загрузка...
Перескочить к меню

Убить зверя (fb2)

- Убить зверя 1.07 Мб, 497с. (скачать fb2) - Виталий Дмитриевич Гладкий

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Виталий Гладкий Убить зверя

Пролог. Черная месса

Сырая осенняя ночь родила блеклую луну. Ветер то затихал, то кружил по буеракам и предместью, обрывая уже не крепко держащиеся листья с ветвей и пиная ветхие заборы. Время от времени с отчаянностью подгулявшего безбожника ветер налетал на дверь кладбищенской церквушки, и тогда человек, стоящий на коленях перед иконостасом, нервно вздрагивал, оглядывался, а затем снова начинал истово бить поклоны.

Он был маленького роста, тщедушен и благообразен. Но в его больших выпуклых глазах, вместо должного благочестия и отрешенности, горел фанатический огонь страдальца за веру, творящего последнюю молитву перед тем как взойти на эшафот. Наполовину сгоревшие свечи тревожно мерцали, не в силах разогнать мрак, окружавший коленопреклоненного человека. Казалось, что суровые лики святых ожили и гневно гримасничают, пока еще не в состоянии вырваться из-под слоя бесцветного лака, покрывающего изображения, чтобы наконец обрести свободу и разомкнуть уста.

Но вот странный богомолец поднялся, взял сумку на длинном ремне, которая лежала возле аналоя, и, еще раз перекрестившись, направился к выходу. Видимо, сомнения и терзания оставили его, и он шел уверенной походкой человека имеющего конкретную цель, ради которой можно пожертвовать даже жизнью.

Кладбище было старым, заросшим деревьями и кустарниками. Фигурные православные кресты эпохи "развитого" социализма из дерева и металла соседствовали с каменными дореволюционными склепами и гипсовыми надгробьями периода застоя, уже тронутыми разрушительной силой времени; кое-где – в основном в центральной, престижной, части погоста – высились солидные монументы из гранита и мрамора, сооруженные "новыми" русскими. Полная луна уже вошла в силу и ее таинственное сияние, немного притушенное туманной дымкой ночных испарений, порождало тени самых разнообразных и причудливых очертаний. Не утихающий ветер тоже вносил свою лепту в фантасмагорическую картину, представшую перед глазами человека, который направился вглубь кладбища, старательно избегая мест, освещенных лунным светом. Похоже, его решительность несколько поколебалась под впечатлением увиденного, однако он продолжал пробираться среди надгробий к одному ему известному пункту с упрямством отчаявшегося, лишь время от времени крестясь и бормоча молитвы.

Наконец человек, который до этого шел, пригнувшись, и вовсе встал на четвереньки. Теперь он продвигался вперед со скоростью улитки, смешно виляя тощим задом. Его глаза были прикованы к странному свечению, исходившему из небольшой рощицы, образованной березовой порослью. Когда-то там находился старый погост, а ныне на месте могильных холмиков образовались ложбинки, поросшие травой. И только в глубине зарослей, где высились столетние дубы вперемежку с не менее старыми березами, белело пятно ровной поляны почти круглой формы. В ее центре торчало, словно гнилой зуб, похожее на скифскую каменную бабу изваяние, обезображенное веками, а возможно и тысячелетиями. Трудно сказать, как языческий идол попал на православное кладбище; скорее всего в старину на этом месте находилось капище какого-нибудь кровожадного бога, а те, кто начинали обустраивать скорбное место, не смогли убрать неподъемную каменную глыбу.

Человек заполз под куст и затаился. Его лихорадочно блестевшие глаза были прикованы к поляне, где происходило какое-то странное и таинственное действо. Несмотря на поздний час возле изваяния – а вернее, возле того, что от него осталось – кружком стояли люди. В полном безмолвии они наблюдали за абсолютно обнаженной девушкой и мрачным типом с физиономией киношного злодея. Он был высок, угловат и держался неестественно прямо – будто дрын проглотил. Одеждой ему служила длинная черная рубаха наподобие поповской рясы с нарисованными на ней белой краской каббалистическими символами.

Девушка лежала на импровизированном ложе из ящиков, застеленном алым бархатом. Ее остановившийся взгляд был прикован к звездному небу. Видимо, девушку вовсе не пугал длинный нож в руках зловещего черноризца. Похоже, она находилась в наркотическом ступоре или была загипнотизирована. Их окружало огненное кольцо из толстых ароматических свечей, испускающих тяжелый, вовсе не восковый запах.

Тем временем одетый в черное тип медленно поднял нож вверх, будто намеревался вонзить его в беспомощную, ничего не соображающую девушку. Притаившийся под кустом человек нервно всхлипнул и начал торопливо шарить в сумке, которую он принес с собой. То, что он достал из нее, совершенно не вязалось с его обликом богобоязненного святоши – человек держал в руках связку динамитных патронов. Не отрывая взгляд от зловещего типа с ножом, он вынул из кармана зажигалку и начал торопливо и безуспешно чиркать колесиком по кремню, чтобы поджечь бикфордов шнур, торчащий как плодоножка дьявольского плода.

Обоюдоострый сверкающий клинок медленно пошел вниз. До человека, продолжающего сражаться с непокорной зажигалкой, донесся общий вздох собравшихся на сатанинский шабаш: нож коснулся нежной кожи девушки как раз между двух остроконечных холмиков груди и неторопливо начал спускаться к пупку, оставляя за собой кровоточащую черту. Жертва даже не вздрогнула; казалось, что на рытом бархате лежит не живое существо, а восковая кукла. И тем не менее девушка мерно дышала, а в ее широко распахнутых глазах мерцали искорки сознания, каким-то непонятным колдовским образом замороженным до полного бесчувствия.

При виде такого изуверского ритуала набожный террорист или мститель – трудно сказать, какие соображения подвигли его на изготовление бомбы – коротко и тихо застонал и с еще большим рвением начал терзать видавшую виды бензиновую зажигалку.

Но довести свой кровожадный замысел до логического завершения он не успел…

Выстрелы взорвали благостную кладбищенскую тишину, раздробив ее на десятки вопящих на все голоса осколков. Человек, уронивший от неожиданности свою адскую машину, как завороженный смотрел на поляну, где творился сущий бедлам. Собравшиеся на черную мессу сначала сбились в кучу, а затем начали разбегаться, чтобы уйти от разящего огня неизвестного стрелка. А он свое дело знал досконально – все пули ложились точно в цель. Первым упал, будто сломался в пояснице, зловещий черноризец. За ним пришла очередь и других. Несмотря на переполох, снайпер бил на выбор, как в тире. За каких-то пять-шесть секунд он сделал три прицельных выстрела и трое участников черной мессы упали возле своего фетиша, древнего каменного истукана. Набожный защитник православной веры, глядя на эту кровавую жатву, бессмысленно скалил большие редкие зубы – то ли смеялся, торжествуя, то ли от испуга.

Поляна опустела, но стрельба продолжалась. Только теперь выстрелы слышались издалека, из-за пределов погоста. Притаившийся под кустом человек услышал топот многочисленных ног; какие-то люди ломились в сторону поляны, не выбирая дороги.

Богомолец-террорист не стал ждать дальнейшего развития событий: не поднимаясь на ровные ноги, он побежал на карачках куда глаза глядят – лишь бы подальше от места кровавой бойни. Впопыхах человек забыл и сумку, и динамит, не говоря уже о неисправной зажигалке.

Так никем не замеченный он добрался до кладбищенской ограды, сложенной из кирпича. Местами в ней зияли проломы, и человек пошел вдоль стены двухметровой высоты искать выход, щупая шершавую, словно побитую дробью, кладку, как слепой. Однако тощий ревнитель православной веры не успел сделать и десяти шагов: споткнувшись о груду каменных обломков, он растянулся на земле, при этом больно ударившись грудью. На какое-то время человек потерял способность что-либо видеть и соображать. А когда туман в глазах рассеялся, то ему не осталось ничего иного, как затаиться и молить Бога, чтобы тот помог своему верному слуге и почитателю выбраться из смертельно опасной переделки живым и здоровым – по территории кладбища сновали крепко сбитые парни, вооруженные автоматами и пистолетами. Похоже, им было наплевать на святость места, так как они матерились и богохульничали не хуже пьяных бомжей. Судя по обрывкам фраз, долетавшим до ушей полумертвого от страха террориста-неудачника, они искали таинственного снайпера.

Вскоре голоса отдалились, и человек наконец вздохнул свободней. Он переменил неудобную позу и даже вознамерился продолжить поиски пролома, чтобы выйти на дорогу и убраться отсюда подальше, но тут раздались осторожные, крадущиеся шаги и на фоне подсвеченного луной неба появился черный силуэт мужской фигуры с ружьем наизготовку.

Ревнитель веры обмер. Он даже дышать перестал; однако глаза держал открытыми. Ему очень хотелось, как в сказке, загадать желание и превратиться в мышь, чтобы забиться в норку, да поглубже.

Мужчина ориентировался на местности гораздо лучше, нежели террорист-неудачник. Пролом в стене оказался буквально в двух шагах от притаившегося человека, и неизвестный с ружьем легко и практически бесшумно преодолел полуметровый барьер, отделяющий кладбище от шоссе.

Но тут его везение и закончилось. Чей-то грубый злой голос окликнул:

– Кто там? Это ты, Брага?

В

В ответ громыхнул выстрел.

– Сюда! Здесь он! – это уже закричали с территории погоста.

Богобоязненный террорист обомлел – к пролому бежали со всех сторон, и теперь уйти незамеченным с территории кладбища мог разве что невидимка. Похоже, он не обольщался на предмет человеколюбия и сострадания к ближнему со стороны вооруженных парней, а потому встал на колени и начал обречено молиться.

Спустя минуту или две затрещали кусты и к пролому выскочили сразу трое запыхавшихся крепышей. Один из них держал в руках автомат, остальные были вооружены пистолетами. У кого-то из парней имелся фонарик, и яркий луч суматошливо метался среди деревьев и надгробий, приводя в еще больший трепет совсем потерявшего голову богомольца. Фанатичная уверенность в правильности принятого решения, еще совсем недавно толкавшая его на поступок, совсем не укладывающийся в рамки христианской морали, теперь сменилась элементарным страхом и отчаянием простого обывателя, угодившего в смертельную ловушку.

Все, что случилось потом, террорист-неудачник с ужасом осознал до конца уже дома, в ванной, где тайком от супруги отстирывал свой позор с исподнего. Когда он бежал от кладбища, то единственным, что ему врезалось в память, было ощущение нереальности происходящего. Ему чудилось, что он спит и видит кошмарный сон, в котором за ним гонится дьявол…

Казалось, что зверя родила сама ночь. Бесшумный, как смерть, он в стремительном прыжке опрокинул одного из парней на землю и вмиг разорвал горло. Второй, бежавший чуть сзади, все-таки успел уловить какое-то движение, и вскинул пистолет. Но выстрелить не успел – черная тень щелкнула клыками, с хрустом сломалась кость, и крик, в котором слились боль, ярость и страх, взметнулся к небу и унесся с ветром в сторону предместья. Третий от неожиданности нажал на спусковой крючок автомата, но из-за отдачи оступился и упал, зацепившись за корневище. Пули ушли вверх, кроша ветки и листву; почти не видимый в темноте зверь, оставив вторую жертву, все так же без единого звука метнулся к последнему из парней и придушенный хрип, донесшийся до потерявшего способность здраво мыслить богомольца, сообщил ему, что чудовище расправилось и с третьим.

Человек, уже не осознавая, что делает, неловко завалился на бок и, обхватив голову руками, скрючился.

Интуитивно он понимал, что пришел его конец. Как любой истинно верующий, человек не боялся умереть, но если смертный час приходит в таком кошмарном обличье, то даже самый сильный и смелый человек может поневоле дрогнуть.

Поступи зверя он так и не услышал. Его присутствие человек определил только по тому, как всколыхнулся и уплотнился воздух. И в тот же миг он сначала почувствовал резь в животе, а затем с ним случилось то, что в народе называется "медвежьей" болезнью. Зверь обнюхал человека и, как позже вспоминал террористнеудачник, недовольно фыркнул – словно чихнул. А затем он исчез, будто его растворила ночь, утерявшая спрятавшуюся за тучи луну.

Отлеживался человек не долго. До памяти его привел чей-то мат, раздавшийся совсем близко, среди зарослей терновника, облюбовавшего себе местечко у самого забора. Видимо, один из парней попал в колючую ловушку и теперь пытался из нее выбраться. Богомольный террорист вскочил на ноги и ринулся к пролому. Перебираясь через битый кирпич, он упал и расшиб до крови лоб, но боль от раны была пустяком по сравнению с пережитым страхом и моральными страданиями, материализовавшимися в виде мокрых штанов…

Утро застало человека перед домашним иконостасом. Еще никогда в жизни он не молился так истово и самозабвенно.

Глава 1. Опер по прозвищу Штымп[1]

Крокодил вырастал на глазах; вот он наконец выбрался из ванной, дотащил свой хвост до дивана и начал карабкаться на тумбочку, где стоял старый будильник.

– Брысь… гад…– старший оперуполномоченный городского уголовного розыска майор Клевахин вяло махнул рукой – и проснулся.

Крокодил из кошмарного сна превратился в здоровенного рыжего таракана, деловито и нахально исследующего когда-то лакированную, а теперь испещренную многочисленными кружочками от стаканов с горячим чаем крышку тумбочки. Похоже, ему было абсолютно наплевать и на хозяина квартиры, ворочающегося в не разобранной постели, и на хриплый голос будильника, от негодования подпрыгивающего на своих коротких рахитичных ножках.

– Убью, зараза… – Клевахин на ощупь нашел тапочек и замахнулся; таракан с осуждением пошевелил длинными усами и степенно удалился.

Успокоив старого приятеля – Клевахин приобрел хриплоголосого звонаря сразу после окончания Высшей школы милиции – он достал из портсигара папиросу, закурил и лег на спину.

Потолок… Давно не беленный, в ржавых подтеках – соседка с верхнего этажа забывала закрывать краны с регулярностью женских месячных. Но заставить ее возместить ущерб или хотя бы самолично прокупоросить и забелить зеленовато-коричневые проплешины не могли ни его приятель, участковый Бочкин, ни ЖЭУ. По пьяной лавочке Бочкин петушился: "Чего мы с этой грымзой церемонимся?! Давай я шепну пару слов местной шпане. Ей устроят такую "профилактику", что небо с овчинку покажется. Ты только скажи". "Использование служебного положения в корыстных целях…" – угрюмо отвечал Клевахин, изображая из себя честнягу. Бочкин горячился, доказывая свою правоту, но майор был непреклонен – он лучше, чем кто-либо знал, что связаться с Грачихой (так прозвали его соседку с верхнего этажа) может только умалишенный. Ее побаивались даже качки-рэкетиры, "смотрители" дикого рынка, где Грачиха, бабища гренадерского роста и весьма солидной комплекции, торговала всякой всячиной. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: она гоняла их, как бобиков, сызмальства.

Пора на службу, подумал Клевахин, с ненавистью посмотрев на стрелки часов. Опять очередная оперативка, снова горы человеческого мусора, от копания в котором ум за разум заходит…

Майор, кряхтя, поднялся.

Кухня встретила Клевахина горой немытой посуды и запахами прогорклого жира. Стараясь не замечать полного бардака вокруг, майор поставил чайник на конфорку и направился в душ, где полоскался и брился не более пяти минут. Обжигаясь, торопливо выпил чашку кофе и, на ходу грызя сухарик, выскочил из квартиры как погорелец.

Набитый под завязку трамвай качало на изношенных рельсах, словно утлое суденышко в штормовую погоду. Клевахин ловил кейф, прислонившись к дебелой молодухе, которая старательно делала вид будто ее прижали не к живому человеку, а к стенке. Он чувствовал себя неловко, ему даже хотелось извиниться, но давно забытое молодое желание вдруг сковало не только тело, но и язык. Покраснев, словно вареный рак, майор уставился в окно, страстно желая, чтобы дребезжащий монстр, детище послевоенных пятилеток, поскорее добрался до его остановки.

Скобаря он заметил совершенно случайно – даже не заметил, а почуял, как старый розыскной пес. Казалось, щипач[2] материализовался позади молодухи из воздуха, будто нечистый дух, потому как пройти по трамваю мог разве что гном. Рядом со Скобарем вертелся и его напарник, вечно простуженный и сопливый Пенчик.

"Дура…" – с досадой подумал Клевахин про смазливую молодуху, которая забыла, что в толчее дамскую сумочку нужно держать не на спине, а спереди и обеими руками.

Рука Скобаря уже шарила внутри изящной вещицы из лакированной кожи, когда блудливые глаза карманного вора наконец наткнулись на обжигающий взгляд майора. Щипач буквально остолбенел. Он знал, что легче пролезть в игольное ушко, нежели уйти от Штымпа; а сейчас мент застукал его на горячем.

"Вали отсюда, вонючка!" – мысленно приказал Клевахин: ко всем радостям жизни ему только и не хватало сейчас произвести задержание этого сукиного сына, чтобы пассажиры трамвая – в том числе и пышная, как сдобная булочка, молодуха – узнали, что он легавый. По нынешним временам органам милиции, которым он отдал больше двадцать лет жизни, особо гордиться нечем.

Скобарь поначалу даже не поверил, что его отпускают с миром. А когда наконец до него дошло, что по какой-то причине Штымп не хочет брать их с Пенчиком на цугундер, он изобразил кающегося грешника и начал преданно есть майора глазами, будто хотел сказать: "Гражданин начальник! Век свободы не видать, благодарствую, по гроб жизни не забуду." Карманники ретировались, инцидент заглох в самом зародыше, жаркая, словно печка, молодуха, многозначительно зыркнув на Клевахина исподлобья, сошла на очередной остановке, и опустевший трамвай, с облегчением разразившись длинным звонком, повернул на Прорезную, где стояло длинное серое здание городского управления внутренних дел.

– Живой? – спросил, пожимая майору руку, его тезка, тоже Николай Иванович, капитан Берендеев.

– А что, кто-то сомневался? – с кислым видом откликнулся Клевахин.

Вчера он отключил телефон и квартирный звонок, чтобы его никто не потревожил среди ночи. Майор уже забыл, когда в последний раз спал спокойно. Убийства (а это был профиль Клевахина, старшего опера "убойного отдела") случались почти каждые сутки, и этот дьявольский конвейер до того вымотал Николая Ивановича, что он плюнул и на служебный долг, и на своего грозного начальника, и на чувство дружеской взаимовыручки – его отдел был укомплектован лишь наполовину и приходилось работать за двоих.

Впрочем, у Клевахина друзей вообще не было. Несмотря на простоватый вид и прозвище, прилепленное кем-то из воров в законе, Штымп был мастак на подковырки и розыгрыши. А кому нравится дружить с бомбой, начиненной иголками, которая взрывается в самый неподходящий момент?

– Бузыкин уже все провода оборвал, пытаясь тебя найти. Колотится еще с ночи. Хотели даже нарочного посылать, но никто не знает где ты живешь.

Клевахин мысленно рассмеялся – после развода с женой он прикупил квартирку в Заводском районе, в том доме, где прошло его детство, а проще – у черта на куличках, однако сообщить, кому следует, свой новый адрес не спешил. Номер телефона майор оставил себе старый, но официально он пока числился за его прежним жилищем.

Бузыкин – его шеф. Полковник. Когда-то он был подчиненным и учеником Клевахина, но врожденная гибкость спины и незаурядная способность точно определить, где нужно лизнуть, а где куснуть, вознесли Бузыкина на пьедестал вовсе не соответствующий его способностям в сыскном деле.

– Что так? – нехотя поинтересовался майор.

Поинтересовался больше ради проформы, чтобы поддержать разговор. Он точно знал, зачем понадобился Бузыкину среди ночи: одно дело документы в папочки подшивать и устраивать выволочки подчиненным, а другое – самому копаться в дерьме.

– Очередное ЧП. Три трупа, двое в реанимации, на ладан дышат.

– Ни фига себе… Круто. Даже по нынешним временам. Где это случилось?

– На Чулимихе.

– В поселке?

– Нет, на кладбище.

– Разборка? – с надеждой спросил Клевахин.

Мафиозно-рэкетирские дела его не касались, ими занималось недавно созданное управление по борьбе с организованной преступностью. Поэтому майор с невольным трепетом ждал ответа, мысленно возопив к ангелу-хранителю: пронеси! Ему только и не хватало ко всем другим проблемам кучу жмуриков, явно тянувших на очередной "висяк". А что это будет именно так, Клевахин почти не сомневался. Не было у него сомнений и насчет намерений Бузыкина – видимо, тот решил положить на горб майора очередной чувал с неприятностями.

– Не похоже. По крайней мере, так говорили парни из дежурной опергруппы.

– Кто из наших был на выезде?

– Тюлькин.

– Твою мать… – матернулся Клевахин.

Старлей Тюлькин был из породы людей, про которых сложена народная присказка: ты ему плюй в глаза, а он в ответ – это божья роса. Короче говоря, в оперативно-розыскной работе Тюлькин звезд с неба не хватал.

– Пойду… – обречено вздохнул майор, и поплелся в направлении кабинета Бузыкина.

"Тезка" Берендеев ехидно ухмыльнулся…

– Товарищ майор!.. – начальственный бас Бузыкина, рано располневшего лысеющего блондина, в небольшом кабинете звучал словно иерихонская труба.

Приклеив на лицо свою "служебную" мину – смесь чинопочитания, туповатого добродушия и покорности судьбе – Клевахин полностью отключился от восприятия действительности. Пока полковник упражнялся в риторике, распекая подчиненного, майор мысленно подсчитывал во что ему обойдется ремонт жилища.

Минуты через три он тяжело вздохнул и оставил это бесплодное занятие – с его зарплатой не то что евроремонт, но даже облицевать туалет и ванную кафелем в ближайшем обозримом будущем весьма проблематично. Хорошо хоть с квартирой ему повезло: в аккурат через месяц после развода майора с женой умерла бездетная тетка Клевахина, и он выручил за ее добротный деревенский дом необходимую для покупки скромной однокомнатной клетушки сумму.

– Игорь Петрович, у тебя минералки не найдется? – невинно хлопая ресницами, спросил Клевахин у вошедшего в раж полковника.

– Чего!? – Бузыкина будто кто по башке хватил; он даже рот не закрыл, остановленный вопросом майора на полуслове.

– Я говорю водички, минералки…

– Николай Иванович! – возопил возмущенный полковник. – Ты опять за свое!?

– Ладно, Игорек, кончай базар-вокзал, – фамильярно ухмыльнулся Клевахин. – Сам говоришь, что время не терпит. Пойду я. Считай, что "кладбищенское" дело в производство принято. Берендеева в напарники дашь?

– Нет! – отрезал остывающий Бузыкин. – Тюлькин уже в курсе, так что…

– Ладно. Пока, товарищ полковник.

С этими словами Клевахин пошел к выходу.

– А минералка? – быстро спросил Бузыкин.

– Спасибо. Как-нибудь в другой раз.

– Старый козел… – прошипел ему вслед полковник. – Ты у меня когда-нибудь допрыгаешься. Штымп гребаный…

Клевахин этих слов не услышал. Да ему было и наплевать на мнение Бузыкина о своей персоне. Его мысли сейчас занимало другое – у кого перехватиться до получки.

Тюлькин сидел в кабинете, обложившись бумагами, и с глубокомысленным видом коптил сигаретой потолок.

– Здорово…– буркнул майор и присел на свободный стул.

– Здравия желаю! – бодро ответил старлей и поторопился потушить окурок.

– Кучеряво живешь, – кивнул Клевахин на пачку "Мальборо", лежавшую возле импровизированной пепельницы – ракушки морского моллюска.

Тюлькин смущенно пожал плечами и промолчал.

– Личности убитых и раненных на кладбище установлены? – спросил майор, с тоской глядя на серое плачущее небо за окном.

Он не любил позднюю осень. И не только из-за мерзкой дождливой погоды. Обычно в это время кривая тяжких преступлений на графике в кабинете Бузыкина резко взмывала вверх, превращаясь в высокий горный пик.

– Почти всех…– как-то робко ответил Тюлькин.

– Ну? – удивился майор – это было что-то новое.

Из своей богатой практики он знал настолько медленно, со скрипом, раскручивается маховик следственной машины, особенно когда случается такое ЧП, как этой ночью.

– Дай список, – угрюмо глянул он на Тюлькина.

Заряд утренней бодрости, которую можно было с известной натяжкой выдать за остатки вчерашнего хорошего настроения, улетучился словно папиросный дым на сквозняке. Тягостное предчувствие, появившееся у него после короткого разговора с капитаном Берендеевым, вдруг стало принимать очертания некоего стихийного бедствия, пока еще до конца не осознанного, но вполне реального, надвигающегося с неотвратимостью снежной лавины. И убежать от нее он уже не мог.

Список впечатлял. Фамилии, которые там значились, вызвали у Клевахина даже не нервный озноб, а настоящий зубодробительный мандраж:

Кирюхин В.А., директор фирмы "Абрис". Сукин сын, каких поискать. Один из самых состоятельных людей города, друг мэра. Псих и извращенец.

Опришко С.К., бывший комсомольский секретарь, неизвестно чем занимавшийся, юрист по образованию.

По слухам, гомосексуалист. Родственник вице-премьера.

Сенчук Г.Л., мастер спорта по боксу, один из бригадиров местного "пахана", вора в законе Базуля. Кличка Череп.

Эти уже в морге. В реанимации лежали Ватагин и Солодовник, известные в определенных кругах как Вата и Калган. В обоих было по две ходки в места не столь отдаленные. Короче говоря, компашка собралась еще та…

– А кто остался за кадром? – спросил сквозь зубы Клевахин.

– Какая-то девица. Ее нашли в кустах в полуобморочном состоянии и в чем мать родила.

– Где она?

Тюлькин замялся.

– Ну! – поторопил его майор.

– Кгм! – старлей смущенно прокашлялся. – В общем, она сбежала…

– Твою мать!.. – неожиданно даже для себя взорвался Клевахин. – Упустить такого важного свидетеля – это нужно уметь. Что там случилось?

– У нее был порез на груди. Приехала "Скорая", ей сделали перевязку… Никто даже не мог предположить, что она окажется настолько прыткой. Пока врачи занимались остальными, девица позаимствовала медицинский халат и смылась. Там такая была запарка…

– Хреновому танцору вечно что-то мешает – то калоши, то собственные… Ладно, что теперь поделаешь.

Сфотографировать ее догадались?

Тюлькин сокрушенно покачал головой.

– Ясно, – тяжело вздохнул майор. – Все как всегда. Бардак. Чему вас только учили в школе милиции? А, о чем я говорю!

– Можно сделать фоторобот…

– И на нем она будет похожа на добрую половину городских девушек.

– Тогда как…

– Молча! – отрезал Клевахин. – Займись фотороботом. Теперь ты мой напарник. Кому из следователей поручили это дело?

– Атарбекову.

– Да-а… Дела наши скорбные… – Клевахин поморщился, словно от зубной боли.

По идее, он должен был радоваться, что "кладбищенское" дело ведет Атарбеков – чего-чего, а высокого профессионализма Темирхану Даудовичу не занимать. Но с другой стороны майор знал, что Атарбеков построил себе двухэтажную виллу в престижном районе, куда воткнуться было труднее, нежели стать народным депутатом. Там жили только "новые" русские и "отцы" города. Под громадные особняки они оттяпали добрый кусок центрального парка вместе с прудом, и теперь покой "сироток" – так прозвали новоявленных нуворишей городские острословы – охранял взвод милицейского спецназа. Интересно, за какие такие заслуги обычный следователь попал в круг избранных?

– Поеду на Чулимиху, – решил Клевахин. – Надеюсь, охранение вокруг кладбища догадались выставить?

– Обижаете, товарищ майор… – На лунообразной физиономии Тюлькина появилось смешанное выражение досады и торжества. – Я настоял.

Понятно. Значит опергруппой, выехавшей на место ЧП, командовал лично Бузыкин. Так что винить Тюлькина в раздолбайстве Клевахин был не вправе – сыщицкий "почерк" своего бывшего стажора он знал не понаслышке.

– Извини, – буркнул Клевахин, одеваясь.

"А на кладбище все спокойненько, ни друзей ни врагов не видать…" – вспомнил майор слова когда-то очень известной песни, когда вышел из милицейского "жигуля" у ворот погоста. Вокруг царила настолько пронзительная тишина, что кровавые ночные события казались чьей-то гнусной выдумкой. У входа неприкаянно топтался дюжий омоновенц, потихоньку матерясь и время от времени потирая озябшие руки.

Дождь, зарядивший с утра, закончился и прояснившееся небо дохнуло даже не осенней, а зимней морозной прохладой. Клевахин сумрачно взглянул на кладбищенскую церквушку, и, заметив через открытую дверь черную фигуру священника, невольно кивнул головой – поприветствовал его. Он не был верующим, но к религиозным убеждениям относился с пониманием.

Дорожки между могил оказались ухоженными и посыпанными крупнозернистым речным песком. Только крохотная площадь перед церковью и центральная аллея были заасфальтированы.

Клевахин шел почти наобум, практически не руководствуясь бестолковыми объяснениями Тюлькина.

Старинное кладбище впечатляло размерами и какой-то удивительной святостью, тронувшей даже зачерствевшую душу майора. Обычно крикливое воронье, сбитое в стаи, пролетало над головой бесплотными и беззвучными тенями. Но возможно Клевахин ошибался и дело было вовсе не в святости погоста, а в той трагедии, что разыгралась здесь ночью.

Первым, кого встретил майор в этом тихом и скорбном месте, был Атарбеков. Он бродил между могил, как призрак отца Гамлета, что-то бормоча себе под нос, и по своему обычаю часто-часто кивая головой, будто одобряя собственные мысли. Завидев Клевахина, он поторопился к нему навстречу.

– Рад возможности снова работать с вами, – сердечно сказал Атарбеков, пожимая руку майора.

– Взаимно, – широко улыбнулся Клевахин.

Следователь был невысокого роста, худощав, жилист и говорил с легким акцентом. Его живые черные глаза не знали ни секунды покоя, катаясь внутри глазниц ртутными шариками. -… Осмотр места происшествия произвели из рук вон плохо, – с досадой рассказывал Атарбеков. – Затоптали все, что только могли. Можно, конечно, пенять на ночное время, но какой осел додумался вызвать роту внутренних войск!? Чтобы хоть с какой-то пользой прочесать все эти кладбищенские заросли, нужно было "подвесить" вертолет с сильным прожектором, но на это ума не хватило.

Похоже, Атарбеков еще не знал, кто возглавлял выездную опергруппу, а потому возмущался горячо и вполне искренне, не боясь уязвить самолюбие не участвовавшего в осмотре кладбища Клевахина, а в перспективе и того самого "осла" – майор в интриганах не числился и держал язык на привязи.

Следователь привел майора к камню, где происходили основные события. Вытоптанная трава, какие-то ящики, темные пятна засохшей крови…

– Что они здесь среди ночи делали? – осторожно поинтересовался Клевахин.

У него уже была своя версия, но он хотел знать, что думает Атарбеков. Вернее, не что думает, а как относится к ночным событиям на кладбище городской официоз. Майор был уверен на все сто процентов, что Атарбекова назначили вести это дело вовсе не случайно.

– Не знаю, – так же осторожно ответил и следователь.

– А предположения? – не отставал майор.

– Сколько угодно, – нахмурился Атарбеков. – Например, справляли поминки по усопшему…

Понятно. Официальная версия вытанцовывается. Интересно, она будет в ходу только для прессы, или придется "лепить горбатого" и в расследовании?

– Но мы должны – обязаны! – раскрыть это преступление, – спохватился Атарбеков: он знал, что Штымпа на мякине не проведешь, а потому играть с ним в закулисные игры – себе дороже.

– Я так понимаю, нужно сосредоточиться на неизвестном снайпере… – глядя прямо в глаза следователю, сказал Клевахин.

– Именно, – взгляд Атарбекова потускнел, будто черный жар в глазах присыпали пеплом.

– Будем работать… – индифферентно промолвил майор, который только теперь до конца осознал во что он по милости Бузыкина вляпался.

Клевахин понял, что ему придется ходить буквально по лезвию ножа. Ни о каком "висяке" речи просто не должно быть. Местный бомонд – наверное, и не только – с него кожу сдерет, пока не получит ответ на вопрос, кто осмелился поднять руку на таких "уважаемых" членов общества. Но любая медаль имеет и оборотную сторону – Клевахин не сомневался, что ему будет предоставлено все необходимое для работы. И даже больше чем все.

– Темирхан Даудович, у меня просьба… – майор со вздохом окинул взглядом территорию кладбища.

– Слушаю, Николай Иванович, – остро прищурился Атарбеков – Нужно произвести более тщательный осмотр местности. Один или вдвоем с вами мы будем пахать здесь до новых веников. Поэтому предлагаю пригласить старшекурсников школы милиции. Для них полевая практика, а нам существенная профессиональная помощь.

– Вы считаете, можно еще что-то найти… кроме того, что удалось отыскать опергруппе? – Атарбеков смотрел хищно, словно готовый к охоте ястреб.

– Надеюсь, – сделал простодушную мину майор. – Кстати, у вас уже есть заключение экспертов по гильзам от оружия снайпера?

– Да. Они предполагают, что это СКС.

– Серьезная штука. И скорее всего оснащена прибором ночного видения.

– Похоже… – Атарбеков хотел сказать еще что-то, но тут подал голос его сотовый телефон.

"Круто…" – позавидовал Клевахин, глядя на изящную пластмассовую вещицу в руках следователя. Из вежливости он отошел на несколько шагов в сторону, и старательно делал вид, что не интересуется о чем идет разговор. Впрочем, Атарбеков говорил тихо и до майора долетали лишь отдельные слова. По тому как лицо следователя приобрело почтительное выражение, он понял, что Атарбеков беседует с какой-то важной шишкой.

– Извините, Николай Иванович, меня срочно вызывают… – Атарбеков был взволнован. – Так что вы тут без меня…

– Никаких проблем, – радуясь в душе, бодро ответил Клевахин – он очень не любил, когда во время работы ему дышали в затылок.

– А насчет курсантов считайте, что вопрос решен. Я договорюсь. Думаю, через час они будут здесь.

– Спасибо…

Атарбеков уехал. И конечно же не на раздолбанном милицейском "жигуленке" – новенький БМВ следователя был припаркован возле церкви.

"Живут же люди…" – невесело ухмыльнувшись, мельком подумал Клевахин. И тут же выбросил Атарбекова из головы – его ждала работа, которую он любил, хотя в этом даже сам себе не признавался.

Глава 2. Старик

День начался с неприятностей – в туалете сгорела лампочка и в кране не оказалось горячей воды. Конечно, все это не было трагедией, так как по утрам он обычно принимал холодный душ, а справлять нужду можно и с фонариком, но в груди вдруг появилась неприятная заноза – как старик уже знал, предвестник каких-то перемен, и скорее всего, не в лучшую сторону. Беззлобно ругнувшись, он включил электросамовар и, сняв пижаму, стал заниматься гимнастикой.

Трудно было даже предположить, глядя на его тело, что старику уже далеко за шестьдесят. Крепкий, рельефный от все еще хорошо растянутых мышц, торс, плоский живот без единой старческой складки, сильные худые ноги как у стайера и шершавая, но отнюдь не дряблая кожа, покрытая равномерным загаром.

Только лицо, изборожденное морщинами, и седой бобрик редеющих волос могли подсказать искушенному наблюдателю, что перед ним не зрелый, хорошо тренированный мужчина, а человек, активные годы жизни которого уже давно пошли под уклон.

Он начал заниматься силовыми упражнениями три года назад, когда переехал в город. До этого искусственно поддерживать свое физическое состояние в надлежащей форме необходимости не было: нелегкая жизнь егеря и таежного охотника расслабляться и сибаритствовать не позволяла.

Подтянувшись на перекладине двадцать раз, старик закончил зарядку и направился под душ. Однако пробыл там недолго – сегодня его не бодрила даже холодная вода. В сердцах швырнув на пол пустой тюбик из-под зубной пасты, он прошел на кухню, где его уже ждал огромный черный пес, помесь кавказской овчарки, волка и еще какой-то породы, возможно даже боевых псов древности, сохранившихся в какомнибудь захолустье.

– Знаю, Грей, знаю, что пора на прогулку, – невольно смягчившись, потрепал старик пса за загривок. – Потерпи чуток. Выпью чаю – и пойдем…

Утро выдалось прохладным и росным. Весна пришла рано, уже в марте солнце грело почти как летом, но в начале апреля неожиданно возвратилась зима и высыпала на город столько снега, сколько не было даже в декабре. И теперь, несмотря на то, что второй весенний месяц был на исходе, ночью температура опускалась до нуля, а днем дули ветры, иногда за светлое время суток по два-три раза меняя направление.

Небольшой парк вблизи городской окраины, где старик выгуливал Грея, ухоженностью не отличался. Никто его не чистил, никто не убирал листья осенью, ни одному из бывших и нынешних городских начальников не пришла в голову мысль хотя бы засыпать выбоины на невесть когда заасфальтированных дорожках. Здесь редко можно было увидеть любителей отдыха на природе, потому что парк пользовался дурной славой. Его облюбовала городская шантрапа, своими дикими выходками наводившая страх на жителей близлежащих домов. Наведывались сюда и наркоманы. Но старику парк нравился. Он напоминал ему тайгу, в которой он прожил большую часть жизни (конечно, весьма отдаленно – если только хорошо напрячь воображение).

Тишина… Как он по ней соскучился! Старик обычно избегал тропинок и аллей. Сегодня он тоже шел по зарослям, не выбирая дороги. Грей резвился, словно щенок, нарезая круги по парку. Наверное, тоже вспоминал свое таежное прошлое. Пес скользил между деревьев как призрак, производя шума не больше, чем легкий низовой ветерок. Время от времени Грей скалил внушительные клыки – будто улыбался.

Неожиданно чьи-то громкие голоса нарушили благостную тишину, вернув старика с заоблачных мечтаний на жесткую городскую землю с ее заботами, постоянным шумом и вонью от свалок, моторов машин и заводских труб. Говорили где-то поблизости, и он, чтобы избежать нежелательной встречи, свернул в сторону.

Однако, похоже, судьба еще с вечера бросила камешек в его огород, и что-либо изменить старик был не в силах…

Он наткнулся на них, когда пересекал небольшую круглую поляну. В свое время здесь была клумба, посреди которой стояла неизменная для всех советских парков гипсовая девушка с веслом. Ныне от статуи осталось лишь основание и две протезные ноги с покрученными ржавыми прутьями. Клумба давно поросла чертополохом и служила пристанищем семейства ежей, обосновавшихся в глубокой норе под пьедесталом.

Любой уважающий себя пес считал своим долгом во время прогулки облаять колючую семейку, но сунуть нос в репейники даже не пытался.

Двое парней лет шестнадцати-восемнадцати забавлялись тем, что бросали финский нож, стараясь попасть в кружок, нарисованный мелом на толстом древесном стволе. Они были коротко стрижены по новой "рэкетирской" моде, безвкусно одеты в какие-то нелепые куртки и спортивные шаровары и, как показалось старику, немного на взводе – то ли пропустили с утра пораньше по рюмке, то ли накурились "травки".

Старик резко остановился, будто перед ним выросла незримая стена, а затем круто повернул обратно.

Но они все равно его заметили.

– Эй, мужик! Погоди!

Старик хотел было сделать вид, что не слышит их и прибавить шагу, но неожиданно проснувшееся мужское достоинство, все еще тлеющее под пеплом прожитых лет, заставило его застыть на месте и с вызовом посмотреть прямо в наглые зенки молокососов.

– Ну? – сказал он спокойно.

– Курнуть есть?

– Не балуюсь, – коротко ответил он.

– Слышь, Серый, этот старый козел не курит… гы-гы… – глупо осклабился чернявый.

– Тогда какого хрена он здесь ошивается? Дай ему, Кирюха, по сопатке и пусть дальше пылит, – лениво посоветовал второй, светловолосый, небрежно поигрывая финкой. – Ходят тут всякие…

Старик не стал дожидаться дальнейшего развития событий и тихо свистнул.

Пес вырос у ног старика будто из-под земли. Грей был так же спокоен, как и его хозяин. Но в глазах пса начал постепенно разгораться огонек звериной свирепости. Он так сжился с хозяином, что казалось понимал не только слова, но и мысли.

– Гля, Серый, дедуля-то с песиком. Завалим бобика?

– Завалим, – равнодушно подтвердил Серый. – Зови…

– Чатбара, Чанг! Ко мне! – крикнул Кирюха, и спустя несколько секунд на поляну выскочили два боксера, сука и кобель – с великолепной мускулатурой и в широких, окованных металлическими шипами ошейниках.

– Фас!

– Может, не стоит этого делать? – старик попытался было урезонить самонадеянных парней, но они даже ухом не повели.

Ему уже приходилось слышать от собаководов о таких, с позволения сказать, "забавах" городских придурков, стравливающих на прогулках псов. Кровавые бои обычно заканчивались гибелью изнеженных теплыми квартирами и сытной едой животных, так как на них спускали собак, специально натасканных для боев на ринге.

Старик сокрушенно вздохнул и посмотрел на Грея. Пес тоже поднял глаза на хозяина и, наморщив верхнюю губу, ощерил клыки. Он был храбр, но мудр, и ему вовсе не хотелось без нужды связываться с боксерами, тем более – с самкой. В тайге Грей без колебаний шел на медведя, рвал сохатого, но это была охота, смысл его существования. Другие псы, которых он встречал в своих таежных скитаниях, всегда безропотно уступали ему дорогу, потому что инстинктивно чувствовали насколько он свиреп и беспощаден – закон природы о праве сильного был заложен в собачьих генах испокон веков. Но все это осталось в той, прежней, жизни среди дикой природы, где вода в реках чиста и прозрачна, как первосортный хрусталь, а волнующий запах дичи не растворяется в городском смраде, шибающем в нос почище мускусной струи зловонного хорька. А здесь, среди грохочущих железных чудищ и каменных громад, он чувствовал себя потерянным.

Грей не имел права не то что охотиться, но даже отстаивать свою честь в схватках с сородичами, имеющими наглость облаивать его во время прогулок и ставить свои пахучие метки поверх тех, что оставлял он. Не будь пес так предан хозяину, он давно сбежал бы в леса, окружавшие город. Грей никогда там не был, но длинными тоскливыми ночами, когда полная луна занимала полнеба, он слышал их зов.

Откуда-то изнутри начинала подниматься горячая волна, горло схватывал спазм, и тихий рык начинал рваться наружу. Ему хотелось дать волю своим чувствам и завыть по-волчьи, как не очень далекие его предки, но он знал, что хозяин этого не любит…

И теперь Грей не понимал, что ему делать. Хозяин молчал, но в его безмолвии пес чуял какую-то угрозу, чего никогда не было на охоте в тайге. А боксеры, повинуясь команде чернявого Кирюхи, тем временем со злобным рычаньем ринулись на Грея.

Это были великолепно обученные боевые собаки. И если Чатбару лишь натаскивали для схваток на ринге – больше ради развлечения, в основном науськивая ее на бродячих шавок – то Чанг был весь покрыт шрамами от многочисленных боев.

Грей ждал нападения молчком. Наверное, не будь рядом хозяина, пес мог бы поосторожничать, отступить, как он обычно это делал, останавливая медведя. Возможно, Грей немного развлекся бы, потаскав за собой по непривычным для городских собак зарослям чересчур ретивых боксеров – чтобы сбить их боевой пыл и притомить.

Но сегодня он был не один, а хозяин не имел ружья, способного, как уже знал Грей, и в его отсутствие остановить любого зверя. Значит хозяин надеялся на него, хотя почему-то и не подал ему команду отразить нападение…

На свою беду боксеры никогда не встречались с волкодавами, особенно с выращенными среди дикой природы. Если волки – впрочем, как и боевые псы – в схватке стараются побыстрее добраться до горла противника, то волкодавам с их солидным весом главное свалить врага. И тогда в ход идут мощные челюсти, способные перемолоть в труху не только тонкие кости собачьих или волчьих лап, но и бычьи мослы.

Чанг ударил Грея в грудь с налета, намереваясь ошеломить его и, пользуясь растерянностью, немедленно прикончить, вспоров клыками шейную артерию. Боксер знал, что окованный шипами металлическими ошейник дает ему немалое превосходство, а потому, нападая, совершенно пренебрег защитой.

Грей устоял. Более легкий Чанг отлетел от него как теннисный мяч. И пока озадаченный боксер разворачивался, чтобы повторить нападение, Грей мощным прыжком обрушился ему на спину. Он сначала рванул его за загривок, а потом, когда пес упал и покатился по земле, щелкнул клыками, словно медвежьим капканом, в мгновение ока раздробив переднюю лапу. Боксер взвыл от боли, но неустрашимая бойцовская натура взяла верх. Яростно сверкая налившимися кровью глазами, Чанг поднялся и приготовился отразить атаку Грея.

И в это время подоспела Чатбара. Она даже не рычала – ревела от переполнявшей ее злобы. По-прежнему безмолвный Грей, которого раздирали противоречивые чувства – ему до смерти не хотелось сражаться с сукой, и в то же время он понимал, что ее клыки не менее опасны, чем у кобеля – все же поступил поджентельменски. Он отпрыгнул в сторону, а когда Чатбара, проскакивая по инерции мимо, оказалась рядом, несильно укусил ее за бок, словно предупреждая: не тронь меня, иначе я за себя не ручаюсь.

Но свирепая Чатбара на этом не успокоилась. Извернувшись, она вцепилась зубами в шею Грея, пытаясь добраться до горла. Подбодренный помощью своей подруги, Чанг тоже бросился на волкодава, забыв об искалеченной лапе. Черно-коричневый клубок покатился по земле, и наблюдавшие за схваткой старик и парни уже не могли различить в этой куче малой своих псов.

– Кранты, – удовлетворенно прокомментировал кровавое зрелище белобрысый. – Счас с этого бобика только перья полетят.

– Ну… – поддержал его скалящийся Кирюха.

Старик промолчал. Он знал своего Грея лучше, чем кто бы то ни было…

Казалось, что клубок собачьих тел взорвался изнутри. Сначала отвалился Чанг, взлетев в воздух на добрых полметра; теперь к сломанной лапе добавилась еще и глубокая рваная рана на голове. Зубы Грея буквально сняли с боксера скальп. Затем настал черед и Чатбары. Грей вцепился ей в холку и трепал до тех пор, пока сука не взвыла от боли и унижения.

– Достаточно, Грей, – наконец подал голос и грозно молчавший старик. – Пошли вон отсюда, – не повышая тона, сказал он остолбеневшим от увиденного парням. – И советую больше мне на глаза не попадаться.

Грей! Проводи их.

Грей молча обнажил свои клыки.

Вконец потерявшие головы парни, прихватив жалобно скулящих боксеров, поспешили ретироваться. Старик сокрушенно покачал головой.

Неожиданно воцарившуюся на поляне тишину нарушили хлопки в ладони. Старик резко обернулся и увидел позади себя респектабельного мужчину лет пятидесяти с красавцем-ротвейлером на поводке. Широко улыбаясь, он картинно аплодировал.

– Браво. – Голос мужчины был низок и хрипловат. – Черт возьми, какое великолепное зрелище! Боксеров, конечно, жалко – куда им до вашего зверя – но этим молокососам поделом.

– Я сожалею… – коротко ответил старик и пошел прочь; за ним, угрюмо зыркнув на настороженного ротвейлера, неторопливо и с достоинством последовал и Грей.

– Минуту, уважаемый! – просительно воскликнул неизвестный. – На пару слов…

– Да? – старик нехотя повернул обратно.

– Вы никогда не выставляли своего пса на бойцовский ринг?

– Нет.

– Почему? Ему там мало равных найдется.

– Во-первых, я об этом не думал. А во-вторых, друзей ради забавы на смерть не посылают.

– Почему ради забавы? За участие своих питомцев в поединках хозяева собак получают очень даже неплохие деньги. Тысячи долларов.

– Извините, мне пора, – сухо ответил старик. – Всего вам доброго.

– Жаль… – сокрушенно покачал головой мужчина. – Жаль, что я не смог вас убедить, – он достал из портмоне визитную карточку и вручил ее старику. – Возможно, вы измените свое мнение… позвоните, я буду рад встретиться с вами снова. Я обещаю, что ваш… Грей? я не ошибся? попадет на основной ринг без предварительных отборочных поединков.

– Спасибо, – неприветливо буркнул старик.

Небрежно сунув визитку в карман, старик решительно пошагал по дорожке к выходу из парка. Грей, который все это время не сводил глаз с ротвейлера, шумно втянул носом воздух, будто намеревался хорошо запомнить его запах, и буквально испарился с глаз, тенью скользнув в заросли, растущие вдоль дорожки.

– Какой пес… Настоящий зверь, – в восхищении прошептал неизвестный. – Это целое состояние…

Ротвейлер недовольно заурчал – будто понял, о чем говорит его хозяин, и возмутился.

– Спокойно, Джейсон. Ты тоже хорош. Но, увы, не настолько. Грей… Грей…– мужчина покатал слово во рту, как ядрышко лесного ореха. – Я бы многое отдал, чтобы заполучить этого красавца…

Ротвейлер открыл пасть, высунул широкий розовый язык и демонстративно отвернулся.

Глава 3. Штымп

День выдался морозным и солнечным. Под ногами с леденцовым хрустом ломался тонкий ледок, затянувший лужицы, и Клевахин, удовлетворенно попыхивая папиросой, блаженно щурился. Он шел в больницу, чтобы поговорить с лежавшим в реанимации Ватой; напарник Ватагина Калган уже обивал пороги в чистилище на небесах.

"Кладбищенское" дело принимало совершенно фантастический оборот. В густых зарослях неподалеку от каменного идола курсанты нашли старую сумку почтальона на длинном ремне, связку динамитных патронов и бензиновую зажигалку. Мало того – один из будущих сыщиков высказал предположение (вундеркинд хренов!), что неизвестный снайпер поразил больше мишеней, чем поступило в морг трупов. И курсант оказался прав – задетый за живое Клевахин облазил на карачках полкладбища, и лабораторный анализ образцов крови, взятых с уже почерневших пятен возле камня-идола и возле забора (как с внешней, так и с внутренней стороны), показал, что если и не убитых, то раненных было по меньшей мере еще двое, не считая обнаженной беглянки. Кто они? Почему не обратились за медицинской помощью? Или обращались, но неофициально?

И еще – трое человек, в том числе и Вата, были сражены не пулей, а искусаны каким-то зверем, возможно, большим псом, хотя по словам хирургов, оперировавших Вату и Калгана, с такими страшными ранами они еще не встречались.

Так что на самом деле произошло на кладбище? Клевахин практически не сомневался, что той ночью возле древнего идола собиралась на свой поганый шабаш секта сатанистов. До него уже доходили слухи о разных мерзостях, творящихся на погостах, но до сих пор уголовному розыску не приходилось заниматься мистической чертовщиной. Сатанисты обустраивали свои темные дела настолько скрытно, что вся информация о них зиждилась лишь на молве. Но какое отношение к таинственной секте имеют такие разные люди, как "новый" русский Кирюхин и уголовники Вата и Калган? И кто еще, кроме неизвестного снайпера, охотился на сатанистов с динамитными патронами?

А что это именно так, майор был уверен на все сто процентов. Он нашел место засады стрелка. Судя по примятой траве, снайпер был тяжелее, чем несостоявшийся террорист с динамитом. Действовали на пару?

Не похоже: только полный идиот мог забраться в густые заросли с бомбой – по темноте после взрыва уйти бесшумно было очень непросто, даже невозможно. А ведь судя по обилию на кладбищенской территории свежих стрелянных гильз, там находилось много вооруженных людей, которые, скорее всего, охраняли место черной мессы. В отличие от "террориста", стрелок устроился идеально – на невысоком пригорке, откуда хорошо просматривалась поляна с камнем, между двух толстых древесных стволов, образовавших латинскую букву "v".

И последнее – неведомый зверь, растерзавший троих. Волк? Сомнительно – Клевахин просто не мог себе представить такого монстра с почти медвежьими клыками. Тогда кто или что это было? Майору вчера доложили о слухах, с молниеносной быстротой распространившихся среди верующих (и не только) уже на следующий день после трагедии на кладбище. Одни говорили, что сатанисты на свою голову вызвали при помощи черной магии из преисподней какое-то чудовище, растерзавшее нечестивцев. Другие взахлеб твердили о божьей каре, о гневе Господнем, который наказал сектантов, послав на землю самого дьявола.

Третьи плели вообще хрен знает что. Клевахин подозревал, что фундаментом таких нелепых домыслов послужил американский телесериал "Пси-фактор" о паранормальных явлениях, около трех месяцев засоряющий мозги наивных обывателей.

Но как бы там ни было, а майор пока и сам не пришел к какому-либо определенному мнению. Не хватало фактажа. И теперь он хотел поспрашивать немного оклемавшегося Вату, чтобы выловить из его бредней – а Ватагин был известным лгуном – крупицу истины…

Дежурный врач реанимационного отделения вежливостью не отличался. И майор догадывался по какой причине – сотрудники больницы уже два месяца не получали зарплату.

– Нельзя! – отрезал врач, пожилой, усталый на вид, мужчина с длинным "гоголевским" носом. – Больной пока в тяжелом состоянии, и любое волнение может привести к летальному исходу.

– А этим можно? – не без ехидства поинтересовался Клевахин, ткнув пальцем в сторону палаты, в которой лежал Вата.

Оттуда как раз выходили с козырным видом два качка, стриженные под "ноль". Завидев майора, они вначале резко остановились, а затем, низко опустив головы, постарались побыстрей проскочить мимо, держась поближе к противоположной стене коридора. " Ну и нюх у них…" – не сдержал улыбку Клевахин.

Он был в гражданском, и тем не менее его вычислили практически моментально. Чует кошка, чье сало съела, подумал он не без некоторого торжества; куда и девалась вся "крутизна" этих двух дуболомов при виде невзрачного мента.

– Ладно, заходите, – нехотя буркнул врач. – Только наденьте халат и тапочки. Сейчас вам их принесут. Я распоряжусь. И прошу вас – долго возле больного не задерживайтесь. И это… – он вдруг замялся.– Не забывайте, что вы в больнице…

Клевахин понял, что недосказал врач – длинноносый эскулап намекал, чтобы майор не распускал руки. И опер не сдержался, выматериться втихомолку. Похоже, народная молва за последние годы уравняла его контору с фашистским гестапо.

Сделав лицо угрюмым и злобным, он отрезал:

– А вот это, батенька, не ваше дело.

Лицо врача еще больше вытянулось, он смешался, хотел было еще что-то сказать – может, оправдаться или начать дискуссию на тему прав человека – но Клевахин не стал его слушать и решительно закрыл дверь палаты, где в полном одиночестве лежал Ватагин, перед самым носом эскулапа.

Вид Ваты впечатлял. Он был похож на марсианина – весь в трубках, окруженный какими-то приборами, в белом "скафандре" из бинтов. По напряженному взгляду, которым он встретил майора, Клевахин понял, что Ватагин его узнал.

– Как дела, Ватагин? – присаживаясь на стул возле кровати, спросил Клевахин.

– Хуже не бывает… гражданин начальник, – хрипло выдавил из себя Вата.

– Нечего ночью по кладбищам шляться, милейший, – едко сказал майор. – Чем вы там занимались?

Вата будто и не слышал вопроса. Он прикрыл глаза и тихо простонал.

– Понял, – миролюбиво отреагировал Клевахин на демонстративное нежелание уголовника вести доверительный разговор. – Замнем для ясности. Скажи мне лишь одно: кто тебя так изуродовал?

Вата даже не раскрыл глаза – распахнул. В них плескался ужас.

– О-о-о… – жалобно промычал он, не в силах связно говорить.

Майор терпеливо ждал, пока Вата не успокоиться. Жалости к нему он не испытывал – слишком много висело на этом ублюдке грязных дел, в том числе и "мокруха". К сожалению, доказать участие Ваты в убийстве компаньона Базуля по бизнесу, некоего Гольянского, не удалось. По очень простой причине – материалы следствия исчезли вместе с молодым следователем прокуратуры. Парнишка чересчур верил в высшую справедливость и торжество закона…

– Так я слушаю, – мягко, как только мог, продолжил интересующую его тему Клевахин.

– Ничего не помню… Ничего… – забормотал Вата. – Ночь… стреляют… темно… и вдруг! Оно появилось неизвестно откуда… Нет, нет, я не могу! – он задергался, словно в конвульсиях. – Оно такое… такое!..

– Оно? – довольно бесцеремонно перебил его майор. – Это как понимать?

– Бесшумное, глаза светятся… и клыки… Бля-а… – Вата подпустил глаза под лоб.

– Эй! – осторожно потормошил его Клевахин. – Ты живой?

Ватагин молчал.

– Не хватало еще, чтобы и этот копыта отбросил… – пробормотал встревоженный майор. – Сестра! Или кто там! – он бросился к выходу. – Больному плохо!

Не успел Клевахин добежать до двери, как она открылась и на пороге появился дежурный врач.

– Я предупреждал! – фальцетом выкрикнул длинноносый эскулап и начал суетиться возле приборов.

"Подслушивал…" – подумал майор. Он вышел, неплотно прикрыв дверь. Постояв чуток в раздумье, Клевахин осмотрелся, и с виноватым видом, будто школьник на экзаменах, заглянул в палату. Доходяга Ватагин был достаточно бодрый, в полном сознании и матерился как сапожник. Дежурный врач стоял перед ним навытяжку красный, словно вареный рак.

"Нужно за Ватой присмотреть, – решил майор. – Он единственный свидетель…" Эту здравую мысль он и высказал своему шефу Бузыкину.

– Что-о!? Выставить охрану в реанимационном отделении? Ты в своем уме?

– Да вроде с утра на голову не жаловался. Хотя, со стороны видней… А что касается Ватагина, то я очень опасаюсь за его драгоценное для нас здоровье.

– И совершенно напрасно. Мне доложили, что еще неделя, может, две – и его выпишут.

– Я не о том, Игорь Петрович, – Клевахин был озабочен и хмур. – Я боюсь, что до выписки дело не дойдет.

Он "засвечен". Капитально "засвечен". Вата – кончик нити к большому мерзопакостному клубку. Ему просто не позволят давать показания. А они знают, что дожать мы его сможем. Расколется, как миленький.

