования, планирования, обеспечения тылов. Эти два подонка не в состоянии даже понять таких слов. Вам надо иметь дело со мной.

Джафар кивнул, что заметил даже настороженно нахмурившийся Эль-Банах. Этот американец говорил так, будто читал его собственные мысли.

– Вы сможете сделать это? – спросил Джафар.

– Не знаю. Вы только что объяснили мне суть задуманного, и я еще не успел подумать над этим.

Джафар и Эль-Банах разом закачали головами.

– Нет, ваших мыслей здесь и не требуется, – сказал Эль-Банах. – Мы все спланируем сами, и нам просто нужен человек, способный осуществить наши планы.

– До свидания, – сказал Харди, снова поднимаясь из кресла. – Желаю удачи.

– Минутку.

– Да, в вашем распоряжении всего минута. Возможно, что я только простой солдат, но я отнюдь не глуп. Если я берусь за дело, то делаю его. Все полностью, от начала до конца. У вас есть всего одна возможность, да и то я еще не уверен, насколько она реальна: найти кого-нибудь, знакомого с работой американских военных учреждений и процедурой организации поездок президента. Тогда еще это можно будет осуществить. А банда ваших чертовых арабов, сидящих на корточках в пустыне, не стоит ни гроша. Все, время истекло. Давайте закончим нашу дискуссию.

Наступила тишина. Эль-Банах смущенно посмотрел на Джафара. Он с радостью перерезал бы глотку этому американцу, но для этого хозяин должен был посмотреть на Эль-Банаха и кивнуть. Однако вместо этого Джафар заговорил, обращаясь к Харди:

– Сколько времени займет у вас разработка собственного плана?

– Если бы я знал, то представлял бы себе, в чем заключается план. Может быть, неделю, а может, и год. В таких делах нельзя торопиться.

Джафар улыбнулся.

– Если мы решим нанять вас, то окончательный план должен быть готов в течение месяца. Сейчас середина сентября, значит, давайте говорить о конце октября.

– К чему такая спешка?

– Хотя понятно, что вы не интересуетесь политикой, даже вы должны знать, что скоро состоятся выборы президента США, и Рейган больше не будет президентом.

– Ну и что? Вам не нужен Рейган, вам нужен Буш.

Джафар удивленно поднял брови.

– Послушайте, безусловно, вы задумали эту операцию в связи с американским воздушным налетом на Ливию, состоявшимся два года назад, правда? Значит, два года у вас ушло только на то, чтобы подобрать подходящего человека. И теперь вы думаете, что все остальное может быть выполнено за два месяца? Этого не получится. И кроме того, если вы захватите Рейгана, дорога к президентскому креслу Бушу будет открыта, а так как он почти стопроцентно победит на выборах, то произойдет просто безболезненная замена одного президента другим. И что вы выиграете в этом случае? Рейган уже стар и слаб здоровьем, он вообще может помереть во время похищения, и вы останетесь только с трупом, который никому не нужен. Но если вы подождете и захватите Буша после того, как он победит на выборах в следующем году и станет президентом Соединенных Штатов, то правительство будет в шоке. Вы добьетесь от них всего, чего захотите, они пойдут на любые уступки, чтобы вернуть Буша. Вашингтон охватит паника.

Джафар наклонил голову, обдумывая сказанное Харди.

– А вы не так наивны в политике, как кажетесь, – произнес он наконец. – Но почему вы считаете, что Буш выиграет предстоящие выборы?

Харди презрительно фыркнул.

– Могу поспорить. Один умный американец сказал, что еще никто не проиграл от того, что недооценил умственные способности американского народа. Народ пойдет за клятвенными обещаниями не вводить новые налоги, запретить аборты и отменить молитвы в школах, как об этом кричат повсюду. Он победит, поверьте мне.

Джафар кивнул и поднялся.

– Если мы решим, что вы подходите нам, мы свяжемся с вами.

– В этом нет необходимости.

– Как же вы тогда узнаете, что мы решили нанять вас?

– Я узнаю об этом, когда прочту в газетах о смерти Моренси и Вуле.

Оба ливийца удивленно вскинули брови.

– Джентльмены, мы здесь не в игрушки играем, – сказал Харди. – Секретность является залогом успешного проведения военной операции против превосходящих сил противника, и эти двое уже лишние. Мы встретимся с вами в этом отеле в полдень ровно через четыре дня после того, как в «Нью-Йорк таймс» появятся заметки об их смерти. Во время этой встречи мы и обсудим с вами вопрос оплаты. До свидания.

– Вы, конечно, понимаете, – начал Эль-Банах, – что по вашим же собственным правилам подвергаетесь большому риску в том случае, если мы все-таки решим иметь дело с другими людьми.

Харди взял пиджак, направился к двери, но затем остановился и кивнул. Достав из кармана пиджака пачку сигарет, он зажал одну губами и сказал:

– Но вы же не собираетесь натворить глупостей, имея дело с профессионалами? – Харди пересек комнату, подошел к окну и открыл его. – Не желаете положить сюда руку? – спросил он, указывая на стол перед окном. Он подождал некоторое время, переводя взгляд с одного ливийца на другого. – Нет? А вы не так глупы, как об этом говорят. Это уже хороший признак.

Харди взял кофейную чашку, поставил ее на стол и отошел в сторону. Спустя пять секунд, чашка разлетелась на куски, и мелкие осколки полетели во все стороны.

Выстрела они не услышали, не было вообще никакого шума, который мог бы привлечь внимание постояльцев отеля или людей на улице. Было совершенно ясно, что, если бы Харди захотел, они были бы мертвы. В замешательстве Джафар и Эль-Банах не заметили, как Харди вытащил изо рта сигарету, разломал ее и бросил на кровать рядом с ливийцами, подошел к окну и закрыл его.

– Как вы узнали, в какой комнате мы находимся? – спросил Эль-Банах.

– Прежде чем прийти сюда, я проделал предварительную работу, – ответил Харди. – Отель этот небольшой, и, как вы думаете, сколько арабов остановилось здесь? Только вы двое. – Он улыбнулся и снова сел, стараясь сдерживать дыхание.

Ливийцы начали разговаривать на родном языке, но уже в следующую секунду оба потеряли сознание. Харди вскочил, снова распахнул окно, высунулся и глубоко задышал. Потом он распахнул окно еще шире, и приятный ветерок проник в комнату. Джи поднял арабов, уложил их друг на друга в углу комнаты, снова уселся в кресло и стал ждать.

– Что произошло? – спросил Джафар, когда через пять минут они пришли в себя.

– Бинарный нервно-паралитичеекий газ, – объяснил Харди. – Я применил его, когда ваше внимание было привлечено выстрелом. – Когда ливийцы поднялись, Харди тоже встал. – Не пытайтесь прыгнуть выше головы, ребята, – бросил Харди через плечо, подходя к двери. – Я буду следить за газетами.


– Как все прошло? – спросил Фредди.

– Как по нотам, – ответил Харди и рассмеялся. – Ты бы видел их лица, когда ты выстрелом разбил чашку на столе. Хорошо, что не промахнулся, это было бы не так впечатляюще. Потом я продемонстрировал им трюк с сигаретами. Дешевый фокус, но сработал. Все, отправляемся домой.

– Что они предложили? – спросил Фредди, выкатывая коляску из комнаты в холл к лифту. – Что-нибудь интересное?

– Да, можно сказать, что так. Предстоит кое-что обдумать, но это определенно заманчиво. Давай возьмем такси до аэропорта, и я тебе все расскажу.

18

Во время своей первой встречи с ливийцами Питер Моренси дал им месяц на принятие окончательного решения и сказал, что будет ждать ответа в приморской деревушке на побережье Нортумбрии недалеко от Ньюкасла. Это было одно из его любимых мест, где на улице, ведущей к морю, располагалось несколько десятков коттеджей и пивная, где подавали темный эль. По утрам Питер прогуливался по пляжу, после обеда и по ночам развлекался в постели со своей куколкой, а вечера проводил в пивной, споря о политике, футболе и распевая песни.

Спустя три недели после встречи с ливийцами, Моренси, как обычно, пришел вечером в пивную сразу после ее открытия. Барменша сообщила, что ему звонили около трех часов, и она сказала, что Моренси обязательно будет здесь вечером. Звонивший просил передать ему лишь одно слово: «Согласен».

Деревушка находилась вблизи железнодорожной ветки Ньюкасл–Бервик, на маленькой станции поезда́ делали очень короткую остановку и следовали дальше. Станцию никто не обслуживал, потому что пассажиры покупали билеты в поезде у проводников. Никто на станции не заметил пассажира, сошедшего с поезда на следующий вечер, а так как жители деревушки проводили вечера в пивной, в церкви, или дома перед экранами телевизоров, никто не видел, как пассажир прошел от станции в деревню. Более того, никто не видел, как позже этот мужчина вернулся на станцию, подождал на пустой платформе и сел на ближайший поезд в сторону Ньюкасла.

На следующий день подруга Моренси Энн Джиллиан сказала полиции, что ничего не знает. Вечером в дверь коттеджа постучали, Питер сказал ей, что ожидает посетителя, и предложил уткнуть нос в телевизор. Он надел пиджак и ушел, а она вскоре отправилась спать. У него часто бывали какие-то загадочные встречи, и Энн привыкла к этому. Если говорить честно, то ей вообще на это наплевать, но Моренси был темной личностью. Так ведь? А ей приходилось смиряться с этим. А что ей оставалось делать? Мужчины все в чем-то одинаковые, правда?

Спала она долго и не хватилась Моренси, пока полицейские не постучали к ней в дверь и не сказали, что очень сожалеют, что беспокоят мисс, но прохожий обнаружил на пляже труп, а местный констебль заявил, что это труп мужчины, снимавшего этот коттедж. Не будет ли она так любезна опознать труп? Если это, конечно, не слишком ее обеспокоит.

В тот же самый день Пьер Вуле был застрелен на маленькой улочке близ Монмартра, когда выходил из порнотеатра, где двое мужчин и три женщины занимались любовью на сцене.

«Нью-Йорк Таймс» поместила небольшую заметку о двух, явно не связанных между собой убийствах предполагаемых террористов. Прочитав эту заметку, большинство читателей сказали: «Тем лучше», перевернули страницу и отхлебнули кофе. Джи Харди же сказал: «Отлично», отхлебнул кофе и удовлетворенно кивнул. У них хватило ума убрать обоих одновременно, иначе один, услышав о смерти другого, мог бы принять меры предосторожности. Может быть, они не так уж и глупы, и с ними можно иметь дело.


– Как вы собираетесь сделать это? – спросил Джафар во время их следующей встречи, но Харди только покачал головой и предостерегающе поднял указательный палец.

– Речь идет о нашей стране, – сказал он. – Кто знает, какие дурные мысли гнездятся в умах людей? Только их тени. – Джи улыбнулся. – Так вот, только моя тень и будет знать, что я задумал.

Эль-Банах начал возражать, что их это не устраивает, Джафар молча смотрел на Харди, но Джи был непреклонен. В конце концов, они начали сомневаться, что у Харди действительно есть план.

Улыбка Харди приводила ливийцев в бешенство, но, безусловно, они были вежливыми людьми и не показывали своего гнева.

– А если я просто спрошу, почему вы согласились взяться за это? – задал вопрос Джафар. – Большую часть своей жизни вы были солдатом Соединенных Штатов, а теперь говорите нам, что согласны похитить своего президента и передать его в руки явных врагов вашей страны.

– Морская пехота, – ответил Харди. – Я не был солдатом, я служил в морской пехоте, не путайте эти вещи.

Флегматичное выражение лица Джафара не изменилось, он вежливо ждал, не желая вступать в споры по этому вопросу. Когда Харди вновь заговорил, Джафар отвел взгляд.

– Причины моего согласия касаются только меня. Скажем так: я достаточно насмотрелся на то, как действует правительство, и его поступки не внушают мне уважения. Они берут от людей все, что могут, так почему бы и другим не поступать так же? А кроме того, – он снова улыбнулся, – кто откажется сделать это за пятьдесят миллионов долларов?

Ливийцы уставились на него.

– Мы еще не обсуждали денежный вопрос, – сказал Эль-Банах.

– Вот и обсудим, – ответил Харди, наклоняясь вперед. – Пятьдесят миллионов американских долларов. Десять миллионов на мой счет в швейцарском банке в течение пяти дней, остальные после завершения операции.

– Я не думаю…

– Сюда не входят расходы, для этого надо в эти же сроки перевести еще десять миллионов на другой счет. Но расходы могут возрасти, не могу гарантировать, что буду строго держаться в рамках бюджета.

– Но…

– Задержки с переводом денег на счета быть не должно. Мне надо убедиться, с кем я имею дело. Если за эти дни вы не переведете деньги, значит, не являетесь представителями правительства, как утверждаете, а если переведете, то все в порядке.

Долгое время все молчали.

– У нас есть поговорка, – сказал Джафар. – То, что другие называют хорошей попыткой, мы называем полным провалом. Вы поняли?

– Понял. Успех мы гарантируем.

– Как вы можете гарантировать успех? – запротестовал Эль-Банах. – Мы не знаем ни ваших планов, ни сроков. А вдруг, вы получите двадцать миллионов и исчезнете?

Харди печально покачал головой.

– Каждый раз, когда я начинаю верить, что говорю с деловыми людьми, вы позволяете этому типу, – Харди указал на Эль-Банаха, – раскрывать рот, и я понимаю, что говорю с глупцами.

Джи вздохнул, вытащил из кармана сигареты и засмеялся, заметив их реакцию. Он прикурил сигарету и глубоко затянулся.

– Послушайте, приятели, в нормальном мире существуют деловые контракты и законы, охраняющие их, а в нашем мире нет ни контрактов, ни законов, но если я возьму ваши деньги и сбегу, то буду дрожать от страха весь остаток жизни, который, как я понимаю, будет не слишком долгим. Если бы я захотел, то мог бы убить вас обоих прямо сейчас. – Харди засмеялся, а ливийцы с трудом старались не смотреть на окно, или на его руки, в которых могло появиться какое-нибудь оружие, не обнаруженное телохранителями перед тем, как Харди вошел в номер. Перед этой второй встречей они приняли меры предосторожности, но вполне допускали, что Харди мог обвести телохранителей вокруг пальца. – Но и вы можете обмануть меня, укрыться в Ливии и провести там остаток жизни. А мне от вас спрятаться будет негде, и вы оба это знаете. Это и обеспечивает доверие между нами и является одной из причин, которая удержит меня от соблазна после завершения операции передать президента не вам, а другим людям, а вас это удержит от соблазна не заплатить мне оставшиеся деньги.

– А что за вторая причина?

– Сумма. Пятьдесят миллионов это так много, что я не сумею истратить их в течение жизни, поэтому, если кто-то предложит мне больше, меня это совсем не заинтересует.

Харди сказал им, что план будет приведен в действие во время выборов в конгресс в 1990 году. Ливийцы принялись возражать против такой задержки, но он сказал, что ему нужно время для проведения сложных подготовительных мероприятий. А кроме того, во время выборов расписание поездок президента будет известно заранее, будут названы города, которые он обязательно посетит. Зная заранее место и время визита президента, они смогут провести соответствующую подготовку, и, словно паук, поджидать президента в свои сети.

Наконец, они пришли к соглашению и скрепили его рукопожатием. От Харди еще раз потребовали гарантий, и, когда он давал их, ливийцы пристально смотрели ему в глаза, пытаясь различить в них хотя бы тень сомнения. Но Харди не сомневался в своих словах, хотя план его еще не был готов. Ему было ясно, что он не сможет похитить президента только в том случае, если будет мертв, поэтому Джи ничего не терял, давая твердые гарантии.

– В нашей стране, – сказал Джафар, – рукопожатие равносильно контракту, то же самое в Англии, и я надеюсь, что и в Соединенных Штатах. Согласны? Не передумаете?

Харди кивнул в знак согласия. Когда они шли к дверям, Джи сказал, что отныне операция будет именоваться «Даллас».

– Но почему?

– Любая операция должна иметь кодовое название, – объяснил он.

– Но почему «Даллас»? Что это значит? Это то место, где вы намерены осуществить похищение?

Харди улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Конечно, нет. Это было бы глупо. Это название вообще ничего не означает. Первое требование, предъявляемое к названию операции, чтобы оно ничего не раскрывало, если о нем станет известно противнику.

Сейчас Харди уже второй раз соврал им.

19

Первый раз он обманул их буквально минуту назад, когда говорил о причинах, по которым согласился на похищение президента Соединенных Штатов. Конечно, пятьдесят миллионов долларов играли немаловажную роль, но главная причина была более сложной и личной.

На самом деле, все началось более двадцати лет назад, когда Харди отправился во Вьетнам в качестве летчика двухместного истребителя-бомбардировщика F-4 «Фантом». Первоначально «Фантом» использовался как всепогодный истребитель воздушного боя, и морские пехотинцы считали его лучшим истребителем в мире. Они настаивали на том, чтобы в задачу «Фантомов» входила только борьба с вьетконговскими МИГами, но ВВС США считали это своей задачей, а решающее слово в данном споре принадлежало ВВС. Таким образом все «Фантомы» стали использоваться для нанесения ударов по наземным целям. Джи Харди летал в эскадрилье берегового базирования, специализировавшейся на выполнении двух задач. Первая заключалась в атаке с малых высот позиций зенитной артиллерии и подавлении наземного огня с целью обеспечения действий высотных бомбардировщиков ВВС по уничтожению военных объектов. «Фантомы» со свистом проносились над верхушками деревьев на скорости, позволяющей избежать поражения от огня наземных средств, через две мили включали форсаж, вертикально взмывали до высоты три тысячи футов, пикировали на замеченные огневые точки, разворачивались и направлялись домой.

Звучит, конечно, хорошо, но проблема заключалась в том, что объекты обычно защищали зенитные ракеты с радиолокационной системой наведения, которые могли вылететь из укрытия и поразить твой самолет прежде, чем ты увидишь их, да еще впридачу крупнокалиберные пулеметы, поджидающие тебя в точке бомбометания, а в этой точке надо было лететь, не уклоняясь, потому что, если вильнет самолет, вильнут и бомбы. Ты можешь в этом случае вернуться на базу невредимым, а вот бомбардировщики ВВС не вернутся, потому что зенитки будут продолжать вести огонь.

Обе задачи были опасными, но вторая была еще хуже. Она заключалась в подавлении небольших целей, или целей слишком малых для атаки самолетами ВВС. Ребята из аэрофоторазведки летали на своих «Крусейдерах» и каждый день фотографировали эту чертову страну, и север и юг. Они привозили фотографии, и какой-нибудь шутник из воздушной разведки усматривал на этих снимках «аномалии». Аномалией могло быть что угодно, не поддающееся дешифровке и определению. По идее, аномалии должны были быть признаком активности противника, но на практике это обычно бывали тени или пятна на фотоснимках, которые вообще ничего не значили. И, если какой-нибудь лейтенант из корпуса вневойсковой подготовки офицеров резерва, сидя в штабе, думал, что тень под деревом больше похожа на след гусеницы или шины, чем на ветку, на следующее утро в воздух понимались два «Фантома», чтобы уничтожить эту тень и прилегающие окрестности.

Единственным приятным моментом при выполнении подобной задачи был тот факт, что по тебе никогда не выпускали зенитных ракет, потому что тень на фотографии, которая всем, кроме лейтенанта из штаба, казалась просто веткой от дерева, в большинстве случаев таковой и оказывалась. Неприятная сторона таких заданий заключалась в том, что «Фантомам» приходилось четыре или пять часов лететь над вражеской территорией (что бы ни писали газеты, весь Вьетнам был вражеской территорией), и больше самолетов было потеряно от неисправностей и летных происшествий, чем от огня противника. Ведь «Фантом», как и любой другой истребитель, был предназначен для ведения боевых действий на максимальных скоростях, а не для каждодневных полетов туда и назад. А кроме того, чтобы поражать такие цели, с которыми не желали иметь дело высотные бомбардировщики ВВС, надо было максимально снизиться, а там любой вьетнамец с автоматом или даже с ружьем мог выстрелить по пролетавшему самолету. А достаточно небольшой дырки в топливных баках, и ты уже никогда не вернешься домой.

Иногда бывало, что бомбы «Фантома» вызывали повторные взрывы на земле, и это означало, что штабной лейтенант оказался прав, и вьетнамцы спрятали под деревьями запасы топлива или боеприпасов. Однако чаще всего летчики не видели других результатов бомбардировки, кроме нескольких деревьев, разнесенных в щепки.

Однажды аномальное пятно оказалось вблизи «предполагаемой» вьетконговской деревни. «Предполагаемая» означало, что штабные типы из разведки по той или иной причине решили, что жители этой деревни симпатизируют Вьетконгу. (Одной из таких причин могла быть близость деревни к демаркационной линии в зоне, контролируемой Вьетконгом, а не южанами. Да все разумные деревенские жители в этой части страны просто должны были симпатизировать Вьетконгу.) В штабе считали, что именно в этой деревне скрывается противник, и именно там он хранит запасы продовольствия и боеприпасов. В течение месяца туда дважды забрасывали вертолетом группы разведчиков, но они ничего не обнаружили. Никто не понимал, почему штабные разведчики продолжали упорно придерживаться своего мнения.

Возле аномального пятна близ деревни не было замечено никаких признаков активности, и разведчики пришли к выводу, что это именно то, что они ищут – скрытая группировка противника. Деревня являлась стратегически важным пунктом, и, если бы вьетконговцам действительно удалось скрытно сосредоточить там войска, они могли бы нанести оттуда серьезный удар.

Харди вместе со вторым членом экипажа – офицером-оператором радиолокационной аппаратуры перехвата – загрузили в «Фантом» бочки с напалмом, так как действовать им предстояло против людей, а не против техники. Перед самым рассветом Харди осмотрел запертый фонарь кабины, связался по радио с ведомым, отпустил тормозные колодки, и два «Фантома» стали выруливать на взлетную полосу. Через несколько секунд они закончили рулежку и начали разбег.

Скорость стремительно возрастала, при ста двадцати пяти милях в час переднее колесо оторвалось от земли, а при ста тридцати пяти «Фантом» Харди взмыл в воздух. Бросив взгляд назад и убедившись, что ведомый следует за ним, Харди поднялся на несколько сот футов и выровнял машину. Несколько миль им предстояло пролететь на этой малой высоте, а потом снизиться до высоты верхушек деревьев.

Когда они проследовали контрольный ориентир, Харди дал полный газ. Им надо было лететь со скоростью, близкой к скорости звука, чтобы шум оставался позади и их приближение не было обнаружено. На большой скорости самолеты пролетели над деревьями, миновали деревню, и теперь летчики напряженно высматривали поляну, которая вскоре должна была появиться.

Харди моментально узнал ее; за секунду до того, как «Фантом» действительно достиг поляны, Джи сбросил напалм и почувствовал, как самолет подпрыгнул, освободившись от бочек. Бочки должны были по инерции пролететь немного вперед, а значит, приземлятся они точно на цель.

«Фантом» взмыл над поляной, а бочки еще не успели упасть на землю. На скорости шестьсот миль в час его самолет снова зашел над поляной. Харди посмотрел вниз и отметил, что на этот раз разведчики были правы, внизу действительно были люди.

Черт возьми, это действительно была аномалия! Это были дети!

Джи закричал от ужаса. Время застыло. На скорости свыше шестисот миль в час эта картина не может длиться дольше десятой доли секунды, но это было мгновение, которое потом преследовало его всю жизнь. Жители деревни, испугавшиеся очередного налета американских разведывательных вертолетов, а может быть, и войск Вьетконга, вывели детей из деревни и спрятали вокруг поляны. А дети, широко раскрыв глаза, смотрели, как два «Фантома» со скоростью звука внезапно пролетели над деревьями, завывая, как доисторические птеродактили.

К великому несчастью Харди у него было отличное зрение летчика-истребителя. В какой-то момент его взгляд упал на ребенка, сидящего на корточках в пыли и пропускающего эту пыль тоненькой струйкой между пальцев. Девочка, лет, наверное, десяти, с длинными черными волосами и глазами, раскрытыми широко, как рот, смотрела на него и кричала, когда он пролетал у нее над головой.

Он тоже закричал, приказывал летящим бочкам остановиться, молил Бога, чтобы они пролетели мимо. В эту десятую долю секунды он в ужасе умолял Бога: «Сделай так, чтобы я промахнулся!».

Харди заложил крутой вираж, оглянулся через плечо и увидел, что бочки упали на край поляны, раскрылись, и горящие красным и оранжевым пламенем куски напалма разлетелись по всей поляне, покрыв ее адским огнем.

Ему надо было возвращаться домой: выровнять самолет и взять курс на базу, оставив позади весь этот кошмар. Но вместо этого Харди стал кружить над поляной в безумной надежде не увидеть того, что, как он знал, должен был увидеть.

Это была небольшая полянка посреди вьетнамских джунглей, почти скрытая кронами окружающих ее деревьев. Сейчас ее не было видно под желтовато-черными клубами дыма. Все вокруг в радиусе пятидесяти ярдов пылало, огонь в центре этой черноты был таким сильным, что даже Данте не мог представить себе такого в Аду. Джи ничего не видел сквозь дым, но он мог представить себе всю картину: темнота, скрюченные и обугленные тела, пустые глазницы, из которых вытекает тягучая жидкость, черноволосая девочка лет десяти с открытым ртом, обожженным телом, которая корчится от боли и беззвучно кричит.

Харди был лучшим летчиком-истребителем в морской пехоте, он был лучшим летчиком-истребителем в этом проклятом мире. Он всегда знал это, не думал об этом специально, но знал. В один прекрасный день ВВС образумятся и бросят «Фантомы» против МИГов, и тогда он перестанет участвовать в этим массовых убийствах. Он будет самым лучшим асом, как Рикенбейкер в первую мировую войну и Бонг во вторую. Джи был профессиональным бойцом и гордился этим, но он не был убийцей. Он сбивал самолеты противника, бомбил аэродромы и даже случайные аномальные цели, но он никогда не сжигал живьем детей.

А теперь сжег. «О Боже, – подумал он. – Да, я сделал это».

Неужели он всю жизнь шел к этому? Может быть, вся его предыдущая жизнь была только подготовкой к этому моменту? Как большинство летчиков, он не верил в какого-то своего, личного Бога, которого можно было убедить молитвой, фальшивым смирением и лицемерным раскаянием. Неужели то, что он всю свою жизнь был баловнем судьбы, было просто ужасной шуткой? Неужели он всю жизнь шел только к тому, чтобы быть сбитым и осознать, что он ничуть не лучше худшего из мужчин?

Каждый из нас жаждет милосердия Божьего, но внезапно это милосердие отвернулось от него. Харди увидел себя со стороны и ужаснулся увиденному.

Харди сделал еще один круг над поляной, паря над ней, словно ястреб. Внезапно он услышал слабые лязгающие звуки, похожие на удары мелкого града о крышу автомобиля. И все, больше он ничего не почувствовал – ни взрыва, ни пламени, и только спустя несколько минут, когда «Фантомы» взяли курс на базу, услышал голос ведомого.

– «Лиса 1», я «Лиса 2», – раздался голос в наушниках – У вас утечка топлива.

– Нет. – Харди бросил взгляд на указатель топлива. Все, казалось, было в порядке. – «Лиса 2», сколько у тебя топлива?

– Я «Лиса 2», топлива шесть семьсот.

О, Боже! Указатель топлива показывал, что осталось только пять тысяч двести фунтов. Полетное время у них было одинаковым, а при маневрировании ведомый всегда сжигал немного больше топлива, чем ведущий. И, если у Харди топлива было на тысячу пятьсот фунтов меньше, значит, действительно была утечка. Теперь, когда он снова взглянул на указатель топлива, стрелка дрожала и ползла вниз. Джи прикинул в уме остаток топлива, скорость утечки, свое местоположение и расстояние до Дананга, потом посчитал расстояние до демилитаризованной зоны и самолета-заправщика. Ни один вариант не проходил. Джи включил передатчик.

– «Маблхед», «Лисы» возвращаются от цели домой, у «Лисы 1» утечка топлива, шансов дотянуть никаких, топлива осталось минут на десять. Прошу выслать спасательный вертолет.

Теперь к нему пришла уверенность, и он попытался проявить все свое мастерство и отлететь как можно дальше. До демилитаризованной зоны оставалось всего минут пять лета, когда стрелка указателя топлива скакнула к нулевой отметке, а через несколько секунд вспыхнул двигатель. В одно мгновение «Фантом» превратился в кусок железа весом двадцать девять тысяч фунтов, падающий с высоты двух тысяч футов. Короткие, похожие на обрубки крылья не позволяли самолету планировать. Харди передал второму члену экипажа приказ катапультироваться, протянул обе руки за голову, нащупал в верхней части кресла ручку катапульты и рванул ее на себя и вниз. Фонарь кабины отстрелило, и ураганной силы ветер хлестнул по лицу. В следующий момент отстрелило кресло, и Харди вылетел из падающего «Фантома».

Потом раскрылся парашют, Харди слегка дернуло вверх, и через несколько секунд он уже относительно спокойно висел в воздухе. У Джи теперь было время осмотреться. Он увидел, как «Фантом» врезался в землю и, взорвавшись, разлетелся на огненные куски. Харди вертелся в кресле в надежде отыскать парашют своего напарника, но его не было видно.

И вот теперь он в полном одиночестве падал на вражескую территорию, в какой-то момент его охватил страх, но он сумел взять себя в руки как раз в тот момент, когда падал сквозь зеленую листву в открывавшуюся внизу темноту.

20

– «Лиса 1», я «Джолли Грин», лечу над сушей, перехожу на курс десять, доложите обстановку. – Фредди Мейсон поднял свой спасательный вертолет «Джолли Грин» с палубы авианосца и сейчас уже летел над сушей в десяти милях от места падения «Фантома».

– «Джолли Грин», я «Лиса 2». «Лиса 1» только что катапультировался, но мы видим только один парашют.

– Повторите.

– Всего один парашют.

«Значит, одного человека они уже потеряли, – подумал Фредди. – Для него все уже кончено».

– Связь через восемь минут, – сказал он. – Ты можешь покружиться там?

– Да.

Фредди хотел уже отключиться, но что-то его насторожило.

– «Лиса 2», вы из Дананга?

– Да.

– Истребитель морской пехоты 319?

– Да.

– Как поживает старина Джи Харди? Не пьет?

Наступило молчание, и вдруг Фредди осенило: «Боже, так вот в чем дело».

– Это Харди катапультировался, – снова раздался голос в наушниках.

Слава Богу. Фредди в душе надеялся, что Харди удалось спастись. Но, если бы об этом сейчас знала мать погибшего офицера, она бы надеялась, что спастись удалось именно ее сыну. Фредди отключил рацию и сосредоточился на видневшейся впереди местности. Там не было ничего, кроме деревьев, и если Харди повезет, то под деревьями будет только трава, ну а если нет, то под каждым из этих чертовых деревьев может оказаться вьетконговец с автоматом. Скоро все будет ясно. Положительным моментом в работе спасателей был тот факт, что они не участвовали в боевых действиях, хотя, с другой стороны…


В пятидесятых и шестидесятых годах Фредди рос вместе с Джи Харди в городе Тернвилл, штат Вирджиния. В школе он был одним из немногих ребят, которые были крупнее и сильнее Харди, а кроме того, довольно симпатичным, и поэтому они стали лучшими друзьями. В футбольной команде Фредди играл атакующим полузащитником, и играл так здорово, что даже получил несколько приглашений в команды различных колледжей, но приглашений этих не принял. Школьный футбол ему нравился, а для игры в футбол в команде колледжа он был слишком мягок. Когда Фредди посетил несколько университетских городков и поговорил с тренерами, он понял, что этот жестокий футбол, в котором ломают кости, не для него. Отец ужасно разозлился, сказав, что не собирается платить за обучение в колледже, если его сын может обучаться там бесплатно, просто играя в футбольной команде. И на следующий день Фредди записался на службу в морскую пехоту.

Такие поступки свойственны юношам. Он даже не подумал над своим решением и только после подготовки в лагере для новобранцев пришел к выводу, что служба ему нравится. В школе он любил футбол, но истинной его страстью был его автомобиль. Фредди нравилось разбирать и собирать его даже больше, чем проделывать примерно то же самое с девицами на заднем сидении, хотя он не признавался в этом никому из своих подружек. В морской пехоте быстро проявились его способности механика, и к концу первого года службы он уже числился авиационным механиком и с радостью возился с реактивными самолетами стоимостью в миллионы долларов.

Фредди был сообразительнее остальных механиков, но все они были хорошие взрослые парни, и ему доставляло удовольствие работать с ними. Он набирался у них мастерства и каждый день узнавал все больше об устройстве этих очень сложных, но прекрасных механизмов, а военной подготовкой занимался редко. Война в Корее закончилась, морская пехота жила мирной жизнью, без всякой муштры, как в загородном клубе, где каждый был волен делать то, что хотел.

Фредди по-прежнему нравились книги. Он с наслаждением читал «Закат и Падение» Гиббонса. Если бы он был маленьким и худым и носил очки, то не отважился бы читать подобную книгу на базе морских пехотинцев, но он был высоким и сильным, и никто не позволял себе дразнить его.

Однако, когда начались «полицейские действия» в отношении Вьетнама, морской пехоте неожиданно понадобилось большое количество вертолетчиков. Командир батальона вызвал Фредди к себе и сказал, что он слишком хороший парень, чтобы копаться в грязных железках. Командир батальона ожидал возражений со стороны Фредди, но на самом деле, в последний год Фредди начал с завистью поглядывать, как самолеты, которые он собирал, взмывали в голубое небо. И, когда командир предложил ему пройти курс подготовки пилотов вертолета, Фредди лихо козырнул и ответил: «Слушаюсь, сэр».

Это дело оказалось ему по душе. Он никогда не был прирожденным истребителем, ему не хватало стремления к ощущению радости головокружительного полета, более того, ему не хватало инстинкта убийцы, необходимого, чтобы отыскать цель, нажать кнопку и убить противника прежде, чем он убьет тебя, или разбомбить зенитные установки. Но ему нравилось потянуть на себя штурвал и почувствовать, как машина отрывается от земли, ему нравилось, когда земля уходила все дальше вниз.

Когда Фредди прибыл во Вьетнам, он боялся только одного – чтобы его не посадили на вертолет-штурмовик, которым ему надо будет управлять, пока пулеметчики будут убивать людей внизу, на земле. В Соединенных Штатах он проходил подготовку на спасательных и санитарных вертолетах, но этим чертовым морским пехотинцам никогда нельзя было доверять. И, когда его посадили на спасательный вертолет, который на низких высотах летал над вьетнамскими джунглями, подбирал сбитых пилотов и доставлял их домой, Фредди был вполне доволен, как может быть доволен молодой человек, ежедневно смотрящий смерти в лицо.


Бортинженер похлопал его по плечу, и Фредди включил микрофон.

– «Лиса 2», я «Джолли Грин», вижу вас на экране радара. Заметна ли какая-нибудь активность внизу?

– Я «Лиса 2», ничего не заметно.

Выполнять спасательную операцию можно было двумя способами. Один – это вызвать «Спэды», «Дугласы А-1», чтобы эти винтовые самолеты, вооруженные пулеметами и пушками, кружили над местом, где находился сбитый летчик, и отгоняли огнем вьетконговцев, пока «Джолли Грин» будет забирать летчика. Другой способ был как можно быстрее добраться до летчика и забрать его на борт вертолета, пока вьетконговцы не определили место его падения и не отправили в этот район расположенные поблизости войска.

Трудность первого способа заключалась в том, что в чаще джунглей невозможно было разглядеть вьетконговцев, пока они не обнаружат себя огнем, а если они первыми открывали огонь, то обычно сбивали еще один самолет. Трудность второго способа была в том, что эти чертовы вьетконговцы были повсюду в этой проклятой стране, и никогда нельзя было точно знать, нет ли их уже на месте падения летчика. Поэтому вертолет мог снизиться и зависнуть на высоте пятидесяти футов прямо над головами вьетконговцев, а им осталось бы только поднять вверх автоматы, закрыть глаза и нажать на спусковые крючки. Промахнуться в такой ситуации было невозможно.

Сегодня Фредди решился на второй способ, потому что поблизости находился второй «Фантом», и он решил, что успеет забрать Харди до того, как его обнаружат вьетконговцы. И теперь Фредди прильнул к стеклу кабины, тщательно осматривая местность в пределах круга, который описывал второй «Фантом», а радист настраивал аппаратуру, чтобы поймать сигналы сбитого летчика и точно определить его местонахождение. Фредди тревожила мысль, что внизу под деревьями могли прятаться вьетконговцы, и в любой момент эти деревья могли внезапно ожить, разразившись автоматными очередями.

Но там, внизу, был старина Джи Харди, может быть, мертвый, с пробитым парашютом, а может, живой, ожидающий помощи. Держись, дружище, тебе на помощь идет воздушная кавалерия Соединенных Штатов! Фредди нервно улыбнулся. Так ли чувствовали себя те кавалеристы, которые неслись в атаку на индейцев? Руки у Фредди вспотели, он медленно опускал вертолет все ниже и ниже, прямо на деревья.

Харди пробил кроны деревьев и завис над землей. Стропы парашюта зацепились за ветки, и Джи стало раскачивать из стороны в сторону, сначала сильно, а потом все медленнее и медленнее. Над верхушками деревьев было светло, а здесь, внизу, стояла темень, как будто он внезапно перенесся во времени на четыреста миллионов лет назад.

Когда глаза привыкли к темноте, он обнаружил, что висит в десяти футах от земли. Ожидая, пока раскачивание прекратится полностью, Харди прислушивался к звукам джунглей, стараясь различить голоса людей.

Ничего не услышав, он освободился от строп и легко спрыгнул на землю. Снова прислушался и снова ничего не услышал.

Он включил аварийную рацию и несколько раз вызывал своего офицера-оператора, но ответа не было. Наверное, у него не раскрылся парашют. Неужели эти чертовы Соединенные Штаты не могут обеспечить их исправными парашютами! Но теперь ему было над чем подумать кроме этого, а злиться он будет позже. Он настроил рацию на аварийную волну и услышал, что «Джолли Грин» уже в пути.

Слава Богу. Он прикинул несколько возможных вариантов действий, и это воодушевило его. В следующее мгновение Харди услышал шум над головой, который все усиливался, и затем сквозь листву разглядел маленький черный предмет, раскачивавшийся из стороны в сторону ярдах в пятнадцати над деревьями. Это было сидение для подъема раненых, тяжелый предмет конической формы, свисавший с вертолета на прочном стальном тросе. Он завис уже над самой землей и слегка поднимался вверх и опускался вниз, повторяя движения вертолета.

Харди продрался к нему сквозь листву и ветки, уселся, застегнул привязные ремни и дал команду по рации. Кресло немедленно начало подниматься, пробиваясь между деревьями и унося его отсюда. И в этот самый момент появился вьетконговец.

Посмотрев вниз, Харди увидел его – всего один солдат, неизвестно откуда взявшийся и выскользнувший из толстой зеленой стены. Внизу стояла неестественная тишина, а вверху натужно ревел вертолет. Джи увидел, как вьетконговец снял с плеча автомат, а рядом с ним уже появлялись новые солдаты – два, три… и внезапно их стало много.

Пробившись сквозь крону деревьев, Харди зажмурился от яркого солнечного света. Они продолжали поднимать его на вертолет, и тогда Харди закричал:

– Вьетконг! Убирайся отсюда!

Вертолет уже двинулся, он набирал скорость, уходя прочь, а снизу из листвы вылетали пули и щелкали по броне. Но они уходили, они уходили!

И это им почти удалось, но через десять секунд двигатель зачихал, и это стало одновременно и первым тревожным признаком, и концом всего. Лопасти перестали вращаться, вертолет охватило пламя, и он совершил аварийную посадку на маленькую поляну. Фредди и Джи были крепко привязаны к своим креслам, а радиста выбросило из вертолета, и он упал на землю головой вниз, сломав шею. Харди выбрался из сидения и отбежал в сторону, опасаясь огня, но заметил, что Мейсон все еще находится внутри вертолета. Джи вернулся назад и увидел, что Мейсону придавило ноги креслом, которое разбил двигатель, когда от удара о землю лопнули подвески. Харди начал вытаскивать его, отчаянно пытаясь сделать это до того, как воспламенится вытекающее топливо, но при каждом рывке Фредди ужасно кричал, и Харди не знал, что делать. Топливо вытекало струями, и взрыв мог произойти в любую секунду, поэтому Джи снова потянул Фредди, тот дико закричал, и, слава Богу, потерял сознание. Харди вытащил Мейсона и стал волочить по земле, а когда услышал шипение, накрыл тело Фредди своим, и в этот момент вертолет взорвался, осыпав их горящими обломками.

Харди отряхнулся и сел рядом с неподвижным телом Фредди. Потом он увидел, как раздвинулась листва на противоположном краю поляны, и на нее вышли вьетконговцы. Первой мыслью было бежать, но он не мог бросить Фредди. Джи поднялся на ноги, приготовившись защищаться, однако один из вьетконговцев поднял винтовку, навел ее на Харди и нажал спусковой крючок. Выстрел был очень тихий, и больше уже Харди ничего не слышал.

Он очнулся в бамбуковой клетке, шатавшейся из стороны в сторону, и, оглядевшись, понял, что его несут по тропинке через джунгли. Сначала он подумал, что очнулся от боли в плече, в которое при каждом наклоне клетки впивались бамбуковые прутья, и боль пронзала все тело. Джи увидел, что из раны сочится кровь, и почувствовал слабость.

И вдруг до него дошло, что очнулся он не от боли, а от ужасного крика. Туловище Фредди подпрыгивало и стукалось о бамбуковые прутья, ноги были поджаты под каким-то невообразимым углом. Он находился в полуобморочном состоянии и кричал.

Когда Харди попытался окликнуть одного из людей, несших клетку, тот просунул сквозь прутья тяжелую палку и ударил Джи по спине. Харди снова попытался крикнуть им что-то, и тогда вьетконговец опять просунул палку в клетку и с силой ударил Фредди по ногам. Голова Фредди дернулась, и он взвыл. Вьетконговцы рассмеялись.

21

Когда война закончилась, Харди выпустили из клетки, о которой он уже думал, как о доме, вернули летный комбинезон, отстиранный от крови в ручье за деревней, и отправили в Сайгон, а оттуда домой. В Сайгоне он узнал, что до сих пор числился в списке без вести пропавших. Джи вернулся в Соединенные Штаты Америки, но ему показалось, что он никогда не бывал здесь раньше, его испугала эта незнакомая земля.

К больничной койке Харди подошел офицер с блокнотом в руке и сказал, что им не удалось разыскать его жену и сына. С последнего места жительства она уехала, а сейчас столько забот с возвращением военнопленных, что у них просто нет времени заняться основательными розысками его семьи. Но пусть он не волнуется, в морской пехоте всегда заботятся о своих людях, и они их обязательно разыщут. Харди отвернулся, натянул простыню до плеч и уставился в стену больничной палаты.

По непонятной причине его охватил страх. Он лежал в кровати, боясь встать с нее, его пугала не только страна, находившаяся за больничными стенами с потрескавшейся штукатуркой, но и буквально все, что находилось за пределами простыни. Первую неделю он не вставал даже в туалет, а мочился прямо в постель, и только на шестой день он, наконец, заставил себя встать.

В кино такой момент обязательно означал бы перелом, после которого все становилось хорошо, но для него это не было переломом. Он снова лежал в кровати и дрожал, пытаясь заставить себя думать о том, что ждало его впереди. В своем воображении он гулял по улицам Тернвилла, видел родительский дом, кинотеатры и рестораны. Он говорил себе, что бывал здесь раньше и жил здесь, но все это походило на приключения Алисы в Стране Чудес.

Харди боялся своей жены, а она боялась его. Когда осенью 1968 года его сбили во Вьетнаме, он был занесен в список без вести пропавших, и о нем больше ничего не было слышно. Вьетконг никогда не сообщал в Красный Крест, что он находится в плену, и так тянулись месяцы и годы.

В 1968 году их сыну было три года, а еще через два года он вспоминал отца только по фотографиям в гостиной и по модели реактивного истребителя «Фантом», с которой играл в постели. Сначала жена Харди не теряла надежды и ждала его, но потом ее слишком пылкая и страстная натура, которая так привлекала его, не позволила ей больше влачить подобное существование, и, когда офицер из морской пехоты наконец разыскал ее, она уже жила с другим.

Об этом ему сообщила представительница Красного Креста. Когда он еще лежал на кровати в морском госпитале в Сан-Диего, боясь выйти в ванную, приятная женщина среднего возраста с печальным лицом сказала ему, что его жена живет в Нью-Йорке с преуспевающим адвокатом.

Джи ответил, что его это не волнует, и вообще он психологически еще не готов к общению с другими людьми. Он хотел побыть один, ему хотелось только, чтобы его оставили в покое.

– Ваш сын… – начала было представительница Красного Креста, но он отвернулся лицом к стене. Он не хотел даже думать о сыне, не мог взвалить на себя такую ответственность. Если уж он не может позаботиться о себе самом, то как он сможет заботиться о ребенке?

Женщина из Красного Креста сообщила его жене, что он болен и нуждается в помощи, а Харди написал жене, что у него все в порядке, и он не обвиняет ее в том, что она не дождалась его и живет с другим. Харди попросил ее взять на себя заботы о разводе и прислать ему его вещи.

Жена проплакала два дня и занялась разводом. А что она еще могла сделать? Оставить человека, которого она полюбила, ради больной оболочки мужчины, которого она любила в прошлом? Превратить себя в сиделку? А поправится ли он когда-нибудь? Хочет ли он этого?

Ответы на все эти вопросы были отрицательными. Сын считал, что его отец, которого он никогда не знал, умер, и относился к адвокату, как к своему настоящему отцу. Она хотела иметь еще одного ребенка, и с этим следовало поторопиться. А если она вернется к Харди, то о ребенке надо будет забыть, и если даже его здоровье восстановится, то на это уйдут годы. Она сомневалась, что сможет спасти жизнь Харди, но если бы даже смогла, разве можно было платить за это жизнью ее неродившегося ребенка?

Она написала Харди длинное письмо, в котором все объяснила, и просила понять ее и простить. Джи даже не дочитал его до конца, в середине второго абзаца оно выскользнуло у него из рук. Медсестра подняла письмо и положила на ночной столик, но Джи больше не притрагивался к нему. В конце концов, его по ошибке выбросили в мусорный ящик. Медсестра очень рассердилась, но Харди это не трогало. Больше он никогда не слышал о своей жене. Когда пришли бумаги о разводе, он подписал их, даже не читая.

А потом его выписали из госпиталя.

Харди не понимал, что его мучило. Все говорили, что ему повезло, он остался жив и не стал калекой. Рана на плече зажила, но совсем не потому, что вьетконговцы оказали ему медицинскую помощь, она просто зажила сама по себе. Вьетконговский доктор осмотрел его и сказал, что они не собираются расходовать свои скудные запасы пенициллина на убийц. Если рана загноится, то он умрет от заражения. С этими словами доктор удалился, надеясь в душе, что этот американец все равно умрет.

Но он не умер. Он все-таки вернулся домой, и это обернулось для него самой сильной болью. После долгих споров, которых Харди не слышал, врачебная комиссия морской пехоты пришла к выводу, что его психическое состояние не позволяет ему оставаться на военной службе. Из высказываний майора медицинской службы Джи понял, о чем думали врачи. Да, он был согласен, с такими нервами делать в морской пехоте было нечего.

Харди получил документы и уехал. Он стал подыскивать себе работу пилота, но в то время бывших летчиков было более чем достаточно. Авиакомпании интересовали только летчики, летавшие на транспортных самолетах.

И Харди уехал из Соединенных Штатов. Он отправился в Африку с первой же командой, которая сделала ему предложение, и в течение последующих пяти лет участвовал там в различных локальных войнах. Это было каким-то сумасшествием, но он не боялся джунглей, не боялся воевать, а боялся только дома. Это было очень странно, но так оно и было.

Воевал Харди успешно, завоевав прочную репутацию отличного летчика. Да и как эти люди, на стороне которых он сражался, смогли бы выигрывать свои войны без помощи старушки Америки.

Постепенно Джи окончательно излечился и принял решение вернуться домой. Он прекрасно понимал, что Америка насквозь пронизана лицемерием, как Лос-Анджелес – смогом, но все-таки это была его страна. «Пошли они к черту, – думал он. – Они считают, что могут отнять у меня эту страну, но пошли они к черту». Домой он вернулся, имея в голове план.

По приезде Джи навестил в Вирджинии родителей Фредди Мейсона, и они сообщили ему, что Фредди жив, но довольно плох. Он жил вместе с сестрой во взятом напрокат трейлере на окраине маленького городка в пятидесяти милях отсюда. Харди долго боролся с собой, прежде чем решил, что сможет пережить новую встречу с Фредди. Направляясь в машине на встречу с Мейсоном, Джи не мог думать ни о чем, кроме тех полных крика дней и недель, когда их с Фредди держали в клетке на деревенской площади, и мальчишки длинными палками били Фредди по раздробленным ногам.

Харди застал друга одного, и, так как в холодильнике осталось всего две бутылки пива, Джи съездил в город, привез несколько упаковок, и они уселись за стол. Фредди дал волю своим чувствам и рассказал о своих мытарствах. Он пролежал в госпитале почти год, и, в конце концов, врачи были вынуждены ампутировать ему обе ноги. С тех пор он жил на пособие по инвалидности, и бывали моменты, когда он помышлял о самоубийстве. Фредди понял, что без ног он мало что может. Конечно, он мог поступить в колледж или в какую-нибудь юридическую школу, как все советовали ему, но он не стал этого делать. Фредди опустился до того, что начал собирать отбросы, валявшиеся вокруг фургона, он жалел себя и вместе с тем терял над собой контроль, не видя никакого выхода.

Харди изложил ему свою идею, и Фредди воспрянул духом, но не сразу. Сначала он смотрел на Джи опустошенным взглядом и отрицательно качал головой. Нет, он не сможет делать это, он вообще ничего не может делать.

Но постепенно, по мере того, как Харди говорил, он перестал качать головой, начал внимательно прислушиваться, и наконец в глазах засверкали искорки.

Как раз в этот момент хлопнула дверь, и в трейлер вошла его сестра.

– У нас гости? Возле трейлера стоит чья-то машина. Джи! – воскликнула она.

Элисон все еще выглядела подростком, чертовски очаровательным подростком, каким он ее помнил. Сестренка Фредди Мейсона. Она всегда хотела быть мальчишкой, всегда увязывалась за ними, пытаясь участвовать в их играх. И они не прогоняли ее, потому что она была ужасно мила, всегда улыбалась и была счастлива. Харди удивленно потряс головой и рассмеялся.

– Продолжаешь водиться со взрослой мужской компанией, детка?

Джи быстро прикинул в уме: сейчас ей, по крайней мере, должно быть двадцать пять. Как всегда, очаровательна.

– А не пора тебе выйти замуж и обзавестись детишками?

Элисон застенчиво улыбнулась.

– Ты же знаешь меня, Джи. Мне до сих пор нравится играть со старшими мальчишками.

– Ты живешь здесь? – Харди обвел глазами трейлер.

Элисон кивнула.

Он все понимал, но это ему не нравилось. Девушка не должна целиком посвящать свою жизнь брату, как бы он ни нуждался в ней. Если уж этого не делают жены, то и сестры не должны.

– Мы как раз говорим о делах, – сказал Харди. – Не могла бы ты пойти немного прогуляться, пока мы договорим?

– Я все еще слишком маленькая, чтобы играть в ваши игры? – спросила Элисон.

– Только не со взрослыми ребятами. Иди погуляй, детка.

Элисон взглянула на брата и увидела в его глазах возбужденный блеск. Это были те глаза, которые так много повидали, а в последнее время постепенно умирали. Чуть не расплакавшись, Элисон быстро подошла к Харди, положила руки ему на плечи и поцеловала в щеку.

– Благослови тебя Бог, Джи, – прошептала она, повернулась и вышла из трейлера.

Друзья некоторое время молчали, ожидая, пока стихнут ее шаги, потом Харди продолжил излагать свою идею.

Она была довольно проста, и, хотя Фредди и не был полностью уверен в успехе, он считал, что стоит попытаться. А что он терял?

Итак, Фредди вылетел во Флориду, где взял напрокат автомобиль с ручным управлением и отправился на нем в долгий путь по дороге от Эверглейдса до восточного побережья в поисках какого-нибудь заброшенного аэродрома. Он нашел такой, и они с Харди арендовали его за полторы тысячи долларов в месяц, а вскоре на него приземлился Харди на двухмоторном самолете, который он купил в Канзасе. Джи летал, Фредди обслуживал самолет, на котором Харди начал доставлять из Мексики в Америку марихуану.

Мейсон был доволен. Повисая на руках, как обезьяна, он очень ловко лазил вокруг самолета, цепляясь буквально за все. Он мог разобрать двигатель и собрать его заново. Харди научился летать в любую погоду и при любых условиях, а местная полиция, да и полиция Флориды никогда не оказывались возле него так близко, как вьетконговцы. Такая работа представлялась ему просто развлечением. Бизнес стремительно развивался, но через несколько лет свои операции начала проводить президентская комиссия по борьбе с наркотиками. Тогда они просто перенесли свою базу в Луизиану и продолжали заниматься тем же делом. И, хотя риск во время полетов был небольшим, обстановка постепенно накалялась, и Харди с Мейсоном начали подумывать о том, что пора сворачивать бизнес.


Теперь, возвращаясь после второй встречи с ливийцами, Харди думал об этом. Они начали заниматься контрабандой наркотиков почти десять лет назад, и вот сейчас он возвращался к Фредди с новой, гораздо лучшей идеей. Это было именно то, что они искали – одна операция, которая обеспечит их до конца жизни.

Фредди встретил его в аэропорту, и, пока они добирались на машине домой, Харди рассказал ему обо всем. Сначала Фредди ужаснулся.

– Но ведь это слишком…

– Слишком что? – спросил Харди.

– Слишком сложно.

– Ты прав, – улыбнулся Харди. – Прав, черт побери, это сложно. Но ты немного не прав, потому что это не слишком сложно. Во всяком случае, не для меня и тебя, не для нас двоих. Мы можем сделать это, Фредди.

Фредди не заметил, что Джи обращается к нему, но говорит не с ним. Харди заглядывал в потаенные уголки своей памяти и говорил с демоном, который скрывался там и терзал его. Он смотрел на фотографию. Фредди не знал этого и считал, что Джи просто сидит, потягивает пиво и говорит с ним. Но в мыслях Харди был далеко, он перенесся на десять лет назад и смотрел на фотографию.

Эта фотография была датирована 1971 годом, она пришла из Сайгона и обошла страницы буквально всех газет цивилизованного мира. На ней была изображена обнаженная вьетнамская девочка из Трананга. Одежда на ней сгорела, голая кожа была охвачена огнем, она кричала в ужасе и бежала по разбитой бомбами улице, отчаянно пытаясь стряхнуть напалм с обожженной кожи. Глядя на эту фотографию, каждый понимал, что это бежит труп, что через несколько секунд она умрет.

Харди приходилось и раньше видеть этот снимок, но он никогда пристально не вглядывался в него до того момента, как получил его в конверте, который прислал ему сын.

После его возвращения из Вьетнама прошло шесть лет, пять из которых он провел в Африке. Джи наконец вернулся к жизни и чувствовал себя довольно уверенно, чтобы увидеть сына и впервые в жизни ощутить себя в роли отца.

Шел 1976 год, и сыну было уже тринадцать лет. Харди ушел от него во Вьетнам в 1967 году и так и не видел с тех пор. Он написал жене, и она ответила, пригласив его приехать. Когда Джи приехал, они обменялись вежливыми фразами, а затем жена и ее новый муж удалились, чтобы оставить их с сыном наедине.

Ему нужно было подождать, прежде чем пытаться все объяснить сыну, надо было как-то постепенно подойти к этому разговору, поговорить сначала просто о жизни, а уж потом перейти к войне. А может быть, надо было пойти с мальчиком в его комнату, где на стене висели фотографии реактивных истребителей, а с потолка свисала модель «Фантома». Может быть, после этого Джи понял бы, как этот тринадцатилетний мальчик боготворит своего загадочного и героического отца.

Но Джи слишком быстро попытался все объяснить сыну, он думал, что уже снова стал нормальным человеком, и не понял всей глубины вины, которая продолжала терзать его. И он сразу стал объяснять сыну, почему не приехал к нему после возвращения из Вьетнама, почему снова не стал его отцом и почему снова исчез на пять лет. Джи постарался рассказать обо всем, что пережил, но если бы он говорил о вьетконговской тюрьме и о пытках, которые перенес, это возымело бы свое действие, мальчик смотрел бы на него широко раскрытыми глазами и восхищался. Но вместо этого Джи рассказал ему о своей истинной боли, о ночных кошмарах, о ребенке, которого он видел лишь мгновение, пролетая над поляной, но чье лицо не мог забыть никогда.

Парню было тринадцать лет. До этого момента он обвинял себя в том, что отец не любит его, что он не достоин человека, который не хочет считать себя его отцом. Ему казалось, что он понимает отца, который, будучи знаменитым летчиком-истребителем, не желает иметь дело с таким прыщеватым, ничего не представляющим из себя мальчишкой. И вдруг все его представления рухнули, в жизни все оказалось иначе и гораздо ужаснее, чем он вообще мог себе представить. Он не повел отца в свою комнату, чтобы показать ему модель и фотографии истребителей «Фантом», ему вдруг нечем стало гордиться, он ни слова не сказал о своих мечтах и о своей жизни. Мальчик сидел с каменным лицом и молчал. В конце концов Джи встал и ушел, не дожидаясь возвращения жены. Он не хотел, чтобы она видела его растерянным, вспотевшим, почти умоляющим этого тринадцатилетнего мальчика с каменным лицом просто взглянуть на него.

Сын вернулся в свою комнату и принялся просматривать свою подборку книг о войне. Наконец он нашел фотографию, которую видел однажды, но не придал ей особого значения. Он аккуратно вырезал ее, сложил, запечатал в конверт и отослал отцу. Затем сорвал со стены фотографии и снял с потолка модель «Фантома».

Больше Харди никогда не видел сына. В 1983 году, когда парню исполнилось восемнадцать, он провел год в составе Корпуса Мира в Африке, в нескольких сотнях миль от того места, где несколько лет назад в качестве наемника воевал его отец. Когда срок его добровольной службы закончился, он отправился с группой квакеров[2] в Никарагуа. Парень жил в крестьянской деревне, учил крестьян соблюдать правила гигиены и санитарии. Однажды вооруженный автоматами отряд контрас ворвался в деревню, чтобы освободить крестьян от сандинистов.

В результате этого нападения было убито двадцать крестьян и один американский парень. Автоматы в руках контрас были куплены на деньги, поступившие из Ирана, который нелегально поддерживал контрас.


Харди сидел с бутылкой пива в руке, смотрел куда-то позади Фредди и видел фотографию горящей вьетнамской девочки и мертвое, истекающее кровью тело сына.

Все они были одинаковы – Джонсон, который послал его во Вьетнам, Рейган и Буш, поставлявшие оружие в Никарагуа. Особенно Буш: герой, истинно американский парень, законченный политикан, лицемер. Парень, игравший в бейсбольной команде Йельского университета, летчик морской авиации, летавший на «Эвенджере»; вице-президент, который был «ни при чем», когда решался вопрос о продаже оружия Ирану и поставке в Никарагуа автоматов, из которых убивали американских ребят, желавших просто помочь крестьянам; лицемерный президент, который теперь говорит, что «…пора оставить все позади и двигаться вперед». Человек, который хочет забыть прошлое.

Забыть? Как бы не так. Его руки запачканы кровью – его, Харди, кровью, кровью незнакомой вьетнамской девочки и кровью его сына, которого Харди так и не понял. Поэтому когда ливийцы сказали, что хотят похитить президента Соединенных Штатов, у Харди на секунду перехватило дыхание, настолько их желание совпало с его собственным. Похитит ли он его? Схватит ли он этого ублюдка? О, да. Боже, он сделает это.

– Джи?

Харди отогнал от себя мрачные мысли. Фредди подался вперед, на его лице был написан испуг.

Джи улыбнулся и положил руку на плечо друга. Они смогут сделать это, они смогут сделать все, что угодно. Они смогут встряхнуть мир и услышать, как он гремит!

Они вошли в дом, продолжая разговаривать и спорить о предстоящем деле. Фредди в своей коляске совершал какие-то круги, то отъезжая в сторону, то возвращаясь к Харди. Но по мере продолжения разговора круги становились все меньше, и, наконец, он остановился. Фредди нерешительно возразил, что похищение президента это отнюдь не контрабанда травки через границу, но Харди уже знал, что Фредди с ним. Они начали обсуждать детали операции, однако не успели они прийти к какому-то определенному решению, как основа плана уже сложилась в голове у Харди.

Он подошел к холодильнику и вытащил несколько бутылок пива. Друзья уселись за стол и снова начали говорить. Наконец Мейсон стал согласно кивать головой. Да, конечно, это опасно, но это разовая операция и очень заманчивая.

– Как насчет Элисон? – спросил Фредди.

Харди помотал головой.

– Она ничего не должна знать об этом. К нашим поездкам она привыкла и не увидит в них ничего необычного. А когда все будет закончено, мы сможем рассказать ей.

Фредди кивнул в знак согласия, Джи улыбнулся, и они чокнулись пивными бутылками.


На следующее утро Мейсон должен был лететь во Флориду, где ему предстояло проверить их старые аэродромы на западном побережье ниже Тампы, которые они когда-то использовали для контрабанды наркотиков. Надо было подобрать аэродром с травяным полем без бетонированной взлетной полосы, такой, чтобы был незаметным. В связи с активностью особой комиссии по борьбе с наркотиками большинство контрабандистов перенесли свои операции в другие штаты, как это сделали Харди и Мейсон, так что там должны были быть свободные аэродромы.

– Я отправлюсь на Запад и подыщу «Боинг 707», который мы сможем арендовать, – сказал Харди.

Гигантский «Боинг 707» не мог приземлиться ни на одном травяном аэродроме, но это не имело значения. Этот «Боинг» вообще не должен был приземляться.

III. Фантом

22

На лице Чарльза Вертера была написана растерянность. Дэвид Мельник сидел в углу, не принимая участия в разговоре, его лицо было абсолютно бесстрастным, но в душе он чувствовал не просто растерянность, а отчаяние. Как вообще Израиль мог связаться с таким некомпетентным союзником? Американцы, кажется, даже гордятся тем, что игнорируют простейшие вещи. Как можно было поручить слежку за арабом людям, которые не могут отличить одного араба от другого?

Дэвид понимал несправедливость своих обвинений, трюк был организован мастерски, но он подсознательно злился, потому что это задевало его профессиональную гордость. Он постарался выбросить из головы все мысли и прислушался к тому, что происходило.

Как раз в этот момент в кабинете стояла тишина. Вертер пристально смотрел на Рашида Амона, облизывающего сухие губы и нервно поглядывающего на двери в другие кабинеты, словно в ожидании помощи или знака, что ему поверили. Рашид считал, что точно изложил вполне правдоподобную историю. Так почему же они не верят ему?

На самом деле они поверили, но, как объяснил Вертер Мельнику, когда они несколько часов назад шли на этот допрос, ФБР ничего не потеряет, если покрепче нажмет на этого парня. В конце концов, больше уцепиться было не за что. Поэтому Вертер презрительно взглянул на Амона и сказал:

– Тебе нет смысла продолжать нести эту чепуху.

– Клянусь всемогущим Богом, я сказал правду.

– Чьим Богом?

– Вашим! И моим! Клянусь обоими…

– И в чем заключается твоя правда?

– Я вас не понимаю, ведь я все рассказал…

– Вижу, что ты ничего не понял. Прекрати нести чепуху, которую ты заготовил для нас, и говори только правду. – Вертер предостерегающе поднял руку, не дав Рашиду ответить. – Довольно, – вдруг крикнул он так, что Рашид подпрыгнул. – Я знаю, что ты лжешь. Неужели у тебя в голове не хватает мозгов, чтобы понять, откуда я это знаю? – Вертер помолчал несколько секунд и продолжил тихим голосом, а Рашид мучительно пытался понять его слова. – Мне известна часть этой истории, но это совсем не то, что ты говоришь.

Вертер дал время Рашиду переварить сказанное, встал, повернулся спиной к допрашиваемому и отошел в глубь кабинета.

– Ладно, черт с тобой. Сомневаюсь, что ты знаешь больше нашего, так что я зря теряю с тобой время. Мы знаем, что ты лжешь, у нас есть доказательства, что этот трюк подстроил не какой-то там чертов араб, рассказавший тебе сказку о съемках кино. Ладно, черт с ним. У меня уже есть подписанное постановление о твоей депортации. – Вертер резко обернулся, вытащил из кармана пиджака несколько листков бумаги и разложил их на столе. – Черт с тобой. Завтра ты уже будешь в Ливане, и катись отсюда.

– Моя семья…

– Плевать мне на твою семью. К ней у меня претензий нет, и она может оставаться в Америке. Из Ливана можешь написать им и рассказать, что с тобой случилось.

– Вы не можете…

– Могу и сделаю это. У меня больше нет на тебя времени. – Вертер повернулся и направился к двери, Мельник встал и последовал за ним.

Рашид молча смотрел им вслед, но, когда дверь открылась, он крикнул:

– Подождите, я расскажу вам…

Вертер обернулся и уставил указательный палец на Рашида.

– У меня больше нет времени возиться с тобой! Это ты понимаешь? Часть твоей истории я знаю – это чепуха, но, возможно, что я знаю все, и если услышу от тебя еще хоть одно слово лжи, то в двадцать четыре часа твоя задница окажется в Ливане. Вы поняли меня, мистер?

Рашид кивнул и сразу начал говорить:

– Я сказал вам правду, клянусь, – начал он, но, заметив, что Вертер снова поворачивается к двери, закричал: – Кроме одной вещи!

Вертер остановился и стал ждать, глядя на дверь.

– Может быть, двух вещей, – добавил Рашид. – Он действительно сказал мне, что снимается кино, но я ему не поверил. Он говорил об этом с улыбкой, понимаете? Сказал, что нужно будет говорить, когда вы меня арестуете, а так как вы все равно не сможете ничего доказать, то будете вынуждены отпустить меня. Но клянусь вам, я действительно не знал, в чем дело. Я до сих пор ничего не знаю!

Несколько секунд стояла тишина, потом Вертер сказал:

– Ты говорил о двух вещах.

– Да, хорошо… – Рашид помолчал некоторое время. – Это был не араб, он сказал, что я должен буду говорить так в случае ареста, потому что это будет звучать более правдоподобно. Но он был американцем.

– Как его звали?

– Даллас.

Мельник и Вертер обменялись взглядами, а Рашид добавил:

– Это было ненастоящее имя, но он сказал, что мне следует называть его именно так. Настоящего имени я не знаю.

– Опиши его, – сказал Вертер.

– Крупный мужчина, – начал Рашид, решив рассказывать всю правду. – Повыше меня, примерно с вас ростом, – он указал на Мельника, – но крупнее, сильнее…

23

Обучение Мохаммеда полетам на «Пантере» проходило довольно легко. Метод, который применял для этого Харди, представлял собой стандартную технику обучения военных летчиков полетам на любых новых одноместных истребителях. Сначала летчика усаживали в комфортабельное кресло и вручали ему полетную инструкцию, а через несколько часов проверяли, как он ее усвоил. Потом летчика сажали в кабину, а инструктор стоял на коленях на крыле и объяснял назначение приборов и рычагов. Потом летчика на несколько часов оставляли одного в кабине, а по возвращении инструктор завязывал ему глаза и называл рычаги управления и приборы, до которых летчик должен был дотрагиваться вслепую. Затем следовали упражнения по отпиранию фонаря кабины в случае пожара и рулежке по взлетной полосе. Потом инструктор объяснял все полетные премудрости: как самолет набирает высоту, как он может перевернуться при слишком крутом вираже и врезаться в землю, прежде чем летчик поймет, что произошло.

Но, конечно, к этому моменту летчик уже просто согласно кивал, но не слушал наставлений инструктора, и инструктор понимал это. Ведь летчик был истребителем, и в руках у него была новая игрушка, так что все, о чем он мечтал в этот момент, так это чтобы инструктор пошел к черту со своими наставлениями, а он поднял бы машину в воздух и полетел.

Харди стоял и наблюдал, как «Пантера» набирала высоту, и дергал плечами и телом, как бы помогая летчику. Когда самолет исчез из виду, Харди вернулся в ангар. Фредди в своей коляске сидел у входа, Харди опустился рядом с ним на землю, и так они сидели молча, закрыв глаза и подставив лица солнцу.

Спустя двадцать минут они услышали отдаленный рев истребителя и, одновременно открыв глаза, стали всматриваться в небо над аэродромом. Харди первым заметил самолет и указал на него другу. Истребитель казался точкой в ярко-синем небе. Рев исходящих газов оглушил их, когда истребитель пронесся прямо над ними. Потом истребитель перевернулся вверх шасси, завис на какое-то мгновение в воздухе и вертикально спикировал вниз со скоростью, приближающейся к скорости звука. Фредди приподнялся на руках и разразился проклятьями, наблюдая, как падал самолет, медленно вращаясь вокруг оси. Впечатление было такое, что истребитель вот-вот разобьется, но нос машины поднялся, и она вышла из пике над краем аэродрома, промчавшись прямо над ангаром, а звук тянулся за ней, словно тигриный хвост. Истребитель снова взмыл вверх и спикировал теперь уже прямо на ангар.

В самый последний момент он вышел из пике и пронесся над крышей ангара буквально в нескольких дюймах, так что затряслись стены здания.

– Идиот чертов, – выругался Фредди.

– Он летчик-истребитель, – улыбнулся Харди. – Такой нам подойдет.

Обучать Асри больше уже было нечему, он просто совершал тренировочные полеты, ближе знакомясь с машиной и окружающей местностью. Поэтому Харди обрадовался, когда получил весточку из Филадельфии. Человек сообщал, что подобрал все, что хотел Харди, и Джи вылетел в Филадельфию.


Различные категории людей по-разному представляли себе Альфредо Сан-Медро. Для отца он был честным и послушным сыном, для окрестных мальчишек в Северной Филадельфии он представлял собой настоящий образец того, как избежать нищеты гетто и чувствовать себя настоящим мужчиной в этом жестоком бесчестном мире. Местным девственницам он представлялся воплощением сильного, загадочного парня, а для молодых женщин он был грубым, бессердечным, деспотичным сукиным сыном. Для местных мафиози он был солдатом, достаточно честным, достаточно сильным, достаточно амбициозным. У него ничего не было слишком, всего было только достаточно.

Для патрульных полицейских, объезжавших окрестности, Сан-Медро был хулиганом, продавцом наркотиков, сводником. Полицейские ждали момента, когда поймают его на чем-нибудь серьезном и будут вправе разнести ему голову из сорок пятого калибра. Они не беспокоились и спокойно ждали, уверенные, что такой момент обязательно наступит.

Для Харди Сан-Медро был торговцем. Когда Джи вошел в забегаловку в квартале Логан в Филадельфии, Альфредо уже поджидал его за столиком в углу. Харди подошел к нему, положил на стол портфель, который держал в руке, и сел за столик.

– Ну? Что у тебя есть для меня? – спросил он.

– Все что ты хочешь, парень. Как насчет пива?

Харди покачал головой, но Сан-Медро сделал через плечо жест бармену, который принес две бутылки пива и забрал пустую бутылку, стоявшую в луже на столе. Лужу бармен даже не подумал вытереть.

– Ты все достал? – спросил Харди, когда бармен удалился.

Сан-Медро широко развел руками.

– Конечно. Не волнуйся, в твоем списке не было ничего сложного.

– Где товар?

Сен-Медро улыбнулся и посмотрел на портфель Харди.

– А где деньги, парень?

– Получишь на улице.

– Тогда пошли на улицу.

Харди отодвинул свой стул, но Сан-Медро взял его за руку.

– Эй, парень, я не имел в виду прямо сейчас. – Он показал на пиво. – Моя мама всегда говорила: «Мотовство до нужды доведет». – Альфредо рассмеялся. – Старики по-другому смотрят на эти вещи, да? – Он взглянул на Харди, который был примерно одного возраста с его матерью.

Не притрагиваясь к своей бутылке, Харди ждал, когда Альфредо допьет пиво. Сен-Медро с наслаждением прикончил бутылку, и Джи начал было подниматься, но Альфредо протянул руку и взял бутылку Харди.

– Мотовство до нужды доведет, – повторил он с мрачной улыбкой, которая мгновенно исчезла, когда Харди сжал запястье его протянутой руки. Держа руку Сан-Медро без каких-либо видимых усилий, хотя тот отчаянно пытался вырвать ее, Харди другой рукой взял бутылку пива, наклонился вперед и медленно вылил ее Сан-Медро на колени.

– Мотовство до нужды доведет, – сказал Джи и отпустил руку Альфредо. – Пошли на улицу.

Сан-Медро открыл заднюю дверь фургона, и они забрались внутрь. Он протянул Харди фонарик, запер дверь. Теперь его больше всего заботило, чтобы мокрые брюки не прилипли к телу, а Харди в это время осматривал товар. Как и говорил Альфредо, все было на месте: базука, гранаты, винтовки, автоматы «Узи», пистолеты и коробки с боеприпасами.

Когда они вылезли из фургона, Сан-Медро снова запер его, а Харди протянул руку за ключами. Альфредо сделал шаг в сторону и выжидающе замер. Джи подошел к кабине, открыл дверцу, уселся на место водителя, бросив портфель на соседнее сидение. Сан-Медро забрался на пассажирское сидение и открыл портфель. Харди терпеливо ждал, пока он пересчитает деньги, наконец он закончил, поднял взгляд на Харди и улыбнулся.

– Приятно иметь с тобой дело, парень, – сказал он.

Харди протянул руку за ключами, и Сан-Медро отдал их ему. Пока за Альфредо захлопывалась дверца, Джи уже завел двигатель и тронулся с места.

24

– Могу я поговорить с Рашидом Амоном? – снова спросил Фредди.

Он звонил уже шестой раз. Во время второго звонка жена Рашида была в слезах – Рашид арестован, и она не знает что делать. Во вторник, среду и четверг никаких новостей не было. Каждый раз жена спрашивала, не знает ли он, что случилось с Рашидом, но Фредди просто вешал трубку.

Сегодня картина была иной. После довольно долгого ожидания – видно, телефон стоял в холле многоквартирного жилого дома, – в трубке раздался мужской голос:

– Слушаю?

– Это Рашид Амон? – спросил Фредди.

– Кто это?

– Я звоню по поручению Далласа. Это Рашид Амон?

– Да.

Фредди не был уверен, но ему показалось, что в голосе говорившего слышалась тревога.

– Все в порядке? – спросил Фредди.

Молчание.

– Ваша жена сказала, что вас арестовали.

– Да. Да, арестовали. – Человек определенно нервничал. – Сейчас все в порядке.

– Они поверили вашей истории?

– Да. Полностью.

– Вы твердо стояли на своем?

– Да! Да, конечно! Они не смогли ничего доказать… А теперь мне надо идти. Не звоните мне больше. Я не хочу иметь с вами никаких дел. – Он повесил трубку.

Фредди улыбнулся замолчавшему телефону.

– Он все выложил, – сказал Фредди.

– Ты уверен? – спросил Харди.

Фредди кивнул.

– Он очень нервничал, напуган до смерти. Бросил трубку.

– Значит, теперь им известно все, что знал Рашид Амон. – Харди улыбнулся. – Отлично.

25

Самолет ДС-3, стоявший в ангаре, не только служил оправданием того, что Харди арендовал аэродром, он также был частью настоящего плана, задуманного Харди. Прикрываясь положением пилота частного самолета, Джи время от времени выполнял чартерные рейсы по всей стране, хотя главным образом предпочитал полеты в соседние штаты. Сегодня у него был контракт на перевозку школьного оркестра из маленького городка, расположенного в пятидесяти милях отсюда, на конкурс в штат Нью-Мексико. Контракт и страховые полисы он подписал и заполнил месяц назад, без этой бумажной волокиты обойтись было нельзя, но хорошо, что никто не вчитывался в эти бумаги, а следил только за тем, чтобы они были составлены и подписаны в четырех экземплярах.

В этих бумагах, например, было страховое обязательство, предусматривающее выплату страховки в сумме до миллиона долларов за каждого пассажира, что само по себе уже было смешно. Одним из преимуществ пребывания у власти администрации республиканцев, сократившей расходы на содержание всех федеральных агентств, было то, что чиновники федеральной администрации были просто не в состоянии проверять бумаги для всех чартерных рейсов по стране. Так что эти бумаги никого не волновали. Руководство школы было довольно, так как у них имелась подпись Харди, снимавшая с них ответственность, родители были довольны, что школа проявила заботу о детях, детей вообще это не волновало, потому что они не задумывались о возможности катастрофы, а Харди был доволен потому, что знал, что беспокоиться не о чем. Хотя ДС-3 выглядел не лучше других самолетов, выполнявших чартерные рейсы, на нем были установлены два великолепных двигателя, новый гидропровод и рули.

В качестве второго пилота Харди подобрал себе местного парня, горевшего желанием повысить свою квалификацию и самому стать пилотом, и они перевезли школьный оркестр в город Таос в штате Нью-Мексико. Сказав второму пилоту, чтобы он отдыхал, но на следующий день к полудню был готов лететь обратно, Харди один улетел в Сан-Франциско. Заправив самолет и поставив его на стоянку, Харди направился в кабинет начальника аэропорта. Бад Малколм был его старым сослуживцем по морской пехоте, и каждый раз, когда Харди случалось залететь сюда, он заходил к приятелю, чтобы не терять с ним связь и снова услышать старые истории. С Бадом хорошо было расслабиться часок и немного посмеяться.

С особым удовольствием Харди выслушивал рассказы о работе аэропорта. Его интересовало буквально все, начиная от политических симпатий работников, до взаимоотношений с профсоюзными боссами, которые на деле были ничуть не лучше обычных грабителей и мошенников. Все технические детали – от того, чем лучше всего заделывать трещины в бетонированном покрытии, до проблем уборки комнат отдыха. Бад всегда был рад обсудить такие детали своей кухни со старым приятелем, и обычно они вдвоем, как сегодня, ходили по аэропорту, и Бад жаловался на свои проблемы. За последние два месяца Харди примелькался в аэропорту, большинство служащих узнавали его и, хотя они не знали точно, кто он такой, считали его кем-то из администрации, так как он всегда сопровождал босса.

Близился вечер, когда Харди на предоставленной ему Бадом служебной машине, выехал из аэропорта. Стоял летний день, и солнце должно было закатиться еще через несколько часов. По пути в город Харди остановился на заправочной станции и позвонил по телефону, чтобы убедиться, что его инструкции были поняты правильно. Через пятнадцать минут он подобрал в условленном месте человека и направил машину через холмы в долину.

Пассажир, сидевший в машине, жил в городе уже неделю, проводя время, знакомясь с городом. У него был паспорт на имя Мацуо Накаока, и именно так называл его Харди. Раньше Мацуо работал на одно из движений ООП «Черный июнь» и последнее задание выполнил два года назад, когда они с напарником доставили грузовик, набитый взрывчаткой, во двор казарм морских пехотинцев в окрестностях Бейрута. Их было двое, потому что в случае остановки в пути патрулем они намеревались пробиваться с боем. Накаока, считавшийся лучшим стрелком, сидел на месте пассажира, пряча в ногах «Узи».

Они остановились на дороге перед крутым поворотом. Через пятьдесят ярдов после поворота стояла железная загородка, по верху которой тянулась колючая проволока. Там начиналась территория казарм морской пехоты. Ворота охранялись двумя патрульными в блестящих касках, с автоматами и белыми нарукавными повязками. Здесь террористов ждала удача, теперь уже ничто не могло остановить их, и было неразумно идти на верную смерть вдвоем. Следуя существовавшему между ними соглашению, Накаока открыл отделение для перчаток и вытащил колоду игральных карт, молча положил ее на сидение между ними, подснял и вытащил карту, но не посмотрел на нее, ожидая, когда его напарник вытащит свою.

Напарник вытащил десятку треф, Накаока взглянул на свою – дама пик. Они поняли друг друга без слов. Открыв дверь, Накаока вылез из машины, подошел к заднему борту и, легко ориентируясь в темноте под брезентом, вынул из кузова небольшой мотоцикл. Потом он снова залез под брезент и установил взрыватели в боевое положение.

Накаока спрыгнул на землю, завел мотоцикл и поехал назад. Звук заведенного мотоцикла послужил сигналом для водителя грузовика, он включил первую передачу, потом вторую, а миновав поворот, третью, и на полной скорости понесся прямо на ворота. Грузовик разнес их, прежде чем охранники успели опомниться и схватились за автоматы, а, когда они открыли огонь, грузовик уже врезался в тяжелую дубовую дверь.

Накаока успел отъехать полмили, когда позади раздался взрыв. Он продолжал свой путь, лавируя между повозками, запряженными лошадьми, и медленно движущимися автомобилями. Через несколько минут послышался звук сирен, приближалось несколько карет «скорой помощи». Накаока съехал в сторону, пропуская их и представляя себе, как там, вдалеке, оставшиеся в живых пребывают в ужасе и панике, беспомощно глядят на разрушенное здание и плачут о друзьях и братьях, погибших под обломками. Но Накаока чувствовал только удовлетворение от того, что трудное задание было выполнено отлично.


Найти настоящего профессионала, готового рискнуть жизнью, было довольно трудно, поэтому, как только Харди отыскал Накаоку, он сразу подключил его к операции «Даллас», боясь, как бы его не перехватили другие. Но Харди сначала хотел убедиться, что японец такой отличный стрелок, как об этом говорили. После получасовой тренировочной стрельбы на пустом поле из винтовки, которую Харди привез с собой, у него не осталось на этот счет никаких сомнений. Затем Джи достал из машины кое-какую еду и во время этого импровизированного завтрака изложил японцу свой план. Он ожидал по крайней мере удивления, или, может быть, улыбки, но Накаока просто сидел с бесстрастным выражением на лице.

– Есть ли у тебя вопросы? – спросил Харди.

Накаока несколько секунд внимательно разглядывал его.

– Похоже, что дело довольно простое, – начал он. – Конечно, вдоль дороги будут толпы людей, но я заранее пройду в офис, который ты предварительно снимешь. Кстати, я смогу его сам осмотреть?

Харди согласно кивнул, и японец продолжил:

– Полагаю, что винтовка будет в специальном чемоданчике? – Харди снова кивнул. – Когда я получу ее, чтобы попрактиковаться?

– Как минимум за две недели до операции. Потом я заберу ее у тебя, но это мы все обговорим позже.

– Что ты имеешь в виду, почему ее надо забирать?

– Только из соображений безопасности, не хочется, чтобы ты шел в офис с винтовкой. Ее пронесет туда кто-нибудь другой, и, если его остановят и обнаружат винтовку, тебе все равно ничего не будет угрожать.

– А какой смысл быть в безопасности, но без винтовки?

– Будет еще одна винтовка, которую кто-нибудь передаст тебе.

Накаока резко замотал головой.

– От второй винтовки толку не будет! Я лично должен пристрелять ее, иначе не смогу попасть в него с пятисот ярдов.

– У тебя будет две винтовки, которые ты сам пристреляешь. Ты сам уложишь их в два чемоданчика, и я даю тебе слово, что никто до них не дотронется, пока не настанет момент передать их тебе. – Харди успокаивающе улыбнулся. – Я ведь не дилетант, но просто все дело в том, что, если тебя остановят и найдут оружие, тогда всему конец. Поэтому сделаем так, как я решил. – Джи замолчал, но теперь он уже не улыбался. – Все будем делать так, как я говорю, и обсуждению это не подлежит.

Накаока неохотно согласился. Они закончили завтрак и поехали назад в Сан-Франциско, причем по дороге никто из них не произнес ни слова.

26

Шум стоял, как на кухне фешенебельного ресторана, и главным звуком было лязгание стальных предметов друг о друга. Можно было закрыть глаза и представить себе, как ножи движутся вдоль точильных брусков, но запах был другой. Здесь пахло человеческим потом.

Зал был просторным и пустым, освещался он лампочками без плафонов, висящими высоко под потолком. На полу лежали параллельно две резиновые дорожки шириной три фута, и на каждой из них две фигуры прыгали вперед и назад, делали выпады, парировали их и снова нападали. Дэвид Мельник стоял в дверях, щурясь в попытке все разглядеть получше. Дорожки были освещены хорошо, но края зала тонули в полумраке.

Он подумал, что ему не следовало приходить сюда. Глупо было самому создавать дополнительные сложности. Он был профессионалом, и его ждала работа, но, когда он добирался сюда через весь город и шел по Пятой авеню, Дэвид постоянно убеждал себя, что в этом нет ничего страшного. И все же, поднимаясь в зал по плохо освещенной лестнице, он слышал отзвуки сомнений и предостережений, и вот теперь, когда он стоял на пороге зала, они продолжали звучать у него в голове. Но он ведь мог и ошибаться, ничего могло и не произойти. Он пришел сюда просто из любопытства. С этой мыслью Дэвид вошел в зал.

Около десятка людей, одетых в белые полотняные куртки и узкие брюки, разминались в зале, делая наклоны и упражнения на растяжку или выпады в направлении одного из двух стоящих в углу манекенов. Среди них было примерно равное количество мужчин и женщин, хотя из-за однообразия формы и причесок единственной отличительной чертой была форма бедер. Дэвид подошел к ближайшему мужчине и сказал, что хочет увидеть Лори Вертер. Мужчина выпрямился, поглядел вокруг и наконец указал на одну из фигур.

Любой человек, не имеющий отношения к спорту, конечно удивился бы, как этот мужчина смог узнать ее. При тусклом свете ее рыжие волосы, выбивавшиеся из-под маски, потеряли свой естественный цвет, а открытыми частями тела были только затылок и пальцы левой руки. Но Мельник знал, что у каждого фехтовальщика есть своя, определенная манера, и любой, знакомый с этой манерой, мог легко узнать ее по выпадам, парирующим ударам и по работе ног, как другой мог бы сделать это по форме носа и изгибу линии рта.

Дэвид стоял и наблюдал за ней минут десять, наконец Лори с внезапным криком: «Йа-а» сделала выпад и нанесла укол противнику как раз ниже нагрудника. Они сняли маски, пожали друг другу руки и стояли еще несколько минут, разговаривая и переводя дыхание. Когда они разошлись, Лори увидела Мельника.

– Вот так сюрприз! – воскликнула она, подходя к нему, снимая фехтовальную перчатку и здороваясь за руку. – А я думала, что вы в Вашингтоне вместе с Чарли.

Дэвид покачал головой. Конечно, он предлагал Чарльзу поехать вместе с ним, но тот отказался и сказал, что подобная поездка – это одна из неизбежных неприятных обязанностей ФБР, и нет необходимости втягивать сюда союзников. Вертер должен был отчитаться в штаб-квартире о ходе расследования, проинформировать о нем ЦРУ и Министерство финансов и отбить их попытки, которые они наверняка предпримут, чтобы взять в свои руки расследование по делу «Даллас».

– Обычная процедура, – сказал Вертер. – Если к делу причастны две или три правительственные организации, то всегда разгорается спор, кому быть главным, чтобы в конечном итоге приписать себе все заслуги. ЦРУ всегда хватается за такие дела, где, очевидно просматриваются действия иностранных государств, но и они и мы знаем, что ФБР ответственно за все, происходящее внутри государства, и совершенно очевидно, что если что-то затевается, то это произойдет здесь, в нашей стране. А этот случай еще раз подчеркивает, что они всюду суют свой нос.

– Я понял. Но причем здесь Министерство финансов? – спросил Мельник.

– Они руководят секретной службой, отвечающей за безопасность президента. Если операция «Даллас» обернется попыткой покушения на президента, они смогут обвинить в этом власти, поэтому их интересует все, что мы выяснили, а они посмотрят, смогут ли представить дело именно таким образом. Но не беспокойся, у них ничего не выйдет. Завтра я вернусь.

«А чем же я буду заниматься сегодня вечером?» – подумал Мельник.

Лори задала ему этот же вопрос вслух и сразу сама ответила на него.

– Вот и хорошо, – сказала она. – Вы ведь тоже фехтуете, не так ли?

На прошлой неделе они обедали втроем, и, когда Чарльз упомянул, что Лори занимается фехтованием, Дэвид сказал, что в свое время выступал за израильскую национальную команду фехтовальщиков.

– Вы говорили, что фехтуете на шпагах, да? – спросила теперь его Лори и обвела глазами зал. – У меня только рапиры, но я постараюсь найти что-нибудь. Вы ведь хотите пофехтовать?

– Но у меня нет никакого снаряжения.

– Это не проблема. Мы для вас что-нибудь подыщем. О, посмотрите, это Томми Халперн. То, что нужно. А вы в форме?

– Вполне достаточной, чтобы немножко порубиться, – сказал Мельник.

Лори подвела его к Томми, и они договорились, что тот одолжит Дэвиду свое снаряжение.

Сначала Лори следила за Мельником с любопытством, а потом с удовольствием. Двигался он легко, подняв вверх и отведя назад левую руку, в вытянутой вперед правой руке не чувствовалось излишнего напряжения. Кончик его шпаги казался почти неподвижным, слегка перемещаясь из стороны в сторону относительно шпаги противника. Все его тело напоминало змею, нет, скорее, пантеру, готовую к прыжку. Затем последовал ложный выпад и удар, правая нога заскользила вперед, как акула в воде, шпага рванулась, нанося смертоносный удар, и атака закончилась.

Лори заметила, что он давно не упражнялся, движения шпаги не совсем согласовывались с движениями тела, он часто упускал благоприятные моменты для атаки. Но, если бы его шпага была поточнее, поединок целиком остался бы за ним.

Когда они закончили, Лори позволила ему отдохнуть минуту. Дэвид присел на скамейку, пот струился по его лицу и проступал сквозь куртку. Лори предложила ему пофехтовать на рапирах.

– С вами? – спросил он. – Но я не рапирист, а, так как вы отлично фехтуете, я буду выглядеть довольно неуклюже.

«Нет, – подумала она. – Ты не можешь выглядеть неуклюжим».

Они скрестили рапиры. Лори обозначила ложную атаку слева, моментально высвободила рапиру и сделала выпад, нацеленный прямо в грудь. Рука Мельника инстинктивно рванулась вперед, и Лори сама напоролась на его рапиру. Дэвид отступил назад и поднял маску.

– Извините, этот укол, конечно, за вами, – сказал он.

Это была типичная ошибка шпажиста, фехтующего рапирой. При фехтовании на шпагах главное первым нанести удар противнику, но рапира является более стилизованным оружием, и там другие правила. Она провела ложную атаку и нанесла удар, и по правилам он должен был сначала парировать ее удар, а затем уже наносить ответный. Поэтому этот укол засчитывался ей. В настоящем поединке она была бы уже мертва. «Но ведь это не настоящий поединок, так ведь?» – подумала Лори.

Они фехтовали еще около часа, пока зал не начал пустеть. Когда кто-то крикнул: «Лори, я ухожу. Закроешь здесь все, ладно?», они остановились, подняли маски и огляделись, с удивлением заметив, что зал почти пуст.

– Хорошо, – крикнула Лори и помахала последнему человеку, уходившему из зала.

– Нам тоже пора уходить? – спросил Дэвид.

– Все в порядке, – ответила Лори. – У нас нет таких жестких правил, просто последний должен все запереть. Давайте пофехтуем еще немного?

Они снова надели маски и начали фехтовать. Наконец Лори провела атаку, поразив противника прямо в грудь, сбежала с дорожки и, добежав до скамейки, рухнула на нее, тяжело дыша.

– Боже мой, это было великолепно, – сказала она, стягивая маску, – но я устала. – Лори уткнула кончик рапиры в пол, откинула голову назад и уставила взгляд в потолок. – Не могу шевельнуть ни одним мускулом, полностью беззащитна. Можете взять меня, если хотите, сопротивляться я не в состоянии.

Мельник подошел к скамейке, остановился перед Лори, разглядывая ее, затем слегка дотронулся до ее груди кончиком рапиры.

– Туше, – сказал он и уселся рядом с ней на скамейку.

Дэвид был доволен, что свел дело к шутке. Надо было быть безумцем, чтобы затевать с ней интрижку. Тогда, в первый вечер у них дома, она, должно быть, случайно прикоснулась к нему и не извинилась просто от смущения. Он был рад, что ошибся, но с другой стороны, ему не следовало сегодня приходить сюда.

Мельник снял маску, и они сидели на скамейке, прислонившись спиной к стене, переводя дыхание, чувствуя, как капли пота стекают по шее и плечам под мокрыми куртками.

– Мужская раздевалка вон там, – сказала Лори, указывая на дверь в стене.

– Я знаю, я ведь там переодевался.

– Там есть душ, полотенца должны висеть на двери. Заберите с собой форму, я отнесу ее домой и постираю.

Они посидели еще пару минут, и, когда дыхание успокоилось, Дэвид сказал:

– Встретимся здесь через десять минут.

Лори кивнула.

Душевая комната была большой и ярко освещенной. Он разделся, оставив форму в корзине для белья перед дверью, и подошел к первому душу, с удовольствием подставив тело под упругие струи.

В женской раздевалке обнаженная Лори прошла в душ, ругая себя за то, что смеет даже думать об этом. Она знала, что Чарли любил ее, но не была уверена, что он сам понимал это. Иногда ей хотелось, чтобы он смотрел на нее с откровенным вожделением, отбросив пылкое обожание…

Нет, это не в его характере, да и не в ее. Она не могла понять, как осмелилась поступить так в тот вечер, когда впервые увидела Дэвида. Лори непроизвольно закрыла глаза и увидела себя, стоящей спиной к Дэвиду, разговаривающей с Чарльзом, протягивающей руку назад, мимолетно – во всяком случае, ей казалось, что это было именно мимолетное движение, – касаясь Дэвида…

О, Боже. Она открыла глаза, машинально провела рукой по бедру и увидела себя в зеркале, висящем на противоположной стене. Одинокая, обнаженная фигура освещалась светом неоновых ламп, и этот свет подчеркивал ее хрупкость, женственность и обнаженность. Кожа у нее была почти абсолютно белой, белое тело, покрытое едва заметными рыжеватыми волосками. Глядя на себя, Лори не могла представить себе Дэвида, стоящего сейчас под душем, еще более обнаженного, без единого волоска на всем теле.

Без всякого определенного намерения Лори вышла из душевой, прошла через раздевалку, решительно открыла дверь в зал и вышла в него. Ее босые ноги оставляли следы на деревянном полу зала, казалось, что она целый час шла через него. Глядя прямо перед собой, Лори подошла к двери мужской раздевалки, открыла ее и прошла в душевую.