– Ты хочешь сказать, что Вату могут убрать? – недоверчиво спросил Бузыкин.

– Почти не сомневаюсь. В кладбищенской истории замешаны очень серьезные люди. А они в выборе средств для достижения своих целей не стесняются.

– Чушь! Мне кажется, Николай Иванович, что ты просто насмотрелся американских боевиков.

– У меня телевизора нет, – буркнул Клевахин, поднимаясь.

Сказал и не покривил душой – при разводе жена всю видеотехнику забрала, оставив ему лишь старый "Электрон", который показывал только серую муть и какие-то тени. Новый телевизор он так и не купил.

Впрочем, Клевахин и в былые годы смотрел в основном новости.

– Когда будет результат? – спросил ему вслед Бузыкин.

– Как только, так сразу… – отмахнулся майор. – А по поводу Ваты все-таки подумай. В нашей конторе столько расплодилось бездельников, что хватит не только на охрану офисов "новых" русских, но и на дежурства в реанимационном отделении.

– Подумаю… – отмахнулся Бузыкин, углубляясь в бумаги.

– Ну-ну… – с сарказмом промычал Клевахин. – Великий философ Спиноза. Твою мать!..

Бузыкин сделал вид, что ничего не слышит.

Тюлькин болтал по телефону с очередной "телкой", как он выражался. Их у него было не меньше, чем в колхозном коровнике.

– Ты когда делом займешься, красавец? – поинтересовался майор, поставив ударение в слове "красавец" над последним слогом.

– Извини, дела, – быстро проговорил в трубку Тюлькин и положил ее на рычаг. – Так ведь это… фоторобот готов.

– Да? – деланно удивился Клевахин. – Молодец. Далеко пойдешь. За двое суток провернуть такую работу – не каждому по плечу.

Тюлькин покаянно опустил голову.

– Ладно, замнем для ясности… – Майор ненадолго задумался. – Шурик, ты можешь достать приличную видеокамеру?

– Нет проблем! – оживился старлей.

– А обращаться с этой техникой умеешь?

– Конечно, – не без гордости ответил Тюлькин.

– Тогда вот что, коллега: срочно дуй за видеокамерой и не забудь вставить в нее новую кассету. За час справишься?

– Думаю, да.

– Блин! – выругался Клевахин. – У нас в угрозыске собрались одни мыслители… начиная с Бузыкина. Не думать надо, Шурик, а прыгать, как та самая экспериментальная обезьяна. Прыгать! И запомни: если ты меня подведешь, я тебя по стенке размажу.

– Что вы, Николай Иванович… – обиженно надул пухлые губы старлей. – Ни в жысть!

– Тогда аллюр три креста и перо тебе в одно место.

– Извините, товарищ майор, но зачем нужна видеокамера? Кого снимать будем?

– О-о, братец кролик, ты даже не представляешь какой "бомонд" сегодня соберется. На два часа назначены похороны Кирюхина и Опришко. Вот мы и должны запечатлеть сей скорбный, но знаменательный момент… для потомков. Притом скрытно. Дошло?

– А почему вы не хотите подключить технический отдел?

– Потому как боюсь, что им просто не разрешат это делать.

– Вы шутите… – растерянно улыбнулся обескураженный Тюлькин. – Мы ведь милиция…

– Ага. Прямо в яблочко попал. Милиция. А точнее – угрозыск. И вследствие этого мы под колпаком как у власть предержащих, так и у специфической части общества. Которых в наше время весьма сложно просепарировать, отделив милых овнов от вонючих козлищ. Вот и смекай, как на нас посмотрят, если мы захотим наплевать на важность мероприятия и вылезем на свет ясный со своим предложением.

– Понял… – хмуро кивнул Тюлькин. – Так я пойду?

– Дуй. И смотри – ни пара с уст. Никому!

Старший лейтенант вышел, а Клевахин погрузился в размышления. …И все равно, что-то в этом деле не так, думал он. Неправильно, что ли. Профессиональный снайпер (а в его меткости усомниться трудно) – и какой-то вахлак с динамитом, понятия не имеющий как обращаться со взрывчаткой: эксперты установили, что вставленный в капсюль-детонатор бикфордов шнур обжимался не специальным приспособлением, а зубами, притом абсолютно неквалифицированно. Так обычно поступали очень опытные, но бесшабашные взрывники – малейшая ошибка в определении места прикуса заканчивалась взрывом детонатора, после чего лицо несчастного собирали и сшивали по кусочкам. Но в данном случае речь могла идти лишь о каком-нибудь полусумасшедшем или самоуверенном глупце – спецы управления определили, что до печального финиша с капсюлем ему оставалось всего ничего, какие-то доли миллиметра.

И потом это бесшумное кровожадное чудовище. Очередной "снежный" человек? Ископаемый дракон, нечаянно вырытый бригадой могильщиков? Но, в отличие от этих полумифических персонажей людской молвы, "оно", как выразился Вата, имело вполне реальные клыки и поработало на славу.

Наконец "обнаженная маха". Девица с порезом на груди. Ее какой хрен притащил на кладбище? Неужто она была в одной компании с Кирюхиным и Опришко? Но если так, тогда почему девушка не смылась с кладбища вместе с остальными сатанистами? Кстати, звонок в милицию по поводу бойни на погосте был с мобильного телефона, как раз в аккурат после окончания стрельбы – время событий удалось более-менее точно определить благодаря показаниям жителей Чулимихи, поселка, который ныне стал окраиной города.

Клевахин повздыхал, сокрушенно качая головой, и достал из сейфа вещдоки – найденные на кладбище сумку и зажигалку.

Вещи были старые, таких теперь днем с огнем не сыщешь. Разве что на чердаке какого-нибудь столетнего частного дома. Подобные сумки, настолько помнил майор, носили почтальоны его детства, в начале шестидесятых. С этой обращались бережно, не раз и не два чинили. Скорее всего, она могла быть семейной реликвией. Судя по длине ремня, хозяин сумки не отличался высоким ростом. А что касается зажигалки, то она и вовсе оказалась раритетом – серебряная, с красивым орнаментом и немецким имперским орлом, который некогда держал в лапах свастику; теперь на ее месте был припаян диск размером со старую двухкопеечную монету. На нем виднелась гравировка – "1941– 45". Похоже, хозяин этой трофейной вещицы дошел с боями до Берлина. Решил тряхнуть стариной и самотужки разобраться с сатанистами? Вряд ли – в его-то годы…

Отпечатки пальцев, снятые с зажигалки, ничего не дали – "клиент" по картотеке не проходил. Кто он, где его искать? Этот человек – идеальный свидетель (если не принимать во внимание странные наклонности анархиста-бомбометателя). Установлено, что он находился на кладбище в одно время со снайпером – по примятой траве и сломанным веткам. Мало того, служебно-розыскной пес взял след горе-террориста, который привел кинолога с напарником на окраину Чулимихи, к шоссе, где и потерялся, развеянный автомобильными колесами. Уехал на собственной машине? Ее можно было припарковать гораздо ближе к кладбищу, чтобы зазря ноги не бить…

Клевахин в расстроенных чувствах зашвырнул вещи обратно в сейф. Пора на похороны. Где этот сукин сын Тюлькин!?

Глава 4. Логово

"Рыть! Нужно еще рыть!" – думал в раздражении Базуль, осматривая тайный подземный ход. Он тянулся от коттеджа к реке и имел два выхода на поверхность: один в лесу, замаскированный пнем, который служил крышкой люка, а второй находился в заброшенном и полуразрушенном лесничестве, в подвале. Но Базулю этого казалось мало. Он хотел вывести ход в крохотную пещерку на крутом речном берегу, вымытую в плотной глине весенними паводками. Она была хорошо замаскирована от нескромных глаз обнаженными корневищами и вьющимися растениями. В пещере Базуль намеревался держать наготове скоростной катер – на всякий случай. Как шутил один из его старых приятелей по зоне, ныне жмурик, жизнь вора – что пулеметная лента, только набита не патронами, а случаями. Покойник имел возможность проверить на собственной шкуре свой афоризм, когда не послушал совета осторожного Базуля и, приторговывая наркотой, случайно перешел дорожку чеченскому авторитету…

Лифт, тихо шурша и поскрипывая, поднялся к кабинету вора "в законе". В коттедже было пять этажей, из них два – под землей. Лифт до конца не опускался, потому что самый нижний подвальный этаж, разбитый на отсеки, являлся хорошо замаскированным тайным бункером, где Базуль хранил деньги и другие ценности; отсюда начинался и подземный ход.

Свой кабинет Базуль любил. Он был огромным и занимал большую часть второго этажа. Отделанный ценными породами дерева, обставленный очень дорогой офисной мебелью – не модерновой итальянской, слепленной на живую нитку из фанерованной деревостружечной плиты, а массивной, солидной, изготовленной за границей по спецзаказу, с резьбой и инкрустациями – кабинет грел его душу и добавлял значимости. Сидя в кожаном кресле с высокой спинкой, Базуль, насквозь прагматик и циник, нередко предавался мечтаниям – будто ему было не шестьдесят с хвостиком, а по крайней мере шестнадцать. Ему представлялось, что он достиг вершины власти, и шестерки с депутатскими значками и министерскими портфелями ждут в приемной, потея от страха и раболепия. Под окнами стоит караул, но не тот, в ватниках и с автоматами наизготовку, к которому он привык в зоне усиленного режима, а в парадной форме, с аксельбантами и хромированными карабинами, и чтобы старшой с саблей… блеск!

Власти у него и теперь хватало. Денег тоже. Уважение? На кой оно ему? Можно подумать, что государственные мужи пользуются любовью и почтением сограждан. Они только делают вид, выпендриваясь перед телекамерами, будто выступают от имени народа, не чающего в них души. Никому они не нужны и людям мочиться на них с высокой колокольни. Только абсолютный идиот может думать поиному. А при всем том, паханов от политики дураками назвать никак нельзя.

На самом деле крохотным и закрытым мирком власть имущих правят деньги. И страх. Но какой-нибудь большой начальник боится скорее не за свою жизнь, а за то, что он плохо сыграет или вообще провалит свою роль, и его же бывшие подчиненные будут смеяться над ним и плевать ему на лысину.

В последние два-три года Базуль не находил себе места от червя, пожирающего остатки здравого смысла.

Он копошился где-то внутри черепной коробки, лишая покоя и уверенности в себе. А все началось с одного сна, который потом повторялся в разных вариациях много раз.

Ему приснилась тайга. Странная какая-то, не похожая на ту, что он помнил: низкие багровые тучи, черные листья на деревьях, а на болотцах вместо воды лед. И это летом – он почему-то был уверен, что на дворе июль. Тайга безмолвна и неподвижна, будто нарисована. Ни единого звука или шороха. Но впечатление нереальности происходящего обманчиво; он знал, что убегает, как это было не раз во время "ходок" в зону, но по его следу идут не лагерные попки,[3] а какое-то чудовище, ужас в рафинированном виде во плоти. Он бежит изо всех сил – даже не бежит, а летит, едва касаясь босыми ногами обжигающехолодной ледяной корки и почему-то покрытых колючками болотных кочек – однако страшилище за спиной настигает его медленно и неотвратимо. Он пытается закричать, позвать на помощь, хотя ему понятно, что это глупо – кого встретишь в таежной глухомани? – но язык не слушается, а вылетающие изо рта бессмысленные звуки тут же тают, растворяясь в недвижимом и вязком, как патока, воздухе. Вот он уже слышит зловонное дыхание чудовища за плечами и в отчаянии делает рывок на пределе сил. Но ноги не слушаются, они будто ватные, и тогда ему почему-то приходят на память детские сны, в которых он летал.

Взмолившись неизвестно кому, он подпрыгивает вверх и – о благословенное чудо! – начинает парить над тайгой, поднимаясь все выше и выше. Однако радость избавления длится недолго: скорость подъема резко уменьшается, он зависает в сотне метров над землей, а затем стремительно падает. И теперь навстречу ему летят уже не кудрявые и с виду мягкие шапки деревьев, а остроконечные скалы. Но даже не их он боится, а того мутно-серого завихрения, что ждет его внизу. Там, в глубине воздушного омута, чернеет голова чудовища с раскрытой пастью; вот оно показало огромные клыки… земля все ближе и ближе… воздух вдруг становится горячим, будто от костра… чувствуя, как внутри закипает кровь и начинает рваться от невыносимого ужаса сердце, он кричит, и этот вопль наконец пробивает плотный воздушный заслон и небесным громом звучит над скалами, руша их и кроша в пыль. И это было последним, что привиделось ему в кошмарном сне…

Базуль никогда не был мнительным. Но этот сон почему-то задел его за живое. А когда он начал повторяться в разных вариациях, он не выдержал и пошел к гадалке, считавшейся в городе лучшей. Пошел тайком от своих присных, даже без охраны, правда, вооружившись до зубов.

Старая ведьма долго раскидывала карты, смотрела на линии рук, и в конце концов промямлила что-то об ожидающем его богатстве и процветании. В городе Базуль был личностью хорошо известной, а потому гадалка вполне могла знать, кто он на самом деле, хотя для визита старый и хитрый вор "в законе" оделся поплоше. Но он не занял бы высокое положение среди себе подобных без основательных практических познаний в области человеческой психологии. А потому, внимательно наблюдая за процессом гадания, заметил как старая грымза, разглядывая карточный пасьянс, изменилась в лице. Похоже, она просто чего-то испугалась. Но чего именно? Он не задал этот вопрос, так как понимал, что правды от гадалки ждать трудно.

Ей ведь тоже хочется сладко есть и мягко спать, а если она начнет говорить своим клиентам что попало, то ее просто будут обходить стороной – кому приятно при всей этой суматошной и неустроенной жизни узнать о своих похороненных надеждах на лучшее?

Базуль промолчал, однако кое-что намотал на ус. С той поры он усилил личную охрану и начал рыть подземный ход, чтобы вовремя смайнать в случае чего.

И все равно зуд беспокойства не оставлял его ни на миг. Не помогали ни шустрые девицы, готовые за деньги выполнить любое его желание, ни очень дорогие французские коньяки, к которым он был охоч, ни поездки на престижные заграничные курорты. Обычно на людях уравновешенный, он временами терял над собой контроль, и тогда доставалось всем – и правым, и виноватым. Встреч с ним стали избегать не только мелкая шушера, но и серьезные люди, его приятели. Он стал опасно непредсказуем, и это обстоятельство тревожило не только его лично, но и тех, кто доверил ему место "положенца"[4] и воровскую казну – "общак"…

– Вызови ко мне Балагулу, – бросил Базуль, проходя мимо стола секретаря-референта Шатохи. – Срочно! – предупредил он вопрос своего наперсника.

Базулю было хорошо известно, что в это время его ближайший помощник Балагула занимается весьма важным делом – выясняет обстоятельства гибели на чулимихском кладбище Сенчука и парней из его бригады. Но сейчас вопрос строительства подземного хода к речному обрыву казался Базулю гораздо важнее, нежели смерть трех придурков, непонятно из каких соображений попершихся среди ночи на кладбище. Так им и нужно, этим уродам. Хорошая наука для других.

Не хрен болтаться неизвестно где и без приказа. А если бы они срочно понадобились для дела? Где тогда их искать среди ночи?

Балагула приехал через два часа. Коттедж Базуля находился в тридцати километрах от города, в лесном массиве на берегу неширокой, но глубокой реки. Территорию земельного отвода окружал забор трехметровой высоты.

Помощник Базуля ростом не отличался. Бывший борец, он был даже не квадратным, а кубическим. На мощном торсе торчала тоже похожая на куб со слизанными гранями коротко стриженная голова без шеи; сломанные ушные раковины, глаза – оловянные пуговки и нос картошкой делали облик помощника "положенца" пусть и не уродливым, но достаточно впечатляющим; особенно для тех, кто имел несчастье стать у него на пути. Начав с примитивного рэкета, Балагула за четыре года "дорос" до ранга одного из главных мафиозных заправил города. Чувство страха ему было не присуще вовсе; временами он казался просто отмороженным и тупым, как бык. Но это была только видимость. На самом деле кубический котелок Балагулы варил почище профессорского. В совковский период он закончил политехнический институт и после завершения борцовской карьеры (а он выступал за спортобщество "Динамо") успел довольно успешно поработать около трех лет опером в угрозыске.

– Где тебя носит!? – набросился на него заждавшийся Базуль.

– Говорил с ребятами… – коротко ответил Балагула, не потрудившись объяснить поподробней.

Базуль только зубами скрипнул – твою мать!.. Ну и времена настали: вору "в законе" приходится тереться бок о бок с бывшим мусором. Скажи ему лет десять назад кто-либо в зоне о таком раскладе, он лично перегрыз бы горло тому наглому паршивцу.

Старый вор, конечно, понял, кого имел ввиду Балагула – у бывшего опера в ментовке осталось немало корешей, готовых по старой дружбе помочь практически в любом вопросе, касающемся их работы.

Конечно, далеко не бесплатно – полуголодные легавые цену себе знали, на мелочи не разменивались. А не заплатишь, сколько положено – могут заодно и руку отхватить по локоть. Потому Базуль не скаредничал, отваливал "зелень" по полной программе.

– Найди бригаду проходчиков, – сразу приступил к делу старый вор.

– Снова?.. – удивился бывший борец.

– Не твоего ума дело! – отрезал Базуль. – Найди – и точка.

О подземном ходе знали только Шатоха и Балагула. Правда, им не было известно куда он ведет – "положенец" хорошо усвоил известное правило, что береженого Бог бережет. Надзор над рабочими Базуль осуществлял лично, в забой не имели права спускаться ни его ближайшие помощники, ни охрана. Особенно тщательно следил "положенец" за установкой в подземном ходе секретных запирающих устройств на железных дверях.

– Нет проблем, – примирительно кивнул Балагула.

Базуль был единственным человеком, к которому бывший опер испытывал чувства, отдаленно похожие на уважение и чинопочитание. Он не забывал, что Базуль некогда отмазал его от тюряги; а Балагуле тогда светило как минимум пять лет.

– Через три дня, – требовательно добавил "положенец".

– О чем базар… – буркнул немногословный Балагула.

– А теперь расскажи, что ты там накопал в своей уголовке.

Балагула кисло поморщился, но смолчал. Он не любил, когда ему напоминали о милицейском прошлом.

– Ну! – поторопил несколько медлительного помощника вор в законе.

– Темная история… – Балагула достал свой блокнот; записей в общепринятом смысле слова он не вел, лишь процарапывал, как курица лапой, только ему одному понятные значки, напоминающие стенографию. – Но стрелял профессионал.

– О чем базарит Вата?

– Мои парни его поспрашивали, но он несет черт знает что. Вату потянул на Чулимиху сам Череп. Зачем? – тот не сказал. Вата и Калган поначалу дальше забора нос не совали – им было приказано гнать в шею всех, кто попытается проникнуть на кладбище без специального пропуска…

– Что это за пропуск? – перебил Балагулу его босс.

– Куриная лапка.

– Чего-о!? – Базуль даже рот открыл от изумления.

– Так сказал Вата.

– Во бля! Совсем офигел народ.

– Это точно, – согласился Балагула. – Когда внутри кладбищенской территории началась стрельба, они начали искать снайпера…

– По своей инициативе? – недоверчиво спросил вор в законе. – На них это не похоже.

– Там были охранники Кирюхина. И не только. Но остальных Вата не знает.

– Значит, Вата и Калган проявили героизм за компанию… – хмуро осклабился Базуль.

– Да, так оно и есть. Они там кого-то ловили, стреляли куда попало, бегали туда-сюда по кладбищу… – в общем делали шум и пускали пыль в глаза тем, кого охраняли. Тогда еще Вата не знал, что Череп откинул копыта.

– Ну, а его-то кто так поковырял?

– Тут Вата несет совершенную ахинею. Он рассказывает о каком звере, огромном чудовище, которое едва не сожрало их с потрохами. Конечно, все его россказни – чушь, бред сивой кобылы. Но то, что эта неведомая зверюга завалила троих – факт. Пожевала и выплюнула.

– Ты сам видел? – почему-то встревожился Базуль.

– Зачем? – пожал плечами Балагула. – Мне показывали заключение медэксперта.

– А, ну да… – вор в законе почувствовал, как в голове снова зашевелился колючий червь, было уснувший с приходом Балагулы. – Странно все это.

– Странно…– словно эхо откликнулся его помощник.

– Кто из ментов ведет это дело?

– Штымп.

– А-а, этот… – Базуль грязно выругался. – Еще живой… пес легавый.

Балагула едва сдержался, чтобы ехидно не улыбнуться. Штымп два раза отправлял вора "в законе" по этапу, и "положенец", несмотря на нынешнее солидное положение, никак не мог забыть сколько неприятностей доставил ему в прошлом невзрачный с виду мент по прозвищу Простак.

– Он настоящий профи, – буркнул, опуская голову, Балагула. – Таких теперь в уголовке раз, два – и обчелся.

Штымп раскопает это дело, можно не сомневаться.

– А нужно ли?

– Вам видней. Но, думаю, нам стоит узнать на всякий случай, кто так мастерски, да еще в темноте, уложил наповал Опришко и Кирюхина, при этом сумев обмануть их весьма неплохую охрану и убраться подобрупоздорову.

– Это точно, узнать стоит… – Базуль остро прищурился. – Но будет лучше, если мы этого снайпера достанем раньше, чем Штымп. Кладбищенское дело держи на контроле. Сумеешь?

– Постараюсь.

– И еще одно – нужно поспрашивать охранников Кирюхина. Может, им известно больше, чем Вате. Выверни их наизнанку, но узнай, кто был на кладбище и что они там делали. Не исключено, что Череп ссучился и работал на другого хозяина. Если это так, то мы должны вычислить кто под нас копает.

– Я так думаю, что Черепа грохнули не случайно и вовсе не за компанию с другими, – Балагула был очень серьезен.

– Объясни, – потребовал Базуль.

– Опришко – темная лошадка, его бизнес – молоть языком. Он устроился советчиком какого-то партийного босса, а заодно, пользуясь связями с вице-премьером, подрабатывал как юристконсул в двух или трех совместных предприятиях. Он не та фигура, на которую стоило тратить пулю. Кирюхин тоже особо не светился, ни у кого не путался под ногами и имел надежную "крышу". Претензий к нему, кроме нас, по идее, никто предъявить не мог. И вам известно, почему мы оставили его "Абрис" в покое – Кирюхин шел в одной связке с мэром, а вы с ним дружите. Верно?

– Свой мужик, – подтвердил Балагула.

– Вот и выходит, что неизвестный снайпер мог охотиться именно за Черепом. А остальных прихлопнул за компанию, чтобы запутать следы.

– Чушь! – фыркнул Балагула. – Череп – шестерка. Никто, ничто и звать никак.

– Напрасно вы так думаете. Череп держал центральный район города, а туда сходятся все нити. Он еще два года назад пытался стать самостоятельным, но мы его вовремя поставили на место. Однако, я не думаю, что Череп так быстро и легко отказался от своей затеи. У него под рукой было около сотни бойцов, а это большая сила. Ни один наш бригадир не может похвастаться такой гвардией, как у Черепа.

– Возможно, возможно… – Базуль задумался. – И что ты предлагаешь?

– Ну, во-первых, найти толковую замену Черепу. Это должен быть наш человек на все сто процентов. Пока его парни ждут вашего решения. Среди них уже есть кандидаты, но солидный авторитет не просматривается. А во-вторых, нужно выяснить где Череп "наследил". И если мои предположения верны, мы узнаем откуда растут ноги всей этой кладбищенской истории.

– Мудро, – похвалил старый вор своего помощника. – Так и действуй…

Базуль никогда не ставил телегу впереди лошади, а потому в серьезные моменты запихивал свое "я" куда подальше и всегда слушался толковых советов. Балагулу он недолюбливал – в основном за ментовское прошлое и за то, что бывший борец не прошел тюремную школу – но все равно приблизил и отдавал должное его уму и смекалке.

– А землекопов ты мне доставь. И как можно скорее, – еще раз напомнил он Балагуле, когда тот направился к выходу.

– Записал… – постучал себя по лбу коротким узловатым пальцем помощник вора в законе.

После ухода Балагулы "положенец" налил стопку коньяка и врастяжку выпил. Горячая волна пробежала по старческим жилам, подхлестнув воображение. Чудовище на кладбище… Уж не из его ли сна? Может, это предупреждение свыше?

Базулю вдруг стало страшно. Вата! Он должен лично расспросить Вату! Выжать из этого ублюдка все, что он там видел.

Базуль дрожащей рукой нажал кнопку вызова секретаря-референта.

Глава 5. Дела житейские

Старик сидел в просторной застекленной лоджии и строгал острым ножом липовую чурку. Ему очень повезло, что в однокомнатной квартире была такая обширная дополнительная жилплощадь. Не мыслящий себя без какого-нибудь труда, он устроил на лоджии столярную мастерскую, где и проводил все свое свободное время. А его у старика было больше чем достаточно.

На первых порах, когда он перебрался в город, денег ему вполне хватало. Прожив всю жизнь бирюком, в тайге, он относился к сберкассам недоверчиво. Потому хранил скопленные рубли в шкатулке под половицей, а затем, когда грянула перестройка и народ вздохнул свободней, он проявил неожиданную для таежного затворника житейскую мудрость, обменяв свои накопление на американские доллары. Их хватило и на покупку жилья, и на мебель, и на городскую одежонку.

Однако, спустя год, старик с некоторым недоумением и даже страхом отметил, что его неприкосновенный валютный запас тает со скоростью весеннего снега. Конечно, ему платили пенсию, но эти жалкие гроши уходили на оплату счетов за квартиру и разные услуги. В еде он был неприхотлив, а питался, как воробей: съел крошку – и сыт. И все равно пачка долларов продолжала истончаться.

Тогда старик начал искать работу. Он и сейчас нередко вспоминал эти поиски с чувством омерзения. На него смотрели как на прокаженного. Старик долго не мог понять, почему. И только когда однажды один достаточно прямой и откровенный бизнесмен сказал "Дед, ты извини, но у нас даже сторожами работают молодые кандидаты наук", он все понял. Годы, проклятые годы… Не говоря больше ни слова, он выдернул из модерновой вешалки металлическую трубку толщиной в палец и на глазах директора и сотрудников фирмы, потерявших от изумления дар речи, легко завязал ее в узел.

Больше старик попыток найти работу не делал. Он решил зарабатывать на жизнь по-иному. В долгие зимние вечера, когда тайга кряхтела под натиском мороза, старик от безделья мастерил деревянные игрушки. По весне, когда заканчивался паводок, он садился в лодку и плыл в ближайший поселок, где одаривал любовно сработанными изделиями всех желающих, а в особенности детвору.

Дело поначалу продвигалось туго. Он мог просидеть на рынке со своими деревяшками целый день и не продать ни одной. Но однажды его надоумили устроиться возле центральной гостиницы, где обычно останавливались иностранцы. И впервые за время проживания в городе старик был счастлив – игрушки неожиданно пошли нарасхват.

С той поры денежных проблем у него не было. Старик постепенно повышал свое мастерство, и вскоре начал изготавливать такие высокохудожественные резные блюда и панно, что к нему выстроилась очередь заказчиков – как иностранцев, так и "новых русских". Теперь на Подкову – так прозвали самый бойкий толчок в центре города – он выходил редко, в основном чтобы пообщаться с приятелями-торговцами.

Сегодня он поднялся очень рано. Похоже, даже Грей удивился, когда хозяин вывел его на прогулку ни свет, ни заря. Старика что-то томило еще с вечера, и теперь он с удивлением прислушивался к своему возбужденному состоянию, которое появлялось у него лишь в тайге, во время охоты. Но это было так давно, что старик успел запамятовать тот удивительный настрой, буквально брызжущий энергией и непонятной щенячьей радостью. Чтобы хоть как-то унять внутренний жар, старик не стал завтракать и сразу, без раскачки, сел за работу. Однако, он не решился заканчивать очередной заказ – резную колонну, постамент для бюста – из-за боязни напортачить. Покопавшись в заготовках, он нашел липовый чурбан и начал строгать, как папа Карло, что-то похожее на Буратино. Работа спорилась, и вскоре в руках озадаченного своей странной фантазией старика появилась женская фигурка. Он никогда прежде не брался за скульптуру (ну разве что строгал Петрушек или каких-нибудь смешных уродцев), справедливо полагая, что без соответствующих знаний не стоит соваться в высокое искусство. Но в это воскресное утро старик словно получил откуда-то заряд вдохновения, подвигнувший его на столь непростое дело. И с удивлением обнаружил, что у него кое-что получается.

Тем не менее, заканчивать работу он не стал. На верстаке так и осталась стоять некая безликая женщина в какой-то странной одежде, похожей на одеяние древнегреческих матрон. Он изобразил ее в движении, с протянутыми вперед руками, будто она в полном отчаянии кого-то звала.

Старик, глядя на свое творение, долго сидел в задумчивости, не решаясь приступить к финишной отделке складок одежды и проработке мелких деталей. Что-то мешало ему взяться за резец – некий тревожный импульс, вызывающий беспокойство и непривычное волнение.

Наконец, не в силах справиться с охватившим его возбуждением, старик переоделся в чистое и вышел из дома. Ему почему-то срочно захотелось очутиться среди толпы, чтобы растворить в людском водовороте нежданно посетившие его сомнения и непонятные предчувствия…

Подкова бурлила. Когда старик начинал свой "бизнес", толчок был диким, неупорядоченным.

Всевозможные товары, в том числе и продовольственные, валялись прямо на земле, на разнокалиберных и разномастных подстилках. Буйное племя мелких коробейников ссорилось из-за фартовых мест едва не каждый день, как стайка воробьев за хлебную корку. Доходило и до драк. Старик в таких стычках участия не принимал; обычно он приходил позже, чем все остальные, и занимал свой квадратный метр асфальта где придется. Наверное, потому и сумел сохранить со всеми торговцами пусть не дружеские, но ровные и уважительные отношения. Он понимал, что отнюдь не страсть к наживе выгнала на улицы города этих уже далеко не молодых людей. Они изо всех своих оставшихся сил пытались выжить в том вселенском бедламе, что обрушился на их седые головы под закат жизни. Старик на собственной шкуре испытал, какими нечеловеческими усилиями достаются уличным торговцам их нищенские гроши. Ведь работать нужно в любую погоду, и никому нет никакого дела, что в слякоть у тебя ноют кости, от мороза не греют и две фуфайки, а в летнюю жару тебе вообще нельзя сидеть на солнцепеке, потому как зашкаливает давление.

Теперь на Подкове все было по-иному. Асфальт расчертили на квадраты, торговцев заставили разложить товары на переносных столиках, некоторые разжились даже легкими палатками и яркими разноцветными тентами. Толчок стал гораздо чище, ухоженней и солидней, чем в прежние времена.

Но была и другая, теневая, сторона всей этой чинности. Если раньше, на заре "капитализации", товар принадлежал самим продавцам, то сейчас почти все они были на поднайме у крепких коротко остриженных парней, которыми руководил какой-то Череп.

Первым, кого увидел старик еще на подходе к Подкове, был Гуга, полунищий, полуюродивый. Правда, старику казалось, что тот просто косит под придурка – чтобы не платить дань крутолобым "быкам" и милиции. Его били, сгоняли с места, сажали в каталажку – не на долго, для острастки – даже пытались воткнуть в психушку (но там Гугу не приняли, посчитав чересчур буйным – кому нужны лишние неприятности?), однако он оказался твердым и несгибаемым, словно какой-нибудь революционернародоволец. Помучившись с ним полгода, и та, и другая власть махнули на Гугу рукой и оставили в покое.

Так Гуга стал, пожалуй, единственным городским нищим, оставшимся вне поля зрения всех подпольных и официальных мздоимцев.

– Палыч! – вскричал Гуга, радостно скаля крупные зубы. – Пгишол! Д-давно не видегись…

В отличие от других нищих, Гуга был одет в достаточно чистую, хотя и изрядно поношенную одежду. И все равно ему подавали больше всех. Наверное, он пользовался популярностью, как своего рода живая достопримечательность Подковы. А возможно, прохожих привлекали его огромные голубые глаза, в которых навечно застыло выражение детской наивности и непосредственности.

Поздоровавшись с Гугой, старик вручил ему резную деревянную чашку для подаяний – подарок на день рождения. Он не знал точно какого числа произошло это событие, но месяц помнил. Взволнованный до слез нищий еще долго что-то лепетал вслед, прижимая к впалой груди любовно сработанную вещицу.

– Палыч, привет! – здоровенная бабища, которую звали Грачихой, с такой силой тряхнула его руку, что старик поторопился выдернуть ее из широко потной ладони торговки, вполне обоснованно опасаясь возможности стать временно нетрудоспособным. – Ты мне обещал блюдо? – она сразу взяла Егора Павловича на арапа. – Обещал! Где блюдо? – это слово она произносила с ударением на последнем слоге. – Не боись, я заплачу. Но, конечно, в пределах…

Грачиха трещала без умолку. От ее грубого звучного голоса временами в ушах закладывало. Старик готов был бесплатно отдать Грачихе блюдо, если бы оно у него имелось. И тем не менее он не торопился распрощаться – эта гром-баба была ходячим сундуком новостей Подковы и ее окрестностей. -… Вчерась что было, что было! – Теперь вместо руки Грачиха схватила Егора Павловича за отворот куртки, будто опасаясь, что он сбежит. – Понаехало всяких ментов – страсть сколько. И омоновцы, и налоговая полиция, и еще какие-то… Трясли нас, как дурак не созревшие груши. Искали левую водку. Закон новый вышел, чтобы продукт был с этим… сер-ти-фи-ка-том, – слово она произнесла по слогам и с явным отвращением. – И чтобы продавался только в магазинах. Во гады! У трудового народа последнюю копейку отбирают. На жвачках да "сникерсах" и на хлеб не заработаешь. Мало им, пидорам, что с наших сберкнижек деньги заначили, они хотят еще и по миру всех пустить… – тут Грачиха так круто завернула, что от ее матерка даже вспорхнули воробьи, до этого бесстрашно сновавшие едва не под ногами у прохожих.

– Ну да… – согласно кивал головой старик.

– Где правду искать!? – горестно, с подвыванием, спрашивала Грачиха не только у Егора Павловича, но и в окружающих, большей частью коллег по бизнесу.

Те с пониманием вздыхали.

– Так ведь Подкова сейчас под этой… как ее? – да, "крышей". Насколько я знаю, Череп обещал, что вас никто не будет трогать.

– Как же! – снова возопила Грачиха. – Защитничек, курва его мама! Эти говнюки только языком трепать горазды и ребра ломать задохликам, когда пятеро на одного. Но как доходит до дела, так сразу в кусты. Им главное с нас бабки содрать, а там хоть трава не расти. Те, что стоят у руля, тоже хороши. Как власть меняется, сразу о нас вспоминают. И совсем не для того, чтобы помочь, а в очередной раз по нашим карманам пошарить и вытрусить последнюю копейку.

– Что, опять в верхах перемены?

– Не опять, а снова. Неужто, телек не смотришь и газет не читаешь? Ну ты даешь, Палыч. Они там сцепились, как наши городские бомжи на паперти за кулич в пасхальный день. Только перья летят.

Коммунисты прут на демократов, те мутузят каких-то правых, а эти в свою очередь зубами щелкают на левых. Но как по мне, так они на одно лицо и совсем недавно общую титьку сосали. Все наши главари – бывшие партейцы, а значит христопродавцы.

– Ты бы потише, Кузьминична. Неровен час…

– Во им всем! – Грачиха сложила свои толстые пальцы в кукиш и покрутила перед носом у шарахнувшегося от неожиданности покупателя. – Извините, гражданин, это я не вам, – мгновенно сменив тон, заискивающе сказала она. – Ушел. Обиделся. Интеллигент хренов… – Грачиха задумчиво посмотрела на свой кулак, все еще изображающий фигу, и с видимым сожалением распрямила ладонь. – Другие времена сейчас, Палыч.

Хватит, натерпелись… этих… культов личностей.

Грачиха продолжала трепаться, но Егор Павлович вдруг будто стал глухим. Его внимание привлекла еще не старая, но изможденная и какая-то усталая женщина с выразительным, очень симпатичным лицом. Она приютилась со своим немудреным товаром (сигаретами, жевательной резинкой, шоколадными батончиками и прочей стандартной для Подковы импортной дребеденью) на самом неудобном и не прибыльном месте – в тупичке, куда захаживали лишь очень большие любители послоняться по торговым рядам, в основном от безденежья и безделья, чтобы поглазеть и поглотать голодные слюнки. Женщина стояла, прислонившись к ветхому заборчику-времянке, прикрывающему гору строительного мусора перед реставрируемым старинным особняком – городские власти, следуя веяниям времени, облагораживали и украшали центр.

– Это новенькая, – поймала взгляд старика Грачиха. – Белая кость. Ни черта не умеет. Все чего-то стесняется.

Ее за цену спрашивают, а она глаз на покупателя не поднимет, что-то бормочет совсем непонятное.

– По-моему, ей плохо, – прервал старик монолог Грачихи.

– Не-а, – авторитетно ответила она. – Она все время такая… как с креста снятая. Смотрит прямо на тебя – и ничего не видит. И все шепчет что-то, шепчет… Может, у нее того?.. – Грачиха покрутила пальцем у виска.

– Да не суди сам… – коротко отрезал Егор Павлович, не спуская глаз со странной женщины.

Старик уже почти не сомневался, что с нею происходит что-то неладное. Судорожно вцепившись рукой за забор, она пыталась поглубже вдохнуть воздух. Ее бледно-восковое лицо начало сереть на глазах. Отметив, что она едва держится на ногах, Егор Павлович, неожиданно даже для самого себя, рванул в направлении тупичка с почти юношеской прытью.

Он подоспел вовремя – женщина сложилась, как перочинный ножик, и начала сползать на землю. Старик подхватил обеспамятевшую на руки, и, мимолетно удивившись легкости ее тела, позвал:

– Кузьминична! Поди сюда…

Грачиха прикатила, как боевая машина пехоты – расшвыривая зазевавшихся и подминая все, что неправильно лежало.

– Мамочки… – охнула она и помогла Егору Павловичу уложить женщину на ящики с не мнущимся товаром, которые любезно предоставили соседи больной.

Впрочем, попробовали бы они закочевряжиться… В личном составе Подковы таких смельчаков, способных хотя бы перекричать Грачиху, пока не числилось.

– Кузьминична, звони в "Скорую", – тоном, не терпящим возражений, сказал старик.

– Она еще жива? – только и спросила Грачиха уже на ходу.

– Надеюсь…

Пульс у женщины едва прощупывался, а ее тело, несмотря на одежду, казалось излучало ледяной холод…

Врач "Скорой помощи", еще молодой, но уже битый малый, был немногословен:

– Похоже на голодный обморок. Но не будем рисковать. Диагноз уточним в больнице. В машину ее.

– В какую больницу повезете? – спросил старик.

– В дежурную. – Врач глядел на Егора Павловича искоса, с каким-то странным выражение.

– А именно?

– Вы кто ей будете, родственник? – в свою очередь задал вопрос врач.

– Какая разница, – грубо ответил старик, чувствуя, что начинает закипать практически без причины.

– Сегодня дежурит пятая, – врач немного стушевался.

– Держи, – Егор Павлович незаметно для окружающих всучил ему пятидесятидолларовую бумажку. – Доставьте эту женщину в семнадцатую.

– Нет проблем, – врач заговорщицки подмигнул.

– И проследи, чтобы ей предоставили палату получше. Понял? Лично проследи.

– Считайте, что уже все в ажуре.

Парень в белом халате сиял – он не выдержал и украдкой подсмотрел, что там за дензнак сунул ему в руку этот странный гражданин…

Старику было известно, что в пятую городскую больницу обычно свозят если и не бомжей, то людей без копейки в кармане – точно. Ни питание – ежедневный жиденький супчик и каша-размазня – ни палаты на десять-двенадцать человек с холодным туалетом в конце длинного, как собачья песня, коридора не способствовали скорому выздоровлению несчастных, волею рока угодивших в этот кладбищенский предбанник.

Семнадцатая больница считалась элитной. Попадали в нее в основном по блату или за взятку, что в общем одно и то же. И только редким счастливчикам "из народа" удавалось проскользнуть через густое сито приемного покоя семнадцатой – в основном "благодаря" какой-нибудь трагической случайности и с подачи службы "Скорой помощи". Потому как в бывшей партийной лечебнице, не в пример остальным заведениям подобного рода, и аппаратура соответствовала духу времени, и палаты напоминали двухместные гостиничные номера, и кормили по первому разряду – возможно, не совсем изысканно, но сытно и до отвала.

"Скорая" умчалась, а Егор Павлович, напрочь проигнорировав намерение Грачихи продолжить так внезапно прервавшуюся беседу, поторопился направить свои стопы домой. Теперь он уже точно знал, чье лицо получит неоконченная скульптура, дожидающаяся его на верстаке.

Сидя в полупустом трамвае, непривычно возбужденный старик вдруг унесся мыслями в далекое прошлое.

Вспомнилось…

Отступление 1. Зона Сиблага,[5] 1948 год.

Короткое таежное лето неторопливо сдавало свои полномочия сухой солнечной осени. На дворе стояла та благословенная пора, которую в средней полосе России называют "бабьим летом"; но с одним отличием – календарь показывал всего лишь конец августа. Таежный кордон постепенно покрывался недолговечной позолотой, река вдруг стала черно-прозрачной, открывая как человеческому, так и звериному взору всю свою глубь, до самого дна, где мельтешили рыбьи косячки. Несмотря на внешнее спокойствие и жаркое, почти летнее томление, пульс тайги бился лихорадочно быстро, все ускоряя и ускоряя свой ритм по мере приближения холодов. Вся летающая, бегающая и плавающая живность торопилась нагулять жирок перед долгой зимой…

Детеныш рыси визжал и царапался, будто в него вселился сам бес. Подросток нашел звереныша в дупле сосны, что росла над распадком у скал. Похоже, его несчастная мать попала в медвежьи лапы – юный охотник наткнулся возле речного переката на пятна свежей крови и клочья рысьей шерсти. Он даже подозревал, кто задрал самку. В этом районе околачивался старый злобный медведь, которого отец подростка прозвал Кощеем. Из-за преклонных лет зверь охотился редко и почти всегда неудачно. А потому он больше налегал на грибы, ягоды и рыбу. И свои охотничьи угодья защищал с не меньшей ретивостью и яростью, чем его сказочный тезка сундук, где хранилось яйцо с иголкой, несущей Кощею смерть.

– Егорша! Его-орша-а! Завтракать…

Голос матери заставил подростка закончить сражение с непокорным зверенышем быстро и решительно: больно щелкнув его по носу, он зашвырнул на мгновение ослепшего и потерявшего ориентацию малыша в клетку и тщательно запер за ним решетчатую дверку.

– Нашел себе забаву… – ворчала мать, накладывая в миску пшенной каши. – В прошлом году волчонка с перебитой лапой выхаживал, нынче с рысью возится. А между прочим скоро дети в школу пойдут, – тут она бросила осуждающий взгляд в сторону невозмутимо орудующего деревянной ложкой отца.

– Ну дак… это… – отец смущенно опустил глаза.

Он чувствовал себя виноватым еще с той поры, когда согласился стать егерем на северном кордоне заказника. Ближайшая деревня – а значит и школа – находилась на расстоянии в полсотни верст, но до нее можно было добраться более-менее свободно лишь по зимнику. Так и остался бы Егорша неучем, не случись счастливой оказии. Один из учителей, бывший политический зэк и ссыльнопоселенец, наконец оттрубил свои двадцать пять и ему позволили выехать в центральную часть страны. Он и оставил отцу Егорши, с которым был в дружеских отношениях, всю свою, достаточно большую, как по сибирским меркам, библиотеку – около пятидесяти книг – в том числе и учебники. И теперь подросток грыз гранит науки самостоятельно, лишь изредка наезжая в деревенскую школу для консультаций и чтобы сдать экзамены. Учеба давалась ему легко, но Егорше гораздо больше нравилось бродить с ружьем по тайге. Из-за этого ему доставалось от матери почти каждый день.

– Так я пойду… – Егорша вопросительно смотрел на отца.

– Ну, в общем, чего ж… – кивнул тот в знак согласия, старательно избегая встретиться взглядом с женой.

– Опять!? – возмутилась мать. – Сколько можно без толку шляться по тайге? Сено еще в валках, дрова на зиму не напилены…

– Зима скоро… – угрюмо бубнил отец.

– Так и я об этом. Пусть лучше делом каким-нибудь займется.

– Тепло уходит. Последние деньки… – долдонил свое егерь. – В тайге сейчас красиво. А заодно и солонцы по оленьим кормушкам разложит.

– Тебя не переспоришь, – мать хлопнула в сердцах дверью и пошла доить корову.

Отец с хитринкой подмигнул Егорше, и подросток помчался, сломя голову, собирать походный вещмешок…

Сегодня ему позволили взять с собой не только видавшую виды берданку, но и охотничьего пса, которого звали Лешак. Он мало походил на привычную подругу таежника-промысловика шуструю и жизнерадостную лайку. Скорее наоборот – Лешак всеми своими повадками и замашками был вылитый волк, только имел более темный окрас, широкую грудь и неподвижные, почти немигающие глаза. Весьма серьезные глаза.

Иногда Егорше становилось даже немного жутковато, когда он ловил на себе взгляд Лешака. Но при всем том пес не имел себе равных по части охоты на любую дичь – от пернатых до копытных. Особенно хорошо Лешак брал свежий след. Верховое чутье у него было развито слабее, и временами Егорше казалось, что псом руководит не столько отменно развитый нюх, а элементарный жизненный опыт. С Лешаком обычно охотился отец. С ним он совершал и служебные обходы подведомственной ему территории. Егорша брал в тайгу Белку, очень старую лайку, засыпающую едва не на ходу. Чтобы подбодрить ее и вынудить работать, подросток пускался на разные хитрости, в том числе и подмешивал в питье немного водки. У них был еще один пес, Рыжик, но ему только исполнилось восемь месяцев и он занимался в основном тем, что путался под ногами и совершал мелкие собачьи пакости.

Егорша вышел за пределы заказника возле Чертовых ворот – двух столбообразных скал, между которыми бежал бурный ручей. Самое интересное заключалось в том, что ручей вытекал прямо из горы в двухстах метрах от Чертовых ворот, и почти сразу же за ними исчезал, проваливаясь в бездонный колодец. Это место было конечным пунктом подростка. Еще совсем недавно натиравший плечи, а теперь освобожденный от похожих на крупную белую гальку солонцов вещевой мешок стал подстилкой, и Егорша, блаженно щурясь на неяркое солнце, заглядывающее под древесную крону, стал жадно есть свой обед – кусок ржаного хлеба, сало, лук, запивая молоком прямо из старинной литровой бутылки с какими-то вензелями на темнокоричневом стекле. Лешак лежал чуть поодаль, делая вид, что его вовсе не интересуют гастрономические упражнения молодого хозяина. Он был приучен получать свой основной паек вечером или в конце охоты.

Неожиданно Лешак резко встал. Егорша с недоумением посмотрел в его сторону – и поразился перемене, произошедшей прямо на глазах. Еще минуту назад пес мирно подремывал, а теперь он был как туго натянутая струна. Время от времени беззвучно обнажая достаточно внушительные клыки, Лешак не отрываясь глядел на едва приметную тропинку, по которой они совсем недавно вышли к Чертовым воротам.

– Что там, Лешак? – встревожено спросил Егорша, будто пес мог говорить.

Лешак повернул свою лобастую голову к подростку только на миг. Но и этого было достаточно, чтобы испугаться – в налитых кровью глазах пса полыхала свирепость дикого зверя.

И только теперь Егорша наконец услышал то, что заставило подняться верного пса.

По тропинке шли люди. Похоже, они были не приучены ходить в тайге, а потому все их ухищрения не делать лишнего шума пропадали зря. Сколько их было, Егорша определить не мог, но и посчитать при личной встрече не торопился. Он родился на кордоне и с молоком матери впитал простую истину: самый опасный в тайге зверь – человек.

Подросток, подозвав шепотом пса, поторопился скрыться в кустарнике.

Спустя десять-пятнадцать минут к Чертовым воротам стали походить одетые в серое люди. Их оказалось четверо. По крайней мере, столько сумел насчитать Егорша. Присмотревшись к ним, подросток почувствовал непреодолимое желание вскочить на ноги и улепетывать отсюда, куда глаза глядят. Это были беглые заключенные. И в руках они держали оружие.

Егорша знал, что неподалеку от заказника находится лагерь особого режима. Неподалеку – это между деревней и их домом-сторожкой. Он не раз видел такие же серые невыразительные тени за колючей проволокой, когда ездил вместе с отцом в район. И ему всегда было страшно.

К счастью, беглые зэки не стали устраивать привал на удобной площадке у Чертовых ворот. Они обошли скалы слева и углубились в практически не тронутую топором лесоруба тайгу.

С трудом сдерживая себя, чтобы немедленно не дать деру, Егорша стоически подождал минут пять – вдруг вернутся? – а затем сначала ползком, потом на карачках добрался до спуска в распадок, где, как он знал, была еще одна удобная тропа. Через три часа подросток уже подходил к своему дому. …Странно, подумал Егорша. Он не мог понять, что именно представляется ему странным, но едва показались знакомые ворота и забор, его сердце вдруг больно сжалось и трепыхнулось словно чирокподранок.

На Егоршин зов никто не откликнулся. Недоумевая, подросток медленно поднялся по ступенькам на крыльцо – и резко остановился, будто его хватил столбняк. Справа от входной двери на скомканном коврике лежал Рыжик. Ему чем-то тяжелым размозжили голову. Несмотря на молодость, пес вступил в схватку и даже успел выдрать приличный клок из одежды убийц, прежде чем его достала безжалостная рука.

Плохо соображая, что делает, Егорша поднял пса на руки и отнес к колодцу. Куда запропастился Лешак?

Беспомощно потоптавшись возле замшелого сруба, подросток наконец заметил его возле сарая – там, где находилась поленница и колода для рубки дров. Подняв голову к закатному небу, Лешак тихо и тоскливо выводил одну-единственную ноту.

Егорша подошел поближе. И почувствовал, что теряет сознание – возле колоды в луже крови лежало то, что осталось от его родителей. Рядом с телами валялось и орудие садистского убийства – топор с широким лезвием на длинной ручке…

Подросток очнулся ночью. Возле него сидел Лешак и облизывал лицо теплым бархатистым языком.

Стараясь не упасть от непонятной слабости, Егорша нашел в сарае фонарь "Летучая мышь" и лопату.

Могилы он выкопал на пригорке, под старой сосной, где любили сиживать отец и мать по весне. На зорьке, завернув тела в чистую холстину, Егорша предал их земле. Он будто закаменел. Даже слезы изливались гдето внутри, а наружу никак не могли прорваться через заледенелые глаза. Аккуратно подровняв могильные холмики, он положил на них по свежей сосновой ветке и все так же обстоятельно и без особой спешки занялся хозяйскими делами: подоил корову, покормил свиней, кур и маленькую рысь, зарыл на опушке Рыжика и Белку, которую зарезали ножом. Подложив домашней живности побольше кормов, Егорша стал собираться. Он понимал, что путь будет не близким, а потому старался предусмотреть все, что только возможно.

Егорша знал, кто убил его родителей: мертвый Рыжик держал в зубах серый лоскут от зэковской одежды.

Подросток был уверен, что это были те четверо, которых он видел возле Чертовых ворот. Они забрали карабин, мелкокалиберку и боеприпасы к ним. А также подмели подчистую муку, сало, соль, сахар, чай и спички. Но это обстоятельство Егоршу не беспокоило – у него был личный НЗ, спрятанный на чердаке сарая: старая отцовская зажигалка, запас снаряженных патронов к берданке, кусок вяленой медвежатины, сухари, соль и катушка ниток с иголкой. Такой недетской запасливости он научился у отца, фронтового снайпера. У него тоже была сумка с провиантом и боеприпасами – чтобы не тратить время на сборы, случись что-нибудь срочное.

Прежде чем уйти в тайгу, Егорша сел за стол и на чистом тетрадном листке, который считался в семье едва не драгоценностью, написал записку. Он знал, что беглых зэков ищут, а потому не исключено, что военные заглянут и в сторожку егеря. Подросток скупо описал смерть отца и матери, предупредил, что теперь беглецы вооружены, и указал направление, куда они ушли.

Да, он мог бы пойти за подмогой в воинскую часть, охраняющую лагерь. Но Егорша понимал, что беглые бандиты не будут ждать, пока их догонят. И он знал, почему зэки выбрали именно этот маршрут: еще никогда и никто не пытался бежать в сторону полярного круга. На такое могли решиться разве что умалишенные. Потому беглецов на северном кордоне заказника пока и не искали.

Но мальчику было известно от отца и другое. Примерно в сорока километрах от Чертовых ворот есть удобный перевал, ведущий в следующую речную долину. Стоит беглецам его преодолеть, а затем на плоту сплавиться вниз по течению – и тогда найти убийц родителей будет просто невозможно. Похоже, кто-то из бандитов проведал о перевале, а возможно был родом из этих мест.

Впрочем, мысль обратиться за помощью мелькнула бледной тенью и сразу же исчезла, уступив место холодной ненависти к убийцам. Он должен сам, лично с ними разобраться! В свои неполных шестнадцать Егорша уже охотился на медведя, мог "прочитать" любой таежный след. Он совершенно не сомневался, что разыщет убийц. Просто нужно поторопиться выйти на тропу, ведущую к Чертовым воротам…

Лешак, понюхав вырванный Рыжиком из зэковской униформы клок, взял след цепко и сразу. Егорша не стал сдерживать его злобный порыв и, отпустив поводок, побежал за псом не быстро, но ходко, стараясь не сбить дыхание.

Над тайгой занимался тревожный фиолетовый рассвет.

Глава 6. Мазел[6]

Сегодня Клевахин должен был встретиться со своим агентом. Так майор величал платного осведомителя, хотя его коллеги обычно называли таких людей стукачами. Он, конечно, публично не возражал против подобного определения и сам частенько употреблял это словцо в рабочей обстановке, однако тот, к кому он шел на встречу, был уникумом и вполне заслужил более обтекаемой, солидной формулировки своей весьма специфической специальности.

Когда-то, давным-давно, агент попал на зубок молодому оперу Клевахину по совершенно пустяшной причине. Тогда будущему высококлассному стукачу можно было "навесить" год, максимум два, и то если хорошо постараться. Но Клевахин никогда не отличался повышенной кровожадностью, а потому, поразмыслив, решил для собственной же пользы спустить дело на тормозах. Очень уж понравился ему разбитной и ушлый татарчонок с ухватками блатного и башкой студента юрфака. Впрочем, в парне татарской крови было не более трети, однако она как раз и инициировала ту гремучую смесь, что гуляла в жилах невысокого чернявого юнца с шальными карими глазами и великолепной "битловой" прической.

Удивительно, но на вербовку парень пошел со странной легкостью и даже, как показалось Клевахину, с радостью. Чем и вызвал некоторые опасения со стороны молодого опера. Однако Мазел (этот оперативный псевдоним татарчонок выбрал себе сам, удивив Клевахина до полного изумления) вскоре доказал, что ему просто нет цены.

Опер Клевахин по взаимной договоренности старался не допытываться откуда Мазел черпает богатейшую информацию о преступном мире города и даже его окрестностей. Никогда он не пробовал и спустить на Мазела наружку, чтобы проследить в каких слоях общества тот вращается. Этот вопрос тоже был оговорен в своеобразном устном контракте между опером и агентом. По слухам и по сведениям из других источников Мазел слыл карточным шулером, занимался фарцовкой и сбывал краденные драгоценности – толкать ворованные шмотки он считал ниже своего достоинства. Короче говоря, в преступной среде он был своим, многократно проверенным человеком, но ни разу не присевшим на тюремные нары, что по воровским понятиям все же значительно снижало его вес среди себе подобных.

Тем не менее Мазел вовсе не стремился завоевать авторитет таким образом и действовал тихой сапой не менее эффективно, чем если бы он вращался внутри какой-нибудь воровской кодлы. К оперу Клевахину за помощью он обращался редко и в основном, как на первый взгляд, по мелочам (хотя потом, по здравому размышлению, приходилось смущенно чесать себе затылок – эти "мелочи" иногда оказывались существенной частью какого-нибудь фартового для Мазела плана), достаточно скромные деньги за свой труд информатора брал охотно, но с ехидными смешочками. И Клевахин знал почему – Мазел почти каждый день играл в карты по крупному, когда на кону стояли тысячи, и пусть удача не всегда ночевала в его кармане, тем не менее еще в эпоху "развитого социализма" он ездил на весьма престижной по тем временам "волжанке" и нередко позволял себе смотаться самолетом на ужин в самый дорогой ресторан Сочи. Правда, машина была записана на родственника, дачу он снимал у какого-то академика, получившего во время игры в преферанс от Мазела восемь взяток на мизере, а вояжировал по югам с ксивой на чужое имя. Наверное, его вполне устраивало такое положение вещей, потому как Мазел никогда не жаловался на жизнь и достаточно честно выполнял просьбы Клевахина раскопать тот или иной интересный фактик из жизни городского "дна", необходимый оперу для раскрутки очередного дела. Майор подозревал, что Мазел представляет собой достаточно редкий человеческий тип, не мыслящий жизнь без риска и острых ощущений и ради этого готовый сыграть в карты под интерес с самим дьяволом.

В период бурной "капитализации" Мазел не стал, как многие из ему приятелей и знакомых, заниматься рэкетом, щеголять набитым "зеленью" портмоне, носить килограммовую золотую цепь на шее и разъезжать на шестисотом "мерсе". Он вел достаточно скромный образ жизни – правда, на заграничные курорты всетаки наведывался – по-прежнему поигрывал в картишки и по сведениям, дошедшим до Клевахина через пятые руки, потихоньку пристраивал свои (не очень большие) капиталы в зарубежные банки. Чем сейчас Мазел занимался конкретно, никто не знал. Майор не без оснований подозревал, что его агент подрабатывает консультантом по разным щекотливым вопросам приватизации городской недвижимости – благодаря преферансу Мазел был на короткой ноге и с "отцами" города, и с нынешними народными депутатами всех уровней. Впрочем, консультант с эзопового языка "новых" русских переводился как посредник…

Конспиративная квартира, где Клевахин встречался со своим стукачом, была полностью в авантюрном стиле Мазела. Кто бы мог подумать, что в подлежащем реставрации купеческом доме, который одной стороной примыкал к Аракчеевским баням, а другой выходил на Лубки – старый микрорайон, представляющий из себя хаотическое скопление бывших купеческих лабазов, приспособленных под жилье, и сталинских бараков – есть прекрасный сухой подвал, имеющий несколько запасных выходов. Что в нем было раньше, не знал ни сам майор, ни его ушлый информатор. История также умалчивает от кого и когда Мазел узнал о подвале. Да это и не было важно. Главное заключалось в том, что подвальное помещение оказалось со всех точек зрения идеальным местом для тайных свиданий двух достаточно известных в городе людей. Клевахин проникал в подвал из отдельного кабинета в Аракчеевских банях – там находилась хитрая дверь, которая как будто была наглухо заколочена, а на самом деле открывалась специальным ключом и вела в каморку с люком в полу, через который можно было спуститься в подземный коридор. Мазел приходил на встречу с Лубков. Он решил проблему конспирации просто и эффективно – взял и купил квартиру в одном из купеческих лабазов, облагороженных снаружи красивой декоративной штукатуркой, но с удобствами во дворе. Там тоже был подвал с грудой пустых винных бочек, скрывающих начало хода к подземелью купеческого особняка. Естественно, квартира была записана на какого-то бомжа и почти всегда пустовала, а Мазел, появляясь в районе Лубков, вместо элегантного костюма от Версачи надевал клифт[7] от Бутырок.

Мазел пришел раньше. Напевая себе под нос что-то из репертуара современных бардов воровской зоны, он сноровисто накрывал на стол, над которым висела массивная бронзовая люстра. Кроме стола, в комнате без окон находился диван, два кресла, четыре стула, буфет с посудой, книжный шкаф, под завязку набитый приключенческой литературой, телевизор, переносной радиоприемник, холодильник, электроплитка и калорифер. На полу лежало ковровое покрытие, а стены Мазел – Рифат оклеил обоями. Две железные двери сейфового типа, которые и пушкой не прошибешь, и вполне современная вентиляционная система органически дополняли интерьер похожей на комфортабельное бомбоубежище конспиративной квартиры, обставленной стараниями информатора-романтика. При необходимости здесь можно было отсиживаться хоть до нового потопа.

– Леща кидаешь? – с иронией спросил майор, критическим взглядом окинув гастрономическое изобилие, расставленное и разложенное на чистой льняной скатерти: шведская водка, армянский коньяк, немецкое пиво, салями, черная икра, лимон, консервированные крабы, маслины, семга и еще не менее десятка баночек с иностранными наклейками.

– Обижаете, гражданин начальник, – широко улыбнулся Мазел. – У меня, может быть, сегодня день ангела.

Так что не побрезгуйте за компанию…

– Ну? – удивился майор. – И сколько тебе стукнуло?

– Тридцать четыре года, три месяца и шесть дней, – Мазел с трагическим видом разлил по стопкам коньяк. – Где мои шестнадцать…

– Сукин ты сын… – Клевахин с деланным осуждением покачал головой, но отказываться от угощения не стал – в кои то веки обломилось сытно поесть на дармовщину; выпив одним махом, крякнул, морщась пожевал лимонную дольку, и, нимало не смущаясь, подцепил на вилку самый большой кусок семги.

– За что вас уважаю, Николай Иванович, так это за человечность… – Мазел пил мелкими глоточками, не без фрайерской манерности держа рюмку в тонких и длинных, как у пианиста, пальцах. – Разве мог бы ктонибудь другой из вашей конторы так деликатно и по-джентельменски относиться к своему визави?

– Издалека начинаешь, Рифат…

– Да, вас на мякине не проведешь, – улыбнулся в тоненькую ниточку усов Мазел. – Ладно, скажу прямо. Я хочу завязать.

Майор будто и не услышал слов информатора. Он выпил еще рюмку и жевал бутерброд с икрой, меланхолично разглядывая картину на стене напротив. Мазел купил ее на какой-то распродаже и радовался, как пацан, пялясь на голую женщину, почему-то нарисованную разобранной на части и разложенную в огромной салатнице вместе с овощами.

– Хочу завязать, – упрямо повторил Рифат.

– Потому и начал меня расхваливать? Я так дешево не покупаюсь.

– Вы хотите сказать, что мне от вас не отделаться до конца своих дней? А как же наш уговор?

– Это было так давно, что почти неправда… – буркнул Клевахин.

– Вот именно – давно. И я уже совсем не тот наивный мальчик, которого вы так лихо взяли на цугундер, что он опомнился только через пятнадцать лет. Николай Иванович, мне и впрямь пора свалить с вашей телеги.

Если я где-нибудь проколюсь, меня не просто по быстрому зароют в землю, но перед этим медленномедленно разрежут на мелкие кусочки и постараются, чтобы я был при памяти до конца экзекуции.

– А разве раньше в случае засветки было бы иначе?

– Ну вы сказали… – Мазел таращился на майора как на экспонат из музея восковых фигур. – В советские времена одна половина населения страны стучала на другую и наоборот – кто по принуждению, а кто, так сказать, из любви к искусству. И мой грех на общем фоне был не больше песчинки на склоне бархана. Ну перевели бы в зоне, попадись я туда, в разряд сук[8] – что с того?

– И то правда… Однако, я хотел бы знать истинную причину, побудившую тебя принять такое решение.

Мазел замялся. Он виновато опустил глаза и торопливо налил в высокий фужер водки. На этот раз Рифат не стал изображать из себя цивилизованного европейца – выпил шведский "Абсолют" одним глотком и понюхал ржаную корку.

– Под вас начали копать. Притом без дураков.

– Сногсшибательная новость… – ухмыльнулся Клевахин. – Сколько я помню себя в уголовном розыске, под меня рыли всегда. Чего только ни было: пытались дать взятку меченными купюрами, подставляли проституток, прослушивали телефон, устанавливали в квартире "жучки", предлагали "волгу" вне очереди, а однажды хотели пришить политику. Как видишь, я жив-здоров и до сих пор ношу погоны.

– Вот только звезд на них маловато, – ехидно подколол его Мазел. – Все, кто начинал с вами, давно уже носят полковничьи папахи, а кое-кто разжился и штанами с лампасами.

– Я не карьерист. И никогда не любил протирать брюки в мягких креслах. А совесть свою не поменяю ни на какие коврижки, не говоря уже о звездах и генеральских подштанниках.

– Не сердитесь, Николай Иванович, – примирительно сказал Рифат, доливая в рюмку Клевахина. – Я не хотел вас обидеть.

– А я и не сержусь. Меня больше волнует твоя очередная блажь.

– Это вовсе не блажь, а всего лишь вполне нормальный человеческий инстинкт самосохранения. Я ведь не самоубийца.

– Неужто все настолько плохо? – теперь уже Клевахин встревожился.

– Я не знаю, что там за дело вы раскручиваете, но большим людям не нравится, каким макаром это делается.

Вы наткнулись на что-то очень серьезное, наверное, почище политики, и, судя по разговорам среди моих знакомых из городского бомонда, ведете себя совершенно неуправляемо. А раз они так заговорили, значит против вас или уже идет контригра, или готовится нечто нестандартное и весьма неприятное. Что в нынешние времена заканчивается печально. При советской власти вам бы дали по шапке и выперли из органов, а сейчас просто-напросто бросят под каток и закатают в асфальт. И мне совсем не хотелось бы чалиться[9] вместе с вами.

– Понятно. Своя рубаха ближе к телу.

– Не нужно иронизировать, Николай Иванович. Я всего лишь не желаю терять то скромное благополучие, которого мне удалось достичь немалыми усилиями и за достаточно большой срок. Каждый человек имеет право выбора…

– Верно. Ты выбрал мягкие перины и по утрам кофе в постель… вместе со служанкой. Нет, нет, я не осуждаю. Каждому свое. И ни в коей мере не хочу завербовать в свою веру. Но не может ли случиться так, как уже не раз бывало, что ты опять прискачешь ко мне на полусогнутых просить помощи? В которой, кстати, я никогда не отказывал. И если ты думаешь, что тебе помогут твои дружки из "новых" русских или представители власть предержащих, то глубоко заблуждаешься. Им плевать не только на тебя, но и вообще на все кругом.

– Возможно и так. Но я все равно уже сделал выбор и от своего не отступлю.

– А ты не боишься, что я через пятые руки передам твоим корешам маляву[10] с описанием заслуг Мазела на ниве сотрудничества с уголовным розыском?

– Вы так не поступите, Николай Иванович… – загорелое лицо Рифата вдруг пошло красными пятнами. – Это… подло и совсем на вас не похоже.

– Что верно, то верно, – согласился Клевахин. – Я своих не сдаю. А тебя – тем более. Раз ты так решил – будь по-твоему. Но у меня есть просьба. Не переживай – последняя. Надеюсь, я заслужил на некоторое снисхождение? Вот-вот… Согласен? Тогда скажи, что тебе известно о разборке на кладбище?

– Ах, так вот откуда ветер дует… – у Мазела округлились глаза. – Это дело ведете вы?

– Ну да. Тебя что-то смущает?

– Еще как смущает. Мои, как вы их обозвали, дружки места не находят, когда заходит речь о чулимихском кладбище.

– Как ты думаешь, почему?

Рифат скривился, будто ему в рот попала полынь. Видно было, что информатору очень не хочется обсуждать эту тему.

– Мы договорились, – напомнил ему Клевахин.

– Да, договорились… положить голову в пасть льву. Вдруг повезет, и он не перегрызет нам шеи.

– Ну, предположим, наши государственные мужи больше похожи на шакалов, чем на львов. Правда, кусают они тоже достаточно больно.

– Мне ли не знать… – многозначительно буркнул Рифат.

– Вот-вот… Так что колись, дружочек.

– Ладно… – Мазел тяжело вздохнул. – Надеюсь, мои откровения не выйдут мне боком.

– Я тоже, – серьезно сказал майор.

– Вы уже, наверное, знаете, кто был на кладбище…

– Примерно. К сожалению, не всех и не поименно.

– В этом вопросе я вам тоже не смогу помочь. Большая тайна. Но все же главное мне известно. Где-то года два назад в городе появился весьма странный – чтобы не сказать больше – субъект. И вскоре стал вхож в так называемое "высшее" общество, куда абы кого не подпускают и на пушечный выстрел. Дальше – больше.

Этот таинственный незнакомец создал что-то наподобие секты сатанистов. Знаю, что на свои собрания сектанты – или как они там себя называют – идут будто на праздник.

– Только мужчины?

– И бабы тоже. По слухам, они колются и курят какую-то травку, а после трахаются словно кролики – кто кого сгреб, тот того и… В общем, понятно. Групповуха.

– Всего лишь? Подумаешь, новость. В нынешние времена такие сборища называются "клубами по интересам".

– Возможно и так. Но ни в одном "клубе по интересам" не устраиваются оргии с человеческими жертвоприношениями.

– Даже так? А ты это откуда знаешь?

– От верблюда, – огрызнулся Мазел. – Мои источники – это мои источники. И ничьи больше. Так мы всегда работали.

– Ладно, о чем базар… – вынужден был согласиться Клевахин, хотя ему всегда хотелось познакомиться с этими "источниками" поближе.

– Так вот, раз в год – а может и чаще – они приносят в жертву своему божеству младенца или девственницу.

Потом причащаются кровью.

– Это уже что-то…

– Да уж. Сплошной криминал, "мокруха" в чистом виде. Но самое главное то, что на сборища секты ходят такие люди… – Рифат подкатил глаза под лоб. – И они не хотят, как мне теперь стало ясно, чтобы вы суетились у них под ногами. Вот и делайте вывод.

– Сделаю, – с угрозой пообещал Клевахин. – Это мои проблемы. Ты лучше скажи, где я могу найти главу секты. Мне почему-то страсть как захотелось перекинуться с ним парой словечек.

– Николай Иванович! – возопил Рифат. – Вы, конечно, мент, но ей Богу я вам только добра желаю. Он вас сотрет в порошок. Сразу и бесповоротно.

– Рифат, адрес…

– Товарищ майор!

– Адрес!

– Хорошо, будь по-вашему, – покорно кивнул Мазел. – Я снимаю с себя всякую ответственность. И хочу еще раз напомнить – это наша последняя беседа.

– Я бы не был столь категоричен.

– Николай Иванович, вы обещали!

– Конечно, обещал. Отпущу тебя с миром. Но не раньше, чем закончу "кладбищенское" дело. Не волнуйся, я не буду требовать от тебя невозможного. Будешь работать как диктофон – на запись. Слухи, сплетни и прочая. Короче – кто, куда, чем, кому и за что. Никакой активности, а тем боле, уж коль у нас противник такой серьезный, личной инициативы.

– Но…

– Рифат, подчеркиваю – я не требую, я прошу. Ты можешь, конечно, послать меня подальше или просто потянуть резину. И все же я на тебя надеюсь. Больше не на кого.

– Ну вы меня дожали. Твою дивизию!.. Вот так всегда я в дураках оказываюсь. Ладно, ладно, куда денешься, помогу.

– Вот и ладушки. Так где обретается этот монстр, глава секты?

– Он купил дом у бывшего мэра.

– У Смидовича? У того, что за границу смайнал?

– У его жены, с которой бывший мэр в фиктивном разводе.

– Так это не дом, а целый дворец. Сколько там этажей, четыре?

– И два подземных.

– Где деньги, Зин… – словами песни ответил Клевахин. – Откуда у прислужника дьявола столько "зелени"?

Особняк мэра, я думаю, тянет не меньше чем на миллион долларов. Занятная личность этот таинственный приспешник нечистой силы.

– Говорят, что ему помогли. Кто? Сие покрыто мраком неизвестности.

– Да-а… Всюду один мрак. И жуть, – майор остро прищурился. – Так говоришь, кое-кто не хочет, чтобы я путался под ногами? Хе-хе… А что же мне лично они ничего не говорят?

– Мне намекали, что им, как говорится, и хочется, и колется, и мамка не велит. Они мечтают, чтобы менты подали им неизвестного снайпера на тарелочке с голубой каемочкой, и в то же время вели его поиск в строго заданном направлении, не шарахаясь со стороны в сторону.

– Ну, батеньки, так не бывает. Если они не полные идиоты, то должны знать, что отрабатывается несколько версий, а значит опер – в данном случае я – просто обязан ходить кругами как пушкинский кот под дубом.

– На цепи, – ухмыльнулся Мазел.

– А вот это уж дудки. У них в нашей конторе и без меня хватает цепных псов.

– Это обстоятельство меня всегда беспокоило.

– И зря. Моими стараниями ты законспирирован почище Штирлица. Своих секретных агентов я берегу как зеницу ока.

Клевахин не погрешил против истины. Он и впрямь никогда и никому не разглашал установочные данные Рифата. Конечно, у него были трения с бухгалтерией, когда приходило время финансового отчета, но Клевахин стоически терпел наезды начальства и скрывал истинное имя Мазела с поистине иезуитской хитростью.

– Будем надеяться… – с сомнением буркнул Рифат.

– Будем, – бодро ответил майор и указал на бутылку "Абсолюта": – Плесни, именинник. Гулять так гулять.

Мазел не заставил себя долго упрашивать…

Клевахин потихоньку "расслаблялся", благодушно ухмыляясь, однако мыслями был далеко и от балагурившего Рифата, и от тайного конспиративного убежища. Несмотря на внешнюю невозмутимость, на душе у него скребли кошки. "Кладбищенское" дело постепенно превращалось в западню, куда он влез с подачи Бузыкина, а теперь из-за своего упрямства не только заползал в нее все глубже и глубже, но и был уже готов полностью отрезать пути к отступлению.

Глава 7. Плохие новости

День начался – хуже не придумаешь. Едва "положенец" проснулся, как нарисовался секретарь-референт Шатоха и молча положил на тумбочку возле кровати приглашение на похороны вора " в законе" Сандро. Он держал соседний город и был другом Базуля. Его застрелили прямо в сауне, где старый кореш оттягивался с профурсетками. Вместе с Сандро киллеры положили и двух телохранителей.

Кто!? Этот вопрос, как топор палача, давно висел над сообществом воров "в законе". За последний год их погибло больше двух десятков, и не было видно конца и края хорошо продуманному и организованному отстрелу авторитетов. А то, что за всем этим кровавым урожаем стоит какая-то таинственная и могущественная сила, не сомневался даже такой недоверчивый прагматик как Базуль. Слухи ходили разные: и что подобными делами занимаются сами правоохранительные органы, и что при президенте с подачи начальника его охраны сформирован отряд ликвидаторов, и что отставные офицеры различных спецслужб основали тайную организацию "Белые стрелы", которая по-своему исправляла ошибки практически разваленной и насквозь коррумпированной судебной системы. Однако, домыслы никак не подтверждались фактами. Киллеры были неуловимы, а те, что изредка все же попадались, оказывались наемниками конкурентов. Получался замкнутый круг, и никакие деньги не могли приоткрыть завесу над загадочными и нередко казалось бы совершенно немотивированными убийствами.

Базуль долго вертел в руках кусочек глянцевого картона с позолотой и жирными траурными буквами, решая сложную проблему – ехать завтра на похороны Сандро или сказаться больным? Дорога не близкая, свыше сотни километров, и кто может поручиться за то, что в каком-нибудь чахлом лесочке не шваркнут по его "мерсу" из подствольного гранатомета, а то и хреновиной покруче. "Положенец" почти не сомневался, что в его близком окружении есть "крот" – тайный соглядатай или сообщества "коллег" по криминальному бизнесу, или (а это гораздо хуже) службы безопасности. Если по части ментуры Базуль особо не волновался – в органах внутренних дел у него было все схвачено – то касаемо бывшего КГБ у вора "в законе" имелись некоторые опасения. И он мог дать рубль за сто, что стоит ему только выехать за ворота особняка, как тут же весточка стукача-подпольщика выпорхнет наружу со скоростью, которая гораздо выше нежели у шестисотого "мерседеса".

Так ничего толком и не решив, Базуль выматерился от души и, кое-как умывшись, пошел в столовую, где съел лишь сухарик и выпил большую чашку крепкого кофе. После завтрака, приказав Шатохе вызвать для доклада своего помощника Балагулу, он направился в личный питомник, где нанятые им тренеры-кинологи занимались выращиванием и обучением боевых псов.

Собачьи бои захватили его четыре года назад и теперь стали всепоглощающей страстью, которая не шла ни в какое сравнение ни с картами, ни с рулеткой, ни даже с анонизмом, которым Базуль начал увлекаться после своей первой ходки на зону.

Тренер стравливал шестимесячных щенков. Он привязал их друг против друга, не давая сцепиться, и положил между ними кость с мясом. Доведенные до бешенства молодые псы с пеной у рта грызли землю; на них было страшно смотреть.

– Смотри, не загуби псов, – с угрозой сказал Базуль кинологу. – Они мне таких бабок стоили, что не хочется вспоминать.

– Что вы, Федор Лукич, – тренер побледнел. – Как можно… Но – извините, конечно – иначе нельзя.

Таким образом развивается злоба.

– Да, злоба… это хорошо… – бросил Базуль; но скорее своим мыслям, нежели в ответ на слова тренера. – Как там мое новое приобретение?

– Акита-ину?[11] – тренер облегченно перевел дух.

– Ну…

– Тренируем на хватку.

– Покажи, – оживился Базуль.

Тренер подвел его к травильной яме – собачьему рингу, представляющему собой ровную площадку размером пять на пять метров с хорошо подогнанным деревянным полом и бортиками высотой около метра.

Там уже находился крупный восьмимесячный щенок акита-ину – несмотря на возраст, настоящий зверь с крупной головой и мощными челюстями. Он как раз сражался с кошкой, у которой были обрезаны когти.

Помощник тренера, захваченный перипетиями поединка, не заметил, что подошел Базуль, а когда тот буркнул приветствие, едва не свалился в яму от неожиданности.

Щенок, будто поняв, что за ним наблюдает сам хозяин, злобно рявкнул и, изловчившись, одним мощным движением перекусил кошке позвоночник.

– Черт! – выругался тренер. – Ты куда смотришь!? – налетел он на помощника. – Пес должен хватать противника за горло. Понял!?

– Так ведь… это… – помощник, молодой парень, едва не плакал и так обескураженный присутствием Базуля.

– Помолчи, – приказал тренер и в сердцах оттолкнул его от ямы. – Давай еще одну кошку. Пусть щенок учится работать как надо.

– Постой, – остановил его Базуль. – Хватит ему давить кроликов и полудохлых кошек. Выпускай в яму дворняжку.

– Извините… дворняжку ставить на ринг в наморднике? – тренер спросил едва не шепотом.

– Какого хрена!? – вдруг взорвался "положенец". – Ты готовишь мне боевого пса или диванную принадлежность? Пусть сразятся клык на клык. Посмотрим, стоит ли он той "зелени", которую я отвалил япошкам как с куста.

– Но дворняга уже давно не щенок, в расцвете сил… – попытался было возразить тренер.

– Вот и хорошо, – упрямо боднул головой Базуль. – Трудности закаляют не только человека, как нам вбивали в башку советские борзописцы, но и собаку. Поторопись…

Дворняга вовсе не выглядела испуганной, когда очутилась в одном из углов ринга и увидела рвущегося из рук тренера акита-ину. Боевой пес, раззадоренный легкой победой над кошкой, в ярости царапал когтями пол и брызгал слюной. Несмотря на молодость, акита-ину выглядел устрашающе.

Однако видавшего виды бродячего пса (а его точно отловили где-нибудь на помойке, исходя из внешнего облика) смутить было не просто. Наверное, он понимал, что наступил его последний час, или по крайней мере догадывался на уровне подсознания, именуемого в животном мире инстинктом самосохранения, но ему много раз приходилось сражаться за свою жизнь, а потому ценил он ее, возможно, чуть дороже вкусной и свежей сахарной кости. Базуль даже почувствовал легкое беспокойство, поймав взгляд дворняги – отрешенный, немигающий, без показной злости, однако острый и тяжелый. Таких взглядов он насмотрелся на зоне, когда по этапу пригоняли очередную партию имеющих не одну "ходку" урок, готовых отстаивать свои права до последнего вздоха.

Бой начался с неожиданности. Акита-ину, освободившись от цепких рук тренера, налетел на дворнягу как ураган. Казалось, что его квадратные челюсти вмиг перегрызут шею тощего поджарого пса со свалявшейся грязной шерстью. Но бродяга даже не подумал сдаться на милость холеного иностранца. Не ввязался он и в бой на встречных курсах. В последний момент, когда акита-ину уже готов был всей своей массой обрушиться на хлипкого по сравнению с ним пса, тот с немыслимой резвостью отскочил в сторону и, нимало не смущаясь разности положений, весьма больно и до крови укусил щенка за бок. Акита-ину на какой-то миг даже опешил, но, понукаемый командами тренера, снова кинулся на противника. И опять дворняжка не стала испытывать судьбу в силовом противоборстве: едва боевой пес повторил атаку, бродяга развернулся… и бросился бежать, прижимаясь поближе к бортикам ямы!

Несколько секунд на помосте ринга бушевал шерстяной смерч – псы бегали друг за другом с такой скоростью, что временами трудно было определить кто есть кто. Акита-ину в злобном отчаянии пытался схватить дворнягу хотя бы за хвост, но умный бродяга поджал его, и щенок лишь в ярости щелкал зубами, иногда выхватывая клок шерсти с крупа противника.

И вдруг все мгновенно изменилось: едва акита-ину в очередной раз замешкался на повороте, как дворняжка с отчаянной смелостью смертника молниеносно отпрыгнула к центру ринга, таким образом обеспечив себе более удобную позицию, и по-бульдожьи вцепилась щенку в горло.

Тренер всполошено ахнул и полез было через бортик в яму, чтобы разнять собак. Но Базуль зыркнул на него так выразительно, что бедолага сразу же застыл как вкопанный.

Теперь акита-ину уже метался по рингу совсем по другой причине – он хотел освободиться от захвата бродяги, который прилип к нему словно клещ. Ему было и больно, и, наверное, обидно – так опростоволоситься! Конечно, зубы дворняжки не шли ни в какое сравнение с внушительными клыками боевых псов и самое большее, что она могла сделать, так это всего лишь ранить противника и то не очень сильно. Но врожденная гордость породистого акита-ину требовала достойного отмщения, и щенок буквально взбесился от временного бессилья.

– Нужно кончать бой, – умоляюще сказал тренер. – Акита-ину может перегореть, и тогда он уже будет не в состоянии работать на ринге.

– Вот, значит, какой ты специалист… – глаза Базуля побелели от с трудом сдерживаемой ярости. – Ладно, поговорим позже. А сейчас делай то, что нужно.

Он резко повернулся, намереваясь уйти. Но тут же остановился, будто что-то вспомнил.

– Дворнягу покорми и отпусти, – сказал он, тяжело роняя слова. – Она заработала себе право на жизнь…

Нет, день и впрямь был испорчен едва начавшись. Базуль прошел в свой кабинет даже не глянув на ставшего по стойке "смирно" Шатоху. "Положенец" интуитивно чувствовал, что это только цветочки и что сегодня можно ждать любых, самых неприятных, сюрпризов.

Дожидаясь Балагулы, старый вор "в законе" почему-то подумал о своем секретаре-референте. Шатоха закончил институт иностранных языков и благодаря связям высокопоставленного папаши попал за границу в одну из африканских стран переводчиком торгпредства. Где и как он прокололся, не знал никто. Даже сам Базуль – той историйке, что Шатоха сплел, нанимаясь на работу, не поверил ни "положенец", ни Балагула.

Да это и не суть важно. Главным было то, что Шатоха отторчал в зоне три года от звонка до звонка, при этом умудрившись не ссучиться, и ко всему прочему знал четыре языка и очень даже неплохо разбирался в тонкостях международного бизнеса. Секретарь-референт принадлежал к породе молчунов, чем нередко раздражал Базуля, любившего потрепаться в кругу сподвижников. Тем не менее, "положенец" отдавал должное его уму и феноменальной памяти, приводящих в изумление всех, кто сталкивался с Шатохой.

И все же крохотный червячок сомнения постоянно шевелился где-то в мозгах очень недоверчивого Базуля, заставляя его с маниакальным упорством выискивать в действиях Шатохи криминал, заключающийся как минимум в тайном презрении к своей персоне, а по максимуму – в работе на конкурентов или, что еще хуже, на правоохранительные органы. Ну не мог "положенец", с грехом пополам закончивший семь классов и восьмой коридор, поверить, что "гнилой интеллигент" без каких-либо угрызений совести преспокойно принял участие в грязных и кровавых играх воровского сообщества. Не мог!

Балагула был угрюмей обычного. Едва он появился в кабинете, как Базуль почувствовал, что неприятности утренние только цветочки по сравнению с принесенными его помощником. И оказался прав.

– Нам грозит война с Чингизом,[12] – заявил Балагула без предисловий.

– С каких делов? – удивился Базуль.

– Вы, надеюсь, не забыли, что Чингиз – "крыша" Кирюхина?

– Ну и что?

– Нам шьют разборку на кладбище.

– Чего-о!? – Базуль даже привстал от удивления. – Они что, вальтонулись!?

– Может, и так. Но нам от этого не легче.

– Так ведь на кладбище завалила и наших людей!

– Как раз в этом их аналитики и узрели наш след. Они уверены, что мы ловко отыграли Черепа, который будто бы находился не в фаворе, а на самом деле метили по Кирюхину и Опришко.

– Твою мать… Все это фуфло! На кой ляд нам связываться с Чингизом? Он пасет свой участок – и пусть его.

Места всем хватит. Жадность фраеров губит. Мне лишнего не нужно.

– Это так, – согласно кивнул Балагула. – Вот только как объяснить Чингизу…

– Чтобы я… что-то объяснял… Чингизу… – Базуль был страшен. – Сдается мне, что ты не туда рулишь. Я этого чурку могу в любой момент прихлопнуть… как муху. И все дела! Ты понял… бля!

– Я то понял. Но, к сожалению, мы не до конца осознавали кто такие Кирюхин и Опришко. В особенности второй. Я тут покопался и выяснил, что его прочили в губернаторы. Вот так – ни много, ни мало. Этот человек, как оказалось, был темной лошадкой. И сейчас такой кипиш поднялся в верхах, что мало не покажется.

– Но мы-то причем!?

– Ищут крайнего. И найдут, будьте спокойны. Мы наделали много ошибок. В особенности касаемо Ваты. Не нужно было втихомолку забирать его из больницы, а затем… – Балагула обречено махнул своей лапищей.

– Этот козел меня достал! – вскипел Базуль. – Может, мне нужно было медаль ему выхлопотать за отвагу? За то, что он больше года с Черепом по кладбищам шастал, чтобы тот какие-то темные делишки проворачивал за моей спиной? Шастал, сука, а мне ни гу-гу! Вот мы его, падлу, из-за этого в гроб и заколотили, чтобы не вякнул чего лишнего ментуре. Или лучше было сдать его следакам?

– Нет, конечно… Но вот свои ребята не должны бродить в потемках и выдумывать черт знает что. А если учесть то, как мы обошлись с охранниками Кирюхина… Я предупреждал…

– Свои? Это кто такие? Сявки Чингиза? Да манал я их с бугра! Подумаешь – поспрашивали чуток и заодно хлебальники им начистили. А как я должен реагировать на кладбищенские события? Опустить уши и сделать вид, что дую на манную кашу? Ни хрена подобного! Мы держим город, мы! И никакой там Чингиз и кто там еще с ним нам не указ.

– Все это верно. Но… – Балагула заколебался, не решаясь выложить всю правду до конца. – Но нам скоро забьют "стрелку"[13].

– Чингиз?

– Он.

– Мне нужно испугаться или как? – Базуль иронично хмыкнул.

– Федор Лукич, извините, но я не разделяю вашего оптимизма. Вся беда в том, что в противостояние вот-вот включатся и властные структуры. Если уже не включились. И тогда на нас спустят всех собак.

– Неужто все настолько серьезно? – Базуль немного успокоился и начал мыслить вполне здраво.

– Очень серьезно, – подтвердил Балагула. – Правда, я не думаю, что смерть Кирюхина и Опришко являются основной причиной будущего наезда на нас. Скорее всего, это удобный повод…

– Повод? О чем ты тут базаришь?

– Мы с Шатохой проанализировали донесения наших информаторов за последние полгода, и пришли к согласованному мнению, что начинается какое-то странное шевеление. Возможно, оно связано со следующим этапом большой приватизации, но скорее всего намечается очередной передел сфер влияния.

– Хочешь сказать, что в нашем городе есть силы, готовые накинуть нам петлю на шею и выбить стульчак?

Бред!

– Не знаю. Просто теряюсь… В городе, может, и нет, но что если на наши пастбища центр глазом накинул?

– Центр? – Базуль опешил. – Это… невозможно!

– Почему вы так думаете?

– Что они здесь забыли? У них там в столице золотое дно, а у нас – болото, где только хорошо поковырявшись можно найти крохотную жемчужину.

– Как известно, копейка рубль бережет. Много денег никогда не бывает. А если учесть грядущую выборную кампанию, то и вовсе становится понятным, почему у нас здесь вот-вот заштормит. Наш город и область могут дать много голосов тому или иному кандидату в депутаты. И за них борьба будет очень жесткой, если не сказать – жестокой. А в такой драке все средства хороши.

– И чем мы не угодили пока еще неизвестному противнику?

– Наверное, поставили не на ту лошадь. Ни наш кандидат в губернаторы, ни будущий депутат от подкармливаемой нами партии, похоже, совсем не устраивает некие весьма могущественные силы.

– Да положил я на них свой прибор! У нас хватит стволов, чтобы создать полнокомплектную дивизию.

Пусть только попробуют сюда сунуться.

– Федор Лукич, я снова плюю против ветра, однако просто обязан вам это сказать… для пользы общего дела… – Балагула замялся.

– Калякай… чего уж там, – поморщился, будто съел что-то очень кислое, Базуль.

– Если из центра последует команда "фас!", нас не спасут никакие стволы. Нам сейчас чем тише, тем лучше.

Большая часть денег уже легализована, налажены прочные контакты с зарубежьем, есть хорошие связи в верхах – как говорится, живи и радуйся. Кому сейчас нужны разборки? Что они нам принесли три года назад? Мы тогда потеряли миллионов пять "зеленью". Хорошо, что головы уберегли. А как могут закончиться новые баталии, никому не известно…

Базуль задумался. Он прекрасно понимал, что Балагула во многом прав. Но воровское ретивое настойчиво подталкивало "положенца", как это было уже не раз в его жизни, на чисто анархистские поступки. Ему до зуда в конечностях хотелось пустить кровь – большую кровь! – чтобы и в городе все было как в зоне.

Однако, жизнь за последние десять лет здорово изменилась. Как и мировоззрение старого вора " в законе".

Базулю уже вовсе не хотелось оставить этот прекрасный особняк и снова очутиться на утреннем разводе в какой-нибудь ИТК среди таежной глухомани. Оказывается, это просто здорово, когда можно отдыхать на Карибах, спускать деньги в казино Лас-Вегаса, лакомиться различными экзотическими фруктами, ездить в бронированном "мерседесе" с почти президентской охраной и запросто похлопывать по плечу высокопоставленных чиновников, этих гнид, белых воротничков, еще совсем недавно с брезгливым высокомерием посматривающих со своих высот на грешную землю, где за колючей проволокой копошились изгои рода человеческого.

И теперь, если Балагула не ошибается в своих выводах, все это можно потерять. Что делать, что делать!?

– Что ты предлагаешь? – спросил он глухо.

– Чтобы разрядить обстановку, нам необходимо найти снайпера, который так лихо отправил на тот свет Кирюхина и Опришко. Как можно скорее! Только тогда мы сможем оправдаться и выйти из кризиса, при этом не потеряв лицо.

– Но позже мы с этим Чингизом разберемся… – Базуль грязно выругался. – Я ему лично кишки на шею намотаю.

– Конечно. И притом без лишнего шума, – впервые за время разговора Балагула злобно ухмыльнулся. – Федор Лукич, я думаю нужно поговорить со Штымпом.

– Зачем? – при упоминании прозвища майора Клевахина вор "в законе" дернулся будто ему кто-то вонзил шило в ягодицы.

– Я уже говорил, что он в состоянии найти неизвестного стрелка; Штымп – настоящий профи. Но как скоро это случится – вот главный вопрос. Поэтому я предлагаю для ускорения поисков Штымпа простимулировать.

– Это как же? – иронично покривился Базуль. – Отвалить ему кучу бабок? Пулю ему, псу легавому, в затылок!

– С пулей успеется, – мрачно возразил помощник "положенца". – А сейчас Штымп будет нам очень полезен.

Можно предложить ему денег…

– Штымпа нельзя посадить на крюк, – перебил его Базуль. – Факт. Всем деловым это известно… – тут он запнулся, видимо, вспомнив, что Балагула зоны и не нюхал; а затем закончил: – Такой номер не катит.

– Или быстрое повышение по службе, – невозмутимо продолжил Балагула. – А возможно решить вопрос с ремонтом квартиры. И самый последний, гнилой вариант – припугнуть.

– Ты и впрямь валет, или притворяешься? – начал закипать Базуль. – Штымпа на мякине не проведешь. Его столько раз брали в оборот, что он давно бояться перестал.

– И все равно нужно со Штымпом поговорить. Если он такой неподкупный, то его можно поймать на другом.

– Что ты мне тут буровишь!? Сказано тебе: Штымп – дохлый номер. И точка.

– Нужно предложить ему в кладбищенском деле сотрудничество…

В кабинете Базуля воцарилась гробовая тишина. И так невысокий Балагула как будто стал еще ниже, утонув в мягком кожаном кресле. Вор "в законе", налившись кровью словно упырь после ночной охоты, молча пожирал его глазами. Но бывший борец стойко держал взгляд пахана, хотя, похоже, на душе у него кошки скребли.

Молчание длилось долго, не менее двух минут. За это время лицо Базуля постепенно приобрело нормальную окраску, а в глазах начал мелькать огонек разума, до этого почти полностью потушенный первобытной злобой.

– Лады… – вдруг выдохнул он и резко встал. – Действуй, как нужно. Только держи от меня этого… – у "положенца" не хватило словарного запаса, чтобы выразить свое отношение к майору Клевахину, – подальше. А я завтра поеду на похороны Сандро. Думаю, там соберутся все те, кто мне нужен. Вот и побазарим… о делах наших скорбных…

Базуль показал Балагуле спину и отошел к окну. Помощник понял, что аудиенция закончена. Промямлив с почтением прощальные слова, он неслышно вышел из кабинета и тихо притворил дверь.

Напольные часы пробили двенадцать. День выдался ясным, погожим, но Базулю очень хотелось, чтобы он закончился как можно быстрее.

Глава 8. Ирина Александровна

Еще не до конца проснувшись, старик уже знал, что на улице сырая промозглая погода – противно ныло старое пулевое ранение, полученное в схватке с браконьерами, а левое предплечье, когда-то побывавшее в медвежьей пасти, казалось воткнули в муравейник. Он выглянул во двор и с отвращением поморщился – от мелкого занудливого дождя рябило в воздухе, а унылый асфальт блестел так, будто на нем разлили грязное машинное масло.

Сегодня обычная физзарядка его просто вымотала. Он никак не мог сосредоточиться на упражнениях, а потому больше энергии отдал в борьбе со своими не очень радостными мыслями, нежели с гимнастическими снарядами. Тогда старик стал под ледяной душ и торчал под ним минут десять, пока кровь в жилах не побежала с такой скоростью, что за нею не стало поспевать сердце.

Выпив на завтрак стакан горячего молока с булочкой, он часок погулял с Греем, а затем, немного поразмыслив, стал решительно переодеваться в новый костюм и ни разу не надеванные туфли. Когда уже возился с галстуком – узел все время получался какой-то кривой, однобокий – до него наконец дошло, что сегодня он забыл побриться. Поминая всех святых, старик разоблачился и, поменяв лезвие в безопасной бритве, полчаса скоблил щеки и подбородок с таким тщанием, будто шел не просто в город на прогулку, а по крайней мере получать орден.

Егор Павлович вышел из дому около полудня. Дождь прекратился, и серое сонное небо начало постепенно оживать, окрашиваясь в голубоватые тона, кое-где тронутые розовыми мазками пока еще прячущегося среди туч светила. Старик не захотел садиться в автобус и бодро прошагал до семнадцатой больницы шесть кварталов. Когда показались массивные чугунные ворота с литыми финтифлюшками, за которыми виднелись розово-белые корпуса, он замедлил шаг и поискал глазами. Заметив такси, припаркованное возле проходной, старик подошел к машине и с минуту разговаривал с водителем. Затем, сунув ему в руки деньги, он медленно и нерешительно зашел на территорию больницы.

В комнате для посетителей его встретила суровая медсестра. Она посмотрела на него так холодно, что старику показалось будто он приблизился к не замерзающей даже летом речной наледи.

– Вы к кому? – спросила она бесцветным голосом, глядя куда-то в сторону.

– Собственно, я… – Егор Павлович смешался.

Он позвонил в семнадцатую на следующий день после посещения Подковы. И с удовлетворением отметил, что врач "Скорой помощи" не обманул – женщину не только определили в престижную больницу, но и предоставили одну из лучших палат. Он спросил как ее зовут, и когда по телефону назвали фамилию, старик едва не уронил от изумления трубку. Не сформировавшиеся воспоминания, не дававшие ему спать ночью, вдруг приобрели совершенно конкретные очертания: больная женщина-торговка оказалась женой некогда широко известного киноартиста Велихова. Он достаточно хорошо запомнил ее облик благодаря телевизионной передаче, которую увидел вскоре после переезда в город. Съемка велась на квартире Велихова, и Егор Павлович отметил, что киноартист болен, хотя и старался держаться бодро.

Потому когда заледеневшая в своей значимости служительница престижной больницы спросила к кому он пришел, старик заробел, словно пацан.

Егор Павлович уже выяснил, что Велихову никто не посещает. Это обстоятельство с одной стороны удивило его, а с другой – вызвало необычное волнение. Он не мог понять причину столь странного смятения, воцарившегося в его достаточно замкнутой и даже в какой-то мере ожесточившейся душе. Егор Павлович оправдывал свое состояние состраданием к больной актрисе, но с удивлением отметил, что лжет сам себе.

Тогда он постарался вообще выбросить из головы событие, случившееся на Подкове, сосредоточившись на очередном заказе. Но из этого ничего не вышло – руки и мозги никак не хотели работать в синхронном режиме.

Старик держался, словно стойкий оловянный солдатик, ровно двое суток. Третьего дня он махнул рукой на свои терзания и поступил, как обычно, честно и прямолинейно – взял и отнес передачу. Правда, имени своего не назвал. Так он носил продукты все три недели, которые Велихова провела в семнадцатой больнице. И вот сегодня Егор Павлович наконец рискнул нарушить свое инкогнито – в прошлое посещение ему сказали, что Ирину Александровну (так звали Велихову) вскоре выпишут и назвали дату. Прикинув, что женщине, видимо, надеяться не на кого, он со смятением в душе решился предложить ей свои услуги по доставке домой – заказанное им такси уже дожидалось у ворот.

– Собственно, я к Велиховой… – Егор Павлович пытался поймать ускользающий взгляд медсестры-ледышки.

– А-а… – на разрисованном под куклу Барби лице девушки мелькнула тень удивления и тут же пропала, уступив место холодной неприступности. – Вовремя…

– Извините, не понял…

– Вам нужно побеседовать с лечащим врачом.

Старик с готовностью кивнул.

Врач, упитанный вальяжный мужчина лет сорока пяти, курил дорогую сигару и пил кофе. Судя по табличке на двери кабинета, он был заведующим отделения.

– Да-да, Велихова… – врач испытующе оглядел Егора Павловича с ног до головы. – Вы родственник?

– Нет, – признался старик.

– Скверно… – на холеной физиономии врача появилось выражение озабоченности.

– Что именно? – встревожился Егор Павлович.

– Видите ли, в нашей больнице лечение не бесплатное. То есть, я хотел сказать – не совсем бесплатное, – быстро поправился врач. – Мы создали для Велиховой все необходимые условия, доставали дорогие лекарства…

– Короче можно? – неожиданно грубо перебил его старик, который наконец понял откуда дует ветер. – Меня интересует главное: в каком состоянии ее здоровье?

– Все нормально, – видно было, что врач не ожидал такого напора и немного опешил. – Просто она была сильно истощена. Недоедание… – тут он спохватился и быстро продолжил: – Кроме дистрофического состояния, у нее были нелады с желудком и печенью. Мы подлечили…

– Спасибо, – сухо сказал Егор Павлович. – Я и не сомневался в этом. Сколько?

– М-м… – врач пожевал полными губами. – Трис… Двести долларов, – быстро поправился он, глядя прямо в недобро сузившиеся глаза старика.

– Держите, – Егор Павлович положил на стол две зеленые бумажки и встал. – Я могу забрать… Ирину Александровну?

– Конечно, – с облегчением улыбнулся врач. – Все необходимые документы уже подготовлены.

– До свидания… – старик вежливо пожал протянутую руку и вышел.

Передачи для Велиховой и эти двести долларов пробили в бюджете старика достаточно внушительную брешь, но он даже и не думал унывать. Его гораздо больше волновала предстоящая встреча с Ириной Александровной…

Когда она появилась в комнате для посетителей, Егор Павлович поначалу просто не узнал ее. Вместо изможденной торговки с желтовато-серым лицом, почти старухи, перед ним стояла статная интеллигентная женщина с румянцем на щеках. Правда, присмотревшись, он понял, что румянец искусственный, мастерски нарисованный при помощи макияжных красок, но кожа уже не была иссушенной и дряблой, а в черных больших глазах светился тот самый жгучий огонь, который всегда приводил Егора Павловича в смущение.

– Это вы… тот самый?.. – изумление Ирины Александровны граничило с испугом.

Наверное, она ожидала увидеть кого-то совсем другого…

– Да, – мягко ответил несколько уязвленный старик. – Здравствуйте.

– Но как?..

– Случайно, – понял ее с полуслова Егор Павлович. – Все получилось случайно. Я был на Подкове, когда… ну, в общем, тогда…

– И вы… заботились обо мне? – эти слова Ирина Александровна слова произнесла трагическим шепотом.

– Так ведь к вам никто не приходил, – осторожно ответил старик, почему-то пряча глаза.

– Никто… – словно эхо откликнулась Ирина Александровна.

Большие выразительные глаза женщины наполнились слезой. Боясь выплеснуть ее наружу, она прикусила нижнюю губу и отвернулась.

Молчание несколько затянулось, и старик, заметив, что на них начали обращать внимание больные и посетители, расположившиеся на уютных диванчиках, тихо проронил:

– Нам пора… – он кивком указал на дверь.

– Да-да, конечно…

Они вышли наружу. Как раз из-за туч выглянуло солнце и залило ухоженный больничный двор неожиданно праздничным светом. Ирина Александровна бледно улыбнулась и украдкой промокнула носовым платочком влажные глаза.

– Спасибо… – она положила узкую ладонь на сухую мозолистую руку старика. – Большое спасибо. Вы меня так поддержали… Извините, но я просто не знаю, что сказать и как вас поблагодарить.

– Нам нужно поторопиться, – он улыбнулся ей в ответ. – Там стоит такси с включенным счетчиком.

– Такси? Мы поедем на такси? – удивилась Ирина Александровна. – Но это безумно дорого.

– Гулять так гулять, – с бесшабашным видом махнул рукой старик, и они оба весело рассмеялись.

– Вы случайно не племянник Рокфеллера? – лукаво поинтересовалась Ирина Александровна.

– Увы, нет, – огорченно вздохнул Егор Павлович.

– Господи, до чего же я заторможенная! – вдруг всплеснула руками женщина. – Это все больница… Я ведь до сих пор так и не удосужилась спросить как вас зовут.

– Так спросите.

– Давайте познакомимся, – стараясь не улыбаться, она церемонно протянула ему ладонь. – Ирина.

– Егор… – коротко поклонился старик; и добавил, вдруг совсем некстати вспомнив про свои годы: – Павлович…

– Если я скажу дежурную в подобных случаях фразу "очень приятно", то погрешу против истины. Я взволнована, как шестнадцатилетняя девчонка на первом свидании. Обо мне давно так никто не заботился.

– Пустое… – отмахнулся смущенный старик. – Прошу, – он отворил дверцу такси. – Садитесь…

К дому Ирины Александровны они доехали быстро. В этом не было ничего удивительного – он стоял напротив главного универмага. А семнадцатая больница тоже располагалась в центральном районе города.

– Нет, нет, вы должны ко мне зайти! – Ирина Александровна цепко держала его под руку. – Я угощу вас… чаем. Пожалуйста, я очень прошу… – она с мольбой заглянула ему в глаза.

– Неудобно… – мялся Егор Павлович, хотя ему до смерти не хотелось расставаться с этой необычайной женщиной.

– Возражений я не принимаю, – она решительно потащила его за собой.

Жилье Ирины Александровны находилось в весьма престижном доме послевоенной постройки. Когда-то в нем обитали большие партийные боссы, затем их проредили стальной гребенкой и шикарные апартаменты постепенно начала занимать публика поплоше, а некоторые даже без партбилетов в карманах: артисты, писатели, художники, известные режиссеры, но большей частью торговые работники. Велихову досталась угловая четырехкомнатная квартира на первом этаже, одна из худших – она была достаточно просторной, с высокими лепными потолками, однако длинной, словно трамвай. Под нею размещалось полуподвальное помещение, в свое время используемое как склад жилтоварищества. Теперь там был чей-то офис – его латунная вывеска сверкала так ярко, словно ее покрыли золотой амальгамой.

Пока Ирина Александровна хлопотала на кухне, старик осмотрелся. Егор Павлович остался в гостиной и с замирающим непонятно от чего сердцем ходил по комнате туда-сюда, не выпуская из поля зрения дверь.

Ему представлялось, что вот-вот она отворится и на пороге появится сам Велихов… А он остался в памяти старика статным мужчиной с вьющимися, уже тронутыми сединой, волосами… И как пойдет разговор… О чем? Что может сказать он, таежный бирюк, не шибко грамотный и полуцивилизованный?

От таких мыслей Егора Павловича бросило в дрожь. Он уже было вознамерился просто-напросто сбежать, чтобы не выставлять себя на посмешище, но тут послышались шаги и в гостиную вошла Ирина Александровна с подносом, на котором стояло все необходимое для чаепития и вазочка из плетеной лозы, наполненная сухариками.

– Извините, что так скромно, – она была смущена до крайности. – Меня долго не было…

– Бога ради! – воскликнул старик и бросился ей помогать. – Я не голоден. А вот крепкий горячий чай – в самый раз.

– Между прочим, индийский, – приободрилась Ирина Александровна. – Из старых запасов.

– Обожаю индийский, – с горячностью сказал старик. – Особенно из старых запасов.

И они вдруг без особой причины весело рассмеялись.

Первую чашку Егор Павлович выпил быстро – его все еще не оставляла мысль поскорее унести ноги, чтобы не встретиться с Велиховым. Но Ирина Александровна будто подслушала его мысли, и когда он мучительно подыскивал нужные для прощания слова, она тихо и с горечью в голосе сказала:

– Через неделю будет ровно год как помер мой муж…

Старик оцепенел. Он готов был услышать все, что угодно, только не это. И теперь Егор Павлович наконец понял, по какой причине жена известного артиста стала торговать на Подкове и почему ее никто не навещал в больнице. В свое время он познакомился с многими торговцами-лоточниками и знал, что среди них были в прошлом известные и уважаемые люди; неподалеку от его места открыл палатку даже генерал, потерявшей в какой-то необъявленной войне руку. И если ему, человеку простому, оказалось весьма непросто освоиться с новым статусом, то каково было им? Приученный таежным одиночеством к созерцательному состоянию души, старик ловил их затравленные взгляды и от этого ему становилось не по себе. Конечно, в конце концов многие привыкли к новым житейским реалиям, но тайная, глубоко упрятанная ущербность мучила этих людей денно и нощно, иногда приводя к трагическому финалу.

– Я… – старик запнулся. – Я вам… глубоко сочувствую.

Ему было очень неловко. Он вдруг почувствовал себя виноватым, хотя не мог понять почему.

– Благодарю… – Ирина Александровна героическим усилием сдержала слезы. – Верю. Вам я отчего-то верю, – подчеркнула она. – Другим – нет. Теперь уже нет… – женщина тряхнула головой, будто прогоняя навязчивые видения, и продолжила: – У мужа было много друзей… так называемых друзей, но когда он помер, некому было гроб вынести. Я уже не говорю о том, что мне никто из них даже копейки не занял на похороны.

Спасибо соседям, которые скинулись на катафалк и выкопали могилу.

Старику от ее горьких слов стало так скверно, что пожалуй впервые в жизни он ощутил боль в сердце.

Они пили чай долго и обстоятельно – так, как это умеют только русские. Разговор шел в общем-то пустой, ни о чем. Между ними вдруг встала тень Велихова, и ни Ирина Александровна, ни Егор Павлович не решались какой-нибудь стороной затронуть свои житейские проблемы, а в особенности все то, что касалось сугубо личного…

Домой старик шел со странным чувством. Впервые за долгие годы в обществе Ирины Александровны он как-то расслабился, размяк, оттаял душой. И в то же время где-то внутри торчала неприятная заноза, сущность которой Егор Павлович так до конца осознать и не смог.

Ночь он провел почти без сна. Прошлое снова властно вторглось в его мысли, растормошив долго дремавшую память…

Отступление 2. Зона Сиблага, 1948 год Путь через перевал оказался труднее, чем предполагал Егорша. Ни тропинок, ни тем более дорог в горах не было. Склоны, густо поросшие деревьями, скрывали каменные россыпи, по которым могли ходить разве что горные бараны. Подростку еще никогда не приходилось взбираться на скалы, и когда случалось, что прохудившаяся подошва старых сапог соскальзывала с уступа, ему хотелось зажмуриться и закричать от страха… а затем разжать руки и лететь, парить над тайгой, словно птица. Опомнившись, Егорша пугался еще больше и, яростно стиснув зубы, визжал в точности как тот осиротевший детеныш рыси, которого он нашел в дупле сосны. Вжимаясь всем телом в скальную породу, он старался быстрее пройти коварный уступ, тем более, что впереди уже нетерпеливо ждал верный Лешак. Пес оказался гораздо проворней, нежели Егорша, и преодолевал подъем с уверенностью, которой трудно было ждать от таежно-равнинного аборигена.

Беглые зэки шли почти без отдыха. Как определил подросток, они даже не стали устраивать ночлег: в чистом небе светил месяц, а под ногами у них стелилась Еропкина Тропа – небольшая безлесная возвышенность, плоская, будто стол, и длинная словно старый каторжный тракт. Егорша, хорошо знающий тайгу и исходивший ее вместе с отцом вдоль и поперек, диву давался невероятной прыти, проявленной бандитами на маршруте. Пусть их и подхлестывал страх перед неминуемой погоней (в том, что поисковые группы в конце концов перекроют и северное направление, можно было не сомневаться), но человеческий организм не машина и нуждается в передышке, а ослабленный постоянным недоеданием, как у бежавших из лагеря заключенных – тем более. И тем не менее бандиты проявляли чудеса выносливости. Судя по тщательно маскируемым следам, их привалы длились не более часа – ровно столько, сколько нужно для быстрого приготовления горячей пищи плюс минут пять-десять на еду.

Да, беглецы разводили костры. Поначалу, найдя тщательно забросанные землей и опавшими листьями пепел и угольки, Егорша диву давался – как можно быть такими беспечными? Ведь костер – это таежный маяк. Не говоря уже о дыме, запах которого можно почуять за несколько верст. В конце концов Егорша сообразил, почему беглые зэки не боялись зажигать огонь. Во-первых, они тщательно подбирали дрова – только звонкий окоренный сушняк, практически не дающий дыма. А во-вторых, для маленького костра находили углубление и делали над ним шалашик из свежего лапника.

Однако, самое главное заключалось в другом. В одном месте под листьями Егорше удалось отыскать кучку какой-то странной зеленовато-коричневой массы, похожей на заварку. Она была еще влажной.

Присмотревшись, подросток понял, что перед ним. Такой или подобный состав в сухом виде всегда носил с собой в полотняном мешочке отец. Это был сбор таежных трав и кореньев, отвар которых восстанавливал силы и действовал возбуждающе. Выпив пол-литра такого чифиря, можно обходиться без сна до двух суток. Отец рассказывал, что злоупотреблять "таежным чаем" нельзя – после трех кружек появляются галлюцинации и у человека может приключится белая горячка. Но про то ладно. Теперь уже Егорша точно знал, что бандитов ведет бывалый охотник. И предстоящая схватка с беглыми зэками поневоле превращалась в самоубийство – противостоять четверым вооруженным мужчинам, отчаянным и готовым на все смертникам, один из которых опытный таежник, он конечно же не мог. Если, пускаясь в погоню, подросток думал, что у него есть некоторое преимущество – отменное знание местности и вообще тайги как таковой, то ныне оно практически равнялось нулю.

Но Егорша мучился сомнениями недолго. Что-то, до сих пор неведомое ему, начало постепенно подниматься из каких-то мрачных глубин. Оно было холодное, скользкое и одновременно горячее, даже раскаленное, словно заготовка в кузнечном горне. Это нечто сожрало остатки здравого смысла и разбудило недетскую ярость и безрассудство. И когда перед подростком встали горы, он, не задумываясь, начал штурмовать перевал…

На вершине, представляющей собой седловину, гуляли ветры. Короткая жесткая трава уже порыжела, тронутая первыми заморозками, но камни еще хранили летнее тепло; а может Егорше просто так показалось – день выдался на удивление ясный и теплый, и солнце щедро дробило свои лучи о серый с ржавыми прожилками гранит. Лешак, взобравшись на замшелую глыбу, пристально вглядывался вниз – туда, где лежала рваная ткань таежного болота, отделяющая возвышенность от реки. Подросток проследил за его взглядом – и тихо ахнул: в редколесье, растущем у границ мари, медленно ползали черные букашки. Это были беглые зэки.

Лешак тихо заурчал. Умное животное держало след с потрясающей уверенностью. Лешак уже давно догнал бы бандитов, но, будучи великолепно обученным охотничьим псом, терпеливо поджидал медлительного с его точки зрения хозяина, чтобы вывести его на расстояние верного выстрела. Он остро ощущал взвинченное состояние Егорши, а потому вел себя несколько нервно и беспокойно.

– Спокойно, Леш… – Егорша, еще раз с ненавистью посмотрев на беглых зэков, которые устроили привал, стал обстоятельно проверять снаряженные патроны. – Спокойно… Теперь они от нас точно не уйдут.

Он понял, почему бандиты остановились на отдых, хотя до берега, поросшего густым сосняком, было рукой подать. С виду неширокая полоска болотистой низменности на самом деле преграждала путь к реке почище скалистого перевала. Пройти ее мог только очень опытный таежник, который много раз охотился на болотах. В этих местах Егорше бывать еще не приходилось, но непростой норов мари он изучил не хуже чем егеря заказника. Видимо, беглый зэк, который вел бандитов через тайгу, знал ее гораздо лучше, чем болота.

И у него, несмотря на страх перед погоней, хватило здравого смысла не идти напролом, потому что это была прямая дорога на тот свет.

Пока зэки обедали и совещались, подросток времени не терял. Грызя на ходу сухарик, он начал спускаться в долину. Егорша взял левее – там просматривалось нечто наподобие звериной тропы. Кроме того, этот путь был удобен еще и потому, что находился в распадке, поросшем деревьями, которые позволяли совершить спуск незаметно для бандитов. Проследив взглядом до самой вершины хребта начало тропы, он огорченно вздохнул – она-то и была самой удобной и прямой дорогой через перевал. А он в пылу погони не сообразил, что на скалы беглые зэки полезли не из какого-то расчета, а от отчаяния, так как их проводник тоже не знал где удобный проход через горы.

Но что сделано, то сделано, и Егорша, стараясь ступать бесшумно и не выпускать бандитов из виду, короткими перебежками от дерева к дереву стал приближаться к месту их привала. Когда он подошел к ним на расстояние выстрела из своей берданки, то забеспокоился – беглецы возбужденно спорили. Неужто они что-то заметили? Тая дыхание, подросток нырнул в кустарник и пополз в сторону от тропы, но с таким расчетом, чтобы подобраться к бандитам как можно ближе. Теперь он передвигался как улитка, меряя расстояние даже не сантиметрами, а миллиметрами. Прошло добрых полчаса прежде чем Егорша подкрался к беглым зэкам настолько близко, что мог слышать каждое слово. Они говорили возбужденно и на повышенных тонах; кто-то из них жалобно стонал. -…Мы не можем ждать, не можем! – с надрывом доказывал худой – кожа да кости – вертлявый зэк невысокого роста с длинным утиным носом. – Догонят псы[14] – разорвут в клочья.