Дэвид стоял под душем, слегка отвернувшись в сторону, и Лори остановилась, разглядывая его. Он был таким прекрасным, как она и представляла себе: сильный, без единого волоска на теле, выглядевший как загадочное, экзотическое существо. Почувствовав на себе чей-то взгляд, Дэвид обернулся, и теперь стоял, глядя на нее.

Лори чуть не бросилась назад через раздевалку, через зал в спасительное уединение женской душевой. Чуть не бросилась. Но вместо этого, так и не приняв никакого решения, она шагнула вперед.

Дэвид увидел, как ее маленькие ступни скользили по мокрому белому кафельному полу. Не считая копны рыжих волос на голове, она казалась такой же безволосой, как и он. Дэвид никогда в жизни не чувствовал себя таким обнаженным, он закрыл глаза, почувствовав прилив желания. Лори стояла уже рядом, но не дотрагивалась до него. Затем она подняла глаза, посмотрела Дэвиду в лицо и тихо положила руки ему на плечи. Струи воды продолжали хлестать по его телу, капли воды отлетали ей на ресницы и застревали в копне рыжих волос.

– Я хотела посмотреть, как ты выглядишь, – просто сказала Лори. – Я никогда раньше не видела настолько голого мужчину.

Не отрывая глаз от его лица, она взяла кусок мыла и начала легонько намыливать ему грудь и плечи, потом уже двумя руками, словно мочалкой, стала намыливать тело все ниже и ниже. Дэвид обнял ее левой рукой за шею, почувствовав прохладу кожи под волосами. Правой рукой он сгреб со своей груди хлопья мыльной пены и стал намыливать ее груди. Дэвид притянул ее тело к себе, и теперь уже они оба стояли под струями воды. Руки Лори скользили все ниже по его телу, он ласкал рукой ее соски, головы их склонились друг к другу, и губы встретились в поцелуе.

27

– Прошу внимания, джентльмены, – Вертер похлопал в ладоши, призывая к тишине. Шум прекратился, и десять человек, находившихся в конференц-зале, выжидающе повернулись к нему.

Сегодня после обеда он вернулся из Вашингтона, привезя с собой указания Директора: разыскать Мохаммеда Асри, выяснить суть операции «Даллас», обезвредить всех участников. Все. Никаких оправданий. Просто обезвредить всех. «Очень полезные указания», – думал Чарльз, возвращаясь назад в Нью-Йорк. Суровый взгляд Директора, плотно сжатые губы и крепко стиснутые пальцы, конечно, произвели определенное впечатление, но лучше бы он дал пару практических советов, как выполнить его указания. Хотя бы посоветовал, с чего начать.

«Ладно, не бери в голову, – говорил себе Вертер. – Ты ведь профессионал, не так ли?». Работа Директора заключается в том, чтобы отдавать приказы и выбивать у конгресса и властей деньги на их выполнение. А как выполнять эти приказы, это уж должен знать агент. Сомнений в том, как действовать, на самом деле не было, и это очень хорошо, потому что не надо тратить время и разрабатывать другие варианты. Им надо было найти Мохаммеда Асри, но они не могли просто выйти на улицу и поискать его. Он мог быть в любом месте страны.

Конечно, они приложат все усилия, чтобы разыскать его. Все полицейские в стране будут иметь его описание и фотографию, и кто-нибудь из них должен будет вспомнить о циркуляре по розыску человека восточной наружности, может быть, они даже смогут проследить за ним до того, как подключится ФБР. Возможно, но надежды на это мало.

Поэтому Вертер оглядел присутствующих и сказал:

– Пора браться за работу.

Агенты, как и он, знали свое дело, не было необходимости объяснять им, как действовать. Существовал один единственный путь начать охоту за этим призрачным Далласом, как это всегда и делало ФБР, – раскинуть по всей стране сеть и посмотреть, что за мелкая рыбешка попадется в нее. А потом маленькая рыбешка сможет привести к большой рыбине.

– Поговорите со своими осведомителями, – сказал Вертер. – Поговорите осторожно, но делать это надо быстрее.

У каждого регионального агента ФБР был свой собственный круг осведомителей, которые вместе с секретными агентами, засылаемыми во все известные организованные банды, составляли довольно разветвленную сеть в уголовном мире. Пользоваться их услугами надо было очень осторожно, так как часто полученная от них информация позволяла проследить ее источник, и осведомители исчезали, появляясь через несколько недель в виде свежих холмиков или лесных могил. Обычно агенты ФБР вполне удовлетворялись намеками и общими сведениями от своих осведомителей, так как предпочитали держать свою сеть в исправности и тщательно скрывать источники информации.

Вертер напомнил им обо всем этом и сказал:

– Настало время серьезно взяться за дело. Этот Асри не мог исчезнуть без помощи организации, а любая организация состоит из людей. Чем больше организация, тем больше людей входит в нее, и нам, черт возьми, хорошо бы знать некоторых из этих людей. Если нам не удастся раскопать кого-нибудь, кто знает об этой операции, то, значит, все эти годы мы просто валяли дурака. Я хочу, чтобы все действовали решительно, меня не волнует, что своими действиями вы можете поставить кого-то под удар, не волнует, что вы потеряете своих поганых осведомителей. Не жалейте их, не пытайтесь оставить кого-то из них про запас на черный день. Немедленно задействуйте всех.

Вертер обвел взглядом каждого из присутствующих, закончив Мельником, сидящим сзади. «Теперь израильтянин увидит, как может действовать ФБР», – подумал он.

– Какие есть вопросы? – спросил Вертер.

После секундной паузы темнокожий мужчина, сидевший впереди, спросил:

– Насколько нам можно раскрывать свою осведомленность?

Это был важный момент. Зная больше, можно понять, а говоря больше, можно задать более точные вопросы. Но основным правилом работы разведки является секретность: чем меньше слов, тем лучше.

Конечно, иногда излишняя секретность может только повредить делу. Вертер вспомнил историю времен второй мировой войны об ученом из Ок-Риджа, который имел низкую категорию допуска к секретной работе. Этот ученый разработал новый способ расщепления урановых изотопов, но, когда он изложил свою идею руководству, начальник службы безопасности заметил, что у ученого нет допуска соответствующей категории, позволяющего ему работать над столь секретным проектом, и все разработки у него изъяли. Вся беда заключалась в том, что никто в Ок-Ридже не обладал соответствующей подготовкой, чтобы разобраться с этим новым способом и продолжить исследования. И, пока ФБР по своим каналам проверяла ученого, пытаясь оформить ему высшую категорию допуска, бумаги с идеями ученого пылились в сверхсекретном сейфе начальника службы безопасности. Война закончилась до того, как ученый смог получить соответствующий допуск, и он, расстроенный, вернулся в свой университет.

Существовало множество подобных жутких историй, но пренебрегать секретностью тоже было нельзя. В данной операции ФБР знало имя Даллас и знало Мохаммеда Асри. Судя по тому, как ловко ускользнул от слежки Асри, люди, за которыми охотилось ФБР, были осведомлены, что ФБР известно об Асри, но, возможно, они не знали, что ФБР стало известно имя Даллас. Вертер принял компромиссное решение.

– Можно упоминать Асри, но не Далласа. Имя Даллас не должно покинуть стен этой комнаты. Всем ясно? – Он снова обвел взглядом присутствующих. – Еще вопросы?

Вопросов больше не было.

– Хорошо, – сказал Вертер спокойным, но властным голосом. – Приступаем к работе. Трясем всех подряд и посмотрим, что из этого выйдет.

Мельник не знал, что сказать. Он остался сидеть на своем месте, пока агенты выходили из зала. Наконец они остались с Вертером вдвоем.

– Похоже, что все нити операции у вас в руках, – сказал Дэвид.

Вертер пожал плечами.

– Трудно сказать, вполне возможно, что и так. Со временем мы что-нибудь обнаружим.

– Но на это может уйти много времени.

– В том-то все и дело, – согласился Вертер. – Хотелось бы знать, каким временем мы располагаем.

Мельник опять не знал, что сказать, он даже не знал, что бы ему хотелось сказать. Ему пора было возвращаться в Израиль. Он испытывал сожаление, но не осознавал этого, потому что никогда не сожалел о расставаниях с женщинами, встречавшимися на его пути, ему всегда казалось, что он испытывает просто облегчение. Было ошибкой затевать интрижку с женой коллеги, это была не только слабость с его стороны, но и глупость. Ладно, теперь уже все позади, он уедет из Соединенных Штатов и больше не увидит Вертеров. Но его тревожили собственные мысли. Ведь если человек испытывает облегчение, значит, он должен чувствовать себя хорошо. Так откуда же эта печаль? Дэвид подумал, удастся ли ему еще раз увидеть Лори перед отъездом… «Нет, Боже милосердный, нет», – сказал он себе. Ведь она жена этого человека. Что случилось, то случилось, но путаться с его женой у него за спиной? Нет.

– Надеюсь, вы не будете возражать, – сказал Вертер.

– Возражать?

– Против того, чтобы немного обождать здесь у нас.

– Обождать здесь? – Мельник растерялся. – А чего мне ждать?

– Пока мы разыщем Асри, – Вертер виновато улыбнулся. – Конечно, вам придется поскучать, но ведь вы единственный, кто может точно опознать его.

«Ладно, – сказал Вертер про себя, – я сделал это». Ему не нравилась эта затея, но он обещал Директору быть вежливым и даже обаятельным и сдержал свое слово. Но Вертеру не хотелось, чтобы израильтянин участвовал в его операции, и он так прямо и сказал об этом Директору. В возражениях Вертера был определенный смысл, но Директор не принял их, а может быть, у него были какие-то свои причины, решившие исход дела. Директор хотел, чтобы Мельник остался в Соединенных Штатах и помог опознать Асри в случае его обнаружения. Вертер возразил, что видел Асри в аэропорту и сможет сам опознать его, на что Директор напомнил ему о случае в ресторане, когда все думали, что там сидит Асри, а оказалось, что это Рашид Амон. Против этого Вертеру возразить было нечего.

Потом Директор добавил, что это также вопрос дипломатии. Поскольку дело касалось Ближнего Востока, а этот вопрос уже был решен на высочайшем уровне, все ближневосточные разведывательные операции считались сферой влияния Израиля. Так что без Израиля здесь не обойтись.

– Послушайте, Вертер, – сказал Директор. – Сейчас главная фигура Мельник, а вы назначены ему в помощь. Все, никаких возражений.

И вот теперь Вертер стоял и смотрел на Мельника, улыбаясь и выражая надежду, что их сотрудничество будет успешным. Но на лице Мельника было явно написано, что все это нравится ему ничуть не больше, чем Вертеру.

Сначала Мельника взволновали слова Вертера. Ему не следовало оставаться из-за Лори, но если ему приказывали… Но по мере того, как до него стал доходить скрытый смысл этого разговора, его охватило негодование. ФБР приказывает ему остаться? Моссад никогда не будет получать приказы от ФБР! Если бы существовали какие-то уважительные причины, то он, возможно, и согласился бы с ними, но было бы глупо торчать здесь, ничего не делая, дни, недели, а может быть, и месяцы, пока американцы будут искать иголку в стоге сена, потому что не могут отличить одного араба от другого. Дэвиду просто не хотелось делать этого.

А Лори? Если он останется, то не сможет избежать встреч с нею, а ему не хотелось заниматься любовью с чужой женой за спиной ее мужа.

Мельник вежливо кивнул и помчался искать телефон, чтобы позвонить в Тель-Авив.


– Привет, Дэвид, – сказал Джулиан Мазор. – Рад снова тебя слышать. Отличная слышимость, откуда ты звонишь?

– Из нью-йоркской штаб-квартиры ФБР. Здесь идет дождь, солнце два дня вообще не показывается.

– Здорово, – вздохнул Мазор. В Тель-Авиве была ночь, и, бросив взгляд в окно, он увидел в темноте еще неразличимый завтрашний яркий солнечный свет. Это солнце было вредно для здоровья. – Чем я могу тебе помочь, Дэвид?

Мельник понял, что ничего хорошего из этого разговора не выйдет. Как только Мазор назвал его по имени, стало ясно, что шеф ожидал этого звонка, а это означало, что все уже решено. А этот телефонный разговор был просто фарсом.

– Они упустили Асри, – сказал Мельник.

– Да, я знаю, – ответил Мазор. – Их люди информируют нас.

– Мне предложили остаться здесь, пока они не обнаружат Асри.

– Да, я знаю. Не волнуйся, считай это отпуском.

– Но я…

– Ерунда, Дэвид. Кто, как не ты, заслужил отпуск? Так что давай, развлекайся.

Внезапно ему представилась обнаженная Лори, падающая на спину на кровать.

– Я не хочу развлекаться.

В трубке не было слышно ни звука. Дэвид понимал, что ведет себя, как капризный ребенок. Обнаженная Лори, протягивающая к нему руки…

– У меня есть своя работа, – сказал он. – Я не могу торчать здесь месяц, а может быть, и больше. Они не знают, что делать, за что ухватиться…

– Помоги им, Дэвид. Они не виноваты, что их со всех сторон окружают фанатики-убийцы, не виноваты, что у них нет тех преимуществ, какие есть у нас. Научи их некоторым вещам. Ты же понимаешь, что это уже все обговорено. С тех пор, как наш Директор занял свой пост, он постоянно ратует за более тесные контакты с американцами, и вот как раз представляется прекрасная возможность. Сделай все как надо, Дэвид, пусть будут у нас в долгу.

Мельник почувствовал, что спасти его может только этот телефонный разговор. Он сделал еще одну попытку:

– Дело в том… – начал он и остановился, не зная, что сказать.

– Слушаю, Дэвид.

– Но мне в самом деле не нравится здесь, – вяло промямлил он.

– Ох, – на этот раз пауза несколько затянулась. – Понимаешь, Дэвид, вся трудность в том, что Голда умерла.

– Голда?

– Да. Извини, но что я могу сделать? Если бы Голда была жива, я мог бы пойти к ней и сказать: «Госпожа Меир, Дэвиду Мельнику не нравится в Америке». И тетушка Голда поцокала бы языком, поохала бы, вернула бы тебя домой и приготовила бы тебе суп из цыпленка и мацу. Но если я пойду к Ицхаку Шамиру и скажу, что Дэвиду все это не нравится, то, боюсь, Ицхак не придет в восторг.

– Значит, вы так деликатно пытаетесь втолковать мне, что я остаюсь?

– Да, Дэвид. Ты остаешься. Развлекайся.

28

Специальный агент ФБР Роберт Абрамс работал в нью-йоркском отделении ФБР под руководством Чарльза Вертера, но так как ФБР занималось региональными и федеральными преступлениями, а не чисто местными, то все агенты обычно выходили за рамки определенных им районов действий. В течение нескольких дней после приказа Вертера потрясти всех осведомителей, Абрамс работал со своими нью-йоркскими информаторами. Не обнаружив ничего, заслуживающего внимания, он несколько расширил поле деятельности. Этим утром у него за завтраком была назначена встреча с Альфредо Сан-Медро.

Встреча должна была состояться в ресторане фешенебельного района Челтенхем, который находился в пятнадцати минутах езды на машине от дома Сан-Медро, но это был настолько престижный район, что там не мог объявиться никто из знакомых Альфредо.

Осведомитель Абрамса не выразил радости по поводу этой встречи.

– Привет, парень, – сказал Альфредо, проскальзывая в кресло за столиком. Казалось, что Сан-Медро вообще не мог вставать, садиться, идти, или бежать. Он скользил с одного места на другое, словно масляная пленка. – Мне это не нравится, понял? – Он внимательно осмотрел зал, хотя уже раньше проделал это, подойдя к стойке бара в ожидании Абрамса. – Что за шухер?

– Просто соскучился, – ответил Абрамс. – Дружба начинает ослабевать, если редко видишься с человеком. А кроме того, ты совсем не пишешь мне писем, – добавил Абрамс, имитируя строгие интонации своей матери.

Сан-Медро искренне рассмеялся, достал сигарету, еще раз обвел взглядом зал и наклонился над столом:

– Послушай, парень. Не валяй дурака, ладно? Я ведь занятой человек, у меня дела, мне прямо сейчас надо быть местах в десяти…

– Нет, – сказал Абрамс, и в голосе его прозвучали резкие нотки. – Существует всего одно место, где ты всегда обязан быть – это там, где я пожелаю тебя увидеть. – Абрамс сделал паузу. – Ты понял меня? – Он положил руку на стол ладонью вверх. – Вот ты где у меня, – сказал Абрамс, медленно сжав кулак и повернув его вниз. – И когда я говорю тебе: «Прыгай», то единственное, что желаю слышать в ответ, так это: «Когда?».

Возле столика выросла фигура официанта.

– Доброе утро, – сказал он, широко улыбаясь. – Меня зовут Тедди, сегодня я буду вас обслуживать. Могу предложить бельгийские вафли с земляникой и кофейное мороженое. Или предпочтете…

– Пиво, – сказал Сан-Медро. – Я буду пиво.

– Хорошо, сэр. У нас есть бочковое «Мичелоб» и «Хейнекен», или бутылочное «Дос-Эквис», «Басс Эль»…

– Принеси мне просто пива, черт побери.

– Кружку «Хейнекена» и кофе, – заказал Абрамс, и Тедди удалился, расстроенный. Он привык иметь здесь дело с определенной категорией клиентов, но, как видно, хамы теперь встречаются повсюду.

Сотрудничество Сан-Медро с Абрамсом началось, когда Альфредо попался на перевозке кокаина и в обмен на свою свободу был вынужден заложить местных распространителей наркотиков. В течение нескольких лет ему удавалось снабжать Абрамса информацией, а тот старался не навлечь подозрений на свой источник.

И сейчас Абрамс должен был действовать очень осторожно, как дантист, работающий со сложным абсцессом без анестезии. Не следовало напоминать Сан-Медро о всех тех случаях, когда Альфредо работал с ним (или на него), но, если бы тот стал упорствовать, нужно было дать ему понять, что о его деятельности известно достаточно, чтобы засадить его за решетку, и что на покровительство он может не рассчитывать.

Абрамс подождал, пока Тедди поставит пиво и кофе и удалится. Потом он спросил:

– Что есть новенького?

Сан-Медро расслабился и слегка развалился в кресле, потягивая пиво. Значит, Абрамс просто ловит рыбку в мутной воде. Альфредо пожал плечами.

– Обычная рутина, – сказал он, размышляя, какую информацию сможет выложить Абрамсу.

Абрамс вспомнил, как не послушался родителей и сказал им, что не желает быть врачом, потому что ему не нравится всю жизнь иметь дело с больными людьми. И вот посмотрите теперь на него. Он вздохнул. Похоже, что бунт против родительской воли является самым саморазрушительным из всех наших инстинктов. Как только это уживается с эволюцией? Он сидел и разговаривал с этим отвратительным подонком, и больше всего ему хотелось встать и уйти, а не проводить утро за разговором с подобным мерзавцем. Но если он ничего не добьется от него, что вполне вероятно, то завтра и послезавтра ему придется говорить с другими своими осведомителями, еще более отвратительными, чем этот тип. И почему он в свое время думал, что очень неприятно говорить с простым честным человеком, больным проказой?

– Меня интересует что-нибудь крупное, – сказал Абрамс.

Под пристальным взглядом Абрамса Сан-Медро заерзал в кресле.

– Вот в чем дело. Что-нибудь крупное?

Абрамсу нечего было добавить, но он старался сделать вид, что знает кое-что об этом, но предпочитает не говорить.

«Боже всемогущий, – подумал Сан-Медро, в очередной раз прикладываясь к кружке с пивом. – С каким тупицей приходится иметь дело».

– Послушай, парень, – развязно начал Альфредо. – Чего ты, черт возьми, от меня хочешь? Скажи мне, что тебе надо, и я подумаю, чем тебе помочь. А то просто что-то крупное. Да тут у всех что-нибудь крупное, и, если ты будешь выслушивать о всех «крупных» делах в этом городе, у тебя не останется даже времени, чтобы трахнуть кого-нибудь. – Продолжая говорить, Сан-Медро судорожно размышлял. Что он знает о каком-нибудь деле, не касающемся его? Что бы такое подкинуть этому сукину сыну, чтобы он ушел, но чтобы за такую информацию в конце концов не переломали кости?

Абрамс поднял к губам салфетку и посмотрел через плечо Сан-Медро, явно подавая кому-то сигнал. Сан-Медро завертелся в кресле, оглядываясь по сторонам.

– Эй, что ты делаешь, парень? Боже, да что тут происходит?

– Ты знаешь, для чего было создано ФБР? – спросил Абрамс.

– Для чего?

– Оно было создано как федеральная полиция для борьбы с торговлей белыми рабынями. Продажа девушек в публичные дома и перевозка их через границы штатов в аморальных целях – так гласит закон.

Сан-Медро недоуменно смотрел на него.

– Карается пожизненным заключением. Вот это я и хочу привесить тебе – торговлю белыми рабынями.

– Ты с ума сошел, парень? Все мои девочки – профессионалки! Все до одной, клянусь тебе!

Абрамс отодвинул кресло от стола.

– Вон там сидят два человека, – сказал он, а Сан-Медро оглянулся, чтобы посмотреть на них. – Когда я уйду, они тебя арестуют. – Абрамс снова поднес салфетку к губам и демонстративно швырнул ее на стол. – Не вздумай устраивать сцену.

Сан-Медро схватил Абрамса за руку, еще раз оглянулся на двух мужчин, которые, похоже, не обращали на них никакого внимания, и сказал:

– Подожди минутку, парень. Давай договоримся.

– Да тебе не о чем беспокоиться. Любой адвокат убедит жюри, что ты в прошлом сотрудничал с нами, и суд учтет это при вынесении приговора.

– Ты с ума сошел? – прошептал Сан-Медро в ярости, оглядываясь.

– Конечно, я понимаю, – согласно кивнул Абрамс. – Ты предпочтешь молчать о своем сотрудничестве с нами. Для тебя лучше отправиться в тюрьму, но сохранить свою репутацию. Но твой адвокат тоже будет защищать свою репутацию, и использует все средства, чтобы спасти тебя от тюрьмы. – Абрамс улыбнулся, отцепил от своей руки руку Сан-Медро, но остался на месте.

Сан-Медро облизнул губы. Этот кретин рехнулся, надо что-то ему подбросить. Знать бы только, что ему нужно! И тут ему в голову пришла идея.

– Не знаю, насколько это крупно, – начал Альфредо, – но тот парень сказал, что это большое дело. Очень большое. Но я не знаю, то ли это, что тебе нужно.

Абрамс слегка наклонил голову, но выражение его лица осталось бесстрастным. Сан-Медро был уже десятым осведомителем, с которым он говорил в течение последней недели. Остальные ничего не знали, да и на этого он не возлагал особых надежд. Но Вертер был прав, лучше всего было поговорить со всеми этими мерзавцами, тогда можно было что-нибудь выудить. Может быть, не от этого, и не от другого, может быть, это будет осведомитель совсем из другого города, из другого штата.

– Посмотрим, – сказал Абрамс. – Что за парень?

– Я его не знаю, так что не пытай меня по этому поводу. Он сказал, что его зовут Даллас.

Абрамс был оперативником, и его не было в числе тех десяти человек на совещании у Вертера, когда решено было держать имя Даллас в секрете. Он никогда не слышал этого имени, и оно ему абсолютно ничего не говорило. Абрамс зевнул и достал из кармана маленькую зеленую записную книжку. «Опять очередной мыльный пузырь», – подумал он. Но Абрамс был хорошим агентом, поэтому приготовился записать все, что услышит.

– Рассказывай, – сказал он.

– Послушай, может быть, хватит? – захныкал Сан-Медро. – Ты же знаешь, это может стоить мне жизни.

– А чего она стоит, твоя жизнь? – спросил Абрамс. Он достал бумажник, вытащил оттуда две купюры по двадцать долларов и положил их на стол.

Сан-Медро презрительно фыркнул.

– Парень, ты работаешь не на тех людей. Столько я даю швейцару, чтобы он прогулял моего пса.

– Если я заберу деньги, то возьму и салфетку, – сказал Абрамс, снова бросив взгляд на двух мужчин, сидящих позади Сан-Медро.

– Эй, не кипятись. – Сан-Медро протянул руку и забрал деньги со стола. – Что я такого сказал? Просто…

– Расскажи мне о мистере Далласе.

– Хорошо, я это и собираюсь сделать. Чего ты так нервничаешь? Теперь об этом Далласе. Он просто рехнулся.

– Что ты имеешь в виду?

– Он или сумасшедший, или собирается начать войну. Вот что я имею в виду, судя по тому, что ему нужен был целый арсенал.

– Что?

– Целый арсенал, черт побери.

Абрамс некоторое время смотрел на Альфредо, потом до него внезапно дошел смысл сказанного.

– Арсенал?

– Я тебе, парень, об этом и толкую. Все виды оружия. Ну, винтовки и «Узи», это понятно, почему бы и нет? Но базука! И гранаты!

Абрамс стал делать записи в книжке.

– Мне нужен подробный и полный перечень. Что ты достал ему?

– Эй, парень, это не я! Где бы я взял все это? Я просто говорю тебе, что его интересовало. – Альфредо слащаво улыбнулся. – Ты же меня знаешь, все, что у меня есть, так это несколько девочек и немного травки. Верно ведь?

Абрамс не отрывался от записной книжки.

– Назови список, – потребовал он, и Сан-Медро с неохотой сделал это. – Как его имя?

– Даллас, я же уже сказал тебе.

– Это его настоящее имя? – спросил Абрамс.

– Так он велел называть себя, понимаешь? Вопросов я не задавал, не то что ты. У нас с тобой разный стиль работы, понимаешь?

Все это было правдой, как ее понимал Сан-Медро. На самом деле, он знал, что настоящее имя Далласа было Джи Харди и что он несколько лет занимался контрабандой наркотиков. Когда прошел слух о том, что человек по имени Даллас ищет оружие, за которое готов хорошо заплатить, и что человек он вполне надежный, Сан-Медро сказал: «Все это чепуха. Сколько он предлагает, и кто он, черт возьми, такой?» А так как Альфредо был своим человеком среди уголовников, то ему все рассказали. На самом деле его не интересовало настоящее имя этого парня, он просто хотел убедиться, что ему можно доверять и что оплата будет стоить потраченного времени. Поэтому он вел себя сейчас точно в соответствии со своим понятием о честности, когда сказал, что этот человек велел называть себя Даллас.

Занятый своими мыслями, Абрамс записал имя в книжку.

– Даллас, и все? А имя?

– Парень, ты же понимаешь, что разговор шел не о свидании с моей сестрой? Чисто деловая встреча. Ты слышал, что я тебе сказал? Даллас – это все, что я знаю. – Сан-Медро широко развел руками, давая понять, что выложил все, что знал. – Ты же знаешь, я всегда рад помочь тебе, если могу. Но если моя информация тебе не поможет, то тут уж ничего не поделаешь. Не могу же я сказать тебе больше того, что знаю, так ведь?

– Каким образом ты связался с этим Далласом?

– Я не связывался с ним, это он со мной связался.

– А как ты должен сообщить ему, что достал оружие?

– Но я же уже говорил тебе, что не взялся за это дело. Я посоветовал ему обратиться к кому-нибудь еще.

– Да, я помню.

– Я тебе уже битый час толкую об этом. Рассказал все, все что знаю. Больше мне сказать тебе нечего.

Вопрос заключался в том, действительно ли Сан-Медро рассказал все? Абрамсу предстояло принять решение. Ясно, что в этот раз Сан-Медро ничего больше не скажет, он играл в свою игру. А может, он блефует? Расколется ли он, если на него надавить покрепче? А надавить покрепче можно только в том случае, если арестовать его. Но это значит навсегда потерять осведомителя, потому что слухи о его аресте обязательно дойдут до его дружков, а когда Сан-Медро отпустят после допроса, дружки ни за что не поверят, что он не развязал язык в обмен на свободу. Ему уже никогда не будут доверять, и как осведомитель он будет бесполезен. А если не арестовывать, то его услугами можно будет пользоваться и в дальнейшем. Что лучше? Знает ли он действительно еще что-нибудь?

Сан-Медро сидел, разглядывая ноготь. Он понимал, что сейчас происходит в голове Абрамса, и поэтому смотрел вниз, не смея взглянуть ему в глаза.

Альфредо всю жизнь жил в бесчестном мире и не верил никому, поэтому вправе был предполагать, что и ему никто не верит. А если люди все-таки верили ему, то у него было такое чувство, что он надул их, если даже и говорил правду. Он мог смотреть прямо в глаза тем, над кем имел власть, независимо от того, обманывал ли их, или говорил правду. Он мог клясться каждой девушке, что она единственная, мог, глядя прямо в глаза и призывая в свидетели всех святых, говорить наркоманам, что в эту неделю поставок не было, поэтому цена возросла вдвое. Они понимали, что он лжет, он знал, что они понимают это. Но все молчали, потому что это были его люди, и всех их он держал в кулаке. А когда он говорил с людьми, от которых сам зависел, то даже если и говорил правду, все равно прятал глаза, разглядывая ногти. Но дело здесь было не в правде и лжи, а в силе и страхе.

Поэтому Абрамс понимал, что больше не добьется от Сан-Медро никакой информации, если тот будет оставаться на свободе, так что ему предстояло решить: или идти к Вертеру с тем, что имел, или отправить этого мерзавца в тюрьму.

И все-таки, на самом деле, выбора у него не было. Карьера оперативного агента более чем от кого-либо зависела от его осведомителей, а Сан-Медро был одним из лучших. Абрамс мог уничтожить своего осведомителя, допуская, что тот говорит не всю правду, или он мог пойти к Вертеру с той информацией, которую имел. В течение двадцати лет никто мог и не вспомнить об информации, которую он сообщит сегодня, но, когда в течение этих двадцати лет кто-нибудь будет просматривать его послужной список, решая, отправить ли его на повышение или уволить, качество донесений от осведомителей могло сыграть в этом деле решающую роль.

Абрамс решил, что история, рассказанная Сан-Медро, не стоит потери осведомителя, да и возможно, что тот действительно больше ничего не знает. Он закрыл свою зеленую записную книжку, убрал ее, отодвинул кресло от стола и начал подниматься.

– Эй, парень! Что ты делаешь? – воскликнул Сан-Медро.

– Ухожу, – ответил Абрамс. – Большое спасибо, я еще с тобой свяжусь.

Сен-Медро перегнулся через стол и прошептал:

– А как насчет тех двоих? – он указал на свою грудь, имея в виду двух мужчин, сидящих за его спиной.

Абрамс совсем забыл об этом. Он бросил взгляд в ту сторону и увидел, что двое мужчин, которых он совершенно не знал, уже ушли, а он даже не заметил этого.

– Они ушли, – сказал Абрамс. – Ты вел себя хорошо, тебя никто не потревожит. – Он поднялся и снова наклонился к столу. – Я буду держать с тобой связь, детка. Не вздумай исчезнуть.

– Ты о чем, парень? Я буду все время на месте, ты знаешь, где меня нейти.

– Да, Альфредо, – мягко произнес Абрамс. – Я знаю, где тебя найти, и не забывай об этом.


В то время, как Абрамс возвращался на машине в Нью-Йорк, Лори Вертер открыла дверь своей квартиры и увидела стоящего в смущении перед дверью Мельника.

– Привет, – сказала она. – Входи.

– Да, спасибо, – ответил он и вошел.

Лори закрыла дверь.

– Хороший пиджак у тебя, – сказала Лори.

Солнечный свет проникал сквозь открытые окна, и Лори вдруг поняла, что впервые видит его при дневном свете.

– Спасибо, – снова поблагодарил Дэвид. – Это тот, который я купил в том самом магазине, куда ты меня направила. Помнишь?

– Да, конечно, помню. Ну что же ты не проходишь? – Она направилась впереди него в гостиную, ощущая трепет во всем теле. Лори не могла поверить в происходящее, она чувствовала себя как школьница, ожидавшая, что произойдет что-то нехорошее. А что должно было произойти? Он позвонил ей утром в адвокатскую контору и попросил о встрече, сказав, что им надо поговорить.

– Да, конечно, – ответила Лори. – Давай позавтракаем вместе. – Так как ей все равно надо было зайти в банк за деньгами, она предложила встретиться у нее дома и дала указание своей секретарше заказать столик в ресторане неподалеку от дома. Лори чувствовала себя очень неловко: что случилось, то случилось, с этим уже ничего не поделаешь, но больше это не должно повториться. Ведь он временно работал с Чарли. Конечно, Дэвид привлекательный мужчина, но она будет только любезна и дружелюбна по отношению к нему. Но, когда раздался звонок в дверь, по телу резко пробежала дрожь, как от удара электрическим током. А теперь, когда она увидела его, все ее тело затрепетало. Она шла впереди него в гостиную, чувствуя, как он идет сзади, и с каждым шагом ей все больше хотелось, чтобы он обнял ее за плечи, повернул к себе и прижал к своему сильному, чистому телу…


Проснувшись утром, Мельник подумал, что не может не придавать значения тому, что произошло. Прошло три дня с момента их встречи в фехтовальном зале, но он никак не мог забыть об этом. Это было великолепно, но вместе с тем и ужасно. Ему надо было поговорить с ней.

Сначала он считал, что сможет избежать всяких разговоров, через день или два покинет Америку, и они будут думать друг о друге просто как о видении из эротического сна. Но теперь, когда он был вынужден остаться здесь, им надо было честно признаться друг другу, что произошедшее было случайностью и никогда больше не повторится.

Дэвид думал об этом, когда проснулся, когда говорил с ней по телефону, когда шел к ее дому и поднимался по ступенькам. Думал и в тот момент, когда позвонил в дверь, когда она открыла дверь и пол ушел у него из-под ног, когда стоял в растерянности и смотрел на нее.

– Привет, – сказала она. – Входи.

Когда Лори повернулась и пошла впереди него в гостиную с равнодушным видом, как будто он был, скажем, чистильщиком мебели, Дэвида охватило ужасное желание обнять ее за плечи, повернуть к себе, опустить руки на грудь…


Лори резко остановилась, так что он чуть не налетел на нее. Дэвид машинально схватился за стену, чтобы не потерять равновесия и не дотронуться до нее. Если он дотронется, то все пропало.

– Мы можем позавтракать и здесь, – сказала Лори. Лори подумала, что лучше будет объясниться здесь, ей могло стать плохо, поэтому не следовало идти в ресторан. Она должна убедить его, что никакого продолжения их отношения иметь не будут.

– Что бы ты хотел съесть? – спросила она.

– Тебя, – с трудом выдавил Дэвид. Во рту пересохло настолько, что было трудно дышать. – Тебя, – повторил он, и сдавленная хрипота его голоса опрокинула все барьеры, которые Лори мысленно возвела между ними.

Лори почувствовала, как его страстный взгляд испепеляет на ней одежду, обжигает плоть. Она шагнула вперед, Дэвид обнял ее, и они медленно опустились на пол.

29

Завтрак Чарльза Вертера состоял из бутерброда с черствым хлебом и цыпленком, доставленного к нему в контору из пуэрториканского магазинчика, расположенного в соседнем квартале. Он был занят чтением докладов от агентов, и вдруг внезапно обнаружил то, что искал.

– Вот оно! – он хлопнул ладонью по столу. Трудно было поверить в такую удачу. Вертер рассчитывал, что раскинутая сеть позволит выудить какие-нибудь сведения относительно местонахождения Асри, но он даже не надеялся, что вновь всплывет имя Даллас. Он нажал кнопку звонка на столе.

– Срочно вызовите сюда Абрамса и Мельника, – сказал он появившейся секретарше.

Абрамс появился в его кабинете через минуту.

– Кто такой Сан-Медро? – спросил Вертер без всяких предисловий.

– Один из моих осведомителей. Подонок, – ответил Абрамс. Он был удивлен вызовом в кабинет шефа всего через полчаса после сдачи отчета.

– Где он сейчас?

Абрамс несколько растерялся от этого вопроса.

– В настоящий момент? Не знаю.

– Ты не арестовал его?

– Нет, сэр. Я не подумал, что…

– Не подумал что? – рявкнул Вертер.

– Я не… Я не подумал, что он сообщил… что-то очень важное, – промямлил Абрамс.

Вертер повернулся в кресле лицом к стене, но быстро взял себя в руки и снова повернулся к Абрамсу. Вины Абрамса здесь не было, наверное, ему следовало рассказать всем об имени Даллас. Ладно, может быть, оно и к лучшему. Если бы Абрамс знал, насколько важна информация его осведомителя, он мог бы как-нибудь выдать это своим поведением Сан-Медро, и, кто знает, к чему бы это привело. А так группа Далласа до сих пор не знает, что им известно это имя. Вертер снова пробежал глазами отчет Абрамса.

Раздался звонок и голос секретарши:

– Мистера Мельника нет, он ушел завтракать.

Вертер взглянул на часы, было уже около четырех.

– Черт побери, – выругался он. – Может, они там в Израиле привыкли к сиесте? Ладно, как только появится, сразу направьте ко мне. – Он повернулся к Абрамсу. – Знаешь, где искать этого Сан-Медро? Знаешь, где он живет?

– Да, сэр.

– Надо срочно поставить на прослушивание его телефон и установить круглосуточную слежку. Мне нужны фотографии всех, кто будет с ним разговаривать или даже просто посмотрит на него. Ты можешь это устроить?

– Да, сэр, – ответил Абрамс, но Вертер заметил в его глазах неуверенность.

Вертер подумал, что у него могут возникнуть затруднения с отделением ФБР в Филадельфии, поэтому снова нажал кнопку звонка.

– Элис, вызовите машину и соедините меня с Филадельфией. – Проинструктировав сотрудников ФБР в Филадельфии, он коротко бросил Абрамсу: – Поехали.

В этот момент раздался звонок секретарши.

– Только что пришел мистер Мельник, – сказала Элис.

Вертер хмыкнул, снял с вешалки шляпу и открыл дверь кабинета. В приемной с виноватым видом стоял Мельник. «Конечно, будешь чувствовать себя виноватым, если завтракаешь четыре часа», – подумал Вертер.

– Элис говорит, что вы хотели видеть меня?

– Где вы были, черт возьми? – задал в свою очередь вопрос Вертер и удивился, что Мельник так смутился.

Дэвид выглядел как школьник, уличенный в том, что вместо выполнения домашнего задания сбежал в кино. Да ладно, ему все равно нечем было заниматься, а только ждать, пока мы обнаружим Асри.

– Ладно, ничего страшного, – сказал Вертер. – Надевайте шляпу, мы едем в Филадельфию.


Сан-Медро расплатился в ресторане по счету и подождал еще пять минут. Торопиться было некуда, он хотел, чтобы у Абрамса было немного времени в запасе, тогда он сможет выяснить его истинные намерения. Наконец он отодвинул кресло, вышел из ресторана и сел в свою машину.

С этого момента он внимательно смотрел по сторонам, пытаясь заметить, не отъехала ли следом за ним от ресторана какая-нибудь машина. Ни одна не тронулась с места, но это ни о чем не говорило, они, должно быть, не настолько глупы. Они могли выехать за ним с любой из боковых улиц. Альфредо проехал полмили по Олд Йорк-роуд и повернул налево. Следом повернули три машины. Проехав несколько кварталов, он снова свернул налево, но на этот раз никто за ним не последовал. Вместо того, чтобы снова вернуться на Олд Йорк-роуд, Сан-Медро несколько раз сворачивал на боковые улицы, дважды заезжал в тупики и разворачивался.

Убедившись окончательно, что слежки за ним нет, он подъехал к заправочной станции и воспользовался телефоном-автоматом.

– Контора, – ответил ему женский голос после четвертого гудка.

– Это Даллас Энтерпрайзис? – спросил Сан-Медро.

– Контора закрыта, это служба передачи сообщений.

– Я хотел бы оставить сообщение для мистера Далласа. Передайте ему, чтобы он связался с Альфредо.

30

– Как дела в Калифорнии? – спросил Фредди.

– Все на мази, – ответил Харди. – Накаока то, что надо. Хладнокровен, как причальная тумба, а стреляет лучше меня.

– Это важно?

– Дай мне еще пива. – Харди закончил первую бутылку, сбросил ботинки, растянулся на диване и закрыл глаза. Перелет из Сан-Франциско занял много времени, и он устал. – Да, это важно. Он должен быть или мазилой, или отличным стрелком. Любой другой вариант опасен.

– Кстати, об опасности. Звонил Сан-Медро.

Харди открыл глаза, от этого звонка ничего хорошего ждать не приходилось.

– Что он хотел?

– Его прихватило ФБР.

– Каким образом?

– Он думает, что это просто обычное вынюхивание. Похоже, что они ничего не знают.

– Они его не задержали?

– Нет.

– Он им рассказал что-нибудь?

– Говорит, что был вынужден. Сказал, что ты пытался купить через него оружие, но он отказался.

– И больше ничего?

– Клянется, что ничего.

Харди улыбнулся.

– Первая хорошая шутка за сегодняшний день. Он клялся матерью и девственностью сестры?

– И тем, и другим, а также вечным раем.

– Боже мой, сколько благородства. Думаешь, этот маленький негодяй говорит правду?

Фредди кивнул.

– Если бы он водил нас за нос, то я бы почувствовал.

– Хорошо, – сказал Харди, полагаясь на мнение Фредди. – И все-таки лучше бы ему убраться из города, пока его снова не прихватили.

– Я об этом уже позаботился, – ответил Фредди. – Отправил ему телеграфом десять тысяч и посоветовал провести несколько недель в Канкуне или Юкатане.

Фредди посмотрел на Харди, потягивающего пиво.

– О чем ты думаешь? – спросил он.

– Это было прощупывание, и, если они просто интересовались тем, что происходит вокруг, они ничего не обнаружили. Человек по имени Даллас собирается купить партию оружия. Крупная сделка! А еще они знают, что человек по имени Даллас помог Мохаммеду Асри ускользнуть от них. Но этим в ФБР могут заниматься разные люди, а при их бюрократии они могут даже не знать ничего друг о друге.

– Значит, они ничего не знают, – сказал Фредди.

Харди раскрутил бутылку с пивом и посмотрел на нее.

– Возможно, – ответил он.

Это слово несло в себе оттенок неопределенности, а в подобных операциях не хотелось бы употреблять это слово.

– Что сделано, то сделано, – сказал Фредди. – Они выяснили все, что хотели знать. Единственное, что еще знает Сан-Медро, так это то, что ты на самом деле получил оружие. Но его, в любом случае, нет сейчас в городе.

– Возможно, – повторил Харди и кивнул. В его взгляде угадывалось сожаление, но было видно, что он принял какое-то решение.

– Ты хочешь побеседовать с ним? – спросил Фредди.

– Думаю, что так будет лучше.

Но вместо того, чтобы позвонить Сан-Медро и назначить встречу, Харди позвонил человеку, который свел их, и узнал у него адрес. На следующий день он вылетел в Филадельфию и прилетел туда в два часа дня. На метро он добрался до станции Логан в Северной Филадельфии, затем пошел по Линдли-авеню к Девятой улице, свернул на юг, прошел мимо школы и ее баскетбольной площадки, вокруг которой студенты всех цветов кожи кричали на разных языках, пересек Раскомб-стрит и зашагал в направлении дома 4900, где находилась квартира Сан-Медро.

Еще издали Харди заметил напротив дома припаркованный синий фургон. В этом не было ничего странного, многие люди владели фургонами, и почему бы ему не стоять на стоянке среди легковых автомобилей? Возможно, что так все оно и было, и это просто был чей-то личный фургон.

Но опять возникало это слово – возможно. Харди свернул на восток, дошел до Броад-стрит и зашел в кинотеатр.


Разместив группу наблюдения прошлым вечером возле дома Сан-Медро, Вертер и Мельник сняли комнату в отеле неподалеку. Ситуация несколько смущала Мельника: когда он вышел из душа, вытирая голову полотенцем, Вертер уже лежал в постели и разговаривал по телефону с Лори. Он сказал, чтобы она собрала кое-что из его вещей, а он пришлет за ними агента, и тот привезет их вместе с вещами Мельника в Филадельфию. Он думал, что они пробудут здесь дня три-четыре.

Мельнику не хотелось слушать этот разговор. Он вернулся в ванную, почистил пальцем зубы, сполоснул рот холодной водой, но, когда снова вернулся в комнату, Вертер все еще разговаривал по телефону. Уйти больше было некуда. Дэвид сел на кровать, повернувшись спиной к Вертеру, и принялся усиленно вытирать полотенцем голову. Вертер говорил с Лори о деле, которым она занималась в настоящий момент. Ничего серьезного и интересного, обычный разговор между мужем и женой. Вертеру не было необходимости подчеркивать свой интерес к ее работе, Лори понимала, что его интересовала не сама работа как таковая, а то, что это была именно ее работа. У них были хорошие отношения, гораздо лучшие, чем с ним, с Дэвидом. С ним ее связывал только секс, они не обмолвились даже десятком слов друг с другом. Нет, неправда, это преувеличение. И все же, он не имел права подвергать опасности этот прочный брак ради своего физического влечения.

Но она тоже испытывала физическое влечение. При воспоминании об этом он не смог сдержать улыбку. И теперь, сидя на кровати спиной к Вертеру, он улыбался и представлял себе Лори обнаженной. «Какой же ты все-таки ублюдок, Мельник», – внезапно подумал он.

Ничего смешного в этом не было, и улыбка исчезла с его лица.

Рано утром они позавтракали в отеле, попросили завернуть им с собой несколько бутербродов, сели в машину и направились в сторону дома Сан-Медро. Проезжая по Девятой улице мимо домов, они никого не заметили, но потом узнали белый фургон, припаркованный на стоянке. Не останавливаясь, они проехали мимо, завернули за угол, и там Вертер остановил машину и достал из кармана портативную рацию.

– Доброе утро, – сказал Вертер. – Кто меня слышит?

Несколько секунд ответа не было, потом раздался треск, и насмешливый голос произнес:

– А кто это интересуется? Это вы, босс?

– Да, это Вертер.

– Приветствую вас, босс! Слышим вас отлично.

Вертер бросил взгляд на Мельника и вздохнул. Похоже, что в каждом городе в отделении Бюро был свой шутник, и вот сегодня им предстояло познакомиться с таким в Филадельфии.

– Кто говорит со мной? – спросил Вертер.

– Распутин-Великовски, босс, известный также как Джон Мортинсон. Слышу вас хорошо.

– Вы в фургоне?

– Да, это наш фургон. А что, очень приметный?

– Нет, просто я знаю, что вы там. Абрамс с вами?

– Спит как младенец, босс. – Абрамс был включен в группу круглосуточного наблюдения, и его будили каждый раз, когда кто-нибудь входил или выходил из дома, так как он единственный знал своего осведомителя в лицо.

– Есть что доложить? – спросил Вертер.

– Нет. – В фургоне постоянно работала видеокамера, записывающая на пленку всех, проходящих мимо дома. – Камера снимает, но никакой активности не замечено.

– Ладно, хорошо. Мы здесь, за углом. Надеюсь, у вас есть с собой хорошие книги, чтобы занять мозги?

– Собрание пьес Ноуэла Кауарда, второй том. Ах да, еще, конечно, «Плейбой».

– Тогда я за вас спокоен. Все подходы просматриваются?

– За кого вы нас принимаете, босс? Можете быть спокойны, вы имеете дело с лучшими работниками в стране.