– Если догонят… – пробасил второй – кряжистый, с землисто-серым лицом и неподвижными глазамипуговками. – Но в одном ты прав, Зяма – отсюда нужно рвать когти с такой скоростью, чтобы видеть впереди свою задницу.

– А-а… У-у-у… – громко стонал, подвывая, третий.

– Захлопни пасть, Турка! – истерически закричал Зяма. – Заткнись, мать твою!..

– У него прободение язвы, – безразлично сказал четвертый – молодой, довольно симпатичный парень с крупной родинкой на верхней губе; он меланхолично жевал кусок черняшки.

– Возможно, – согласился кряжистый. – Ты у нас известный врачельник, Чагирь, – добавил он не без ехидства.

– Ага, – не меняя выражения лица, вяло ответил Чагирь, но при этом посмотрел на кряжистого долгим тяжелым взглядом.

Тот не опустил глаз – стоял, широко расставив ноги, будто готовился к драке, и хищно растягивал губы в подобии улыбки, с вызовом глядя на своего молодого товарища. Похоже, кряжистый был главным среди беглых зэков.

– Братаны… водицы испить… – снова подал голос Турка.

– Что будем делать? – спросил у остальных кряжистый, будто и не услышав больного. – Турка уже не ходок.

Мы не можем ни взять его с собой, ни оставить.

– Водицы… – опять заныл язвенник.

– Ты у нас, Малеванный, пахан, вот тебе и решать, – пряча глаза, высказался Зяма.

– А ты, Чагирь, чего заглох? Или тебе наши базлы по барабану? – Малеванный басил тихо, себе под нос, но его сильный голос казался похож на отдаленный раскаты грома.

– Что я? – пожал плечами Чагирь. – Я как все…

– Клево устроился, – снова растянул губы в улыбке пахан. – Я – не я, и хата не моя. Будем считать, что все "за"… – с этими словами он достал из вещмешка флягу и подошел к Турке, лежавшему на подстилке из веток. – Хлебни воды, старый кореш. Хлебни…

Турка жадно припал к горлышку фляги.

Малеванный присел рядом с ним на корточки. От наблюдавшего за бандитами Егорши не укрылось, что лицо пахана сделалось мрачным и даже злобным – будто перед ним был не его товарищ, а злейший враг.

Дальнейшее случилось настолько быстро и неожиданно, что подросток поначалу не понял, почему Турка вдруг выронил флягу и захрипел, забился в конвульсиях. И только когда Малеванный поднялся и пучком травы вытер окровавленную заточку, Егорша едва не вскрикнул от ужаса – пахан зарезал Турку с таким хладнокровием, будто тот был не человеком, а бараном.

– Зароем? – робко спросил Зяма.

– Зачем? – удивился пахан. – Бросим Турку в болото и никакая собака его не найдет.

– Кто теперь нас через тайгу поведет… – задумчиво сказал Чагирь. – Он один знал дорогу к паромной переправе, где нам отдадут ксивы и гражданские шмотки.

– Дорогу! – фыркнул Малеванный. – Она уже перед нами, – он указал на реку, угадывающуюся за деревьями.

– Сварганим плот – и вниз по течению. Через сутки будем на месте.

– Если переберемся через болото…

– Что ты каркаешь!? – пахан зло сплюнул. – Будь спок – переберемся и сплавимся.

– Время поджимает, – сокрушенно вздохнул Чагирь.

– Вот потому быстренько собрались и вперед. К ночи мы должны быть на берегу…

Егорша наконец перевел дух. Развернувшееся перед ним трагическое представление просто ошеломило подростка. Он взял в руки оружие в семь лет, к виду крови относился по-философски и уже привык к дозированной жестокости, естественной спутнице охотника. Как не крути, но для того, чтобы убить животное, нужно снять с себя шкуру цивилизованного человека. Что, собственно, требуется если стреляешь и в человека.

Но с таким бессердечием Егорша встречался впервые. И если по пути сюда его все-таки изредка мучило осознание необходимости убить бандитов, то теперь душа подростка закаменела.

Он неторопливо приладил ружье на бугорок и прицелился…

Неожиданно неподалеку от расположившихся на привал бандитов раздался шум – будто кто-то шел напролом через заросли. Беглых зэков словно ветром сдуло; они попрятались кто куда.

Егорша тесно припал к земле. Краем глаза он видел Лешака; умный пес притаился неподалеку и беззвучно щерил зубы. По тому, как он нетерпеливо перебирал мощными передними лапами, готовый по сигналу хозяина мгновенно сорваться с места, подросток определил, что среди деревьев идет какой-то крупный зверь – медведь или лось. По охотничьей привычке определив откуда дует ветер, он перестал сомневаться в своих выводах – легкий низовик тянул со стороны мари. А это значило, что зверь не чуял запаха беглых зэков. В противном случае он бежал бы отсюда без оглядки – даже крупные, уверенные в своей силе таежные животные стараются любыми способами избегать встречи с человеком, особенно вооруженным.

Вскоре зашевелились ближние кусты, и за деревьями мелькнуло что-то темное. И в тот же миг затрещали выстрелы – как по звуку определил Егорша, из отцовского карабина. Подросток не стал искушать судьбу, и поторопился покинуть свою позицию, отползая по-рачьи, задом наперед. Вскоре он уже лежал в удобной ложбинке, скрытой от нескромных глаз высоким сухостоем. Рядом устроился и возбужденный Лешак. Он с осуждением косился на хозяина, не понимая, почему Егорша позволил опередить себя другим охотникам.

Когда выстрелы затихли и послышались голоса беглых зэков, подросток осторожно выглянул из ложбинки.

С оружием наизготовку бандиты окружили убитого медвежонка и нервно похохатывали, обсуждая перипетии схватки, хотя убийство глупого малыша слабо напоминало серьезную охоту на зверя.

– Во, лафа! – радовался Зяма. – Шамовка сама припрыгала.

– Эт точно… – довольно басил Малеванный. – Чагирь, займись нашей добычей. Сними шкуру, выпотроши, порежь мясо на куски и заверни их в зеленую траву – на болоте ее хватает.

– Зачем в траву? – спросил Чагирь.

– Так оно дольше сохраняется. Когда доберемся до берега реки, подвялим мясо на костре.

Чагирь с ножом в руках склонился над пушистым светло-коричневым пестуном…

Егорша не разделял оптимизма бандитов. Он знал – где находится пестун, там неподалеку бродит и матьмедведица. Обычно они неразлучны, как иголка с ниткой. От бывалых охотников ему приходилось слышать, что она может жестоко отомстить тем, кто отважится обидеть ее ребенка. А раз так, то теперь его охота на убийц родителей станет еще опасней – зверь не разбирает кто прав, а кто виноват. Для него человек – всегда враг.

Глава 9. Динамитчик

В тир Клевахин и Тюлькин пришли с утра пораньше. Майор из-за перегруженности работой уже не раз пропускал плановые стрельбы, и Бузыкин почти на каждой оперативке нудно долдонил ему, а за компанию и другим сотрудникам, о важности для работников уголовного розыска подобных мероприятий. Сам полковник стрелял из рук вон плохо, что не мешало ему поучать с видом большого мастера других.

Понаблюдав, как Тюлькин пуляет преимущественно в "молоко", майор с осуждением покачал головой и, надев звукоизоляционные наушники, встал на позицию. Пристыженный старлей, которому еще не доводилось видеть Клевахина в тире, следил за ним с нескрываемым злорадством – мол, посмотрим на критиков в деле. Майор только ухмыльнулся, поняв о чем думает его младший коллега.

Клевахин стрелял так быстро, что Тюлькину показалось будто он вообще не целится. А когда старлей перевел взгляд на мишень в виде черного силуэта человеческой фигуры по пояс, то его глаза стали круглыми как у совы.

– Ни фига себе… – только и сказал Тюлькин, пока майор вставлял в своего "макарова" новую обойму.

Все пули легли точно в черную голову мишени.

– Век живи – век учись, – назидательно изрек довольный Клевахин. – Советую почаще в тир заглядывать.

Иначе какой-нибудь ушлый урка отстрелит тебе мужское достоинство – не успеешь и ахнуть.

Мы с тобой, сам знаешь, не Гераклы, кулаками стенки не прошибаем. Так что единственная – а чаще всего и последняя – надежда на "макарыча".

– Так я это… понимаю…

– Судя по твоим "успехам", – кивнул майор в сторону мишеней, – ты понимаешь только тогда, когда вынимаешь. Смотри, парень, чтобы твоя лень не положила тебя раньше времени на погост. А теперь зри, отрок, что такое настоящая боевая стрельба…

Клевахин зашел за барьер, отделяющий их от мишеней, расслабленно тряхнул кистями, а затем с виду очень неловко упал, и, перекатываясь, словно колобок, начал палить – как показалось Тюлькину – наобум.

Отстрелявшись, майор поднялся и, отряхиваясь, недовольно пробубнил:

– Сукины дети… Полы, наверное, целый месяц не подметали.

Но Тюлькин его брюзжанья не слушал. Он с остолбеневшим видом смотрел на мишени – все восемь имели пробоины в районе сердца.

– Ну как? – поинтересовался Клевахин.

– Николай Иванович… это что-то! Бли-ин…

– Вот так стреляют старички, пацан, – довольный майор засобирался. – Ладно, мне пора. А ты тут еще потренируйся… полчаса. Пока я с Бузыкиным покалякаю. Поедем брать "динамитчика".

Тюлькин рассеянно кивнул. Он никак не мог оторвать глаз от мишеней…

В управлении Бузыкина не оказалось. Впрочем, такому обстоятельству Клевахин только порадовался – встречаться с шефом ему как-то не улыбалось. Полковник в последнее время стал чересчур нервный и кидался на всех как цепной пес. От его нападок был в какой-то мере защищен лишь Клевахин, пользующийся правом бывшего наставника. На оперативках майор был сама вежливость, но когда они оставались наедине, Клевахин превращался в ерша. Конечно, он не лез на арапа, однако и субординацию не соблюдал. Майор всегда отличался тем, что говорил как думал. И уж тем более тогда, когда это касалось его прямых служебных обязанностей.

Тем не менее от неприятного разговора ему уйти не удалось. Когда он уже развернулся, чтобы, не заходя в свой кабинет, отправиться в гараж за машиной, его тормознул вездесущий всезнайка капитан Берендеев.

– Николай Иванович! – окликнул его Берендеев. – Ты куда направился?

– В кабак, – буркнул Клевахин. – В нашем вселенском бардаке лучше начинать пить прямо с утра. Примешь на грудь грамм двести – и весь день свободен.

Берендеев хохотнул.

– Возьми и меня с собой, – сказал он, изображая вожделение. – А если серьезно, то тебя ждет Атарбеков.

– Твою дивизию!.. – выругался Клевахин. – Не было печали, так черти накачали. Слушай, ты меня не видел, а тебя я вообще не знаю.

– Не пойдет, – ехидно ухмыльнулся капитан. – Дежурный уже доложил, кому нужно, о твоем сиятельном появлении в конторе. И сейчас Атарбеков удила грызет от нетерпения лицезреть лучшего сыщика городского угрозыска.

Клевахин обречено вздохнул и спросил:

– Где он?

– В твоем кабинете. Так что, Николай Иванович, вперед и с песнями.

– В старину был замечательный обычай, – не удержался, чтобы не оставить за собой последнее слово Клевахин. – Гонцов, которые приносили плохие вести, убивали.

Оставив Берендеева с открытым ртом, он повернулся и нехотя поплелся обратно.

Атарбеков метался по кабинету словно только что отловленный дикий тигр в клетке. Едва майор появился на пороге, он сразу пустился с места в карьер:

– Почему вы не посвящаете меня в ход расследования!?

– Здравствуйте, Темирхан Даудович, – снимая куртку, вежливо поприветствовал следователя майор. – Чайку не хотите?

– Нет! – отрезал несколько обескураженный спокойствием опера Атарбеков. – Здравствуйте.

– А я, извините, выпью с удовольствием. Утром не успел… – не без хитрецы ввернул Клевахин.

Атарбеков тонкий намек понял. Он, конечно, знал, что оперативники большей частью работают без выходных и праздников, с раннего утра и до позднего вечера, а иногда и ночью. Следователь и сам начинал как опер, но по истечении времени долгие кабинетные посиделки постепенно выветрили из памяти воспоминания о молодости, и ему стало казаться, что все в мире идет по плану, размеренно и целесообразно.

Или, по крайней мере, должно так идти.

Пока Клевахин наливал в чашку воду и включал кипятильник, он сидел, нахохлившись, словно сыч.

– Так я слушаю, Темирхан Даудович, – с неподражаемым достоинством сказал майор, усаживаясь на свой скрипучий стул. – Какие-то проблемы?

– Проблем воз и на добавку большая копна, – уже спокойней ответил Атарбеков. – С какой стати вы послали повестку Джангирову?

Клевахин внутренне собрался. Он знал, что такой разговор должен состояться, но не думал, что настолько быстро. Джангиров как раз и был тем таинственным гражданином, кто прикупил у бывшего мэра Смидовича четырехэтажный особняк в центре города.

– А что здесь необычного? – изобразил удивление Клевахин. – Он проходит по "кладбищенскому" делу как свидетель.

– Вы в своем уме? – тихо, но с нажимом, спросил Атарбеков. – Какой свидетель!? О чем он должен свидетельствовать?

– Важный свидетель. У меня есть данные, что в ту ночь он был на кладбище. И играл в кровавом спектакле не последнюю роль. Но это, как вы понимаете, не для прессы.

– Объяснитесь, – потребовал Атарбеков.

– Как вам, наверное, уже известно, я допрашивал Вату…

Атарбеков бросил на майора быстрый взгляд исподлобья, но промолчал.

– Так вот, он прямо указал на Джангирова как на одного из главных участников сатанинского шоу на погосте…

На Клевахина что-то нашло – он врал так вдохновенно и складно, что даже сам диву давался столь неожиданно открывшимся способностям. Конечно же, Вата ему ничего такого не говорил, а когда он пришел в больницу во второй раз, то застал растерянного лечащего врача и недоумевающих медсестер. Они сообщили, что на следующий день после посещения майором реанимационного отделения в больницу ворвались люди в масках и камуфляже, представились сотрудниками ОМОНа и увезли больного в неизвестном направлении несмотря на бурные возражение медперсонала. Поиски Ватагина ничего не дали – он словно в воду канул. Бузыкин рвал и метал, но злость сгонял на других – боялся, что Клевахин напомнит ему о своем предложении поставить в больнице милицейский пост.

Но майор нашел другого свидетеля, бывшего охранника покойного Кирюхина, некоего Гольцова, работающего на криминального авторитета Чингиза. Он попал к Штымпу после того, как с ним "поработали" подручные Базуля, которых тоже очень заинтересовала кладбищенская история. Еле живой от допроса с пристрастием, Гольцов скрывался у своего деда, старого барыги[15] Андрона. На несчастного охранника, с перепугу прятавшегося и от "быков" Базуля, и от своих, его вывел Мазел, который как обычно знал обо всем и обо всех.

Клевахин "расколол" Гольцова за минуту. Как оказалось, парень страдал повышенной любознательностью и, кроме своих непосредственных обязанностей по охране периметра кладбища, не удержался от соблазна подсмотреть за происходящим на черной мессе. Он и "нарисовал" Клевахину портрет главного действующего лица сатанинского шабаша. Майор не поленился и постарался увидеть таинственного руководителя секты воочию. Оказалось, что Джангиров посещает частную клинику, где лечит пулевое ранение. Остальное оказалось делом техники – в прямом смысле слова; тут уж постарался большой спец в этом деле старлей Тюлькин, славно поработавший скрытой телекамерой.

Клевахин тщательно запротоколировал показания Гольцова, как письменно, так и с помощью видео, но водворять его в следственный изолятор не стал – он уже давно убедился, что руки мафии достанут кого угодно и где угодно. Поэтому майор лишь дал наказ старому сукиному сыну Андрону, чтобы тот хорошо следил за внуком и не выпускал его из укрытия ни под каким предлогом. Если, конечно, он не хочет вскорости справить по нему поминки. Барыга понял Штымпа правильно, и поторопился отправить дуракавнука от греха подальше. А сам майор решил не спешить открывать свои карты следователю Атарбекову, мудро рассудив, что каждому овощу свое время.

– У вас есть протокол допроса Ваты? – резко спросил Атарбеков.

– К сожалению, он тогда был не в состоянии подписать… – Клевахин изобразил скорбную мину. – А на следующий день Вату изъяли из обращения.

– Знаю, – хмуро сказал следователь. – Надеюсь, протокол – пусть и в таком виде, без подписи – я все-таки получу.

– Нет проблем, – с воодушевлением ответил Клевахин. – Могу вам отдать его прямо сейчас.

Предполагая нечто подобное, он в ксерокопии протокола допроса Гольцова поменял лишь данные свидетеля. И теперь там фигурировал Ватагин. Который, как был почти уверен майор, не мог с того света ни подтвердить, ни опровергнуть написанное.

Но это понимал и Атарбеков.

– Все это, – потряс бумагами следователь, – филькина грамота. Ни один суд не примет подобные доказательства.

– Конечно, – охотно согласился Клевахин. – Я ведь, как говорится, не первый раз замужем.

– Тогда зачем огород городить?

– А чтобы козлы капусту не съели, – жестко отчеканил майор. – Мне хочется побеседовать с Джангировым до того, как его пошлют вслед за Ватой. Но поскольку он такая важная персона, – Клевахин глядел прямо в глаза Атарбекову с вызовом, – то я хочу обойтись с ним по-джентельменски, а не нашим обычным ментовским нахрапом. Или я уже не имею права в интересах дела вызывать нужных свидетелей?

– Имеете. Но отвечу вопросом на вопрос: а я тогда зачем нужен? Для мебели? – Атарбеков старался сохранить спокойствие, хотя это у него не очень получалось.

– Резонно, – согласился майор. – Извините, постараюсь, чтобы впредь таких накладок не случалось.

– Уж постарайтесь… – хмуро буркнул следователь.

Оба понимали, что весь этот разговор и извинения – не более чем пустые словеса. Каждый вел свою игру и каждый знал об этом. Но приличия требовали сидеть за столом в белых перчатках…

– Мне хотелось бы присутствовать при вашем разговоре с Джангировым, – поднимаясь, сказал Атарбеков.

– Конечно, – кивнул Клевахин. – Я позвоню…

Атарбеков ушел. Неприкаянно маявшийся под дверью Тюлькин, который уже заждался, проскользнул в кабинет едва не на цыпочках. Майор, недовольно морщась неизвестно от чего, пил остывший чай. Впрочем, оснований для недовольства у него было хоть отбавляй…

– Так мы едем… или как? – осторожно поинтересовался старлей.

– Уже почти приехали, – пробурчал Клевахин и поднялся. – Пойдем, гроза блатных…

Поселок Чулимиха считался окраиной города. Номинально. На самом деле поселок мог претендовать на звание мини-республики и даже имел свои четко определенные границы, за которые чужому человеку, в особенности молодому и с другого городского района, заходить было небезопасно. Такое противостояние длилось с незапамятных времен – когда Чулимиха называлась слободой и добры молодцы из купеческого сословия, проживающие в центре, ходили стенка на стенку и кулак на кулак выяснять отношения с чулимихской голытьбой.

В новые, перестроечные, времена микрорайон Красный Пахарь (так в свое время окрестили Чулимиху большие борцы за светлое коммунистическое будущее) стал весьма популярным питомником правоохранительных и мафиозных структур – практически каждый третий милиционер города и "бык" на службе у "новых" русских жили на его запутанных донельзя улицах. Этот странный конгломерат давно уже стал притчей во языцех, так как простому обывателю было весьма сложно отличить где заканчивается порядок, а где начинается бардак, и кто кому брат, а кто – сват. Потому чулимихские "красные пахари", народ ушлый и тертый, решительно наплевали на тех и других, здраво рассудив, что благодаря такому удачному стечению обстоятельств у них нечаянно образовалась свободная экономическая зона.

Чулимихских мелких торговцев не трогала ни мафия, ни правоохранительные органы, ни налоговые службы – все успешно делали вид, что Красный Пахарь относится к разряду аномалий сродни Бермудскому треугольнику и что он существует в каком-то другом измерении.

Клевахину пришлось здорово потрудиться, пока он не вышел на след горе-террориста, оставившего на кладбище сумку почтальона, зажигалку и связку динамитных патронов. Майор исходил из предпосылки, что "динамитчик", во-первых, явно не профессионал, а во-вторых, житель Чулимихи или окрестностей поселка Красный Пахарь. В его допущениях, конечно, были явные натяжки, но утопающий хватается за соломинку.

Поначалу ему пришлось поднять почтовые архивы. Оказалось, что во все времена почтальонами были в основном женщины. Среди них затесались лишь четверо мужчин, все инвалиды, но жили они в других районах города и померли в семидесятых. Тогда Клевахин сосредоточился на чулимихских почтовых отделениях. Он искал совершенно определенную семейную пару – мужа, участника войны, и жену, имеющую отношение к почтовому ведомству, возможно, тоже фронтовичку. Таких оказалось три. Две супружеские четы отпали сразу: одна перебралась в другой город четырнадцать лет назад, а вторая была бездетной. Ко всему прочему, последних в девяносто пятом году определили в дом престарелых, где они и доживали век на положении безвинных и ничего не помнящих одуванчиков.

А вот третья пара, Усольцевы, несомненно вызывала интерес. Клевахину удалось выяснить, что супруг почтальонши всю войну прослужил в саперных войсках, дошел до Берлина, а после демобилизации до самой пенсии работал почти по своей фронтовой профессии – мастером-взрывником на гранитном карьере, расположенном в десяти километрах от Чулимихи. К сожалению, на личную встречу с ним майор не рассчитывал – Усольцев помер в девяносто шестом – но вот с его сыном, Семеном Антоновичем, просто жаждал поболтать о жизни и других забавных вещах…

– Вы захватили с собой бронежилет? – обеспокоено спросил Тюлькин, когда их оперативный "жигуленок" остановился возле какого-то ларька, звучно наименованного, судя по вывеске, мини-маркетом.

– Зачем? – удивился майор.

– Ну как же – вдруг он окажет сопротивление… динамит там и все такое прочее… – старлей дрожал от боевого возбуждения.

– Шурик, от динамита и "всякого такого прочего", именуемого пластидом, не защитит никакая броня. А что касается пули, так ведь она дура, как говаривал наш великий полководец Суворов. Эй, пацаны, вы что делаете!? – возмутился Клевахин, выбираясь из салона – пока они с Тюлькиным дискутировали, к машине подбежали двое мальчиков примерно десяти лет и, облив стекла какой-то вонючей серой пакостью, начали размазывать ее не очень чистой ветошью.

– Дяденька, мы возьмем недорого… – заныли они в один голос.

– Брысь отсюда! – грозно рявкнул майор. – По-моему, я вас в мойщики не нанимал.

– Дяденька…

Но Клевахин был непреклонен. Пацаны удрученно вздохнули, весело переглянулись, и пошли прочь, независимо поплевывая себе под ноги.

– Э-э, постойте! – майор только сейчас заметил, что лобовое стекло утратило прозрачность и стало напоминать окно в общественном туалете, кое-как закрашенное белой краской. – Что же это вы – насвинячили и не убрали?

– Так ведь мы говорили, что недорого возьмем… – шустрые мойщики теперь смеялись уже откровенно.

– Ладно, малолетние рэкетиры, заканчивайте свое грязное дело, – вынужден был пойти на попятную Клевахин. – Заодно и машину посторожите. Вернусь – расплачусь.

– Не сомневайтесь, все будет в лучшем виде, – бодро ответили пацаны и работа закипела.

– Вам квитанцию выписывать? – ни Клевахин, ни Тюлькин не заметили, как к ним присоединился еще один чулимихский типаж – забулдыжного вида малый в худой одежонке, держащий в руках пачку крохотных серых листиков и шариковую авторучку. – Платите…

– Какую квитанцию? – это уже спросил старлей; у майора от сюрпризов "красных пахарей" в горле заклинило. – За что еще платить?

– За стоянку, – невозмутимо объяснил "народный контролер".

– Где знак, что здесь платная стоянка? – не сдавался Тюлькин.

– Сняли, чтобы подновить, – все также спокойно ответил его собеседник.

– Ни хрена мы не будем платить! Это очередная обдираловка! – взвился, как ужаленный, старлей.

– Мое дело вас предупредить… – с сожалением пожал плечами фрукт с квитанциями и вознамерился ретироваться.

С горячки Тюлькин было полез в карман за удостоверением, чтобы восстановить "статус кво (он с майором были в штатском), но Клевахин придержал его руку.

– Сколько? – спросил майор и, получив ответ, достал кошелек.

– Вот и хорошо, вот и ладно… – пробубнил "народный контролер", что-то царапая на сером листочке. – Не беспокойтесь, машина будет под присмотром.

– Зачем?.. – начал было Тюлькин, когда они отошли от машины на несколько шагов.

– А затем, дорогой Шурик, – бесцеремонно перебил его Клевахин, – что по возвращении мы могли обнаружить вместо нашего прелестного железного коня – пусть немного и староватого – кучу металлолома.

Как говорили древние – о времена, о нравы…

Старлей не нашелся, что ответить, лишь злобно выругался себе под нос.

Дом Усольцевых мало чем отличался от полусотни себе подобных, расположившихся вдоль узкой и колдобистой улицы: деревянный некрашеный забор, почерневший от времени, ворота, сваренные из листового металла, покрытая мхом шиферная крыша, проконопаченный пенькой сруб и обязательные резные ставни с петушками. На стук в запертую калитку отозвался солидным басом здоровенный кобель, гремевший тяжелой цепью возле ворот. Минуту спустя женский голос приказал ему заткнуться, а затем последовал вопрос:

– Чего надо?

– Весьма любезно… – тихо буркнул Клевахин и ответил: – Поговорить. Мы из милиции.

Наступила тишина. Видимо, женщина переваривала услышанное. Наконец раздались шаги, звякнула щеколда и перед глазами оперов предстала дородная краснощекая матрона в замызганной телогрейке, одетой поверх халата в цветочек, который едва не лопался от спрятанных под ним – и то наполовину – весьма внушительных женских прелестей.

– Откуда видно, что вы из милиции? – спросила молодуха, предусмотрительно держась позади угрожающе скалившего зубы пса.

Клевахин молча показал ей свое удостоверение.

– Ну… не знаю… – она с сомнением окинула взглядом сначала Тюлькина, а затем майора. – Сейчас многие ходют… всякие там попрошайки, цыгане. А документ выправить – раз плюнуть. Были бы деньги.

– Кончай борзеть, тетка, – грубо сказал Тюлькин, выступая вперед. – У нас работа, а ты тут базар-вокзал устраиваешь, игру в вопросы и ответы. Не то мы сейчас твоего бобика пристрелим, а на тебя наденем наручники – и в кутузку. Мы из "убойного" отдела городского уголовного розыска. Слыхала?

Клевахин хотел было одернуть напарника – он не любил хамства, в том числе и в оперативной работе – но не успел: женщина льстиво заулыбалась и тут же заперла пса в будке, чтобы освободить им дорогу.

– Простите, ради Бога… – она начала сбивчиво извиняться, а затем пошла впереди, вульгарно покачивая чересчур полными бедрами. – Сюда. А мы причем?

– Все причем, – загадочно ответил Тюлькин, сразив ее этим "перлом" словесности, что называется, наповал; женщина даже изменилась в лице, разом утратив свой румянец и остатки апломба.

Вся горница была в коврах. Глядя на пестрые шерстяные стены, Клевахин едва сдержался, чтобы не чихнуть. Один угол – красный – занимал иконостас, перед которым чадила лампада. Разнокалиберная мебель навевала мысли о комиссионном магазине – таком, каким он был в совсем недавнем прошлом, когда за новой стенкой стояли в очереди лет пять. Диван со слониками казался дизельной подлодкой, затонувшей во вторую мировую войну и отреставрированной для музея.

– Хозяин дома? – сразу, без обиняков, приступил к делу раздухарившийся не на шутку Тюлькин.

– Э-э… – заблеяла совсем обалдевшая молодуха. – Он… э-э… в мастерской. Там… – она показала рукой на окно, выходившее на другую сторону дома. – Позвать?

– Не нужно, – Тюлькин быстро глянул на майора. – Мы сами… – Он направился к двери.

– Минуту, – остановил его Клевахин. – Вам знакома эта вещь? – он показал женщине найденную на кладбище зажигалку.

– Д-да… – ответила она и ее глаза воровато забегали. – Это зажигалка Антона Карповича.

– Кого? – переспросил майор.

– Моего тестя. Он помер…

– Понятно, – Клевахин ощутил прилив крови в висках, как это обычно бывало в экстремальных ситуациях. – Подождите здесь, – попросил он женщину.

Едва они вышли во двор, Тюлькин с решительным видом достал пистолет.

– Спрячь, – насмешливо ухмыльнулся майор. – Мне почему-то совсем не хочется получить лишнюю дырку в собственной шкуре.

В мастерской жужжала электропила и восхитительно пахло опилками. Склонившись над станком, тщедушный человечек в допотопных мотоциклетных очках распускал доску на планки.

– Эй! – окликнул его Тюлькин.

Он стоял, как предписывали каноны снайперской стрельбы из пистолета – ноги на ширине плеч, а руки полусогнуты; старлей все-таки вернул "макарова" в наплечную кобуру, но застежку оставил расстегнутой.

– Как… Кто… Кто вы такие!? – воскликнул хозяин дома, с испугу шарахнувшись в сторону.

Допиленная до половины доска, которую ничто не удерживало, взлетела в воздух и, просвистев над самой головой Тюлькина, с грохотом обрушила одну из полок со всякой всячиной. Ошеломленный старлей машинально выхватил оружие, но Клевахин молниеносно сжал его запястье. При виде пистолета человечек охнул и, подпустив глаза под лоб, упал без сознания.

– Твою мать!.. – выругался Клевахин. – Чего стоишь, как столб!? – вызверился майор на Тюлькина. – Давай воду. Не хватало еще, чтобы он копыта откинул.

Старлей метнулся к точилу, где стояла жестяная банка из под тушонки с водой, схватил ее и начал лить обеспамятевшему прямо на лицо.

– Осторожней, – сказал майор, похлопывая человечка по щекам. – Если он не помер от разрыва сердца, то благодаря тебе захлебнется.

– Что… со мной? – глаза под мотоциклетными очками смотрели бессмысленно и дико.

– Пустяки, – бодро ответил Клевахин, помогая хозяину дома сесть. – У вас обморок. Мы из милиции, – предупредил он следующий вопрос. – У нас кое-какие проблемы, хотим посоветоваться, – майор решил поосторожничать, чтобы человечек опять не выкинул какой-нибудь фортель.

Глядя на тщедушного мужичонку, Клевахин чувствовал угрызения совести. Ему казалось, что они зря его напугали, хотя это и получилось нечаянно. Трудно было представить этого недоростка в роли грозного террориста-динамитчика. Хотя из собственного опыта он знал, что среди самых жестоких убийц и насильников как раз больше всего и встречается низкорослых мужчин.

– О чем… посоветоваться? – хозяин дома неторопливо снял очки и поднялся на ноги без посторонней помощи.

Он почти успокоился, и в его рачьих глазах навыкате начал постепенно разгораться огонек упрямства и неприятия. Вспомнив иконы в доме, Клевахин уже не сомневался кто перед ним. Ему приходилось встречаться с фанатическими приверженцами разных вер, и похоже этот тщедушный огрызок принадлежал к их сонму.

– Вы Усольцев Семен Антонович? – официальным тоном спросил майор.

– Да, – коротко ответил мужичок.

– Где вы находились в ночь?.. – Клевахин назвал дату.

– Дома, – не задумываясь и поспешней, чем следовало, сказал Усольцев.

– Кто это может подтвердить?

– Супруга, – голос Усольцева был ясен и тверд.

– А почему вы не спрашиваете зачем мы этим интересуемся?

– Вы – милиция, – мужичок неприязненно пожал плечами. – Вам все позволено.

– Это точно, – добавив в голос жесткости, отчеканил Клевахин – у него уже сложился план допроса.– А потому собирайтесь.

– Зачем? – голос Усольцева дрогнул.

– Поедете с нами. Старший лейтенант, наденьте на гражданина Усольцева наручники, – приказал майор.

– Как… почему!? – вскричал хозяин дома.

– Потому что ты врешь, как сивый мерин! – рявкнул Тюлькин, правильно поняв суть затеянной Клевахиным игры. – Давай свой грабли, ты, чучело гороховое.

– Вы не смеете!.. – взвизгнул Усольцев, забиваясь в угол. – Я буду жаловаться!..

– Мы тебя посадим в следственный изолятор к уголовникам… для начала дней эдак на двадцать. Вот ты им и пожалуешься, – издевательски осклабился старлей. – У многих из них, знаешь ли, нетрадиционные сексуальные наклонности, а если тебя как следует подмарафетить, то запросто сойдешь за потрепанную шалаву… конечно, при некоторой доле воображения и непритязательности вкусов.

– Нет! – вскричал побледневший Усольцев.

– Есть и другой выход из ситуации, – вступил Клевахин. – Вы нам расскажете то, что видели на кладбище – подробно! – а мы в свою очередь закроем глаза на ваши прегрешения перед законом.

Только не нужно отпираться. Это по меньшей мере глупо. У нас ваша зажигалка, почтовая сумка и динамит.

А значит и коллекция отпечатков пальцев. Всего этого достаточно, чтобы обвинить вас во всех смертных грехах и отправить лет на семь в тюрьму. Если, конечно, вы не пойдете нам навстречу. Подумайте. Даю вам две минуты, – майор демонстративно посмотрел на часы.

Он почти не врал Усольцеву. Забрать хозяина дома с собой значило потерять важного свидетеля. В следственном изоляторе Семен Антонович не прожил бы и неделю – Клевахин достаточно хорошо представлял кто его противник. Мало того, майор не собирался говорить о существовании Усольцева и Атарбекову – конечно, до поры до времени. Клевахин пока еще не знал, какая нужда погнала мужичка среди ночи на кладбище. Но то, что динамит принадлежал Усольцеву, майор практически не сомневался. И в душе он радовался своей удаче как зеленый стажер – брошенный почти наугад камень угодил как раз туда, куда нужно.

На лице Усольцева гамма чувств сменялась словно в калейдоскопе – от полного отчаяния до жесткого упрямства, свойственного религиозным фанатикам. Клевахин даже начал тревожиться за успех своей задумки – а вдруг Усольцев упрется, что тогда? Истинно верующий и к тому же не нюхавший тюремных щей – это тебе не какой-нибудь урка, его на понт не возьмешь. Можно, конечно, бросить Усольцева в жернова "мельницы" – когда подозреваемого допрашивают сутками без перерыва, меняясь каждые два часа – но все равно не исключено, что конечный результат в итоге будет нулевым.

Наконец Усольцев поднял голову и спросил:

– Что мне будет… за динамит?

– Преступные намерения и свершившееся преступление – разные вещи, – ответил Клевахин. – Мы оформим вам явку с повинной и чистосердечное признание. В тюрьме вы сидеть не будете – это точно.

– Ладно… – мужичок сморщился, будто намереваясь заплакать. – Я расскажу… все расскажу…

Клевахин облегченно вздохнул.

Глава 10. "Стрелка"

Балагула оказался прав – Чингиз, этот сукин сын, все-таки осмелился назначить "стрелку". И кому!?

"Положенцу", назначенному братвой для надзора над городом, вору "в законе", одному из главных авторитетов страны. Ну погоди, козел кастрированный!

Базуль не находил себе места от ярости.

– Этого пидора короновали в зоне на вора "в законе" всего лишь за хороший подогрев,[16] а мне пришлось в общей сложности оттрубить у хозяина[17] двадцать девять лет! – орал он, брызгая слюной, прямо в лицо Балагулы. – И теперь этот хмырь болотный думает, что он мне ровня!?

– Федор Лукич, не нужно пороть горячку, – ничего не выражающие глаза Балагулы смотрели на Базуля не мигая. – Придет время, и мы этого Чингиза…

– Оно уже пришло! – перебил его "положенец". – Чингизов кодляк давно нужно было пустить на распил. Это ты виноват, все меня отговаривал не заводить толковище. – Неожиданно он хищно прищурился и с подозрением уставился на своего помощника. – А может, друг сердечный, ты все эти мансы не по глупости и наивности мне в уши вкладывал? Может, уже ссучился и хаваешь из другой кормушки?

– С этого всегда все и начинается… – хмуро буркнул Балагула.

– Не понял. Что значит "с этого"?

– Сначала рубят под корень своих, а потом приходит черед и самим лечь под топор.

– На что намекаешь, черт тебя дери!?

– А я не намекаю. Я говорю прямо – не стоит искать врагов и предателей там, где их и в помине нет. Как на меня, то от добра приключений на свою задницу не ищут. Более высокого положения, чем быть вашей правой рукой, мне не достичь никогда. Тогда спрашивается: с какой стати я должен подпиливать сук на котором сижу?

– Складно щебечешь, птичка… – сомнения постепенно оставили Базуля, и он с видимым облегчением откинулся на спинку кресла. – Но в главном ты прав – не стоит нам ссориться и кидаться друг на друга, словно сорвавшиеся с цепи псы. Иначе беды не миновать.

– Потому я и предлагаю согласиться на "стрелку". Хуже не будет. А время мы выиграем. Чтобы осмотреться и принять верное решение.

– Верное решение… – повторил со злобой Базуль. – Примем, будь спок. Я тут посоветуюсь… кое с кем… Хочу узнать отчего это Чингиз таким борзым стал.

– Похоже, кто-то предоставил ему очень сильную "крышу", – высказал предположение Балагула.

– Думаешь, менты? – нахмурился "положенец".

– Если Опришко клеили на губернатора, то и такой вариант не исключен… с подачи верхов.

– Хреново. С ними бодаться мне не хотелось бы. Но если придется, пусть не думают, что я покорно лапки сложу и пошлепаю на очередной этап.

В голосе Базуля было столько ненависти, что Балагула невольно поежился.

– У нас среди них тоже есть свои люди, – успокоительно сказал помощник "положенца". – Все дело в бабках.

Главное, чтобы Чингиз и те, кто за ним стоит, не предложили им больше, чем мы.

– Верно говоришь, – согласился Базуль. – А ты в свою очередь подключи и своих мусорков, пусть подсуетятся, понюхают где и чем пахнет. Нам сейчас любая информация на вес золота.

– Нет проблем, – кивнул квадратной головой Балагула. – Значит, на "стрелку" даем добро?

– Только на наших условиях и в том месте, которое назначу лично я, – веско сказал Базуль. – Готовь парней.

– Количество?..

– Не менее тридцати человек. Возьми лучших.

– Пистолеты, помповые ружья?..

– И автоматы. Двух "калашниковых", я думаю, хватит. Нужно не дать Чингизу ни единого шанса выскользнуть живым, если он осмелится дать приказ обнажить стволы. В случае чего, мочить его козлов всех подряд.

– Надеюсь, до этого не дойдет.

– Надейся, – фыркнул Базуль. – Но порох держи сухим. А теперь оставь меня. Я хочу проведать своих собачек. Они очень не любят посторонних…

Место для "стрелки" было выбрано с умом. Оно находилось в километре от Чулимихи, между двумя почти параллельными дорогами, и представляло собой длинную неширокую поляну, которую закрывали от шоссе с одной и с другой стороны лесополосы – достаточно густые, чтобы не просматриваться насквозь даже поздней осенью, и в то же время не настолько частые, чтобы преградить путь легковым автомашинам.

Впрочем, мощные "джипы" братвы могли ездить где угодно, хоть по таежному бездорожью.

Балагула извелся, исследуя, словно легавый пес, каждый подозрительный кустик, каждую удобную для засады ложбинку. После него пришел черед и людям Чингиза, которые проделали то же самое и не менее тщательно. Никто не хотел оказаться в роли подставленного и нахлебаться свинцовой каши из-за лени или глупости по самое некуда. По мнению Базуля, а значит и Балагулы, все было в полном ажуре: земля подмерзла, снегу выпало совсем чуть-чуть, "стрелку" назначили на субботу, в первой половине дня, когда практически все гаишники и дорожная милиция трудились на свой карман, охраняя многочисленные автомобильные рынки и толчки, а на дежурства в райотделах должны заступить свои люди, готовые в случае засветки "мероприятия" и каких-либо контрмер правоохранительных органов немедленно подать условный сигнал. И все равно, невзирая на благоприятные обстоятельства, на душе у "положенца" было почему-то муторно…

Субботний день оказался теплым и пасмурным, хотя служба прогнозов погоды грозилась резким понижением температуры и сильными ветрами. На самом деле столбик термометра цепко держался за нулевую отметку, а вместо предполагаемого ясного солнечного утра горизонт обложили брюхатые свинцово-серые тучи, с минуты на минуту готовые разродиться метелью.

Балагула в очередной раз произвел смотр своего "воинства" и остался доволен. Его парни прибыли минут на пять раньше людей Чингиза и слаженно заняли указанные в диспозиции места. Он, как и хотел Базуль, выбрал лучших – не мускулистых "быков" со лбом, который можно закрыть одним пальцем, а в основном тех, кто воевал в Чечне и вдоволь нанюхался пороху. Эти парни знали свое дело туго и совершенно не испытывали естественного в таких случаях мандража.

Наконец из лесополосы показались и машины с парнями Чингиза. Они разъехались веером и остановились метрах в сорока от Базуля, который стоял, опершись на капот своего бронированного "мерса", и с удовольствием вдыхал свежий воздух, пахнувший снегом и хвоей – чуть поодаль, на пригорке, зеленела небольшая еловая рощица. "Стрелка" с Чингизом его скорее забавляла, нежели тревожила. За те несколько дней, что прошли после неприятного известия о неминуемой разборке, он прозондировал ситуацию вокруг конфликта и немного поостыл, благо информация, полученная им от верных людей, окопавшихся в столице, теперь уже вовсе не казалась ему опасной и безвыходной. Ожидая Чингиза, он больше думал о предстоящей завтра первой пробе на ринге одного из его любимцев, бульмастифа по кличке Фарт, нежели о предстоящем толковище.

Они сошлись ровно посредине между двумя рядами машин с включенными моторами – их не глушили специально, чтобы рядовые бойцы не могли слышать о чем разговаривают их боссы.

– Здравствуй, Федор Лукич, – сдержанно поприветствовал "положенца" Чингиз.

– Привет, – неприязненно буркнул Базуль.

Ни Чингиз, ни старый вор "в законе" друг другу руки не подали.

– Как здоровье? – для проформы поинтересовался Чингиз.

– Пока не жалуюсь. Чего и тебе желаю… – со скрытой издевкой ответил Базуль – он знал, что Чингиз прочно сидит на игле и ни дня не может прожить без импортных сильнодействующих наркотиков, которые вот-вот превратят его в развалину.

Чингизу едва перевалило за сорок. Он был невысок, болезненно худ, но жилист. На его бесстрастном восточном лице практически не было растительности, а потому жидкие тоненькие усики смотрелись как приклеенные. Узкие неподвижные глаза собеседника Базуля казалось глядели не наружу, а внутрь; создавалось впечатление, что они просто нарисованы на сухой желтоватой коже, похожей на старый пергамент.

– Клевая у тебя тачка, – с завистью буркнул Чингиз, глядя за спину Базулю.

– У тебя не хуже, – показал вставные золотые зубы "положенец" в кислой улыбке.

– Не скажи… Твой "мерс" бронированный, а у моего разве что движок посильнее.

– Зато тебя никто не догонит, – теперь уже Базуль рассмеялся вполне откровенно.

В выражении лица Чингиза что-то изменилось – будто кто-то невидимый быстро сменил одну маску на другую. Теперь полная невозмутимость уступила место хищной настороженности.

– Ладно, потрепались – и будет, – глухо сказал Чингиз. – У нас не так много времени разводить трали-вали.

Нужно решить вопрос.

– Решай, – преувеличенно кротко кивнул Базуль.

– В позапрошлом году на сходняке[18] авторитетов мы разделили город на сферы влияния. Было такое?

– Ну… – "положенец" был удивлен – он ожидал совершенно иного начала и абсолютно на другую тему.

– Тогда скажи мне по какому праву ты взял под себя Кургузый рынок? Он на моей территории.

Базуль опешил. Он никогда не был тугодумом, но сейчас у него в голове все смешалось и вдобавок напрочь отняло речь. Старый вор "в законе" лишь бессмысленно таращился на Чингиза, пытаясь сообразить куда тот клонит.

Кургузый рынок находился на границе размежевания сфер влияния группировки Базуля и Чингиза. Совсем недавно на большой пустырь посреди недавно отстроенного микрорайона никто из братвы не только не смотрел, но даже плюнуть не хотел. Обычно там кучковались старушки, приторговывая семечками, сигаретами и ранней зеленью, выращенною в парниках. Что с них возьмешь? Если кто и щипал их потихоньку да помаленьку, так это местная мелкая шантрапа, не входившая ни в один из городских мафиозных кланов.

Но так было до тех пор, пока сначала к самому рынку не подвели трамвайные пути, а затем не открыли линию троллейбусного маршрута. Неожиданно оказалось, что Кургузый рынок неизвестно по какой причине стал чрезвычайно привлекателен для колхозников, которые его буквально оккупировали и начали продавать продукты по смехотворно низким ценам. Впрочем, ничего необычного в ценообразовании не было: сперва торговля шла без рвачей-посредников и без "народных контролеров" – в лице рэкетиров и мздоимцев от налоговых и прочих государственных служб.

Конечно, вскоре нашелся ушлый бизнесмен, мгновенно сообразивший какое открывается перед ним золотое дно. Он быстренько оформил в мэрии земельный отвод, за два месяца построил торговые ряды и начал ковать большие деньги сидя в кресле и поплевывая в потолок. Балагула, несмотря на свою квадратную дубовую голову, проявил истинно ментовскую прыть и накрыл благодушествующего "нового" русского ровно за два дня до появления в его офисе людей Чингиза.

Те покрутились немного вокруг да около Кургузого рынка и сочли за благо по быстрому исчезнуть – "крыша" Базуля в городе была самой сильной и надежной, а потому в его владения осмеливались вторгаться лишь изредка и только "дикие", в основном молодая бандитская поросль и откинувшиеся.[19] Действовали они непродуманно, шальными налетами и обычно пускали кровь почем зря. Бывший опер Балагула очень скоро выходил на их след, и тогда в ход шли два варианта: оборзевших "отморозков" сдавали уголовке или разбирались сами – без лишнего шума и с максимальным эффектом. С годами остепенившийся Базуль не терпел, когда кто-то мешал его почти официальному бизнесу…

И вот сегодня Чингиз, который до этого дня даже не заикался по поводу Кургузого рынка, совершенно неожиданно решил покачать права. Чтобы это могло значить?

– Ты серьезно? – сдержанно удивился Базуль, все еще пытаясь найти разгадку необычного поведения Чингиза.

– А разве я похож на трепача? – ответил вопросом на вопрос его визави.

– Тебе виднее, – отрезал постепенно наливающийся гневом "положенец".

– Так что скажешь по поводу рынка? – опять спросил Чингиз.

– А скажу то, что ты, братан, приборзел. Кургузый находится на меже, и тебе это известно не хуже чем мне.

Я первый успел его "прикрыть", значит он мой. Понял? И твой разговор на эту тему – пустая болтовня.

– Значит, по-твоему я балаболка? – в голосе Чингиза появились какие-то новые нотки. – Ты отвечаешь за свои слова?

– Еще как отвечаю, – злобно покривился старый вор "в законе". – А вот ты точно не отдаешь себе отчет во что ввязываешься.

– Не бери меня на понт, Базуль. Мы с тобой сейчас не у "хозяина" на лесоповале, а на "стрелке". Это значит, что мы должны договориться к обоюдной выгоде. Или… – Чингиз многозначительно замолчал.

– Что – или? – Базуль сдерживал себя с трудом, хотя на его лице блуждала неясная – как будто благодушная – ухмылка. – Договаривай.

– Не просекаешь? – Чингиз смотрел на Базуля с виду равнодушно и холодно. – Странно… Я тебя знал, как очень неглупого человека.

– Ты хочешь начать всеобщую разборку в городе? Думаешь, тебе это сойдет с рук? – с издевкой спросил "положенец".

– Умные слова и главное вовремя сказанные, – карикатурное подобие улыбки на миг осветило азиатское лицо Чингиза. – Конечно, такое нарушение паритета очень даже наказуемо. В чем ты скоро лично убедишься.

– Что-то я не пойму твоих намеков…

– О каких намеках идет речь? Говорю тебе прямо: не я, а ты начал разборку. Так кому ответ держать?

Только теперь Базуль понял коварный замысел азиата. Конечно же, Чингиз знал практически наверняка, что к событиям на кладбище "положенец" не имеет никакого отношения. Но уж больно случай подвернулся удобный, чтобы подставить Базуля как последнего фраера. И Чингиз не замедлил им воспользоваться – скорее всего, с чьей-то подачи. Он понимал, что синклит авторитетов не станет глубоко копать, чтобы прояснить картину происходящего в городе, а примет соломоново решение – если на дороге лежит мешающий движению камень, его нужно просто убрать. И от этого приговора не спасут ни трехметровой высоты заборы, ни дом-крепость, ни усиленная охрана. Один точный снайперский выстрел – и доказывай потом свою правоту архангелам в чистилище. Даже если Базуль возьмет в разборке верх, от этого проку будет мало – его все равно обвинят во всех грехах как свои, так и власти, которым революция в кормушке на фиг не нужна. И тогда на него спустят всех псов.

– А не рано ли ты начал делить мое наследство? – спросил Базуль с силой, до хруста в суставах, сжав кулаки.

– Или считаешь себя железным и неуязвимым?

Ему показалось, что Чингиз несколько растерялся. Похоже, он не ожидал, что Базуль так быстро почует откуда дует ветер. И теперь мучительно соображал как вести себя дальше: молчал, прикусив нижнюю губу, и озадаченно пялился на собеседника словно петух на приблудившуюся в курятник индейку – потоптать бы, так нужно высоко запрыгивать и неизвестно как отреагирует на такое нахальство весь скотный двор.

– Что молчишь? Заклинило? – напирал, все больше заводясь, Базуль. – Хочешь свалить все грехи с больной головы на здоровую!? А болт с винтом для хитрой задницы ты видал!? – он изобразил интернациональный жест в русском исполнении. – Запомни, сявка подзаборная – я был вором "в законе" уже тогда, когда ты под стол пешком ходил. А потому, во-первых, хрен тебе, а не Кургузый рынок, а во-вторых, если по твоей милости меня отправят вперед ногами, то ровно через неделю ты последуешь вдогонку за мной. И поверь – уж я об этом позабочусь загодя.

– Какие мы страшные… – Чингиз вдруг мигом потерял свою азиатскую невозмутимость и оскалился, как загнанный в западню волк. – Я тоже не пальцем деланный и мне твои угрозы и оскорбления до лампочки.

Кургузый рынок будет моим. Я так решил! А ты нарушил уговор и будешь отвечать… если мы, конечно, не договоримся.

– Держишь меня за дурочку!? Даже если я отдам рынок, те, под которыми ты, фраерок, ходишь, найдут другую причину, чтобы столкнуть нас лбами. – Базуль размахивал руками и брызгал слюной. – Хочешь войны? Ты ее получишь. Но не тогда, когда тебе заблагорассудится. Похоже, ты забыл кто в городе "положенец". Мне наши воровские авторитеты дали власть, которую я употреблю, чтобы созвать сходняк.

Вот там ты и расскажешь какая муха тебя укусила и как ее зовут. Понял!? Твою мать…

Балагула места себе не находил, пристально наблюдая за разговором боссов. Сейчас он жалел, что не уговорил Базуля спрятать в одежде мини-микрофон, чтобы можно было слушать о чем идет разговор. Но так гласил неписаный закон подобных "стрелок" – встреча должна происходить один на один и без всяких звукозаписывающих средств. За его неукоснительным исполнением следила и та, и другая сторона.

Он видел, что его пахан кипятится, а это было очень плохим признаком. Балагала не был трусом, но что хорошего в том, когда каждый день ходишь словно по лезвию ножа и не знаешь доживешь ли до следующего утра?

Но вот наконец Базуль и Чингиз, так и не подав на прощание друг другу руки, резко развернулись и поспешили к своим машинам. " Не договорились…", – только и успел подумать с горьким сожалением Балагула, как вдруг в напряженную тишину нагло ворвалось резкое грохочущее эхо выстрелов. Он увидел, что кто-то из его парней упал, но осмысливать происходящее было недосуг – Балагула мгновенно спрятался за "джип" и совершенно автоматически открыл ответный огонь.

Спустя считанные секунды на поляне воцарился ад. Стреляли с обеих сторон, большей частью не прицельно, но от этого было не легче – пули роились вокруг машин как пчелы в теплый майский день возле ульев. Первый боевой порыв прошел, и Балагул вдруг пришла в голову и засела, словно заноза, простая и очевидная по здравому размышлению мысль – почему!? Зачем!? С какой стати и кто открыл огонь на поражение, и притом в тот момент, когда лидеры двух противостоящих группировок еще даже не успели оказаться среди своих? Невероятно и противоречит здравому смыслу…

Прозрение пришло чересчур поздно. Балагула сначала не поверил ни свои глазам, ни ушам, а когда понял, что случилось на самом деле и хотел скомандовать прекратить стрельбу, пуля попала в бензобак одной из неподалеку стоящих машин и взрыв забил ему в рот тугой огненный кляп.

Глава 11. Черная слега

Егор Павлович никогда не был так счастлив. Жизнь вдруг приобрела смысл и наполнилась молодой энергией – так оживает и распускается после зимней полудремы дерево, ощутив прилив животворящего сока из оттаявшей земли. Временами ему хотелось взбрыкнуть, как глупому телку, и побежать вприпрыжку прямо по мостовой.

Он купил себе два новых костюма, четыре рубашки, туфли, носки, несколько галстуков (которых терпеть не мог), каждое утро скоблил щетину на подбородке с таким тщанием, что сам диву давался, и по три раза на день залезал под душ. Егор Павлович не знал, какие запахи нравятся Ирине Александровне, а потому, чтобы не попасть впросак, выбирал в престижном парфюмерном магазине одеколон почти час, вызвав среди продавщиц своей придирчивостью нездоровый ажиотаж. Перед тем, как показать ей свое жилище, он в срочном порядке затеял косметический ремонт – переклеил обои и все перекрасил импортными красками – а после еще неделю ползал по квартире, доводя ее до блеска. Даже Грея не миновала странная лихорадка хозяина – в день визита Ирины Александровны (это была суббота) Егор Павлович впервые в жизни отвел пса в специальный салон, где грозному волкодаву сделали стрижку, погоняли блох и искупали в ароматических шампунях.

Ирина Александровна расцветала прямо на глазах. Теперь трудно было узнать в статной симпатичной женщине, правда, одетой не по последней моде, но со вкусом, ту серую мышку, что торговала на Подкове.

Она стала и держаться иначе – с достоинством, независимо и недоступно. Глядя на нее со стороны, Егор Павлович иногда со страхом понимал до чего они разные. В такие недобрые минуты старику начинало казаться, что вот она уйдет, а завтра по-интеллигентному вежливо укажет ему на порог. И от этого нехорошего предчувствия Егору Павловичу становилось так плохо, что он просто места себе не находил в ожидании новой встречи.

Но дни шли своим чередом, Ирина Александровна держала его на дружеской ноге – к сожалению, не более того – и постепенно он привязался к ней, как способны на такое чувство лишь люди, которые никогда не имели близких, родных и семейного очага. Наверное, она могла бы помыкать им, как хотела, однако врожденное благородство не позволяло ей переступить незримую черту, отделяющую искреннее уважение и доброжелательство от барской снисходительности, соседствующей с унижением.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды не случилось то, чего Егор Павлович боялся больше всего…

В тот день он пришел к ней, если можно так сказать, не по графику. Они договорились встретиться вечером, чтобы пойти на концерт, но Егор Павлович не выдержал смутного беспокойства, томившего его с самого раннего утра, и заявился сразу после обеда – он хотел предложить Ирине Александровне немного прогуляться по свежему воздуху и посидеть в каком-нибудь кафе. Когда она отворила дверь, ему показалось, что в ее глазах промелькнул испуг… хотя он мог и ошибиться. Но едва Егор Павлович переступил порог, как тут же понял, что его интуитивные опасения все-таки имели под собой реальную почву – в квартире неприятно пахло сигаретным дымом. Он знал, что Ирина Александровна изредка баловалась куревом, но она покупала только ароматические сигареты, а сейчас из гостиной отвратно воняло дешевым табаком.

– Извините… я, кажется, не вовремя… – Егор Павлович не знал куда девать скромный букетик и быстро спрятал его за спину. – Я пойду…

– Ни в коем случае! – как-то вяло запротестовала Ирина Александровна, и не торопясь, будто нерешительно, закрыла входную дверь. – Проходите… туда… – она указала в направлении гостиной и сама пошла впереди.

Егор Павлович быстро положил букет на полку для шляп и, стараясь унять волнение, последовал за ней.

В гостиной сидел мужчина. Его лучшие годы уже остались далеко позади, но былая импозантность просматривалась не только во внешнем облике, но и в мимике, и в движениях – вальяжных, несколько артистичных и предельно подчеркнутых, будто он находился не в гостях, а на сцене театра. Тщательно причесанные – волосок к волоску – уже поредевшие и тронутые сединой волосы были набриолинены, одутловатое лицо и нос в склеротических прожилках указывали на то, что он не совсем безразличен к спиртному, а на толстых пальцах маслянисто блестели два золотых перстня-печатки, чего у мужиков Егор Павлович терпеть не мог.

– Егор Павлович, – представила его Ирина Александровна. – А это…

Но мужчина не дал ей договорить.

– Владлен Грановский… хе-хе… – неизвестно по какой причине хохотнул мужчина и, поднявшись, небрежно ткнул старику свою пухлую пятерню.

Видимо, он был достаточно известным человеком и, похоже, ожидал соответствующей реакции со стороны Егора Павловича, но тот вежливо подержался за его руку и сел в предложенное хозяйкой кресло возле журнального столика, на котором стояли начатая бутылка коньяка, две рюмки и лежал на десертной тарелочке разрезанный на дольки лимон.

– Извините… – Егор Павлович все-таки сумел собраться и принять невозмутимый вид. – А как вас по батюшке?

– Хе-хе… – опять жизнерадостно рассмеялся Грановский и с делано сокрушенным видом обратился к Ирине Александровне: – Ирэн, ты слышишь? Как говорится, их знали только в лицо. Да, да, увы и ах, в нынешние времена люди искусства в основном ютятся на задворках общества. С газетных полос и экранов телевизоров на нас смотрят только политики и бизнесмены… возможно, еще и так называемые звезды эстрады… м-да. Их безголосые сексуальные упражнения на сцене вызывают у нормальных интеллигентных людей пароксизм.

Высокое искусство ушло в небытие, истинный талант стал никому не нужен – не правда ли, Ирэн? – везде маразм, упадок, дебилизм в рафинированном виде. Прискорбно, чертовски прискорбно… – Он не говорил – вещал, при этом совершенно не к месту и неумеренно грассируя. – А вы, любезный, можете называть меня просто Владиком. Так сказать, сообразуясь с нашей солидностью… хе-хе… Не хотите коньячку? Ирэн, будь добра, принеси еще рюмку…

Бесцеремонное, хотя и несколько завуалированное напоминание о возрасте подействовало на Егора Павловича как ушат ледяной воды. Он и так сидел, словно на иголках, с трудом сохраняя на лице приличествующую моменту мину уважительного внимания. Но когда Грановский зацепил его больное место (в нынешней ситуации) Егор Павлович в одно мгновение стал тем, кем он был на самом деле – таежным бирюком, жестким и неуступчивым человеком.

– Спасибо, не нужно. – Он резко встал. – Мне пора. У меня… собачка не кормлена. Всего хорошего… – Егор Павлович, вежливо кивнув безмолвной хозяйке квартиры, пошел к выходу.

Ирина Александровна догнала его в передней.

– Егор Павлович… пожалуйста… – ей вдруг не хватило нужных слов и она, сложив кулачки на груди, посмотрела на него с мольбой.

– Простите… собачка… – с трудом выдавил он, и, на ощупь отыскав дверную ручку, выскочил из квартиры будто ошпаренный.

Этот день он отнес к разряду черных. В его жизни их было не очень много – по крайней мере, к старости ему стало так казаться – но когда они случались, Егор Павлович замыкался в себе и не подпускал никого к своей персоне на ружейный выстрел. В таких случаях он обычно уходил в тайгу и скитался там до тех пор, пока серая муть, переполнявшая душу, выпадала в осадок. По возвращении, когда все входило в обычную колею, Егор Павлович шел в лабаз, где хранился разнообразный инструмент, находил там черную, обожженную на огне слегу, и ставил на ней глубокую зарубку. Он привез эту жердь и в город, распилив пополам – оставил себе ту часть, которая с отметинами. В городской квартире черная слега хранилась на антресолях; Егор Павлович не доставал ее оттуда уже давно. Лишь на первых порах своей "цивилизованной" жизни, когда он искал работу, ему время от времени хотелось сделать очередную засечку, но, здраво размыслив, Егор Павлович рассудительно утешал себя тем, что все его городские неурядицы происходят от него самого, а значит на судьбу и случай пенять нечего.

Возвратившись домой, он не поленился забраться на антресоли и выкопал из-под кучи всякого барахла свой мрачный талисман. Ощупывая зарубки, будто перечитывая деревянные страницы древнего клинописного манускрипта, Егор Павлович, погруженный в воспоминания, просидел в полной неподвижности до глубокой ночи. Чувствуя, что с хозяином творится неладное, мудрый Грей даже не стал ему напоминать о вечерней прогулке; положив свою лобастую голову на мощные мохнатые лапы, пес лежал на подстилке в противоположном конце комнаты и искоса поглядывал на Егора Павловича – то ли с сочувствием, то ли с осуждением.

Когда на часах пробило двенадцать, старик решительно достал нож и твердой рукой добавил к имеющимся еще одну зарубку. Затем, быстро собравшись, он вышел из дому и пошагал в ночной тиши на север – туда, где находились подступившие почти к окраине города леса.

Утро застало его на лесной опушке – прислонившись спиной к толстой лесине, Егор Павлович забылся коротким, но крепким сном…

Он возвратился домой спустя неделю. Его рюкзак приятно отягощали лесные дары: капы, с которых он резал блюда и подсвечники, и почти готовые скульптуры – окоренные, хитро переплетенные и сухие до звонкости корневища. На лице Егора Павловича играл здоровый румянец, а обычно угрюмый Грей, для которого неделя среди лесного раздолья была самым желанным наслаждением, резвился, играя со своим хвостом, словно щенок.

Дома Егора Павловича ждал неприятный сюрприз – дверь его квартиры была опечатана. Попробовав открыть ее своим ключом, он в недоумении и досаде чертыхнулся – похоже, и замок поменяли. Что случилось? На память ему пришли случаи, о которых он слышал на Подкове – когда ушлые "новые" русские, заручившись поддержкой ЖЭУ и мэрии, выселяли из приглянувшихся им квартир злостных неплательщиков, в основном стариков и пьяниц. Но он квартплату вносил регулярно и в нарушителях общественного порядка не числился. Да и квартира у него на престижную или нужную для бизнеса не тянула.

Топтался он возле двери в одиночку недолго. Сзади послышался хриплый прокуренный голос:

– Здорово, Палыч! С возвращеньицем… гы…

Старик обернулся и увидел соседа, Пал Тарасыча, которого во дворе почти все кликали Пидарасычем. Был он низкоросл, плешив и в меру упитан. Его крысиное лицо всегда жирно лоснилось, а маленькие злобные глазки, даже когда он смеялся, будто сидели в засаде и время от времени жалили собеседника из глубины глазниц ледяными иглами. Палтарасыч (обычно его имя-отчество произносили слитно) по природе и по призванию был стукачом и анонимщиком. Пожалуй, среди старожилов квартала не было ни одной семьи, которой он не сделал бы какую-нибудь гадость. Поговаривали, что в прошлом он служил в расстрельной команде НКВД, за что получил орден Отечественной войны, и теперь в День Победы ходил козырем по главной площади, выпячивая грудь с начищенными цацками, полученными уже после войны в качестве компенсации за подписку о неразглашении кровавых тайн своей бывшей "конторы".

– Привет… – буркнул Егор Павлович и тихо цыкнул на Грея, который при виде Палтарасыча угрожающе оскалил клыки.

Палтарасыча пес терпеть не мог. Эта неприязнь была обоюдной, и старик только диву давался столь необычному поведению всегда спокойного и уравновешенного пса. Егор Павлович подозревал, что поначалу Пидарасыч хотел отравить Грея, подбрасывая ему аппетитные косточки, однако волкодав был приучен брать еду только с рук хозяина или добывать на охоте, а потому гнусный замысел соседа не удался.

Вместо Грея пострадала элитная колли жильцов с четвертого этажа, которую так и не смогли спасти даже в дорогой специализированной ветлечебнице.

– Тут милиция к тебе приходила… – многозначительно и с подтекстом сказал Палтарасыч, опасливо отступая подальше от пса.

– Зачем? – удивился Егор Павлович.

– Откуда нам знать? Мы люди маленькие… гы… – опять показал в гнусной ухмылочке вставные металлические зубы Палтарасыч.

– Ну и что они у меня нашли? – насмешливо, но не без тревоги, поинтересовался старик.

– Нас в понятые не приглашали, – с видимым сожалением ответил Палтарасыч.

– А кто замок сменил?

– Слесарь из ЖЭУ. Ну тот, пьянь-рвань подзаборная, – в елейном голосе соседа прорезались мстительные нотки. – Он тебе новую ванну ставил.

Егор Павлович невольно улыбнулся. Слесарь Копылин действительно не был трезвенником, но дело свое знал хорошо. Он иногда захаживал к старику якобы на предмет проверки водопровода и канализации, что-то там подкручивал или менял прокладки, однако его больше интересовала мастерская Егора Павловича – Копылин был явно не равнодушен к резьбе по дереву. Пропустив стаканчик, предложенный стариком, слесарь мог часами наблюдать за рождением новой поделки с просветленным и даже одухотворенным лицом. Они стали почти приятелями, несмотря на разницу в возрасте – Копылину едва перевалило за сорок – и потому слесарь рассказал старику историю своих трений с его соседом.

Однажды у Палтарасыча прорвало трубу с горячей водой, и пока он дожидался слесаря, квартира превратилась в плавательный бассейн. Мстительный и злопамятный Палтарасыч после этого случая буквально затерроризировал все ЖЭУ, начиная с начальника и заканчивая ответственным за дом слесарем Копылиным. Различные комиссии, разбирающие жалобы бывшего сотрудника НКВД, приходили в жилищное управление по пять раз на месяц. Копылина заставили проверять сантехническое хозяйство в квартире соседа Егора Павловича каждый день. Слесарь готов был удавиться, лишь бы не посещать Палтарасыча, который блеял у него над ухом все время, пока Копылин, изображая повышенную бдительность, ощупывал и простукивал соединения и трубы.

Но все в жизни переменчиво, и вскоре наступили радостные дни и в жизни многострадального слесаря. Как он потом признался Егору Павловичу, оказалось, что справедливая месть – сладостная штука. Спустя полгода после начала баталий с неуемным Палтарасычем отчаявшееся начальство ЖЭУ решило поменять в старом доме всю дряхлую канализацию и водопровод – чтобы раз и навсегда оградить себя от нашествия разнообразных проверяющих и комиссий. Работы вела специальная бригада сантехмонтажного управления, к которой подключили и Копылина. Тот, не долго думая, поставил своим коллегам пять бутылок водки, и веселые мужики сделали все так, как он попросил. Когда наконец монтажники подписали необходимые бумаги и по быстрому убрались с объекта, кто-то из жильцов верхнего этажа решил опробовать новую канализационную систему. Когда он, сделав свое житейское дело, нажал на рычаг сливного бачка, изумленный до полной невменяемости Палтарасыч обнаружил, что в его ванной вдруг ни с того ни с сего всплыло свежее дерьмо.

Сосед Егора Павловича снова ринулся в бой. Но наступило время летних отпусков, монтажники и члены разнообразных комиссий разъехались кто куда, а втихомолку торжествующий начальник ЖЭУ со скорбной миной долго и нудно объяснял Палтарасычу, что вины жилищного управления в его бедах нет и что помочь ему он никак не может по причине отсутствия труб – это раз, электродов – это два, запорной арматуры – три и так далее и тому подобное. Так и мылся бывший энкавэдэшник в ванной, представляющей собой самую настоящую парашу, до поздней осени, пока наконец канализацию не привели в порядок. С той поры слесарь Копылин стал злейшим врагом Палтарасыча, который сразу смекнул, кто главный виновник его злоключений.

– Спасибо, – поблагодарил Егор Павлович и пошел по ступенькам вниз.

– За что? – удивился Палтарасыч.

– За информацию.

– Гы… Так мы завсегда…

Копылин ремонтировал кран. В мастерской стоял запах табачного дыма и керосина.

– А, Егор Палыч! – радостно воскликнул слесарь. – Слава тебе Господи, – он изобразил в воздухе фигуру, отдаленно напоминающую крест, хотя и не был верующим. – А мы тебя уже почти похоронили.

– Не рано ли? – Егор Павлович был удивлен и озадачен.

– Теперь вижу, что рано, – рассмеялся Копылин. – За ключами пришел?

– Ну так… – старик развел руками. – А что случилось, Гоша?

– Дней пять назад в ЖЭУ прибежала какая-то дамочка и устроила большой шум. Ей показалось, будто с тобой случилось что-то нехорошее. Сказала, что свет в окне горит, а никто на звонки не откликается.

Пришлось нашему начальству позвать участкового, понятых и взломать замок. Это дворник постарался, хмырь недоделанный. Нет бы подождать меня… Ну, вошли в квартиру, все чисто прибрано, постель не разобрана, на кухне включен свет. И – никого. Ни слуху, ни духу. Тут всем нам разное в голову полезло… дамочка в плач, участковый стал писать какие-то бумаги, а я тем временем с расстройства новый замок поставил. Так что теперь ты, Палыч, в розыске как без вести пропавший.

– Ну и дела… – покачал головой в изумлении старик. – А как зовут эту дамочку?

– Да как-то спросить не удосужился. Участковый ее на своем "жигуле" домой отвез, может, он знает.

– Ладно. Это не суть важно. Ключи у тебя?

– В милиции, – Копылин хитро ухмыльнулся. – Но я как знал, что все обойдется. А потому оставил себе дубликат. Держи, – он протянул ключ старику. – За остальными сходишь в милицию позже. Тебе сейчас нужно принять ванну и отдохнуть.

– Спасибо, Гоша… – Егор Павлович с чувством потряс руку Копылина. – Заходи, выпьем по стопочке.

– Нет проблем. Когда я отказывался? Значит, завтра, после работы…

Едва Егор Петрович зашел в квартиру и бросил свой рюкзак на пол мастерской, как раздалось дребезжанье дверного звонка. "Кого там нелегкая принесла?" – подумал он в раздражении и нехотя направился в прихожую.

Егор Павлович открыл дверь – и помимо свое воли начал медленно пятиться. На пороге стояла Ирина Александровна!

– Вы живы… – она не сказала, а тихо выдохнула. – Простите меня, ради Бога. Это я во всем виновата. Нет, нет, не перебивайте! Я виновата. Грановский – это мой… скажем так, старый друг… был когда-то другом, – быстро поправилась она. – Он знал, что я нахожусь в больнице, но ни разу так и не навестил меня. Хотя я ждала… буду с вами честна. Я думала, что передачи от него, а оказалось, это вы… Простите! В тот злосчастный день он пришел выяснять отношения, и если бы вы появились чуть позже, я бы его уже выставила за порог. Поверьте, у меня никого нет… кроме вас… если вы не отвергнете…

– Это… вы позвали участкового?

– Да. Я пришла к вам на следующий день, ранним утром и прождала почти до обеда – думала, что увижу вас, когда вы будете прогуливать Грея. Но вас все не было, в окне горел свет, ни на звонки, ни на стук в дверь вы не откликались, и я решила… Я очень испугалась!

Старик стоял столбом. Его будто заклинило. Все происходящее казалось ему нереальным – словно он видел сон.

– Вы так быстро появились… – наконец выдавил он из себя несколько слов – лишь бы что-нибудь сказать.

– Мне позвонил ваш участковый – я ему оставила номер своего телефона. А участковому рассказал о том, что вы нашлись, какой-то слесарь из ЖЭУ.

– Ну да… – кивнул головой Егор Павлович. – Понятно…

Он попытался сдвинуться с места, но ноги будто приросли к полу. Ирина Александровна истолковала беспомощность Егора Павловича чисто по-женски – она медленно приблизилась к нему и, обняв, крепко прижалась к груди.

Теперь он точно знал, что спит.

Отступление 3. Зона Сиблага, 1948 год Трясина засасывала медленно, будто наслаждаясь беспомощностью жертвы. Егорша изо всех сил рвался из ее коварных объятий, но будь на месте подростка даже сказочный богатырь, все равно бездонная марь проглотила бы и глупца, который вздумал померяться силой с духами болот, и его коня, и верную боевую дружину – хоть тысячу человек. Совсем рядом, в двух-трех метрах, на кочковатой сухой возвышенности, поскуливая, метался туда-сюда Лешак; он понимал, что хозяин в беде, но ничем помочь не мог – инстинкт самосохранения подсказывал ему, что впереди, в черно-зеленом месиве, его ждет гибель. На сухом месте лежала и длинная слега, оброненная Егоршей, когда, зацепившись за корневище, он падал с невысокого откоса в ямину, доверху наполненную жидкой холодной грязью…

Юный мститель следовал за бандитами примерно в сотне метров. Он был в отчаянии: стрелять нельзя, так как между ним и беглыми зэками рос кустарник – даже тонкая веточка могла изменить траекторию пули, а подобраться поближе не позволяла бедная на растительность марь – за редкими чахлыми сосенками не спрячешься. И момент случился подходящий – открой он огонь с хорошей позиции, бандитам не останется ничего иного, как сигать в трясину, где их все равно ждала смерть; но в то же время, случись у него промашка, Егорша сам превращался из охотника в дичь – карабин отца, которым был вооружен Малеванный, бил гораздо дальше и куда точнее, нежели старенькая берданка подростка.

Так они и пробирались по мари, будто связанные невидимой бечевой: впереди – бандиты (тропу торил Зяма, за ним шел Чагирь, а замыкающим был Малеванный), позади – Лешак и Егорша.

За спиной уже осталась половина пути по коварной трясине, когда случилось то, чего Егорша никак не мог ожидать. Он почти приноровился к сюрпризам, встречающимся на каждом шагу, и наконец позволил себе немного расслабиться. У подростка, как на его годы опытного и выносливого таежника, немало поплутавшего по тайге, ныли все мышцы, а икры напряженных ног (передвигаться приходилось в основном низко пригнувшись или на четвереньках) нередко сводила судорога. Поэтому он старался идти в рваном темпе: когда появлялась возможность, Егорша почти бежал – если встречались относительно сухие пригорки; а едва бандиты замедляли ход, наткнувшись на очередную трясину, подросток лежа отдыхал, позаботившись, чтобы ноги были выше головы. Как говорил в таких случаях отец, "испорченная" кровь, накопившаяся в уставших ногах, быстрее смешивалась со свежей, и охотнику вполне хватало десяти минут, чтобы восстановить силы и обновить заряд бодрости.

Беда стряслась как раз в тот момент, когда Егорша бежал. Лешак держался немного впереди, и потому спугнутый им старый заяц, таившийся под кочкой в густой траве, рванул не по ходу пса, а назад, мудро выбрав из двух зол меньшее. Он прошмыгнул между ног Егорши и задал стрекача, а юный мститель, нервы которого были напряжены до предела, с перепугу отскочил в сторону и, споткнувшись, угодил в трясину, при этом выронив палочку-выручалочку – длинную жердь. И теперь бездонная утроба мари заглатывала его, удовлетворенно причмокивая и пуская пузыри.

Несмотря на отчаянное и почти безнадежное положение, Егорша продолжал барахтаться, цепляясь за все, что только возможно. Ему хотелось закричать, позвать на помощь, но благоразумие и ненависть к бандитам глушили черный первобытный страх, постепенно овладевающий его сознанием. Ему удалось вцепиться в старое корневище, однако оно с противным хрустом отломилось, и в руках Егорши остался лишь толстый сук с отростками, похожими на осьминожьи щупальца. Эта ненадежная опора немного замедлила погружение, и совсем потерявшему силы подростку удалось отдышаться. Но когда он, весь во власти смятения, поднял голову и осмотрелся, то едва не завопил от ужаса – прямо перед ним стояла огромная медведица. Лешак, который до ее появления бегал у кромки пузырящейся грязи, где-то пропал, и зверь совершенно безбоязненно подобрался к Егорше почти вплотную.

Подросток сразу понял, что это мать убитого бандитами пестуна. Она была вся какая-то взлохмаченная, дерганая, что вообще противно солидной и созерцательной медвежьей натуре. Из ее открытой пасти падала на землю хлопьями густая слюна – почти пена, в налитых кровью маленьких глазках светилась неукротимая свирепость; медведица дышала глубоко и часто, словно после долгого и быстрого бега, а из зловонной глотки время от времени раздавался тихий, приглушенный рык. И все же, несмотря на беспомощность Егорши, страшная зверюга не спешила напасть, хотя ей очень хотелось это сделать – разъяренная медведица вышла на тропу войны и просто обязана была отомстить за гибель своего малыша. Однако острое звериное чутье предупреждало обезумевшую от горя мать, что впереди, там, где находится один из ее врагов, смертельная опасность – бездонная трясина. И она топталась в нерешительности, вытягивая свирепую морду в направлении Егорши, будто к чему-то принюхиваясь.

Но куда девался пес? Неужто с перепугу сбежал, бросив хозяина на произвол судьбы? Совсем отчаявшийся подросток, у которого с испугу вообще отняло речь, наконец прочистил горло, прокашлявшись, и позвал фальцетом:

– Лешак, Лешак, ко мне! Ату ее, ату!

Казалось, пес вынырнул возле медведицы из-под земли. Ни мало не колеблясь, он молча рванул ее за бок и молниеносно отскочил на безопасное расстояние. Медведица круто развернулась и, как показалось Егорше, в недоумении уставилась на Лешака. Скаля клыки, бесстрашный пес смотрел на нее с не менее свирепым видом, чем она, готовый в любой момент повторить нападение. Этот поединок взглядами продолжался с минуту. Наконец зверюга как-то нерешительно повернула морду в сторону Егорши, будто выбирала на кого напасть, но Лешак не оставил ей времени на размышления: он проворно сменил позицию, оказавшись сбоку медведицы, и той ничего иного не осталось, как опять развернуться мордой к псу. Теперь разъяренная самка решила не устраивать смотрины, а сразу бросилась на Лешака. Пес не стал убегать, лишь отскочил на безопасное расстояние и снова сымитировал нападение. Так они вертелись на крохотном клочке суши до тех пор, пока медведица, не рассчитав дальности прыжка, не бултыхнулась в крохотное озерко. Недовольно рявкнув – на этот раз в полный голос – она выбралась на кочку и напрочь проигнорировав Лешака, державшегося поблизости, быстро пошла, иногда переходя на бег, к зарослям осинника. Наверное, холодная вода немного остудила ее пыл, и медведица приняла решение догнать других врагов, чтобы напасть на них из засады.

Егорша облегченно вздохнул и позвал:

– Лешак, ко мне!

Умный пес мгновенно прибежал на зов и встал на то место, где еще несколько минут назад находилась медведица.

– Лешак, дай слегу! Ты понял? Подай слегу. Ну миленький, ну пожалуйста… Сле-га. Дай слегу…

Пес озадаченно смотрел на хозяина. Лешака обучили многим штукам, но слова "слега" в его собачьем лексиконе не было. Однако ему было хорошо известно слово "дай". И теперь Лешак мучительно соображал, чего хочет его друг и повелитель.

Наверное, минуты озарения бывают и у животных. Лешак как-то странно дернул головой – будто кивнул – и вцепился зубами в жердь. Она была для него тяжеловата, но пес, царапая когтями мшистый взгорок, всетаки подтащил слегу к самой ямине, где Егорша уже погрузился в грязь по грудь.

– Ближе, Лешак, ближе! – еще не веря в спасение, радостно восклицал подросток. – Дай мне! Дай!

Пес перехватил жердь почти посредине и, поднатужившись, одним рывком подвинул ее в направлении тонущего хозяина. И это последнее усилие увенчалось успехом – конец слеги едва не ткнул Егорше в ухо.

Бросив сук, который уже скрылся под слоем грязи, подросток схватился за жердь и приказал псу:

– Тяни! Лешак, тяни!

Эту команду умный пес знал. Он запомнил ее еще с тех пор, когда отец учил его крепкому хвату, очень необходимому в охоте на крупного зверя, в частности, на медведя. Сначала щенка приучали играть с ремнем, пытаясь вырвать его из еще не окрепших зубов будущего охотничьего пса. Затем ремень заменяли деревянной чуркой – чтобы сделать жестче прикус. После приходил черед кольца из толстого резинового шланга, через который пропускали веревку и подвешивали к перекладине. Пес хватал кольцо зубами, а отец раскачивал его словно на качелях. Таким образом развивались челюстные мышцы. Нередко Егорша подменял отца на этих своеобразных тренировках, и тогда во дворе возникала куча мала, когда трудно было понять, где Лешак, а где Егорша, одетый в шубейку из волчьей шкуры.

Пес понял, что от него требуется. Он вцепился в другой конец слеги и начал упираться изо всех сил.

Конечно, ему было нелегко и пожалуй пес не смог бы самостоятельно вытащить Егоршу из трясины, но Лешак сделал главное – дал подростку своего рода мостик шириной в одну жердь, по которой он медленно, по сантиметру, начал взбираться на пригорок, подтягиваясь на руках…

Егорша поначалу даже не поверил, что выбрался из ямины. Он одной рукой гладил ластившегося пса, а другой ощупывал сухой мох и твердую землю. Силы совсем оставили подростка, и он минут десять отлеживался, бездумно уставившись в предзакатное небо. Но едва одеревеневшие мышцы отпустило, Егорша встал и, раздевшись догола, сам помылся в озерке и постирал грязную одежду. Главной его бедой стали патроны, искупавшиеся вместе с патронташем в жидкой грязи; берданку, как и слегу, он выронил на пригорке, а потому оружие в чистке не нуждалось.

Пригорюнившись, юный мститель пересчитал не подмокший боезапас – у него осталось всего четыре надежных патрона, пыжи которых были залиты воском. Остальные теперь оказались ненужным балластом, и подросток оставил их вместе с патронташем в приметном месте – все легче идти. Конечно, с таким количеством патронов нечего было и думать ввязываться в перестрелку с бандитами, вооруженными карабином и мелкашкой. Но Егорша, опять загоревшись ненавистью к убийцам родителей, совершенно не колеблясь снова встал на их след…

Они все-таки к реке вышли. Когда Егорша преодолел неширокий ручей, за которым начиналась каменистая возвышенность, упирающаяся прямо в берег, то сразу заметил мерцающие среди деревьев проблески одинокого костра. Наверное, беглые зэки решили просушить одежду и приготовить горячий ужин. С точки зрения маскировки они совершили большую глупость – как на не искушенный взгляд. Но подобравшись поближе, Егорша понял, что бандиты вовсе не такие глупцы, как казалось поначалу. Они разожгли костерок в сооруженном из свежесрезанных сосновых веток шалаше с двумя противоположно расположенными выходами. Так что с перевала и вообще издали огонь заметить было невозможно. Только вблизи можно было увидеть языки пламени, иногда проникающие сквозь щели в шалаше; таким образом они и открыли Егорше место привала беглых зэков.

Подросток залег за поваленной бурей лесиной. Ему был хорошо виден один из входов в шалаш, и Егорша мучительно размышлял, что ему делать дальше. Бандиты охрану не выставили, понадеявшись на глухомань, и сгрудились возле костра полураздетыми, дожидаясь пока не сварится в принадлежавшем отцу котелке какая-то похлебка. Их одежда сушилась здесь же, развешанная на приставленных к зеленым стенам шалаша рогулькам. Подросток то брал кого-нибудь из убийц на мушку, то опускал берданку весь во власти сомнений. Что если он не успеет уложить хотя бы двоих? За первый выстрел Егорша не сомневался – он бил любую птицу влет. Но разве оставшиеся в живых бандиты будут ждать, пока он перезарядит ружье? Егорша вовсе не боялся умереть, как это ни странно для его возраста. Он страшился единственного – что погибнет, так и не отомстив за смерть родителей.

Неожиданно Егорша увидел, как возле шалаша мелькнула чья-то большая тень. Она была похожа на черный призрак – бесшумная и быстрая. Подросток вжался поглубже в свое мшистое ложе и затаил дыхание. По поведению лежащего рядом Лешака, который слегка приподнялся и наморщил морду, обнажая клыки, Егорша понял кто навестил бивак бандитов…

Беглые зэки в первое мгновение не поняли, что за ревущее страшилище обрушило свою грузную тушу на их шалаш. А когда сообразили, то было поздно – мстительная медведица сгребла в свои титанические объятия первого попавшегося. Им оказался худосочный Зяма.

Малеванный, несмотря на свои уже немалые годы, опомнился быстрее, чем молодой Чагирь, который от неожиданности сначала упал в костер, перевернув котелок с похлебкой, а затем, обожженный пламенем, кулем выкатился наружу. Пахан схватил карабин и с близкого расстояния, практически в упор, выпустил всю обойму в медведицу, рвущую на части несчастного Зяму. Но живучая зверюга, оставив растерзанную жертву, на последнем издыхании достала Малеванного и содрала с него скальп. Вопль пахана слился с хрипом умирающей медведицы, и дальнее эхо возвратило его ослабленный отзвук к берегу реки, чтобы утопить в бездонной мари…

Егорша, ошеломленный увиденным и испуганный, лежал, стараясь не дышать. Огонь в костре погас, и в темноте не было видно, жива медведица или нет, а потому он боялся даже шелохнуться, чтобы не выдать свое месторасположение. Подросток хорошо знал коварный нрав зверя, способного притвориться мертвым, чтобы обмануть самого сильного и опасного врага всего мира животных – человека. Иногда даже опытные таежники попадались на эту удочку, и когда потерявшие бдительность охотники подходили на расстояние прыжка, то спастись от разъяренного ранениями медведя было практически невозможно – с виду медлительный и добрый персонаж детских сказок мгновенно превращался в молниеносного всесокрушающего монстра.

Так прошло часа два, а может быть и больше. Возле шалаша царила тишина, и только неумолчное бормотание реки на перекатах напоминало, что время не уснуло и не остановило свой бег и что Егорше пора заняться последним из бандитов. Его не было ни видно, ни слышно. Похоже, Чагирь с перепугу убежал куда глаза глядят, и подростку мало верилось, что у него хватит смелости и сообразительности вернуться на место привала – в тайге неопытному человеку и днем трудно сыскать верную дорогу, а про ночь и говорить нечего. Особенно если за плечами маячит сама смерть в образе медведицы.

И все-таки Егорша ошибся. Он уже подумывал об отдыхе (время давно перевалило за полночь), потому что в ночной тайге искать следы не имело смысла, и прикидывал, где найти местечко поукромней, как Лешак насторожил уши и едва слышно заурчал – подал условный знак хозяину. Удивленный и обеспокоенный подросток погладил пса по голове – мол, все понял, спасибо – и напряг зрение. Кто-то (неужто Чагирь!?) осторожно приближался к шалашу со стороны реки – там находилась так называемая заячья тропа, протоптанная таежной живностью к ягодникам, обычно растущим на открытых местах у берега, где их не затеняют большие деревья.

Егорша взвел курок ружья и привычным движением приставил приклад к плечу. Ложе берданки было не заводским, а самодельным. Отец где-то достал вишневый чурбан и строгал его почти месяц, пока не подогнал новый приклад под руку Егорши. Теперь он показался подростку теплым и живым, будто его только что держал батя. Горькие и совсем свежие воспоминания обожгли сердце юного мстителя, и невольные слезы затуманила глаза.

Опомнившись, он поторопился смахнуть соленые капельки рукавом и, крепко стиснув зубы, медленно повел стволом, следуя им, как указкой, за передвижениями Чагиря (да, это был молодой бандит; Егорша узнал его по характерной походке), темная фигура которого уже маячила возле шалаша. Подросток никак не мог решить казалось бы простую для такого отменного стрелка, как он, задачу: куда целиться – в голову или грудь беглого зэка? Несмотря на безлунную ночь, ему вполне хватало света от звезд и все еще тлеющих угольев, чтобы сделать точный выстрел, так как от места его засады до разрушенного шалаша было не более двадцати метров. Но когда Егорша "усаживал" Чагиря на мушку и его указательный палец уже был готов мягко и плавно нажать на спусковой крючок, некая таинственная сила, исходящая с глубин подсознания, властно сковывала кисть правой руки. Недоумевающий подросток даже выругался сквозь зубы, хотя до этого никогда не употреблял бранных слов.

Тем временем, пока Егорша боролся сам с собой, Чагирь зашел за шалаш и скрылся с поля зрения.

Огорченный подросток прислушался. И встревожился – молодой бандит с кем-то разговаривал. Судя по тембру, это был голос Малеванного, хотя от его рокочущего баса остались лишь редкие хриплые всплески.

Похоже, пахан находился в плачевном состоянии, а потому чередовал тихую замедленную речь с жалобными стонами: -… Помоги, Чагирь… а! Болит… Перевяжи… Где-то должны быть бинты и йод… ох…

Чагирь что-то ответил, но Егорша не расслышал. Умирающий костер начал постепенно пробуждаться – видимо, молодой бандит подбросил на тлеющие уголья сушняку. Теперь страшная картина разгрома, учиненная обезумевшей от горя медведицей, предстала перед глазами подростка во всей своей неприглядной наготе.

Зяма был буквально разодран. Его тело превратилось в бесформенную кучу тряпья и окровавленной плоти.

Малеванный выглядел несколько лучше, если можно сравнивать состояния вечного покоя и вынужденной готовности вскорости принять его. Левая рука пахана была раздроблена, а голова представляла собой сплошную рану. Он уже не лежал, а сидел, прислонившись к дереву. Чагирь копался в вещмешках, разыскивая медикаменты, но без особой прыти. Иногда он бросал странные взгляды на Малеванного, который, похоже, совсем потерял силы – сидел, тихо постанывая и опустив голову на грудь.

– Чагирь… быстрее… Болит… сука! Нужно наложить жгут на руку… возьми ремень от мелкашки. Что ты медлишь!?

– А куда спешить? До утра еще далеко… – безразлично ответил Чагирь, глядя куда-то в сторону.

– Та-ак… – с угрозой протянул Малеванный. – Ты что задумал?

– Ничего такого, что идет вразрез с планом побега, – пожал плечами молодой бандит.

– Брось темнить! Ох… а-а… – от резкого движения (пахан быстро потянул к себе карабин) ему стало дурно.

– Хлебни чуток, – Чагирь протянул Малеванному фляжку со спиртом. – Бинтов нету, но я нашел новое белье… порву сейчас на полосы и сделаю перевязку.

– Болит, спасу нет… – Малеванный заскрипел зубами. – Помоги, я встану… лады? А! Твою мать…

Пахан, скорчившись от боли, снова опустился на землю. Весь в бинтах, на которые пошли подштанники Егоршиного отца, окровавленный, с темным диким лицом и блуждающими, словно у безумного, глазами, Малеванный выглядел как буйно-помешанный. Он говорил почти без остановок, при этом страшно сквернословя. Несомненно, пахан был сильным и по-своему мужественным человеком, но все равно время от времени нервно вздрагивал, поглядывая на тушу медведицы, возле которой ловко орудовал ножом Чагирь, вырезая лучшие куски мяса.

– Нам что, медвежонка будет мало? – спросил Малеванный.

– Лишний запас горб не трет, – ответил Чагирь. – Когда еще подвалит такая лафа.

– Тебе бы все жрать… – Малеванный с отвращением смотрел на полосы медвежатины, которые его молодой товарищ развешивал вокруг костра для вяления.

– Путь не близок… – коротко ответил Чагирь.

– Нужно похоронить Зяму.

– Утром.

– Сейчас! Убери его отсюда.

– Нервишки шалят? – с нехорошим смешком поинтересовался Чагирь.

– Кончай борзеть, ты, шестерка! Я не привык повторять. Оттащи Зяму подальше и брось в трясину.

– Малеванный, ты забываешься… – голос Чагиря переполняла злоба. – Здесь тебе не зона. И ты не в таком состоянии, что можешь права качать. Захлопни пасть и сиди молча, пока тебя не спросят.

– Ты… ты что-о!? – Малеванный даже захлебнулся от ярости. – На кого бочку катишь, гнида!? Кто здесь пахан, ты или я!?

– Вы, ваше высочество, – Чагирь откровенно рассмеялся. – До тех пор, пока не придет амбец. А он уже не за горами.

– Хочешь меня на распил пустить? – Малеванный передернул затвор карабина. – Попробуй. Стой там!

Дернешься – получишь пулю. – Он стал на удивление спокойным – зловеще спокойным – и выдержанным.

– Зачем дергаться? – пожал плечами Чагирь. – Я лучше отдохну. С утра пораньше нужно плот варганить… одному. И не гони понты – мне на них плевать. И еще – если думаешь, что я тебя боюсь, то тогда ты просто дурак. Повторяю – здесь не зона.

– Падло… – на темном лице Малеванного сверкнули в зверином оскале все еще крепкие крупные зубы. – Ты смеешь назвать меня дураком? Подохни, сучара! – он с усилием поднял карабин и нажал на спусковой крючок.

В ночной тишине раздался громкий щелчок бойка.

– Что… как!? – пахан рванул затвор, чтобы посмотреть в патронник.

– А вот так, чушкарь ушастый, – Чагирь с нехорошей ухмылочкой протирал тряпицей рукоятку ножа. – Похоже, у тебя в школе по арифметике был неуд. Совсем считать не умеешь. Карабин – не автомат. Патроны твои давно тю-тю. А остальной боезапас вот в том вещмешке, – он ткнул пальцем в сторону – туда, где навалом лежали позаимствованные на кордоне вещи. – Так что, как говорится, слезай, приехали.

– Я тебя… с того света достану… – прорычал Малеванный, брызгая слюной. – Ты!.. – он от бешенства потерял дар речи и только мычал что-то маловразумительное – скорее всего, матерился.

– Не я первым начал этот цирк с карабином. И не я хотел тебя грохнуть за здорово живешь. – Чагирь говорил медленно, стараясь сохранять спокойствие. – Ты и в зоне был дерьмом, все права качал да ребра мужикам ломал. Не будь побега, тебя суки в параше утопили бы еще месяц назад. Это я, уже зная, что ваша компашка берет меня с собой, уговорил их немного подождать – якобы для того, чтобы момент выбрать более подходящий. Не знал? Тогда просвещайся… пока еще сопишь в две дырки.

– С-сука-а… – прошипел Малеванный и завыл, как волк-подранок: – У-у-у…

– Не вой на беду, урод. Прощай, завшивленный пахан…

Чагирь метнул нож так быстро, что Егорша, который, затаив дыхание, с невольным трепетом слушал этот страшный диалог, увидел только его рукоять, уже торчащую из груди Малеванного. Пахан дернулся несколько раз и затих. Чагирь удовлетворенно хмыкнул, выдернул нож из тела и воткнул его несколько раз в землю, очищая от крови. Затем он подошел к костру и, насадив кусок медвежатины на прут, положил его на рогульки, чтобы приготовить себе завтрак – небо на востоке уже начало светлеть и до рассвета оставалось не более часа.

Ошеломленный трагедией, разыгравшейся на его глазах, Егорша уже не знал что и делать. Чувство мести, поддерживающее подростка на всем пути от кордона до берега реки, не то чтобы угасло, но стало каким-то приглушенным, будто огонь в груди погас и остались лишь тлеющие уголья, присыпанные пеплом.

Воспитанный в любви, мальчик впервые в жизни столкнулся с нечеловеческой жестокостью и невероятным цинизмом. И если еще вечером он был готов перестрелять убийц родителей, словно куропаток, то теперь в его душе что-то перевернулось, и никакая сила не могла заставить подростка хладнокровно свершить задуманное.

Но он не мог, не имел права, отпустить Чагиря безнаказанным. Что делать, что делать!? С такими мыслями Егорша промаялся до восхода солнца, и лишь когда его первые лучи позолотили верхушки деревьев, он наконец принял решение…

Чагирь спал. Он так сильно устал, что уснул мертвецким сном с недоеденным куском медвежатины в руках.

Костер едва теплился, и легкий низовой ветерок разнес весть таежным обитателям, что их главное пугало – огонь – на последнем издыхании и что рядом с ним находится гора мяса. Лешак извелся, сдерживаемый неумолимым хозяином: своим великолепным нюхом пес мог чуять дичь на большом расстоянии, а здесь она была совсем рядом. Егорша уже заметил лисий выводок, беспокойно шастающий в густом осиннике; наверное, молодняк вела старая опытная лиса, которую на мякине не проведешь – она выжила только потому, что боялась даже собственной тени. Подросток не сомневался, что привлеченные аппетитными запахами свежатины где-то неподалеку бродят и волки, и росомаха, не говоря уже о мелких хищниках, для которых даже крохи со стола крупного зверья – настоящий пир.

Бандит проснулся только тогда, когда веревочная петля захлестнула ему шею. Егорша понимал, что тягаться силой с Чагирем он не может – тот все-таки был старше и гораздо опытней – а потому пошел на хитрость.

Подросток соорудил из веревки большой силок и с невероятным терпением и бесстрашием настораживал его почти час, пока не подвел петлю под голову Чагиря – тот наконец перевернулся на бок и угодил в смертельную ловушку. Мгновенно затянув узел удавки, Егорша подтащил ничего не соображающего, а потому почти не сопротивляющегося, бандита к сосне и, перекинув веревку через сук, сначала заставил Чагиря встать на ноги, а затем быстро намотал свободный конец веревки на ствол. Теперь бандит свободно мог только дышать; при любом резком движении петля затягивалась.

– Ты… кхр! – закашлялся Чагирь. – Ты кто?!

Подросток молчал. Он нашел неподалеку подходящую жердь и обрезал ее в нужный размер.

– Пацан… – наконец сообразил Чагирь, кто перед ним. – Зачем ты меня привязал?

Вопрос был совершенно глупым, это сразу понял и бандит, а Егорша – тем более; он по-прежнему деловито орудовал ножом, делая на толстой жерди глубокие зарубки.

– Слышь, малый, отпусти меня, а? – жалобно заныл Чагирь, видимо решив сменить тактику. – Чего я тебе сделал? Я охотник, на меня напали… эти… – он запнулся, подыскивая нужное слово. – Не знаю, кто они. В меня стреляли… Отвяжи, больно… – бандит попробовал сменить положение, но тут же немедленно выпрямился во весь рост – смазанная медвежьим жиром петля вгрызлась в горло, перехватив дыхание. – Кхр!

Кх-кх… З-задавит…

– Помолчи и стой спокойно. Будешь упираться – получишь пулю, – Егорша перезарядил карабин и, подойдя к Чагирю сзади, положил жердь ему на плечи. – Подними руки. Быстрее! – он больно уколол бандита ножом.

– И не трепыхайся… если хочешь еще немного пожить.

Чагирь не стал упираться и покорно дал привязать руки к жерди. Егорша критически осмотрел распятого бандита и остался доволен. Затем, связав ему ноги, он приказал Лешаку сторожить пленника, а сам лег спать – тяжелая дорога и бессонная ночь гнули его к земле с непреодолимой силой…

Он проспал до обеда. Не кормленный Лешак с вожделением поглядывал на куски медвежатины, но, повинуясь приказу хозяина, не отошел от Чагиря ни на шаг. Бандит даже не делал попыток освободиться – здоровенный пес при малейшем его движении злобно щерил клыки и угрожающе урчал. Пока Лешак насыщался, Егорша собирал пожитки. Он сложил в вещмешок все продукты, уворованные бандитами, добавив еще и вяленого мяса. Затем подросток отвязал Чагиря от дерева и, приспособив мелкашку, берданку и остальную поклажу ему на закорки, дернул за конец веревки, привязанной к талии молодого бандита:

– Топай. И не балуй – я не промахнусь, – Егорша многозначительно похлопал по прикладу карабина, который он держал наизготовку.

– Братан, может, все-таки договоримся, а? – заискивающе спросил Чагирь.

С привязанными к жерди руками, он напоминал Егорше распятого римского раба – такую картинку подросток видел в учебнике истории, оставленном ему ссыльным учителем.

– Серый волк тебе братан, – отрезал Егорша. – Иди, гад, и не дергайся.

– Кто ты? – Чагирь даже отшатнулся, встретив взгляд подростка, пылающий ненавистью.

– Я тот, у которого вы, подонки, убили мать и отца. Пошел! – едва сдерживая себя, чтобы не нажать на спусковой крючок, Егорша с силой ткнул дулом карабина в живот бандита.

Тот даже не охнул от боли. Глаза Чагиря вдруг остекленели, и он, опустив голову, молча поплелся впереди Егорши.

Их ждала трудная и длинная дорога.

Глава 12. Сатанист

Клевахин смотрел кино, отснятое Тюлькиным на похоронах Опришко и Кирюхина – в последний путь их провожали вместе. Именно кино, а не просто материалы оперативной видеосъемки: такого помпезного мероприятия город не видывал лет двадцать пять – со дня смерти молодого и энергичного первого секретаря обкома партии, по своей зеленой наивности решившего покончить в подведомственном ему регионе с кумовством и очковтирательством. (По официальной версии Первый попал в автокатастрофу, но опер Клевахин по чистой случайности успел ознакомиться с заключением медэксперта до того, как все материалы следствия изъял КГБ, где черным по белому было написано, что секретарь умер примерно за час до столкновения его служебной "Волги" с грузовиком от сердечного приступа; якобы сердечного приступа).

Кино было и впрямь весьма занимательным. Тюлькин только похрюкивал рядом от радости, когда Клевахин в который раз хвалил его за незаурядные операторские способности – старлей сумел запечатлеть на пленку самое главное, ради чего, собственно, и послал майор своего помощника на свершение служебного проступка.

– Какие люди в Голливуде… – мурлыкал себе под нос назойливо втемяшившуюся в голову песенку Клевахин, когда ему приходилось делать очередной стоп-кадр.

Да, процессия скорбящих впечатляла. Рядом с вице-премьером, родственником усопшего Опришко, шагал с хмурой азиатской физиономией вор "в законе" Чингиз, чуть поодаль рядком топтали чисто вымытый по случаю похорон асфальт начальник городского управления внутренних дел и "положенец" Базуль, управляющий областного отделения Госбанка едва не в обнимку шел вместе с некогда известным карточным шулером, а ныне богатым бизнесменом, продюсером фильмов "про братву"; помощник прокурора любезно беседовал с отпущенным под залог "избранником народа", которого спасала от тюрьмы его депутатская неприкосновенность и миллионы долларов, украденных им у своих глупых и чересчур доверчивых избирателей; мэр города, бывший партийный секретарь, безбожник и антихрист, едва не рыдал на плече у ряженого, истинно верующего атамана какого-то казачества, грудь которого украшали кресты и медали…

Бедлам! Бред! Клевахин только головой качал, глядя как чеканят шаг по сторонам траурной процессии бритоголовые "быки" в одинаковых черных куртках – охрана городского бомонда. Похоже, этими похоронами местные мафиози решили продемонстрировать народу кто на самом деле в городе правит бал.

Но особое внимание майора привлек высокий мужчина с рукой на перевязи, одетый во все черное. Он держался ровно, будто проглотил жердь, а его аскетическое лицо с крупным орлиным носом было неподвижным и бесстрастным. Мужчину хорошо охраняли – рядом с ним шагали такие же, как он, полузомби с отсутствующим выражением лиц и мертвыми ничего не выражающими глазами.

Это был Джангиров, глава секты сатанистов, как теперь точно знал Клевахин. Описание его внешности присутствовало и в показаниях Гольцова, охранника покойного Кирюхина, и в "чистосердечном признании" горе-динамитчика, богобоязненного Усольцева. И сегодня, ровно в одиннадцать нуль-нуль, майор ждал вызванного повесткой Джангирова для очень важной беседы.

Правда, Клевахин очень сомневался, что этот таинственный тип будет спешить к нему на встречу. У таких проходимцев всегда найдется масса документально подтвержденных причин, препятствующих исполнению гражданского долга – майор все-таки не рискнул поступить как обычно в таких случаях, и в повестке любезно назвал Джангирова свидетелем… -…Мне сказали, что ее не видели недели две, – голос Тюлькина вернул майора к действительности.

– Что? – недоуменно спросил Клевахин.

– Так я это… про девушку… – смешался старлей.

– А-а… – понимающе кивнул майор. – Ее родственников отыскал?

– Не-а, – сокрушенно вздохнул Тюлькин. – Она приезжая.

– Письма?..

– Подметено вчистую. Она снимала однокомнатную квартиру в Озерках – ну вы знаете – и жила без прописки. Соседям представилась как Лизавета. Да, да, именно – Лизавета. Или деревенщина, или шарила под сельскую. Жила тихо, никто к ней не приходил, даже подруги… если, конечно, они у нее были. Не говоря уже о мужчинах.

– А как насчет работы?

– Скорее всего, где-то трудилась: уходила в семь утра и являлась домой обычно после шести вечера.

– Что говорит квартирная хозяйка?

– Это еще та рыба… бляха-муха… – выругался Тюлькин. – Молчит словно партизанка. Или несет какуюнибудь чушь. По-моему, она свихнулась на почве политики. Все долдонит о новом пришествии коммунистов и рассказывает, как ей хорошо жилось при советской власти. Соседи говорили, что она постоянно ходит на митинги левых и даже состоит в партячейке, притом едва не на главных ролях. Старая мымра, мать ее…

– Короче говоря, полный облом… – то ли спросил, то ли констатировал Клевахин.

– Прижать бы ее, но как?

– Сапогами по ребрам, – раздраженно буркнул майор. – Черт! Куда не кинь, везде клин. Ладно, придется еще и мне с нею побеседовать. Кстати, фамилию девушки она тоже не назвала?

– На склероз сослалась. Но чует мое сердце – темнит, зараза. Или кого-то боится, или не желает колоться изза упрямства. Может, ее посадить на казенные харчи? На пару суток?

– Долго думал? – с сарказмом спросил Клевахин.

– Так ведь закон не возбраняет. Статейку найти – раз плюнуть.

– Типун тебе на язык. Мне только и не хватает, чтобы Атарбеков ноги за такую "липу" оторвал. Руки он и так почти каждый день выкручивает… вместе с Бузыкиным.

– М-да… – многозначительно промычал Тюлькин и с расстройства начал грызть ногти.

Девушка, о которой шла речь, была та самая, кладбищенская, с порезом на груди, ловко улизнувшая от оперативной группы в чем мать родила. Как оказалось, она-то и подвигла богобоязненного тихоню Усольцева на свершение теракта. Его история была в одно и то же время обыденной и совершенно экзотической. Он встретил ее, как обычно и бывает, случайно и вовсе не в церкви, что можно было предположить исходя из жизненной позиции Усольцева. Девушка ехала в трамвае, в вечерний час пик, и в давке ее прижали к хилым мощам современного пуританина с такой силой, что он едва не испустил дух, уткнувшись лицом между двух тугих холмов весьма соблазнительного бюста.

Этот скоротечный и с точки зрения христианской морали предосудительный контакт имел далеко идущие последствия. Впервые в жизни не пользующегося благосклонностью противоположного пола Усольцева не только не оттолкнули, но даже, как ему показалось, отнеслись с приязнью.

Дальнейшее происходило будто в рыцарских романах. Потерявший голову от мгновенно вспыхнувшей безрассудной любви, женатик Усольцев выследил где живет девушка и почти каждый вечер томился под ее окнами, с душевным трепетом ожидая неизвестно чего – объясниться ему не хватало смелости. Впрочем, случись так, можно было только посочувствовать новоявленному Казанове – узнай о его любовной интрижке супруга, от ветреного муженька только перья полетели бы. Клевахин подозревал, что дородная женушка несчастного влюбленного частенько его поколачивала; а рука у нее была тяжелая.

К большой досаде майора, Усольцев не знал, где работает девушка – он ни под каким видом не мог пропустить заутреню. Но зато тайный воздыхатель сумел проникнуть в самую сокровенную тайну девушки – к его ужасу оказалось, что по вечерам она не только вышивает гладью, как ему мыслилось, но еще и посещает сатанинские сборища в особняке Джангирова. Ему удалось проследить и где свершаются ритуальные мистерии секты сатанистов, хотя это было далеко не просто – девушку везли на кладбище машиной, с которой транспорт Усольцева, старенький велосипед, конечно же состязаться в скорости не мог.

В этом ему подсобил один из знакомых, у которого был "москвич".

Пораженный в самое сердце, оскорбленный в лучших своих чувствах, Усольцев решил отомстить негодяям, умыкнувшим у него мечту. Подвести под это мероприятие, так сказать, идеологическую базу не составило особого труда – в любой, даже самой мирной религии всегда найдется лазейка, оправдывающая преследование и уничтожение иноверцев, а тем более – слуг Сатаны. В свое время отец научил Усольцевамладшего обращаться со взрывчаткой, готовя себе смену. Но сын не оправдал его профессиональных надежд, хотя рыбу в старом карьере, который превратился в глубоководный пруд, все-таки глушил. Правда, по молодости. Найти взрывчатку и детонаторы особого труда не составило – отец был запасливым человеком…

– Все, – сказал Клевахин, устало потирая глаза. – На сегодня достаточно. Через полчаса у меня встреча… на высшем уровне. Забирай аппаратуру и дуй домой. Кассету я оставлю у себя. Встретимся после работы.

Нужно кое-что обсудить. А пока поработай с соседями девушки над ее фотороботом. Надеюсь, теперь ее изображение будет выглядеть гораздо достоверней прежнего.

– Есть! – охотно откликнулся Тюлькин.

Упаковав личный видеомагнитофон и небольшой телевизор в коробки, он вызвал дежурную машину и отбыл. Клевахин решил не рисковать, а потому не воспользовался техникой управления…

Атарбеков появился ровно в одиннадцать. Помня свое обещание пригласить его на встречу с Джангировым, майор не осмелился "забыть" о нем. Впрочем, он почему-то был уверен, что следователь пришел бы в любом случае.

Они довольно сухо обменялись приветствиями и томились в обществе друг друга почти полчаса – Джангиров не торопился. Клевахин уже начал сомневаться, что глава секты сатанистов соизволит явить ему свой лик, но тут раздался стук в дверь и на пороге кабинета появился черный человек. Если Джангиров хотел произвести соответствующее впечатление на опера, то он этого добился с лихвой – майор невольно вздрогнул, встретив его тяжелый, пронизывающий насквозь взгляд. Джангиров был высок, жилист и неестественно бледен. Черное длинное пальто и широкополая шляпа дополняли его внешний облик – ну прямо вылитый вампир из зарубежных кинострашилок. Такой ернической мыслью попытался успокоить себя Клевахин, но в душе у него почему-то поселился неприятный холодок.

– Вы майор Клевахин? – спросил Джангиров, глядя в пространство между следователем и майором.

Голос главного сатаниста был ровный и безжизненный; даже при очень большом воображении трудно было уловить в нем признаки каких-либо человеческих эмоций.

– Присаживайтесь, – вместо приветствия довольно грубо сказал Клевахин, разозлившись без видимой причины.

Впрочем, причина все-таки имелась: еще никто и никогда прежде не входил в его кабинет с таким самоуверенным видом, а тем более – не поздоровавшись.

Джангиров, не снимая шляпы, сел на предложенный стул и уставился на Клевахина немигающими глазами.

Майор снова почувствовал, что ему стало неуютно. Наверное, такие же чувства испытывал и Атарбеков, который вдруг заерзал и прокашлялся, будто у него в горле запершило.

– Фамилия, имя, отчество? – официально начал Клевахин, намеренно не объясняя Джангирову по какому поводу его вызвали.

– Джангиров Тимур Александрович, – почти не разжимая губ, сказал сатанист.

Оформив надлежащим образом шапку протокола, Клевахин посмотрел на Атарбекова. Тот ответил красноречивым взглядом: сам затеял эту кашу, сам и расхлебывай.

– Вас вызвали как свидетеля происшествия на кладбище… – майор назвал дату. – Что вы можете сказать по этому поводу?

– Ничего, – коротко и безразлично ответил Джангиров.

– То есть?..

– Разве я не точно выразился?

– Вы не желаете говорить на эту тему или не знаете, о чем идет речь?

– Второе, – зрачки черных глаз Джангирова расширились, превратившись в бездонные колодцы, и Клевахин почувствовал, как по спине пробежал озноб.

– Вы хотите сказать, что вас там не было?

– Возможно.

– Прошу конкретней, – Клевахин наконец успокоился и уже держал дьявольский взгляд Джангирова, как оправившийся после нокдауна опытный боксер-профессионал атаки своего более молодого противника, спокойно выжидая нужный момент для контрнаступления.

– Да, я приходил на кладбище, – не стал отпираться Джангиров.

Конечно же, он не был настолько наивен, чтобы не знать простую, словно выеденное яйцо ментовскую истину – без повода, подкрепленного фактами, в "убойный" отдел уголовного розыска на допрос не вызывают; даже в качестве свидетеля.

– Ну и?..

– Скажем так – я уехал оттуда раньше… тех самых печальных событий.

Да, Джангиров был ловчила еще тот…

– Вы хотите, чтобы я именно такой ответ занес в протокол?

– Да, – чуток поколебавшись, ответил главный сатанист города.

– Нет проблем, – покорно согласился майор.

Видимо, что-то в его голосе Джангирову не понравилось и он буквально вонзил в Клевахина свои черные зенки.

– А какая причина вас привела на кладбище среди ночи? – продолжил расспросы Клевахин.

– Личная, – отрезал Джангиров.

– Ну? – деланно удивился майор. – Надеюсь, это не очень большая тайна? Поделитесь…

– Запишите в свои бумаги то, что я сказал, и закроем этот вопрос.

– Хорошо, запишем… – Клевахин саркастически ухмыльнулся – это чтобы поколебать уверенность Джангирова в своей неуязвимости.

Увы, выстрел оказался холостым. Если на других такой прием действовал как раздражитель, то Джангиров его полностью проигнорировал; или сделал вид, что проигнорировал.

– Что у вас с рукой? – невинно поинтересовался майор.

Перевязь, которая была у него на похоронах, Джангиров уже снял, но руку держал в кармане пальто.

– Ушиб, – коротко ответил сатанист.

Он не стал ни отрицать, что рука у него больна, ни спрашивать, откуда об этом известно майору, "Шустер курилка, шустер… – подумал Клевахин. – Ну да ладно, мы тоже, чай, не пальцем деланные…" – Пожалуй, нужно на ваш ушиб посмотреть нашим медэкспертам, – ядовито изрек майор. – Не возражаете?

– Возражаю! – на этот раз Джангирову выдержка изменила.

– А вот сейчас ваши возражения не принимаются, – жестко отрубил Клевахин. – Мы тут не в салочки играем, смею вам напомнить. Так что случилось с вашей рукой, милейший?

– Вы меня за этим вызывали?

– И за этим тоже. – Теперь майор перестал играть роль душки; он закусил удила и пер напролом.

– Я протестую. Повторяю – это мое личное…

– Пардон, уважаемый! – бесцеремонно перебил его Клевахин. – Посещение среди ночи погоста было вашим личным делом до тех пор, пока там не образовалась гора трупов. А теперь это наше дело, государственное.

И мне по долгу службы положено его расследовать. Потому я буду действовать так, как предписывает закон. Так что выбирайте: или вы рассказываете все, что знаете о событиях на кладбище, или…

– Минуту! – до сих пор молчавший Атарбеков резко встал. – Николай Иванович, на пару слов… – он показал на выход. – А вы подождите здесь, – вежливо, но сурово сказал он, обращаясь к Джангирову.