– Отлично. Но помните, если что-то упустите, я сожру на завтрак ваши яйца. С кетчупом.

– Ужасная жестокость с вашей стороны, – произнес Мортинсон с чувством собственного достоинства.

Вертер сунул рацию под сидение и устроился поудобнее, бросив при этом взгляд на Мельника. Похоже, что им придется торчать здесь долго.

А спустя несколько часов Харди прошел по улице мимо фургона, свернул за угол и, направляясь в кино, проследовал мимо машины, в которой сидели Вертер и Мельник.

В половине четвертого наконец заработала рация.

– Он только что вышел из дома, направляется на север по Девятой улице.


Получив деньги от Фредди, Сан-Медро не уехал в Канкун или Юкатан. Почему он должен был уезжать? Покидать город каждый раз, когда кто-то из его деловых партнеров запаникует? У него было много дел в городе: девочки, за которыми надо было приглядывать, поставщики наркотиков, с которыми надо было встретиться. А кроме того, он не какая-то мелкая сошка, которой можно приказывать. Сан-Медро расправил плечи, принял важный вид и отправился по делам.


– Понял вас, – ответил Вертер в рацию.

Они с Мельником вышли из машины и завернули за угол. Им предстояло первыми вести за ним слежку.


Выйдя из кино, Харди отправился пообедать в китайский ресторан. Уже было около семи и начинало смеркаться, когда он вернулся на Раскомб-стрит. Переходя Девятую улицу, он бросил взгляд в сторону дома. На том месте, где днем стоял белый фургон, теперь стоял точно такой же фургон, но коричневый. Вместо того, чтобы повернуть по Девятой улице к дому Сан-Медро, Харди продолжал идти по Раскомб-стрит, просчитывая в уме возможные варианты. Два разных фургона на одном и том же месте не могли быть случайным совпадением. Он был вынужден признать, что Сан-Медро взят под наблюдение, а это означало, что ФБР связало воедино обе истории о Далласе, рассказанные Сан-Медро и Рашидом Амоном. Конечно, ему бы хотелось выяснить, действительно ли Сан-Медро уехал из города, как говорил Фредди, но не стоило рисковать и попадать в поле зрения агентов, осуществлявших наблюдение за домом. Теперь, по крайней мере, он знал, что известно ФБР, и не думал, что Сан-Медро расскажет им больше того, что уже рассказал, даже если они найдут его. Самым разумным было убраться отсюда. Харди пошел по Пятой улице, поймал такси и направился в аэропорт.


На следующий день Вертер принял решение свернуть операцию. Фургоны постоянно следили за квартирой Сан-Медро и туча агентов ходила за ним по пятам. Но проблема заключалась в том, и Вертер начал понимать это, что Сан-Медро посещал слишком много мест и разговаривал со слишком многими людьми. Агенты фотографировали всех, с кем он говорил, стараясь по возможности быстрее установить их личности, но список этих людей разрастался. Абрамс предупреждал их об этом. Кроме девочек и большого круга торговцев наркотиками, у этого парня была еще масса всяких связей. Сан-Медро был довольно амбициозной личностью, пытался влезть в те дела, в которые еще не успел, пытаясь контролировать все, происходящее в округе.

К пяти часам следующего дня Вертер сдался. Сан-Медро встречался и говорил с пятьюдесятью или шестьюдесятью людьми, любой из которых мог быть связан с Далласом. За это время его могли предупредить, проинструктировать, да все, что угодно. Единственным выходом было арестовать его, прижать посильнее и посмотреть, что из него потечет. А еще им надо было начинать арестовывать всех тех, с кем Сан-Медро встречался, чтобы попробовать выудить что-нибудь у них. Вертер посмотрел на список, он был настолько большим, что у него могло не хватить людей. Ему не нравилась эта затея, но другого выхода не было.

Он вызвал по рации центральный командный пост в фургоне.

– Передайте людям, чтобы брали Сан-Медро, – сказал он.

– Ах… – кто-то пытался что-то сказать, но наступила тишина.

У Вертера появилось какое-то нехорошее предчувствие.

– Вы слышите меня? Я сказал…

– Слышу вас хорошо. Вся сложность в том…

– Что? Какая еще, к черту, сложность?

– Нам только что передали Джонсон и Мардок. Я как раз хотел связываться с вами. Они его упустили.


Сан-Медро не обнаружил за собой слежки, но чувствовал себя как-то неуютно, и это ему не нравилось. Он начал делать резкие остановки и оглядываться, возвращаться назад. Он никого не заметил, но он их почувствовал. А может быть, это просто было чертово воображение? Может быть, человек Далласа был прав и ему следовало на некоторое время, ну хотя бы на уик-энд, исчезнуть из города? Здесь бы пока все успокоилось, а если бы случилось что-то экстренное, то ему бы сообщили.

Но если он все-таки собирался уехать, то делать это надо было прямо сейчас. Он резко вскинул руку, остановил такси и поехал на железнодорожный вокзал. Быстро поднявшись по ступенькам в мужской туалет, Сан-Медро, не задерживаясь там, вылез в окно, которое, как он знал, было разбито уже, по крайней мере, два года. Окно вывело его на травянистый откос позади вокзала, спускавшийся к пригородной железнодорожной ветке. Он прыгнул в первый попавшийся поезд, вышел на ближайшей станции и этим же путем вернулся в Линдли. Уже выходя из поезда, он был уверен, что оторвался от возможных преследователей, и стал подумывать, что никакой слежки не было, а просто его подвели нервы.

Одновременно с этим он начал думать о солнечном пляже в Мексике, и эта картина показалась ему очень заманчивой. Надо только заехать домой и взять кое-какие вещи.

Ордера на обыск и арест были готовы еще в самый первый день. Вертер, Мельник, Абрамс и два местных агента постучались в дверь и, не дождавшись ответа, взломали ее. Они тщательно осмотрели квартиру Сан-Медро, но не обнаружили ничего, что можно было бы связать с Далласом, или что могло бы указать им, куда отправился Сан-Медро. Вертер тяжело опустился на кровать, стараясь не замечать презрительного выражения на лице Мельника. Израильтянин не сказал ничего, но мысли его были вполне ясны: ФБР снова упустило подозреваемого.

Вертер не знал, что делать. Может быть, ему следовало сразу арестовать Сан-Медро, но что теперь об этом рассуждать. Оставив двух агентов в квартире, Вертер, Мельник и Абрамс стали спускаться по лестнице, и в этот момент послышался звук открываемой входной двери в подъезд. Она распахнулась, и молодой испанец, стоявший за ней, уставился на них.

Абрамс улыбнулся.

– Ох, дерьмо, – бросил ему Сан-Медро.

IV. Подготовка

31

В самолете по пути назад в Канзас Харди откинулся в кресле, закрыл глаза и стал думать о событиях последних суток. Как бы то ни было, решил он, все прошло нормально. Рассуждая теперь обо всем случившемся, он остался даже доволен тем, что ФБР вышло на Сан-Медро. Все, что мог сказать им этот маленький мерзавец, так это то, что он действительно продал оружие. И хорошо, если ФБР будет знать об этом, это собьет их с толку. Да, все идет хорошо. Харди улыбнулся. Это действительно был чертовски умный план. Сначала, когда Джи принял предложение ливийцев, у него не было никаких мыслей насчет того, как это все осуществить, и прошли недели, прежде чем в его голове стали складываться первые контуры будущего плана.


Харди сидел лицом к двери, поэтому он сразу заметил, как в зал вошел среднего возраста офицер в форме ВВС США и обратился с вопросом к метрдотелю. Метрдотель кивнул в направлении Харди, тот отодвинул кресло от столика и встал. Офицер подошел к нему и спросил:

– Майор Эмерсон?

Харди широко развел руками и сказал:

– Давайте без всякой официальщины, называйте меня просто Том. Вы полковник Линдгрен?

– Роберт, – сказал полковник. – Рад с вами познакомиться. – Рукопожатие его было крепким, он был почти одного роста с Харди, коротко подстриженные седые волосы, холодные голубые глаза, чуть-чуть полноват, но на вид явно в хорошей форме.

Они обменялись рукопожатием и сели за столик.

– Итак, вы пишете статью? – спросил Линдгрен.

Подошел официант. Они заказали по коктейлю, и Харди ответил на вопрос:

– Да, это верно. Я уже не служу в морской пехоте и, честно говоря, почти год уже не у дел. Бизнес не люблю, он мне не кажется достаточно привлекательным, поэтому решил попробовать писать. Ну, понятное дело, что об авиации, тут у меня все-таки есть опыт.

Линдгрен согласно кивнул.

– Вы летали на «Фантоме» во Вьетнаме? – спросил он.

– Был такой грех, – улыбнулся Харди. – Не самый лучший период моей жизни. – Он подождал, пока официант поставит на стол бокалы, и слегка пригубил из своего. – Отлично, то, что надо, и хорошо охлажден. Ваше здоровье! – Они подняли бокалы и выпили. – Вы бывали здесь?

Полковник кивнул.

– Послушайте, – сказал он, – прежде чем мы продолжим наш разговор, должен предупредить вас, что не могу вам ничего рассказать. Я имею в виду служебные подробности и вообще все, что считается секретным. Вы же знаете, что мы не любим широкой огласки.

Харди сделал жест, означавший, что у него на этот счет нет никаких возражений.

– Конечно, я все понимаю. Меня интересует совсем другое: все, что положено знать о вашей работе, читатели знают, но, думаю, им интересно было бы узнать что-нибудь именно о вас. А кроме того, эта статья не для «Таймс» или «Эсквайр», так ведь? Надеюсь, вы навели справки в «Аэроревю»?

Линдгрен кивнул. Да, конечно, он сделал это. Харди позвонил в редакцию «Аэроревю», представился Томом Эмерсоном, воспользовавшись именем своего сослуживца по Вьетнаму, сказал, что он начинающий писатель, намеревающийся писать об авиации, и спросил, как они посмотрят на статью о полковнике Роберте Ли Линдгрене. В редакции знали, кто такой Линдгрен, и идея им понравилась, но, естественно, они не могли ничего обещать, прежде чем посмотрят статью. Этого для Харди было вполне достаточно, ему всего лишь нужно было, чтобы, когда Линдгрен позвонит в редакцию после получения письма с просьбой об интервью, ему подтвердили бы, что Эмерсон собирается написать для них статью о нем.

– Итак, расскажите мне о себе, – сказал Харди. – Почему для этой работы выбрали именно вас? Вы были первым асом во Вьетнаме, или дело в чем-то другом?

Линдгрен рассмеялся, почувствовав себя несколько смущенно.

– Не совсем верно, скорее, как раз наоборот. – Он снова засмеялся. – Думаю, что ни у одного из летчиков нет достаточного опыта для подобной работы.

– Я тоже так думаю, – улыбнулся Харди. – Так как же вы попали на эту работу?

Полковник улыбнулся, взял в руки бокал с коктейлем и принялся рассматривать его, крутя между пальцев.

– Это просто случайность, – сказал он. – Я понимаю, что вы имели в виду, когда сказали, что не нашли себе места после ухода со службы. В действительности, я вовсе не военный человек, хотя ношу эту форму уже более двадцати лет. В авиацию я пошел сразу после колледжа, и это спасло меня от призыва в пехоту во время корейской войны.

– Черт возьми, действительно веская причина, – рассмеялся Харди.

– Согласен с вами. Боже мой, мне было так жалко этих пехотинцев, и вам, наверное, тоже? Не знаю, как они выносили все это. – Харди кивнул в знак согласия, и полковник продолжил: – Итак, я прошел курс полетной подготовки, и меня посадили на бомбардировщик, что меня вполне устраивало. Меня никогда не привлекали «Фантомы», спокойный полет на большой высоте – вот что я всегда предпочитал.

«Честный парень», – подумал Харди. Существовало два типа летчиков: одни открыто признавали, что не могут летать на истребителях, а другие заявляли, что летать на больших самолетах гораздо труднее, чем на истребителях, и это им больше по душе. Харди всегда с трудом удавалось оставаться вежливым по отношению к последним, поэтому он был рад, что Линдгрен оказался из первых.

– Я прошел подготовку на бомбардировщике В-29, – продолжил Линдгрен, – но до окончания войны так и не успел принять участие в боевых действиях. И это меня тоже очень устраивало. – Он посмотрел Харди прямо в глаза. – Вы, летчики-истребители, сражались с МИГами один на один, что называется дуэль со смертью, но, черт возьми, вам платили именно за эту работу, и вы знали, что она собой представляет. А пилот бомбардировщика летит на большой высоте, открывает бомбовые люки и сбрасывает тонны бомб на тех, кто живет внизу, а, как правило, это были мирные люди. Они стараются жить спокойно, не воевать, им не нужна эта чертова война. Там, в Корее, не все эти люди были солдатами коммунистов, поверьте мне, ни в городах, ни даже в зонах военных действий. Но, Боже мой, пилот бомбардировщика не может управлять своими бомбами, вы понимаете меня? И вы убиваете всех, кто находится внизу.

– Я понимаю, о чем вы говорите. – Харди легонько потряс головой, ему не хотелось говорить о войне, он пришел сюда с другой целью. Джи не знал точно, что ему нужно, он просто ловил рыбку в мутной воде, надеясь выудить что-нибудь стоящее. Самое главное было заставить этого парня разговориться. – Вы все так думаете? Я имею в виду – летчики бомбардировщиков.

Линдгрен покачал головой.

– Настоящие летчики бомбардировщиков совсем не похожи на меня, их абсолютно не волнуют эти проблемы. Я никогда не чувствовал себя своим среди них, меня всегда считали чудаком. Послушайте, вся эта моя болтовня, конечно, не для «Аэроревю», им нужен старомодный кровожадный герой.

– Это уж моя забота. Прежде всего будем правдивыми. Кто знает, может быть, людям надо услышать именно это?

– Вы писатель, вам виднее. – Линдгрен пожал плечами. – Ладно, как бы там ни было, я ушел из ВВС сразу по окончании срока службы и понял, что не знаю, чем мне хочется заниматься в этой жизни. Понимаете, мне совершенно нечем было заняться после ухода со службы. В течение нескольких лет я пытался найти занятие по душе и уже готов был поступить в юридический колледж, но в это время началась война во Вьетнаме, и меня снова призвали на военную службу.

– Это было жестоко с их стороны.

– Не совсем так. Шла война, и что им оставалось делать? Некоторых ребят призывали трижды: вторая мировая война, Корея и Вьетнам. Как бы там ни было, я рад, что так случилось. – Линдгрен внезапно замолчал и затем попытался объяснить свою мысль. – Боже, я совсем не имею в виду, что обрадовался тому, что отправляюсь воевать, но я просто никак не мог привыкнуть к гражданской жизни, просто еще не созрел для нее, понимаете меня? Поэтому я не стал возражать, когда меня призвали, тем более когда мне сказали, что они нуждаются больше в летчиках транспортных самолетов, чем бомбардировщиков. Говоря по правде, я даже ожил, потому что меня отнюдь не прельщала слава боевого летчика. К тому времени, когда было принято решение сравнять вьетконговцев с землей и возникла нужда в летчиках бомбардировщиков, я уже прочно обосновался в должности командира транспортного самолета С-124, и меня оставили в покое.

Подошел официант, выслушал заказ, и Линдгрен продолжил:

– Там я и укрылся. Черт побери, я отличный летчик и горжусь этим, но не хочу, чтобы вы меня неправильно поняли. Просто, я не люблю, когда мне предлагают убивать людей, я постоянно думаю о своей жене и дочери, о других женах и дочерях. Не знаю, поймете ли вы меня.

– Не волнуйтесь, – успокоил его Харди. – Пусть это вас не тревожит.

– Так что я никого не бомбил, и для меня все сложилось удачно. Я действительно был лучшим летчиком нашего авиакрыла. После окончания вьетнамской войны я был уже слишком стар для юридического колледжа, а кроме того, я наконец-то занимался полезным делом, и мне нравилась моя работа. Сразу после продления контракта мне предложили перейти на работу в правительственный авиаотряд.

– Вы были довольны?

Линдгрен кивнул.

– Мне понравилось, да и я им подошел. Дело не только в моем профессиональном умении, в этом отряде все пилоты самой высокой квалификации, но оказалось, что я умею вести себя с важными людьми. Вы же знаете, с какими знаменитыми, важными и капризными пассажирами приходится иметь дело в этом отряде. Очень легко говорить людям «да», но совсем не легко говорить им «нет», не обижая при этом, особенно если это сенатор или государственный секретарь. Я обнаружил для себя, что могу сказать конгрессмену, что ему не разрешается находиться на борту. Более того, могу сказать это его жене, что гораздо сложнее, поверьте мне. – Линдгрен рассмеялся. – На самом деле, я надеваю и снимаю подобную строгость вместе с формой, а когда я пытаюсь воспитывать свою юную дочь, ее глаза наполняются слезами, и я сдаюсь. И все же, подобным умением обладает не каждый. Но как бы то ни было, когда открылась вакансия, мне предложили самую высшую должность.

– Пилота борта № 1 ВВС США, – сказал Харди. – Пилота президента.

Линдгрен скромно улыбнулся, пожал плечами и кивнул.


Первым самолетом, получившим название «борт № 1 ВВС США» был винтовой ДС-4, построенный на калифорнийском заводе компании «Дуглас Эркрафт» в 1944 году. С годами его сменяли еще пять других типов винтовых самолетов, пока наконец не был создан для Ричарда Никсона президентский реактивный «Боинг 707». На самом деле ни один из этих самолетов не называли «борт № 1 ВВС США». Рузвельт, например, именовал свой самолет «Священная корова», а Трумен свой ДС-6 – «Независимость». «Борт № 1» был просто радиопозывной, обозначавший самолет президента США, на котором он в тот момент находился, и это мог быть любой самолет, вплоть до истребителя «Фантом». Однако Кеннеди не стал давать своему самолету специальное название, и с тех пор наименование «борт № 1» использовалось для обозначения личного самолета президента США, которому больше подходило название «летающий Белый дом», так как он был оборудован системами связи непосредственно с Вашингтоном и со всеми командными центрами системы национальной безопасности.

Сейчас это казалось само собой разумеющимся, но так было не всегда. В 1790 году новоиспеченные штаты североамериканского континента решили, что столица Соединенных Штатов должна располагаться среди этих штатов, но не входить ни в один из них. Такое решение родилось в результате соперничества между Нью-Йорком и Филадельфией в частности, и между Новой Англией и южными штатами в общем. Все они выдвигали аргументы в пользу того, чтобы правительство разместилось именно на их территории. В результате было принято компромиссное решение, и в 1790 году был основан новый город в новом округе Колумбия, расположенном между различными штатами, но не входящем в состав ни одного из них. Законодательным актом конгресса закреплялось, что новое федеральное правительство будет размещаться в городе Вашингтоне, и только там.

Это означало, что ни один город не смел оспаривать права Вашингтона на размещение правительственных учреждений, и все эти учреждения должны были как можно быстрее перебраться в новую столицу, где концентрировалась вся федеральная власть. Но, когда Вудро Вильсон в 1919 году уехал из страны, чтобы принять участие в Парижской мирной конференции после окончания первой мировой войны, многие американцы были недовольны этим. Никогда раньше президент не покидал Вашингтона, не считая непродолжительных поездок по стране и кратковременного визита Теодора Рузвельта в Панаму, когда Рузвельт стал первым в истории США президентом, выехавшим за пределы страны. (Его советники настолько были обеспокоены реакцией общественности на эту поездку, что Рузвельт практически отсутствовал всего несколько часов и тут же поспешил назад, опасаясь дворцового переворота).

Вудро Вильсон, однако, был в отъезде несколько месяцев, и это вызвало тревогу среди американцев. Сенатор от штата Иллинойс Лоренс Шерман выдвинул резолюцию, объявляющую вакантной должность президента, так как совершенно очевидно, что законно избранный президент отсутствует на своем «месте нахождения» в городе Вашингтоне, где согласно законодательному акту от 1790 года должны находиться все федеральные власти.

Вокруг резолюции Шермана разгорелись юридические споры, хотя сегодня нам даже трудно представить себе такое. Радио к этому времени уже было изобретено, а первые передачи через Ла-Манш были осуществлены почти двадцать лет назад. Когда в 1912 году затонул «Титаник», рассказывали историю об отважном радисте, посылавшем сигналы бедствия и спасшем сотни жизней, вызвав спасательные суда и указав им точные координаты «Титаника». И эта история так же возбуждала умы людей, как и сама трагедия. Но только в 1924 году, спустя пять лет после визита Вильсона во Францию, была впервые осуществлена радиосвязь с земли с самолетом, но связь была такой слабой и неустойчивой, что эксперименты в этой области были на время забыты.

Итак, когда президент Вильсон в 1919 году покинул Вашингтон, он оказался потерянным для страны. Как могло функционировать правительство, если сенат, который должен был предлагать президенту решения и утверждать их, не мог даже связаться с ним? Проблема из теоретической превратилась в практическую. Когда Вильсон, усталый, но чрезвычайно довольный, вернулся из Франции с идеей учреждения Лиги Наций, что предусматривалось Версальским мирным договором, сенат Соединенных Штатов отказался ратифицировать этот договор. Может быть, это произошло потому, что сенаторы обиделись на то, что их исключили из процесса принятия решения по договору, а может быть, потому, что Вильсону по возвращении не удалось убедить своих оппонентов, но, как бы то ни было, отсутствие двусторонней связи в течение нескольких месяцев, когда шла работа над договором, сослужило плохую службу. Соединенные Штаты остались вне Лиги Наций, и этот факт в значительной мере способствовал ее распаду двадцать лет спустя в преддверии второй мировой войны.

Сейчас такой проблемы не существует. Даже если президент США находится в воздухе на борту своего самолета в любой точке мирового воздушного океана, он может, воспользовавшись радио и телефонами, через систему спутниковой связи получить моментальную и бесперебойную связь не только с Вашингтоном, но и с различными военными командными пунктами: с командным пунктом объединенной системы ПВО североамериканского континента, укрытым под горами Колорадо, с авиационным командованием стратегических бомбардировщиков, с центрами управления крылатыми ракетами и межконтинентальными баллистическими ракетами с ядерными боеголовками. И все эти средства могут быть моментально приведены в действие по команде из «летающего Белого дома».

Конечно, существуют другие проблемы, связанные с поездками президента, и основная из них – безопасность. Никогда не предпринимались попытки совершить покушение на президента в Белом доме, охрана там очень надежная, но, когда он выезжает за его пределы, жизнь президента подвергается опасности. Если уж могут убить президента в театре, расположенном всего в нескольких кварталах от Белого дома, то с еще большей легкостью можно сделать это в Буффало или Далласе. Руководя службой безопасности, Министерство финансов постоянно заботится о безопасности президента. ЦРУ все время следит за иностранными правительствами и террористическими организациями, пытаясь уловить любой намек на попытку покушения на жизнь президента, а ФБР выполняет ту же задачу внутри страны. И все же, несмотря на все меры предосторожности, каждый раз, когда президент покидает Белый дом, существует опасение за его безопасность.

За исключением, конечно, того времени, когда он находится на борту своего самолета, который охраняется так же тщательно, как и Белый дом. Это известно всем.

И действительно, существует вполне определенная причина подобной уверенности в безопасности президента на борту его самолета. Эта причина заключается в том, что люди, ответственные за безопасность самого самолета и всего остального, связанного с полетами, не доверяют никому и ничего не принимают на веру.

Но неослабная бдительность заключается не только в этом. От экипажа требуют, чтобы каждый полет проходил безупречно. Весной и летом 1990 года, когда у экипажа было свободное от полетов время, они предприняли на президентском самолете негласное турне по стране. Задача у них была довольно простая: обследовать аэропорты, в которых, возможно, придется приземляться во время предстоящей предвыборной кампании. Хотя это были всего лишь выборы в Конгресс, в ходе их президент будет так же занят, как и кандидаты, будет встречаться со своими сторонниками, и именно «борту № 1» предстояло перевозить его от выступления к выступлению, от обеда к обеду, от улыбки к улыбке, от рукопожатия к рукопожатию, из штата Мэн в Калифорнию, из Вашингтона во Флориду. И в каждом аэропорту экипаж побывал заранее, познакомился с персоналом и оборудованием. Когда толпа встречающих будет наблюдать за приземлением президентского самолета, они увидят, как этот волшебный самолет коснется посадочной полосы точно в заданном месте, подрулит и остановится точно в месте встречи, дверь откроется, и улыбающийся президент появится именно в нужный момент. Никто из встречающих не задумается, какая работа предшествовала этому эффектному появлению президента, но экипаж борта № 1 позаботился об этом за несколько месяцев.

Полковник Роберт Ли Линдгрен уже начинал подумывать о гражданской жизни. Вместе с новым президентом на борт № 1 придет новый экипаж, и ему, как бывшему пилоту президента, будет неловко оставаться в правительственном отряде, обслуживая сенаторов, конгрессменов и их жен. Ему обещали любое назначение, которое он пожелает, включая штабную работу в Пентагоне, но, по мере того, как он думал об этом, Линдгрен все больше склонялся к мысли, что ему не нужно никакое новое назначение, что он просто хочет домой.

Он был доволен своей службой в ВВС в последние пять лет, со своей работой он справлялся отлично, а эта работа охватывала все, что касалось самолета – от уборки до метеослужбы, от носового обтекателя до туалетной бумаги в хвостовом туалете. Однажды, во время полета над Миннесотой, он получил от службы безопасности сообщение, что на борту самолета бомба. Даже не моргнув глазом, полковник вытащил из кармана пачку сигарет и сказал, что уже обнаружил ее под одним из пассажирских сидений, куда агент службы безопасности спрятал ее перед взлетом. Служба безопасности часто проверяла его подобным образом, но им никогда не удавалось незаметно от него или от экипажа пронести что-нибудь на борт.

Линдгрен гордился своим экипажем, своим самолетом, гордился собой, работой, которую выполнял, но с него уже было достаточно. Он закончит свою тридцатилетнюю службу в ВВС почти в одно время с окончанием срока правления президента и уйдет в отставку.

Однако, пока этого не произошло, он по-прежнему оставался командиром борта № 1, и никому не удастся пронести на борт пачку сигарет, или бомбу, или что-нибудь еще. Он будет возить президента в любую точку мира, будет аккуратно сажать самолет в точно заданном месте и в точно заданное время.


– Ну что?

Харди наклонил голову на бок, подумал и наконец ответил:

– Не знаю.

– Совсем ничего? – продолжал настаивать Мейсон. – Ты совсем ничего не выудил у Линдгрена?

Харди достал из холодильника пиво.

– Кое-что выяснил, конечно. Мы немного поспорили, и я постепенно подвел его к интересующим меня вопросам. Дело будет очень нелегким.

– Ох, а то я этого не знал, – сказал Мейсон. – Нелегким, да? Можно себе представить.

– Хочешь пива? – Харди улыбнулся, достал из холодильника еще одну бутылку и бросил ее Фредди. – Охрана очень строгая.

– Мы предполагали, что так и будет. Есть у тебя какие-нибудь соображения?

– Они никому не доверяют, – сказал Харди. – И ничему не верят на слово. Например, продукты для каждого полета они все время закупают в разных местах. Иногда их доставляют из Белого дома, а иногда из местных магазинов. И всегда, независимо от того, откуда они были доставлены, их проверяют и складывают в охраняемое помещение.

– Все прямо по науке, – заметил Мейсон.

– Да, черт побери. Разворачивают после стирки все простыни и постельные принадлежности и проверяют, не пропитаны ли они чем-нибудь, типа нервно-паралитического газа.

– Что-то я не понимаю.

Харди улыбнулся.

– Президент заходит в самолет, ложится на постель, и от тепла его тела начинают испаряться химические вещества. Все, он больше не проснется.

– Здорово.

– Действительно здорово, но дело в том, что у них все продумано. Топливом они заправляются из разных хранилищ, и тут нет никакой закономерности, образцы топлива фильтруются и проводится химический анализ на наличие примесей. Потом топливо заливается в специальные баки, и до момента заправки самолета эти баки находятся под вооруженной охраной.

– А нельзя ли что-нибудь пронести в самолет?

Харди покачал головой.

– Никому не разрешено входить в самолет без сопровождения, а получить разрешение довольно трудно. Так сказал этот парень, и я ему верю. А незапланированным посетителям, независимо от высоты их ранга или политического престижа, пройти в самолет или очень сложно, или вообще невозможно. Абсолютно весь багаж, да и вообще все, что поступает на борт, тщательно проверяется службой безопасности, охраной самолета, а иногда и теми и другими. Куда бы самолет ни летел, его постоянно сопровождают четыре охранника из ВВС, а если он стоит в незнакомом аэропорту, охрана самолета дополнительно усиливается людьми из местной полиции или из службы безопасности аэропорта.

Харди посмотрел на Мейсона, облизнул губы и сделал большой глоток из бутылки.

– Все постоянно начеку, – продолжил он. – Никто не хочет отвечать за несчастье с президентом. – Харди замолчал, наклонился вперед в своем кресле и уставился на бутылку пива, которую держал в руке. – Но, с другой стороны… – медленно произнес он.

Мейсон ждал продолжения фразы, но, не дождавшись, спросил:

– Что, с другой стороны?

– Ты когда-нибудь видел Эвансвиллского Призрака?

– Кто это?

– Когда вы базировались в Дананге, он несколько раз приезжал туда по линии службы организации досуга войск. Никогда не видел его выступления? Это было довольно интересно. Ловкие номера, но он в самом деле был волшебником, потрясающая ловкость рук. Знаешь, что́ он делает, но уследить за этим не можешь. Он делал кругообразные движения руками, а в кулаке у него был зажат шелковый шарф. Ты внимательно следишь за ним, уверенный, что обмануть тебя не удастся, и вдруг он делает одной рукой какое-то движение, твое внимание моментально переключается на нее, а в этот самый момент в другой руке у него шарф превращается в букет цветов. Все дело в том, что чем больше ты следишь за ним и чем больше стараешься смотреть туда, куда надо, тем легче ему в нужный момент отвлечь тебя и переключить твое внимание. И все, он обманул тебя.

– Ему просто необходимо выбрать нужный момент.

– В том то и дело. Поэтому чем больше они будут настороже, тем легче будет их обмануть. Вся штука в том, чтобы дать им понять, что что-то намечается, но чтобы они точно не знали, что и где. А затем, когда они будут искать не там, где надо…

Мейсон кивнул и улыбнулся. Он поднял бутылку с пивом и предложил тост:

– За Эвансвиллского Призрака.

Харди поднял свою бутылку и чокнулся с Мейсоном.

– «Фантом» снова атакует.

Они рассмеялись.

32

Дни растянулись в недели, недели в месяцы, и Харди с Мейсоном начали уже думать, что вся эта затея невыполнима. Последнее время Харди целыми днями и неделями сидел молча, без движения, размышляя и стараясь найти если не решение проблемы, то хотя бы какую-нибудь идею.

И, когда эта идея пришла, она пришла очень тихо, бесшумно, как котенок, выплыла из тумана в один из дождливых дней, но Харди ощутил ее приход, проснувшись этим утром, он мог поклясться, что чувствует ее. Он знал, что она витает где-то здесь, в воздухе, и ждал ее прихода, как охотник ждет прилета уток. Джи понимал, что ее нельзя торопить, она уже рядом, и вдруг она сверкнула, словно метеор, и исчезла.

Харди присел на кровати и ударил кулаком по ладони. Идея еще не сформировалась четко, но он уже знал, что ему делать. Он уже начинал думать, что выполнить это невозможно, что чертовым властям может быть известно о предстоящей операции, а это значит, что похитить президента не удастся. Но теперь он снова был уверен – он сможет это сделать.

– Что случилось? – спросил Фредди. – У тебя такой вид, как будто ты только что проглотил канарейку.

– Мне кажется, что я только что проглотил борт № 1, – ответил Харди, улыбаясь.

– Ну-ка, расскажи.

– Линдгрен техасец.

– Да что ты говоришь? И это все, что ты понял? Что этот Линдгрен чертов техасец? Ну и что?

– Я все время думал, я знал, что во время нашей беседы проскользнуло что-то очень важное, и вот теперь я понял это. У него такой акцент, который и ножом не вырежешь.

Фредди уставился на него, ничего не понимая.

– А что мы будем делать с этим акцентом? – спросил он.

– Теперь надо действовать. Наконец-то мы приступаем к работе.

На следующий день Харди арендовал на шесть месяцев небольшой офис в бизнес-центре, расположенном через шоссе от базы ВВС Эндрюс в окрестностях Вашингтона. В соседнем Меллвуде Харди внимательно изучил доски объявлений и нашел то, что ему было нужно. В местном магазине он приобрел необходимое оборудование и нанял старшеклассника по имени Марвин, у которого имелось две стереосистемы: одна в машине, а другая дома. Та, которая стояла дома, имела систему звукозаписи, что позволяло Марвину записывать на кассеты музыку с радио или с альбомов, одолженных у приятелей. Используя все ту же историю о написании статьи об истребителях базы Эндрюс, Джи объяснил Марвину, что после обеда тот должен находиться в офисе и прослушивать переговоры самолетов с базой.

На третий день Марвин напал на то, ради чего был сюда посажен, хотя он и не знал этого.

– Диспетчерская Эндрюс, я борт № 1, жду ваших указаний.

– Вас понял, борт № 1. Действуйте по своему плану, до дальнейших указаний ваш эшелон три тысячи. Код ответчика 4456. Поддерживайте связь с диспетчером по вылету на частоте 127,5 сразу после взлета.

Следуя указаниям Харди, Марвин настроил приёмник на частоту 127,5 для прослушивания последующих переговоров.

– Диспетчер по вылету, я борт № 1, код ответчика 4456.

– Вас понял, борт № 1. Вижу вас на радаре, следуйте прежним курсом и занимайте эшелон пять тысяч, уходите из эшелона три тысячи.

– Диспетчерская Эндрюс, борт № 1, ухожу из эшелона три тысячи на пять тысяч.

– Вас понял, борт № 1. Выполняйте разворот влево, курс 270, следуйте в эшелоне пять тысяч, связь с вашингтонским центром управления полетами на частоте 119,35. Счастливого полета.

– Вас понял, до свидания.

Марвин снял наушники, выключил приемник и стал перематывать назад магнитофонную кассету. Когда пленка смоталась до конца, он включил магнитофон.

«Диспетчерская Эндрюс, я борт № 1, жду ваших указаний».

«Вас понял, борт № 1. Действуйте по своему плану, до дальнейших указаний ваш эшелон три тысячи. Код ответчика 4456. Поддерживайте связь с диспетчером по вылету на частоте 127,5 сразу после взлета».

Марвин прослушал пленку до конца и остался доволен качеством записи. Поставив магнитофон снова на запись, он откинулся в кресле, закурил и стал ждать следующего сеанса радиосвязи. Он подумал, что работенка довольно нудная, и все-таки это было лучше, чем торчать в школе, и уж конечно лучше, чем выслушивать ворчание матери по поводу уборки в его комнате.

– Диспетчерская Эндрюс, я Бичкрафт Альфа 75, прошу разрешения на посадку на полосу три…

Марвин слегка зевнул и включил магнитофон на запись.

33

– Я вам ничего не предлагаю, – сказал агент по продаже недвижимости. Он закончил фразу и улыбнулся. Это был толстый человек по имени Фред Робинсон, носивший под пиджаком цветастую жилетку. Он был почти лыс, и только несколько прядей неестественно черных волос были аккуратно зачесаны в тщетной попытке закрыть лысину. – Ничего, – повторил он. – Всего две вещи.

Харди молча ждал продолжения.

– Местонахождение и комфорт, – сказал Робинсон. – Вот и все. И если вас это не интересует, то я просто напрасно трачу с вами свое время.

Харди кивнул и оглядел помещение. Мебель была новой, а само помещение было отделано в спартанском современном шведском стиле.

– Присядьте на диван, – предложил Робинсон. – Сделайте мне всего одно одолжение, присядьте на диван.

Харди подошел к окну, посмотрел на него, и в этот момент с улицы донесся звон трамвая.

– Вас беспокоит этот шум? Он не может вас беспокоить. Это трамвай, самый прекрасный звук в этом великолепном городе. А если этот звук вам не нравится, вам незачем тогда жить в Сан-Франциско. Откуда вы, если вас не смущает мой вопрос?

– С Востока, – ответил Харди.

– Ну конечно, с Востока, оттуда, откуда и все. Я, например, из Огайо, но здесь все, как на Востоке. Позвольте мне рассказать вам об этих трамваях, поскольку уж вы не из Сан-Франциско. Я обычно называю его Фриско, понимаете? Но людям это не нравится, и они называют этот город Сан-Франциско. Так вот, я и говорю вам, что эти трамваи являются сердцем Сан-Франциско, а Поуэлл-стрит является главной артерией. Все, что происходит в Сан-Франциско, происходит прямо здесь, на Поуэлл-стрит. Справа от вас, – Робинсон подошел к Харди, выглянул в окно и показал ему, – вон там, прямо за холмом, набережная Рыбаков, а слева, вон там внизу, Юнион-сквер. Все, что происходит в этом городе, например, шествие в День Благодарения, проходит внизу на Поуэлл-стрит, как раз под вашими окнами.

Робинсон вернулся назад в комнату и широко улыбнулся Харди.

– Вас беспокоят здания контор на другой стороне улицы? Именно это вас и смущает? Если это так, я могу вас понять, я знаю, откуда вы приехали, но позвольте заметить, что вы неправы. И если теперь вы собираетесь жить где-нибудь за городом, то я не буду советовать вам поселиться здесь. Я ничего не имею против загородной жизни, и если это действительно так, то давайте пожмем руки на прощание и расстанемся полюбовно. Но если вы хотите жить в городе, то это как раз то, что вам нужно. Возьмите, к примеру, Нью-Йорк. Вы знаете Нью-Йорк?

Харди покачал головой.

– Люди там стремятся приобрести квартиры в районе Сентрал Парка. Но я спрашиваю вас, какой в этом смысл? Ведь в любое необходимое вам место приходится добираться на такси, или, да простит мне Бог, подземкой. Нет, если уж жить в Нью-Йорке, то только в Гринвич-Виллидж. Но разве в этом районе вас будут смущать здания контор, расположенных через улицу напротив вас? Конечно нет, почему они должны смущать? Ведь это же город, и такова вся городская жизнь.

– Мне это подходит, – сказал Харди.

Мистер Робинсон улыбнулся. Как только этот человек зашел к нему в контору, Робинсон уже точно знал, что у него появился покупатель, на такие вещи у него был талант: человек, занимающийся продажей недвижимости, должен был уметь и обмануть, и знать что и когда сказать.

– Снимете на две недели? – спросил Робинсон.

– Нет, на три месяца, – ответил Харди.

При мысли о комиссионных Робинсон чуть не упал в обморок.

– Вы поступаете очень мудро, – сказал он быстро. – Давайте спустимся в мой офис и подпишем бумаги. Примите мои поздравления.

Харди кивнул и направился за ним к двери. Президентский кортеж должен был проехать прямо под этим окном, и позиция была выбрана очень удачно. Так как квартиры здесь сдавались обычно на неделю, и жильцы постоянно менялись, то никто не обратит внимания на то, что квартира будет некоторое время пустовать, и не заметит приезда жильца.

В тот же день после обеда Харди повторил эту процедуру через три квартала по Поуэлл-стрит с другим агентом. Агентом оказалась женщина, которая тоже болтала без остановки, а когда Харди выглянул в окно, она попыталась отвлечь его внимание от невзрачной крыши здания, расположенного через улицу. Это было как раз то, что Харди искал, особенно крыша. Агент даже расстроилась, что Харди согласился снять квартиру, а она так и не успела выложить набор своих аргументов. Но для одного дня с него было вполне достаточно подобных разговоров.

Ночь Харди провел в Сан-Франциско, а на следующий день рано утром улетел в Лос-Анджелес. Там на бульваре Сансет располагалось пятиэтажное здание, фронтон которого был украшен фальшивой лепниной, а по бокам двойных стеклянных дверей в кадках росли пальмы. В большинстве офисов этого здания размещались бухгалтерские или юридические фирмы, литературные агентства. За исключением одной, все фирмы занимали свои помещения уже в течение почти трех лет.

В офисе этой фирмы, составлявшей исключение и располагавшейся в конце холла на пятом этаже, находился мужчина по фамилии Петерсон. Он сидел за столом, положив на него локти, и, уперевшись в ладони подбородком, смотрел в окно. Мужчина лениво размышлял о том, что можно распахнуть окно и выброситься вниз, но его пугал ужас, который охватит его, пока он будет лететь с пятого этажа. Он вздохнул и сказал себе, что все эти мысли несерьезны, что он просто любит все драматизировать, а на самом деле не стоило делать этого. Не произошло ничего страшного, ничего хорошего, да и вообще мало что происходило. Он повернулся в кресле и, взглянув на стеклянную дверь, выходившую в холл, прочитал перевернутую надпись: «Л.П.Петерсон. Уроки речи и дикции». Что могло быть еще более скучным и приносить меньше доходов? Только в одном Лос-Анджелесе была, пожалуй, тысяча таких контор, как его. Петерсон предался мечтам, что в один прекрасный день к нему в офис придет прекрасная молоденькая девушка, он научит ее правильной речи, она станет знаменитой актрисой, а потом… Он оборвал свои мечтания, потому что после них всегда наступала депрессия, а еще потому, что с тех пор, как он много лет назад открыл свой офис, его посетило очень мало людей, и среди них не было способных красивых молодых девушек.

На стеклянную дверь легла тень, и, когда она открылась, у Петерсона на мгновение снова мелькнула мысль, что это может быть прекрасная молодая девушка…

Нет, его надежды не оправдались, это был плотный мужчина среднего возраста. Петерсон пригласил его присесть к столу, мужчина сел и положил на стол коробку. Незнакомец представился актером по имени Фрэнк Карвер, сказал, что ему предложили в Нью-Йорке роль в телевизионном шоу, и что ему необходимо говорить с техасским акцентом. Он хотел говорить точно так, как звучит голос на пленке, которую он достал из коробки.

Петерсон взял кассету и поставил ее на магнитофон.

«Служба управления наземным движением Эндрюс, я борт № 1, готов к рулению…»

– Мне предстоит сыграть роль пилота с юга. Вы могли бы мне помочь научиться имитировать этот голос?

Петерсон пожал плечами и попросил Карвера попробовать сымитировать голос, произнеся те же слова, что и на пленке. Карвер выполнил его просьбу, и Петерсон сказал, что эту проблему вполне можно решить. Актер предложил сразу и начать, они обговорили условия и приступили к работе.

34

По возвращении из Лос-Анджелеса Мейсон встретил Харди в аэропорту. Фредди казался озабоченным, но Джи не стал ни о чем его спрашивать, зная, что Фредди все расскажет сам. Когда они подъезжали к дому, Харди заметил во дворе припаркованный автомобиль.

– А это еще кто, черт побери? – спросил Джи.

– Сюрприз, – сконфуженно улыбнулся Фредди.

– О чем ты говоришь? Кто это, черт побери?

– Элисон.

Харди рассердился.

– Фредди, мы ведь не в игрушки играем, – сказал он. – Мы с тобой не мелкими кражами занимаемся, и сейчас совсем не время, чтобы твоя сестра крутилась рядом.

– О Боже, Джи, ты ведь знаешь Элисон. Как я мог остановить ее?

– Остановить ее можно было очень просто, идиот. Не надо было сообщать ей, где мы находимся.

Фредди смущенно пожал плечами.

– Она вытянула из меня наш адрес. Мне однажды пришлось ей позвонить, ты ведь знаешь, и она из меня все вытянула.

– Что еще она вытянула из тебя? Ты сказал ей, чем мы занимаемся?

– Нет! Клянусь тебе! Просто я не мог воспрепятствовать ее приезду, вот и все.

– Дерьмо, – выругался Харди.

Как только машина остановилась, он вышел из нее, хлопнул дверцей и пошел в дом, не дожидаясь Фредди. Он даже не обратил внимания на запах жареной баранины, исходивший от плиты.

Элисон наблюдала в окно, как он шел через пыльный двор и поднимался на крыльцо.

– Привет, Джи, – сказала она и немного подождала. – Ты сердишься?

Он отвернулся от нее и уставился в окно.

– Да, ты сердишься, – сказала Элисон.

Обед проходил в полном молчании, после обеда Харди и Фредди убрали со стола грязную посуду, а Элисон подала кофе.

– Я знаю, что вы затеяли что-то крупное, – вымолвила наконец Элисон.

– Откуда ты знаешь? – Харди посмотрел на нее, потом обернулся к Фредди. – Я буду вынужден расстаться с вами обоими.

– Он тут ни при чем, – защитила брата Элисон. – Это ты мне сказал.

– Что? Я никогда…

– Ты не говорил мне, что это такое, но дал понять, что дело крупное. Или ты думаешь, что я ничего не могу понять, когда все держится в таком секрете, и ты даже запрещаешь Фредди говорить мне…

– У тебя своя жизнь, – сердито оборвал ее Харди. – Ты не должна все время крутиться возле нас, тебе надо заниматься собой, а не думать все время о Фредди. Ты же всегда хотела быть медсестрой, помнишь? – Он внезапно вспомнил, как Элисон в детстве бинтовала им разбитые коленки и порезанные пальцы. – Вот и поступай учиться на медсестру, устраивай свою жизнь.

– Я это и делаю, и у меня все в порядке, спасибо. Я учусь, и скоро начнется новый семестр.

– Отлично, – сказал Харди и даже улыбнулся. – Собираешься стать медсестрой?

Элисон покачала головой.

– Выносить ночные горшки? Меня это не слишком привлекает, и я совсем не для этого учусь в медицинской школе.

– Ты собираешься стать врачом? – Джи рассмеялся и потряс головой. – Великолепно! Действительно, прими мои поздравления. А теперь пораньше ложись спать, и завтра с самого утра выметайся отсюда.

– Давай прогуляемся, – предложила Элисон.


– Я очень обрадовалась, когда ты приехал к Фредди, – вернувшись из Африки. Он был уже на грани самоубийства, да и я тоже. – Элисон помолчала. – Когда я узнала, что вы занимаетесь контрабандой марихуаны, это мне не очень понравилось, но я убедила себя, что это ваше занятие сродни контрабанде времен «сухого закона». Травка не так уж плоха, как алкоголь и даже никотин. Я сказала себе, что это плохой закон, и он заслуживает того, чтобы его нарушали.

– У нас много плохих законов.

– В том-то и дело, Джи! Ты начинаешь нарушать один закон и очень скоро уже решаешь для себя, какие законы хорошие, а какие плохие.

– А разве не об этом говорил Ганди? Разве не об этом мы заявили на процессе в Нюрнберге? Разве…

– Черт побери, Джи. Ганди не нарушал законов для личной выгоды! А ты нарушаешь их не в силу философского понятия свободы личности, а исключительно в целях наживы!

– А ты возражаешь против денег?

– Я возражаю против того, что ты убиваешь себя и Фредди.

– Зачем же так мрачно.

– А это не так? Скажи мне.

– Я не могу. Придется просто довериться моим словам.

– Обещаешь? – тихо спросила Элисон.

Харди на секунду замялся, потом кивнул.

– Обещаю.

Они остановились и оглянулись на дом. Солнце садилось за горизонт, и дом выглядел очень одиноким, и это одиночество подчеркивал яркий свет в окнах.

– Ты совсем не скучал по мне? – спросила Элисон, не глядя на Джи.

– Да, конечно, я скучал по тебе.

Она повернулась к нему, и, когда Джи протянул к ней руки, Элисон бросилась в его объятия, подняв лицо и приоткрыв рот.


Харди уступил Элисон свою спальню, а сам направился в комнату Фредди. Усевшись на кровать, он начал снимать ботинки и носки, но одновременно с этим внимательно вглядывался в лицо Фредди, которого беспокоило что-то еще.

– В чем дело? – спросил Харди.

– Не могу ждать до утра.

– Ну говори, что тебя беспокоит?

– Снова эти чертовы ливийцы.

– А что на этот раз?

– Снова приезжает Махоури, он звонил утром. Мне это не нравится, Джи. Каждый его приезд сюда это лишний шанс, что он может привести за собой хвост.

Харди тяжело вздохнул.

– Я понимаю. Когда он приезжает?

– В пятницу.

Харди на минуту задумался, сегодня был вторник.

– Я об этом позабочусь, – сказал он.

Надо было что-то придумать, но у него были другие заботы, которые следовало решить в первую очередь.

Он закончил раздеваться, лег на кровать и стал прислушиваться к дыханию Фредди. Он не был уверен, что это необходимо, но предпочел все-таки подождать. Прошло около двадцати минут, и наконец он услышал ровное и глубокое дыхание Фредди. Джи отбросил простыню и встал с кровати. Лунный свет падал на его обнаженное тело, Харди вышел из комнаты и направился по коридору в свою спальню, где его ждала Элисон.


Элисон лежала, свернувшись калачиком, рядом с Харди, то засыпая, то просыпаясь. Она всегда была влюблена в него, сначала это было детское обожание, когда он, словно мифический полубог, влетал в их дом и уводил Фредди с собой на футбол, на танцы, в кино или просто погулять.

– Куда вы, ребята, направляетесь? – спрашивала ее мать.

– Просто пройтись, миссис Мейсон, – отвечал Джи, и они со смехом выбегали из дома.

Элисон возмущала фраза «детская влюбленность» и снисходительные улыбки на лицах ее родителей, но, когда ей исполнилось восемнадцать, она поняла значение этой фразы и стала ждать, когда же детская влюбленность пройдет. Однако она так никогда и не прошла. В колледже Элисон встречалась с парнями и была, в общем, довольна жизнью, но всегда ждала именно Джи. Когда она уже заканчивала колледж, он позвонил ей и сказал, что женится. Сам по себе этот звонок подтверждал, что Джи относится к ней, просто как к младшей сестре друга, но вместе с тем он и разрушал эти отношения.

Как и советовал Харди, Элисон занялась собственной жизнью. Она закончила колледж со специализацией по биологии, вышла замуж, начала работать техником-лаборантом и развелась с мужем. Потом пришло известие, что Джи и Фредди были в один день сбиты во Вьетнаме и пропали без вести.

В последующие годы она буквально не знала, что поделать с собой, она ждала, что ее боль пройдет, как однажды ждала, что пройдет детская влюбленность. Но вместо этого проходили месяцы и годы, и вдруг Фредди и Джи вернулись домой, хотя их уже считали умершими.

Джи в тот раз она не увидела, но Фредди представлял собой разбитую оболочку человека, которую она попыталась восстановить. И Элисон уже начала смиряться с мыслью, что из этого ничего не выйдет, как в их трейлер в Вирджинии явился Джи и увез с собой Фредди заниматься контрабандой наркотиков. Сначала она не хотела верить, что сможет смириться с этим, но потом вспомнила о том, чем люди занимались во времена «сухого закона», вспомнила о том, что сделали с Фредди, да и с Джи тоже в ходе той войны, которую все теперь признавали ошибкой.

Теперь она уже не понимала что хорошо, а что плохо, она знала только, что Фредди вернулся к жизни и помог ему в этом Джи.

На следующий день рано утром Элисон уехала, а Харди вылетел в Сиэтл для встречи с кубинцами.

35

Главным у кубинцев был Хавьер Хуарес, служивший в транспортной авиации ВВС Кубы и дезертировавший около двадцати лет назад. Он был рад возможности вернуться в свою страну на борту «Боинга 707», загруженного бойцами и оружием, которые составили бы головной отряд контрреволюционного мятежа. Хуарес родился в зажиточной кубинской семье, процветавшей во времена правления Батисты, но, когда ему было немногим за двадцать, он начал понимать, насколько в действительности слаб диктаторский режим, и, когда Фидель Кастро спустился с гор для освобождения страны, Хуарес присоединился к большой группе молодых офицеров, дезертировавших из рядов ВВС и перешедших на сторону революции.

Но, по мере того, как Фидель все тверже придерживался линии марксизма, Хуарес все больше разочаровывался. Семейная жизнь у него не удалась, и, когда умерла мать, он решил, что его теперь больше ничто не связывает с землей, которая когда-то была его собственной. Он бежал в США, успев выработать у себя циничное отношение к государственным границам и документам, удостоверяющим личность. Хуарес не считал США страной, где он обрел свободу, для него это было просто ближайшее место, где ненавидели Кастро и где можно было зарабатывать на жизнь.

Сначала он летал на случайных чартерных рейсах из Майами, но потом устроился на постоянную работу на одной из небольших авиалиний. И вот теперь он ушел в отставку, а вместе с отставкой пришло ощущение пустоты жизни. Будучи добропорядочным католиком, он даже не помышлял о какой-либо незаконной связи с другой женщиной с тех пор, как оставил жену на Кубе. Никакой связи ни с ней, ни с детьми не было, он даже не знал, есть ли у него внуки. Хуарес начал мечтать о том дне, когда вернется на Кубу, снова приехал в Майами, чтобы, по крайней мере, находиться среди соотечественников. Слух о его ненависти к режиму Кастро быстро распространился, и его стали подключать к работе различные группировки, ставившие своей целью свержение режима Кастро. Поначалу Хуарес с энтузиазмом принялся за дело, но постепенно понял, насколько неэффективны все их действия.

Поэтому, когда в один из дней в его любимом ресторане в Майами к нему подошел этот гринго капитан Даллас, Хуарес подумал, что это очередной сумасшедший мечтатель. Но у этого человека имелись не только планы, но и связи, и деньги. Хуарес поверил ему и поклялся помогать. Следуя указаниям капитана Далласа, он вылетел из Майами в Сиэтл, где они вместе выбрали «Боинг 707». Капитан Даллас выписал чек, и они арендовали этот самолет на шесть месяцев.

Сегодня, в ожидании капитана, Хуарес испытывал удовлетворение. Он покажет своему начальнику, что́ ему удалось сделать за последние несколько недель. Предстоящая инспекция нисколько не тревожила его, он был уверен, что капитан Даллас останется доволен. И скоро наступит день, когда он, Хавьер Хуарес, летчик кубинских ВВС, не будет больше старой, никому не нужной развалиной, а будет командиром «Боинга 707», летящего на Кубу с людьми и оружием на борту, чтобы поднять контрреволюционный мятеж.

Они пожали друг другу руки, и Хавьер Хуарес представил капитану Далласу подобранную команду. Второй пилот Альфонсо Мартинес работал в компании «Пан Ам», но сразу уволился, как только получил предложение от Хуареса.

– Парень огонь, – с гордостью заявил Хуарес.

Харди внимательно посмотрел на второго пилота. Глупый, романтичный кубинский парень, слепо подчиняющийся любому призыву взяться за оружие. В Майами было полно таких. Харди хотелось, чтобы Хуарес проявлял бо́льшую осторожность, но кубинец прямо-таки рвался в бой, и его чрезмерная активность могла поставить под угрозу выполнение всей операции. Правда, ждать оставалось недолго. Харди улыбнулся и пожал Мартинесу руку.

– А это наш радист и штурман, – торжественно заявил Хуарес. Харди нахмурился, он думал, что эта женщина просто подружка Хуареса или Мартинеса. – Мисс Глория Каролло, – официально представил ее Хуарес.

Она была молода, что-то около двадцати пяти, черные, как смоль, густые волосы, пышное тело, полные ярко-красные губы. Харди обратил внимание на ее глаза – глубокие и темные, эту женщину трудно было оценить с первого взгляда.

По-английски Каролло говорила с сильным акцентом, Хуарес объяснил, что она приехала в Америку всего несколько лет назад вместе с группой эмигрантов, выпущенных из кубинских тюрем и психиатрических больниц. Она не имела к ним никакого отношения, а просто воспользовалась растерянностью властей, не успевавших оформлять бумаги, и в массе эмигрантов ускользнула с Кубы. Хуарес также нашел ее в Майами, где она была уже известна в кругах кубинских контрреволюционеров. Глория обучалась на техническом факультете Гаванского университета, хорошо разбиралась в современной электронике и средствах связи. Харди кивнул и решил для себя, что скоро все это проверит.

Они заняли места в «Боинге» и взлетели для пробного полета. К тому моменту, когда самолет приземлился, Харди был вполне удовлетворен. Рано было говорить о многом, но экипаж был хорош настолько, насколько этого можно было ожидать. Немного тренировки, и проблем не будет. На самом деле, все зависело, в основном, от летчика, обязанности остальных членов экипажа были довольно несложные, нескольких недель подготовки для них будет достаточно. Но если второму пилоту и штурману-радисту надо было просто хорошо разбираться в своих обязанностях, то пилот должен был иметь высокую квалификацию, и в ходе пробного полета Харди убедился, что Хуарес действительно умеет летать. Он был непохож на тех летчиков из кинофильмов, которые садились за штурвал новой машины, поднимали ее в воздух и летели, руководствуясь исключительно интуицией. Единственная правда в этих кинофильмах заключалась в том, что все летчики были симпатичными и молодыми, потому что нельзя дожить до старости, летая на одной интуиции. Нет, Хуарес был из тех пилотов, которые изучают инструкции до тех пор, пока они полностью не отпечатываются у них в памяти, которые проигрывают в уме все возможные ситуации, которые до автоматизма отрабатывают на земле все манипуляции с рычагами управления и приборами.

Глория оказалась асом в другом деле. Сначала она держалась холодно и отчужденно, прекрасно понимая, что выглядит очень аппетитно и сексуально, она боялась, что к ней будут относиться как к женщине, а не как к члену экипажа и солдату. На третий день она окончательно разобралась в отношении Харди к себе и изменила свое отношение к нему. Как только она поняла, что он не интересуется ею как женщиной, что к ней не относятся, как к игрушке, она начала интересоваться Харди как мужчиной. К концу недели ее дружеские улыбки и случайные прикосновения приобрели более настойчивый характер, и, наконец, в последний вечер своего пребывания в Сиэтле Харди вплотную испытал на себе ее настойчивость. В течение этих дней он постоянно натаскивал экипаж, и теперь они могли тренироваться сами. Несколько недель им предстояло летать в самых различных условиях, снова и снова тренируясь, пока они не начнут управлять машиной с закрытыми глазами. Делать ему здесь было нечего, но в последний вечер Глория пригласила его зайти к ней в комнату для разговора. Как только он вошел, Глория скинула туфли, подошла к нему, положила руки на плечи, потом медленно обняла за шею и прижалась губами к его губам.

Харди понял, что у него с ней ничего не получится, он слегка отстранил ее, разомкнул руки и сделал шаг назад, глядя на нее с той долей нежности, на которую был способен.

– Извини, – сказал он.

– Но дело не во мне, не так ли? – спросила Глория, понимающе посмотрев на него.

– Нет, совсем не в тебе. Все дело во мне. – Пусть лучше думает так, чем поймет правду.

– Извини.

– И ты меня. – Харди печально улыбнулся. – Но ведь это не главное.

– Для меня главное, – просто ответила она.

– А я думал, что для тебя главное – борьба против режима Кастро.

– Нет. Раньше и я так думала, но цель нашей борьбы заключается в том, чтобы снова вернуть нам нашу родину и жить там, а жизнь – это и есть любовь. Она и является главным для любого из нас.

«Да, – подумал Харди. – Конечно, когда ты уже готова заняться любовью, она для тебя действительно главное». Он встряхнул головой, отгоняя мысли.

– Но не для меня, – сказал он.

– Извини, – снова повторила Глория.

– Не стоит, ты не должна извиняться передо мной. И не стоит жалеть меня, у меня достаточно других развлечений.

Глория печально покачала головой.

– Не верю, не верю, что тебя это вообще интересует.

– До свидания, – сказал Харди, повернулся и вышел из комнаты.


Он лежал в своей комнате и около часа не мог заснуть, думая о словах Глории. Джи старательно пытался понять свои действия, но никак не мог преодолеть барьеры, которыми сам же отгородился от всего мира. Поведение Глории было для него неожиданностью, и внезапно перед глазами возник образ Элисон. Нет, это ему совсем не нравится, конечно, он не хотел спать с Глорией, но Элисон не имела к этому никакого отношения.

Или имела? Лежа на кровати и глядя в потолок, он пытался разобраться в этой ситуации. Теперь Джи понимал, что в свое время любил Элисон, хотя и не осознавал этого тогда. Но ведь то было так давно, а сейчас у него просто нет для этого времени. Джи силился понять, любит ли он Элисон до сих пор, но так и не мог уяснить это для себя. Может, он просто не способен жить настоящим? Может, он способен понимать только прошлое, да и то когда уже ничего нельзя поделать? Может, в действительности он просто предпочитает быть свободным от всяких обязательств?

Харди глубоко вздохнул и с головой накрылся одеялом. Все это уже не имеет значения, в любом случае, он не смог бы переспать с Глорией Каролло. Это было бы все равно, что переспать с мертвой женщиной.

На следующее утро Харди улетел, а трое кубинцев провели весь день, изучая план тренировочного полета в Нью-Мексико. Вечером Глория вышла из гостиницы, зашла в телефонную будку в пустом торговом ряду и позвонила в Майами.

– Нет, – сказала она, когда ей ответили. – Номер не прошел. Мне кажется, что он вообще не интересуется женщинами.

36

Все шло по намеченному плану, единственной проблемой были эти чертовы ливийцы. Они начинали уж слишком надоедать, постоянно требуя, чтобы их посвящали во все детали, и настаивали на предоставлении отчетов о ходе дел. Вели себя, как неразумные дети. Им нужен был президент, и они оплачивали план его похищения, но терпения у них было не больше, чем у детей, ожидающих наступления Рождества.

Именно поэтому Харди и не доверял им. В тот день, когда прибыл Мохаммед Асри, в качестве наблюдателя ливийцы также прислали Вахида Махоури. Тогда Харди ничего ему не рассказал, и вот теперь он снова собирается приехать. Мейсон был прав, когда сказал: «Мне не нравятся его приезды, любой контакт с ним – это дополнительный риск».

Возвращаясь из Сиэтла, Харди решил, что тянуть с этой проблемой больше нельзя, пришло время разобраться с ней.


Доктор Махоури был бизнесменом, родившимся в Ливии, но прожившим в Египте свыше десяти лет и принявшим египетское гражданство. Бизнес его был связан с международным экспортом, поэтому он часто приезжал в Соединенные Штаты, но Харди боялся, что это прикрытие никого не обманет. Безусловно, он был тайным агентом Ливии, и египетская служба безопасности могла пока еще и не знать этого, но могла и знать. Существовала вероятность того, что египетская служба безопасности, зная, кто такой Махоури на самом деле, не проинформировала об этом ФБР, но существовала также вероятность, что проинформировала. Во всяком случае, для Харди здесь двух мнений не существовало: визиты Махоури таили в себе опасность, и каждый новый визит только увеличивал ее.

Приехав домой, Харди обнаружил, что ливиец уже поджидает его.

– Добрый день, – поздоровался Махоури.

– Берите свои вещи, – сказал Харди. – Мы уходим отсюда.

На лице Махоури не отразилось ни тени удивления, он легко поклонился и вышел из комнаты.

– В чем дело? – спросил Мейсон.

– Для пользы дела лучше избавиться от него.

– Но?..

– Да нет, другим способом, – улыбнулся Харди. – Буду ждать его в машине.

Харди подошел к машине, открыл багажник, сел за руль и завел двигатель. Махоури вышел из дома, положил свои чемоданы в багажник и уселся рядом с Харди. Всю дорогу до аэропорта они ехали молча, потом Харди припарковал машину, достал из багажника чемоданы ливийца и направился с ними к билетной стойке.

– У моего друга есть билет, – сказал он девушке за стойкой, – но он хотел бы его поменять. – Харди протянул руку к Махоури, тот удивленно поднял брови, но билет отдал.

После перерегистрации билета, Харди вывел ливийца из здания аэропорта на прогулку.

– Понимаю ваше разочарование, – сказал Джи.

Махоури не стал отвечать, а лишь слегка наклонил голову в знак согласия.

– Понимаю ваши чувства, но уверен, что и вы понимаете наши. В подобных делах секретность всегда стоит на первом месте, однако вы имеете право знать, что план у меня готов, и я могу его изложить.

Махоури вскинул брови.

– Со всеми деталями, но только не вам, – сказал Харди.

Махоури опустил брови и нахмурился.

– Вы и так знаете слишком много, – продолжил Харди. – Если вас схватят при въезде или выезде из страны, вся операция провалится. Передайте Джафару, чтобы он прислал ко мне кого-нибудь другого, кто ничего не знает об операции. Абсолютно ничего, понимаете? За исключением, конечно, кодового названия. Таким образом, если у вас имеется утечка информации и его арестуют, он ничего не сможет сообщить. Ровно через две недели я жду его в Лос-Анджелесе возле Марк Тэйпер Форум. Я все расскажу и покажу ему, отправлю назад, и он сможет предоставить полный отчет.

– А если его схватят по пути домой? Разве это не разрушит ваши планы?

– Безусловно, – раздраженно бросил Харди. – Опасность всегда существует, но за его благополучный приезд сюда отвечаете вы, а за отъезд отсюда я. Я должен буду убедиться, что здесь за ним не ведется слежки, и, если все будет в порядке, проблем с его отъездом не будет. Но нам требуется обсудить еще один аспект.

– Какой?

– Я хочу, чтобы прислали человека, которому можно доверять.

– Конечно, не стоит и говорить об этом.

– Но я хочу говорить именно об этом, мистер. А теперь слушайте меня внимательно. Мне не нужен человек, которому, по вашему мнению, вы можете доверять, потому что он является двоюродным братом чьей-то сестры, которая однажды осмелилась влепить пощечину американцу. Вы понимаете, о чем я говорю? Мне нужен человек, который уже реально работал на вас, которого вы уже проверили и убедились в его надежности. Пришлите мне такого человека через две недели, и я расскажу ему все, что вы хотите знать.

– Но чем больше такой человек сделал для нас, тем больше вероятность того, что он может быть известен вашему ФБР, и его арестуют или возьмут под наблюдение, – возразил Махоури.

– Мне наплевать, черт подери, если его арестуют, он все равно ничего не будет знать. Поэтому я и хочу встретиться с ним в Лос-Анджелесе. Вы знаете, что наша база в Уичито, и если вас арестуют, то я пропал, поэтому я так всегда и нервничаю, когда вы приезжаете. А если того человека проследят до Лос-Анджелеса, ФБР все равно ничего не узнает. Там я посмотрю, нет ли за ним слежки, приму необходимые меры предосторожности, и он благополучно покинет страну. – Харди посмотрел на часы. – Уже должны были объявить посадку, вам пора.

37

Моаммар Каддафи страдал неустойчивостью нервной системы с параноидальными реакциями, называемыми обычно комплексом Наполеона. Он мнил себя спасителем своей страны, лидером арабского мира, новым пророком Магометом, ниспосланным на землю, чтобы очистить этот мир от неверных и безбожников. Предки его были бедуинами, и эта наследственность отражалась в его характере: он был страшно независимым, религиозным и гордым. Все эти черты характера в сочетании с паранойей делали его очень опасным человеком.

Под стать Каддафи был и Сулейман Акбар, эти два человека стоили друг друга, а познакомил их Аян Аллах Джафар. Вернувшись в Ливию после окончания кембриджского университета, Джафар взглянул на свою родину другими глазами. Он рос в состоятельной семье и почти не видел страны за пределами привилегированного круга своей семьи и их друзей.

В Ливию Джафар вернулся уже взрослым человеком. Глаза, видевшие иностранную цивилизацию – это глаза, научившиеся видеть, и Джафар увидел, что его народ живет в нищете, в полной безграмотности, а благополучно процветает и стоит у власти всего один процент населения. Безобразность системы как таковой не волновала его, но его волновал тот факт, что он не попал в этот один процент населения власть имущих.

Конечно, Джафар не пропадал в полной безвестности, он был принят в богатых кругах, а его образование могло послужить интересам правящего класса, но арабские правители строго придерживались принципа семейственности, а семья Джафара не принадлежала к правящей верхушке. Единственным выходом для него была удачная женитьба на представительнице правящей семьи, но здесь он потерпел неудачу.

Позже, в конце 60-х годов, Джафар увидел еще один выход в лице молодого, фанатичного, мятежного полковника Моаммара Каддафи. Джафар восхищался его блеском. Наполеоны часто ослепляют своих сторонников блеском своего образа. Джафар не был ослеплен, но видел, что многие были и что у Каддафи есть хороший шанс прийти к власти. Так как Джафар правильно понимал психическое состояние Каддафи, он осознавал, что этот человек никогда не будет строить в Ливии социалистический рай, что он сумеет прийти к власти, а те, кто помогут ему в этом, и будут новым правящим классом страны. Он стал одним из первых сторонников Каддафи, и, когда стало ясно, что только насилие поможет Каддафи захватить власть, Джафара не слишком расстроила подобная перспектива.

Сам Джафар не был жестоким человеком, никогда в жизни не нажимал на спусковой крючок, не взрывал бомбы, не избивал узников до такого состояния, что мясо отделялось от костей, но он собрал вокруг себя банду единомышленников, которые с успехом все это проделывали.

Одним из таких единомышлеников и был Сулейман Акбар, маленький жестокий человек, которому доставляли удовольствие такие вещи, от которых нормальному человеку просто стало бы плохо. Акбар не был типом садиста, присущим определенному времени или стране: в Германии он стал бы нацистом, в Иране агентом охранки, в Италии чернорубашечником, в Соединенных Штатах куклуксклановцем. Он носил очки, был лыс, одевался консервативно и имел вид ближневосточного бизнесмена, которому даже можно было доверять. Но за его черными глазами скрывалась еще более черная душа.

Акбара нельзя было назвать глупым, он уже доказал свою способность выполнять специфические задачи, если уж не хватало ума планировать их самому. Ему давали карту, подручных, объясняли план операции, и он мог с группой пробраться через границу Израиля, укрыть своих головорезов за поворотом горной дороги, а когда появлялась намеченная цель, представляющая собой автобус со школьниками, он в точно выбранный момент отдавал приказ открыть огонь из базук и автоматов. Даже после такой кровавой бойни он спокойно расхаживал между окровавленными обломками автобуса, собственной рукой добивая оставшихся в живых детей.

Акбар был предан Джафару за то, что тот предоставлял ему возможность выполнять подобные задачи. Он не стремился к власти, а как верный цепной пес ждал, когда ему прикажут отправиться в Израиль убивать школьников, взорвать авиалайнер в Афинах, подложить в переполненную людьми синагогу бомбу в Риме или Париже. Поэтому, когда Махоури вернулся домой и передал требование Харди, Джафар моментально подумал об Акбаре. Он был как раз тем человеком, который требовался.

38

Через неделю после отъезда Махоури из Рима авиапочтой пришло письмо, в котором Харди сообщалось, что заказанная им посылка будет выслана из Лондона 28 августа. Рейс авиакомпании «Пан Ам» Лондон–Лос-Анджелес приземлился в этот день в 16.24, поэтому Харди прибыл к «Форуму» в шестнадцать часов. Он хотел заранее посмотреть, нет ли там поблизости каких-либо людей, делающих вид, что случайно оказались здесь, и читающих газету, просто чтобы убить время. В половине шестого к «Форуму» подъехало такси, из которого вылез небольшой мужчина ближневосточной наружности. Он забрал из багажника свой чемодан и стал нетерпеливо оглядываться по сторонам. Харди убедился, что за ним никто не следит, но тем не менее не стал сразу подходить к нему, а подождал еще десять минут и только после этого подошел к прибывшему и протянул руку.

– Мистер Даллас? – спросил незнакомец.

Харди кивнул и они обменялись рукопожатиями.

– Меня зовут Фалдалла.

– Пойдемте.

Они прошли два квартала, подошли к автобусной остановке и сели в первый подошедший автобус. В автобусе Харди проинструктировал его и вышел на следующей остановке, а Фалдалла доехал до конечной, где взял такси.

Харди стоял на углу, убеждаясь, что за автобусом не следует никакая машина, потом сел в такси и поехал к дому, который снял на небольшой улочке, сворачивающей с бульвара Сансет на Голливуд-хиллз. В спальне были раздвижные стеклянные двери, ведущие на балкон, с которого хорошо просматривалась вся извилистая дорога до бульвара Сансет. Харди внимательно следил за ней и увидел, как такси, в котором ехал Фалдалла, свернуло с бульвара и начало подниматься в гору. Этот подъем занял добрых пять минут, в течение которых ни одна машина не повторила подобный маневр.

Такси остановилось перед домом, и спустя несколько секунд Харди увидел, как оно отъехало и стало спускаться к бульвару. Раздался звонок в дверь, но Харди, не обращая на него внимания, продолжал следить за такси. Машина доехала до бульвара, влилась в общий поток и направилась в сторону центра. Ни одна из машин, припаркованных на бульваре или прилегающих к нему улицах, не последовала за такси.

Только тогда Харди спустился вниз, открыл дверь и провел Фалдаллу в кухню. Поставив кипятиться воду, он обратился к гостю:

– Я просил Джафара прислать мне человека, который уже в прошлом работал на него и которому он мог бы доверять.

– Я и есть тот самый человек.

– Не уверен в этом, – сказал Харди. – Никогда не слышал имя Фалдалла, и это меня настораживает.

Фалдалла снисходительно улыбнулся:

– Это имя, которое указано в моем паспорте. Я прекрасно понимаю, что мое настоящее имя привлекло бы внимание ваших властей.

Харди оглянулся через плечо на кипящую воду.

– Чай или кофе? – спросил он.

– Спасибо, чай, – ответил Фалдалла.

– Может быть, бутерброд с сыром?

Фалдалла равнодушно кивнул, пища мало интересовала его.

– А как ваше настоящее имя? – спросил Харди, готовя бутерброды.

– Сулейман Акбар, – ответил Фалдалла, и Харди слегка кивнул головой, давая понять, что ему известно это имя.

Харди поставил на стол тарелку с бутербродами, налил гостю чая, себе кофе, и они уселись за стол.

Через десять минут Фалдалла-Акбар потерял сознание. Харди поднял его со стула, перетащил в гостиную, где уложил на диван. Достав из небольшой черной сумки шприц и пузырек с резиновой пробкой, Харди ввел спящему пентотал, сел рядом и стал ждать.

Прошло еще пять минут, прежде чем Акбар зашевелился и застонал.

– Доброе утро, – сказал Харди. – Меня зовут Картохан. А как вас зовут?

– Сулейман Фалдалла.

– Как вас зовут?

– Сулейман Фалдалла.

– Как вас зовут?

Лицо Акбара покрылось потом, он заворочался, но Харди удержал его.

– Как вас зовут?

– Сулейман… – начал Акбар.

– А дальше?

– Сулейман…

– Как вас зовут? – прошептал Харди.

Акбар начал напевать какую-то чепуху, несвязные слова, перемежая их свистом.

Харди это ничуть не смутило, он был знаком с этими стандартными уловками против воздействия наркотиков. Он спокойно дождался, пока Фалдалла затих, и снова спросил:

– Как вас зовут?

Подобная игра продолжалась еще десять минут, Харди снова и снова задавал свой вопрос, а Фалдалла-Акбар становился все более раздражительным. В конце концов Харди в очередной раз задал свой вопрос, но ответа не последовало, так как у Акбара уже не осталось сил сопротивляться воздействию наркотика.

– Как вас зовут? – снова тихо, мягко, но настойчиво спросил Харди.

Акбар не ответил. Он покрылся по́том, кожа горела, тело дергалось в судорогах.

– Вы не Сулейман Фалдалла, – сказал Харди. – Вас зовут Сулейман Акбар.

Как только было произнесено это имя, тело Акбара расслабилось, дыхание стало ровным и глубоким.

– Вас зовут Сулейман Акбар, – снова тихо, но настойчиво произнес Харди.

Губы Акбара бессознательно зашевелились.

– Что вы сказали?

– Да, – послышался голос Акбара.

– Как вас зовут?

– Сулейман Акбар.

Харди кивнул и подумал, что все обошлось довольно легко. С некоторыми парнями справиться трудно, а с некоторыми – нет.

– Какое у вас задание?

– Я должен встретиться с мистером Далласом в Лос-Анджелесе. Он посвятит меня в детали операции под кодовым названием «Даллас». Я должен передать эту информацию Аяну Джафару, только ему и больше никому.

– А что это за операция «Даллас»?

– Мне должны были о ней рассказать.

– А что вы сейчас о ней знаете?

– Ничего, – без напряжения ответил Акбар.

– Что за операция под названием «Даллас»?

– Я не знаю.

– Что за операция под названием «Даллас»?

– Я не знаю.

– Кто такой мистер Даллас?

– Он руководит операцией.

– Как его настоящее имя?

– Я не знаю.

– Какова цель операции?

– Я не знаю.

Спустя полчаса Харди окончательно убедился, что Акбар говорит правду. Джафар строго выполнил все его инструкции. Отлично! Харди прошел на кухню, бросил на сковородку пару отбивных, достал пиво и стал дожидаться, пока Акбар проснется.

39

Офис был небольшим, но агент по продаже недвижимости несколько раз подчеркнул, что владелец проделал большую работу по ремонту в его здании на Хилл-стрит 511 в деловой части Лос-Анджелеса.

– Для какого бизнеса вы будете использовать этот офис? – спросил агент, но, похоже, что Харди не услышал его. Он расхаживал по комнате, разглядывая ее.

– Мистер Эллисон? – снова обратился к нему агент. – Для какого бизнеса вам нужен этот офис?

Харди подошел окну и выглянул на улицу. Так как Фалдалла продолжал молча стоять посреди комнаты, агент перевел несколько раз взгляд с одного мужчины на другого, потом решил подойти к окну и стать рядом с мистером Эллисоном. В такой ситуации было трудно определить, за которым из мужчин должно быть решающее слово, и агенту уже приходилось ошибаться, и как раз в тех случаях, когда один из клиентов был иностранцем и вот так же молча стоял посреди комнаты. Черт возьми, до чего же они непонятны. Но рано или поздно придется чутьем определять главного из них. Ведь это его работа и способ зарабатывать на жизнь, так что здесь нельзя ошибаться.

– Отличный вид, – сказал агент Андерс, подойдя к мистеру Эллисону и бросив взгляд через его плечо. – Нигде лучше в Лос-Анджелесе не найдете. Окна открываются. Звучит забавно, не правда ли? Но если вы бывали в этих новых зданиях, то вы понимаете, что я имею в виду. Конечно, кондиционеры это хорошо, но в целях сокращения расходов они делают в этих зданиях неоткрывающиеся окна, и когда выдается хороший денек, то…

Андерс говорил очень много, он всегда так делал, когда сталкивался с подобными молчунами. Он предпочитал клиентов, с которыми можно было поговорить по-человечески, с ними всегда можно было уладить дело, но когда попадались вот такие холодные рыбины, его это раздражало, и он принимался болтать слишком много.

– Извините, – сказал он, обходя мистера Эллисона. – Позвольте, я вам покажу.

Он начал дергать оконную раму, но чертово окно не открывалось. Ладно, наплевать. Все равно с этими клиентами каши не сваришь. Андерс решил побыстрее свернуть разговор и вернуться к себе в контору.

Мистер Эллисон мягко отстранил его и без всяких усилий открыл окно. Легкий ветерок ворвался в комнату, и надежда снова вернулась к Андерсу.

– Видите? – спросил он, обернувшись к джентльмену ближневосточной наружности. – Чувствуете ветерок? Такого в современных зданиях вам не представится.

Мистер Эллисон наклонился и выглянул в окно.

– Прекрасный вид, – сказал он.

Андерс тоже высунул голову в окно.

– Все просматривается прямо до автострады, – сказал он, держась рукой за раму, так как боялся высоты.

– Взгляните. – Мистер Эллисон обернулся к своему компаньону, и тот подошел к окну. Придерживая очки, он выглянул в окно и восхитился открывшимся видом.

– Я снимаю помещение на шесть месяцев, – сказал мистер Эллисон. – Заезд в течение месяца.

Андерс улыбнулся. Такое решение дел ему нравилось.

40

Этим же утром, пока Харди и Акбар снимали офис на Хилл-стрит, Мацуо Накаока прилетел из Сан-Франциско. Он путешествовал без багажа, поэтому быстро вышел из здания аэропорта и, взяв такси, направился в китайский театр Граумана. Всю дорогу до театра он оглядывался в заднее стекло автомобиля, чтобы убедиться, что слежки за ним нет.

Его настоящее имя было Хидеки Накагава, и вообще-то ему не суждено было родиться, так как за пять лет до его рождения, в 1945 году, его отец был летчиком-камикадзе и проходил подготовку на «Йокосука МХУ-7», который представлял собой просто летающую бомбу, направляемую летчиком на цель. В июне, июле и первых числах августа 1945 года он тренировался в полетах на планере, ожидая, когда с завода поступит очередная партия боевых самолетов. Его часть располагалась на переднем рубеже обороны и должна была первой отразить натиск союзных войск.

Но 6 августа 1945 года одинокий бомбардировщик В-29 пролетел высоко над Хиросимой, и спустя неделю война была закончена. Разочарованный Ичиро Накагава вернулся домой к жене, с которой они поженились в 1942 году. Разочарование его было полным – он был камикадзе, а Япония проиграла войну, и он остался жить. Но к 1950 году, когда родился Хидеки, большинство японцев уже начали задумываться о том, как их смогли увлечь военной истерией, и начали радоваться тому, что не отдали свои жизни за императора. Они поняли, что гораздо лучше жить для семьи.

Жена Ичиро Шидзуко Накагава рассказывала своему сыну Хидеки, как ему повезло, что он появился на свет: ведь за пять лет до его рождения отец решил пожертвовать своей жизнью. Эту историю он постоянно слышал в детские годы. Жизнь – это все, к такой мысли приучала его мать, и, что бы ни случалось, он должен был просто радоваться тому, что живет.

Когда мать твердила ему об этом, он бросал взгляды на отца и читал в его глазах совсем другое мнение. Позже, когда они с отцом уходили гулять в лес, отец рассказывал ему, как готовился отдать жизнь за императора и как эту честь у него отняли. Благодаря отцу Хидеки уяснил, что жизнь без славы не стоит ничего.

Когда ему исполнилось двенадцать, отец погиб в автомобильной катастрофе в Токио. Бессмысленная жизнь закончилась бессмысленной смертью. И тогда Хидеки понял, что отец был прав: жизнь без славы пуста, а пустая жизнь не стоит того, чтобы испытывать страх перед ее потерей.

Он никогда не говорил об этом матери, никогда не спорил с ней. Когда она снова, раз за разом, рассказывала ему старую историю, Хидеки вежливо слушал ее, но в мыслях у него было совсем другое.


Возле китайского театра Граумана Накаока прождал около получаса, после чего к театру во взятом напрокат автомобиле подъехал Харди и забрал его. Араб, о котором предупреждал его Харди, сидел впереди, поэтому Накаока устроился на заднем сидении. В целях предосторожности Харди четыре раза сворачивал с дороги, а Накаока наблюдал в заднее стекло, не будут ли еще какие-нибудь машины повторять их маневр. Потом они выехали на бульвар Сансет и направились в горы Санта-Моника.

Через сорок пять минут Харди свернул с трассы на грунтовую дорогу, которая, пройдя через лес, привела их на поляну. Когда все вышли из машины, Харди представил Накаоку и араба друг другу, воспользовавшись их вымышленными именами. Потом он достал из багажника чемодан, открыл его и показал Акбару винтовку. Указав на три бутылки из-под кока-колы, висевшие на дереве на противоположном конце поляны, Харди протянул винтовку японцу.

Было бы гораздо эффектнее, если бы Накаока взял ее, повернулся и навскидку трижды бы выстрелил, но он был профессиональным убийцей, а не циркачом. Прежде всего Накаока внимательно осмотрел винтовку, потом подбросил в воздух несколько листьев, определяя направление и скорость ветра. Выбрав удобное дерево, он прислонился к нему, тщательно прицелился и быстро трижды нажал на спуск. Казалось, что прозвучал всего один выстрел, но все три бутылки разлетелись вдребезги.

Харди забрал у него винтовку, и они вернулись в город.


– Машины будут двигаться по Хилл-стрит, – объяснял Харди, когда они сидели в машине на стоянке перед отелем. – Накаока будет находиться в офисе, который мы сегодня сняли. Начиная со следующей недели, он будет проводить в офисе по два-три дня в неделю до момента прибытия президента, поэтому люди в здании привыкнут к нему. Если кто-то будет интересоваться, то он скажет, что занимается импортно-экспортными операциями, имеет дело с Тайваньским антиквариатом. Этим в городе занимается еще около тридцати других компаний, поэтому здесь нет ничего необычного. Вы сами видели, какой обзор всей улицы открывается из окна офиса, промахнуться он не может. Это, в основном, тот же план, что применялся в Далласе. Здесь он тоже сработает. Единственная трудность заключается в отходе с места покушения, и Накаока хочет, чтобы у него был шанс ускользнуть. Есть у вас какие-нибудь вопросы?

Акбар внимательно посмотрел на Накаоку.

– Надеюсь, вам хорошо заплатят за работу? – спросил он.

– Это наше с ним дело, – сердито оборвал его Харди. – Я отвечаю за операцию и сам расплачиваюсь, а вы здесь для того, чтобы по возвращении доложить о наших успехах в подготовке операции. Еще есть вопросы?

Вопросов больше не было. Акбар молча вышел из машины и направился в отель. Уже был восьмой час вечера, и он опоздал на самолет, чтобы вернуться в Лондон. Значит, надо было лететь завтра.

Харди повез Накаоку в аэропорт, откуда тот должен был улететь в Сан-Франциско. По пути Накаока поинтересовался у Харди:

– Из вашей беседы мне показалось, что мистер Акбар убежден, что покушение состоится в Лос-Анджелесе.

Харди кивнул.

– Акбар является посланцем людей, которые нам платят. Они хотят знать, как обстоят дела, и это вполне понятно, но я остерегаюсь, что еще более понятно. Поэтому он сможет рассказать им план, но для них не имеет значения, где в действительности состоится покушение, а для нас имеет, особенно если от них что-нибудь просочится. Поэтому я и просил тебя молчать во время встречи – не хотелось, чтобы ты случайно проговорился.

Накаока кивнул. Он понимал и одобрял подобные меры предосторожности.

Так как Джафар ничего не сообщил Акбару об операции «Даллас», у последнего не возникло никаких возражений, когда ему сказали, что президент будет убит. Харди не волновало, что по возвращении Акбара домой по этому поводу может возникнуть недовольство, он не предполагал, что Акбар вообще встретится с Джафаром.

Высадив Накаоку в аэропорту, Харди остановился на заправочной станции, подошел к телефону, набрал междугородный номер и стал бросать в автомат монеты в соответствии с указанием оператора. Когда его соединили с нужным абонентом, он сказал:

– Я звоню из другого города, у меня больше нет денег, поэтому не перебивайте меня, а просто запишите информацию. Приехавший в нашу страну бизнесмен с ливанским паспортом на имя Сулеймана Фалдаллы на самом деле является ливийским террористом Сулейманом Акбаром. Сейчас он находится в Лос-Анжелесе в отеле «Балтимор». Завтра вечером рейсом «Пан Ам» он улетает в Лондон. Прибыл сюда для подготовки какого-то террористического акта. Вы все записали?

Оператор прочел ему записанное и спросил:

– Могу я узнать ваше имя, сэр?

Харди повесил трубку.

41

Грег Уинтер получил сообщение в 23.00 по восточному времени. Он прочитал его, выругался про себя, снова прочитал и выругался теперь уже вслух. Сегодняшняя ночная смена была не его, и он попросился отработать в нее только потому, что утром отправлялся в отпуск и хотел выехать пораньше. Обычно он был непрочь подработать сверхурочно, но именно сегодня ему ужасно не хотелось ввязываться ни в какое дело, способное задержать его до утра и нарушить планы на отпуск. Если это случится, жена убьет его. У них уже были взяты билеты, и утром они должны были лететь в Чикаго, чтобы впервые за последний год навестить родителей жены. Билеты обмену не подлежали. Теща тоже убьет его.

– Черт побери, – зло выругался он.

Всю неделю он тщательно подчищал все дела, стол сверкал чистотой, на нем не было ни одной бумажки. И вот теперь это. На долю секунды проскочила мысль стереть это сообщение из памяти компьютера, но он моментально прогнал ее. Глядя на сообщение, светящееся на дисплее, он набрал запрос.

Ответ поступил в 1.57. В компьютерах ФБР не было данных ни на Сулеймана Акбара, ни на Сулеймана Фалдаллу.

Уинтер с облегчением улыбнулся, он в точности выполнил свои обязанности, и Бог смилостивился над ним. Значит, это просто был звонок от очередного грязного араба, пытающегося с помощью ФБР избавиться от конкурента по бизнесу. Они никак не могли понять, что если в их стране парня моментально бы забрали среди ночи, бросили бы в каталажку, избили бы и продержали пару недель до выяснения его невиновности, то в нашей стране так не поступают. Идиоты, если хотите преуспеть в бизнесе, то ищите другие пути для этого.

Как бы между делом Уинтер нажал кнопку на клавиатуре компьютера, посылая запрос в штаб-квартиру ЦРУ в Ленгли и в Управление национальной безопасности в Форт-Мид. Существовала возможность того, что парень на самом деле был террористом, но никогда не действовал на территории США, поэтому в ФБР могло не быть на него данных. Вероятность этого была примерно один к тысяче, но Грег Уинтер не был тем человеком, который мог бы допустить ошибку, проигнорировав подобную вероятность, в ФБР таким образом не сделаешь карьеру. В конце концов, его мысли вернулись к завтрашнему отпуску, он нажал кнопку, чтобы поступивший ответ был выведен на экран компьютера, тогда агент, который сменит его утром, сможет прочитать его.

К несчастью, он нажал не ту кнопку.

42

Мельник чувствовал, что сходит с ума, оказавшись в этой немыслимой ситуации. Каждый день он должен был сидеть в выделенном ему кабинете, разглядывая стены. Для разнообразия он поворачивался в кресле и смотрел в окно, размышляя о том, что они могут предпринять. Слежка за арабскими террористами была нелегким делом, и ему довольно часто приходилось сталкиваться с тупиковыми ситуациями, но этих террористов было так много, что сидеть без дела не приходилось. Теряя из виду одного, он садился на хвост другому, и ему еще не приходилось сосредотачиваться на одном деле, разыскивая всего одного человека, исчезнувшего, словно призрак.

Кроме своего задания, он мог думать только еще об одном, но мысли о Лори не приносили ему облегчения. После того завтрака у них не было возможности увидеться, и Мельник в душе надеялся, что больше никогда не встретится с ней.

Каждый день в два часа Вертер приглашал к себе Мельника для краткого обмена идеями, но никто из них не видел другого пути, кроме как продолжать раскалывать Сан-Медро.

Была еще одна линия поиска, которую старательно отрабатывали выделенные для этой цели начинающие агенты. Во время наблюдения за домом Сан-Медро на пленку снимались все, кто проходил мимо, и теперь отбирались те, кто прошел несколько раз или проявил интерес к дому. Агенты с фотографиями, сделанными с пленки, обшаривали окрестности, устанавливая всех изображенных на них людей.

Или, во всяком случае, пытались сделать это, так как работа эта была сложная, а большинство людей в окрестностях совсем не желали, чтобы их лица или имена были известны ФБР. Соседи обычно ничего не говорили даже о людях, которым нечего было прятаться от закона, так как не знали, в чем их могут обвинить. Лучше промолчать, чем потом сожалеть о своем поступке, поэтому эта линия отрабатывалась очень медленно.

Конечно, у них все еще был Сан-Медро, который до сих пор находился под арестом и не позволял адвокату добиваться его освобождения под залог. Сан-Медро понимал, что у Абрамса достаточно материала, чтобы упрятать его надолго за решетку, поэтому от временного освобождения под залог было мало толку. Единственная надежда Сан-Медро заключалась в том, чтобы убедить агентов, что он не знает о Далласе ничего больше того, что уже рассказал. Он понимал, что на самом деле ФБР не интересуют его прошлые делишки с наркотиками и сутенерством, им нужна информация о Далласе, и, если ему удастся убедить их, что он больше ничего не знает, они в конце концов отпустят его.

А если агенты ФБР убедят его, что им точно известно, что он располагает дополнительной информацией, то он сможет сообщить им эту информацию в обмен на свободу. Это напоминало партию в шахматы, где каждый делает ходы, чтобы добиться преимущества, но сейчас создалась патовая ситуация.

– Ладно, не будем вешать носа, – сказал Вертер, пытаясь убедить самого себя, что он не пал духом. – Мы всегда справлялись с этими ублюдками, так что и на этот раз что-нибудь придумаем. – Он немного помолчал. – Директор приказал мне прибыть утром в Вашингтон. Он хочет, чтобы я доложил о наших успехах. – Вертер невесело рассмеялся. – Я думаю, он предпринял что-нибудь, чтобы согласовать наши действия с ребятами из ЦРУ и Министерства финансов. Возможно, что если мы сосредоточим наши общие усилия на этом деле, то что-нибудь и выйдет. Хуже, во всяком случае, от этого не будет.

Мельник согласился с ним, что хуже от этого, конечно, не будет. По мере того, как Вертер говорил, в голове Мельника созрела идея, и теперь он сидел, почти не дыша, чтобы эта идея не отразилась у него на лице. Выйдя из кабинета Вертера на улицу, Дэвид пошел пешком, продолжая обдумывать свою идею. Все знали о том, что Директор работает круглосуточно и, похоже, совсем не спит, а Вертер сказал, что Директор хочет видеть его с самого утра, что на языке Директора должно означать восемь, а то и семь утра.

Там, в кабинете, он не стал ничего спрашивать у Вертера, но, вернувшись к себе, позвонил по телефону в справочное бюро и выяснил расписание рейсов на Вашингтон. Повесив трубку, Мельник улыбнулся. Если Вертер полетит завтра первым рейсом, то он не успеет к назначенному времени. Мельник пораньше ушел из своего кабинета, так как был слишком возбужден, чтобы сидеть и разглядывать стены.

– Это я, Мельник, – произнес он в микрофон.

– Поднимайтесь, – раздался из переговорного устройства голос Лори, и в следующую секунду дверь открылась. Мельник стал подниматься по лестнице, и, когда добрался до ее квартиры, она уже ждала в дверях.

Он ждал сколько мог. Сначала поел в маленьком итальянском ресторанчике, расположенном за углом, в надежде, что туда может заглянуть Лори. Когда он закончил есть, было семь часов, все равно слишком рано. Он пошел в кино, и, когда вышел оттуда, было начало десятого. Дэвид еще погулял до пятнадцати минут одиннадцатого, но больше ждать не смог.

И вот теперь он прошел через холл и подошел к ней.

– Я как раз проходил мимо и решил, что мне следует поговорить с Чарльзом о том, что он завтра будет докладывать Директору.

– Ох, дорогой, – сказала Лори. – Должна тебя разочаровать. Ты опоздал. Встреча назначена на семь утра, ведь Директор никогда не спит, поэтому Чарли улетел сегодня вечером и ночь проведет в Вашингтоне.