Клевахин молча повиновался. Он совершенно не удивился неожиданному предложению следователя; мало того – майор ждал чего-то подобного.

Под дверью кабинета стояли двое – телохранители Джангирова. Клевахин невольно удивился: несмотря на достаточно крепкие спортивные фигуры, лица у них были бледны до нездоровой серости, будто их только что выпустили из подвала, где держали взаперти не меньше года.

– А это что за неприкаянные сиротки? – насмешливо спросил майор. – По-моему, я вас не вызывал.

Парни молчали, переминаясь с ноги на ногу.

– Понятно. Глухонемые. Пропуска есть?

Один из телохранителей показал два невзрачных серых листика.

– Ладно. Только не торчите возле двери, будто здесь вход в мавзолей. Вон там стулья, садитесь.

Парни нехотя подчинились.

– Не угрозыск, а проходной двор… – пробурчал Клевахин и зашел в кабинет тезки, капитана Берендеева.

– Понял, – сказал Берендеев, заметив позади майора стройную подтянутую фигуру следователя, и поторопился покинуть помещение.

– Извини, на несколько минут… – сказал Клевахин с покаянной миной на лице.

– О чем разговор… – сочувственно осклабился капитан.

Атарбеков начал сразу, с места и в карьер:

– Николай Иванович, я с вами работаю уже давно и мне кажется имею право на личную просьбу.

– Темирхан Даудович, к чему такое вступление? Мы варимся в одном котле, а потому всегда нужно идти друг другу навстречу.

– Верно сказано. И вы в свою очередь можете на меня рассчитывать…

"Если я подставлю тебе задницу…" – мысленно добавил Клевахин, который уже понял, куда гнет следователь.

– Спасибо, – скромно молвил Клевахин (черт! чересчур скромно – ругнулся он про себя).

Атарбеков подозрительно посмотрел на него и продолжил:

– Николай Иванович, нужно оставить Джангирова в покое. Я понимаю, что не вызвать его на беседу вы не могли – закон есть закон. Но давить на него не стоит. Ну, был он на кладбище, так что с того?

– Темирхан Даудович, давайте не будем размазывать манную кашу по белому столу. Чай, не младенцы. Что он делал там в двенадцать ночи? Навещал усопших родственников, которые лежат на кладбище в Омске, за сотни верст от наших мест? Или искал клад, зарытый ханом Батыем? Пусть ответит хотя бы на этот вопрос.

– Он свидетель…

– Так пусть свидетельствует, а не корчит из себя графа Монте Кристо! Кстати, я не говорю уже о том, что Джангиров не только присутствовал на кладбище во время стрельбы, но был еще и ранен.

– Откуда?..

– Работаем, Темирхан Даудович, работаем. Мы с вами, – решил Клевахин польстить Атарбекову, – раскалывали орешки и покрепче. И Джангирову рога пообломаем… если вы забудете о своей просьбе.

– Николай Иванович, можно начистоту?

– Давно пора, – резко ответил Клевахин. – А то вы с Бузыкиным мало того, что считаете меня недалеким, так еще и пытаетесь держать на коротком поводке.

– Да, ваша обида справедлива. И не думайте, что я – сукин сын, радеющий только за собственные интересы.

Мне этот Джангиров, если честно, до лампочки. Он мне ни сват, ни брат, даже не седьмая вода на киселе. И уж тем более я и в мыслях не держу ставить вам палки в колеса по ходу расследования дела. Мало того, я искренне надеюсь, что мы найдем снайпера, устроившего бойню на погосте.

– Тогда за чем остановка?

– За малым – Джангирова прикрывают сверху. И очень серьезные люди. Против них идти – это все равно что пытаться голыми руками остановить танк.

– И эти… господа вручили вам белый флаг и послали ко мне в качестве парламентария?

– Для них я просто букашка. Говорю вам это как на духу. Меня попросил мой шеф, его еще кто-то, и так далее. Кто на вершине этой пирамиды, я не знаю. И не хочу знать. Но поверьте, я бы даже не осмелился подойти к вам с такой просьбой, не будь уверен в невиновности Джангирова перед законом. Да, темная история, да, его показания могли бы помочь следствию – в какой-то мере – но лучше все оставить на своих местах и не ворошить без особой нужды осиное гнездо.

– А если в ходе расследования всплывут факты, подтверждающие вину Джангирова?

– В чем именно?

– Вопрос чисто гипотетический.

– Если Джангиров преступник, то я умываю руки. Появится нужный фактаж – давите его, как вшу.

– А вы в таком случае поможете?

– Если честно, мне просто деваться будет некуда. Вы ведь знаете наши порядки: пока ты на коне – почет и уважение, как только где-нибудь оступился – сразу с дерьмом смешают, невзирая на заслуги и чины. У меня, как и у вас, "доброжелателей" хватает. И если я проигнорирую ваши материалы по Джангирову, а вы их пустите по другому каналу – ведь так оно и будет, нет? – то меня с огромной радостью прибьют гвоздями к стене на всеобщее обозрение.

– Вы меня убедили, – сказал, поднимаясь со стула, Клевахин. – Пусть катится этот чернокнижник… к бениной маме. Меня и без его постной рожи изжога мучает.

– Так мы договорились? – недоверчиво спросил Атарбеков.

– Рука руку моет, Темирхан Даудович. Мент менту глаз не выколет. Можете доложить по инстанциям, что Клевахин хрен забил на их любимца. Пусть порадуются.

– Не забуду… – следователь торжественно потряс руку майора. – Все, что от меня нужно…

"Как же… – думал Клевахин спустя десять минут, когда выпроводил Джангирова, от которого, несмотря на жару в кабинете, веяло могильным холодом. – Так я для тебя, дорогой мой Темирхан Даудович, ножки и раздвинул… Не верь женщине – обязательно когда-нибудь подставит свои прелести другому, не верь прокурору, ему наплевать на твое чистосердечное признание – все равно статью пришьет. А что касается этого чернокнижника, то пусть пока поплавает в мутной водичке. Пока я ему не смастерю железный кукан с зубьями – чтобы не сорвался. Чует мое сердце, что у него рыло не только в пуху, но и в перьях. Интересно, чтобы он запел, узнав, что мне известны его игры с ножиком? Не-ет, брат, Джангирова рано брать на цугундер. Рано. Спешка нужно только при ловле блох…"

Глава 13. Базуль

Так паршиво старый вор "в законе" не чувствовал себя никогда. Ни в зоне, где его держали неделями в карцере на воде и хлебе, ни во время одного из побегов, когда он провалился под лед и, весь окоченевший, шел наобум, чувствуя, как постепенно, по капле, жизнь сочилась из одеревеневшего тела, ни даже в момент судебного заседания, приговорившего Базуля к "вышке". Он всегда верил, что удача на его стороне.

Наказание карцером не могло длиться бесконечно, а в бараке вора ждала братва, горячий чифирь, стопарик и кусок сала; на пути обледеневшего беглеца обязательно должна была попасться охотничья избушка – так и случилось – где он отогреется и обсушится; "расстрельный" приговор заменили на пятнадцать лет строго режима, который, после того, как опрокинулся очередной генсек и на его место поставили нового полужмурика, скостили до "червонца"[20]. Такую жизнь Базуль себе выбрал с четырнадцати лет, а потому не жаловался, не скулил и считал любые неурядицы временными и не стоящими особых переживаний.

Но сейчас, на закате жизни, когда он наконец вкусил ее другую, сытую и достаточно безмятежную, сторону, Базуль вдруг с невероятной остротой ощутил свой близкий, умопомрачительно глупый и унизительный конец. Удача не просто отвернулась от вора "в законе" – она жестоко посмеялась, "опустив" его так, как он проделывал это в зоне со смазливыми мальчиками.

Однако самым обидным было то, что своим падением он обязан только себе. Кого винить? Балагулу?

Можно, конечно, пустить его на распил – а толку? Голова он, Базуль, с него и ответ. Куда не кинь, везде клин…

Как ни странно, в перестрелке погибло всего четверо – по два человека с каждой стороны – притом один из них поджарился заживо, когда взорвался бензобак "джипа". Зато раненных было шестеро. Если не считать Балагулы, который получил контузию. Скольких продырявили у Чингиза, Базуль не знал, но ему донесли, что приспособленная и экипированная для таких случаев подпольная больничка – бывшая грязелечебница, приватизированная одним из власть предержащих, дружком азиата – была забита "быками" под завязку.

Чтобы как-то сгладить неприятное впечатление от в общем-то неожиданной стычки, Базуль не поскупился и отвалил каждому из своих легионеров по две штуки зеленью, а семьям погибших купил квартиры, машины и дал по десять тысяч долларов.

Лишь Балагула, которого Базуль поначалу сгоряча посчитал единственным виновником кровавого побоища на "стрелке", получил шиш с маслом и корзину с фруктами – больничную передачу. Помощник вора " в законе" лежал отдельно от остальных раненных в охраняемой спецлечебнице для крутых и денежных, куда его, обеспамятевшего, отвезла братва, умыкнув прямо из-под носа ментов, целой оравой примчавшихся на разбор шапок. Он провалялся там почти неделю, полуоглохший и потерявший дар речи; хотя, скорее всего, Балагула просто не хотел ни с кем разговаривать. Сегодня его должны были выписать, и "положенец" ждал, когда он явится к нему, чтобы вместе разобраться в сложившейся ситуации – последние события поколебали веру Базуля в свои силы, и теперь он, как никогда прежде, нуждался даже не в помощи или совете, а в обычной дружеской беседе.

Балагула приехал в тот момент, когда Базуль наблюдал через вмонтированное в стену кабинета зеркальное стекло за рабочими, получавшими расчет по окончании строительства тайного подземного хода. Все они были шабашниками, приехавшими на заработки – в основном выходцами из Западной Украины. Деньги выплачивал обычно невозмутимый Шатоха, совершенно спокойно пропускающий мимо ушей ругань обозленных проходчиков, положивших в карман половину той суммы, что им была обещана. Для того, чтобы никто из шабашников не знал кому и где они роют подземный ход, их поначалу привезли во владения Базуля в закрытом фургоне, а затем держали взаперти и под надежной охраной до тех пор, пока они не сдали объект "под ключ". И теперь Шатоха монотонно бубнил, объясняя обманутым работягам, что из их заработка вычтены деньги, потраченные на харчи, зарплату охранникам и за жилье. Украинцы не соглашались с такой трактовкой договора, бунтовали и едва не брали за грудки секретаря-референта, и Шатоха все чаще с надеждой посматривал на зеркало, за которым скрывался босс.

– Может, подождать, пока ему эти хохлы рожу набьют? – мечтательно спросил Базуль, когда Балагула уселся в кресло и налил себе бокал апельсинового сока. – Она у него давно кирпича просит. Белая кость… мать твою…

Балагула за неделю, проведенную на больничной койке, здорово сдал: глаза ввалились и теперь казалось, что на их месте остались только темные впадины, на дне которых поблескивали серые капли свинца, кожа на прежде тугих щеках отвисла, а лоб и левая половина лица, обожженные при взрыве "джипа", представляли собой почти сплошную корку, смазанную какой-то гадостью с отвратным больничным запахом.

– Они его просто по полу размажут, – откликнулся охрипшим голосом Балагула. – Эти парни – шахтеры, так что рычаги у них будь здоров.

– Да, ты прав… – неохотно согласился Базуль и нажал кнопку вызова охраны. – Шатоху нужно спасать. Еще пригодится. Ты ему веришь? – неожиданно спросил он, резко поворачиваясь к Балагуле.

Тот некоторое время молчал, наблюдая за событиями в комнате с зеркальным стеклом, обычно служившей малым банкетным залом. Туда как раз ворвались вооруженные до зубов "быки", и обмишуленные рабочие, чтобы не потерять последнее, понуро и безмолвно направились к выходу во двор, где их уже ждала похожая на милицейский "воронок" закрытая машина.

– Нет, – наконец коротко ответил Балагула.

– Почему?

– Он чересчур хитрый.

– А ты сам что, душа нараспашку? – с насмешкой посмотрел на своего помощника "положенец".

– По крайней мере, не лезу без мыла в то самое место, – Балагула побагровел. – Конечно, я тоже не лох, но уж коль сел в телегу, то не спрыгну до самого конца. А у Шатохи только один Бог (правда с многими лицами) – американский бакс. Вот ему он действительно служит верой и правдой.

– До чего люблю базарить с учеными людьми, – иронично покривился Базуль. – И все-то вы знаете, и на все у вас есть готовый ответ. Интересно, а как бы ты меня охарактеризовал?

– Извините, Федор Лукич, но сегодня я меньше всего склонен заниматься диалектикой. У меня в башке до сих пор шмели гудят. Давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом.

– Диалектика… – в глазах старого вора мелькнул нехороший огонек. – Мудреные слова. Да, дорогой Федор Лукич, это тебе не по фене ботать. Пора, старый пень, вострить лыжи – и на свалку…

Базуль явно пытался "завестись", чтобы отвести душу. Балагула знал это свойство своего босса достаточно хорошо, а потому замкнулся и сидел, будто внезапно онемевший.

– Ну ладно, хватит воду лить. Поговорим о делах, – сказал, остывая, "положенец". – Я хочу услышать, что ты думаешь о событиях на "стрелке"?

– Сплошной идиотизм, – коротко и угрюмо ответил Балагула.

– Ты считаешь меня идиотом?!

– Не о вас речь. Нас просто стравили. Уж не знаю, кто подкинул Чингизу идейку насчет Кургузого рынка, но то, что он пел с чужого голоса – факт. Я не исключаю, что в городе вот-вот появится – или уже появилась, а мы пока не знаем – "третья" сила. И на нее сделали ставку те, кто вскорости придут к власти.

– Не чеши мне уши! Какая третья сила!? Большая часть ключевых постов в городе – наши. И я не вижу никого – за исключением Чингиза – кто бы мог нам противостоять.

– Вспомните Сандро. Уж он-то держал свой город, что называется, в ежовых рукавицах. Никто даже шевельнуться лишний раз без его разрешения не мог. И что? Как только Сандро завалили, сразу почти всю его братву взяли на цугундер. Кому мозги вышибли, кого в зону запихнули, сдав со всеми потрохами, а те, кто поумней, рванули когти, разбежались, куда глаза глядят. Теперь в городе правит бал какой-то Калина.

Вам он знаком? Нет? Кто он, откуда – никто ничего не знает. Вскочил, как прыщ на шее.

– Да, тут ты прав… – что-то неприятное – холодное и скользкое – шевельнулось, оживая, в груди и старому вору вдруг ни с того, ни с сего в очередной раз припомнился кошмарный сон, мучивший его уже больше двух лет: багровое небо, черная тайга, он сначала летит, а затем падает в пропасть, на дне которой его поджидает отвратительное чудовище с окровавленной пастью. – Налей, – вдруг сказал он Балагуле, наблюдавшему за ним с тревогой. – Нет, не коньяк – водку. Будешь?

– Спасибо, нет… – Балагула сосредоточенно цедил в сразу запотевший бокал ледяной шведский "Абсолют". – Бутерброд?..

– Не нужно, – Базуль жадно схватил бокал и выпил одним духом.

Полегчало. Суматошные мысли снова приобрели необходимую прозрачность.

– Значит, третья сила… – он в задумчивости пожевал сухими старческими губами. – Возможно и так. Похоже, нам предстоят нелегкие деньки.

– Похоже… – как эхо откликнулся Балагула.

– Сейчас пока тихо – подозрительно тихо – но, я думаю, вскорости придется и спать со стволами.

– Надо все-таки еще раз попытаться договориться с Чингизом.

– И отдать ему Кургузый рынок? – со злой иронией спросил "положенец".

– Рынок – всего лишь предлог для свары. Скорее всего, Чингизу навешали лапши на уши и он даже представить не может, чем закончится наше противостояние.

– Дурак он… козел гребаный… – отвел душу Базуль в изощренной блатной ругани. – Жили тихо-мирно, лохов доили, навар клевый – чего еще нужно? Да, он имел меньше, чем мы, но у него и людишек-то всего ничего.

– Пока не начался отстрел и наезды на наши точки, нужно в срочном порядке разведать обстановку.

Тщательно разведать. Включим все каналы, чтобы узнать откуда ветер дует.

– Верно. Чтобы определить, кого глушить в первую очередь, – мстительно сказал Базуль. – Мы эту "третью" силу должны на дерьмо перепустить. И как можно скорее.

– Все это верно, – Балагула сосредоточенно рассматривал свои руки. – Но почему вы ничего не рассказываете о вашем разговоре с Чингизом на "стрелке"? Неужто вы так серьезно побили горшки, что сразу последовала разборка?

– В том то и дело, что нет. Да, повздорили, да, погорячились, но чтобы тут же начать бойню… Ума не приложу, зачем Чингиз полез на рожон?

– А он и не полез. Чингиз сейчас и сам в недоумении.

– Не понял… Как это – в недоумении? Первым обнажил стволы – а теперь в затылке чешет?

– Ходят слухи, что Чингиз думает будто это вы дали сигнал палить.

– Я!? Да в своем ли он уме!? Мне в тот момент такое и в голову не могло прийти. Конечно, к "стрелке" мы готовились серьезно, однако никому не хотелось доводить дело до стрельбы. В открытую действуют только мудаки. Кроме прямой сшибки, есть много других способов прищучить таких кентов, как Чингиз и иже с ним. И ты это знаешь не хуже меня. "Стрелка" – в большей степени ритуал, демонстрация силы, нежели настоящая бойня.

– Тогда напрашивается простой вопрос – кто?

– То есть, как это – кто? – Базуль озадаченно смотрел на своего помощника, быстро-быстро мигая выцветшими от прожитых лет глазами.

– Кто начал стрельбу? – Балагула сокрушенно покачал головой и скрипнул зубами. – Ну какая же хитрая сволочь… Навел тень на плетень – и снова в кусты.

– О чем ты щебечешь?

– Все о том же… Когда заварилась каша, я почему-то сразу обратил внимание на группу деревьев слева – там, где пригорок. По запарке поначалу не понял, почему мне не понравился тот лесок, но когда присмотрелся…

– Помощник Базуля до хруста сжал свои кулачищи. – Так вот, стрельбу начали оттуда. И кстати, неизвестный снайпер бил только по машинам. Это чтобы побольше шороху наделать. И в "джип", который взорвался, тоже он пулю всадил. Вспомните, как мы поставили свои тачки – моторами к фронту. При всем желании бойцов Чингиза попасть в бак было весьма проблематично, если не сказать – невозможно. А вот с леска – цель, лучше не придумаешь.

– Неужто ты предполагаешь, что?..

– Уверен. Это тот самый сукин сын, который на кладбище замочил Кирюхина и компанию.

– "Третья" сила?

– Фиг его знает. По раскладу вроде не вяжется, а что там на самом деле – поди раскумекай.

Базуль поверил Балагуле сразу и бесповоротно. Его помощник, бывший опер, обладал аналитическим складом ума, что не раз доказывал на деле. Служба в уголовном розыске сделала из Балагулы абсолютного циника, но в то же время необычайно развила его способности по части разведки и контрразведки.

Знакомый с лицом и изнанкой жизни, бывший борец и чемпион, а затем мент, он часто находил совершенно нестандартные решения весьма сложных проблем. За что его, собственно, и ценил "положенец".

– А что уголовка? Как обычно, когда в деле мокруха, ни кует, ни мелет?

– Вы насчет неизвестного снайпера? Воз до сих пор на месте.

– Ну, а чем тогда занимается твой хваленый Штымп? Ты с ним говорил?

– Пока нет.

– И какого хрена ты ждешь!? – Базуль вдруг разозлился. – Особых полномочий?

– Так ведь вы к моему предложению по поводу разговора со Штымпом отнеслись более чем прохладно.

Потому я и решил немного повременить.

Как ни пытался Балагула быть невозмутимым, но все же не смог потушить искру злорадства, мелькнувшую в глубоко посаженных свинцовых глазках. Базуль столько раз шпынял своего подручного его милицейским прошлым, что временами бывший опер готов был за это голову отвинтить своему патрону. Балагула до сих пор поддерживал не только деловые, но и дружеские отношения с некоторыми из бывших коллег. Нередко после очередных кухонных посиделок у кого-нибудь из них на квартире (в общественных заведениях предусмотрительный помощник "положенца" встречаться с ментами не рисковал) он добавлял еще и дома.

Надравшись вдрызг, бывший опер часами сидел, приложив большую морскую раковину к уху и, слушая шипящие звуки, похожие на шум прибоя, пускал скупую слезу. Спроси его в такие моменты, почему он плачет, Балагула вряд ли ответил бы.

И только протрезвившись, на больную голову, с горечью признавался сам себе, что погнавшись за большими деньгами, он утратил нечто такое, которое нельзя измерить в долларовом эквиваленте.

А если проще – работая в уголовном розыске, он чувствовал себя человеком, но ни в коем случае не подушкой под чьей-нибудь костлявой задницей, как теперь.

К счастью, Базуль не заметил состояния Балагулы. Он лишь выматерился от души и сказал:

– Ты иногда бежишь впереди паровоза, а нынче, когда мы все на подвесе, почему-то стал скромнягой.

Выверни Штымпа наизнанку, обещай любую помощь, но пусть он достанет нам этого снайпера-невидимку хоть из-под земли. Пока мы не предъявим его Чингизу, никто о мире даже думать не будет.

– Все это верно… – Балагула умолк, подыскивая нужные слова. – Но ведь совсем недавно у нас шел разговор о том, чтобы разобраться с Чингизом раз и навсегда…

– Тогда мы даже понятия не имели об этой, так называемой, "третьей" силе. Если сейчас ввяжемся в драку, то может случиться так, что пожинать плоды нашей победы будут другие. Возможно, они как раз этого и ждут. И не только ждут, а подталкивают на разборку.

Неожиданно Балагула будто прозрел. Он понял, что Базуль боится! Это открытие настолько ошеломило бывшего опера, что он некоторое время не знал что и сказать.

Балагула вдруг ощутил, как сердце больно сжалось и ухнула в пропасть, которой, по идее, просто не могло быть в груди. И тем не менее, факт оставался фактом. В это мгновение даже его жестокая, похожая на гранитный монолит, натура рэкетира и бандита с большой дороги, дала трещину, вызвав совершенно несвойственные ей эмоции и ассоциации. Балагула, пожалуй, впервые с того времени, как ушел из милиции в рэкет, понял – дорога, на которую он ступил, ведет в тупик. И никакие заграничные счета и вилла в Швейцарии не дадут ему ни покоя, ни радости, ни обеспеченной старости в окружении внуков. Если даже такая прожженная сволочь, как Базуль, начал мандражировать – вор " в законе", убийца, у которого руки по локоть в крови! – то что тогда ему делать?! Положить жизнь за воровское сообщество? Кому это нужно и кто оценит такой, с позволения сказать, "подвиг"? Сдаться ментам и загудеть в зону? Оттуда на волю его доставят только в деревянном макинтоше – свои же и сошьют, как для отступника. Продолжать сплавляться по течению? Мысль неплохая… но лучше плыть в лодке и не на веслах, а у руля.

И Балагула принял решение.

– Я поговорю со Штымпом… – сказал он, старательно пряча глаза от взгляда Базуля.

Его слова прозвучали как-то неуверенно, Балагула это понял, и, спохватившись, добавил уже гораздо тверже:

– Постараюсь его дожать. Как говорится, не мытьем, так катаньем – Вот теперь я тебя узнаю, – с удовлетворением констатировал Базуль. – И прикажи бригадирам, чтобы парни держали уши востро. Никакой самодеятельности, все должно быть под контролем, а оружие – под рукой.

Пока наши дела не утрясутся, передвигаться по городу группами. Нужно усилить охрану основных объектов и ценных грузов. Что касается финансовой деятельности… придется поднапрячь Шатоху. Мы должны выйти из кризиса с минимальными потерями. Все. Бывай…

Уходя, уже на пороге приемной, Балагула невольно оглянулся и встретил необычно острый, напряженный взгляд секретаря-референта. Ему показалось, что Шатоха хочет поделиться чем-то сокровенным, возможно, сблизиться с ним, стать пусть не другом, но сторонником. Неужто и этот скользкий угорь почувствовал, как запахло паленым? А что-что, но нюх на опасность Шатоха имел отменный.

Балагула сделал над собой усилие и растянул губы в кривой улыбке, чего не делал никогда прежде. Шатоха, скромно опустив глаза, тоже улыбнулся – как верный пес, который ждет ласки от хозяина.

Глава 14. Безумная ночь

До приезда в город Егор Павлович практически не испытывал страха; возможно, за исключением детских лет. Ему не раз приходилось попадать в экстремальные ситуации, но воспитанный среди дикой природы, он воспринимал их со стоицизмом варвара, для которого жизнь, как таковая, понятие отвлеченное. То, что для городского жителя казалось опасностью, для него было обыденным, смертельный риск – всего лишь одна из составляющих его работы, а возможность раньше положенного срока отправиться на погост являлась частицей мироздания, в основе которого лежит вечный круговорот вещей. Никчемный червь служит пищей куропатке, ее скрадывает лиса, чтобы пообедать, в свою очередь рыжая плутовка – неплохая добавка к рациону волчьей стаи, а волком – особенно голодной весной, после зимней спячки – не побрезгует и сам хозяин тайги, бурый медведь, который к осени, когда нагуляет жирок, попадет на мушку карабина какогонибудь охотника; кости и внутренности косолапого унавозят землю, и в ней, жирной и сытной, из личинки вылупится маленький червячок… Все в этом мире взаимосвязано, и смерть существа одного вида становится продолжением жизни другого представителя фауны.

Но теперь, когда боязнь всего необычного, заложенная в программу выживания человека, должна была, по идее, уступить место житейской мудрости, предполагающей философское отношение к конечности бытия, Егор Павлович стал настоящим неврастеником, который мог вспылить из-за пустяка.

Он боялся. Боялся до жути, до сердечной боли. Егор Павлович потерял покой и сон и иногда даже покрикивал на Грея. Похоже, верный пес был просто шокирован таким поведением хозяина, потому что вместо вполне понятной обиды он лишь ложился на живот и, скуля словно щенок, подползал к нему, чтобы умильно и с тревогой заглянуть в глаза. Ругая себя за несдержанность последними словами, Егор Павлович бормотал извинения, и удовлетворенный Грей отправлялся в свой угол, откуда с неподражаемой серьезностью, весьма похожей на сочувствие, следил за хозяином умным и преданным взглядом.

Егор Павлович боялся потерять Ирину Александровну. Она всецело завладела его мыслями и чаяниями, и каждая их встреча превращалась для старика в маленький праздник души. От ожиданий встреч и переживаний он еще больше похудел, но, как ни странно, стал выглядеть лучше и моложе своих лет. Теперь Егор Павлович уже не стеснялся, как прежде, выйти с Ириной Александровной "в люди", и даже в обществе артистов, с которыми она поддерживала дружеские отношения, он не выглядел белой вороной. На его удивление, они оказались обычными людьми со своими странностями и недостатками, а не теми полубогами, которые взирали на него с телеэкрана. Наверное, он мог бы сойтись с ними и гораздо ближе, однако замкнутость его натуры, выпестованная годами таежного одиночества, не позволяла Егору Павловичу в полной мере раскрыться перед приятелями Ирины Александровны, чтобы стать своим.

Впрочем, с товарищами у нее было не густо. Как Ирина Александровна однажды призналась, после смерти мужа и вынужденного превращения в базарную торговку, она прекратила почти все контакты с коллегами, а когда ее приглашали в компанию, то находила массу причин для отказа.

Удивительно, но с появлением в ее жизни Егора Павловича финансовые дела Ирины Александровны быстро пошли на поправку. Она начала сниматься в рекламе, затем ее пригласили озвучивать зарубежные "мыльные" оперы. Конечно, заработанных денег хватало только на еду и чисто житейские мелочи, однако лишь один тот факт, что ей больше нет необходимости днями торчать на семи ветрах в роли неумелого коробейника, стоил в понимании Ирины Александровны дорогого. Она настолько похорошела, что временами казалась Егору Павловичу сказочной царицей. В такие мгновения он даже падал духом и уныло констатировал, что тянет рядом с ней разве что на Иванушку-дурака. Старого дурака…

Любил ли он ее? Трудно сказать. Так случилось, что в молодые годы Егор Павлович не изведал настоящей страсти, а когда в зрелом возрасте наконец нашел себе женщину, то о любви просто и речи не могло быть. У нее, сбежавшей от мужа-алкоголика, давно все прогорело, оставив лишь пепел и несколько тлеющих угольков, а Егор Павлович, которому нужна была хозяйка, о высоких материях и вовсе не задумывался. Они прожили в гражданском браке пятнадцать лет, можно сказать, душа в душу, искренне ценя главное, что их свело – возможность чувствовать себя полноценными людьми, существовать свободно и независимо от чьей-нибудь злой и подлой воли. Детей у них не было: пьяница-муж отбил женщине все внутренности, из-за чего она и ушла безвременно в мир иной. Больше Егор Павлович обзавестись супругой попыток не делал; он не мог себе представить на месте усопшей другую женщину.

И вот теперь Ирина Александровна. Моложе его на двенадцать лет, образованная, хорошо воспитанная, умная… А кто он? Таежный бирюк, скиталец, которому на старости лет бес залез в ребро. Да, она относится к нему хорошо, если не сказать больше. И он на седьмом небе, когда рядом с нею. Можно ли считать их отношения любовью? И вообще – что такое любовь в его возрасте?

Такие мысли посещали Егора Павловича не раз. Они вызывали душевную смуту и маяту, а когда он ухитрялся прогнать их прочь, его тянуло к Ирине Александровне еще больше; и еще больше вцеплялся в старика железными когтями страх – ему казалось, что потерю этой женщины он просто не переживет…

День начался беспокойно. Сначала Грея на прогулке в лесу попытались заарканить какие-то хмыри – может, кому-то его шкура на шапку приглянулась, а возможно кто-нибудь из подпольных собаководов решил улучшить за счет волкодава будущее собачье потомство (с таким предложением к старику тоже подходили).

Но грозный пес не принял условия предложенной игры, и Егору Павловичу пришлось спасать незадачливых браконьеров от клыков рассвирепевшего Грея, который уложил всех троих на землю и, особо не церемонясь, удерживал их в таком состоянии, пока не подоспел хозяин. Похоже, тертые мужички, привыкшие к изнеженным и благодушным городским собакам, совсем не ожидали такого отпора, и когда старик подозвал волкодава к себе, они рванули в заросли с такой прытью, будто за ними гнался сам мифический трехглавый пес Цербер.

Затем, уже после возвращения домой, ему принесли весть, которая еще больше омрачила Егора Павловича.

Один из заказчиков (он сделал ему резной буфет "под старину") приказал долго жить – его взорвали в личном "линкольне" – а это значило, что денежек за работу старику не видать, как собственных ушей. У Егора Павловича уже были подобные случаи, и он знал, что наследникам обычно наплевать на все устные договоренности усопшего. К его удаче, заказчику почему-то не понравились некоторые детали резьбы на дверцах и он возвратил их на доделку. Поэтому старик все-таки надеялся, что наследники не оставят буфет в разобранном виде, так как он имел немалую художественную ценность и стоил очень дорого.

Утешая себя такими соображениями, Егор Павлович быстро перекусил и направил свои стопы в центр, где его ждала Ирина Александровна. Сегодня у актрисы выпал свободный от работы день и они решили пойти на недавно открывшуюся выставку итальянской живописи. Уже на подходе к ее дому ему впервые в жизни сделалось дурно. Плохое предчувствие, подкрепленное утренними неприятностями, вдруг обрело осязаемые формы и вползло в грудь, тисками сжав сердце. Прислонившись к троллейбусной остановке, он переждал момент затмения, а затем зашел в ближайшую аптеку и попросил чего-нибудь успокоительного.

Как ни странно, дешевое отечественное лекарство помогло моментально. Старик болел редко и из всех медицинских препаратов отдавал предпочтение обычному аспирину. К зарубежным снадобьям он относился с некоторым предубеждением, хотя многие из них были изготовлены на основе трав. Егор Павлович считал, что травы лучше собирать самому и не тогда, когда заблагорассудится, а только в сезон и определенное время суток, чтобы сохранить их целебную силу в полной мере. Перебираясь в город, он захватил с собой целый мешок с "лесной" аптечкой, и с завидной регулярностью пил различные укрепляющие здоровье и бодрящие настои. Так делали его родители, так его приучили, и он сохранил эту привычку как память о прошлом, хотя на здоровье в общем-то никогда не жаловался.

Ирину Александровну он застал в слезах. Завидев его, она попыталась быстро привести в порядок заплаканные глаза, но это у нее плохо удалось, и, посмотревшись в зеркало, актриса зарыдала пуще прежнего.

– Что стряслось!? – вскричал Егор Павлович.

Испуганный старик дрожащими руками с трудом выцарапал из брючного кармана свой носовой платок и довольно неумело принялся промокать с щек женщины соленую влагу.

– О-они… в-ва… – Ирина Александровна не могла толком промолвить ни слова.

– Прошу вас, успокойтесь… – старик беспомощно ходил вокруг нее, не зная с какой стороны подступиться и что сказать. – Кто это – они?

У него от переживаний опять потемнело в глазах, но на сей раз невероятным усилием воли он заставил сердце забиться в прежнем ритме. Несколько раз глубоко вздохнув, Егор Павлович тряхнул головой, разгоняя застившую белый свет пелену, и, решительно обняв Ирину Александровну за плечи, повел ее в ванную, где умыл холодной водой словно ребенка.

– Извините… я в таком виде… – всхлипывая, сказала актриса и покорно уселась в кресло.

– А теперь давайте по порядку. Вас кто-то обидел?

Старик спросил спокойно, но в его голосе помимо воли неожиданно прорезались жесткие металлические нотки.

– Не знаю… – беспомощно и печально ответила Ирина Александровна. – Нет… Скорее, нет…

– Тогда я не понимаю…

– Вон там, почитайте… – Она вяло указала на стол, где лежали какие-то бумаги.

Недоумевающий Егор Павлович взял их и начал просматривать. Квитанции, справки, акт…

– Что это? – спросил он, силясь сообразить о чем идет речь в этой канцелярской писанине.

– Меня выселяют… – Актриса прикусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться.

– Чего ради!?

– В связи с большой задолженностью по квартплате.

– Чушь! – фыркнул старик. – Мои соседи не платят за квартиру уже около двух лет – и ничего. В таких должниках, как они, числятся не менее половины городских семей. Заводы стоят, рабочие по полгода не получают зарплаты. В этой напасти нет ничего удивительного и необычного.

– Но сумма… – не сказала, а простонала Ирина Александровна. – Я просто ума не приложу, откуда столько набежало. Посмотрите там, внизу… – Она показала на акт с несколькими печатями.

Егор Павлович, присмотревшись, сокрушенно покачал головой – долг и впрямь был не маленьким.

– Они не имеют права! – задиристо воскликнул он и с отвращением швырнул пакостный акт на стол. – Поставили людей на грань нищеты, а теперь требуют чтобы они еще и расплачивались за их промахи. Кровопивцы!

– У нас издавна заведено, что тот прав, у кого больше прав, – горестно вздохнула женщина. – Если меня выселят, я наложу на себя руки.

– Выкиньте эти глупости из головы! – испуганно замахал на нее руками старик. – Чего проще – сдаться без боя.

– Но что мне тогда делать? Таких больших денег взаймы никто не даст. А в акте указан срок погашения задолженности – две недели.

– Погодите… – Старик быстро перевел указанную в акте сумму в доллары.

Выходило что-то около двух тысяч. Он удивился еще раз – откуда такой долг? По его приблизительным подсчетам Велиховы не платили за квартиру не менее трех лет. Такого просто не могло быть. Но он не стал больше ничего спрашивать, сказал только, направляясь к выходу:

– Я скоро…

– Куда вы? – всполошилась Ирина Александровна.

– За деньгами, – старик улыбнулся и задорно подмигнул. – Ждите, я буду у вас через два-три часа…

Актриса хотела что-то сказать, однако Егор Павлович уже закрывал входную дверь с другой стороны…

Он вернулся, как и обещал, спустя три часа с четвертью. Достав из тайника в своей квартире заначку, он с досадой крякнул: ремонтные работы и безумные для его возраста траты на одежду опустошили ее почти полностью. Осталось всего-ничего – чуть больше тысячи долларов. При других обстоятельствах это его не смутило бы – заказов на резные работы хватало. Но неожиданная смерть любителя мебели "под старину" отодвинула получение денег за буфет на неопределенное время, а остальные поделки находились в незавершенном состоянии. Поразмыслив, Егор Павлович отправился к одному из самых богатых заказчиков, директору какого-то общества с ограниченной ответственностью с мудреным названием. Раньше подобным образом старик никогда не поступал. Он даже не брал аванс за работу, так как был уверен, что на его товар охотников хватит; откажется один, купит другой да еще и за большую цену.

К счастью, заказчик оказался на месте и в хорошем расположении духа. Он молча достал тысячу долларов и лишь поинтересовался, когда будет закончена резьба на дубовых дверях для его коттеджа. Старик горячо заверил, что теперь он вывернется наизнанку, но сделает все даже раньше срока. На том они и расстались, довольные друг другом.

Увидев деньги, Ирина Александровна поначалу удивилась, затем начала отказываться принимать их, после стала настаивать на том, что должна написать расписку, так как берет эти две тысячи долларов взаймы, а потом вдруг упала на грудь Егора Павловича и зарыдала словно ребенок – взахлеб…

Вторая половина того дня и ночь показались старику ожившей сказкой. Поначалу они поменяли доллары и заплатили долг по квартплате, чем удивили перевидавших многое сотрудниц сбербанка до полного изумления. Наверное, их посчитали рехнувшимися или весьма состоятельными. По крайней мере, старик был уверен, что теперь косточки странных – чтобы не сказать больше – клиентов удивленные женщины будут перемывать не один день. Что ж, каждому своя радость и забава.

После они битых два часа бродили по манежу, где демонстрировались полотна итальянских живописцев эпохи Возрождения. Возбужденный как никогда прежде, Егор Павлович больше смотрел не на картины, а на сияющее, одухотворенное лицо Ирины Александровны. Какие-то смутные, но очень радостные, флюиды во всю гарцевали в его опустошенной от обычных рутинных мыслей голове, и старику чудилось, будто все это происходит не с ним, а с каким-то другим, пусть и знакомым, человеком. Ирина Александровна что-то говорила, спрашивала, он не задумываясь отвечал (возможно, невпопад), они смеялись, вызывая недоуменные и даже гневные взгляды других посетителей выставки; однако, это почему-то совсем не смущало ни старика, ни актрису, потому как им казалось, что вокруг них только стены манежа, картины – и больше никого.

Ближе к вечеру они набрели на тихое уютное кафе, где на оставшиеся деньги закатили настоящий пир. Тем, что им поставили на стол, можно было накормить бригаду лесорубов, здоровенных мужиков, не знающих меры ни в работе, ни в еде. Целый фазан под соусом, украшенный своими же перьями, икра черная на льду, фаршированная щука, какие-то диковинные салаты с труднопроизносимыми наименованиями, ваза с заморскими фруктами, которую венчал ананас, весь в сверкающем бисере водяных капель, большой морской рак, утонувший в ароматной зелени – как он называется, Егор Павлович так и не запомнил – пирожное, мороженное, французское шампанское и наконец устрицы; попробовать их старик не рискнул, решив, что его галантность все-таки имеет свои пределы.

Они просидели в кафе почти до полуночи, больше наслаждаясь не едой и приятной негромкой музыкой, а тем странным, давно забытым ощущением полного раскрепощения, присущего лишь беззаботной юности.

Странная это была ночь… После старику казалось, что они просто на некоторое время сошли с ума. А иначе как можно объяснить те глупости, которые они творили?

Ирина Александровна пригласила его к себе. Кафе и впрямь находилось рядом с ее домом, но актриса даже не заикнулась о такой мотивации своего поступка. Она просто взяла его под руку и решительно свернула под арку, где был ступенчатый спуск на центральную улицу. Он и не подумал протестовать, шел рядом, как телок, глупо и блаженно улыбаясь. Ему казалось, что они вовсе не идут, а плывут по меньшей мере в метре от асфальта. Странная эйфория заполонила все его естество, и он был готов немедленно сделать что-то такое… что-то такое!.. Что именно, Егор Павлович так и не смог придумать до самого подъезда элитного дома. И только когда за ними захлопнулась массивная дверь парадного, он вдруг вспомнил о бедном Грее, ожидающем его в пустой квартире. Но эта мимолетная мысль сразу же улетучилась, едва зацепив своим невидимым крылом заполнивший черепную коробку эфир, сверкающий и переливающийся всеми цветами радуги…

Егор Павлович никогда не ожидал от себя такой молодой прыти. После смерти жены он вел монашеский образ жизни, а появляющиеся – иногда совершенно некстати – желания выжигал, что называется, каленым железом. Старик почти забыл как выглядит обнаженное женское тело, и совершенно философски относился к проблеме полов, считая, что его песенка спета, а значит незачем засорять разными глупостями голову, и так захламленную никому не нужным жизненным опытом.

То, что с ним случилось этой безумной ночью, совершенно неожиданно раздробило в щепки тот тяжелый и пыльный панцирь, в который он заковал себя много лет назад. Они любили друг друга с неистовством вполне здоровых людей, лучшие годы которых пусть давно и миновали, но пышущий жаром пыл лишь подернулся пеплом, готовым в любой момент развеяться под ветром нерастраченной страсти. Время прекратило свой бег, ночь казалась бесконечной, и в минуты отдыха, когда они безмятежно ворковали обо всем и ни о чем и пили чай – или кофе; Егор Павлович просто не ощущал вкуса – ему казалось, что более счастливого человека, чем он, найти трудно…

Они уснули, когда солнце уже заглядывало в окна квартиры. Он проспал не более часа – нужно было торопиться домой, чтобы вывести на прогулку Грея. Но и за этот короткий промежуток ему приснилось больше цветных снов, чем за всю его длинную жизнь.

Отступление 4. Зона Сиблага, 1955 год Браконьеров было трое. Мужики все здоровые – как на подбор. Один из них, уже седеющий бородач, похоже, был за главного. Они уже разрубили тушу лося на несколько частей и грузили на вездеход.

Егор услышал выстрелы еще на подходе к Соленой пади и чтобы сократить и облегчить путь пошел напрямик через молодой сосняк. Рядом с ним бежал черный, как смоль, Уголек – сын Лешака. Он был еще молод, но по статям уже превосходил любого из псов, охраняющих находящуюся неподалеку от кордона спецзону, где за тремя рядами колючей проволоки отбывали наказание особо опасные рецидивисты.

Волкодав нетерпеливо рвался вперед, и Егору время от времени приходилось охлаждать его молодой пыл тихим коротким посвистом.

Егорша так и остался на кордоне, хотя его звала к себе тетка, сестра матери, проживала в городе, расположенном в центральной части страны. С надежными людьми, которые согласились бы годами жить в таежной глухомани, у руководства заказника были большие проблемы, а потому подростка оформили егерем быстро и без лишней волокиты, хотя его возраст и стал камнем преткновения в отделе кадров. К счастью, среди начальства нашлись добрые и совестливые люди, понимающие, что бедному сироте просто деваться некуда, и спустя два месяца после смерти родителей Егорша уже тропил тайгу в форменной фуражке. Долго осваиваться в новой роли ему не пришлось – отец приучал его к егерским обязанностям сызмальства. С деда-прадеда охотник-промысловик, он ни сам не мыслил жизнь без таежного приволья, ни сыну Егору не желал иной доли.

Прошли годы, и руководство заказника не могло нарадоваться молодым егерем. Он успевал везде и всюду, его северный кордон числился среди образцово-показательных, а браконьеры старались обходить территорию Егора стороной – он не давал спуску никому и не знал пощады. Смышленый парнишка настолько хорошо изучил тайгу, что мог пройти весь свой участок с завязанными глазами. Впрочем, опасливое отношение со стороны двуногих хищников к северному кордону имело под собой более веское основание, нежели просто боязнь молодого егеря. Ушлые мужички били зверя в заповедных местах и в сталинские времена, наплевав на жестокие законы и карабины лесничих. Но никогда прежде у егерей не было таких помощников, как у Егора.

Спустя несколько месяцев после вступления в должность Егорша смотался в деревеньку, где прикупил у деда Анфима, старого промысловика, суку по кличке Найда. Она приблудилась в деревню еще щенком, и только мудрый старик сумел рассмотреть в отощавшей бродяжке со свалявшейся шерстью и гноящимися глазами истинную породу, которой просто нет цены. Где она родилась, кто ее бросил – а может она сама сбежала – так никогда и не узнали. Никто не смог определить и от каких родителей произошла Найда. В крови суки было столько примесей, что только опытный профессор-кинолог мог сказать, почему у нее такой высокий рост, маленькие уши, короткий, будто обрубленный хвост, неестественно широкая грудь и клыки, как у тигра.

Как бы там ни было, но через три года Найда стала местной знаменитостью. Более жестокой и злобной фурии в образе пса не могли припомнить даже видавшие виды охотники промысловой артели. На охоте она могла дать сто очков форы любой лайке, а в драке полосовала противников почище матерого волка. Когда Найда шла по деревне, псы разбегались от нее будто от чумы. Особенно любила она брать медведя. Ее коронным приемом было запрыгнуть ему на холку и вцепиться в шею. Чего только не делал бедный зверь, чтобы сбросить со спины безмолвное свирепое чудовище, медленно и неотвратимо перемалывающее своими широкими челюстями-капканами его жилы и мышцы. Спасти зверя могло только чудо или нерадивый охотник, забывший дома ружье. Но самым интересным было то, что Найда не подпускала к себе кобелей. Промысловики готовы были заплатить Анфиму любые деньги за щенка от этой странной суки, но очередь росла, а дед только горестно пожимал плечами и материл Найду на все заставки.

Наконец совсем отчаявшийся Анфим, которому перевалило за восемьдесят, решил ее продать. На охоту он уже не ходил – ноги подводили, хотя глаз был по-прежнему зорок – а Найда ела за троих псов, что при его скудном домашнем бюджете оказалось чересчур накладно. Поначалу охочих купить ее нашлось немало. Но первый же покупатель вернул суку ровно через два дня и даже не потребовал своих денег обратно; впрочем, дед уже их потратил, что он сразу и поспешил ему сказать. После приходили и другие, все деревенские, однако итог всегда был один: через несколько дней Найда благополучно возвращалась в свою конуру, а старый Анфим смущенно объяснял горе-купцу, что к сожалению его денежки уже разбежались.

Спустя какое-то время деревенские охотники смирились с тем, что никто из них не сможет укротить монстра по кличке Найда, и больше не изъявляли желания приобрести неподдающуюся приручению суку.

Тогда хитрый дед обратил свой взор на соседние деревни, а затем и на район. Он уже привык к безбедной жизни за счет продаж Найды и решил продолжить свое маленькое предприятие, приносящее неплохие дивиденды. Так он морочил головы охотникам еще года полтора, пока слух о коварной псине не достиг самых отдаленных таежных уголков и не превратился в анекдот. Тогда дед, повздыхав от горького сожаления, отправил Найду по вешней воде вместе со сплавщиками, чтобы они оставили ее где-нибудь подальше от деревни. Сука прибежала домой ровно через две недели, а спустя месяц возвращающиеся домой сплавщики едва не прибили хитроумного Анфима и пожалели лишь по причине его преклонного возраста. Оказалось, что она поначалу втихомолку съела их продукты, затем всех перекусала и преспокойно уплыла по бурной реке на берег. С той поры дед оставил все попытки избавиться от Найды, но кормил ее очень редко. Впрочем, здоровенная псина от этого не страдала – она даже голодной весной была в теле, так как сама охотилась в тайге. А ее способности по этой части ни у кого не вызывали сомнений.

Егорша тоже знал о перипетиях деда Анфима. Но, упрямый от природы, он решил свой тайный замысел довести до конца. Подросток даже не стал спорить со стариком, который запросил за Найду ровно вдвое больше, чем следовало бы. Деньги у Егорши были, остались от родителей, поэтому он молча отсчитал в морщинистую руку деда потертые рублики, здраво рассудив, что старому и немощному Анфиму они нужней. Взяв в руку веревку, конец которой был привязан к ошейнику Найды, подросток сначала бросил ей кусочек свежего мяса – будто предлагая пусть и худой, но мир – а затем, когда она поела, увел за собой. На удивление, сука почти не упиралась. Видимо, решила, что они идут на охоту – Егорша был с ружьем. Так они и прошествовали по всей деревне – глупый пацан, как его тут же обозвали промысловики, посмеиваясь про себя и смакуя будущий финал сделки, и громадная невозмутимая псина, взирающая на окружающих с безразличным видом.

Первым делом Егорша запер Найду в просторный вольер. Он прекрасно понимал, что ему далеко до опытных таежников, с малых лет имеющих дело с собаками. И он знал, что так просто сука не подчинится.

Но у него был хороший наставник – отец, который любил возиться с псами и имел склонность почитывать специальную кинологическую литературу. Он многое рассказал любопытному мальчику и теперь пришла пора использовать полученные знания.

Конечно же, сразу подпустить Лешака к суке не удалось. Она едва не загрызла в общем-то не страдающего слабосильем волкодава, и Егорше не оставалось ничего иного, как взяться за увесистую дубину, после чего Найда стала смотреть на него кровожадным зверем. Но подросток знал прием, действующий безотказно.

Для этого ему пришлось уйти из дому на неделю, оставив в вольере лишь корыто с водой. Когда он возвратился, голодная сука встретила его жалобным тявканьем, а после небольшой порции вареной болтушки даже разрешила погладить себя по голове. Правда, на следующий день, немного оправившись, она снова начала угрожающе скалить клыки и буровить Егоршу налитыми злобой глазами.

Тогда подросток снова отправился в тайгу и опять повторилась прежняя картина – Найда не хотела сдаваться ни под каким видом. Так их поединок продолжался почти три месяца, и только когда наконец сука соизволила с униженным видом лизнуть ему руку, будто умоляя о прощении, он смилостивился и стал кормить ее как положено.

Обошлось и с Лешаком. Момент Егорша подгадал самый удачный – у Найды началась течка, и она по ночам стала выть от переполнявшего ее возбуждения. Поначалу сука все-таки ухитрилась немного потрепать повизгивающего от желания пса, но неумолимый подросток снова взялся за дубину, и хитроумная псина больше не решилась продолжить эксперимент с вынужденным голоданием…

Егорша держал ее в вольере до тех пор, пока она не ощенилась. Зато когда наконец Найда обрела полную свободу и стала мамашей, более покладистой и преданной собаки нельзя было и желать.

Щенки подросли, превратившись в настоящих зверюг, затем Найда принесла еще один помет, и через некоторое время у Егорши – впрочем, теперь уже у Егора – образовалась целая свора хорошо обученных огромных псов, которые могли в мгновение ока разорвать в клочья кого угодно. Они брали след, как первоклассные лайки, бегали словно хорты, а свирепостью перещеголяли даже мать. Когда Лешак постарел, молодой егерь начал выделять Уголька. Повадками черный кобель больше напоминал отца, но силу и свирепость в полной мере получил от Найды…

Наверное, разверзнись перед ними земля и то браконьеры удивились бы меньше, чем при появлении Егора.

Егерь их не знал, похоже, они были людьми пришлыми, возможно, работали на недавно открывшемся в Загорье руднике, где добывали никель.

– Что же это вы… балуете? – с укоризной спросил Егор, предусмотрительно держась поодаль.

– Кгм! – прокашлялся бородач. – Так ведь кушать хочется…

– В заказнике охотиться запрещено, – строго сказал егерь. – Тем более на сохатых. Думаю, об этом вам известно. Предъявите свои документы.

– Может, мы по доброму разойдемся? – заискивающе спросил бородач.

– Это как же?

– Разделим лося пополам. И от нас еще сверху ящик водки.

– Не пойдет, – сурово сдвинул брови Егор. – Вы нарушили закон. Но про то ладно. А что совести у вас нет – это вообще никуда не годится. Тайга совсем на зверя обеднела, но таким, как вы, на все наплевать. Бьете без разбору. Ведь вы и сейчас лосиху завалили, и, похоже, стельную. Стыдно!

– Молодой ты ишшо нас стыдить! – к разговору подключился второй, здоровенный рябой детина с рваной губой. – Говорится тебе – жрать нечего. Так что давай по-хорошему.

– Я не против, – холодно ответил егерь. – Отдайте мне ваши документы – и на кордон. Оформим акт, как положено – и идите на все четыре стороны. Но штраф придется заплатить.

– Товарищ не понимает… – пробасил третий, чернявый.

Пока шел разговор, он мелкими шажками подобрался вплотную к вездеходу, где на сидении лежали ружья браконьеров.

– Отойди, – коротко, но зло бросил Егор. – Оружие не тронь.

– А то что? – с наглой ухмылкой чернявый потянул к себе за ремень "Белку", двустволку, верхнее дуло которой был нарезным – под мелкокалиберный патрон.

– Я сказал – оставь, – карабин казалось сам прыгнул в руки молодого егеря. – Со мной такие шутки не проходят.

– Артемий! – прикрикнул на чернявого бородач. – Не балуй.

Тем временем и рябой верзила включился в игру. Он быстро шагнул в сторону и оказался вне поля зрения Егора. В руках рябой держал охотничий нож с широким лезвием.

– На место! – скомандовал ему Егор, отступая. – Не доводите, мужики, до греха.

– Да пошел ты!.. – рябой рванулся к нему со всей прыти.

Добежать он не успел. Таившийся в кустах Уголек черной молнией обрушился ему на спину и сбил с ног.

Ошалевший от неожиданности верзила попытался отмахнуться ножом, но бесстрашный пес впился в кисть руки. Раздался хруст сломанной кости, а затем и вопль обезоруженного браконьера.

Пока длилась эта скоротечная схватка, чернявый тоже не дремал. Он уже взводил курок, когда коротко и басовито ухнул карабин Егора. Пуля расколола приклад "Белки", отшвырнув чернявого к борту вездехода.

Выронив пришедшее в негодность ружье, он бессмысленно смотрел на свои пустые руки и что-то пытался сказать.

– Ну, дураки!.. – ругался бородач. – Что вы натворили, сукины дети!?

Егор привел браконьеров на кордон вскоре после полудня. Вездеход пришлось оставить на месте, так как с Соленой пади можно было ехать только в противоположную сторону. Еще за забором он услышал зуммер рации, установленной в его жилище управлением лагерей. В последнее время участились побеги заключенных, и начальство спецзоны смекнуло, что им необходимы люди, хорошо знающие местность, так как старый контингент охранников вскоре после смерти Сталина и расстрела врага народа Берии сменили, а пополнение, в основном выходцы из центральной части Союза, в тайге было абсолютно беспомощно.

Молодой егерь принял предложение стать следопытом зоны не задумываясь. И на то у него имелись веские причины.

Он доставил Чагиря в лагерь, когда поисковые группы уже возвратились не солоно хлебавши. Всем было хорошо известно, что если зэка не поймают в течение трех суток со дня побега, то дальнейшие поиски просто бессмысленны – дикие, нехоженые просторы, где деревни расположены на расстоянии в сотню, а то и больше километров друг от друга, скрывали беглеца не хуже, чем стог сена иголку. Поэтому в таких случаях оставалось уповать лишь на заградительные заслоны на дорогах и милицейские патрули на вокзалах.

Водворив Чагиря в барак и посочувствовав парнишке, потерявшему родителей, начальник зоны, старый сотрудник НКВД подполковник Кулебяко, щедро отсыпал Егорше провианта, выдал комплект армейского обмундирования, поношенный, но еще добротный полушубок с личного плеча и отправил домой на подводе, которую на время реквизировал в местном леспромхозе. Как позже узнал подросток, Чагирь отделался лишь легким испугом и карцером – ямой, вырытой прямо в земле, в которой было по щиколотки воды. Кулебяко был тертый калач, потому в управление лагерей сообщил всего лишь о попытке побега, и не четверых, а одного Чагиря, мудро рассудив, что ему лишние неприятности ни к чему. По богатому опыту подполковник знал, что после правдивого рапорта понаедут проверяющие, а значит обязательно должны последовать оргвыводы – что это за проверка без наказания виновных? Ну и, понятное дело, с него и будет главный спрос. Остальных трех беглецов, отдавших Богу души, Кулебяко быстренько списал на санчасть, где, как значилось в бумагах, они и почили безвременно от разных болезней. После карцера Чагирю всучили еще десять лет за побег, подлечили и вскоре он стал, несмотря на молодые годы, новым паханом зоны.

Впрочем, к тому времени Егорша уже не питал к бандиту той ненависти, что поддерживала ему силы во время преследования убийц отца и матери. На его еще хрупкие плечи легла нелегкая забота о кордоне, и новоиспеченный егерь сутками пропадал в тайге, ремонтируя кормушки для оленей и лосей, разбрасывая солонцы, убирая стога сена с луговых покосов, чтобы их не смыло вешними водами, и охраняя вверенное ему хозяйство от нечистых на руку охотников, которых тянуло на богатые дичью угодья как мух на мед.

Так было до той поры, пока примерно через год подполковник Кулебяко не привез в заказник на охоту каких-то важных шишек из Москвы. Против охотничьих забав столичного начальства молодой егерь не возражал: у них имелись лицензия на отстрел лося, а Егорша как раз выбраковал старого вожака, который вот-вот мог откинуть копыта почем зря. Поэтому не по годам ушлый подросток постарался и выгнал под выстрел именно этого лосиного патриарха.

Когда разомлевшие от прекрасных таежных видов и ящика первосортной водки чиновные охотники жевали довольно-таки жесткое мясо и любовались действительно великолепными рогами лесного богатыря, Кулебяко вышел на крыльцо покурить и позвал с собой Егоршу. Тут-то и произошел разговор, вывернувший еще неокрепшую душу подростка наизнанку.

– Дурак ты, парень, – без обиняков заявил подполковник, пуская дымные кольца. – На хрен ты этого ублюдка Чагиря волок столько километров? Нужно было пустить ему пулю в лобешник – и дело с концом.

– Была бы охота руки марать… – нахмурился Егорша. – Я не имею права его судить.