Они посмотрели друг на друга, Мельник не мог больше сдерживаться и сконфуженно улыбнулся.

– На самом деле, я так и предполагал, – сказал он.

Лори кивнула.

– Я так и подумала, что ты все вычислил. Ты ведь умный мальчик?

Она взяла его за руку и провела в квартиру.


Лори лежала и смотрела на спящего Дэвида. Взглянув на часы, она увидела, что они показывают без пяти три, потом перевернулась на спину и уставилась в потолок.

Такого она не ожидала. Лори в отчаянии закрыла глаза. Нет, конечно же, ожидала, надеялась на это… О, Боже!

Они не виделись примерно неделю, он не звонил, и ей не хотелось его видеть. Лучше всего было бы забыть обо всем. Ну, может быть, не забыть, а просто покончить с этим. Когда Чарли сказал ей, что проведет ночь в Вашингтоне, у нее сразу промелькнула мысль позвонить Дэвиду, и ей самой стало стыдно от этой мысли. В конце концов, ведь он же не звонил. И, когда он появился перед дверями ее квартиры, она не прогнала его, совсем нет. Теперь, лежа и глядя в потолок, она думала об этом.

Ладно, это судьба, ведь это не она позвонила ему. Она бы сама никогда не позвонила, и, если бы он сам не пришел сегодня вечером, она бы оставалась дома одна и все было бы кончено. Лори посмотрела в потолок и поняла, что лжет сама себе.


Ошибка Грега Уинтера была обнаружена в три часа ночи. О ней доложили ночному дежурному, который знал об утренней встрече с Вертером, о том, что в экстренных случаях следует будить Директора, и принял решение разбудить его. Принятие решения о том будить или нет Директора среди ночи было одной из главных обязанностей ночного дежурного, и он знал, что лучше лишний раз разбудить его, чем не сделать этого в случае необходимости.

На этот раз решение дежурного оказалось абсолютно верным, и он получил приказ немедленно разыскать Вертера. Дежурный позвонил в нью-йоркскую контору ФБР, где ему сообщили название отеля, в котором Вертер остановился в Вашингтоне. В половине пятого утра Директор, Вертер и дежурный сидели за дубовым столом в зале заседаний штаб-квартиры ФБР на Пенсильвания-авеню.

Совещание было закончено в пять часов двадцать три минуты, а в пять тридцать Вертер уже вышел на улицу в утреннюю прохладу. Небо было хмурым, но вскоре должны уже были появиться первые лучи солнца. Вертер подумал о том, чтобы вернуться в отель и немного поспать, но он понимал, что не сможет уснуть после этого совещания. Боже мой, как это могло произойти? Само по себе проникновение в страну известного ливийского террориста было ужасно, но как можно было, узнав об этом, позволить ему улететь?

Вертер сердито потряс головой. Ему очень не хотелось рассказывать Мельнику о подобном проколе, но когда он немного прошелся по темной улице, то понял, что обязан это сделать. Мельнику надо рассказать об этом, ведь он единственный, кто сможет помочь, а ему надо было на кого-то опереться в этом деле. Вертеру на самом деле нравился Мельник, если бы только не это его чертово высокомерие. Вертеру очень не хотелось говорить о том, что произошло, особенно после этого прокола с Асри, но еще больше ему не хотелось обращаться к Мельнику за помощью Моссада.

Вертер подумал, что все равно не сможет уснуть в отеле, и не было смысла возвращаться туда и пытаться отдохнуть, особенно в таком состоянии. Но еще очень рано, и что делать?

Надо попытаться обернуть это обстоятельство себе на пользу. Если он поторопится, то в шесть будет в аэропорту и с первым же рейсом улетит в Нью-Йорк. В Нью-Йорке он будет в семь, в восемь будет дома и с самого утра возьмется за работу.

Он остановился у телефонной будки и набрал номер отеля Мельника в Нью-Йорке. Ему ответил заспанный оператор, и Вертер попросил соединить его с номером Мельника. После двадцатого звонка оператор снова включился в разговор и сказал, что в номере никто не отвечает. Где этот чертов израильтянин мог быть в половине шестого утра? Вертер передал Мельнику сообщение, что будет ждать его у себя дома на завтрак в восемь часов.

43

Дэвид проснулся в семь часов, чувствовал он себя прекрасно. Он потянулся, повернулся на бок и уткнулся лицом во что-то мягкое. Сначала он не понял что это, но потом открыл глаза, и его взору предстала копна рыжих волос, разметавшихся по подушке. И вдруг он понял, почему так хорошо себя чувствует.

На улице только-только начало светать, в открытое окно заползал бледный утренний свет, оставляя пока в темноте углы комнаты. В окно Мельнику был виден дом на противоположной стороне улицы, в нескольких окнах которого горел электрический свет. Он подумал, что ему нравится стук мусорных ящиков за окном, шум проезжающих машин и эта уютная утренняя дымка. Еще раз потянувшись, он откинул простыню.

Лори зашевелилась, пробуждаясь, повернулась на бок и посмотрела на обнаженного мужчину, лежащего в ее постели. На душе у нее было грустно.

Дэвид, гладя ее грудь и плоский упругий живот, подумал, что Лори не верит в происходящее.

А Лори понимала, что должна все объяснить ему, сказать, что они не могут больше встречаться, но что-то мешало ей сделать это. Внезапно она тихонько рассмеялась.

«Боже мой, – подумал Дэвид, – это самый сладострастный смех в мире». Он наклонился к Лори, и их губы встретились.

«Ведь нас свел случай, – думала Лори. – И, если бы он не пришел в фехтовальный зал, они бы никогда… О, Боже, благодарю тебя за то, что он пришел». Рука Дэвида опустилась вниз, а она обняла его.

Лори нежно коснулась его тела, и Дэвид сжал ее в объятиях, рот его открылся шире, глотая воздух, тело Лори выгнулось навстречу ему. «Потом, – подумала она. – Я все ему объясню потом. О…»


В восемь пятнадцать Лори готовила на кухне завтрак, а Дэвид заканчивал свой туалет. Надевая ботинки, он вдруг понял, что с раннего вечера вчерашнего дня не имеет никакой информации о положении дел, и поэтому решил позвонить в гостиницу и узнать, не было ли для него сообщений.


В семье Вертеров редко ели ветчину, потому что в ней содержится холестерин, но в это утро Лори решила наказать себя. Только она открыла пакет и бросила первый кусок ветчины на сковородку, как услышала, что дверной замок открывают ключом. Прихожая была как раз напротив кухни. Мысли отказывались повиноваться ей, Чарли был в Вашингтоне, значит, это, наверное, грабитель. Так и застыв с куском ветчины в руке она стояла и смотрела на открывающуюся дверь.

– Привет, – сказал Чарли, повернулся, вытащил ключ из замка и закрыл за собой дверь. Тело Лори охватили одновременно и жар и холод, она повернула голову в другой конец прихожей – там была гостиная, ванные, спальни… и Дэвид.

– Не мог спать, поэтому приехал домой пораньше, – сказал Чарльз. – Да еще этот чертов самолет опоздал на полчаса. Мельник здесь?

Лори окаменела от этого вопроса. Откуда он мог узнать?

– Что случилось? – спросил Вертер. – Ты бледна, как привидение.

В спальне Дэвид повесил трубку телефона, выслушав сообщение, переданное ему оператором отеля, и в этот момент услышал звук открываемой двери и голос Вертера. Подчиняясь скорее автоматизму, чем разуму, Дэвид быстро окинул взглядом спальню – слава Богу, Лори успела здесь все убрать, – подошел к двери спальни и осторожно выглянул как раз в тот момент, когда Вертер из прихожей направился на кухню. Дэвид решительно выскользнул в коридор, осторожно приоткрыл дверь туалета, зашел туда, спустил воду в унитазе, снова открыл дверь и, не таясь, направился на кухню.

– С тобой все в порядке? – спросил Чарльз, кладя руку на плечо Лори.

Она конвульсивно дернула головой.

– Ты меня напугал, я подумала, что это грабитель.

Вертер рассмеялся.

– Извини, мне, наверное, надо было хотя бы постучать. Я как-то не подумал об этом.

Все ее мысли продолжали крутиться вокруг вопроса: «Мельник здесь?». Откуда он мог знать и почему ведет себя так спокойно? И где, черт побери, Дэвид? Он должен быть в спальне. О, Боже, неужели он не услышал, что Чарли пришел? Потом она услышала звук воды в туалете, и через несколько секунд в прихожей показался Дэвид. В этот же момент что-то зашипело, и кухня наполнилась дымом.

– Ветчина! – воскликнула Лори, пытаясь отвлечь внимание Чарли.

На какое-то время ей это удалось, Чарли повернулся, бросился к плите и схватил у нее сковородку. Лори подумала, что, может быть, все обойдется, и стояла теперь в растерянности, не зная что делать.

Следующий момент был самым ужасным в ее жизни. Словно в замедленном кадре, она увидела, как на кухню вошел Дэвид, а Чарли отставил в сторону сковородку. Лори подумала, что сейчас упадет в обморок, она была бы рада, если бы это произошло.

– Привет, Дэвид, – сказал Чарльз. И все. Больше ничего.

– Доброе утро, как раз к завтраку, – ответил Дэвид как ни в чем ни бывало. – Что случилось с ветчиной?

– Я напугал Лори, она решила, что это грабитель.

– Неужели в Нью-Йорке действительно происходят подобные вещи? Это ужасно.

«Что здесь, черт побери, происходит? – подумала Лори. Она ничего не понимала в их разговоре. – Почему Чарли не…? А почему Дэвид…»

– У нас есть швейцар, – сказал Чарльз, – но, наверное, женщины все равно боятся ограблений, слишком уж много об этом говорят. Извините, я опоздал. Вы только что пришли?

Дэвид кивнул и улыбнулся Лори.

– Вы раздавите ветчину, – сказал он.

Лори опустила глаза и увидела, что сжимает в руке кусок ветчины.

– Ох, – воскликнула она, все еще не понимая, в чем дело, и, только чтобы хоть что-то сказать, выпалила первую пришедшую в голову глупость: – Но ведь вы, евреи, не едите ветчины.

– Иногда я люблю съесть немного ветчины, – сказал Дэвид, – но из-за Ветхого Завета и холестерина не делаю этого часто. Извините, меня не было в отеле, когда вы звонили, – обратился он к Чарльзу. – Выходил с утра побегать трусцой. – Дэвид снова обернулся к Лори. – Похоже, что вы еще в шоке, видно, Чарльз здорово напугал вас. Позвольте, я приготовлю. – С этими словами он забрал у нее из рук кусок ветчины.

– Да, да, спасибо, – сказала Лори. – Пойду вымою руки. – Выходя из кухни, она крикнула через плечо: – Пейте кофе, он уже должен быть готов.

Лори услышала звякание чашек, зашла в спальню и остановилась, пытаясь окончательно прийти в себя. Она до сих пор не понимала, что спасло ее.

44

– Ну, что нового в Вашингтоне? – спросил Мельник, напуская на себя равнодушный вид, чтобы скрыть внутреннее напряжение. Он выбросил в мусорное ведро сгоревший кусок ветчины, положил на сковородку несколько новых кусков и снова поставил сковородку на огонь. Подняв глаза, он увидел, что Вертер внимательно смотрит на него, и почувствовал, как у него подвело живот. Он очень не любил оказываться в подобных ситуациях, и с его стороны было безумием допустить, чтобы так случилось.

– Поганые дела, – сказал Вертер. – Но мы сами в этом виноваты.

Мельник бросил на него взгляд, но Чарльз смотрел в сторону.

– Мы должны нести ответственность за свои действия, – произнес Вертер и остановился, словно потерял мысль.

Мельнику было интересно, о чем он думает. Неужели он что-то подозревает? Он ждал продолжения разговора, но, казалось, Вертер с головой ушел в свои мысли. Наконец Мельник не выдержал:

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

– Все это очень сложно. – Вертер посмотрел на Дэвида. – Наши взаимоотношения. – Он с сожалением покачал головой. – Наши отношения, черт побери, слишком сложны.

Мельник не знал, что сказать на это.

– Мы не можем строить их правильно, – продолжил Вертер. – Я никого не оправдываю, но хочу, чтобы вы поняли. Я не говорю, что в этом нет чьей-то ошибки, конечно, ошибка есть, но существуют и определенные причины. И все дело в том, что это слабые причины.

– Вы правы, – согласился Мельник, – я…

– Не знаю, как это случилось, – продолжил Вертер, не обращая внимания на слова Мельника. – В то время казалось, что это отличная идея, но люди не думают о будущем, поэтому вместо одной объединенной программы все ведомства следят за своими собственными террористами.

Мельник совсем смутился. О чем говорит этот человек? Он почувствовал, что до сих пор держит в руках сковородку, и перевернул ветчину на другую сторону.

– Думаю, что вы правы, – осторожно произнес он. – А где яйца?

Вертер достал из холодильника шесть яиц и начал разбивать их.

– Мы должны отвечать за то, что происходит внутри страны, но нас не касается, если это происходит в границах только одного штата. Министерство финансов отвечает за все, что угрожает жизни президента. Проблемы, связанные с действиями за границей, относятся к ведению ЦРУ, за исключением тех вопросов, которые с помощью современных технических средств разведки решает Управление национальной безопасности. Теперь вы видите, что если даже не принимать во внимание военную разведку и разведку дипломатов, то все равно это очень сложно. Так ведь?

Мельник кивнул.

– Каждый из нас идет своим путем. Мы стараемся взаимодействовать, действительно стараемся, не боремся за сферы влияния, хотя думаю, что всегда будут находиться люди, которые будут за это бороться. Но, в основном, мы стараемся взаимодействовать. Нас губит бюрократия, но на самом деле я не могу никого конкретно обвинить в этом.

– Обвинить в чем? – спросил Мельник.

Вертер вздохнул.

– В штаб-квартиру ФБР в Вашингтоне поступил анонимный звонок. Это было три дня назад, и звонивший сказал, что ливанский бизнесмен, приехавший в нашу страну, на самом деле является ливийцем и разъезжает с фальшивым паспортом. Звонок был из Лос-Анджелеса, и звонивший еще добавил, что этот ливиец на следующий день в шесть вечера улетает беспосадочным рейсом «Пан Ам» в Лондон. Значит, в нашем распоряжении было почти двадцать четыре часа, чтобы схватить его.

– И что же произошло?

– Анонимщик назвал и имя, под которым улетал этот ливиец, и его предположительное настоящее имя. В штаб-квартире на оба имени данных не оказалось, поэтому был сделан запрос в ЦРУ, но он каким-то образом потерялся.

– Кто потерялся?

– Запрос. В ЦРУ проверили имена и нашли одно из имен в списке подозреваемых террористов. Когда они направили ответ на нашу штаб-квартиру, кто-то пропустил входящий номер, и когда поступило сообщение, что запрашиваемое нами имя числится у них в списке подозреваемых террористов, то человек, который принял это сообщение, не знал, что с ним делать. Произошла какая-то ошибка при вводе запроса в компьютер, и ответ пришел не под тем номером, под которым посылался запрос, поэтому ответ хранился в памяти день или два.

– Вполне достаточно для того, чтобы ливиец успел на следующий день улететь?

– Точно.

– А вы проверили списки в аэропорту? Действительно там был ливанец с указанным именем?

– Да, он улетел.

– Понятно, значит, вы думаете, что звонивший сказал правду и это действительно был ливийский террорист, а это, в свою очередь, означает, что он может иметь отношение к нашему делу.

– Если все правда, то он явно имеет отношение к нашему делу. Сколько операций ливийцы могут затевать одновременно?

– Вы знаете его имя?

– Настоящее имя? Сулейман Акбар.

Глаза Мельника сверкнули.

– Вы его знаете?

Мельник кивнул.

– Это один из людей Джафара.

– Кого?

– Аяна Аллах Джафара, главы организации «Кирбалла» – одной из ливийских террористических организаций Каддафи. Он один из доверенных людей Каддафи. Акбар еще в Лондоне?

– Это единственный положительный момент. Он остановился в Лондоне и контактирует с известной группой ливийцев. Возможно, они что-то затевают, Скотленд-ярд следит за ними, но пока в их действиях нет ничего противозаконного. Вряд ли их возня имеет отношение к нам.

– Но Скотленд-ярд знает, где Акбар?

– Что? Извините, но я вижу, что ветчина снова сгорела.

Мельник схватил с огня сковородку.

– Яйца готовы?

– Вот они. – Вертер протянул ему чашку. – Лори займется этим, не понимаю, что она там так долго делает.

Мельник вылил разбитые яйца в сковородку, перемешал их с ветчиной и снова поставил на огонь.

– Тут должна существовать какая-то связь, – сказал он.

– Я тоже так думаю. С ливийцем все ясно, это не может быть совпадением. Нет, конечно, всякое может быть, но…

– Такой вещи, как совпадение, не существует. Это говорил Зигмунд Фрейд. Все происходящее имеет свое значение.

– Не уверен, что это говорил Фрейд, но я с вами согласен.

– Если Скотленд-ярд следит за Акбаром, то и мы можем проследить. Вы уверены, что Скотленд-ярд знает где он?

Вертер кивнул.

– Надо попросить их немедленно арестовать его.

– Но это целая проблема, – сказал Вертер. – Скотленд-ярд следит за подобными людьми, но они не будут арестовывать его. Он не нарушил никакой закон, и они не захотят иметь неприятностей.

– А фальшивый паспорт?

Вертер покачал головой.

– А как это доказать? Он будет утверждать, что он ливанец и его зовут Сулейман Фалдалла, а именно это и записано в его паспорте. Как доказать обратное? Если арестовать его и засадить за решетку, вмешается посольство Ливана, и глазом не успеете моргнуть, как арабские студенты выйдут на улицы с требованием положить конец дискриминации арабов в Великобритании. А вслед за арабами на улицы высыпят бритоголовые бандиты и начнут избивать их велосипедными цепями и камнями. Представляете себе картину? Нет, они не захотят таких неприятностей, тем более, что мы не можем предоставить точных доказательств, что Акбар замешан в серьезном преступлении. А кроме того, у Скотленд-ярда не такие отношения с ЦРУ, чтобы доверять им на слово. Поэтому они не захотят беспорядков в Лондоне из-за наших подозрений.

– А может ЦРУ выкрасть его?

Вертер снова покачал головой.

– Вы рассуждаете, как ребенок. Разве это возможно после скандала с «секретной армией»? Они теперь даже и помышлять не смеют о подобных незаконных операциях. – Вертер замолчал и подумал, что наступил момент, когда он должен снять шляпу и попросить о помощи.

– Я понял, – кивнул Мельник. – Мы позаботимся об этом.

Вертер почувствовал одновременно удивление и облегчение. Неужели все может пройти так легко? Никаких пренебрежительных взглядов? Никаких попыток выказать свое превосходство?

Мельник был так рад, что разговор с Вертером касался только их дел, что готов был пообещать ему выкрасть Горбачева, если бы это понадобилось ФБР.

– Вы расскажете мне все детали? – спросил он. – О людях, с которыми он встречается.

– Конечно, – ответил Вертер, – но мне не хотелось бы знать о том, что вы собираетесь делать. Вы меня понимаете?

– Понимаю.

Вертер не находил нужных слов и наконец выдавил из себя:

– Спасибо.

И теперь настала очередь Мельника выразить свое удивление.

– Но ведь мы же вместе с вами участвуем в этом деле. Так ведь?

Вертер кивнул.

– Сколько на это потребуется времени? – спросил он.

Мельник пожал плечами.

– Обычно мы выполняем заказы на доставку в двадцать четыре часа.

Они посмотрели друг на друга, улыбнулись, потом загоготали.

Лори вышла из спальни, вернулась на кухню и остановилась в изумлении. Дэвид и Чарли стояли перед плитой, на которой ужасно горела ветчина, смешанная с яйцами, и смеялись. Смеялись!

45

– Как это случилось? – спросил Джулиан Мазор. – И кстати, как там погода?

В Израиле светило яркое солнце. Мазор вспомнил, как ребенком жил в Словакии и читал в школе истории о Земле обетованной, где всегда светит солнце. Он часто думал о ней, как о прекрасной сказке с ярким солнцем, голубыми небесами и прозрачным чистым воздухом, когда уходил из грязного и тесного помещения школы и шел по мрачным улочкам в маленькую квартирку, в которой жили его родители. Он помнил, как радовался, услышав об агрессии Гитлера, потому что родители говорили, что теперь им придется уезжать в Палестину. Родители плакали, а он никак не мог понять почему. Что могло быть лучше Палестины?

Они уехали в дождливый день в августе 1938 года. Мазор вспомнил железнодорожный вокзал, клубы пара, вырывающиеся из-под колес локомотива, струи дождя на окнах поезда, слезы на щеках матери. А он спокойно уснул в поезде, мечтая о Иерусалиме и ярком солнце.

И еще долгое время он не понимал, как им повезло, что они не просто уехали из Европы, а попали в Палестину. Теперь-то он отлично знал о тысячах евреев, которых не пропустили через границу британские войска, послав их тем самым на ужасную смерть. Но сейчас он буквально страдал от палящего солнца. Мазор любил Израиль, но вместе с тем ненавидел солнце.

– У нас идет дождь, – сказал Мельник, – уже два дня не прекращается.

«Какое блаженство» – подумал Мазор и представил, как прохладные струи дождя омывают лицо Мельника. Ему тоже захотелось очутиться там, задрать вверх лицо и руки и открытым ртом ловить капли божественного нектара.

– Здесь холодно, сыро и мрачно, – продолжил Мельник. – А в здании ФБР нельзя открыть окна или отключить кондиционер. Эта страна полностью управляется компьютерами, а не людьми. Если по календарю зима закончилась, компьютеры отключают отопление, несмотря на то, что еще холодно, а когда по календарю наступает лето, компьютеры включают кондиционеры.

Мазор вздохнул. Если бы Господь решился создать рай на земле, то ему пришлось бы учредить министерство жалоб, и, может, поэтому он и не спешит с созданием рая.

– Так что случилось? – снова спросил он.

– Вы уверены, что эта линия безопасна? – спросил Мельник.

– Что тебе сказать на это? Ты звонишь в Моссад из посольства Израиля в Вашингтоне по самой нашей безопасной линии. – Мазор помолчал несколько секунд. – Это действительно важно?

– Да.

– Тогда тебе лучше приехать сюда и все мне рассказать.

– Я могу успеть на двухчасовой рейс на Лондон. Вы можете встретиться со мной в Лондоне?

Мазор оживился: вполне возможно, что в Лондоне идет дождь. Но соображения экономии насторожили его.

– Почему в Лондоне? Почему ты не можешь приехать сюда?

– Так надо, поверьте мне.

Конечно, Мазору хотелось верить Дэвиду.

– Ты уверен, что это так важно? – Мазору предстояло оправдать необходимость этой поездки перед административным отделом, новым главой которого была теперь женщина, которая не понимала, почему надо на что-то тратить деньги. – Надеюсь, это не очередная вспышка твоей блестящей интуиции?

– Это важно, Джулиан, – тихо сказал Мельник. – Разве я когда-нибудь обманывал вас?


В пивной было мрачно и холодно. У Мазора не было галош, и легкий плащ, который был на нем, совсем не спасал от английского дождя. Пока он дошел сюда, он промок насквозь, и теперь пиджак и даже рубашка были мокрыми. Ноги тоже полностью промокли, и ему очень хотелось снять носки, выжать их и высушить. В дальнем конце длинного зала, словно мираж, сверкало пламя камина, но все пространство перед ним было плотно заставлено стульями, а здесь, за их столиком, тепла не чувствовалось совсем.

– Так что же случилось? – спросил Мазор, отхлебывая пиво, – единственное, что было теплым в этом помещении. Нет, никогда он больше не будет жаловаться на Израиль.

Мельник вытащил пачку сигарет и предложил ему. Мазор отрицательно покачал головой.

– Я бросил.

Мельник кивнул, не выразив никакого удивления, подобное ему уже приходилось слышать.

– И как долго вы не курите в этот раз? – спросил он.

Мазор посмотрел на часы.

– Восемнадцать часов, не учитывая разницу во времени.

– Включая прошлую ночь, когда вы спали?

– Чувство юмора тебя не покидает, – ответил Мазор.

Ему пришлось заполнить пятнадцать форм, чтобы оправдать необходимость этой поездки, и вот теперь он промок, замерз и чувствовал себя отвратительно.

– Давай займемся нашими делами. Что случилось? Ты рассказал мне, что ФБР получило сообщение о террористе и упустило его. Почему это произошло?

– В штаб-квартиру ФБР в Вашингтоне поступил анонимный звонок о том, что Сулейман Акбар находится в США по фальшивому паспорту.

– Акбар? – Глаза Мазора заблестели. – В Соединенных Штатах? Ведь он там впервые, да?

– Конечно. В ФБР не было на него данных и они отправили запрос в ЦРУ. К тому времени, как пришел ответ, в ФБР затерялся оригинал запроса, и никто не понял что делать с этим ответом.

Мазор недоверчиво покрутил головой.

– И как они это объяснили?

– Очень просто – ошибка компьютера. Именно так американцы и объясняют все неудачи, и никто не возражает против этого. Это не их вина, и никто за это не отвечает.

– Ты становишься старым брюзгой, – сказал Мазор. – Когда мы покончим с этим делом, я подберу тебе хорошенькую партнершу.

Мельник внезапно покраснел, что очень удивило Мазора, не ожидавшего такой реакции. «Пора, – подумал он. – Мужчина не должен жить в одиночестве». Он уже открыл было рот, чтобы подковырнуть Дэвида, но сдержался. Мельник действительно выглядел очень смущенным, и Мазор решил, что не стоит касаться этой темы.

– Но они разобрались в конце концов? – спросил он, возвращаясь к предмету разговора.

Мельник кивнул.

– Но к этому времени Акбар уже улетел из Лос-Анджелеса в Лондон. ФБР связалось со Скотленд-ярдом, и те обещали встретить его в аэропорту Хитроу и проследить.

– И ты считаешь, что он имеет отношение к Эль-Куширу и Мохаммеду Асри? Это часть операции «Даллас»?

– Это должно быть именно так. Уж слишком много совпадений, не правда ли?

– В любом случае неплохо будет побеседовать с Акбаром.

– Это точно, хорошо бы с ним побеседовать.

46

– Мне очень жаль, но мы упустили его, – сказал инспектор Туэйт. – Уверен, вы понимаете, что почти невозможно проследить за опытным человеком, старающимся оторваться от слежки, и боюсь, что наше метро специально предназначено для того, чтобы уходить от хвоста.

Мельник бросил взгляд на женщину, сидевшую рядом с ним. Перед тем как улететь домой, Мазор приказал Деборе Штерн поступить в распоряжение Мельника. Дэвид очень удивился, что Мазор отправился домой сразу же после их разговора, ведь он всегда говорил, что очень любит Лондон. Мельник встретился с Деборой Штерн перед зданием Скотленд-ярда, и, прежде чем зайти внутрь, они обсудили положение дел. Дебора сказала, что получила распоряжение Мазора вместе со своей группой оказать полное содействие Мельнику в выполнении этой операции и что она не видит в этом задании ничего сложного.

И вот теперь сложности появились. Туэйт снова заговорил, но Мельник, погруженный в собственные мысли, не услышал его. Наступившая тишина вернула его к действительности, он посмотрел на инспектора и понял, что тот ожидает ответа на свой вопрос.

– Извините, – произнес Мельник, – вы что-то сказали?

– Я сказал, – ответил Туэйт с довольной улыбкой, – что, к счастью, мы уже некоторое время следим за друзьями Акбара.


Как и у большинства европейских стран, у Англии были странные отношения с террористами. Официально и, конечно, в глубине души Англия ненавидела и осуждала любые проявления терроризма, но сама ее душа была покрыта оболочкой прагматизма.

Когда взрывается бомба в пивной, Скотленд-ярд бросает все силы на расследование, и если террористов обнаруживают, то они предстают пред судом по всей строгости закона, и все-таки как власти, так и общественность предпочитают, чтобы не было ни взрывов, ни процессов над террористами. И если для этого надо закрыть один глаз на временное пребывание подозреваемых террористов на территории Великобритании, то этот глаз закрывается.

Но, конечно, второй глаз держится открытым, чтобы быть уверенным, что законы не нарушаются непосредственно на территории Великобритании, а если и готовятся какие-то преступления, то они не направлены непосредственно против народа Великобритании. Официально британские власти не обращают внимания на подозрительную деятельность арабов, пока эта деятельность соответствует рамкам английских законов, но неофициально власти с удовольствием сотрудничают со службами безопасности других стран, предупреждая их об активности арабов.

Организация «Эль-Гаффур» представляла собой террористическую группу, названную так по имени их покойного лидера Ахмеда Эль-Гаффура, который был похищен и убит террористами Ясира Арафата. Насколько было известно членам организации «Эль-Гаффур», основной их целью являлось освобождение Палестины, но на самом деле они уже превратились в проводников политического режима Каддафи. Отделение организации в Лондоне выполняло те же задачи, что и большинство обычных посольств в Швейцарии – встречало и провожало агентов, служило местом передачи информации, выполняло различные организационные задачи. Они не осуществляли никаких террористических актов на территории Великобритании, и британская полиция закрывала глаза на их нежелательное присутствие, занятая проблемами собственных террористов. Между членами организации и властями существовало что-то вроде негласного соглашения, что их не будут трогать, если они будут вести себя спокойно, и террористы четко придерживались этого соглашения. Они прекрасно понимали, что Скотленд-ярду известно об их существовании, и старались тщательно скрывать свою повседневную деятельность. Поэтому их штаб-квартира располагала несколькими конспиративными квартирами, местонахождение которых часто менялось по соображениям безопасности.

Но, когда Сулейман Акбар, проездив полдня по Лондону на метро и автобусах и оторвавшись от агентов, принявших его в аэропорту Хитроу, прибыл на конспиративную квартиру организации в южном Кенсингтоне, Скотленд-ярду опять стало известно, где он находится.

Инструкции, которые Акбар получил на конспиративной квартире, очень обрадовали его. Он должен был передать свой отчет руководителю лондонского отделения организации, который, в свою очередь, должен был вылететь в Триполи и там обо всем доложить Джафару. Самому Акбару нельзя было лететь в Триполи, потому что если за ним следили, то тогда ниточка от Лос-Анджелеса протянулась бы к Триполи. Он должен был оставаться в Лондоне и ждать дальнейших инструкций.

Акбар снял комнату в небольшой гостинице возле вокзала Виктория, стараясь тщательно скрыть радость от полученного приказа. Бойцы революции должны быть выше таких чувств, как личное удовольствие, личный комфорт и личная выгода. И тем не менее, Лондон был одним из его любимых городов. На первом месте стоял Гамбург, а потом Лондон, и главным образом из-за его массажных залов, расположенных в Сохо.

Если Нью-Йорк представляет из собой кипящий котел, то Лондон – огромный садок, где бултыхается свыше десяти миллионов человек самых различных национальностей, многие из которых являются выходцами с Ближнего Востока. Акбар был уверен, что освободился от хвоста, пущенного за ним в аэропорту Хитроу, и теперь в этой массе людей чувствовал себя в безопасности. Поздним утром он вышел из своей гостиницы и прошел пешком почти полторы мили до штаб-квартиры организации «Эль-Гаффур», которая в тот момент размещалась в одном из зданий прошлого века, освобождаемых сейчас для последующей перестройки под деловые конторы. Дома освобождались один за другим, и по мере их освобождения штаб-квартира перемещалась в следующий дом.

Услышав на конспиративной квартире, что инструкции для него еще не получены, Акбар выразил приличествующее подобной ситуации разочарование по поводу того, что не может немедленно приступить к борьбе с врагами революции, сел в автобус, потом прогулялся по Сент-Джеймскому парку и, наконец, зашел в пивную. От старых привычек трудно было отвыкнуть, но он решил не крутиться вблизи гостиницы и штаб-квартиры. Акбар не боялся, что за ним могут следить, был совершенно спокоен и поэтому не заметил ни низенького толстячка в котелке, ехавшего с ним в автобусе, ни высокого худого джентльмена, гулявшего с ним по парку, ни двух молодых людей и женщину, следовавших за ним на расстоянии.

После вкусного завтрака в пивной, состоявшего из яиц по-шотландски, фасоли и жареного картофеля, сдобренного пинтой лучшего темного эля, – религия запрещала Акбару употреблять алкоголь, но он делал исключение для английского и немецкого пива, – он вернулся в парк и покормил голубей. На заходе солнца Акбар отправился на Лестер-сквер и зашел в кинотеатр, где показывали порнографические фильмы. Спустя два часа он в прекрасном настроении вышел из кинотеатра, пошел по Лизл-стрит, свернул на Уордор-стрит и, полный энтузиазма, зашагал по ней.

В толпе, заполонившей Уордор-стрит, то приближаясь, то удаляясь, за Акбаром следовал низенький толстяк, и он заметил, как Акбар вошел в какое-то заведение, расположенное между двумя китайскими ресторанчиками. Широкие окна заведения были закрыты красными шторами, на которых висели фотографии улыбающихся мужчин, прикрытых полотенцами, которых массировали девушки в бикини.

Все мысли Акбара были поглощены этим запретным удовольствием. Он подошел к стойке, достал бумажник, заплатил и исчез за сверкающими дверьми.

Толстячок вернулся на угол Лизл-стрит и сделал знак газетой. К нему подошли двое молодых мужчин и женщина, все вместе они принялись обсуждать сложившуюся ситуацию.


Девушка в массажном кабинете была угрюмой и уставшей. Было только самое начало вечера, а она уже ни о чем не могла думать, кроме предстоящих длинных часов работы, после которых можно будет вернуться в свою квартирку. Когда мужчина разделся и сказал, что хочет все по полной программе, она просто молча кивнула.

Акбар почувствовал сладостную истому в паху. Расплачиваясь при входе, он попросил, чтобы ему предоставили самую молоденькую девушку, и желательно восточной национальности, а эта именно такой и была. Она была даже пухленькой, хотя он и забыл об этом предупредить. Да, сегодня у него был удачный день. Глаза у девушки были полузакрыты. Когда во время своего первого визита в Лондон он впервые посмотрел порнографический фильм, то в том фильме у девушки были такие же полузакрытые глаза, которые никогда не смотрели на партнера, как будто ей было стыдно своих мыслей и того, что она хотела сделать.

Девушка спросила, нужно ли ему полотенце, и он отрицательно покачал головой, тогда она указала ему на стол, и Акбар лег на него. Он попытался заглянуть девушке в глаза, но у него ничего не вышло, она так и не поднимала глаз. Наверное, она стыдилась того, что собиралась сделать с ним.

Девушка скучала: одна из англичанок, работавших вместе с ней в этом массажном зале, научила ее нагонять на себя скуку. Она плеснула Акбару на грудь немного лосьона и принялась массировать, не видя ничего, кроме долгих часов предстоящей работы, растягивающихся в годы и заканчивающихся темной пустотой.

Когда девушка наклонилась над Акбаром, ее халатик распахнулся, но она совершенно не обратила на это внимания. Акбар уставился на ее груди, подрагивавшие в такт ее движениям, он почувствовал, как ее руки опускаются все ниже и ниже по его телу, все его тело и мужская плоть налились силой. Он перевел взгляд от ее груди на лицо, но так и не встретился с ней взглядом. Наверное, ее испугали его сила и мощь.

А девушка совершенно не обратила на это внимания, она просто бездумно работала с очередным телом, словно домохозяйка, моющая посуду после обеда. Ей было скучно, Боже, как ей было скучно.


Основным полем деятельности Деборы Штерн была «социологическая разведка». Вряд ли ее можно было назвать шпионом, скорее, ей подошло бы название «эксперта по стране». В ее задачу входила оценка отношения англичан к событиям, связанным с Израилем. Подобную оценку она делала на основании изучения настроений, прессы и других открытых источников, короче, она вела себя так, как и должен вести себя представитель разведки, работающий в дружественной стране. Но если бы эта страна впоследствии превратилась в недружественную, то Дебора без колебаний стала бы действовать, как настоящий шпион, к чему в свое время она была тщательно подготовлена. Она не хотела, чтобы ей когда-нибудь пришлось работать против Англии, но очень обрадовалась возможности поработать с Дэвидом Мельником, ведь надо было хоть когда-нибудь воспользоваться той тщательной подготовкой, которую она получила в Израиле.

Дебора была привлекательной молодой женщиной, и, когда она появилась на Уордор-стрит напротив дверей массажного зала, к ней со всех сторон посыпались предложения от мужчин. Отвязаться от них было довольно легко, она просто называла завышенную на несколько фунтов цену, и мужчины тут же исчезали в поисках более дешевого удовольствия. Хотя день сегодня и был солнечным, ее зонтик не привлекал ничьего внимания, причуды английской погоды были хорошо известны даже туристам. В течение дня Дебора хорошо рассмотрела Акбара в бинокль, который лежал у нее в сумочке, поэтому она легко узнала его, когда он вышел на улицу из массажного зала.

Акбара можно было помещать прямо на рекламный щит – полностью удовлетворенный клиент. Застегивая молнию своей короткой кожаной куртки, он дружелюбно улыбался всем прохожим. Потом он прошел по Уордор-стрит и пересек Шафтсбери-авеню.

Дебора двигалась за ним в толпе. Чувствовалось, что Акбар никуда не спешит, а просто бесцельно гуляет, наслаждаясь прекрасным весенним лондонским вечером. Потом он свернул на Оксфорд-стрит, где еще работали магазины и народу было больше. Дебора медленно приблизилась к нему.

Пока Акбар стоял на перекрестке, ожидая зеленого сигнала светофора, Дебора подошла почти вплотную к нему, а когда дали зеленый, она легонько оттолкнула пожилую пару и пошла прямо за Акбаром, помахивая на ходу зонтиком. Зонтик качнулся вперед, и его кончик почти коснулся ноги Акбара как раз под коленом. В этот момент Дебора ткнула зонтиком вперед и нажала кнопку, вмонтированную в ручку.

Акбар слегка дернулся, почувствовав укол, но, когда он обернулся, Дебора уже обходила его сбоку, и он не увидел никого, кроме пожилой пары и других людей, переходивших вместе с ним улицу.

Укол, который он почувствовал, был мгновенным и не сильным, так что Акбар не стал больше думать о нем, а продолжал вместе с толпой переходить улицу. И только пройдя полквартала, он начал чувствовать слабость. Он уже почти дошел до Оксфорд-сквер, когда споткнулся и чуть не сбил женщину с покупками, которая сердито взглянула на него и оттолкнула. Стоя на коленях, Акбар почувствовал, как кто-то подхватил его под руки и стал поднимать. Рядом начали останавливаться прохожие, и кто-то из них спросил:

– Что случилось?

– Моему другу стало плохо, – услышал Акбар чей-то голос, и сильные руки подхватили его и потащили через толпу к краю тротуара.

Он не мог ни говорить, ни видеть, и только с трудом слышал голос, кричавший у него над ухом:

– Такси! Моему другу стало плохо. К вокзалу Виктория, пожалуйста!

Язык у Акбара распух, он почувствовал, что падает вперед, и погрузился в темноту. Последнее, что он слышал, был стук закрываемой дверцы такси, машина двинулась вперед, унося его в небытие.

47

– Что мы теперь будем с ним делать?

Глаза у Акбара были открыты, он чувствовал, что мог бы подвигать ими, но для этого у него совершенно не было сил. Он лежал, уставившись в потолок, и прислушивался к разговору. Акбар был напуган и ловил каждое слово, но у него было ощущение, что он находится в другом мире и все эти странные слова не имеют к нему отношения.

– Безусловно, от него надо будет избавиться, – сказала женщина. – Он рассказал нам все, что знал.

– Конечно, мы можем его убить, – согласился мужчина, – но не уверен, что это лучший выход. Возможно, что это необходимо, но тут есть некоторые проблемы.

Дебора сердито посмотрела на него, и Мельник выдавил из себя улыбку. Она была неопытна, молода и решительна, видела в Акбаре только грязного дикаря, одного из врагов, пытавшихся убить ее и ее семью. У нее было только одно желание – убить этого негодяя.

А Мельник смотрел дальше, он хотел переиграть своих врагов. Он стоял, глядя на Акбара, и размышлял. Акбара они раскололи легко, и Дебора права, он рассказал все, что знал. Но все ли он знал, что надо было? Действительно ли операция «Даллас» предусматривает убийство президента в Лос-Анджелесе? Если так, то это слишком просто, и к чему тогда все эти приготовления, о которых им стало известно?

Мельнику было очень интересно, как поступит Акбар, если они отпустят его, было бы очень неплохо заглянуть в его мысли. Если он настоящий революционер, то все расскажет своим товарищам, даже зная, что будет убит за предательство. Он обязательно должен рассказать им, потому что информация о том, что их планы раскрыты, важнее его жизни. Но если он просто подонок, служащий террористам только ради того, чтобы безнаказанно насиловать и убивать – а глядя сейчас в его глаза, Мельник пришел к выводу, что так оно и есть, – то самым главным для него будет остаться в живых, и в этом случае он может еще пригодиться.

– Автомобильная катастрофа, – предложила Дебора. – Вывезем его вечером на машине в Сохо, незаметно выпустим из машины, а когда он пойдет по улице, собьем его и скроемся. Он будет выглядеть как обычная жертва дорожного происшествия.

Мельник кивнул. Из Деборы выйдет хороший агент, она понимает, что если уж убивать Акбара, то это должно выглядеть как несчастный случай. Но у Джафара наверняка возникнут подозрения, что Акбара перед этим заставили говорить. В этом случае самая обычная автомобильная катастрофа не будет казаться случайностью. От Акбара пахнет пивом, а поверят ли его собратья по религии, что он употреблял алкоголь? Знают ли они об этой его слабости, или они станут подозревать, что пиво в него влили насильно?

Конечно, он может просто исчезнуть, тело его можно зарыть в лесу, где его никогда не найдут. Но что тогда подумают его соратники? Безусловно, у них возникнут подозрения, но будут ли эти подозрения достаточно сильны, чтобы заставить их изменить свои планы?

Мельник посмотрел на Дебору. Она глядела на Акбара, и все ее чувства легко читались у нее на лице. Как она ненавидела его! Дэвид вздохнул. Он тоже чувствовал ненависть к Акбару, но научился контролировать свои чувства. Нельзя было ни утрачивать ненависти, ни поддаваться сиюминутному порыву.

Акбар не терял полностью сознания, но все равно сейчас, когда действие наркотика стало проходить, он не мог точно вспомнить всего, что с ним происходило. Сюда его привезли, но он понятия не имел, где находится, помнил только, как его вытащили из такси и поволокли по ступенькам. Потом его уложили на кровать, и он почувствовал боль в руке, похожую на ту, что почувствовал в ноге на Оксфорд-стрит, правда, новая боль была сильнее и длилась дольше. Видно, ему сделали какой-то укол.

Потом ему задавали вопросы, и он пытался соврать, но вопросы повторялись, и его, в конце концов, охватил страх. Они знали его настоящее имя и понимали, что он лжет. Акбар попытался представить все это игрой и настаивать на том, что он бизнесмен из Ливана, но они сломали его, и он все рассказал. Теперь он вспомнил об этом. Он рассказал им все, а значит, он уже покойник.

– Тебе повезло, – сказал высокий мужчина, который был за главного. – Мы решили убить тебя.

Акбар не ответил и отвернулся лицом к стене. Мужчина схватил его за горло, надавил пальцами и повернул его голову к себе.

– Ты должен поблагодарить нас.

Акбар молча смотрел на него. Что ему еще надо?

– Тебе повезло, – повторил мужчина, – потому что если мы отпустим тебя, то тебя убьют твои друзья. А ты знаешь, что они убивают гораздо болезненнее. Намного болезненнее.

Акбар непроизвольно закрыл глаза и тут же молча выругался. Ему не хотелось показывать им, что он испугался, но он действительно испугался. Ему приходилось видеть, что делают его друзья с предателями, однажды он сам проделал это и получил от этого удовольствие.

– Но есть и другая возможность, – предложил высокий мужчина. – Мы освободим тебя, но ты никому ничего не скажешь.

Дебора в ярости сжала кулаки, но Мельник улыбнулся и продолжил:

– Таким образом, твои друзья никогда не узнают о том, что ты рассказал нам. И ты спокойно будешь продолжать жить и приносить пользу.

– Но зачем… – Акбар запнулся. Это были его первые слова после окончания действия наркотиков. Мельник протянул ему стакан с водой, Акбар с трудом присел на кровати и выпил воду. Впереди замаячил проблеск надежды. – Зачем вам надо отпускать меня?

Мельник продолжал улыбаться.

– Я же сказал, что ты сможешь спокойно жить и приносить пользу. Но я не сказал, кому ты будешь приносить эту пользу.

– Вы, наверное, имели в виду, что вам… – Акбар нахмурился, но сердце его учащенно заколотилось.

– Это будет польза для нас обоих. Если ты умрешь, то мы ничего не потеряем, а ты потеряешь. Но если ты останешься жить, то, наоборот, ты все получишь. Но ведь и мы должны за это что-то получить.

– А что вы хотите получить?

– Не притворяйся глупым. Ты будешь продолжать работать с террористами, но теперь ты уже будешь нашим человеком.

Акбар закрыл глаза, делая вид, что размышляет, а на самом деле, чтобы скрыть свою радость.

Мельник заметил, что Акбар расслабился, но не знал, что это может означать. Может, он обрадовался, что его оставляют в живых? В этом случае он ничего не скажет своим друзьям. А может быть, он обрадовался тому, что у него появился шанс исправить свою ошибку и рассказать обо всем своим друзьям? Но ведь в этом случае он обязательно умрет, причем довольно тяжелой смертью. Мысли Мельника вернулись к изначальному вопросу. Кто он? Настоящий революционер или просто негодяй? Потом Акбар открыл глаза, и Мельник ясно прочел в них ответ на свой вопрос.

48

На следующий день Харди вылетел в Сан-Франциско, где встретился с Мацуо Накаокой. Они выехали на машине за город, свернули с основной магистрали и ехали до тех пор, пока не нашли подходящее уединенное местечко. Харди остановил машину, открыл чемоданчик, лежавший на заднем сидении, и протянул его Накаоке, который стал внимательно разглядывать помещенную в чемоданчике разобранную винтовку, тихонько дотрагиваясь до каждой детали. Потом, вынимая одну за другой детали, Накаока быстро собрал винтовку.

– Нет глушителя, – заметил он.

– В нем нет необходимости, – заверил его Харди. – В тот момент там будет так шумно, что даже ты не услышишь выстрела. А кроме того, глушитель влияет на траекторию полета пули, и трудно будет все рассчитать.

Накаока согласно кивнул. Приятно было говорить с человеком, хорошо знавшим свою работу. Вообще всегда приятно иметь дело с профессионалом, но это не всегда возможно.

– После выстрела ты сможешь скрыться через задний выход, – сказал Харди. – Ты очутишься на улице еще до того, как люди на этой стороне квартала узнают, что произошло. Сможешь затеряться в толпе и уйти. Хотя я ничего не могу твердо обещать, ты же понимаешь.

– Понимаю, – Накаока не думал о том, что его могут схватить, он должен отдаваться делу, не думая о себе. – Давай попробуем винтовку, – сказал он.

Харди отошел на двести ярдов и поставил на валун несколько камешков. Пока он возвращался назад, Накаока регулировал мушку, и, когда Харди подошел к нему, японец выстрелил. Пуля ударилась в валун на несколько дюймов ниже камней. Накаока опять подрегулировал мушку, прицелился и выстрелил. На этот раз пуля ушла несколько правее. Японец еще дважды регулировал мушку и делал пристрелочные выстрелы, наконец после выстрела маленький камешек взметнулся вверх. Накаока улыбнулся, удовлетворенно кивнул, прицелился и несколькими выстрелами посбивал все остальные камешки.

– Отличное оружие, – сказал он.

Харди кивнул. Накаока сам разобрал винтовку, и они поехали назад в город. Когда машина остановилась возле отеля, японец оглянулся, чтобы посмотреть в заднее стекло, и взгляд его упал на чемоданчик, лежащий на заднем сидении.

– Когда? – спросил он.

– Скоро, – ответил Харди.

Высадив японца, Харди вернулся на то место, где они пристреливали винтовку. Он снова поставил на валун несколько камешков, достал из чемоданчика винтовку и собрал ее. Как и Накаока, он лег на землю, прицелился и выстрелил. Первый в ряду камешек подпрыгнул в воздух. Харди подкрутил мушку, прицелился и выстрелил в следующий камень, увидев, как пуля ударилась в валун примерно в трех футах левее. Харди оглядел мушку. Нет, так не годится, слишком очевидно, что она сбита. Он снова и снова регулировал мушку и стрелял, пока не убедился, что положение мушки выглядит вполне нормально, но винтовка бьет на несколько дюймов в сторону. Потом он разобрал винтовку и снова тщательно упаковал ее в чемоданчик.

49

Как и все народно-революционные правительства, правительство Фиделя Кастро страдает паранойей – оно думает, что все его ненавидят. И подобная паранойя вполне понятна. Ведь его действительно ненавидят. Чтобы защитить себя от врагов государства, правительство Кубы, опять же, как и все другие правительства, имеет секретных агентов, информирующих его о всех заговорах. Большинство этих агентов засылается в Соединенные Штаты, и, в силу определенных причин, они действуют, главным образом, в Майами.

Глория Каролло, нанятая Хавьером Хуаресом в качестве штурмана «Боинга-707», как раз и была одним из таких агентов. Она с довольно высокими показателями закончила университет в Гаване и рассчитывала получить работу в армии. Однако ее нынешние хозяева быстро заметили ее высокую профессиональную подготовку и пригласили на беседу. В ходе беседы ей сказали, что правительственные службы отметили ее отличное знание английского, политическую подкованность, а также глубокое знание математики и других технических предметов. Однако ей не сказали, что на заметку взяли и ее шикарное тело. Ей объяснили, что здесь, на острове, довольно сложно найти хорошего инженера, но еще труднее найти пламенного патриота и революционера, который, к тому же, так хорошо говорил бы по-английски. Ей не объяснили, что еще более трудно найти кандидатуру, которая в дополнение к вышеперечисленным качествам обладала бы и высокой квалификацией, и великолепной фигурой.

Ее хозяева прекрасно разбирались в человеческой психологии. Они видели, что она молода, полна радужных надежд, и, когда ее спросили, готова ли она послужить родине, она, конечно, ответила, что готова. А когда ей задали вопрос, готова ли она пожертвовать всем ради защиты революции, глаза Глории лихорадочно заблестели.

Глория прошла специальную подготовку, покинула Кубу под видом беженки и обосновалась в Майами, где сумела проникнуть в ряды организации «Альфа», строившей планы по свержению на Кубе законного революционного правительства.

Когда Хавьер Хуарес приехал в Майами, чтобы подобрать себе команду, его выбор не сразу пал на Глорию, но после безуспешных поисков человека с подходящей квалификацией, он легко согласился взять ее. Ее технические знания и явная сообразительность говорили о том, что на ее подготовку не уйдет много времени. И Хавьер ни разу не пожалел о своем выборе, потому что, естественно, так и не узнал, кем она была на самом деле.

Глория быстро поняла, что не сможет выяснить у Хавьера тайну предстоящей операции. Все, что он сказал ей, так это то, что в обмен на помощь в спасении жизни президента Соединенных Штатов им предоставят «Боинг-707», полный оружия, для осуществления контрреволюционного переворота на Кубе. Она сообщила об этом на Кубу, но больше ничего выяснить не смогла.

Тогда ей было предложено пустить в ход свое женское обаяние, но в этом плане ничего не вышло ни с Хавьером, ни с Далласом. До сих пор она не знала деталей предстоящей операции.

Хозяева посоветовали ей не отчаиваться и терпеливо ждать.


Группа «Альфа» зародилась в Майами на Восьмой улице, считавшейся центром кубинского гетто. В отличие от кубинских патриотов, ожидавших в Майами момента, когда они смогут освободить свою родину от тирана, эта группа служила для американского правительства как источником успокоения, так и источником раздражения. Успокоения, когда федеральные власти хотели продемонстрировать миру, что любовь к свободе не умирает, и тогда группа «Альфа» по указанию властей организовывала демонстрации на улицах в знак протеста против ареста какого-нибудь поэта или визита коммунистической делегации на Кубу. А раздражения, потому что члены группы целыми днями сидели за столами для домино и строили планы повторной высадки в заливе Свиней.

Федеральное правительство терпело присутствие в Майами группы «Альфа», тайно поддерживало ее и тщательно следило за ней. Большинство ее членов были пожилыми мечтателями, играющими целыми днями на солнце в шашки и домино и попивающими кубинский кофе. Несколько более энергичных членов были агентами кубинского правительства, как Глория Каролло, агентами кубинского правительства, или агентами ФБР.

К вашингтонскому агенту ФБР Гроссману как раз и стекалась вся информация из Майами, полученная от тайных агентов. Каждый из агентов действовал самостоятельно, но трое из них внедрились в группу «Альфа», а с десяток других были членами других различных групп. Гроссман был слегка удивлен, когда от одного из агентов из группы «Альфа» поступило сообщение, что Глорию Каролло, совсем недавно бежавшую с Кубы, завербовали в команду, которая с помощью «Боинга-707» должна будет сначала спасти президента США от неизвестных убийц, а потом организовать вторжение на Кубу. Детали операции агенту были неизвестны. За многие годы Гроссман уже привык к слишком богатому воображению кубинцев и к фантастическим планам, которые они вынашивали. Слишком большие деньги тратились на поощрение их фантазий, а все их планы не шли дальше пустой болтовни по ночам.

Гроссман забросил сообщение в папку.

50

Харди допил пиво и уставился на пустую бутылку. Случай с Глорией Каролло в гостиничном номере заставил его задуматься об Элисон. Конечно, он в любом случае не стал бы спать с Глорией, но ее попытки сблизиться плохо повлияли на него, потому что теперь он стал думать об Элисон. Он еще не понимал, насколько она ему дорога. Как долго это уже тянется? Он пытался думать о прошлом, но мысли неизбежно уводили его в завтрашний день. Какое место он отводил Элисон в своей будущей жизни? Ведь он больше никогда не сможет жить в этой стране. Последует ли она за ним? Может ли он просить ее об этом?

Харди тяжело вздохнул. В настоящее время на эти вопросы нельзя дать ответов, надо подождать и посмотреть, как все обернется. Сейчас ему нужно думать совершенно о другом: о тех силах, которые могут помешать ему в осуществлении операции. Было бы очень здорово сбить их со следа. Если удастся сделать это, то его шансы значительно возрастут. Но почему тогда он сидит здесь и тупо смотрит на пустую бутылку из-под пива?

Ладно, на это есть определенные причины. Во-первых, Глория Каролло. Как это ни печально, но она должна умереть.

Да, это печально, но необходимо, именно необходимо. А что еще необходимо? Харди откинулся в кресле и стал обдумывать детали своего плана.

Интересно, удалось ли ФБР схватить Акбара? Он дал им всю необходимую информацию, и если ФБР схватило парня, то расколоть его не составит большого труда. Очень жаль, что он не может выяснить это точно. Хорошо было бы знать наверняка, что ФБР будет ждать Далласа в Лос-Анджелесе и больше ни о чем не будет беспокоиться.

Харди открыл очередную бутылку пива и решил больше не думать об этом. В таком деле надо хоть во что-нибудь верить.


А Дэвида Мельника, возвращающегося самолетом из Лондона, тревожили совсем другие вещи. Он был уверен, что проник в тайну операции «Даллас», да плюс к этому заполучил полезного агента в лагере ливийцев. Теперь они будут заранее знать о происках террористов и смогут предпринимать необходимые меры предосторожности. Он отлично выполнил свою работу. И теперь его тревожила всего одна мысль – что же делать с Лори Вертер?

V. Даллас

51

Когда посланец из Лондона передал Джафару, что план Харди заключается в убийстве президента Буша в Лос-Анджелесе, несмотря на жаркое солнце Сахары, по коже Джафара пробежал мороз. Ведь это было совсем не то, о чем они договаривались. Он злобно прищурил глаза, и первой его мыслью было послать убийцу, чтобы расправиться с Харди и забыть о деньгах, которые он уже потратил на него.

Но следующая мысль была уже более спокойной. Они начнут с того, что сдерут шкуру с этого лживого безбожника… И тут Джафар сам остановил себя. Да, Харди был лживым безбожником, коварным варваром, и он, конечно же, врал.

Но кому? Джафару, когда обещал похитить президента? Или Акбару, когда излагал ему свой план убийства президента? Предположим, Джафару, но почему? Если Харди собирался нарушить их соглашение, то не проще ли было просто исчезнуть и ничего не делать? А если Акбару, то опять же почему? Да, Харди очень не любил говорить о своих планах, но ведь он мог просто отказаться говорить о них, как делал это раньше? Почему же он теперь решился рассказать, но рассказал такое, что явно должно было не понравиться Джафару? Как только Джафар задал себе вопрос именно таким образом, то стал напрашиваться один ответ. Может быть, Харди хотел, чтобы это узнал не Джафар, а кто-нибудь еще?

Джафар совсем закрыл глаза, откинулся в кресле и задумался, потом снова открыл глаза. Акбар сейчас находился в Лондоне и ждал дальнейших инструкций.

– Доставьте сюда Акбара, – сказал он.


18 августа было объявлено, что президент Буш прибудет в Калифорнию в начале сентября и начнет программу своего турне по стране большим приемом в Сан-Франциско 9 сентября.

– Вот и определился день «X», – сказал Харди Фредди Мейсону, указывая на заметку в газете.

– Тогда вперед, – ответил Фредди, поднимая утренний бокал апельсинового сока.

Они выпили за начало конца.


Через три дня Харди был уже в Сан-Франциско и ждал в квартире на Поуэлл-стрит 971, которую снял раньше. Раздался стук в дверь, Харди открыл ее и поприветствовал Мацуо Накаоку, который слегка поклонился и вошел.

– Без труда нашел это место? – спросил Харди.

– Конечно, ты объяснил все подробно.

– Как тебе здесь нравится?

Накаока, не обращая внимания на шикарную обстановку, подошел прямо к окну, открыл его и выглянул.

– Подойдет, – сказал он.

Харди кивнул.

– Вполне подходяще.


Испуг Акбара поначалу озадачил Джафара, но затем эта озадаченность сменилась удовлетворением. Конечно, Акбар правильно делает, что боится, но слишком пытается спрятать свой страх. Акбар старался сделать вид, что ему нечего бояться, что само по себе уже было странным. Ресницы у него подрагивали, пальцы были тесно сжаты. Никто другой не заметил бы этого, но Джафар гордился тем, что видел то, чего не замечали другие.

Джафар любил ударяться в крайности. В Англии он носил костюмы только в тонкую полосочку и останавливался исключительно в английских отелях. Здесь, в Триполи, он во всем подражал Каддафи. Рядом с административным зданием, где находился его кабинет, у него стояла такая же палатка, как и у Каддафи, и сейчас он сидел в этой палатке, одетый в традиционный наряд бедуинов, а перед ним стоял чего-то боящийся Акбар.

– Расскажи мне еще раз, – сказал Джафар, и Акбар снова рассказал ему о своей поездке в Соединенные Штаты.

– В аэропорту за тобой не следили?

– Совершенно точно, что нет, – ответил Акбар, и Джафар отстался доволен этим ответом.

– Ты принял все меры предосторожности и точно следовал инструкциям?

Акбар снова ответил утвердительно.

– Продолжай, – приказал Джафар.

Акбар рассказал ему о найме помещения и о встрече с японцем. Больше рассказывать было нечего.

– И больше ничего? Ты уверен?

Именно в этот момент озадаченность Джафара сменилась удовлетворением. Ресницы Акбара задрожали, а пальцы сжались еще сильнее. Акбар рассказал ему, как провел ночь в Лос-Анджелесе, вернулся на следующий день в Лондон и все доложил тому, кому было приказано.

И Джафар раскусил его, он не мог объяснить почему, но был уверен, что Акбар лжет.

– Все? – спросил он. – Теперь все?

Акбар кивнул, но взгляд у него был такой, что у Джафара пропали последние сомнения.

– Раздевайся, – сказал он.


– …Снимай все, – сказал Мельник, наблюдая, как Лори нерешительно протянула руку к бретельке бюстгальтера. – Все снимай.

Боже, да что же он такое говорит – с момента половой зрелости он не испытывал такого жгучего желания. Он чувствовал себя беспомощным и напуганным, но вместе с тем и гордился собой и злился на себя за то, что упивается своей властью над Лори. И весь этот комплекс чувств еще более усиливался от того, что Лори в лифчике и трусиках стояла в его номере в отеле, нерешительно теребя пальцами застежку лифчика, как бы обдумывая возможные последствия неповиновения.

– Снимай все, – сказал Дэвид и сам удивился тому, как хрипло прозвучал его голос. Охватившее его желание мешало дышать, он совсем не предполагал, что все будет именно так. Возвращаясь самолетом из Лондона, он решил, что с их стороны это была глупая ошибка, которая должна просто исчезнуть, как прекрасная мечта.

Наконец Лори справилась с застежкой, лифчик соскользнул вниз и задержался на сосках. Она передернула плечами, и он упал на пол. Потом она взялась за резинку трусиков и медленно и грациозно начала стягивать их…


Харди внес последнюю коробку, поставил ее рядом с другими в центре гостиной, перевел дыхание и потянулся. Груз был довольно большим, все семь коробок весили около пятисот фунтов. Он достал из холодильника пиво и сел, обдумывая, как все разместить.

Сейчас он находился в квартире на Поуэлл-стрит, и соседи по дому показались ему хорошими людьми. Двое из них предложили свою помощь, когда увидели, как он перетаскивал коробки в лифт, но он вежливо отказался. Он не хотел рисковать: кто-нибудь мог уронить коробку и увидеть ее содержимое.

Сейчас, в квартире, при закрытых дверях, он чувствовал себя в безопасности. Допив пиво, Харди раскрыл первую коробку: двадцать гранат, базука и десять реактивных снарядов. Оглядевшись, он решил отнести все это в спальню.

В следующей коробке были винтовки и патроны, и он начал вынимать их и аккуратно складывать на пол возле окна, которое выходило на Поуэлл-стрит.


Что мог означать страх Акбара? Только то, что он каким-то образом предал Джафара. Сейчас бесполезно было размышлять, почему Харди обманул его, надо было выяснить, как он это сделал. Джафар достаточно хорошо знал Акбара, чтобы понять, что подкупить его было нельзя. Страсти его были довольно примитивны и обходились довольно дешево. К тому же он был проверенным революционером, не из тех, кого легко можно заставить предать своих товарищей. Джафар размышлял об этом, глядя на Акбара, который стоял перед ним совершенно обнаженный и слегка дрожал, хотя в палатке было довольно жарко. Определенно, что-то было не так.

Медленно и величественно Джафар поднялся, посмотрел Акбару в глаза, и тот, не выдержав этого взгляда, опустил глаза. Джафар медленно обошел его, внимательно разглядывая со всех сторон. Наконец он приказал Акбару показать руки. Акбар замялся, но потом медленно повиновался. Взяв его руки в свои, Джафар принялся внимательно рассматривать ладони и ногти Акбара. Ничего, кроме грязи под ногтями. Джафар презрительно поморщился. Никаких царапин. Джафар осмотрел соски и промежность, опять ничего. Он приказал Акбару повернуться, нагнуться и раздвинуть ягодицы. Ничего.

Прошло меньше двух недель с того времени, как Акбар вернулся из Лос-Анджелеса, и за такое короткое время следы пыток не могли полностью исчезнуть. Но на теле Акбара не было ни ожогов, ни ран, ни даже просто царапин. Неужели он ошибся? Конечно, возможно и такое, но, глядя Акбару в глаза, Джафар увидел там что-то, о чем еще не знал. Он мог бы сам подвергнуть Акбара пыткам и сделал бы это не задумываясь, но Джафар гордился тем, что вел себя цивилизованно. Если возникнет необходимость, то он будет пытать Акбара, но психологическая пытка доставляла ему большее удовольствие.

Он повернулся к Акбару спиной, прошел по песчаному полу к небольшому столику, на котором лежали сыр и фрукты, и взял с него грушу и маленький острый нож. Отрезав кусочек груши, он положил его в рот и начал жевать, глядя на обнаженного Акбара. Потом протянул ему нож.

– Разрежь вену, – сказал Джафар.

Акбар непонимающе уставился на него, но под пристальным взглядом Джафара приставил кончик ножа к левому запястью, снова посмотрел на Джафара и, встретившись с его непреклонным взглядом, резко ткнул ножом в вену.

– Не так глубоко, – сказал Джафар, улыбаясь.

Акбар продолжал недоуменно смотреть на него. Джафар забрал у него нож и протянул небольшой серебряный бокал.

– Мне понадобится немного твоей крови.

Акбар подставил бокал под рану, из которой капала кровь. Потом Джафар забрал у него бокал, отрезал полоску от скатерти и протянул Акбару, который забинтовал ею запястье.

Джафар протянул ему другой бокал.

– Еще нужна слюна, – сказал он.

Акбар уставился на него, не веря в происходящее.

– Плюнь в бокал.

Акбар поднес бокал к губам и понял, что пустить кровь было гораздо легче, чем плюнуть: во рту у него все совершенно пересохло. Джафар улыбнулся и плеснул в бокал немного воды.

– На, прополощи рот и проглоти. Держи рот закрытым и дыши глубже.

Акбар закрыл глаза, отхлебнул воды и проглотил ее.

– Теперь сплюнь, – приказал Джафар.

Акбару с трудом удалось выдавить из себя немного слюны, но Джафару и этого было мало. Он уже уверился в своей правоте, но это не имело для него значения. Он взял третий бокал и протянул его Акбару.

– А теперь помочись сюда.


Вокруг спешили по делам люди, а Лори медленно брела в свою контору. «Что же я делаю?» – спрашивала она себя. Когда Дэвид позвонил из аэропорта, она, сломя голову, помчалась к нему в отель. Возбуждение в его голосе настолько передалось ей, что она просто отбросила в сторону все бумаги, над которыми работала, и…

Этому надо положить конец. Они с Чарльзом хорошая супружеская пара, у каждого из них за десять лет совместной жизни было по одной случайной любовной связи, – хотя она и подозревала, что у Чарльза было больше, – но эти связи ничего не значили для них, это было просто какое-то проявление индивидуальной свободы, протест против условностей мира, в котором они жили. Она надеялась, что и нынешняя связь будет такой же, но теперь…


– Где вы были? – спросил Вертер. – Ваш самолет приземлился два часа назад.

Мельник не подумал об этом, он был занят совершенно другими мыслями.

– Я не предполагал, что вы так рано уже будете на работе, поэтому заехал к себе в отель и принял душ. – Другого ничего ему в голову не пришло.

– Ну да, конечно, – согласился Вертер, но в голосе его звучал сарказм. – После восьми часов полета непременно нужно отдохнуть, не знал, что израильтяне такие слабаки.

– Извините, я как-то не подумал.

– Вы не подумали, что мы с нетерпением ждем вас? Ночью я получил сообщение с условным сигналом «Бинго», и вы не подумали, что меня это может очень заинтересовать? Ладно, Мельник, что там случилось? Что вы выяснили?

– Это убийство президента.

– Вы уверены?

Мельник рассказал ему о том, что произошло в Лондоне. Когда он закончил, Вертер откинулся в кресле, забросил ноги на стол и принялся покусывать губы. Его интересовало, можно ли доверять Мельнику, и как бы помягче выразить сомнение. Вертер понимал, как обидчивы эти израильтяне. Ну и черт с ними, сейчас это не должно его волновать. Он не был дипломатом, и никогда не собирался им быть.

– Эти наркотики очень ненадежны, – сказал он.

Мельник понимал, к чему он клонит, но сидел молча и ждал.

– Опытный человек может справиться с ними, – сказал Вертер, – а эти арабы не дураки.

– Я тоже не дурак, – ответил Мельник, – и мне приходилось раньше иметь с этим дело.

– Иногда они не срабатывают, и ты не можешь заставить человека говорить. Но в этом случае, по крайней мере, все ясно. А бывают еще и другие реакции на наркотики.

– И это мне известно, – сказал Мельник. – Можно преодолеть их воздействие. Если допрашиваемый сумеет убедить себя, что его ложь – это правда, то он сможет обмануть следователя. Вот почему в таких делах требуется опытный следователь. – Мельник помолчал несколько секунд. – А я опытный следователь.

– Вы поверили ему?

– Я поверил. Название операции «Даллас» означает город, где убили Кеннеди, и в данном случае планируется то же самое. Возможно, они подумали, что название операции заставит нас поверить, что покушение снова произойдет в Далласе, но, скорее всего, просто выбрали это название, чтобы подбодрить себя, ведь то покушение удалось.

Вертер задумчиво кивнул, ему больше не хотелось препираться с израильтянином.

– Значит, Лос-Анджелес? Во время визита президента? – Вертер снова кивнул, шлепнул руками по столу и рассмеялся. – Черт побери! Хорошенькую пилюлю придется проглотить ЦРУ. Они, наверное, до одури смеялись, когда узнали, что мы дали промашку с Акбаром и он успел покинуть страну прежде, чем его арестовали. Но мы выследили его и схватили в Англии! Они как раз любят такие тайные операции. – Вертер откинулся в кресле и закинул руки за голову. – Мне бы хотелось пойти в Ленгли и сказать этим соплякам, что мы сделали за них всю работу. Покушение на президента организуется за границей, а они ни сном ни духом об этом, пока мы им этого не сказали. Ничего себе!

– Ну, не совсем мы, – напомнил ему Мельник.

– Не беспокойтесь, я обязательно скажу им, что именно Моссад схватил этого парня в Лондоне. В любом случае, они в первую очередь захотят поговорить с вами. Еще мы проинформируем Министерство финансов, ведь это их служба безопасности должна будет принять все меры предосторожности в Лос-Анджелесе.

– И что дальше? – спросил Мельник. – ФБР устраняется от этого дела?

Вертер поморщился.

– За охрану президента отвечает Министерство финансов, ЦРУ займется связями ливийца – это их работа. Я считаю, что мы свою работу выполнили. Я еще поговорю с Директором, но вы, наверное, уже можете отправляться домой.


Акбар помочился в серебряный бокал, наполнив его почти до краев, и передал Джафару, который поставил его на столик рядом с двумя другими и улыбнулся.

– Это будет исследовано, – сказал он. – Малейшее присутствие наркотиков будет немедленно обнаружено.

– Наркотиков? – удивленно спросил Акбар. – Но я не употребляю…

– Конечно, нет. Ни один истинный мусульманин не употребляет наркотики. – Джафар продолжал улыбаться, но взгляд его был угрожающим. – Но если кто-нибудь пичкал тебя наркотиками, то мы будем знать об этом и поинтересуемся почему. И тогда будет ясно почему, – холодно добавил он.

Казалось, что время остановилось в этой палатке, и вдруг Акбар рухнул на колени, уткнулся головой в песок и заплакал, моля о пощаде.

Когда Акбар сломался прямо на его глазах, Джафар почти испытал оргазм. Он немного понаслаждался моментом, потом подошел к согбенной фигуре, уткнувшейся в песок. Буквально в двух дюймах от своих глаз Акбар увидел ботинки своего господина, он продолжал плакать и ждал. Джафар резко пнул его ботинком сначала в лицо, потом в спину.

– Говори, – приказал он.

И Акбар заговорил. Слова вылетали из него так быстро, что иногда было просто трудно разобрать их. Он выложил все, и, когда закончил, Джафар еще два раза заставил его повторить все с самого начала. Наконец, удовлетворенный тем, что все выяснил, Джафар повернулся и щелкнул пальцами, подавая знак страже.

Акбар рыдал. Когда стража поволокла его, он пытался повернуться к Джафару, чтобы вымолить прощение, но мощные охранники крепко стиснули несчастного. Ноги не держали Акбара, и стражникам пришлось волоком вытащить его из палатки.

Когда крик Акбара замер вдалеке, Джафар улыбнулся. Ему хотелось бы поприсутствовать при пытке Акбара, но он сказал себе, что должен обдумать все услышанное.

Особой необходимости в пытке не было, Джафар не сомневался, что сломал волю Акбара, но лучше было не рисковать. Акбар мог что-то утаить и использовать это, как последний шанс на прощение, если его начнут пытать, поэтому, чтобы все выяснить окончательно, его следовало подвергнуть настоящей пытке.

Джафар задумался над тем, какие меры следует предпринять, чтобы смягчить последствия утечки информации, но поймал себя на мысли, что пытается представить себе картину происходящего с Акбаром. Сейчас он, наверное, вопит от ужаса, один стражник привязал его, а другой…

Джафару не нравилась физическая пытка как таковая, он предпочитал думать о жертве и о боли, которую она испытывала. Мысль о том, что вызывает боль, была груба и неприятна, но вот сама по себе боль была прекрасна. Он представил себе лицо Акбара, широко раскрытый в крике рот, глаза, полные ужаса…


Харди и Фредди приземлились на ДС-3 на небольшом травяном аэродроме, который Мейсон разыскал несколькими неделями раньше. Аэродром располагался в нескольких милях от города Глейд-Сити, на запад от Эверглейдс, примерно в середине штата по направлению к Тампе. Зимой жители городка промышляли крабами, летом лягушачьими лапками, и круглый год – контрабандой. Это был сонный городок, в котором не было всяких штучек, так привлекающих туристов, но зато в нем всегда можно было найти людей, желающих получить несколько долларов за пару часов работы. Так что если Мейсону понадобится помощь, то затруднений с этим не будет.

Харди сидел один в комнате мотеля в Сан-Франциско и курил одну сигару за другой, снова и снова прокручивая в голове все детали плана. Мохаммеда Асри он оставил в Уичито, истребитель «Пантера» был готов, и Асри тоже. Через несколько дней Харди перевезет его на основную базу. Кубинцы с «Боингом» находились в Сиэтле, Мейсон во Флориде, Накаока в одной из квартир в Сан-Франциско, а оружие и боеприпасы тоже в Сан-Франциско, но в другой квартире. Все было готово, окончательные приготовления он сделает в последнюю минуту. Харди предусмотрел все возможные варианты, все находилось под его контролем. Делать больше было нечего, оставалось только ждать.

Но одна мысль все-таки тревожила его: в этом чертовом мире нельзя быть ни в чем уверенным на сто процентов. Его план был предельно прост, но и без различных сложностей нельзя было обойтись. Если какое-то звено даст сбой, что произойдет тогда? Можно ли будет это исправить? Не пропустил ли он что-нибудь?

Он закурил следующую сигару, потом еще одну, пытаясь продумать все возможные нюансы.

52

– Ладно, с этим все ясно. Что вы предлагаете?

Вертер думал об этом всю дорогу сюда, в Вашингтон, и в ожидании приема у Директора. Он и сейчас думал об этом, но настало время изложить свои мысли.

– Прежде всего мы, конечно, передали всю информацию Министерству финансов.

– Конечно, – согласился с ним Директор.

– Они проверят все помещения и выставят дополнительную охрану.

Директор кивнул.

– Да, они знают свою работу, им можно доверить охрану президента.

– И мы сообщим в ЦРУ об Акбаре.

Директор улыбнулся.

– Да, они ведь думают, что мы упустили его, верно? Будет очень приятно рассказать им, что мы схватили его в Лондоне и, как пишут в дешевых романах, поработали с ним. Надо будет немного подразнить их этим. И что же тогда получается? Мы свою работу выполнили и можем бросить это дело?

– Да, но…

Директор ждал продолжения его мысли.

– Мне нравится работать с Моссадом, – начал Вертер. – Лучше работать с ними, чем с ЦРУ. Они безжалостны и хорошо знают свое дело. – Вертер замолчал.

– И что? – поинтересовался Директор, подталкивая Вертера к продолжению разговора.

– Но… Хорошо, сэр, я скажу вам, что они чертовски самонадеянны. Я имею в виду, что они не супермены, никто не может считать себя суперменом.

– Вы хотите сказать, что не уверены на сто процентов в том, что они вытащили из Акбара всю правду, так?

– Если говорить коротко, то да, сэр.

– А какие у вас для этого основания? Вам не нравится этот парень, Мельник?

– Нет, сэр, не совсем так. Кое в чем я ему не доверяю, это правда, но не могу за это ручаться и не думаю, что это важно. Я уверен, что он не водит нас за нос, и он, безусловно, знает свое дело. Мне не нравится подоплека всего этого дела.

– Рассказывайте.

– Ну… – Вертер беспомощно развел руками. – Я знаю, что это просто мои предположения, что-то пытаюсь отыскать, хотя сам не знаю что. Посмотрите, сэр, мы услышали об операции «Даллас» несколько месяцев назад. К нам поступила информация о перемещении крупных денежных сумм, и это выглядело так, словно затевается что-то серьезное.

– Разве убийство президента недостаточно серьезное дело?

– Нет, сэр, недостаточно. Убить президента не составляет большого труда. – Произнеся эту фразу, Вертер понял, что находится на верном пути. – Убить президента очень легко, для этого не нужно таких больших денег и такой серьезной подготовки. Если они не дураки и не станут снова засылать в нашу страну целый взвод убийц, то сделать это будет очень просто. Президент постоянно появляется на публике, произносит речи – это его работа. И если они наймут убийцу-одиночку, то трагедию, как при убийстве Кеннеди, невозможно будет предотвратить, этого убийцу просто не смогут обнаружить. Вот эта… как же ее звали, что-то вроде Фроммер, она выстрелила в Форда, и никто не остановил ее. А несколько лет назад Джон Хинкли стрелял в Рейгана, и его тоже невозможно было остановить.

– Но ведь это были просто сумасшедшие…

– И таких сумасшедших у нас полно. Найти их нетрудно, надо просто снабдить их оружием с разрывными или ртутными пулями. Вот таким образом и можно убить президента. А это дело слишком крупное, слишком хорошо организовано.

– Считаете, что версия Акбара это просто отвлекающий маневр?

Вертер кивнул.

– Может быть, «считаю» слишком сильно сказано, я просто предполагаю, что так оно может быть. Может быть, нам не стоит отстраняться от этого дела и попытаться раскопать еще что-нибудь?

Директор бросил взгляд на календарь, стоящий у него на столе.

– Президент Буш прилетит в Лос-Анджелес на следующей неделе, и тогда мы в любом случае узнаем правы вы, или нет.

– Но тогда может быть уже слишком поздно.

– Значит, вы просите у меня разрешения продолжать заниматься этим делом? И если вы ничего больше не раскопаете и все произойдет так, как говорил Акбар, то на этом можно будет поставить точку?

– Согласен.

– Что вы намерены предпринять?

Вертер пожал плечами.

– Не знаю, сэр.

Директор вскинул брови и поджал губы. Ему не нравилось слышать подобный ответ от любого из своих людей, а уж тем более от агента, который был ответственным за такое важное дело. Директор выглядел так, как будто собирался нажать кнопку на столе, чтобы под креслом Вертера раскрылся люк.

– Я имею в виду, – быстро добавил Вертер, – что не знаю, что бы мы могли предпринять нового. Наша работа идет полным ходом, и кое-что мы уже имеем.

– Например?

– У нас, конечно, есть, со слов Акбара, описание главного организатора, человека, известного нам под именем Даллас.

– Но, если Акбар лгал относительно плана, он мог соврать и относительно внешности этого человека.

– Конечно, сэр, но у нас есть еще Сан-Медро и Рашид Амон. Они оба знают в лицо кого-то, связанного с операцией «Даллас».

– Они знают одного человека? Это главарь?

Вертер развел руками.

– Мы еще не знаем этого, сэр, но похоже, что они описывают одного и того же человека.

– Как можно нажать на них?

– Мы решили немножко подождать, сэр.

Директор нахмурился.

– Почему?

Вертер почувствовал, что покрывается потом.

– Мы смогли задержать и допросить всех, с кем Сан-Медро встречался в течение двух дней до своего ареста, но никто из них не имеет отношения к Далласу. Но у нас есть еще видеозапись наблюдения за домом Сан-Медро. Мы надеемся, что, возможно, кто-то от Далласа приходил к нему, но сумел ускользнуть от наблюдения. Если это так, он все равно должен быть заснят на пленке проходящим мимо дома.

– А как вы его узнаете?

– Мы сейчас обходим все окрестности и пытаемся установить каждого, запечатленного на пленке, чтобы выявить всех неизвестных в округе. Если такие люди проходили в это время мимо дома Сан-Медро, они, возможно, имеют отношение к Далласу.

– А может быть, и нет.

– Да, сэр, верно, может быть, и нет. Но таких людей может набраться что-то около десятка, и тогда я, естественно по отдельности, смогу допросить Сан-Медро и Рашида Амона, сказать им, что мы уже знаем, кто такой Даллас, располагаем его фотографией, и предложить им опознать его. Если я покажу им одни и те же фотографии и они укажут на одного и того же человека, то это уже будет кое-что.

Хмуриться Директор перестал, но и не улыбался.

– Но в этом деле слишком много «если».

– Конечно, сэр.

– Но это займет целую вечность, на пленке может быть сотня лиц.

– Двести сорок семь, – сказал Вертер и быстро продолжил, прежде чем Директор успел возразить ему. – Но мы можем значительно сузить этот круг. Оба они дали описание этого Далласа, правда, не слишком подробное, поэтому надо быть очень осторожным, чтобы не пропустить нужного человека. Но и тот, и другой описывают его, как крупного, сильного мужчину, поэтому можно будет отбросить юнцов, стариков и, конечно же, женщин.

– Но ведь на пленке может быть не Даллас, а его сообщник.

– Да, сэр, но если мы собираемся устанавливать Далласа именно с помощью этой пленки, то нам остается только надеяться, что в поле зрения камеры попал именно он. Если это был другой человек, тогда наши труды пошли насмарку.

Директор помолчал.

– И как далеко вы продвинулись в этом? – спросил он наконец.

Вертер боялся этого вопроса.

– Мы начали с людей, которые несколько раз попали на пленку, исходя из того, что у них были дела в этом квартале. Их можно разделить на две категории: либо они живут рядом, либо работают. Если нам удастся всех их установить, тогда останется третья группа, в которой и должен будет находиться Даллас.

– И что дальше?

– Надо будет устанавливать тех, кто попал в кадр всего один раз.

– Но это совсем не значит, что среди них будет находиться Даллас.

– Да, сэр, но ведь кто-то из них и может быть им. Мы ведь понимаем, что любой в этом мире может…

Директор махнул рукой. Это могло означать, что он не в большом восторге от этой идеи.

– Что у вас еще есть? – спросил он.

– Мы как раз начали заниматься теми, кто попал в кадр всего один раз.

– Не будем возвращаться к этому, – сердито оборвал Директор. – Что еще?

– Хорошо, сэр, но я просто не вижу других направлений поиска. Мы, конечно, запросим еще описание всех людей, снимавших квартиры в Лос-Анджелесе, и, может быть, здесь нащупаем что-нибудь. – Вертер замолчал.

Директор терпеливо ждал продолжения разговора.

– Есть еще и другая вещь, сэр, – осторожно начал Вертер и остановился. Он не знал всех тонкостей межведомственных отношений, но был осведомлен, что эта трясина поглотила и не таких людей, как он.

Директор ждал, он не собирался подталкивать Вертера к разговору, он уже достаточно взрослый для того, чтобы высказать все то, о чем думает.

– Проблема заключается в разделении функций, – быстро выпалил Вертер. – ЦРУ работает во всем мире, служба безопасности занимается охраной президента, а мы пытаемся охватить все остальное, и возникает множество всяких препятствий. Все очень разбросано, у каждого свой кусок, и никто не владеет ситуацией в целом.

Директор нахмурился.

– Но вы же знаете правила игры, – сказал он. – Это никому не нравится, но существуют определенные причины такого положения.

Вертер знал это и даже одобрял. Причины такого разделения стали очевидны всем несколько лет назад в ходе свидетельских показаний Оливера Норта перед объединенной комиссией конгресса, когда он разоблачил план Билла Кейси превратить ЦРУ в секретную армию, секретную даже от конгресса. В стране боялись любых секретных правительственных организаций, поэтому, когда с большой неохотой созданное во время второй мировой войны Управление стратегических служб доказало не только свою полезность, но и необходимость как в ходе второй мировой, так и в ходе последующей «холодной войны», конгресс всячески воспрепятствовал тому, чтобы Управление стратегических служб было объединено с ФБР и со службой безопасности. Тогда было создано ЦРУ, которому предписывалось действовать исключительно за пределами Соединенных Штатов. ФБР должно было заниматься внутренним шпионажем и федеральными преступлениями, служба безопасности должна была сосредоточить свои усилия на безопасности президента и валютных преступлениях, а ЦРУ надлежало заниматься внешним шпионажем. Функции их не пересекались, и таким образом можно было быть уверенным, что ни одна из этих организаций не разрастется слишком сильно и не станет чересчур секретной.

Это была хорошая идея, но она вызвала большую конкуренцию, переросшую в натуральную драку. ЦРУ и ФБР постоянно боролись за полное главенство в области разведки и контрразведки, и сотрудники этих организаций вели себя соответственно сложившейся обстановке.

– Что вы предлагаете? – спросил Директор.

Вертер глубоко вздохнул и вымолвил:

– Я хочу посмотреть их досье.

– Чьи? Чьи досье?

– Службы безопасности и ЦРУ. Я хочу найти в этих досье все, что им известно о наемных убийцах, слухах о покушении, все о Ливии и этом Джафаре, о котором нам рассказал Мельник.

– Все, что им известно?

– Кто-то должен свести все воедино, сэр, иначе можно упустить что-нибудь очень важное. Мы слишком разобщены, чтобы эффективно противостоять хорошо подготовленному покушению, в этом все и дело.

Директор молчал, а Вертер ждал, пока он все обдумает. Будет очень нелегко разрушить высокие барьеры, которыми оградило себя каждое ведомство. Эти барьеры секретности были возведены, якобы, в интересах национальной безопасности, но все прекрасно знали, что каждое из ведомств защищалось не столько от КГБ, сколько от своих родственных организаций, боясь не внешнего шпионажа, а домашней конкуренции.

Однако Вертер был прав, и Директор понимал это. Бывают моменты, когда просто необходимо разрушить эти барьеры и посмотреть, что спрятано внутри.

– Я позабочусь об этом, – сказал Директор. – А как насчет израильтянина?

– Мельника? Не думаю, чтобы он смог нам чем-нибудь еще помочь. Вполне можно отправить его домой.

Директор на секунду задумался.

– Он очень помог нам с Акбаром в Лондоне, и если нам вдруг понадобится еще что-нибудь подобное, то вы сами сказали, что предпочитаете работать лучше с Моссадом, чем с ЦРУ. Меньше всяких бумаг, да и вообще все проще. – Директор улыбнулся. Тут он был согласен с Вертером. Хорошо, он убедит генерального прокурора, чтобы ЦРУ поделилось своими секретами, однако, на всякий случай, пусть израильтянин пока побудет здесь. – Пусть останется еще на неделю, лучше иметь его под рукой.

– Хорошо, сэр.


Лори почувствовала, что кто-то смотрит на нее, она отвернулась от окна и увидела в дверях кабинета своего секретаря.

– В чем дело, Артур?

На лице секретаря была странная усмешка.

– Ничего особенного, миссис Вертер, просто пришел мистер Каннистер, которому вы назначили на половину одиннадцатого.

– Да, конечно, попроси его войти. – Она подошла к столу и заметила, что Артур так и продолжает стоять в дверях, усмехаясь. – Что еще, Артур?

– Ничего, миссис Вертер, просто… да нет, мне, наверное, просто показалось.

– О чем ты говоришь?

– Вы не услышали мой стук, поэтому я открыл дверь, а вы смотрели в окно и…

– Я как раз думала о деле мистера Каннистера, – строго возразила Лори. – Что в этом странного?

– Ничего, но вы шептали: «…я привыкла видеть его лицо».


У Питера Эммонда болела спина, давала себя знать старая футбольная травма. Еще в школе, играя защитником в молодежной сборной, он неудачно упал на мяч, а сверху на него навалились еще несколько игроков. Чье-то колено надавило ему на нижний шейный позвонок, что-то от чего-то отделилось, и вот теперь в тридцать два года у Эммонда болела спина, когда он слишком много времени проводил на ногах.

Вот почему ему не особенно нравилось его теперешнее задание. Была, конечно, и другая причина, он уже сравнительно долго работал в бюро ФБР в Филадельфии и вправе был рассчитывать, что уж его-то не заставят ходить по улицам. Но, видно, дело было серьезное, и всех свободных агентов бросили на это задание.

«Боже, избавь меня от этого», – тоскливо думал он, шагая вниз по Броад-стрит. Когда-то давно это было прекрасное местечко, тут и теперь неплохо, только вот грязновато. Впрочем, это было обычным явлением для современных американских городов… Современных… Он усмехнулся, поймав себя на мысли, что стареет.

Питер зашел в кинотеатр на углу и показал кассирше удостоверение. Вечер еще только начинался, и народа у кассы не было. Он предложил кассирше посмотреть пачку фотографий и вспомнить, не видела ли она кого-нибудь из этих людей.

Кассирша охотно согласилась и даже несколько оживилась.

– А в чем дело? – спросила она.

– Да так, ничего особенного, – ответил Эммонд.

Через двадцать минут кассирша выбрала из пачки фотографии шестерых мужчин, лица которых были ей знакомы, и Эммонд тщательно занес их в свой список. Одну из фотографий кассирша опознала довольно смутно, и этот человек запомнился ей только потому, что днем взрослые люди очень редко ходят в кино, обычно в это время кинотеатры посещают школьники, прогуливающие уроки. А этот на прошлой неделе приходил в кино именно днем, поэтому она и запомнила его лицо.

Имен людей, изображенных на фотографиях, кассирша не знала, но Эммонд успокоил ее, что это не столь важно, и, удовлетворенный, вышел из кинотеатра. Его не волновали их имена, она выбрала фотографии местных жителей, и теперь ФБР может вычеркнуть их из списка подозреваемых.


– Что вы об этом думаете? – спросил директор ЦРУ.

Существовал строгий приказ, чтобы о любой угрозе жизни президента немедленно докладывали ему лично.

– Вполне понятно, что нельзя это полностью проигнорировать.

– Но?

– Но думаю, что здесь полно вымысла, – сказал Уильям Альбертсон. Он служил в ЦРУ уже почти пятнадцать лет и занимался Ливией, так что предмет разговора был ему хорошо известен. – За последние десять лет не проходило и полугода, чтобы до нас не доходили слухи о том, что Каддафи собирается убить президента США или кого-нибудь еще. Помните, когда в 1981 году «Ныосуик» написал, что мы собираемся убить Каддафи? Тогда все были уверены, что он готовит покушение на Рейгана. Вы тогда еще не были директором, но…

– Я помню.

– А когда наши два самолета посбивали его истребители над заливом Сидра? Наш агент в Эфиопии с полной уверенностью сообщал, что Каддафи отдал приказ убить президента. А Управление национальной безопасности даже перехватило эти приказы, переданные по микроволновой связи, с помощью спутников. Помните? Но ничего не произошло. Билл Кейси впадал в панику после каждого подобного сообщения, его ребята начинали бегать по зданию с пистолетами в руках…

– Ну, вы слегка преувеличиваете.

– Только слегка. Вы знаете, сколько времени мы тогда потратили впустую?

– А как насчет того момента, когда они послали в США целый взвод убийц?

– И мы их отлавливали прямо в аэропорту, так ведь? Вся операция была подготовлена до смешного бестолково. Послушайте, этот человек, который все время твердит об убийстве президента США, он просто получает удовлетворение от своей болтовни. Каддафи просто маньяк, психопат и мерзкий клоун. Его угрозы не вылились ни во что серьезное, да и не выльются никогда.

Директор ЦРУ долго молчал, обдумывая сказанное.

– Значит, нам не стоит тратить время и силы, проверяя каждую угрозу со стороны Каддафи?

– Именно так, сэр, лично я так считаю.

Альбертсон был хорошим агентом, но он не был директором ЦРУ. Возможно, что он и прав, но возможно, что и не совсем. И если что-то все-таки произойдет…

Директор вздохнул. Альбертсон понял, что означает этот вздох.

– Но с другой стороны…

Директор кивнул.

– С другой стороны, мы не должны оставлять это без внимания.

– Хорошо, мы заведем дело и будем следить за Акбаром. И, если он снова покинет Ливию, мы схватим его и сами с ним побеседуем.

– Отлично. – Директор удовлетворенно кивнул и сложил руки на столе. – Отлично.


Когда отворилась дверь камеры, Сан-Медро стоял и смотрел в окно.

– Эй, парень, что это такое? – спросил он, не оборачиваясь, и показал в окно.

Охранник подошел к нему и заглянул через плечо.

– Где?

– Да вон там, ты что, ослеп? Вон та статуя на крыше здания.

– Не валяй дурака, это же Уильям Пенн.[3]

– Да? А кто он такой?

– Ладно, хватит. Давай сюда руки.

– Зачем? – спросил Сан-Медро, но протянул руки, и охранник защелкнул на них наручники. – Эй, парень, в чем дело?

– Пошли со мной.

– А куда мы идем? – спросил Сан-Медро, когда они выходили из камеры.

– Во двор для прогулок.

– Да? А зачем?

– О тебе все заботятся, боятся, что у тебя совсем нет физической нагрузки.

– Эй, парень, мне не нужна никакая физическая нагрузка, я этим никогда не занимался.

– Занимался, ты же бил своих женщин, так ведь?

Сан-Медро рассмеялся.

– А что? У тебя есть тут несколько девчонок, которых надо слегка помутузить?

– Нет, мы просто идем на прогулку. Можешь походить, размяться.

– Пошел ты к черту, хочу назад, в камеру.

– Я сказал – на прогулку. – Охранник открыл дверь в конце коридора и сделал рукой приглашающий жест. – Пошел.


– Освещение хорошее? – спросил Вертер.

– Отличное.

– Вы его хорошо видите?

– Вполне.

– Тогда снимки должны получиться хорошими.

– Они и получатся.

Они стояли у открытого окна на первом этаже. Фотограф стоял на коленях, установив фотоаппарат на подоконнике, и снимал Сан-Медро, гуляющего по двору.

– Наручники не захватывайте, – предупредил Вертер.

– Их потом можно будет вырезать. Неужели вы так же третируете свою жену, когда идете с ней за покупками?

– Извините, я просто хочу, чтобы все получилось отлично.

– Все так и будет, успокойтесь.

«Конечно, – подумал Вертер, – надо успокоиться». И впервые за весь день он рассмеялся.