– Не имеешь права? – Кулебяко как-то странно ухмыльнулся. – Чудак человек… Для таких, как он, еще не созданы суды. Может, в будущем их начнут просто отстреливать словно бешенных псов. Это паразиты, вша, сосущая кровь из нормальных людей. В свое время враги народа их пригрели, чтобы они политических держали в ежовых рукавицах, а теперь мы просто не знаем, что с ними делать. Загонишь в гроб одного, глядь, на его месте новый прыщ выскочил. Малеванный был еще той сволочью, но твой Чагирь похлеще.

Лет пять назад я бы его укоротил, но нынче иные времена. Начали копать под старые кадры, тут уж не до жиру, быть бы живу.

– Он не мой, а ваш, – огрызнулся Егорша.

– Вот потому я и говорю, что ты еще глуп. Не обижайся, ты мне нравишься. Весь в отца. Твоего батю я хорошо знал, он был настоящим мужиком. А что касается Чагиря… – подполковник умолк и полез в портсигар за новой папиросой. – Мне тут стукнули намедни суки, что твоих родителей – царство им небесное – порубил топором именно он. Проболтался пахан по пьяни, хвалился своими "подвигами". Вот так то, мой молодой законник.

– Что-о!? – Егоршу будто кто хватил обухом по темечку. – Не может быть!

– Еще как может. У него уже в шестнадцать лет была кличка Мясник. Но загремел он за гоп-стоп.[21] К сожалению, без "мокрухи". Иначе, несмотря на молодость, дали бы ему "стенку"…

Егор поверил Кулебяко сразу и бесповоротно. Выпроводив чиновных охотников, он пошел на могилу родителей и, рыдая, повинился в своей глупости и дал клятву свести счеты с их убийцей. Спустя некоторое время егерь наладил дружеские отношения с заместителем подполковника, подкармливая его свежатиной, и тот добросовестно докладывал парню о жизни зоны. Егорша терпеливо дожидался того момента, когда Мясник-Чагирь снова ударится в бега. Молодой егерь был уверен, что рано или поздно так оно и будет и стоически ждал своего часа, неустанно натаскивая потомство Найды на охоту за человеком. И когда новый начальник зоны предложил ему стать добровольным помощником охраны, он не колебался ни минуты…

Оставив браконьеров под присмотром своей своры, Егор бегом заскочил на крыльцо, открыл дверь, подпертую палкой – среди таежников воров не водилось – и, быстро надев наушники, щелкнул тумблером.

– Где тебя носит!? Два часа не могу выйти с тобой на связь, – услышал он голос нового начальника спецзоны, майора Кривенцова. – Выручай, дружище. Двое гавриков опять рванули когти. По оперативным данным, как раз в твою сторону.

– Кто? – тая дыхания, спросил в надежде Егор.

– Опасные мерзавцы, Синюха и Клоп.

Огорченно вздохнув, Егор угрюмо буркнул:

– А к вам других и не шлют… Стволы у них есть?

– Шпалер[22]. Разоружили одного раздолбая… – майор сочно выругался. – Хорошо, что жив остался. Ну, ничего, я его так прочищу, что небо с копейку покажется.

– Давайте приметы…

Пока Кривенцов монотонно бубнил в далекий микрофон, обрисовывая портретные и иные данные беглецов, Егор сокрушенно качал головой – опять не то, что ему нужно. Неужто все его надежды пустые?

Когда егерь вышел во двор, браконьеры от страха были едва живы. Здоровущие псы, окружившие их безмолвным кольцом, на малейшее движение пленников угрожающе скалили внушительные клыки, и браконьерам стало казаться, что вот-вот злобные зверюги, лишь отдаленно похожие на сельских шавок, которых можно было разогнать обычной хворостиной, бросятся на них и загрызут насмерть.

– Найда, место! – приказал Егор, и псы, следуя примеру мамаши, все еще исполняющей в своре роль вожака, покорно потрусили под навес, где на мягкой подстилке лежал дряхлый Лешак.

Он уже почти не вставал, но застрелить своего доброго верного друга, чтобы прекратить его старческие мучения, у Егора просто рука не поднималась. Самое интересное, но молодые, задиристые кобели, вопреки своей собачье натуре, по-прежнему относились к немощному родителю с почтением и даже заискивали.

– Идите по домам, – сказал егерь с облегчением вздохнувшим браконьерам. – Ваши документы и оружие я пока оставлю у себя. Мясо сдайте в столовую рудника. По накладной! Пусть напишут, что это подарок от заказника. Чтобы ни грамма себе не взяли – я лично проверю. И если еще раз встречу вас на своей территории – спуску вам больше не будет.

– Спасибо… – просиял бородач. – Да чтоб мы… когда-нибудь… честное слово!

Браконьеры исчезли со двора с такой скоростью, будто их прибрал сам нечистый. А Егор, прихватив с собой, кроме Уголька, еще двух псов, поспешил уйти в тайгу на поиски бежавших зэков.

Глава 15. Сговор

Отдел лихорадило – убийства сыпались, словно из рога изобилия. Были они в основном на бытовой почве и обычно раскрывались по горячим следам, но от этого все равно не становилось легче. Рутинная бумажная работа засасывала, словно омут, и Клевахин начал постепенно забывать, что такое выходные и праздничные дни. Люди будто сошли с ума. Недавние хорошие друзья могли повздорить из-за пустяка и, подогретые дешевой водкой, которой только тараканов травить, с поразительной легкостью хватались за кухонные ножи или, например, за топорик для рубки мяса. Случались и совсем уникальные по своей беспочвенности и немотивированности трагедии, когда убивали просто так, будто на момент свершения преступления людей зомбировали, сделав их не просто безумными, а живыми бесчувственными мертвецами. Самое странное, что даже на суде убийцы смотрели на людей отмороженными глазами и не делали ни малейших попыток хотя бы объяснить свои поступки. Социологи и психологи управления – эти новые должности ввели совсем недавно, похоже, скопировав структуру полиции США, куда начальство ездило перенимать опыт – в один голос твердили, что причину такого мощного всплеска преступности следует искать в безработице, бытовой неустроенности, повальном пьянстве, утрате нравственных ориентиров и прочая.

Майор только скептически посмеивался, слушая такие байки на семинарах. Он был готов поверить в любую чертовщину, но только не в лепет расфуфыренных девиц, пристроенных по блату на теплые местечка.

Клевахин был уже не молод и хорошо помнил те времена, когда израненная войной страна выползала из руин, голодная и холодная. Тогда тоже пили не меньше и всем было плевать на идеи, несмотря на вездесущую пропаганду, однако внук не убивал бабку из-за червонца, а сын не расчленял мать только за то, что она косо посмотрела на его подружку. Опер подозревал, что не только некоторые люди рехнулись, но и весь мир охватило повальное безумие…

Несмотря на обилие работы, теперь ему стало все-таки полегче. По крайней мере, в моральном плане. После того, как он отпустил с миром сатаниста Джангирова, шеф майора Бузыкин стал сама любезность.

Атарбеков тоже перестал наезжать, и при встречах если и давил – собственно, как ему и полагалось по штату – то мягко, по дружески. Бузыкин даже предложил усилить группу Клевахина, занимающуюся расследованием "кладбищенского" дела, капитаном Берендеевым, но майор отказался. При всем уважении к оперативным способностям тезки и коллеги, он не хотел, чтобы тот познакомился со всем объемом информации, которую собрал Клевахин. Что знают двое, то известно и свинье, как говаривал персонаж известного сериала про Штирлица. И если майор мог наивному и недалекому Тюлькину морочить голову сколь угодно долго, то с пронырой Берендеевым такие номера не прошли бы…

День выдался морозным и бесснежным. Погрузившись в размышления, Клевахин шел по центру города, направляясь в городскую библиотеку, где по просьбе майора знакомые девчата подобрали ему материалы о сектантах-сатанистах. Оперу здорово повезло: городские власти наконец выделили средства для обновления и пополнения книжного фонда, и вместе с другой литературой закупили и книжонки по различным оккультным проблемам. Конечно, за последние три-четыре года такого дерьма наштамповали горы, Клевахин сам видел, попав однажды по работе на книжный рынок, но вся эта макулатура стоила дорого, и он не мог себе позволить укоротить личный бюджет только для сиюминутного удовлетворения внезапно проснувшейся любознательности.

Его очень заинтересовал Джангиров. Клевахин чувствовал, что этот мрачный тип – сосуд не только с двойным, но даже тройным дном. Кто он: авантюрист, мошенник, фанатик, свихнувшийся на почве черной магии, или политический интриган, ловко маскирующий свои намерения? Как мог приезжий человек, живущий в городе без году неделю, так окрутить достаточно неглупых и влиятельных людей, чтобы помыкать ими словно марионетками? Откуда у него столько денег? И наконец – что за всеми этими сатанинскими штучками кроется?

Естественно, майор отдавал себе отчет, что лезет в такие опасные дебри, что, как говорится, не до жиру, быть бы живу. Но как профессионал, он понимал главное – без раскрутки Джангирова "кладбищенское" дело станет полным "глухарем" с непредсказуемыми для опера последствиями. Ведь как не крути, а вычислить неизвестного снайпера он просто обязан. Странно, тем не менее факт – этот человек в одинаковой мере интересует и политиков, и правоохранительные органы, и мафиозные группировки.

А еще Клевахин вспоминал Тюлькина, которому выпала самая неблагодарная часть сыскной работы – бегать с утра до вечера кругами по городу и впрямь как тот пес благородной породы, название которой блатные прилепили сотрудникам уголовного розыска. Старлей, получивший наконец отличный фоторобот Лизаветы, неразделенной любви приснопамятного "динамитчика" Усольцева, с завидной настойчивостью проверял в ее поисках магазины и киоски, разнообразные фирмы, а также малые и большие предприятия в центральных районах города. Самая большая сложность его изысканий заключалась в том, чтобы, во-первых, отыскать юную сатанистку раньше людей Джангирова – что он ее ищет, Клевахин мог дать рубль за сто; а во-вторых, ни в коем случае не "засветить" девушку. Потому Тюлькин не имел права показывать кому-либо фоторобот, что значительно облегчило бы поиски, а должен был опознать ее сам.

Почему Клевахин решил искать эту прыткую девицу именно в центре? На его удачу, Усольцев все-таки припомнил номер трамвая, в который обычно садилась девушка, отправляясь на работу. Этот маршрут большей частью пролегал в частном секторе и подходил к центру города как бы с тыла. Судя по возрасту, манере одеваться и не очень грамотной речи, о чем поведали соседи Лизаветы, она не имела высшего образования, а значит вряд ли могла трудиться на престижной и хорошо оплачиваемой должности. Правда, Клевахин очень сомневался, что после трагических событий на кладбище Лизавета – если она не совсем дура – решится пойти на свою работу; ведь не исключено, что и Джангиров знал ее месторасположение.

Мучила майора и еще одна подленькая мыслишка: а что если девушка, сбежав от оперативной группы, с перепугу направила стопы в дом своего "духовного отца"? В таком случае "убойному" отделу оставалось лишь положить цветы на ее могилку – если, конечно, она когда-нибудь отыщется.

И все же, все же… Чуял Клевахин своим ментовским нутром, что девица не так проста, как кажется; особенно с первого взгляда. В пользу этой версии говорило то, что она умудрилась достаточно долго прожить в трепливом дворе серой незаметной мышкой, и ее способность к моментальному перевоплощению. Чтобы провести сыскарей угрозыска и целую толпу солдат внутренних войск, прибывших вместе с ними на кладбище после перестрелки, как это сумела сделать Лизавета, нужно было по меньшей мере сделаться невидимкой (что абсолютно исключено), или обладать незаурядными артистическими способностями. А это могло значить лишь одно: девушка еще жива-здорова и где-то прячется. И раздолбаю Тюлькину нужен всего лишь кусочек удачи, чтобы наконец вычислить кончик ниточки, за который следует потянуть; то есть, найти какую-нибудь подружку из сослуживцев, страдающую словесным недержанием…

Машина едва не выехала на тротуар перед самым носом Клевахина – это так ее водитель пытался привернуть внимание ушедшего в себя майора.

– Николай Иванович! Вы меня не слышите? Я уже и сигналил, и кричал…

Клевахин в недоумении уставился на серебристый "линкольн", из кабины которого выглядывала коротко остриженная квадратная башка.

– А, Балагула… – наконец узнал он водителя авто. – Тебе чего?

– Здравствуйте, товарищ майор.

– Здоров, коли не шутишь. Только какой я тебе товарищ? Ты вон на суперной тачке раскатываешь, а я, как видишь, пехом. Чай, на тысяч сто зеленью тянет? Таких бабок мне не видать даже если я твоего хозяина, Базуля, упеку за решетку лет на триста. Не дают нашему брату за хорошую работу приличных премиальных, и все тут. Впрочем, кому я это говорю? Бывшему коллеге…

– И ученику, – криво улыбнулся Балагула.

– Что поделаешь, и у хороших учителей случаются профессиональные ошибки… – сокрушенно развел руками Клевахин. – Ты по делу или как? А то мне недосуг тут попусту трепаться. Сам знаешь, работы у нас хватает… по милости таких, как твой пахан.

– Есть очень важный разговор… – Балагула сделал вид, что пропустил едкое замечание майора мимо ушей.

– Намекаешь на уединение?

– Желательно.

– Ну и?..

– Садитесь в машину.

– А там ты меня по кумполу?

– Николай Иванович… – Балагула с укоризной покачал головой. – Я же не урка.

– Эт точно… – Клевахин, чуток поколебавшись, сел рядом с бывшим опером. – Статус у тебя гораздо выше…

– А вы все такой же ершистый…

– Как тебе сказать… Скорее всего, все-таки изменился. Правда, пока еще не задумывался в какую сторону – лучшую или худшую. Знаешь, уже не те годы – старость на пороге, новые реалии, иные задачи… Но, надеюсь, мы не будем устраивать вечер воспоминаний?

– Ни в коем случае. – Балагула включил передачу, и "линкольн" плавно покатил по улице, набирая ход. – Есть проблемы гораздо важнее.

– За нами "хвост", – сказал Клевахин, устраиваясь поудобней.

– "Джип"?

– Наверное. Я не очень силен в марках иностранных машин.

– Это мои ребята.

– Охрана? Да-а, Никита, нам так не жить… Завидую. Не всем дано в люди выбиться.

– Может, поменяемся?

– Да нет, спасибо. Я ведь мент до мозга костей.

– Пока. Вам ведь скоро на пенсию?

– Хочешь подсобить с работой? – саркастически ухмыльнулся майор. – Лучше я буду кроликов разводить.

Оно как-то спокойней. Ну и, сам знаешь, кролики не только ценный мех, но еще и диетическое мясо. Мне с моим желудком, угроханным многолетней сухомяткой, в самый раз.

– И то… – спокойно согласился Балагула, сворачивая на улицу, ведущую к окраине города. – Как знаете. Мое дело предложить…

– Так предлагай. А то мы ходим вокруг да около.

– Ладно… – Балагула нахмурился. – Нужна ваша помощь, Николай Иванович.

– Мои услуги дорого стоят. Боюсь, что даже твоему боссу они будут не по карману.

– Вы меня неверно поняли. Я не собираюсь склонять вас к чему-то противозаконному. У нас возникли некоторые проблемы, которые впрямую касаются уголовного розыска. Насколько мне известно, вы занимаетесь расследованием кладбищенской истории…

– Допустим. Что дальше?

– Из-за нее может начаться большая разборка. Я думаю, вам не нужна лишняя работа. Вы ведь знаете, что при этом могут пострадать и невинные люди. Чего хотелось бы меньше всего.

– А ты оказывается большой гуманист, – Клевахин внутренне подобрался и насторожился – машина покинула пределы города и стрелой неслась по шоссе в сторону леса.

– Нам нужно, чтобы неизвестный снайпер был найден как можно скорее, – Балагула опять пропустил очередную колкость мимо ушей. – Для этого мы пойдем на любые расходы, окажем любую помощь.

Понимаете? Все что угодно, только скажите. Деньги, транспорт, если понадобится – прикрытие…

– Заманчиво… – Клевахин усиленно соображал. – Значит, и прикрытие?

– От кого угодно.

– Звучит несколько самоуверенно.

– За свои слова я отвечаю, – заносчиво ответил Балагула. – Кто бы там на вас ни наехал, это будет моей проблемой. И поверьте, я не безответственная балаболка. Только найдите этого гада. Или – в крайнем случае – раскопайте, кто его послал. А после просите, что угодно.

Предложение Балагулы и впрямь заинтересовало Клевахина. Он знал, какие силы стоят за спиной бывшего опера, а потому абсолютно не усомнился в правдивости его слов. Прикрытие… Ах, как оно ему нужно!

Джангирова голыми руками не возьмешь, скорее в ящик можно сыграть, чем докопаться до его темных делишек. Прикрытие… Рискнуть?

– Куда мы едем? – уклонился от прямого ответа майор.

– Николай Иванович, неужто вы думаете… – рассмеялся Балагула. – Машина чистая, "клопов" нет. Никто наш разговор не пишет. Ручаюсь.

– В наше время можно ручаться только за свой аппетит. Он подводит очень редко.

– Понял. Ладно, закончим разговор на месте.

– Что это за место?

– А разве вы еще не поняли, куда мы путь держим?

– Извини, но не врубаюсь.

– В субботу здесь была перестрелка… – Балагула испытующе посмотрел на собеседника.

– Вот теперь дошло. Ваши делишки?

– Я этого не сказал.

– Впрочем, мне это и не интересно. Разборкой за городом занимается УБОП.[23] Это их проблемы. Так что ничего интересного сообщить тебе не могу. Не в курсе…

– Про то ладно. У них одна парафия, у вас другая. Мне это известно. Но все дело в том, что таинственный снайпер и здесь наследил… сука! – не сдержал своих эмоций бывший опер.

– Почему ты так думаешь? – встрепенулся Клевахин.

– Я не думаю и не предполагаю. Я уверен в этом…

Машина как раз свернула на проселок и вскоре они оказались возле пригорка, густо поросшего деревьями.

– Приехали… – Балагула вышел из машины и потянулся, разминая мышцы. – Снайпер устроил засаду в этом леске, – он указал на пригорок. – Мне хотелось, чтобы вы посмотрели.

– А разве оперативники УБОП здесь еще не бывали?

– Им никто не подсказал, а у самих котелок не сварил.

– Так говоришь, уверен? – ухмыльнулся Клевахин. – Что ж, возможно. Ты, Никита, был очень даже неплохим опером. Пойдем, посмотрим…

Место засады они нашли быстро. Следы, если они и были, присыпал тонкий, искрящийся на солнце, слой пороши. Клевахин в очередной раз подивился профессионализму снайпера – он устроился с комфортом на стожке сена, торчавшем, словно гриб, на самой макушке пригорка, посреди проплешины, откуда открывался превосходный обзор местности.

– Нужно поискать гильзы, – буркнул Клевахин, пытаясь найти отпечатки ног неизвестного.

Увы, стрелок был чересчур предусмотрителен, чтобы проколоться на такой ерунде. Следы просто-напросто отсутствовали, хотя вмятина от тела на стожке просматривалась достаточно хорошо.

– У него что, крылья имеются? – спросил – скорее, сам себя – Балагула, который аккуратно, по слоям, разбирал в поисках гильз достаточно рыхлый стожок.

– Крыльев точно нет, а вот голова на месте. И очень толковая.

– Да уж… – буркнул бывший опер. – Этого у него не отнять. Есть! – торжествующе вскрикнул он, поднимая над головой руку с гильзой.

– Видимо, ты не ошибся, – повертев латунный цилиндрик в руках, майор засунул его в карман. – Очень похоже на приснопамятный по кладбищу СКС. Ладно, отдам экспертам, пусть уточнят. Сравнивать есть с чем.

– А как, все-таки, насчет следов? Мы с вами материалисты, так что у нас разные там сверхестественные истории не проходят. Поэтому, вопрос вполне закономерный: куда он девался после "работы"?

– Чего проще, – Клевахин даже опустился на колени, рассматривая нетронутый снежный покров. – Поди сюда. Видишь? Вон там, возле самого кустика.

– Ни хрена я не вижу. Снег, он и есть снег. И мышь-полевка совсем недавно пробежала. Надеюсь, вы не скажете, что он людоед со сказки, способный превращаться в льва или мышь?

– До этого я еще не докатился. Этот снайпер – большой хитрец. Он добрался сюда на лыжах и возвратился по своим следам. Которые замел за собой еловыми ветками. Посмотри внимательно – здесь, под кустом, сохранился едва заметный отпечаток лыжи. А вон там и ель, где он мастерил свой большой веник. Похоже, снайпер привязал его к поясу и тащил на прицепе. Умно. И если в лесу еще можно узреть хоть что-то, то в чистом поле это занятие совершенно бесполезное. Кстати, выпади снега чуть больше, нам точно пришлось бы поверить в чертовщину. Он шел, выдерживая курс с таким расчетом, чтобы пригорок прикрывал его от участников "стрелки"… я верно употребил название?

– М-м… – промычал, не глядя на майора, Балагула.

– Будем считать, что по части вашей терминологии у меня пока нет прорех. Вопросы есть?

– Странно… – Балагула задумчиво тер переносицу.

– Что именно?

– Почему, тщательно маскируя следы, он оставил такую улику, как гильзы? Не было времени их собрать?

– А зачем? Ты разве не понял, что он стремится совсем к другому?

– Объясните, – потребовал бывший опер.

– Ему нужно, чтобы вам было известно, кто вас постоянно держит на мушке. Чистая психология, Никита.

– А почему только нам?

– По всему видно, что мы выступаем всего лишь в роли арбитра. Похоже, вы кому-то здорово насолили. И больших разборок вряд ли удастся избежать. Этот человек – и кто там еще за ним, что вполне возможно – так просто не остановится. Советую приготовиться к большим сюрпризам.

– Николай Иванович, найдите его! Найдите! Я знаю, что это по силам только вам.

– Леща кидаешь?

– Зачем леща? Вы и сами знаете, что в "убойном" отделе, кроме Берендеева и вас, не осталось настоящих профи. Все, что от меня нужно – к вашим услугам. Неужто вы хотите, чтобы пролились реки крови?

– Ах, Никита, Никита… Ты сейчас говоришь так, будто я рэкэтом занимался и за бугор миллиарды перекачивал. За что вы боролись, на то и напоролись. Это по части морали. А что касается снайпера, так ведь я из-за него ночи не сплю.

Решение Клевахин уже принял. Ему было наплевать на бандитскую кровь, но уж больно хотелось прищучить Джангирова и иже с ним.

"Ну что же, поиграем, Бобер… – думал он, направляясь к машине вместе с бывшим коллегой, которого наградили таким прозвищем еще в его спортивную бытность. – Если честно, то теперь мне этот снайпер до лампочки. Найду – хорошо, нет – и то ладно. А вот ваше змеиное гнездо разворошить – это благородная задача. Гляди, сожрете друг дружку честным людям на радость. Однако, теперь никуда не денешься, нужно валять Ваньку, как говорится, без дураков. Задача по силам, пожалуй, только народному артисту. Ладно, даст Бог справимся… Придется ходить по лезвию ножа. Но это не впервой. Что терять старому менту, кроме собственных цепей и никчемной жизни? Личная вилла на Канарских островах мне не светит, в лучшем случае куплю домик в выморочной деревеньке и буду гусей пасти. Капусту посажу…" – Ну как? – спросил Балагула, прогревая мотор.

– По рукам. Я согласен. Ваша помощь мне и впрямь может понадобится. За сроки не ручаюсь – случай уж больно сложный. Но сделаю все возможное.

– Спасибо, Николай Иванович! – горячо поблагодарил бывший опер. – Я верю, что все у вас получится.

Возьмите, это сотовый телефон. Он защищен от прослушивания. Новейшая модель. Будем держать связь через спутник. Понадобится что – звоните в любое время дня и ночи.

– Спасибо скажешь после. А вот телефон – это и впрямь нужная вещь. У нас с такой техникой не густо. – Клевахин спрятал компактную вещицу в нагрудный карман. – Но про то ладно. Осталось последнее… – он многозначительно умолк.

– Что значит – последнее? – насторожился Балагула.

– Расскажи-ка мне, дружок, о некоторых интересующих меня вещах. Нет, нет, я тебе не вербую! Просто, чтобы я мог получше ориентироваться в ваших проблемах, обрисуй общую обстановку в городе. Конечно, со своей колокольни. Никаких тайн, имен – это всегда чревато. Я должен докопаться до истоков нынешних недоразумений. Только тогда можно будет гарантировать полный успех. Впрочем, о чем я говорю? И кому?

Ты и сам знаешь, что любой опер без информации – ноль.

– Это правда… – Балагула напряженно думал. – С вашего позволения, отложим разговор до завтрашнего дня.

– Хочешь с кем-то посоветоваться? – в голосе майора прозвучала ирония.

– Завтра, – набычившись, отрезал Балагула.

Клевахин спорить не стал. Откинувшись на спинку комфортного сидения, он любовался заснеженными деревьями, бегущими мимо окон "линкольна". На душе у майора воцарилась абсолютная гармония, обычное его состояние после большого нервного напряжения. Он закрыл створки своей раковины и отключился от восприятия грязной изнанки мира, в котором вращался уже столько лет.

Жизнь казалась прекрасной и удивительной…

Глава 16. Очередной удар

Что делать? Этот вопрос торчал под сердцем, как заточка, лишая старого вора покоя и аппетита. Он совсем извелся, укрывшись за стенами своей лесной крепости. Если раньше Базуль мог себе позволить прошвырнуться в кабак или на собачьи бои, то теперь исходящий откуда-то с глубин подсознания страх удерживал его взаперти почище лагерной охраны. Ладно бы только опасения покушений на свою жизнь присутствовали в мыслях "положенца" – такое состояние ему было в общем-то привычно, но добавились еще и ночные кошмары, от которых не спасали ни замки, ни алкоголь, ни снотворное, которое он начал глотать горстями.

Может, уехать за границу? Такая мыслишка все чаще посещала его раскаленную от непривычных переживаний голову, заставляя страдать еще больше. Уехать можно. Но это значило лишение статуса, что немедленно влекло за собой массу неудобств и даже неприятностей, в том числе и финансового плана.

Базуль, не в пример своим приятелям, более молодым ворам "в законе", держателям "общаков", долго не решался запустить руку в своеобразную кассу воровской взаимопомощи. Воспитанный на старых традициях, он поначалу даже не помышлял об этом жестоко наказуемом проступке. Но жизнь нередко ломает не только человека, как физический объект, но и его моральные устои. И постепенно под напором новых капиталистических реалий Базуль стал сдавать свои кондовые позиции. Конечно, "общаковые" деньги, как думают обыватели, не лежали где-нибудь в тайнике мертвым грузом. Они работали и приумножались в различных официальных фирмочках и липовых конторах. Но что могло помешать ему, главному, так сказать, банкиру местной братвы, повернуть часть этого денежного потока в другую сторону?

Ничто.

И Базуль, поднаторевший за годы перестройки в различных финансовых аферах, постепенно начал работать и на себя. Его заграничные счета стали наполняться, словно вымя хорошо кормленной коровы, принося на первых порах счастливое успокоение и радужные мечты о безмятежной старости. Но, как неглупый человек, он знал, что долго продолжаться все эти махинации с общественными деньгами не могут. У сообщества воров были и свои банкиры – настоящие, обученные не в зоне на нарах, а в престижных учебных заведениях страны, и свои ревизоры, собаку съевшие на проверках финансовой отчетности по жизни не очень чистых на руку воров и бандитов, надевших личину респектабельности и богатства. Выводы этой своеобразной налоговой полиции были иногда хуже приговора официального суда. Никакие смягчающие обстоятельства во внимание не принимались, и проворовавшийся "братан" отправлялся на последний в своей жизни этап – прямиком к могиле, вырытой где-нибудь на свалке.

Правда, бывали и исключения, когда такому шустряку сходняк говорил всеобщее "фе". Но от этого легче не было – вор, укравший у своих, объявлялся вне закона, что влекло за собой потерю уважения, а значит моральную смерть. И неизвестно, что было хуже – могилка в лесу, а возможно на строящейся дороге под асфальтом, или превращение в изгоя, которого и "опустить" не грех. Поэтому Базуль никак не мог допустить в подведомственное ему хозяйство финансовых ищеек сообщества. А это можно делать только тогда, когда рулишь лично. Будущий преемник, конечно же, не преминет обвинить его во всех мыслимых и немыслимых грехах, чтобы после под этой дымовой завесой спокойно продолжить разворовывать "общак".

Так было всегда и так в свое время – правда, не сразу после вступления в должность – поступил и сам Базуль.

Заграница Базуля не ждала, это точно. Конечно, многие из его приятелей – как те же Япончик и Михась – на первых порах пристроились там неплохо. Но что потом из этого вышло, старый вор тоже знал. Тюрьма, она и есть тюрьма, пусть даже с теплым унитазом, видиком и холодильником, забитым жратвой. Свободу не заменишь никакими благами, особенно если ты пользуешься ими за решеткой. Да и, откровенно говоря, заграницу Базуль просто побаивался и даже презирал. Воспитанный социалистическим обществом – пусть он и смотрел на него в основном из-за колючей проволоки зоны – старый вор просто не мыслил себя в другой обстановке. К концу жизни перейдя в лагерь капиталистов и эксплуататоров, он по инерции продолжал их ненавидеть лютой ненавистью. Политинформации, которых он наслушался в заключении по самое некуда, оковали его путами почище рабских цепей…

День тянулся словно молочные конфеты-ириски его детства. Сладкая патока ничегонеделания осязаемо налипала на тело, лишая воли и доводя до исступления своей нескончаемостью. Базуль неприкаянно слонялся с угла в угол, терроризируя несправедливыми придирками Шатоху и охранников. В воздухе явно слышался запах опасности, и от того, что "положенец" не мог определить ее истоки, он раздражался еще больше.

Наконец около двух часов дня нарыв прорвался. Траурный телефонный звонок раздался в тот момент, когда Базуль стрелял в своем подземном тире из пистолета "беретта". Охранник с телефонной трубкой в руках жестикулировал с минуту, пока босс обратил на него внимание – "положенец" был в звукоизолирующих наушниках.

– Кто звонит? – недовольно спросил Базуль.

– Он не назвался. Но говорит, что очень важный вопрос…

Поморщившись, будто ему на зуб попался кусочек лимона, старый вор аккуратно уложил сверкающий никелем и золотом заказной пистолет в обитый черным бархатом футляр и гаркнул в микрофон:

– Чего надо!?

По этому номеру звонили только свои, предварительно называя пароль. Потому Базуль и не стал миндальничать. Специальная аппаратура искажала голос говорящего, и надумай кто-либо поставить телефон на прослушку, он услышал бы лишь набор скрежещущих звуков, которые, проходя на выходе через фильтры и дешифраторы, превращались в человеческую речь, похожую на разговор киношного робота.

– Федор Лукич, горим! – возопил неузнаваемый металлический голос.

– Кто это?

– Гарик! Федор Лукич, пожар… – в трубке всхлипнуло.

Гарик Арутюнян заправлял одной из самых доходных точек финансовой мини-империи Базуля. Под началом шустрого армянина находился ночной клуб-казино, распложенный едва не под памятником Ленина, на центральной площади. Базуль выписал оборудование для игорного дома из самой Америки, обошлось оно в немалую копеечку, но себя уже оправдало. "Положенец" гордился своим детищем, справедливо считая себя первопроходцем игрового бизнеса в городе и области.

– Как, где!? – всполошился Базуль.

– Казино горит. Уже час. Господи, какие убытки… – в трубке опять послышались рыдания.

– Вытри сопли, мать твою!.. – гаркнул старый вор. – И объясни толком, что там у тебя случилось.

– Не знаю! Сначала загорелся подвал – туда мы свалили все старое барахло, оставшееся от прежних хозяев, а затем, спустя несколько минут, вспыхнул игорный зал. Федор Лукич, это поджог! Я не виноват!

– О твоей вине поговорим потом. Пожарные работают?

– Пять машин.

– Вызови еще! Ночную выручку сдали?

– Не успели…

– Что-о!? Где она?

– В сейфе… – в трубке как-то странно захрипело, а затем что-то грохнуло.

– Гарик! – Базуль потряс телефонную трубку, будто оттуда мог вывалиться Арутюнян. – Отзовись, сучий потрох?!

– Босс… – голос армянина был приглушен и тих, даже несмотря на усилительную аппаратуру. – Извините… сердце прихватило…

– Мне плевать на твое сердце! Где сейф с бабками?

– В подвале…

– А вот за это ты мне ответишь, – зловеще прорычал в микрофон "положенец". – По полной программе. Если деньги сгорят, я из тебя шашлык сделаю. Вытащи сейф из огня, ты, урод! Любой ценой!

– С-слушаюсь…

Вот оно, началось… Базуль ни на миг не усомнился, что пожар в казино – дело рук Чингизовых ублюдков.

Нет, он этого так не оставит! Старый вор едва не бегом поднялся на второй этаж и прямо с порога гаркнул Шатохе:

– Вызови Балагулу! Мигом! Пусть бросит все дела и мчится сюда. Что ты стоишь, как столб!

Пошевеливайся…

Балагула приехал через час. Все это время Базуль, сгорая от ненависти к Чингизу, мотался по кабинету словно тигр в клетке. Когда помощник "положенца" появился на пороге, перед его глазами предстал полный бардак: перевернутое кресло, разбитые вазы, разбросанные по полу бумаги и разные безделушки.

– Ну тебя ждать, бля!.. – вызверился Базуль. – Про пожар в казино знаешь?

– Мне доложили…

– И ты так спокойно об этом говоришь!?

– От того, что я буду слезы лить, ничего не изменится.

– Вот это ты верно сказал… – Базуль постепенно успокаивался. – Мы заставим плакать Чингиза. Кровавыми слезами. Готовь операцию. Хлопнем парочку его магазинов. Это для начала.

– Может, казино загорелось не с его подачи? – осторожно спросил Балагула. – Пусть сначала пожарные разберутся, что там случилось.

– Все еще надеешься на переговоры? Не-ет, хватит базар разводить. Болт ему, а не мирное соглашение! Если после нашего предупреждения Чингиз не уймется, замочим его, как бобика. Я все сказал! Иди, занимайся моим поручением.

– Хорошо, – покорно согласился Балагула.

Он понимал, что Базуль совершает фатальную ошибку, но спорить было опасно. Сейчас любые, самые разумные, доводы просто разбились бы о ненависть "положенца" словно морская волна о скалу. Как это не раз бывало прежде, Базуля зациклило. В такие моменты старый вор "в законе" становился хуже дикого зверя. Он мог не просто убить человека, а с садистским удовольствием раскромсать его на мелкие кусочки.

Однажды Балагуле довелось присутствовать во время такого приступа неистовства. И после бывшего опера долго тошнило, едва перед глазами вставала картина залитого кровью подвала, в котором Базуль сводил счеты с одним из тех, кто осмелился стать на его пути. Балагула и сам был отнюдь не мягкотелым и мог с любого сделать своими кулачищами отбивную. Но, как это ни странно при его нынешней "профессии", он никого собственными руками еще ни разу не отправил в мир иной.

Нельзя сказать, что Балагулу страшила "вышка". Если кого он и боялся по-настоящему в этой жизни, так это отца, всю свою жизнь проработавшего на бойне. До сих пор в его присутствии бывший спортсмен и опер чувствовал себя неуютно. Балагула-старший редко бывал трезвым, хотя всегда твердо держался на ногах, сколько бы ни выпил. Его любимым занятием был мордобой, чем он и занимался в воскресные и праздничные дни, круша челюсти всем, кто под руку подвернется. Когда в выходные отец появлялся на улице, она сразу же пустела. Как сейчас автолюбители предупреждают друг друга подмигиванием фар о присутствии патруля ГАИ на дорогах, так и мужики-соседи оповещали друг друга самыми хитроумными способами о надвигающейся опасности. На Балагулу-старшего не могла найти управу даже милиция.

Правда, дети – а их было четверо – подозревали, когда стали старше и умней, что такая снисходительность проистекает от того, что отец поставил на мясное довольствие участкового, который всегда находил уловку, чтобы отмазать любезного друга от тюрьмы.

Если Балагула-старший не мог найти достойный объект для драки среди местных, он отправлялся на поиски заезжих. Тут ему помогал скверный мужичишко, как потом узнал Никита, милицейский стукач по прозвищу Нюня, собутыльник и наперсник отца. Он был вечно грязный, будто спал в обнимку с дизелем, тощий, словно дрын, и хитрый, как лис. Нюня задирал ничего не подозревающих мужиков, а когда те в праведном гневе шпыняли этого замусоленного вонючего хорька, на арену выходил отец. И горе было чересчур смелым и справедливым, которые имели несчастье отстаивать свою честь перед всем миром. Чаще всего таких смельчаков увозила "Скорая помощь", но свидетелей избиения обычно не находилось.

Однако, хуже всего было тогда, когда поиски Балагулой-старшим чужих ребер для своих кулаков-кувалд даже с помощью Нюни были безуспешны. Тогда он приходил домой мрачнее грозовой тучи и начинал измываться над своей женой. Правда, он не бил ее, как мужиков, смертным боем, однако сила у него была не меряна, и бедная женщина всегда ходила в синяках и ссадинах. Когда Никита подрос и стал ходить в спортзал, он нередко закрывал мать своим телом, от чего отец просто зверел и месил сына уже не сдерживая ни сил, ни злобы. Но парнишка телосложением пошел в родителя, а потому, к счастью, до тяжелых увечий дело так и не дошло.

Все эти вакханалии с мордобитием продолжались до тех пор, пока Никита не пошел работать в милицию.

Однажды, во время очередного избиения матери, сын вынул пистолет и недрогнувшей рукой навел на отца.

Наверное, что-то очень не понравилось Балагуле-старшему в такой ситуации, и он, не выдержав поединка взглядами, молча побрел в свой угол. Чуть позже Никита зашел в его комнату и сказал:

"Еще раз тронешь мать – убью". Отец промолчал, но с той поры его будто подменили. Он стал совершенно нелюдим, пить начал еще больше, но жену оставил в покое. А когда во время одного из очередных уличных загулов его наконец-таки измочалили молодые парни-десантники, демобилизовавшиеся после Афгана, отец и вовсе закрылся в доме, а если и выходил погулять, то только ранним утром или по вечерам. После этого случая его будто бабка пошептала; он стал тихим и смирным, а уличные потасовки обходил десятой дорогой…

"Нужно Штымпа поднапрячь… – думал Балагула, выезжая на лесную дорогу. – Можно, конечно, и УБОП подключить к розыску снайпера, но, боюсь, толку будет на грош. Там тоже есть свои люди, однако они потребуют информацию, а это значит, что придется поневоле сесть на крюк – мент, он всегда мент, как его ни назови. После будут доить, как глупую козу. И попробуй потом когда-нибудь взбрыкнуть. Враз уроют.

Дружба дружбой, а денежки изволь платить. Суки! – вызверился он и сплюнул за приоткрытое окно; да так неудачно, что ветер вернул плевок в кабину. – Твою мать!.. – Бывший опер вытер лицо рукавом. – Век бы не видать всех этих подлых взяточников. У них аппетиты растут не по дням – по часам, а наши доходы падают.

Теперь еще эти разборки… Осел хренов! – выругал он Базуля. – Нет бы пойти к корешам, чтобы Чингиза образумили. Зачем лезть на рожон? Кому от этого выгода? Да, нужно клеить Штымпа. Это старый розыскной пес, он нигде лишнего не сболтнет. Поэтому, не буду я у шефа спрашивать никакого разрешения, а расскажу Штымпу все как есть. Естественно, в разумных пределах…" За мостом он еще добавил газу и сразу же попался на радар. Чуть снизив скорость, Балагула со снисходительной ухмылкой высунул голову в окно и дружески сделал гаишникам ручкой. Те вначале опешили от такой наглости, хотели было броситься вдогонку – у них был скоростной полицейский "форд"; кстати, один из десяти американских спецавтомобилей, подаренных городскому ГАИ благотворительным фондом, который курировал Базуль – но наконец рассмотрели номер, и тут же, изобразив огромную радость, принялись с энтузиазмом махать руками вслед "линкольну", будто в нем ехал сам президент.

"Шавки… – презрительно поморщился Балагула. – Бездельники. Мордовороты, как на подбор. На них пахать можно, а они тут копейки сшибают словно юродивые на паперти. Высунь я сейчас в окно ствол, только бы их и видели. Герои говенные… Сильны лишь против безропотных лохов. А как доходит до дела, так сразу в штаны… Вонючки хреновы…" Вскоре "линкольн", не доезжая до городской черты, повернул направо. Балагула взял курс на тайную базу своих боевиков, которые уже туда спешили на его вызов…

После ухода помощника Базуль немного поостыл. Он вышел наружу и долго слонялся между вековых сосен, стараясь ни о чем не думать. Но постылые мысли лезли в голову, находя даже мельчайшие щели в той невидимой броне, которой окружил себя старый вор. Не выдержав их напора, Базуль с остервенением матернулся и направил стопы к вольерам со своими боевыми псами. Их осталось всего пятеро – из одиннадцати. Зато это была суперэлита, лучшие из лучших. Каждый пес стоил очень больших денег – десятки тысяч долларов. Остальные или погибли на ринге, или попали под выбраковку. Базуль заказал и пополнение, но оно должно было прибыть лишь через месяц. Он закупал боевых псов по всему миру, но предпочитал добрую старушку Англию, где, в отличие от зажравшейся хитровыдрюченной Америки, знали в собаках толк и блюли их породы с таким же тщание, как и свою монархию.

Базуль провозился с псами часа два. Довольный и посвежевший – мороз даже сумел покрасить его вечно бледно-серые щеки в легкий кармин – он вернулся в кабинет и сразу же приказал соединить его с Гариком Арутюняном.

– Убытки подсчитал? – спросил Базуль без обиняков, прихлебывая круто заваренный чай.

Гарик долго что-то мямлил и охал – наверное, хватался за сердце. Базуль хмуро и не очень внимательно слушал, не перебивая. Мыслями сейчас он был далеко, вместе с Балагулой, который намечал где нужно нанести ответный удар по интересам Чингиза. Наконец ему надоели причитания армянина и он рявкнул:

– Деньги целы!?

– Это… ну, в общем… нет…

– Что – нет? Говори связно, черт тебя дери! Сгорели?

– Кгм… ох! Нету денег. Сейф пустой…

– Что-о!? Ну-ка повтори. Повтори, я сказал!

– Федор Лукич, я не виноват! Сейф вскрыт и деньги… они украдены.

– Вот это номер… – Базуль был ошеломлен. – Ты хочешь сказать, что воры проникли в твой железобетонный подвал, открыли или взломали сейфовую дверь и вертанули все бабки? И это при наличии сигнализации и охраны? Ты, бля, говори да не заговаривайся.

– Пожарные в хранилище не входили…

– И сколько деньжат накрылось? – спросил со зловещим спокойствием "положенец".

– Сорок восемь тысяч зеленью. Федор Лукич, я не виноват! Клянусь…

– Клятвы потом. Слушай меня внимательно, армяшка. Сегодня уже поздно, а завтра мы разберемся, что там у тебя за пожар и какая птичка принесла его на хвосте. Если вины твоей нет – гуляй на все четыре стороны; вдруг ты виноват – убытки покроешь из собственного кармана. А что касается исчезнувших денег, то это твои личные проблемы. Чтобы вернуть их в кассу, даю тебе неделю сроку. Заткнись и слушай! И не надумай рвануть когти. Твоя семья уже под моей охраной, так что сам кумекай что почем. Сбежишь – все равно найду. Из-под земли выкопаю. Даже если зароешься под Арарат. Все. Лечи сердце и нервы…

Неужто и впрямь взяли дорогостоящий импортный сейф со сверхсложными замками? Это номер…

Подобное мог провернуть только опытный "медвежатник". Есть такие в городе? Вроде не наблюдалось, он бы знал об этом. Гарик лепит горбатого? Чепуха! За какие-то пятьдесят косых он не станет копать себе могилу. И наконец пожар… Что все это значит?

С такими мыслями Базуль и лег спать, выгнав пинками под зад малолетнюю содержанку, которую лично выкупил еще не тронутой, когда ей было двенадцать лет, за штуку "зеленью" у мамаши-бомжихи. Девочка так и жила в одной из многочисленных комнат его лесного коттеджа, от нечего делать помогая шеф-повару.

Старый вор ее не обижал, кормил сытно и одевал во все самое лучшее. Иногда ему даже казалось, что он к ней испытывает почти родственные чувства – эдакую смесь извращенной эротики и дедовского благодушия.

На удивление, спал он достаточно крепко. Проснулся только раз – из-за собачьего гвалта. Вольеры с боевыми псами располагались далеко от здания, чтобы ни они не тревожили лаем обитателей коттеджа, ни их не злили своим присутствием охранники и посетители – из-за этого псы распыляли злобу и боевой пыл, что сказывалось на их боевых качествах. По той же причине у вольер была открыта только одна сторона, забранная прочной сеткой – это чтобы собаки не видели друг друга. Не стал Базуль заводить и вольно бегающих сторожевых псов, иначе собачьи концерты не прекращались бы ни ночью, ни днем, а он любил тишину. "Положенец" считал, что для охраны коттеджа вполне хватит десяти хорошо вооруженных "быков" и современной сигнализации.

Проснувшись, Базуль полюбовался из окна малиновым солнечным восходом и с удовольствием выпил большую чашку кофе, хотя этот напиток особо и не праздновал. Старый вор больше любил чифирь, но с некоторых пор начал постепенно уменьшать дозы заварки – все чаще стало напоминать о треволнениях прожитых лет изношенное сердце и поджелудочная железа. Врачи, которые теперь пользовали Базуля каждую неделю – больше для профилактики, чем по необходимости – в один голос твердили о вредности больших крепко заваренного чая для его здоровья. Он снисходительно посмеивался, но советом эскулапов пренебречь не рискнул.

Когда "положенец" приканчивал восхитительные румяные тосты, где-то на первом этаже послышался шум, а затем кто-то начал орать дурным голосом.

"Наезд… – похолодел Базуль. – Но почему нет стрельбы? Неужто менты?! Уходить! Надо уходить!" Он выскочил из-за стола с далеко не старческой прытью и бросился к личному лифту, чтобы спуститься в подвал, к тайному ходу. Все его недавние страхи в один миг превратились в настоящую панику, напрочь отбив способность здраво мыслить.

Но тут раздался осторожный стук в дверь и послышался голос секретаря-референта:

– Федор Лукич! Разрешите…

"Шатоха продался! – мелькнула страшная мысль. – Все, падло, кранты тебе, интеллигент недорезанный…" – Базуль быстро достал из футляра свою любимую "беретту" и загнал патрон в ствол.

– Входи… – "Положенец" спрятался за шкафом и взял дверь на прицел.

Шатоха, увидев черный зрачок пистолетного дула, глядящий прямо ему в лоб, стал белым, как мел.

– Кто там с тобой? – глухо спросил Базуль, страшным усилием воли придержав палец на спусковом крючке.

– Один я… н-никого… – заикаясь, растерянно промямлил секретарь-референт.

– А кто шумел?

– Тренер… Это он…

– Что ему нужно… в такую рань? – уже спокойней спросил Базуль, опуская пистолет.

Но на предохранитель не поставил, настороженно смотрел за спину Шатохи.

– Там что-то случилось с собаками…

– Чего-о?! – Базуль ощерил рот в зверином оскале. – Посторонись… бля…

Мгновенно забыв про свои опасения, он побежал по лестнице вниз, где в холле, в окружении охранников, катался по паркетному полу в истерике тренер-кинолог.

– Говори! – орал Базуль, ухватив его за шиворот. – Говори, сучий потрох! Поднимите его на ноги, – приказал он охранникам. – И принесите воды. Быстрее!

Но даже полведра ледяной воды, вылитой на голову тренера, не смогли его вывести из ступора. Он только бессмысленно таращил на Базуля налитые кровью глаза и что-то бормотал, указывая пальцем на выход.

Отшвырнув нетвердо держащегося на ногах тренера в сторону, Базуль, как был в теплом стеганом халате и тапочках, так и побежал к вольерам.

То, что он там увидел, сразило старого вора наповал. Все вольеры были открыты, а его любимцы лежали в самых причудливых позах мертвыми. Какой-то страшный, неведомый зверь буквально растерзал не страдающих ни силой, ни бойцовскими качествами псов, при этом не оставив никаких следов.

Последнее, что увидел Базуль перед тем как потерять сознание, была сверкающая бриллиантовыми кристалликами белая пелена, несущаяся ему навстречу со скоростью экспресса…

Глава 17. Чижеватов

Егор Павлович резал дверные дубовые филенки. Неподалеку за крохотным столиком сидел слесарь Копылин и как обычно трепал языком. Не надеясь на хозяина, который спиртным не злоупотреблял, а потому запасов согревающего не имел, он прихватил с собой бутылку водки и потихоньку вливал "зеленого змия" в свое луженое нутро. На пороге мастерской лежал Грей и время от времени с осуждением посматривал на Копылина, который витийствовал практически без пауз, благо его слушатели были не столько благодарными, сколько безмолвными. -…Так жена и сказала: катись, Гоша, колбаской. А хахаль ее – морда семь на восемь, восемь на семь – поддакивает, кивает и бицепсами поигрывает. И такая на меня кручина навалилась, что хоть сразу с моста и в омут. Ну, врезал я этому жлобу… зубы он потом полгода вставлял… а толку? С хаты меня выперли, паспорта нет – в зоне только справку дали – куда денешься? Старые кореша брали в дело, но я решил завязать. Надоело мне, Палыч, нары тереть и парашу за паханом выносить. Ну, тут я, конечно, преувеличиваю. Моя воровская "масть" всегда была в почете. Но от этого не легче. У "хозяина" особо не разгуляешься. Короче, сказал я друганам, что в завязке, бабе – что прощаю и прошу пардону, если чего было не так, и погнал по югам. Как этот… писатель… Максим Горький. Грузчиком работал, сети рыбакам вязал, даже спасателем на курортный сезон однажды пристроился. Денег имел – курам на смех. Не жил – перебивался. Спал, где придется, ел, как говорится, что Бог пошлет, с приличными женщинами – ни-ни: кому нужен безденежный фраер? Однако, я не горевал. Потому как был молод, здоров и хорошо помнил чем заканчивается погоня за тугриками. Не знаю, как долго протянулось бы такое мое житье, но тут мне привалил, можно сказать, фарт необыкновенный. Эх, Палыч, как вспомню, так до сих пор дрожь в коленках!

Она влюбилась в меня сразу. Ей было по фигу, что я почти бомж, что зарабатываю гроши и что откинулся по амнистии, хотя мог бы торчать в казенном доме еще четыре года. А я ничего не скрывал, рассказал ей все, как на духу. Понравилась она мне. Ну как родная. Забрала с собой, привезла в этот город, на работу пристроила… душа в душу пять лет жили. И тут – болезнь… Когда из морга ее забирал, думал рядом с нею в могилу лягу. Как с ума сошел… – Копылин всхлипнул. – Потом пил целый месяц по-черному. На работе меня не трогали, понимали. А я хотел от водки сгореть… сбежать от враз опостылевшей жизни. Оклемался… Вот, живу… Зачем?

– Да, дела… – Егор Павлович сокрушенно покачал головой.

Он хотел еще что-то сказать, но тут задребезжал звонок на входной двери. Отложив резец и стряхнув с фартука стружку, старик пошел открывать.

На пороге появилась комическая фигура в старом заячьем треухе и клетчатом пледе, наброшенном на плечи поверх выцветшей от времени фуфайки. Это был Гуга, знаменитый нищий с Подковы.

– Палыч, б-беда! – вместо приветствия выпалил он, с опаской покосившись на Грея, который начал его обнюхивать.

– О чем ты? – старик был удивлен – до этого Гуга никогда к нему не приходил.

– Тетя Игина в б-богнице! Ой, пгохо, очень пгохо…

– Что ты такое несешь!? – старик схватил Гугу за плечи и сильно тряхнул. – Какая тетя, в какой больнице?

– Совсем пгохо… – горестно тянул свое попрошайка; по его щекам побежали слезы.

Егор Павлович не сразу сообразил, о ком говорит Гуга, а потом решил, что ослышался, хотя знал, что "тетей Ириной" нищий называл актрису, несмотря на то, что она была не на много старше его. Ирина Александровна и раньше, а тем более теперь, когда стала зарабатывать получше, подкармливала Гугу горячей пищей и пирожками с ливером, которые он обожал. Обычно он приходил к ней раз в неделю – наверное, понимал, что надоедать нельзя – и усевшись прямо на пол у входной двери, степенно хлебал суп личной деревянной ложкой. Пройти на кухню и поесть, как нормальные люди, он отказывался категорически.

– Что с ней случилось?

– Утгом "Скогая" забгала… у-у-у! – завыл Гуга, размазывая слезы по щекам.

– Куда ее отвезли? – спросил Егор Павлович, торопливо переодеваясь в чистое.

– Вот… – нищий, пошарив за пазухой, ткнул ему в руки мятый бумажный листок.

Спустя полчаса старик уже бежал по щербатым ступенькам восьмой больницы, расположенной в здании довоенной постройки, которое до такой степени обветшало, что его стены скрепили швеллерами и подперли бетонными укосинами. Кардиология – а именно туда поместили Ирину Александровну – находилась на третьем этаже. Ее темные мрачные коридоры полнились больными; видимо, чтобы разместить всех, не хватало палат, а потому койки стояли под стенами вдоль прохода. Егор Павлович едва не задохнулся от тяжелого спертого воздуха, насыщенного человеческими выделениями и запахами лекарств.

Актриса лежала в пятнадцатой палате. Наверное, ее узнали и все же предоставили место получше, так как в больничном покое, кроме Ирины Александровны, находились всего две женщины. Комната была достаточно просторная, с высокими потолками и на удивление светлая.

– Что такое, что стряслось!? – бросился к ней Егор Павлович.

– Сердце… – Ирина Александровна попыталась улыбнуться, но у нее это получилось плохо – вымученно. – Колет, вот здесь… – она показала.

– Как это случилось? Когда? Ведь вчера вечером ты выглядела вполне здоровой.

– Это было вчера… – Актриса едва сдерживала слезы. – Посмотри… – Она достала из тумбочки вчетверо сложенный листок и протянула его старику.

Недоумевая, он развернул бумажку и прочитал несколько строчек текста, написанного от руки; это была ксерокопия расписки, заверенной нотариусом.

– Что это? – спросил он, силясь понять о чем идет речь в расписке.

– Муж… у кого-то занял… – По щеке Ирины Александровны медленно скатилась слеза.

– Зачем?

– Он не мог занять такую сумму. Семь тысяч долларов – с ума сойти… Я бы знала. Нам хватало того, что он получал. А на большее мы не претендовали.

– Может, он хотел купить машину?

– Мы от своей едва избавились. Ремонты и бензин съедали львиную долю нашего семейного бюджета.

Кстати, мы и гараж продали. Так зачем ему нужна была еще одна обуза? Не понимаю, ничего не понимаю…

– Возможно, он в карты играл, ходил в казино…

– Что ты! Последний год муж не отпускал меня ни на шаг от себя, а если мы куда и ходили, то только вместе. Он как чувствовал близкую кончину.

– Да, все это очень подозрительно… – Егор Павлович задумчиво вертел расписку в руках. – Но подписи на месте, заверено нотариусом… указан срок возврата долга. Почерк не подделан?

– Как будто его, но ручаться не могу. У мужа всегда были проблемы с почерком, который с годами начал меняться по несколько раз на дню – в зависимости от душевного состояния. Все это было, конечно, смешно, но иногда приносило некоторые неудобства и недоразумения, особенно когда дело касалось финансовых документов.

– А кто принес эту ксерокопию?

– Я их не знаю. Совершенно чужие, посторонние люди. Один высокий, прилично одетый и приторно вежливый. А второй настоящий бандит. Он стоял возле двери и глупо хихикал.

– И что они хотят?

– Дали еще две недели сроку. Если я… если я не отдам долг… – Актриса снова заплакала. – Они грозились отобрать квартиру!

– Успокойся, Ира, я тебя умоляю… – Егор Павлович сам едва не плакал от жалости к несчастной женщине. – Как это – отобрать квартиру? Нужно еще разобраться, что это за расписка. Ладно, допустим муж занял. Но ты-то причем? Какой с тебя спрос?

– Тот, который со мной говорил, сказал, что их это не щекочет. Да, именно так и выразился. И еще он предупредил меня, что если в срок не уложусь, то они поставят меня на этот… ну как его?.. а, вот – счетчик. Что это?

– Ясно… – нахмурился Егор Павлович. – Неважные дела…

– Господи, что мне делать?! – Ирина Александровна в отчаянии закрыла лицо руками.

– Номер с квартирой у них не пройдет, – жестко сказал старик. – Это я тебе обещаю.

– Но как?..

– Давай договоримся: ты выздоравливай и особо не переживай, а я постараюсь, во-первых, во всем разобраться, а во-вторых – если расписка и впрямь не поддельная – решить вопрос с деньгами.

– Такая большая сумма… – Ирина Александровна, приложив ладонь к груди, болезненно поморщилась.

– Что-нибудь придумаем, – придав голосу бодрости, сказал Егор Павлович. – Тебе эти… хмыри адрес оставили?

– Да… – Актриса продиктовала, а старик записал на клочке бумаги координаты фирмы со странным названием "Джелико", которая от имени ее директора ссудила Велихову семь тысяч долларов.

– Благодетели… – со злой иронией буркнул Егор Павлович – ссуда была беспроцентной, что вызывало определенные подозрения.

Подкова научила его многому. За достаточно короткий срок он узнал как делаются деньги и что стоит за всеми этими дивидендами, акциями, спонсорами, процентами и прочими понятиями, о которых в своей тайге слыхом не слыхивал. И еще Егор Павлович очень хорошо уяснил, что такое "счетчик". Однажды ему довелось присутствовать при экзекуции владельца табачного киоска, посаженного на счетчик "быками", взимающими с торговцев ежедневную дань. Беднягу светлым днем при всем честном народе измочалили так, что он две недели лежал в реанимации. И все делали вид будто это безобразие их не касается. В том числе и наряд милиции, быстренько испарившийся с места событий в неизвестном направлении.

Прикупив в больничном киоске нужные лекарства и посулив лечащему врачу и медсестрам свою искреннюю благодарность, которая выражалась в долларовом эквиваленте, Егор Павлович поехал разыскивать "Джелико". Его поиски длились недолго – фирма находилась в центре, неподалеку от выставочного комплекса. Однако прорваться на прием к директору мог разве что танк – массивное серое здание с колоннами, кованными решетками на окнах и бронированной дверью парадного охраняла милиция и здоровенные мордовороты в штатском, от которых за версту перло уголовным духом.