53

С Акбаром покончили довольно быстро, палачи не сообщили ничего нового, да Джафар и не ожидал этого. Его собственный метод психологического давления был более эффективен, чем физические пытки. Однако, чтобы быть полностью уверенным, надо было поставить этого человека на грань смерти, осторожно, не спеша, а потом понаблюдать, как он будет переходить эту грань, испытывая при этом как можно больше боли.

Так что же, все-таки, произошло? Во-первых, Акбар въехал в США незамеченным, и Харди во время их встречи убедился, что наблюдения за Акбаром нет. За Харди слежки тоже не было. Акбара схватили только в Лондоне, возможно, что за отделением организации в Лондоне ведется наблюдение, поэтому и удалось схватить его. Но, как говорил Акбар, вопросы, которые ему задавали, касались исключительно операции «Даллас». Это значит, что каким-то образом произошла утечка информации.

Во-вторых, что за игру затеял Харди? Действительно ли он собирается убить президента, вместо того, чтобы похитить его?

Как только Джафар полностью осознал, насколько серьезно то, что рассказал Акбар, и какую глупую ошибку он совершил, полностью доверившись этому американцу, полученное им от психологической пытки удовольствие быстро сменилось болезненным ощущением в области живота. Он представил себе, что будет, если полковник Каддафи узнает о случившемся, и боль в животе перешла в холодный ужас, буквально стиснувший кишки. Джафар представил, что его ожидает, и ощущение реальности невыносимой физической боли полностью лишило его сил.

У Джафара совсем не было времени, он не мог позволить себе роскошь отправить в США еще одного посланца. Ему придется ехать самому, и делать это надо как можно быстрее, но самое главное, чтобы никто не пронюхал об этой поездке. Джафар не знал, где его может подстерегать опасность, но был уверен, что сумеет избежать ее. Он снял трубку телефона и позвонил в Каир.


Египет и Ливия являются смертельными врагами, с откровенным недоверием и ненавистью глядящими друг на друга через общую границу. К сожалению, Египет вынужден подыгрывать Ливии, так как он, как и Ливия, Сирия и Иран, борется за лидерство во всем мусульманском мире. Ставки в этой борьбе слишком велики, и если одна из этих стран подомнет под себя другие, то арабская империя сможет встать на один уровень с Россией и США. Объединенные фанатичной верой и общей религией, уверенные, что газават принесет на землю рай, владеющие тремя четвертями мирового запаса нефти, арабы могли бы занять главенствующее место в мире. Но это только в том случае, если бы одна из стран подчинила себе другие.

Прочное положение Египта на Ближнем Востоке обуславливается безопасностью и миром, в котором живет эта страна, а также связями с Америкой, но эти факторы также являются и большой слабостью Египта. С того момента, как Анвар Садат заключил мир с Израилем, Египет спокойно жил в рамках границ своего государства, развивая экономическую и военную мощь с помощью Америки, но в глазах арабского мира Египет выглядит почти безбожником. Разве могут арабы жить в мире с Израилем, не предав при этом своих палестинских братьев? Египет постоянно обвиняют в этом, и это может стать основной причиной утери Египтом лидерства в арабском мире. Будучи столь уязвимым в этом плане, Египет очень осторожно демонстрирует свою солидарность с арабскими террористами. Он никогда так широко не финансирует их, как это делает Ливия, но и никогда не отказывается помочь, если его просят.


Камаль Салим сидел за угловым столиком в ночном клубе «Эль-Шара», наблюдал за танцовщицей, исполнявшей танец живота, и за уставившимися на нее мужчинами. Поначалу он просил метрдотеля оставлять ему столик поближе к эстраде, но теперь предпочитал сидеть подальше и наблюдать за выражением похоти на лицах мужчин. Он жил этими вечерами по средам и даже мечтал, чтобы в будущем все дни превратились в среды.

Он просмотрел оба выступления, потом пошел к себе домой и приготовил небольшой ужин на двоих.

Камаль Салим был незаметным клерком в паспортном отделе египетского правительства, и, вроде бы, через его руки не проходило ничего важного, но на самом деле все важное и проходит именно через руки незаметных клерков, поэтому Моссад резонно решил, что чем больше он завербует незаметных людей, тем больше важных вещей он будет знать. Именно по этой причине прекрасная молодая исполнительница танца живота из ночного клуба проводила ночи по средам с Камалем.

Информация, которую танцовщица получила этой ночью, не показалась ей слишком важной, хотя, как того и требовали ее обязанности, она передала ее дальше. Правда, для этой цели она не воспользовалась радиопередатчиком, предназначенным для срочных сообщений, а отправила письмо с дипломатической почтой, дважды в неделю уходившей из Каира в Иерусалим. Чиновник, получивший это сообщение в Израиле, тоже не увидел в нем ничего срочного, и передал его дальше по обычным каналам. Таким образом, только в полдень в пятницу Моссаду стало известно, что Аян Аллах Джафар запросил в Каире египетский паспорт на вымышленное имя.


Джафар стоял и смотрел на себя в зеркало, думая о том, как трудно будет покинуть этот мир, если обстоятельства принудят его к этому. Он взглянул на свою ладонь, на которой слегка поблескивала крохотная серебряная ампула. Она была настолько легкой, что он совсем не ощущал ее веса, но ее содержимое могло мгновенно оборвать его жизнь. Интересно, хватит ли у него смелости сделать это? Джафар постарался убедить себя, что ему не придется прибегать к этому последнему средству, но пусть оно все-таки будет наготове. Левой рукой он раскрыл рот, двумя пальцами правой руки взял ампулу и вставил ее в специально подготовленное дупло в левом заднем коренном зубе. Теперь, если возникнет безвыходная ситуация, он легко сможет уйти из жизни, просто стиснув покрепче зубы. Джафар пощупал языком ампулу, таившую в себе смерть, и слегка задрожал от страха, что почти доставило ему удовольствие.


Мысли Вертера витали далеко. Последнее время Лори не похожа на себя, такое впечатление, что они не понимают друг друга. Интересно…

Наступившая тишина заставила его вернуться к действительности, и он поднял глаза на двух мужчин, которые обменялись между собой взглядами.

– Извините, – пробормотал он. – Что вы сказали?

– Если мы вам надоели, то можно покончить с этим, – сказал маленький грузный мужчина.

– Прошу прощения, просто задумался. Продолжайте, пожалуйста.

Они явно обиделись, но Вертер подумал, что это пойдет им на пользу. Эти чертовы цереушники возомнили себя богами и думают, что весь мир вращается вокруг Ленгли. Вертер заставил себя сосредоточиться на разговоре.

– Вы знаете Управление национальной безопасности? – задал риторический вопрос коротышка. – Они опутали спутниками весь мир. Потрясающе. Говорят, что могут видеть, как кремлевские охранники ходят перекурить в туалет, и даже видят, какие сигареты они курят – русские или американские. – Он замер, восхищенный своими словами о чудесах американской техники.

– И что? – подтолкнул его к дальнейшему разговору Вертер.

– А то, что вчера они засекли одинокого араба, идущего пешком через Сахару из Триполи в Каир.

Вертер и коротышка уставились друг на друга.

– Вы мне не верите, – сказал цереушник.

– Я вам не верю, – согласился с ним Вертер.

– Не верите, что мы можем сделать это? Засечь араба, идущего через пустыню?

– Я не верю, что араб в одиночку сможет пройти от Триполи до Каира.

Коротышка пожал плечами.

– Но ведь я выражаюсь фигурально.

Вертер начал терять терпение.

– Я действительно не верю, что ваши спутники могут засекать даже фигуральных арабов. О чем мы, собственно, говорим?

– Но это вполне реальный араб, – сказал второй цереушник. – А его прогулка по пустыне это, конечно, просто образное выражение. На самом деле спутники перехватили шифрованное послание из Триполи в Каир. Мы контролируем египетские линии связи и знаем все, что они говорят, как только они открывают рот. Вы знаете об этом?

– Никогда даже не задумывался, – ответил Вертер.

– Но так было не всегда, – опять вступил в разговор коротышка. – Где вы были в 1973 году? Помните йом-кипурскую войну?

Вертер кивнул.

– Помню, но мы не имели к ней никакого отношения.

– Понятно, тогда вы можете и не знать. Эти чертовы египтяне заверили нас, что проводят мобилизацию только потому, что получили информацию о том, что Израиль планирует развязать войну. Сейчас-то мы знаем, что это было не так, правда, мы и тогда подозревали, что египтяне лгут, но мы считали, что своей мобилизацией они просто хотят спровоцировать евреев на какие-нибудь действия, чтобы потом можно было представить их в глазах мировой общественности агрессорами. Поэтому мы сказали их премьер-министру Голде Меир, что надо сохранять спокойствие и ждать. А Египет, оказывается, все это время готовился к вторжению вместе с Сирией. Эти ублюдки застали нас врасплох.

– Они застали вас врасплох? – переспросил Вертер.

– И евреев тоже, и главным образом, наверное, из-за того, что мы их успокоили. Поэтому мы решили не допустить, чтобы подобное могло повториться. Теперь мы контролируем их средства связи, постоянно следим со спутников, напичкали подслушивающими устройствами весь Египет. Они и пукнуть не могут без того, чтобы это не стало известно нам. Вы понимаете, о чем я говорю?

Вертер кивнул. Боже, как много им потребовалось времени, чтобы добраться до сути.

– И что дальше? – спросил Вертер.

– Мы позвонили, чтобы поставить вас в известность, так как у нас есть приказ сотрудничать с вами в этом деле. Думаю, что вы знаете этого парня. Его зовут, – коротышка бросил взгляд на лежащие перед ним на столе записи, – Аян Аллах Джафар.


ЦРУ решило похитить Джафара по пути из Триполи в Нью-Йорк. Так как он собирался ехать под вымышленным именем и с египетским паспортом, то ни у кого не должно было возникнуть подозрений, что это дело рук США, поэтому стоило рискнуть. ЦРУ предупредило своих агентов в Риме, Франкфурте, Амстердаме и Лондоне.

Спустя два дня Джафар вылетел из Каира беспосадочным рейсом компании «Бритиш Эрвейз» в Лондон, а вечером этого же дня он должен был вылететь в Нью-Йорк.

ЦРУ поставило в известность ФБР о том, что не сможет перехватить Джафара, так как тому не придется покидать аэропорт Хитроу. Вертер решил не рисковать и не следить за Джафаром с целью выявления его контактов в Соединенных Штатах. Он боялся, что они могут потерять его, как когда-то потеряли Асри. Он отдал распоряжение арестовать Джафара прямо в аэропорту Кеннеди, но не стал сообщать об этом Мельнику. В последнее время он, по непонятным причинам, испытывал к Мельнику какую-то неприязнь. Вертер думал, что эта неприязнь объясняется скрытностью и заносчивостью, типичной для израильтян. Он все еще не мог забыть выражение лица Мельника, когда они упустили Асри. Он расскажет Мельнику обо всем уже после того, как Джафар будет схвачен.


Намерение Джафара сразу из Лондона вылететь в Нью-Йорк так же не устраивало Моссад, как и ЦРУ. Вся разница заключалась в том, что Моссад все-таки решил предпринять кое-какие меры, и, когда самолет Джафара приземлился в аэропорту Хитроу, он узнал, что его рейс на Нью-Йорк задерживается. Как всегда, это объяснили техническими причинами. Джафару вместе с другими пассажирами пришлось подождать в аэропорту час, потом другой.

Дело обстояло следующим образом: в службу компании «Бритиш Эрвейз» поступил телефонный звонок, и голос с ирландским акцентом сообщил, что в самолет «Конкорд» заложена бомба. Немедленно, дюйм за дюймом, был проверен самолет и просвечен весь багаж. К тому времени, когда была обнаружена бомба, находившаяся в чемодане, сданном в багаж женщиной, которая так больше и не появилась в аэропорту, раздался еще один звонок. Звонивший внес уточнение и сказал, что в самолет заложена не одна, а две бомбы.

Вторую бомбу найти не удалось, но так как первая действительно была, то начали искать снова. В конце концов, рейс был отменен.

Вместе с остальными пассажирами Джафару было предложено повести вечер и ночь в Лондоне в качестве гостей «Бритиш Эрвейз». В любое другое время Джафар с удовольствием воспользовался бы этой вынужденной задержкой, чтобы посмотреть в театре «Олдвик» какую-нибудь пьесу в постановке Королевского шекспировского театра, но сегодня его мысли были заняты совсем другими делами. После обеда в отеле он вышел прогуляться в близлежащий парк, надеясь вернуться пораньше. К несчастью, в парке на него напали грабители. Когда через несколько минут после нападения к нему подошла пожилая пара, они попытались поднять его на ноги, но он снова упал. Тогда они закричали, на их крик прибежал полицейский, и «скорая помощь» отвезла Джафара в больницу.

В таких случаях лондонская полиция действует довольно эффективно. В отличие от полиции Нью-Йорка, они не считают ограбление обычным делом, а гостей Лондона – объектами ограбления. Лондонская полиция считает, что несет ответственность за подобные ограбления. К тому времени, когда на следующее утро Джафар проснулся в больнице с семью швами на черепе, полиция обнаружила его бумажник и паспорт в мусорном баке рядом с Марбл-Арч, недалеко от места нападения. Хотя все деньги были украдены, дорожные чеки и египетский паспорт были на месте.

После почти двадцати четырех часов поисков второй бомбы британские власти обшарили весь «Конкорд», но ничего не нашли и пришли к выводу, что второй бомбы на борту самолета нет. Наверное, эти чертовы ублюдки из Ирландской республиканской армии решили просто пошутить. Рейс на Нью-Йорк и в этот день был задержан.


Несмотря на совет врача, Джафар настоял на своей выписке из больницы, заявив, что чувствует себя нормально. В полдень он выписался и успел на отложенный нью-йоркский рейс.

54

Харди проснулся от того, что задыхался. Он висел вверх ногами, привязанные к бокам руки болели, кисти рук были скрещены и связаны за спиной. Тело его раскачивалось взад и вперед, глаза были завязаны, он судорожно глотал ртом воздух, кровь прилила к голове и давила на глаза. Кто-то схватил его за волосы, остановил раскачивание тела и заткнул рот и нос тряпкой. Потом они стали лить на тряпку воду. Он попытался закричать, но, как только открыл рот, мокрая тряпка стала лезть прямо в рот, и он начал задыхаться. Вода теперь лилась быстрее, намокшая тряпка лезла в нос и в рот. Казалось, вся кровь прилила к голове, и он подумал, что давление крови может вытолкнуть глаза из глазниц. Он не мог дышать! Он висел вверх ногами, а чьи-то руки схватили его тело и начали вращать, вращать…

Харди вскочил с кровати.

Комната перестала вращаться, и темнота от повязки, закрывавшей глаза, спокойно перешла в полумрак гостиничного номера. Он стоял на полу, крепко ухватившись за ковер, чтобы остановить вращение, и глубоко дышал, боясь, как бы этот кошмар не повторился снова.


Мельник находился в номере гостиницы, когда ему позвонили из израильского консульства. Прибыв туда через полчаса, он встретился со связным, только что прилетевшим из Тель-Авива через Рим, который вручил Мельнику необычного вида маленький транзисторный радиоприемник.


В Лондоне Дебора Штерн наблюдала, как Джафар с забинтованной головой садился в «Конкорд» компании «Бритиш Эрвейз», вылетающий в Нью-Йорк. Она была рада, что он уже сегодня вернулся в аэропорт, так как боялась, что вчера вечером они убили его.

Их группа ждала в парке напротив отеля. Обычный звонок в аэропорт от «взволнованной матушки», и они легко выяснили название отеля, в котором должны были на ночь разместить пассажиров. Они собирались проникнуть в номер Джафара среди ночи, и с трудом поверили в удачу, когда увидели, что он вышел в парк на прогулку. Это значительно упрощало дело и должно было выглядеть более правдоподобно.

Само нападение прошло довольно легко, как обычно и проходят нападения. Потребовалась всего секунда, чтобы рука взметнулась вверх и обрушила на голову Джафара чулок с песком. Еще несколько секунд понадобилось, чтобы оттащить бесчувственное тело в кусты.

– Боже мой, он мертв! – тихо воскликнула Дебора.

– Я так не думаю, – ответил кто-то.

– Не думаешь?

– Нет, пульс прощупывается.

– Боже мой, но ты ведь мог убить его.

– Ладно, хватит, я ведь не убил. Где этот чертов бумажник?

– Вот он.

– А паспорт?

– Держи.

– Тогда давайте убираться отсюда.

Они стали быстрым шагом удаляться с места происшествия, Дебора на ходу раскрыла бумажник Джафара, вытащила оттуда деньги, сунула их к себе в сумочку и протянула бумажник одному из своих людей. Когда они подошли к Парк-лейн, он выбросил его в урну. Дождавшись зеленого сигнала светофора, они перешли на другую сторону улицы, лучше освещенную уличными фонарями. Там мужчины окружили Дебору, наблюдая, как она листает темно-зеленый паспорт. В правой руке Дебора держала небольшую иглу, очень осторожно она вставила ее в корешок паспорта и медленно протолкнула иглу внутрь так, что ее стало совсем не видно.

Она тщательно осмотрела паспорт, все одобрили его внешний вид, и группа, снова перейдя Парк-лейн, направилась в сторону парка. Дебора открыла сумочку, вытащила небольшой радиоприемник и включила его. Приемник моментально начал пищать, а стрелка на его передней панели повернулась в направлении мужчины, у которого в настоящий момент был паспорт. Дебора кивнула головой, и мужчина сделал круг, но стрелка неотступно следовала за ним.

– Отлично, – сказала Дебора. – Похоже, все в порядке.

Ее помощник выбросил паспорт в ту же урну, в которой уже валялся бумажник, а Дебора в это время снова смотрела на приемник, проверяя надежность его работы.


Харди прилетел из Сан-Франциско в Уичито сразу после полудня. Взяв такси, он направился в агентство по найму грузовых машин, где получил шестиосный фургон, который заказал заранее. Может быть, в этом и не было нужды, но слишком много людей уже знали об Уичито, так что береженого Бог бережет. Около часа он приехал на маленький аэродром, где его ожидал Мохаммед Асри. Они вместе осмотрели истребитель «Пантера». Похоже, что все было в порядке.

Харди подогнал фургон задом к открытым дверям ангара и опустил сходни. Все работало, как часы, ночной кошмар был позабыт.


До аэропорта Кеннеди Мельник добрался на метро. Его терзали сомнения, должен ли он был сообщить Вертеру о том, что Джафар прилетает в Соединенные Штаты, и о передатчике, спрятанном в его паспорте. Но американцы же продемонстрировали свою некомпетентность в случае с Акбаром, да и с Асри у них вышло не лучше, так что, если бы он сказал им о приезде Джафара, они и тут могли бы напортачить. Конечно, если бы Вертер позволил ему руководить операцией, то его люди здорово бы пригодились, но Мельник понимал, что это невозможно, и решил, что лучше справиться самому, чем с их помощью.

Вертера подобные сомнения не терзали. Он не видел причин сообщать Мельнику о предстоящем визите Джафара, эта операция имела отношение только к ФБР. Когда «Конкорд» приземлился в аэропорту Кеннеди в десять минут третьего, прошло несколько минут, и люди Вертера были уже расставлены вокруг выхода из зоны паспортного контроля, готовые схватить Джафара сразу, как только он появится.

Запищала рация, Вертер нажал кнопку и выслушал сообщение о том, что Джафар уже идет. Он сделал своим людям знак приготовиться.

Двери зоны паспортного контроля непрерывно открывались, и оттуда выходили пассажиры. Через несколько секунд после сообщения по рации двери снова распахнулись и из них вышел худощавый смуглый араб, одетый в безукоризненный серый в тонкую полоску костюм. Голова его была забинтована, в одной руке он держал шляпу, а через другую был переброшен плащ. Вертер сделал шаг в его направлении, но в этот момент позади него раздался громкий крик:

– Вертер!

Араб и остальные пассажиры обернулись на крик.


Мельника чуть не хватил удар. Он заметил нескольких агентов ФБР, которых знал в лицо, но в этом большом зале было слишком много людей, и он не увидел Вертера, а тот, естественно, его. Ему не пришло в голову, что агенты ФБР ожидают Джафара, поэтому Мельник не обратил на них внимания, но теперь, когда он увидел, как Джафар вышел из дверей и агенты ФБР стали двигаться к нему, а Вертер вышел из толпы, он моментально все понял и испугался, что они могут все испортить.

Тогда Дэвид крикнул: «Вертер!», и время словно остановилось. Он быстро протиснулся сквозь толпу, с трудом изобразив на лице улыбку, и обнял Вертера за плечи, изображая случайную встречу старых друзей. Тесно прижавшись к Вертеру, Мельник прошептал ему в ухо:

– Останови своих людей! Быстрее!

Вертер смотрел на Мельника, а агенты смотрели на Вертера. У Вертера не было времени на раздумья, но взгляд Мельника убедил его. Он посмотрел на своих людей, потом снова на Мельника, и агенты поняли его и остановились.

– Дэвид! – громко воскликнул Вертер. – Старый приятель! Что ты тут делаешь?

Проходя мимо, Джафар бросил на них взгляд, взял свой чемодан и вышел. Агенты ФБР рванулись было за ним, но Мельник резко покачал головой, и Вертер сделал им знак остановиться.

Теперь Вертер повернулся к Мельнику.

– Черт побери, что…

Мельник вытащил небольшой радиоприемник, который получил сегодня утром, и включил его. Они услышали писк и увидели, что стрелка указывает на дверь, в которую только что вышел Джафар.

– Ах ты сукин сын, – ласково сказал Вертер. – Почему ты ничего не сказал мне? Откуда ты узнал, что он прилетает?

– С таким же успехом я могу задать эти вопросы тебе, так ведь? – ответил Мельник. – Думаю, нам есть о чем поговорить, но сейчас нам пора идти. Радиус действия этой штуки около десяти миль.

Вертер размышлял всего секунду. С передатчиком, спрятанным где-то у Джафара, и с этим приемником у них есть хороший шанс проследить за ним, а это будет гораздо лучше, нежели арестовать его и попытаться заставить говорить.


Харди и Асри потребовалось около часа, чтобы загрузить в фургон ракеты и пулеметы и тщательно закрепить их, подготовив к перевозке. Затем они втащили в фургон лебедку и прикрепили ее к передней стенке полудюймовыми болтами. Компании «Райдер» могло не понравиться, что в их фургоне проделали дыры, но Харди это меньше всего заботило. После трех часов они уже были готовы приступить к следующему этапу своей работы.


Мельник и Вертер ехали в машине, держась примерно в полумиле от аэропортовского автобуса. Когда Джафар пересел из автобуса в метро, Вертер пристроил на крышу автомобиля красную мигалку, и они поехали через тоннель Куинз, следуя в направлении, указываемом стрелкой приемника. Пока Джафар под землей пересаживался с поезда на поезд, Мельник и Вертер следовали за ним наверху, а сирена и мигалка освобождали им путь для проезда. У Мельника была карта метро, позволившая определить, что Джафар пересел на линию «Ф» и вышел на Рузвельт-авеню.

Они остановили машину.

– Он направляется в аэропорт Ла Гуардиа, – предположил Вертер.

Подождав в нескольких кварталах от станции метро, они сверились с указанием стрелки приемника и поняли, что Вертер был прав. Продолжая следить за направлением стрелки, они направились прямо в аэропорт и прибыли туда раньше Джафара, так что им пришлось ждать, пока тот пройдет через раздвижные стеклянные двери. Они увидели, как Джафар подошел к стойке и купил билет на самолет. Подождав, пока он скроется в толпе, они подошли к стойке, Вертер предъявил удостоверение и поинтересовался у девушки за стойкой, на какой рейс приобрел билет Джафар. Она ответила, что это рейс на Канзас-Сити, вылетающий в половине пятого.

Не обращая внимания на изумленные взгляды кассирши и стоящих рядом людей, Мельник снял свой черный парик и надел светло-коричневый с длинными волосами.

– Дайте мне билет на этот же рейс, – сказал он кассирше. – Но только в другой салон. – Он повернулся к Вертеру. – Я буду держать вас в курсе.

– А что за самолет летит туда? – спросил Вертер.

– Аэробус, – ответила девушка, бросив взгляд на экран компьютера. – А-300.

– Довольно большой. Дайте мне тоже билет.

Мельник состроил недовольную мину, но ничего не сказал.


Харди и Асри прикрепили крюк стального троса к носу «Пантеры». Харди включил двигатель, а Асри забрался в кабину истребителя и привел в действие электрическую систему складывания крыльев. Истребитель «Пантера» предназначался для использования с авианосцев, поэтому его крылья были сконструированы таким образом, что могли складываться, чтобы на палубе авианосца умещалось больше самолетов. Крылья медленно поднялись и сомкнулись над фюзеляжем. Потихоньку наматываясь, трос лебедки натянулся, истребитель слегка вздрогнул и медленно, дюйм за дюймом, начал вскарабкиваться по сходням в фургон.


Из аэропорта Ла Гуардиа Вертер позвонил в Канзас-Сити, и по прилете их встретили три местных агента ФБР. Вертер показал им Джафара, и они с Мельником удалились, чтобы лишний раз не попадаться на глаза арабу. Агенты проследили, как Джафар подошел к стойке авиакомпании «Истерн», и через некоторое время уже выяснили его дальнейший маршрут.

– Семичасовой рейс на Уичито, – доложил один из агентов, вернувшись к Вертеру. – Это небольшой турбовинтовой самолет. Хотите полететь этим же рейсом?

Вертер покачал головой: не стоило дальше испытывать судьбу.

– Здесь должна быть чартерная служба, – сказал он.

Они нашли двухмоторный самолет, который мог немедленно вылететь в Уичито.

– Сколько времени займет полет? – спросил Вертер.

– Полтора часа.

– А вы можете обогнать семичасовой рейс «Истерн»?

– Никак не смогу. У них полет занимает пятьдесят пять минут. – Пилот взглянул на свои часы. – Мы можем вылететь минут через десять-пятнадцать, тогда мы опередим его на десять минут, но даже в этом случае он прилетит в Уичито на двадцать минут раньше нас.

– Готовьте самолет, – сказал Вертер. – Я сейчас вернусь.

Он пробежал через зал в диспетческую службу, предъявил удостоверение и объяснил суть проблемы. Когда ему отказали, Вертер пригрозил обратиться к вышестоящему начальству, но и это не возымело действия. Тогда ему пришлось объяснить, что человек, летящий этим рейсом, является организатором покушения на президента и им нужно проследить за ним, чтобы схватить убийцу. Только после такого объяснения, диспетчер неохотно согласился выполнить его просьбу.

Через пять минут двухмоторный самолет с заведенными двигателями стоял на взлетной полосе, и, когда один из агентов передал Вертеру по рации, что началась посадка на рейс «Истерн» и Джафар уже находится в самолете, они взлетели.


«Добрый вечер, дамы и господа, говорит командир корабля, – раздался голос из бортовых динамиков. – У нас все готово, но из диспетчерской сообщили, что возникли небольшие проблемы, и нам придется на несколько минут задержаться на взлетной полосе. Думаю, что мы опоздаем с прибытием в Уичито всего минут на двадцать. Если у кого-нибудь из вас возникли проблемы с пересадкой в Уичито на другие рейсы, пожалуйста, вызовите стюардессу, и мы постараемся уладить эти проблемы. Благодарю за внимание и приношу свои извинения за вынужденную задержку. Благодарю вас за то, что вы летаете самолетами компании „Истерн“»


Мельник и Вертер прибыли в Уичито как раз в тот момент, когда Харди и Асри выезжали в фургоне с маленького аэродрома, расположенного в сорока милях от города. В Уичито не было отделения ФБР, но их самолет встретила машина полиции, набитая детективами. Через несколько минут приземлился рейс компании «Истерн», Вертер и Мельник не показывались в аэропорту, следя за своим подопечным с помощью приемника. Когда Джафар зашел в контору Герца по прокату автомобилей, Вертер и Мельник сели в полицейскую машину без опознавательных знаков и воспользовались этой задержкой, чтобы разместить на дороге еще две машины.

Джафар выехал из ворот конторы на «форде», Вертер с Мельником подождали, пока он скроется из виду, и затем двинулись следом. По дороге к ним присоединились две другие машины, и теперь они уже двигались вытянутой кавалькадой. Джафар все время оглядывался, проверяя, нет ли за ним слежки, но, так как полицейских машин видно не было, он успокоился, решив, что все в порядке. Внезапно Джафар свернул на проселочную дорогу, его преследователи насторожились, этот поворот должен был что-то означать. Дорога, слегка поднимаясь в гору, шла между полями и уходила к горизонту, за которым скрылась машина Джафара. Полицейская кавалькада не спеша свернула на эту проселочную дорогу.

Проезжая через перекресток, они не обратили внимания на грузовой фургон, стоявший на обочине, пропуская их. Два человека, сидевшие в кабине фургона, тоже не увидели ничего необычного в их кавалькаде.

Прибор показал, что Джафар остановился, и полицейские машины стали осторожно продвигаться вперед. Миновав поворот, они увидели сельский домик, возле которого был припаркован нанятый «форд». Не останавливаясь, они проехали мимо, но успели заметить, что Джафар стоит на крыльце и стучит в дверь.

Скрывшись из виду, они остановились, чтобы посовещаться. Вертер решил, что следует вернуться, и Мельник согласился с ним. Когда машины вернулись назад, Джафар все еще продолжал стучать в дверь, а когда они свернули к дому, Джафар заглянул в окно кухни, прикрыв ладонью глаза. И тут, услышав шум двигателей подъезжающих машин, он обернулся. Одна из машин остановилась перед «фордом» Джафара, блокируя выезд на дорогу, а две другие – по обе стороны крыльца. Двери машин открылись, и из них выскочило с десяток мужчин с пистолетами в руках.

Джафар не мог поверить своим глазам, он смотрел на дула пистолетов, направленных ему в грудь, размышляя о том, что могло случиться.

55

Чувство эйфории быстро улетучилось, когда обнаружилось, что дом не просто пуст, а покинут обитателями. Вертер приказал всем выйти из дома, чтобы не оставлять дополнительных отпечатков пальцев, и велел полицейским отвезти Джафара в город, сказав, что потолкует с ним позже. Он стоял посреди пустого двора, а Мельник подошел к цистерне с топливом и постучал по ней костяшками пальцев. Раздавшийся при этом звук означал, что она пуста.

– Черт побери, мы прибыли слишком поздно, – сказал Вертер.

– Но у нас еще есть Джафар, – возразил Мельник, но без особого оптимизма. Вид стучащего в дверь Джафара ясно запечатлелся у него в памяти: Джафар был явно удивлен тем, что в доме никого нет, он и сам не понимал, в чем дело. – Он должен знать, ведь он же главный, черт бы его побрал.

– Мы скоро выясним это.

– Это уж точно, – зло произнес Мельник.

Вертер вскинул брови.

– Только никаких пыток и никаких наркотиков, – сказал он.

– Что? – Мельник не мог понять, шутит ли Вертер или говорит серьезно. Он попытался улыбнуться.

– Я это серьезно говорю, – сказал Вертер.

Мельник заставил себя промолчать, понимая, что сейчас не время для споров. Вертер не сможет долго занимать такую непримиримую позицию.

– Тогда давайте поговорим с этим парнем, – сказал Мельник.


Джафар не понимал, как им удалось схватить его. Он предположил, что за домом Харди была установлена слежка. Но ведь американец исчез. Отправился ли он в Лос-Анджелес, чтобы совершить это глупое убийство, или его арестовали? В любом случае, дела обстояли плохо. Джафар представил себе, какие политические последствия для Ливии мог иметь его арест, и тут же подумал об ампуле с цианистым калием, спрятанной в дупле зуба. Если они не знают, кто он такой, то после его смерти они не будут пытаться выяснить это. Но похоже, что они уже знают довольно много.

Джафар решил для себя, что его единственная надежда заключается в том, чтобы молчать и ждать. Если этот идиот Харди убьет президента, то нет сомнений, что его вздернут, как сообщника. Но с другой стороны, если Харди все-таки похитит президента, то освобождение Джафара будет, безусловно, одним из требований Каддафи. Единственная надежда заключается в том, чтобы молчать.

Он горько усмехнулся. Но ведь ему и сказать даже нечего! Он не знает, что задумал Харди, он ничего не знает, за исключением того, что Махоури сообщил об истребителе. А является ли этот истребитель в действительности частью операции? Как он увязывается с убийством в Лос-Анджелесе, о котором сообщил Акбар? Джафар совершенно растерялся. Остается только надеяться на то, что Харди знает свое дело. «А что касается меня, то я буду, словно тающий снег: молчать, молчать и молчать».

Дверь отворилась, и весь дверной проем заполнила громадная фигура человека. Джафар со своей койки наблюдал за этим монстром. Лицо человека приняло угрожающее выражение, и Джафар почувствовал, что дрожит от страха.

Некоторые полицейские мало чем отличаются от преступников. Конечно, есть полицейские, которые пошли на эту службу исключительно ради принципов охраны закона, и есть преступники, которые занимаются своим ремеслом, потому что у них нет вообще никаких принципов, но это, пожалуй, две крайности. А большинство людей профессия полицейского и преступный путь привлекают из-за силы и жестокости, сопровождающих оба эти занятия, и из-за возможности демонстрировать свою власть.

Именно таким человеком и был Джон Молланто. Он мог бы избрать любой путь. Если бы он родился в другой семье, то мог бы стать грабителем или наемным убийцей у мафии, однако, родившись в малообеспеченной, но честной семье, он стал полицейским. Любил ли он свою работу? Молланто никогда не задумывался об этом. Работа хорошо оплачивалась, он обладал властью, носил пистолет, а больше ему ничего и не нужно было.

И вот теперь, ожидая приезда агентов ФБР, он думал об арабе, который находился в соседней комнате под его охраной, и о нескольких часах, которые были у него, у Молланто, в запасе. Он решительно поднялся, и напарник, читавший газету, взглянул на него. Молланто подошел к напарнику, взял у него из рук газету и начал сворачивать из нее тугую трубочку.

– Хочу немного побеседовать с этим парнем, – сказал он.

– Не стоит, – попытался отговорить его напарник. – Нам ведь приказано было просто охранять его.

Молланто кивнул. Его раздражало то, что говорили другие, только он должен был говорить людям, что им надо делать.

– Просто небольшая беседа, – сказал он и открыл дверь камеры.

Молланто даже и не пытался скрыть улыбку, сиявшую на его лице. Это была его обычная реакция на вид человека, который целиком был в его власти и понимал это. Страх в глазах Джафара был слишком явным, но вместе с тем в этих глазах было еще какое-то выражение, непонятное полицейскому. Однако Молланто не стал задумываться над этим. Араб был в полном его распоряжении до приезда агентов ФБР, и когда они приедут, то узнают, что он уже выложил все, что ему известно. Его действия оценят по достоинству, он больше не будет прозябать в этой дыре, и все узнают, кто такой Джон Молланто.

– Встать, – приказал он. – Я к тебе обращаюсь, подонок. Или ты видишь в этой камере кого-нибудь еще?

Когда Джафар поднялся, монстр, тяжело ступая, подошел к нему.

– Как тебя зовут?

Джафар собрался ответить, но Молланто не стал ждать. Он рассуждал следующим образом: эти подонки всегда врут, поэтому не имеет значения, что они говорят сначала. Весь фокус был в том, чтобы сразу дать им понять, что тебе известна их ложь, а для этого надо было обратить на себя внимание. Поэтому, как только араб раскрыл рот, Молланто ткнул его в живот туго свернутой газетой. Джафар сложился пополам, ноги у него подкосились, и он рухнул на пол, хватая ртом воздух. Молланто удалось привлечь к себе внимание.

Лежа на полу и прижимаясь лицом к холодному цементу рядом с парой тяжелых ботинок, Джафар вспомнил душную палатку, горячий песок пустыни и другое лицо на полу рядом с другими ботинками. Тогда он смотрел сверху вниз, а теперь смотрит снизу вверх. Его затрясло от ужаса, но не от страха, а это было совсем другое дело.

Джафар почувствовал, как пальцы полицейского ухватили его за горло и подняли на ноги. Газета снова вонзилась ему в живот, и снова он задохнулся и рухнул на пол.

«Отличная штука эта газета», – подумал Молланто, умело втыкая газету Джафару в почки, что вызывало у жертвы страшную боль. Араб повернулся на спину, но Молланто тут же ткнул ему газетой в пах. «Отличная штука, – снова подумал Молланто. – Свернуть потуже, и можно пользоваться, как шпагой. Следов на теле не остается, а боль причиняет приличную, если, конечно, умеешь ею пользоваться». Он нагнулся и снова поднял араба на ноги.

«Глупец, – подумал Джафар. – Такую боль можно терпеть, а когда боль можно терпеть, она даже доставляет удовольствие. Боль доставляет удовольствие». Поднявшись на ноги, он взглянул на своего мучителя и улыбнулся, не подозревая, какую реакцию может вызвать эта улыбка.

Сначала улыбка Джафара озадачила Молланто, а потом привела в ярость. Отбросив в сторону газету и уже не сдерживая себя, полицейский ударил ногой Джафару в промежность. Джафар закричал и скрючился от боли, и в этот момент Молланто ударил его коленом в лицо, разбив при этом нос и рот, и раскрошив зубы, а вместе с ними и маленькую серебряную ампулу.

Когда через несколько минут открылась дверь камеры, Молланто и Джафар представляли собой живописную картину. Молланто так и стоял на месте, а Джафар лежал там, где упал, глаза у обоих были широко раскрыты.

– Что тут… – начал было спрашивать Вертер, но сразу понял, что произошло. Этому уроду было приказано стеречь араба, а он посчитал, что сможет… Боже мой! Оттолкнув полицейского в сторону, Вертер наклонился над телом Джафара. – Что с ним? Похоже, он мертв.

Мельник опустился на колени рядом с телом и положил пальцы на запястье Джафара.

– Пульса нет, – сказал он.

Вертер тоже опустился на колени и приложил ухо к груди Джафара. Сердце не билось, легкие не дышали. Тогда Вертер решил сделать ему искусственное дыхание. Но вдруг резко отпрянул.

– Что такое? – спросил Мельник, но, увидев реакцию Вертера, нагнулся к лицу Джафара и уловил слабый запах. Он посмотрел на безнадежно мертвого Джафара, потом на звероподобного полицейского и печально покачал головой.

– Сволочь, – сказал Мельник.

56

Родным языком Мельника был иврит. Он не любил идиш, считая, что в идише беззастенчиво используется алфавит иврита, а сам по себе язык представляет из себя пародию на немецкий и польский. Но идиш дал рождение такому исключительно полезному слову, как «сволочь».

Мельник снова с горечью произнес это слово. Оно касалось всех американцев, которые были ничуть не лучше этого тупицы полицейского, решившего разыграть из себя героя. Сволочь. Этому идиоту никогда не пришло бы в голову, что он не умеет допрашивать, что невозможно силой выбить из допрашиваемого какую-то тайну, если к началу допроса тебе неизвестна хотя бы небольшая часть этой тайны; что другие люди могли бы выполнить эту работу гораздо лучше него, или что у Джафара во рту может быть ампула с ядом.

Мельник пожал плечами. Ладно, пусть будет, что будет. Как бы то ни было, Вертер более виноват, чем этот полицейский. Надо знать людей, с которыми имеешь дело, а своих союзников надо знать даже лучше, чем врагов. Вертер должен был знать, что полицейский из маленького американского городка может быть безнадежно глуп и что эта глупость может быть опасна.

Но разве это не относится к нему самому? Мельник понимал, что именно об этом и сожалеет. Предполагалось, что он является крупным экспертом по международному терроризму, и он должен был предвидеть возможность того, что у Джафара окажется ампула с ядом. Он должен был почувствовать, что этот тупица полицейский может не справиться с порученной ему задачей. Надо было сразу начинать допрос, вместо того, чтобы шарить в пустом доме и чувствовать себя виноватым.

Сволочь.

Они возвращались к тому, с чего начали. Сидя в самолете, летевшем в Нью-Йорк, Мельник смотрел вниз, на квадратики фермерских полей. Начиная дремать, он представил себе, что внизу под ним находится шахматная доска, а квадратики полей являются клетками, через которые ему приходится перескакивать. А там, вдалеке, на самой последней клетке, слегка скрытая облаками, стояла и терпеливо ждала Лори Вертер.

Он заморгал глазами, отгоняя видение. Нет, так не должно быть. Мельник вспомнил о тех днях после смерти его отца. Он прибыл домой из Англии так быстро, как только смог, но из-за войны эта поездка заняла у него несколько дней. И когда он наконец добрался до дому, то застал убитую горем мать, лежащую на диване в окружении друзей и соседей. Никогда он не видел такого горя. Спустя годы ему попались на глаза стихи Эдгара По, и он вспомнил глаза матери, как она смотрела на него, не в силах сдержать слезы. И эти строчки так и остались с ним, как символ той памяти. Он понял, что мать любила отца «…любовью большей, чем любовь», и что теперь: «…ни ангелы в раю, ни демоны в аду Не смогут души разлучить их…» Мельник сильнее заморгал глазами, прогоняя от себя эту память, потом плотно сжал глаза и заворочался в кресле, делая глотательные движения, чтобы не закладывало уши. В любом случае, он никогда не сможет любить так, и никто не полюбит так его. Как можно в этом мире отдавать себя своей любви, доверять ей, позволить ей стать частью тебя? Ты не можешь управлять тем, что происходит с другими людьми, поэтому полюбить кого-нибудь, это значит стать заложником судьбы и предстать беззащитным перед этим жестоким миром. Мужчина должен защищать себя, что довольно трудно в мире, в котором все нации стремятся уничтожить тебя. Защитить себя можно, если только постоянно быть начеку и не обременять себя длительными связями. Он не хотел больше, вернувшись домой, найти кого-нибудь мертвым, а избежать этого можно, только если не влюбляться и не позволять любить себя.

Он был напуган. Мельник ненавидел это слово, но был достаточно честен сам с собой, чтобы употребить именно его. Он боялся, что перестанет быть сильным, а любовь как раз и была той слабостью, которая пугала его. Он взял себя в руки, и страх ушел, а его место заняла неизбежная печаль. Она надвинулась неумолимо, ведь чего стоит жизнь без любви?

Под монотонный шум двигателей Мельник задремал. Тело его расслабилось, стиснутые кулаки разжались, и он погрузился в призрачный мир. В вихре облаков он увидел лицо. Неясное видение неслось рядом с самолетом, «… а эта девушка мечтала об одном, чтобы любить и быть любимой мною». Он улыбнулся во сне. Глаза его оставались закрытыми, но мысли медленно возвращались к действительности. Все началось с чистого секса, этого жуткого желания, охватившего их обоих. Даже сейчас он чувствовал это желание, хотя уже понял, что оно переросло в нечто большее. Может ли он действительно влюбиться в Лори?

Мельник открыл глаза, окончательно проснувшись, и увидел, что сидящий в соседнем кресле человек удивленно смотрит на него. Чарльз Вертер. Боже, что за ужасный мир.

57

– Эй! Есть кто-нибудь дома?

Лори вошла в квартиру, сбросила туфли и повесила на вешалку жакет. Отхлебнув апельсинового сока из бутылки, стоявшей в холодильнике, она прослушала автоответчик. Третьим по счету было сообщение от Чарли:

«Мотаюсь уже полтора дня, дорогая. Ты не поверишь, но я звоню из Канзаса. Никаких вопросов, мы будем дома поздно вечером. Чао».

Голос у него был усталым. Бедный Чарли. Но что его занесло в Канзас?

«Он сказал „мы“, – подумала Лори и заглянула в холодильник. – Наверное, вместе с ним приедет Дэвид». Она отодвинула в сторону тарелку с остатками спаржи и стала искать, чего бы поесть. Ощущение голода внезапно вызвало в ее воображении образ обнаженного Дэвида, и она рассмеялась своему безрассудству. Сглотнув слюну, Лори облизнула губы и вспомнила то чувство, которое испытывала, когда целовала Дэвида, а потом ее губы скользили все ниже и ниже по его телу.

Лори закрыла дверцу и прислонилась к холодильнику. Что с ней происходит? Только не надо паниковать. Лори закрыла глаза, глубоко вздохнула. А что она может поделать? Она улыбнулась и начала что-то напевать. Снова открыв холодильник, Лори достала спаржу, яйца, масло и поставила на огонь кофейник.

Все началось с его экзотически безволосого тела, с ее неверия и любопытства, желания дотронуться до него. Но это привело к тому, что он сам дотронулся до нее, и это прикосновение было совсем иным, она почувствовала, что никогда раньше не испытывала такого. Это прикосновение воспламенило ее тело, и она потеряла голову. И теперь, вспоминая об этом, она чувствовала, что дрожит.

Лори не могла успокоиться из-за Чарли. Она не верила, что моногамия предполагает не спать ни с кем, кроме собственного мужа. Нет, она предполагает не любить никого, кроме мужа, а Лори говорила себе, что не любит Мельника. Но он был совсем не такой, как другие, и именно это и тянуло ее к нему.

Лори обжарила спаржу в масле, вбила туда яйца, приготовила себе тосты и налила кофе. Их связь не пугала ее, она не собиралась ее прекращать, им просто надо подождать и посмотреть, что из этого выйдет.

Зазвонил телефон, но у Лори на столе стояла яичница, и она решила, что пусть лучше ответит автоответчик. Звонивший передал сообщение для Чарли: «Говорит Фред Баскер, мне нужен Чарльз Вертер. Я звоню по поводу фотографий. Звоните мне в любое время». Потом он продиктовал свои рабочий и домашний номера телефонов.

О, Боже. Лори записала имя звонившего и номера телефонов. Она не знала о каких фотографиях идет речь, но надеялась, что Чарли не придется заниматься этим сегодня ночью. Судя по его голосу у него и так был ужасный день. Бедный Чарли.

58

Вертер и Мельник прилетели в аэропорт Ла Гуардиа в два часа ночи. Они были усталые и голодные, поэтому Чарльз пригласил Дэвида к себе домой поесть. Они не ели весь день, а когда на полицейской машине с мигалкой прибыли в аэропорт Канзас-Сити, чтобы вылететь в Нью-Йорк, закусочные и рестораны были уже закрыты. В самолете им предложили только напитки и ни крошки еды.

– Поехали ко мне, – сказал Чарльз. – Найдем чего-нибудь перекусить.

Мельника раздирали противоречивые желания, одним из которых было желание поесть, но если он поедет с Вертером, то, вероятно, увидит Лори, чего он одновременно и хотел и не хотел, во всяком случае, в присутствии Чарльза. Но Вертер настоял на своем, и Дэвид сдался.

Открывая дверь квартиры, Вертер приложил палец к губам.

– Не будем шуметь, Лори спит.

Он пропустил Мельника вперед и очень удивился, когда гость прямиком направился к шкафу для одежды, открыл его и повесил туда шляпу и пиджак. Сколько раз он бывал в этой квартире? Вертер напрягся, пытаясь вспомнить.

В тот же самый момент эта мысль пришла в голову и Дэвиду. Он замер, закусив губу и ругая себя за неосторожность, но он слишком устал, чтобы рассуждать здраво. Отвернувшись от шкафа, он оглядел темную прихожую.

– А кухня… сюда? – спросил он.

Чарльз кивнул. Дэвид внутренне напрягся, пытаясь заставить себя проснуться. На этот раз он переиграл, кухня не могла находиться в другом направлении. «Проснись, черт побери, и убирайся отсюда», – сказал он себе.

Когда Вертер шарил в холодильнике, на кухню зашла Лори, одетая в халат.

– Привет, Дэвид, – сказала она, потом повернулась и поцеловала мужа. – Нева