Потыкавшись в крохотной клетушке на первом этаже сбоку от центрального входа, представляющую собой бюро пропусков, и услышав в ответ от рафинированной девицы с черным маникюром и такими же траурными губами, что все руководство в отъезде и будет на месте не раньше чем через полмесяца, Егор Павлович в сердцах плюнул и пошел к нотариусу, чья подпись и штамп стояли на обороте расписки. Он понял, что к директору "Джелико" до окончания срока возврата ссуды ему не проникнуть ни под каким видом, тем более, что все та же суперсовременная краля предлагала ему записаться на прием под энным номером, очередь которого дойдет тогда, когда рак свиснет. Потому старик решил попытать счастье в последней инстанции – частной нотариальной конторе; умудренный небольшим опытом своего "бизнеса" на Подкове, с милицией он решил вообще не связываться.

Но и у нотариуса, как говаривал Гоша Копылин, его ждал полный облом и фунт ореховой скорлупы.

Прилизанный живчик, похожий на "голубого", вежливо показал ему книгу регистрации заверенных документов, где значилась и злополучная расписка, и весьма галантно попросил очистить помещение. Все.

Круг замкнулся. Нужно было или признать собственное бессилие, или принимать какие-то экстраординарные меры, чтобы спасти любимую женщину от рокового финала.

Егор Павлович думал весь вечер и почти всю ночь. Семь тысяч долларов – это для него просто огромная сумма. Возможно, через год, полтора он и смог бы наскрести такие деньги, работая, как проклятый, денно и нощно – для Ирины Александровны он пошел бы на любые жертвы – но сроки… Проклятые сроки! Занять? У кого? Его заказчики были богатыми, но прижимистыми людьми и считали каждый цент почище базарных торговок. Заложить свою квартиру? За нее больше трех тысяч никто не даст. А где искать остальные деньги?

Нужное решение пришло во время утренней прогулки с Греем. Гуляя по заброшенному парку, он потихоньку добрел до приснопамятной круглой поляны с остатками статуи, когда-то изображавшей спортсменку с веслом, где волкодав сражался с боксерами Чатбарой и Чангом. Ему вдруг вспомнился владелец ротвейлера, присутствовавший во время схватки. И его странное, тогда неприемлемое предложение попробовать Грея на собачьем ринге. Может, это и есть выход?

Разволновавшийся старик скомкал прогулку и едва не бегом возвратился домой. Он перерыл всю квартиру в поисках визитной карточки странного незнакомца, пока наконец не нашел ее среди старых газет и разнообразных квитанций, которые он обычно складывал на антресоли. "Чижеватов Михаил Венедиктович, кандидат технических наук" – прочитал Егор Павлович красивую буквенную вязь, оттиснутую позолотой на белоснежном глянцевом картоне. Странно, подумал старик, какое отношение имеет этот образованный человек к жестоким играм с собаками? Но размышлять было недосуг, и, наскоро перекусив, Егор Павлович отправился на поиски любителя острых ощущений.

Оказалось, что Чижеватов живет неподалеку, около того самого парка, где они встретились впервые. Но когда Егор Павлович разыскал нужную улицу и указанный в визитке номер дома, то поначалу несколько опешил. Он предполагал, что кандидат наук должен жить по крайней мере в приличном многоквартирном доме, а на самом деле Чижеватов обитал в каких-то приземистых строениях, похожих на склады и огороженных двухметровой высоты дощатым забором. Постояв в нерешительности перед запертой калиткой минут пять, старик нерешительно нажал на белую кнопку электрического звонка. Ждать отклика пришлось долго. Он уже начал было думать, что или звонок испортился, или Чижеватова нет дома, как по другую сторону внушительных железных ворот раздались шаги и чей-то прокуренный голос спросил:

– Кто там?

– Мне бы Михаила… Венедиктовича, – запнувшись на отчестве, ответил Егор Павлович.

– По какому вопросу? – продолжал нудить невидимый собеседник.

– По личному, – отрезал старик. – Он дал мне свою визитку и сказал, что будет ждать.

– Покажь, – требовательно сказал хриплоголосый страж; Егор Павлович сразу понял, что это не Чижеватов – тот говорил тоже с хрипотцой, но уверенным тоном человека, привыкшего повелевать.

В калитке открылось крохотное оконце, и старик сунул в него руку с визиткой. Послышалось недовольное сопение, затем кашель, и только потом звякнул засов.

Наконец Егор Павлович попал в заветный двор. Возле ворот стоял уже немолодой мужчина с копной русых волос на приплюснутой, как толстый блин, голове, отчего лицо сторожа (или привратника – так теперь кликали сторожей некоторые "новые" русские) напоминало детский рисунок: глаза-щелки, нос пуговкой и уши торчком. Рядом с ним угрожающе, но беззвучно, щерила клыки южнорусская овчарка, похожая на белого барашка.

– Не бойся, не укусит. Она ученая, – деловито сказал сторож, заметив оценивающий взгляд старика, брошенный на собаку.

– Возможно, – согласился Егор Павлович. – Но все же, держи ее, мил человек, от меня подальше. Неровен час…

Он знал, что несмотря на спокойный, уравновешенный характер, южнорусская овчарка чрезвычайно агрессивна и очень не любит, когда чужаки переступают границы ее владений.

– А что, ты прав. Пошла! – прикрикнул сторож на овчарку, и она нехотя потрусила под навес, где лежали прямоугольные вязанки соломы, предназначенные, скорее всего, для подстилки животным. – Тебе повезло.

Я сегодня добрый… хе-хе… – Он кивком позвал старика идти за собой и продолжил треп, шагая впереди кривыми "кавалерийскими" ногами. – На месте Михал Венедиктыч, на месте. Приехал полчаса назад.

Однако, о тебе он ничего мне не сказал… А может я забыл? Но опять же – визитка… М-да…

Они миновали складские помещения и подошли к двухэтажному дому средних размеров, очень напоминающему заводскую контору. Возле ступенек, сидя на хлипком стульчаке, скучал крепкий парень в спортивной форме. Он выслушал объяснения сторожа и исчез за крепкой, окованной металлическими полосами, дверью. Спустя минуту парень возвратился и молча указал старику наверх.

Егор Павлович поднялся по деревянной лестнице и очутился в коридоре, застеленном "кремлевской" ковровой дорожкой красного цвета. Она упиралась в стеклянную перегородку с дверью – тоже из стекла.

Когда он переступил через порог, то оказался в солидно обставленной приемной. Но место секретаря было пусто.

– Ба, кого я вижу! – послышался веселый голос.

Старик повернул голову и увидел Чижеватова, который стоял в дверном проеме кабинета. У его ног виднелась внушительная фигура ротвейлера, готового атаковать посетителя при первом подозрительном движении.

– Джейсон, место! – приказал кандидат наук, проследив за направлением взгляда Егора Павловича. – Проходите, пожалуйста…

Старик сел в шикарное кресло и сразу же почувствовал себя неуютно, хотя кабинет выглядел так, будто сошел с рекламного плаката. Наверное, чтобы не придавать встрече чересчур официальный характер, Чижеватов пригласил гостя к журнальному столику, на котором стояла ваза с цветами, бокалы и несколько бутылок с иностранными наклейками.

– Я очень рад нашей встрече, – приветливо улыбаясь сказал хозяин кабинета. – А потому, прошу вас, не откажите в любезности… – Он быстро плеснул в бокалы что-то темно-янтарное. – Это, как говорят знатоки, лучший в мире французский коньяк. Ваше здоровье…

Егор Павлович охотно поддержал кандидата наук – его нервы были на пределе. Горячая волна сначала мягко обожгла желудок, а затем медленно растеклась по всему телу. Напиток и впрямь оказался хорош, хотя к коньякам старик был равнодушен.

– А я ждал, что вы мне позвоните. Очень надеялся. Извините, как вас зовут?.. Итак, Егор Павлович, вы всетаки решились принять мое предложение? – Чижеватов пытливо смотрел на старика темными глазами, в которых светилась не наигранная доброжелательность.

– Как вам сказать… – Егор Павлович не знал с чего начать. – Может быть. Но у меня есть кое-какие вопросы…

– Естественно, – понимающе кивнул Чижеватов. – Отвечу на все без утайки.

– Скажите, собаки дерутся… насмерть?

– Ни в коем разе! Конечно, бывают случаи смертельного исхода, но очень редко. За этим следят специальные люди. Если хозяин пса посчитает, что бой его любимец проиграл, то он может остановить схватку, выбросив на ринг полотенце. Все как в боксе.

– Понятно. И еще одно… – Старик заколебался, не зная как сформулировать вопрос.

– Вы хотите узнать о вознаграждении? – помог ему хозяин кабинета.

– Да. В общем… конечно…

– Здесь нечего стесняться. Спорт – это всегда деньги. И очень большие. Собачьи бои в общем-то запрещены, а потому, как захватывающее зрелище, ценятся достаточно высоко. Владельцы первоклассных боевых псов имеют столько, что вам и не снилось.

– Например?

– Все зависит от многих составляющих. Я не буду на них останавливаться – это своего рода коммерческая тайна. Но за месяц можно заработать от пяти сотен до десяти тысяч долларов.

– Месяц… – Старик нахмурился.

– У вас большие финансовые проблемы? – правильно истолковал его мимику Чижеватов.

– Как вам сказать… – Егор Павлович запнулся.

– А, о чем я спрашиваю?! – воскликнул хозяин кабинета, вновь наполняя бокалы. – У кого их нет. Тем более, в нынешнее время. Полагаю, вам нужны быстрые деньги. И много. Не так ли?

– Вы угадали, – сокрушенно вздохнул старик.

– Сумма и срок? – посерьезнев, деловито спросил кандидат наук.

– Шесть-семь тысяч долларов до конца следующей недели.

– Да-а, это прилично… – Собеседник Егора Павловича выпил свой коньяк не смакуя, одним глотком. – Задача не простая. Главная проблема заключается в том, что ваш Грей не раскручен. То есть, его еще никто не знает. Хотя… – Он на миг задумался. – Может быть в этом и будет наш главный козырь. Но время, время…

Его катастрофически мало. Я не волнуюсь за вашего пса – он свое дело сделает… при умном подходе.

Конечно, нужно посмотреть… Но в любом коммерческом мероприятии всегда присутствует риск. А так получается, что мы должны бить только наверняка. Дело в том, что собачьи бои проходят раз в неделю и Грей пока не заявлен. Но это препятствие вполне преодолимо. Самое скверное другое – псу необходимы специальные тренировки. Конечно, он у вас и так превосходный боец, я в этом убедился лично. Однако, профессиональный собачий ринг имеет некоторую специфику. Это не просто травля собак, это спортивное состязание. Жестокое, кровавое – но состязание. А у нас времени в обрез.

– Значит, ничего не получится? – упавшим голосом спросил старик.

– Я такого не говорил! – живо откликнулся Чижеватов. – Скажу честно: мне очень не хочется упускать столь уникальный шанс. Ваш Грей – это что-то… И будет жаль, если вы его потеряете. Все дело в специфической выучке. Грею бы, как говорят в спорте, поставить технику – и тогда равных ему будет найти трудно. Но что делать, раз у вас нет выхода – не так ли? – и вы настаиваете…

– С болью в сердце…

– Мне это понятно. Мой Джейсон – тоже превосходный боец. Но с некоторых пор я на ринг его не выставляю.

– Значит, договорились? – с невольным трепетом спросил старик.

– А почему бы вам не взять эти деньги взаймы?

– Кто мне их даст? – с горечью ответил вопросом на вопрос Егор Павлович.

– Ну, например, я.

– Нет! – твердо отрезал старик. – Если Грей не сможет их отработать, отдавать мне будет нечем.

– Вы честный человек… – Старику послышалось в голосе кандидата наук удовлетворение. – А потому я сделаю для вас все возможное и невозможное. Да, придется потрудиться… Сегодня я занят, но завтра прямо с утра приводите Грея на тренировку. Считайте, что с заявкой на воскресный ринг вопрос решен. Мне не откажут.

– Извините, Михаил Венедиктович, но я хотел спросить… Как так получилось, что вы, кандидат наук, ученый человек, и?..

– Занимаюсь черт знает чем? – весело подхватил Чижеватов. – Чего проще, Егор Павлович. Сначала закрыли мою тему, а затем и институт, где я работал над докторской диссертацией. Мель, на которую меня посадило наше правительство, оказалась весьма фундаментальной. Руками работать я не приучен, к коммерции равнодушен и мало в ней понимаю, а получать мизерное пособие по безработице как-то стыдно. Была возможность уехать за рубеж – между прочим, приглашали, сулили неплохие деньги – но оказалось, что я квасной патриот. Нет, не Отчизны, как таковой. Это все высокие материи. Просто не могу себя представить без речушки, где мое любимое рыбное место, без грибной охоты, когда рядом старые друзья и чекушка в кармане, чтобы выпить с устатку, наконец, без Джейсона и еще одной моей любимицы, Джильды, которая сейчас на сносях. Как видите, все предельно конкретно и без патриотических сентиментов. Так вот, помыкался я месяца три в роли лишнего для общества человека, а затем пришло озарение. С псами я вожусь сызмальства – это, можно сказать, семейное; в моем роду почти все большие любители и знатоки собак. Вот и решил внедрить на нашей отечественной ниве буржуазное отношение к друзьям человека. – Он скептически ухмыльнулся. – Начинал с малого – не буду вас утомлять подробностями – и сейчас у меня самый крупный в области питомник боевых собак. Появились и конкуренты, но тягаться со мной им уже слабо. Пять лет назад я выкупил эту базу – раньше здесь были галантерейные склады – и теперь у меня имеется превосходный тренировочный центр боевых псов и хорошо оборудованный ринг. Вот такая петрушка, Егор Павлович. Теперь вы знаете, как я дошел до такой жизни… – И кандидат наук заразительно рассмеялся…

Домой Егор Павлович возвращался окрыленным. Ему верилось, что все закончится благополучно, и он сможет помочь Ирине Александровне. И только когда на пороге квартиры его встретил своим преданным взглядом Грей, в душу старика вползла давящая муть, от которой на глаза навернулись скупые мужские слезы.

Отступление 5. Зона Сиблага, 1960 год Годы – как вешняя вода. Уносят и мусор, и ценный домашний скарб. Затворническая жизнь среди таежного приволья очистила душу и мысли Егора до полной прозрачности, но наделила его жестким неуступчивым нравом, в котором сантиментам не было места. Все помыслы егеря теперь сосредоточились на одном – он страстно желал еще раз повстречаться с Чагирем сам на сам. Ради этого Егор с большим усердием отлавливал беглых рецидивистов, за что и получил от них многозначительную кличку – Сатана. Он боялся, что наступит такое время, когда руководство спецзоны откажется от его услуг, и тогда пахан станет недосягаемым.

Но бывший майор, а ныне подполковник Кривенцов, берег следопыта, словно главное свое сокровище, и даже не заикался о прекращении сотрудничества. И его можно было понять – за время пребывания Кривенцова в должности начальника зоны ни один побег не закончился для зэков успехом. Все их ухищрения напрочь перечеркивал один-единственный человек – егерь заказника по прозвищу Сатана. Если охрана была не в состоянии поймать беглецов, тогда подполковник подключал Егора. И, попивая водочку с приятелями, сидел на мягком диване вполне спокойный и уверенный в положительном результате поисков.

Он даже заключал пари – как скоро Сатана доставит в лагерь или беглых зэков, или то, что от них осталось; с особо опасными рецидивистами в таких случаях было приказано не миндальничать.

Кривенцову уже не раз предлагали повышение по службе – то есть, перевод начальником другой, более "престижной" зоны, ближе к центру – но он был мудр и не торопился нажить себе неприятности, предполагающие преждевременную отставку с вытекающими отсюда последствиями. За Егором подполковник находился словно за каменной стеной, подтверждением чего были многочисленные благодарности руководства и переходящее красное знамя, надолго прописавшееся в его хозяйстве. А Кривенцов хорошо знал, как обстоят дела в других лагерях. С недавних пор, почувствовав послабление, зэки начали бегать пачками. Но одно дело, когда в верхах болтают для публики о смягчении режима, а другое – обеспечивать его стабильность и выполнять многочисленные предписания, сыпавшиеся из министерства едва не ежедневно и в таких количествах, что только после их прочтения голова шла кругом. Потому начальник спецзоны спокойно почивал на лаврах, заработанных для него неутомимым егерем-следопытом, и мечтал лишь о молодой красавице– врачихе, которая невесть каким образом угодила в эти Богом забытые места.

Личная жизнь Егора была пуста и однообразна. Единственной отдушиной в монотонном течении дней, месяцев и лет стала страсть к чтению. Он выискивал книги, где только мог, и читал все подряд – от сказок до многотомных энциклопедий. В мучительно долгие холостяцкие вечера книжные страницы уносили его на своих бумажных крыльях в далекие экзотические страны, и молодой егерь во главе пиратов искал зарытые сокровища, дружил с североамериканскими индейцами, вместе с дворянскими отпрысками обучался этикету, дрался на дуэлях, танцевал на костюмированных балах и совращал красивых девственниц. Большой мир распахивал для него все свои двери и окна, и Егор часами летал в искрящемся эфире, временами добираясь даже до далеких звезд…

Всю свою нерастраченную любовь он отдавал Угольку и теперь уже его потомству. Лешак спокойно почил от старости, а Найда все-таки нарвалась на достойных противников. Случилось это зимой, в конце февраля, когда из-за суровой зимы в тайге, подступавшей к границам северного кордона, начались голодные дни.

Оленьи стада и сохатые постепенно откочевали в низовья рек, где не так донимал мороз и ветры и где они спасались от бескормицы, а часть неучтенного поголовья парнокопытных прибилась к кормушкам заказника, которые неустанно снабжал сеном молодой егерь. Такой миграции можно было только радоваться – обычно животные в подобных ситуациях и летом оставались на местах зимовки, обживая новые территории – но вслед за оленями и лосями потянулись и оголодалые волчьи стаи. Серые разбойники резали олешек днем и ночью; доставалось и сохатым, но таежные богатыри умели за себя постоять и волкам доставались лишь старые и больные.

Егор начал с хищниками жестокую борьбу еще с осени. Шла она с переменным успехом – по части разнообразных хитростей волк давал сто очков форы пресловутой рыжей плутовке лисе. В конце концов егерь заставил волчьи стаи покинуть пределы заказника, сдав в заготконтору немало великолепных светлосерых шкур. Обычно, уходя из дому, он оставлял Найду на хозяйстве, тщательно закрывая ворота. Но однажды по-прежнему независимая и свободолюбивая собака нашла все-таки возможность выбраться из огороженного двора – она сначала залезла на высокую поленницу, затем перескочила на крышу амбара, а после этого, преспокойно спрыгнув в сугроб уже за забором, убежала в тайгу на охоту.

Егор искал ее сутки. Тревога бередила душу егеря не зря. Он нашел свою любимицу в распадке, где Найда скрадывала оленей. Возле растерзанной суки лежало пять окоченевших волков, а по следам егерь определил, что стая насчитывала не менее полутора десятков хищников. Оставшимся в живых, чтобы насытиться, хватило зарезанного Найдой оленя, потому они не тронули ни своих собратьев, ни отважной собаки. Так славно закончила жизненный путь родительница Егоровых псов, которые уже стали достопримечательностью заказника.

С женщинами у Егора как-то не заладилось. Он считался видным женихом, хотя и не отличался особой мужской статью, как коренные сибиряки. Молодой егерь слыл крепким хозяином и состоятельным человеком, что в общем соответствовало истине – по деревенским меркам, он получал приличную зарплату и солидные премиальный за отстрел четвероногих, а также двуногих хищников, бежавших из спецзоны.

Наверное, живи Егор поближе к обжитым местам и захомутай его какая-нибудь зазноба, судьба парня сложилась бы совсем по-иному. Но дикая тайга, этот природный монастырь, держала своих верных послушников за зеленым древесным забором не хуже, чем святая обитель монахов за каменными стенами.

Странно получается в жизни: ожидаешь, сидя в засаде, свою удачу, дни и ночи не спишь, все сторожишь, готовый в любой момент схватить ее за вихры – она будто сквозь землю провалилась или где-нибудь спит непробудным сном; а отлучишься всего на миг, когда тебе думается, что именно сейчас-то ее уж точно не будет – и получи подарок с бритым затылком, за который не ухватишься.

Исчезнет твой фарт, лови потом ветра в поле, жди, когда вернется, до новых веников.

Так вышло и у Егора. Столько лет ждал побега Чагиря из зоны, сжигая молодые годы в медвежьем углу, сторожил его, как кот затаившуюся в подполе мышь, а когда ожидаемое случилось, оказался совсем в другой стороне, далеко от места событий. Будто нелегкая подтолкнула Егора съездить в этот долгожданный день в Загорье, чтобы забрать обещанную директором никелевого рудника бензопилу – большой дефицит в их краях. С освещением своего хозяйства вопрос он уже решил, по дружбе выпросив у Кривенцова дизельный электрогенератор, а вот что касается заготовок дров на зиму и плотницких работ по изготовлению и ремонту кормушек – тут у егеря получалась большая загвоздка. В помощники себе он так никого и не взял, а справляться самому без техники было нелегко. Потому пришлось пойти навстречу желанию директора поохотиться в заказнике и с большими трудами выправить ему лицензию на отстрел одного лося.

Возвращаясь домой, он решил навестить Кривенцова. У Егора была одноколка, своего рода таежный вездеход, но так как спешить, по его уразумению, не стоило, он поехал по более удобной дороге, кружным путем. Несмотря на радужное настроение – наконец удалось заполучить такой желаемый и нужный в хозяйстве дефицит – какое-то неосознанное беспокойство смущало ум и бередило душу. Когда до зоны оставалось километра два, молодой егерь не выдержал напора беспорядочных встревоженных мыслей и начал стегать лошадь кнутом, заставляя ее ускорить ход.

Возле лагерных ворот царила суета. Похоже, формировалась поисковая команда, так как среди вооруженных солдат Егор заметил и двух овчарок на длинных поводках. Егеря охрана зоны знала достаточно хорошо, а потому пропустила к подполковнику без проволочек.

– Твою мать!.. – "поприветствовал" его Кривенцов, который был бледный и взъерошенный. – Куда ты запропастился!? Я уже хотел посылать к тебе нарочного, думал, что рация вышла со строя.

– Побег? – спросил Егор, холодея от неясных предчувствий.

– Да еще какой. Ох, чую, не сносить мне головы… – и Кривенцов начал ругаться матерно, поминая всех святых.

– А что случилось?

– Подкоп. Какой позор на мои седины! Я думаю, эти сволочи рыли его года два. И никто ничего не заметил.

Представляешь? Все, Егор, мне хана. "Опустит" меня начальство как лагерную Маньку. Вместо двух больших звезд на погонах оставят четыре маленьких. Как пить дать, понизят в звании. А то и на Колымские лагеря перебросят. Бля!

– Сколько человек ушло в побег?

– В том-то и дело, что до хрена. Восемнадцать. Полбарака, едит твою мать.

– Кто? – наконец решился спросить Егор, тая дыхание – будто вот-вот должен был нажать на курок.

– Зубры, Егорий, одно зверье. Во главе с паханом. Что будет, что будет?..

– Чагирь сбежал!? – Егор даже задохнулся от горячей волны, хлынувшей в голову.

– Он, сучара. Эх, нужно было еще три года назад, когда Чагирь прирезал свою "шестерку", подвести его под "вышку". Ну дурак я, ну дурак…

– В котором часу они вышли за пределы зоны? – уже тверже спросил егерь.

– Сразу после вечерней поверки. В том-то и загвоздка. Представляешь – почти восемь часов форы. Пока собрались да раскачались… тут ты куда-то запропастился…

– А кто у ворот?

– Еще одна группа. У первой получился полный облом. Представляешь, что придумали беглые мерзавцы: прихватили с собой любимую кошку моей жены – я эту старую дуру когда-нибудь как мамонта забью! – и привязали животину к дереву на высоте пять или шесть метров в двадцати километрах от зоны. Распяли.

Собаки довели солдат до этого места, а дальше – ни шагу. Лают на кошку, которая воет, не переставая, прыгают на сосну… – сумасшедший дом. Пока проводники не догадались снять кошку с дерева, угрохав на это еще добрых два часа… – подполковник начал с остервенением раскуривать отсыревшую папиросу.

– Ну, а потом что?

– Потом? Мой помощник не нашел ничего лучшего, как послать с "драгоценной" кошкой одного из охранников обратно, который и рассказал о случившемся. Собаки больше след не взяли – что и не мудрено.

Правда, там еще зэки махорку рассыпали. Это дело знакомое. Не впервой. Но когда хорошо обученные ищейки идут по горячему следу, ты сам знаешь, что такая преграда им до лампочки. Если, конечно, у них проводники не остолопы. Короче говоря, теперь погоня продолжается вслепую, наобум лазаря. У беглых сто дорог, а у моих парней – всего одна. Хуже не придумаешь…

– Погоня так и идет одной командой?

– Конечно. А почему ты об этом спросил? – Кривенцов остро взглянул на Егора.

– Думаю, что возле дерева, к которому была привязана кошка, беглецы разделились, – уверенно ответил молодой егерь. – И можно только гадать, на сколько групп.

– Час от часу не легче. Если твоя догадка верна, то… Влип я, Егорий, ах, как я влип!

– Это все Чагиря заморочки… – Егор напряженно размышлял. – Покажите мне на карте маршрут беглецов.

Кривенцов молча достал десятиверстку и развернул ее на письменном столе.

– Здесь то самое дерево… – ткнул он пальцем. – Зэки, судя по всему, бегут на запад. Все, как обычно.

– Да? – в вопросе-реплике Егора прозвучала неприкрытая ирония. – Не забывайте кто их возглавляет.

– Ты думаешь по-иному?

– Чагирь решил пожертвовать своими дружками. Я в этом уверен. Да, часть зэков пойдет в западном направлении. Но он придумал для себя какой-то необычный маршрут.

– Все это твои догадки, – фыркнул подполковник.

– Я нутром чую… – угрюмо бросил Егор. – Ладно, мне пора. Разберусь на месте. Стволы у них есть?

– Не знаю. Скорее всего, заточки и ножи.

– Плохо… Уж лучше бы они разоружили охранников.

– Ну ты даешь… – у Кривенцова от удивления глаза полезли на лоб. – Говори да не заговаривайся.

– Вам ведь хорошо известно, что долго выдержать в тайге без огнестрельного оружия очень непросто, если не сказать – невозможно. А зэкам предстоит не близкий путь, и тех сухарей, что они прихватили с собой, им хватит от силы на неделю. Обычно так они и рассчитывают: берут столько харчей, сколько нужно, чтобы добраться до более-менее обжитых мест, где можно разжиться едой. Ваша зона – не продовольственный магазин и не курорт, где всего вдоволь, у вас каждый грамм на учете. Потому больших запасов зэки просто не в состоянии сделать.

– Все это так, но причем твои пожелания по части разоружения охраны?

– Притом, что беглецы будут стараться заполучить стволы любыми путями и средствами. Теперь уже ясно – быстро мы их не поймаем. И можно только представить, что сделают эти звери с охотниками или рыболовами, повстречавшимся им на пути. А ведь ни один из местных жителей не ходит в тайгу без оружия.

Чагирь это тоже знает. И на этом строит весь свой замысел. Иначе он просто подохнет с голоду… если не прихватил с собой "барашка"[24].

– Резонно… – Похоже, от объяснений Егора подполковнику стало дурно, потому что он тяжело рухнул на стул и поторопился выпить стакан воды. – Кранты мне, Егорий. За мирных жителей с меня тем более три шкуры сдерут. Выручай, дружок, за мной не постоит. Только на тебя и надежда. Не подведи.

– Я… постараюсь… – неожиданно хрипло ответил молодой егерь.

И столько в его внезапно севшем голосе было ненависти, что ошарашенный Кривенцов откинулся на спинку стула – будто его стегануло током. Таким обычно уравновешенного и доброжелательного егеря он видел впервые.

Глава 18. Лизавета

Наконец! Прорезалось, прорвало и понесло по кочкам. Ах, как это было здорово – ощущать, что не зря получаешь зарплату, что есть еще порох в пороховницах и что твой план оперативных мероприятий сработал словно по писаному.

Тюлькин нашел Лизавету. Вернее, норку, куда девушка забилась после событий на кладбище. И вывела на ее след, как и предполагал старший оперуполномоченный, сотрудница, болтливая подружка, у которой жертва Джангирова временно и квартировала. Точнее, не у подруги, потому что она жила вместе с родителями в коммуналке, а у ее родной бабки, проживающей в микрорайоне Красный Пахарь. Все пути ведут в Чулимиху, думал, посмеиваясь про себя, майор, когда они с Тюлькиным пылили на встречу с Лизаветой, которая пока не подозревала о столь долгожданном для Клевахина рандеву. Прямо тебе не поселок, а новый Рим…

– Ну, блин, и таратайка… – бурчал Тюлькин, пытаясь устроиться поудобней в кабине старого "запорожца". – Вы этот драндулет не на свалке откопали?

– Не угадал, – довольно осклабился Клевахин. – Одолжил… по блату.

– У столетнего раввина?

– Что ты, Шурик! Их теперь, как и прочих патриархов всех конфессий, на шестисотых "мерсах" возят. Это пошел мне навстречу простой мент, участковый Бочкин. "Запор" ему достался по наследству. Он на нем к теще в гости ездит. Чтобы гостинцы руки не оттянули…

Клевахин решил не брать машину из гаража управления – во избежание лишних эмоций со стороны тех, кто старался не выпускать майора из виду ни на миг. Усыпленный перемирием с Атарбековым и своим шефом, майор на некоторое время потерял бдительность. А когда очнулся от самоуспокоенности, то оказалось, что ему кто-то прицепил вполне квалифицированный "хвост". Клевахин подозревал в этом Джангирова – похоже, походы Тюлькина по предприятиям и конторам в поисках Лизаветы не остались незамеченными главным сатанистом города. Это обстоятельство с одной стороны радовало майора, указывая, что его расследование движется в верном направлении, а с другой – настораживало и неприятно щекотало нервы, так как он даже не мог предположить какой фортель выкинет Джангиров, когда поймет, что его вместе с Атарбековым водят за нос. Поэтому выезд на встречу с Атановой – такую фамилию носила Лизавета – Клевахин обставил по всем шпионским канонам: из дому ушел перед утром, к гаражу Бочкина добирался кружным путем, а Тюлькина посадил в "горбатого" за городом, в чистом поле, куда старлей доехал на перекладных, проделав те же финты, что и его шеф.

Клевахин вполне обоснованно опасался за жизнь девушки. И в особенности после того, как он с нею побеседует. Скукожившись в кабине чихающего и кашляющего ветерана отечественного автомобилестроения, майор напряженно размышлял как ему быть со своей находкой дальше. Ведь если Тюлькин сумел ее разыскать, то и люди Джангирова когда-нибудь выйдут на след Атановой. Спрятать ее было негде, а предъявлять девушку Атарбекову майор пока не хотел – тот запросто мог упрятать Лизавету в следственный изолятор, где беглянку могли подвергнуть психологической обработке. И тогда, как свидетель, она уже не будет представлять никакой ценности.

Дом, где пряталась Елизавета Атанова, был таким древним, что сдавалось дунь на него и он тут же обрушится. Входная дверь оказалась запертой, но Тюлькин заметил бабулю, которая ковырялась возле сарая – складывала дрова в поленницу. Предварительно заглянув в мутные оконца и не заметив внутри дома ни одной живой души, немного встревоженный Клевахин пошел звать хозяйку, так как на оклики она не реагировала – возможно, была глуховата.

– Здравствуйте бабушка! – майор добавил в голос металла, чтобы он звучал как иерихонская труба.

– Чегой это ты, милок, раскричалси? – ехидно полюбопытствовала старушка, с трудом разгибая спину. – Аль что случилось?

– Пожарники мы, бабушка. Плановая проверка. – Клевахин решил схитрить.

– А документ у вас есть?

– Бабушка, неужто я похож на бандита? – изобразив обиду, сказал Клевахин. – На всех бумаг не напасешься.

Дефицит.

– И то правда, – согласилась хитрющая старушенция. – На бандита не похож. У меня и брать-то нечего…

– Вот-вот! – подхватил майор, которому позарез нужно было проникнуть в дом без лишнего шороха; к сожалению, он не мог поставить в известность о своем предприятии Атарбекова, чтобы получить разрешения на обыск. – Мы долго не задержимся. Посмотрим, как у вас обстоит дело с электропроводкой и печкой, распишитесь в журнале – и до свидания.

– Ну, если недолго… – старушка, воспитанная еще НКВД, когда сотрудники милиции в поисках самогона могли прийти в любое время дня и ночи без всяких формальностей, пребывала в смятении: пускать в дом чужих людей не хотелось, но воспротивиться вторжению ей не позволял страх перед властью, въевшийся в плоть и кровь с малых лет. – У меня работы – не початый край…

Чувствуя себя из-за обмана не в своей тарелке, Клевахин, подав знак Тюлькину, чтобы тот помалкивал, прошел через сенцы в просторную, но темную и бедно обставленную комнату, главным украшением которой был иконостас с лампадкой. В доме не оказалось даже стульев – возле придвинутого к окну стола стояли две прочные деревянные скамьи. Для вида быстро осмотрев проводку, Клевахин затем обследовал кухню и чулан. К его недоумению и разочарованию Лизаветы в доме не оказалось. Неужто они пошли по ложному следу? Профессиональным взглядом окинув кухонный стол, майор мысленно вскрикнул от радости – есть! Там стояла недопитая чашка кофе, которая была еще теплая на ощупь, и лежала разломанная на кусочки плитка шоколада. Представить себе, что бабуля с ее мизерной пенсией тешит себя городскими деликатесами, Клевахин не мог…

– Все в порядке, – весело сообщил он не отходящей от него ни на шаг старушке. – Сейчас мой товарищ, – майор кивнул в сторону Тюлькина, – оформит все, как нужно, а вы поставите свою подпись.

Заметив умоляющий взгляд старлея, который понятия не имел что и на чем писать, Клевахин сделал зверское лицо – мол, не дури, тяни время и выкручивайся как знаешь. Главное – отвлеки внимание старухи.

Тюлькин глубокомысленно кивнул и потянул за собой хозяйку дома к окну, где было посветлей. Пока он вешал бабуле лапшу на уши, оставленный без присмотра майор тихо выскользнул в сенцы и полез по приставной хлипкой лестнице на чердак, не без основания опасаясь сломать себе шею.

На удивление, чердак был хорошо освещен. Солнечные лучи, врываясь через окошко, высвечивали старый хлам, копившийся здесь даже не годами – десятилетиями. Клевахин, стараясь не шуметь, двинулся на цыпочках к груде каких-то вещей, сложенных в дальнем конце чердака и прикрытых старыми одеялами.

Ему привиделось, что там что-то двинулось. Миновав печную трубу, он остановился и прислушался. Нет, под одеялами и впрямь таилось живое существо; Клевахину даже показалось, что он не только слышит его дыхание, но и биение сердца.

– Хватит прятаться, Лизавета, – мирно сказал он, на всякий случай достав пистолет и отступив за трубу. – Выходи. И не бойся – я из милиции.

Поначалу ответом ему было молчание. Но затем, спустя две-три минуты, одеяла полетели в сторону и перед майором предстала очень даже симпатичная русоволосая девушка (с косой!), одетая в простенькое ситцевое платьице, поверх которого был накинут ветхий полушубок. Смущенный майор поторопился спрятать оружие и широко улыбнулся.

– Не бойся, – повторил он. – Мне нужно лишь поговорить с тобой. Никто, кроме меня, не знает, где ты скрываешься. Пойдем…

Не спуская с него широко раскрытых остановившихся глаз, девушка пошла, словно сомнабула, механически переступая негнущимися ногами, обутыми в стоптанные валенки.

Они появились в комнате, когда красный, словно вареный рак, Тюлькин плел какую-то несуразицу из области пожарной безопасности, о которой имел весьма смутное представление. Но главную задачу он все же выполнил – бабуля смотрела на него, не отводя глаз, как будто он был не переодетым в штатское ментом, а по крайней мере известным экстрасенсом.

– Осподи! – охнула старушка, завидев девушку в сопровождении Клевахина. – Разбойники, охальники! – набросилась она на оперуполномоченных. – Стыдно вам старого человека в оману вводить! Не бойся, голуба, я не дам тебя в обиду. Кыш с моей хаты! – замахала она руками на Клевахина, признав в нем старшего.

– Успокойтесь, бабушка. Мы не причиним ей никакого вреда, – сказал майор, пятясь к двери под натиском хозяйки дома. – Наоборот – спасем ее от очень больших неприятностей. Честное слово.

– Кто вы такие? – задиристо спросила старуха. – А, что я тут спрашиваю. Вам, уже вижу, и соврать не долго.

– Уголовный розыск, – Клевахин раскрыл свое удостоверение перед самым лицом бабули. – Пожалуйста, простите нас… за маленькую хитрость. По другому мы никак не могли…

– Ах, негодники… – покачала головой старушка. – Обвели меня, глупую, вокруг пальца. Правду люди бают – как с лет, так и с ума.

– Так ведь мы с добрых побуждений… – развел руками Клевахин.

– Не знаю, не знаю… – Сомнения не оставляли бабулю.

– Поверьте нам. А теперь оставьте нас на часок, мы с Елизаветой побеседуем… о разном. Пожалуйста. Вы не возражаете, если мы будем разговаривать в доме?

– Куда вас денешь… – пригорюнилась старуха. – Лиза, дочка, скажи, что мне делать?

– Спасибо вам… за заботу, за то, что приютили меня… – наконец и Лизавета подала голос. – Идите, не волнуйтесь, все будет хорошо.

Что-то бормоча себе под нос, старушка вышла во двор. Клевахин сел на скамейку возле стола и жестом пригласил девушку последовать его примеру. Она безропотно подчинилась.

– Долгонько мы тебя искали… – приветливо сказал майор, чтобы с чего-то начать.

Елизавета промолчала. Она даже не шелохнулась – сидела прямо, опустив глаза.

– Не возражаешь? – Клевахин достал из кармана диктофон, подсоединил выносной микрофон и включил на запись. – А ты веди протокол допроса, – приказал он Тюлькину. – По всей форме.

На вопросы, касающиеся ее личности, девушка ответила исчерпывающе, но не многословно.

– Елизавета Петровна, вы были на чулимихском кладбище?.. – майор назвал дату; теперь он перешел на официальный тон.

Девушка молчала. С виду она казалась спокойной, но ее лицо покрыла неестественная бледность.

– Поверьте, мы вам желаем только добра… – Клевахин пытался поймать ее ускользающий взгляд. – Кстати, на нашем месте могли быть другие люди. Мы их просто опередили. А они с вами церемониться не станут.

Вас убьют, Елизавета Петровна. Вы это понимаете?

– Мне уже все равно… – девушка сказала это, почти не открывая губ.

– Чушь! – фыркнул майор. – Вы молоды, вам еще жить и жить. С вашей помощью мы сумеем упрятать тех мерзавцев за решетку на долгие годы. Там им быстро рога пообломают. Расскажите все, как было, дайте нам возможность выкорчевать эту сатанинскую пакость.

– Ничего вы им не сделаете. Это страшные люди… – Лизавета судорожно сглотнула. – Они убьют и меня, и вас.

– Возможно. А может и нет. По крайней мере, кто-то должен попытаться поставить им заслон.

– Не подумайте, что я боюсь… Зачем? Я уже и так живой труп. Я избранная.

– Это как?

– Меня назначили в жертву… тому, страшному… – Казалось, что девушка вот-вот потеряет сознание. – Я обречена.

– Хорошо, пусть так. Тогда возникает закономерный вопрос: если вы… избранная, то почему решили спрятаться от них? С каких соображений вы не вернулись в секту, а ударились в бега? Не можете ответить?

То-то… Любому человеку присуще держаться за жизнь до последнего. Возможно, за исключением фанатиков и чокнутых. Но вы вполне нормальная, здоровая девушка. И вам эта "избранность" совсем не по нутру. Я уверен, что в секту вы попали совершенно случайно.

– Так оно и есть…

– Вот-вот. Потому и прошу – помогите нам. Чтобы на вашем месте не оказались другие девушки, которые хотят жить не менее вашего. Со своей стороны я сделаю все возможное, чтобы оградить вас от сатанистов.

Поверьте.

– Я… не знаю…

– Смелее, Елизавета Петровна! Могу сказать больше – мне тоже отступать уже некуда. Или мы, или они.

Будем держаться вместе – прорвемся.

– Хорошо… – Девушка постепенно оживала: исчезла бледность, участилось дыхание, потухшие сухие глаза вдруг сверкнули, как будто внутри зрачков загорелся фонарик, и наполнились влагой, от которой сразу стали на удивление большими и выразительными. – Я расскажу. От этого ничто не измениться… я не очень верю вашим словам… но хуже все равно уже не может быть…

"Черт! Какая она красивая! – невольно воскликнул про себя Клевахин. – Эх, Колян, где твои семнадцать?..

Ну, ладно, пусть тридцать…" – Я приехала в город два года назад. Мамка померла… у меня больше никого не осталось. Батю задавило бревном на лесосплаве, когда я была совсем маленькой. Где-то есть старшая сестра по отцу и братья – как будто двое – но мы никогда с ними не общались, а потому адресов я не знаю. Я даже не помню, как их зовут… Да и зачем я им нужна…

Девушка на некоторое время умолкла – ушла в себя, захваченная потоком воспоминаний.

– Оно конечно… М-да, жизнь… – нарушил несколько затянувшуюся паузу Клевахин – лишь бы что-нибудь сказать.

– Понятно, что в городе меня никто не ждал. Но так случилось, что с работой повезло, – продолжила свой рассказ Елизавета. – Я пришла по объявлению в газете, и меня приняли даже без испытательного срока. Это теперь я понимаю, что попала в хорошо обставленную западню, а тогда я была на седьмом небе от счастья.

Как же – служба не пыльная, но денежная, дали комнату в общежитии – фирма платила… Сидела, перекладывала с места на место бумаги, выучилась работать на компьютере, даже думала поступать на вечернее отделение какого-то коммерческого института… Господи, какая я была дура! – она закрыла лицо ладонями.

– Успокойтесь, Елизавета Петровна… все нормально… – поторопился вступить майор и бросил взгляд на Тюлькина, который строчил ручкой по бумаге словно из пулемета.

– Спустя полгода… может, больше, меня вызвал к себе наш главный босс…

– Кто? – быстро спросил Клевахин. – Фамилия?..

– Кирюхин. У меня был другой шеф, но, по-моему, он только числился начальником. Делами в фирме заправляли другие.

– Знакомая картина… – пробормотал, не сдержавшись, майор. – Зицпредседатель… Кто он?

Елизавета назвала фамилию, которая Клевахину ни о чем не говорила, и стала рассказывать дальше:

– Он предложил мне временно поработать в другом офисе… у Джангирова. Конечно же, я согласилась. Тем более, что Кирюхин пообещал повысить зарплату… – Девушка снова потеряла живость – будто мгновенно обледенела. – Меня определили помощником референта… дали крохотный кабинет в доме Джангирова – на первом этаже у него что-то вроде конторы. Работы было много – большей частью я занималась различной корреспонденцией, набирала на компьютере какие-то договора и прочие официальные бумаги. Мне стали платить почти вдвое больше, и я сняла квартиру. Понимаете, в общежитии чересчур шумно… парни пьяные ходят… однажды пытались выломать дверь моей комнаты… В подъезде темно…

– Понимаю, – сочувственно кивнул майор.

– А потом к Джангирову как-то приехал Кирюхин. Навеселе. С ним был еще кто-то, наверное, большой начальник, так как перед ним ходили едва не на цыпочках. Они зашли в мой кабинетик, долго разглядывали меня, не говоря ни слова – будто я была вещью – и так же молча ушли. И в этот же вечер все и случилось…

Девушка прикусила нижнюю губу и в ее глазах мелькнуло отчаяние.

– Помощник Джангирова приказал подготовить срочные бумаги и я задержалась допоздна. Где-то около восьми вечера экономка, довольно странная пожилая особа, всегда одевающаяся в черное, принесла большую чашку кофе и булочку. Я очень удивилась такому необычному вниманию к моей персоне – раньше мне тоже изредка приходилось работать сверхурочно, но я могла рассчитывать лишь на минералку, которая всегда была на столе; потом из зарплаты ее стоимость вычли. Поскольку я была очень голодна, то не стала отказываться от угощения и задавать ненужные вопросы. Перекусив, я включила принтер, чтобы распечатать уже готовую работу. Тут-то и началось… – Девушка от возбуждения даже всхлипнула, будто собиралась расплакаться; но глаза ее были сухими. – Мне поначалу показалось, что я теряю сознание. Но затем моя душа будто отделилась от тела, и я увидела себя с высоты птичьего полета – за столом, возле работающего компьютера, крошечную и с каким-то странным выражением на лице… по-моему, я смеялась… или просто гримасничала. Это было ужасно! Я так испугалась, что начала кричать. Но мой голос не был слышен, он будто увязал в плотном воздухе, который поддерживал меня в полете, как вода пловца. Мне даже показалось, что я уснула и вижу сон. Я закрыла глаза… и очнулась в большой зале с высоким потолком, освещенный свечами. Окна там тоже были, но непрозрачные – с витражами. Вокруг стояли одетые в черное люди в плащах с капюшонами, скрывающими лица, и что-то нараспев бубнили. Я осмотрелась, все еще в каком-то дурмане, и поняла, что сижу на высоком кресле, обитом красным велюром, абсолютно голая и увешанная драгоценностями; на голову мне одели корону с шестью зубцами и черным камнем спереди. Рядом стоял Джангиров и та самая старая мымра, что приносила кофе. Самое интересное – я совершенно не испугалась и не застеснялась; я сидела будто прикованная к креслу, не имея желания даже шевельнуться…

Елизавета облизала кончиком языка пересохшие от волнения губы, потерла виски – словно пытаясь вспомнить что-то очень важное – и продолжила свой рассказ:

– Не знаю, сколько продолжалась сатанинская месса – как я после узнала, так называлось это сборище – но потом зазвучала музыка, по-моему, что-то классическое, часть свечей потушили, и началось… Простите, мне стыдно… – Девушка вздрогнула. – Они все… друг с другом, в разных позах, некоторые – мужчина с мужчиной, женщина с женщиной… Это было отвратительно! Эти люди занимались любовью словно животные. Дикие вопли мужчин, визг женщин… А я сидела и смотрела на все это… Наверное, я потеряла сознание, потому что открыла глаза уже дома в постели. Сначала мои воспоминания показались мне дурным сном, но потом, когда я наконец поняла куда влипла и хотела немедленно, на следующее утро, сбежать из города, в подъезде меня встретил здоровенный детина, который представился как телохранитель. С той поры меня не оставляли без присмотра ни на миг. Я опять стала работать на прежнем месте и время от времени участвовать в шабашах. Когда я попыталась воспротивиться, мне не стали ни грозить, ни убеждать; просто отвезли куда-то за город, в лес, и подвели к яме, где уже лежали мертвые люди. На моих глазах зарезали еще одного мужчину, и я… я упала на колени, стала умолять… Я очень испугалась! Яму забросали землей и прикрыли дерном, а меня посадили в машину и отвезли к черной женщине, помогающей Джангирову устраивать мессы. Она меня снова напоила какой-то дрянью… и так продолжалось до тех пор, пока не приключилась стрельба на кладбище…

– Извините, но я должен задать этот вопрос… – Клевахину почему-то стало неловко. – Вы тоже с этими… ну, в общем, с ними… кгм!.. занимались любовью?

– Нет. Я ведь избранная и должна быть непорочной. Мне запрещали даже смотреть на мужчин.

– Простите, я так понял, вы… девственница? – майор спросил это, не поднимая глаз.

У Тюлькина, который трудился в поте лица, на физиономии появилось глуповато-удивленное выражение.

Клевахин мимику старлея понял сразу; действительно, в нынешние времена полной свободы от всего и всех найти в городе нетронутую девушку тяжелее, чем крокодила в собственной ванной. Тем более, возрастом свыше двадцати лет. А Елизавете Атановой уже стукнуло двадцать четыре. Да, есть женщины в русских селеньях…

– Конечно, – просто ответила девушка.

Почему – конечно? Так подумал майор, но развивать эту тему не стал.

– Вы сможете указать место в лесу, куда вас возили, так сказать, для "профилактики"?

– Если ехать в машине, то, пожалуй, да. Меня везли в закрытом фургоне, но я нашла там щель и кое-что подсмотрела. На всякий случай.

– Вы хотели сбежать?

– Еще как хотела. Да все случай удобный не подворачивался. Думала, что в лесу смогу. Я ведь деревенская, мне тайга – родной дом.

– Тех, кто приходил на черные мессы, вы знаете?

– Некоторых. Их портреты я видела в газетах.

– Не хило… – прошептал сам себе Клевахин. – А опознать остальных, если придется, сумеете?

– Конечно. У меня хорошая зрительная память.

– Тогда назовите кого знаете…

Пока Лизавета диктовала фамилии, а Тюлькин заносил их в протокол, майор сосредоточенно предавался размышлениям. Набор имен участников сатанинских шабашей впечатлял. Как использовать полученные от девушки сведения в дальнейшей разработке "кладбищенского" дела?

Вопрос не то что повисал в воздухе, он вообще казался не решаемым. Кто посмеет дать добро на допрос двух депутатов, которые принадлежали к весьма подозрительной компании Джангирова? Только сумасшедший; или человек, честный до мозга костей. Но ни такой порок, ни подобное приятное исключение из общепринятых норм бытия не были присущи городскому прокурору. Не поднимется его перо и чтобы дать соответствующую санкцию на других шишек и прыщиков рангом пониже, но в которых долларов столько, что куры не клюют. Да что там санкция – стоит только где-нибудь обмолвиться о имеющемся компромате на всех этих власть и деньги имущих, и можешь немедленно заказывать себе деревянный макинтош. Или как можно скорее подавать рапорт об отставке и искать другое место жительства. Это в лучшем случае.

Нужна конкретные факты. Весом сто тонн, не меньше, чтобы из-под такой тяжести не мог выбраться даже слон. Яма с трупами в лесу? Это серьезно, если, конечно, она не плод девичьей фантазии. Но опять-таки еще нужно связать убийства с именем Джангирова, потом протянуть ниточку к "кладбищенскому" делу – если это вообще возможно – и попробовать выйти на снайпера, который устроил разборку с сектантамисатанистами, конечно же, не без веской причины, подразумевающей "заказ" или личные мотивы.

Значит, необходимо искать "гвоздь программы" – нечто такое, похожее на удавку вокруг шеи Джангирова – чтобы он мог от нее освободиться, лишь отправившись к своему страшному владыке… -…Товарищ майор! Николай Иванович, вы меня не слышите? – вернул его к действительности голос Тюлькина.

– Что там у тебя? – недовольно спросил Клевахин, с трудом собирая бестолково суетящиеся мысли.

– Мне бы нужно… ну, это… – заговорщицким тоном прошептал старлей, кивая на дверь.

– А… Дуй, только долго не задерживайся.

Тюлькин трусцой выскочил во двор. Майор задумчиво смотрел на девушку, которая отрешенно теребила тугую русую косу. "Ах, хороша! – восхищенно думал он, чувствуя как сильно трепыхнулось его сердце. – Повезет же кому-то… Какому-нибудь хмырю ушастому… Эх!" Старлей даже не вбежал в дом, а вкатился. В одной руке он держал пистолет, а второй пытался застегнуть ширинку.

– Нас пасут! – вскричал он и закрыл дверь на примитивный деревянный засов.

– Кто? – встревожился Клевахин.

– Не знаю. Один человек за сараем, второй в саду. Со стороны улицы я не заметил никого, но думаю, что и там заслон. Оба вооружены и в белых накидках, возможно, маскхалатах.

– Не было печали… – Майор прильнул к окну.

Но так ничего и не увидел. Неярко светило холодное предзакатное солнце, деревья роняли иней, по двору шел толстый серый кот… – и все. Тишина.

– Они тебе не привиделись? – спросил Клевахин.

– Товарищ майор! – обиженно возопил Тюлькин. – Я что, пацан? Между прочим, я бывший морской пехотинец, так что кое в чем кумекаю.

– Ладно, ладно, не заводись… – Майор посмотрел на Елизавету, о которой они на время забыли.

Девушка оцепенела. Казалось, что она превратилась в бездыханный истукан, и лишь в ее больших глазах светилась искра жизни.

– Пойду… посмотрю, – Клевахин направился к выходу. – Шурик, запри за мной дверь. И не открывай, пока не отзовусь…

Бабуля по-прежнему возилась с дровами. Майор не стал идти к сараю, а выглянул из-за забора на улицу.

Перед домом не было никого, но чуть поодаль стоял "джип", в кабине которого сидели люди. Похоже, Тюлькин не ошибался – их стерегли достаточно плотно. Что предпримут эти "пастухи"? Клевахин почти не сомневался, что они тоже вышли на след Лизаветы. И если это так, то оперативники им не нужны, а значит их пропустят беспрепятственно. Хотя… кто его знает. Но если забрать девушку с собой – а теперь ее оставлять нельзя ни в коем случае – то Клевахин был уверен, что живыми они до города не доберутся.

– Бабушка! – позвал он хозяйку дома. – Идите сюда.

На удивление, глуховатая старушка сразу откликнулась на его зов; похоже, она наблюдала исподтишка за входной дверью.

– Ага, – сказала она, кивнув, и, не выпрямляя натруженной спины, направилась к крыльцу.

Они вошли в дом и Клевахин опять запер дверь – но так, чтобы не видела старуха.

– Ну как? – спросил возбужденный Тюлькин.

– Нормально, – буркнул майор. – Прорвемся…

Сказал и подумал: "Похоже, что на тот свет…" Он понимал, что против "джипа" их горбатый ветеран имел нулевые шансы. Так же, как и он с Тюлькиным по сравнению с "пастухами": два "макарова" оперов против минимум четырех стволов, среди которых могло быть и кое-что покруче, чем пистолеты, не располагали к оптимизму.

Звякнуть в управление? Благо сотовый телефон, подарок Балагулы, в кармане. Пока соберутся, пока доедут – в случае наличия бензина – то к тому времени может рак свиснуть. Но если "пастухи" уже поняли, что их заметили, то трудно сказать на сколько им хватит выдержки топтаться на морозе и пассивно ждать развития событий. Кроме того, этим звонком Клевахин благополучно разрушал здание, которое сам же и построил.

"Засветка" собранных материалов в таком случае была обеспечена, а это могло значить лишь отсрочку "оргвыводов" противной стороны.

А что если?.. Нельзя! Почему? У чекиста – читай, мента – должны быть чистые руки… Папаша Дзержинский.

Классика. Чистые руки? Никаких проблем – они такими и останутся…

Клевахин вышел на кухню, чтобы его не слышал Тюлькин, и набрал закодированный номер:

– Алло! – солидно пробасил он в микрофон.

– Кто звонит? – услышал Тюлькин недовольный голос Балагулы.

– Знакомый, – криво ухмыльнувшись, ответил майор.

– Неужто?.. – начал было обрадованный Балагула, но тут же зажевал остальные слова – вдруг все-таки, несмотря на гарантии связистов, канал прослушивается. – Что-то случилось? – спросил он деловито.

– Еще как случилось. Загостился я тут у "пахарей"…

– Понял. Адрес?..

Майор наплел черт знает что – опять-таки на всякий случай – но бывший опер сразу выловил из словесного потока необходимые координаты, что и подтвердил так же иносказательно.

– Конец связи, – сказал Балагула. – Будем через полчаса. Продержитесь?

– Да уж постараемся…

Оставалось только ждать. Клевахин проверил пистолет и возвратился к остальным затворникам.

День потихоньку клонился к вечеру.

Глава 19. След

Одеяло было мокрым от пота, а подушка превратилась в дурно пахнущий влажный блин. Почти всю ночь Базуля трясло, как эпилептика, и лишь к утру нервный криз пошел на убыль. С таким состоянием старый вор был хорошо знаком еще со времен своих многочисленных отсидок по тюрьмам и лагерям, а потому врача звать не стал, лишь выпил горячего молока с медом и таблетку импортного аспирина. Он знал, что никакие доктора и лекарства не избавят его от сидевшего внутри беса, который крутил свою адскую динамо-машину невзирая на время года и количества денег в кармане. К старости Базуль начал понимать, что нельзя быть постоянно в состоянии сжатой пружины, когда-нибудь все равно последует надлом, но его нынешний статус вовсе не предполагал полную безмятежность, хотя возможностей для приятного времяпровождения у него вполне хватало.

С головы не уходила страшная картина побоища, сотворенного неизвестной тварью в его собачьем питомнике. Когда он пришел в сознание и, собрав охранников и вызвав Балагулу, начал проводить расследование случившегося, первое, что ему пришло на ум, был вопрос: каким образом зверь открыл запертые на засовы вольеры? То, что он не оставил следов, объяснить, пусть с натяжкой, можно было – ночью шел снег. Но опять-таки, прошла всего лишь пороша, и полностью загладить снежный покров она, конечно же, не могла. И тем не менее, территория владений Базуля была девственно нетронута и ни единое углубление, бороздка или холмик не напоминали о ночных событиях.

Мистика? Нечистая сила? Когда заикнулись о потустороннем, Балагула промолчал, но скептически хмыкнул. И Базуль был с ним согласен – он тоже не верил ни в черта, ни в Бога, хотя, повинуясь современной моде на показушную набожность, которой грешили все большие и малые шишки от бизнеса и политики начиная с "челнока" и кончая президентом, храм иногда посещал и денег на церковные нужды не жалел.

Тогда что это? Балагула подозревал, что нападение на вольер – отлично спланированная операция "третьей" силы. Если это так, то нужно отдать должное его таинственным противникам – удар был нанесен в самое больное место старого вора "в законе". Деньги – всего-навсего тлен, бумажки, пусть и нужные, но бездушные и жестокие в своей свободе выбирать хозяина. А вот собаки – совсем другое дело, пусть их и натаскивали на роль убийц. Любовь к друзьям человека у Базуля сохранилась с детства, когда он, голопузый, гонял наперегонки с соседским Шариком. Она не поколебалась даже тогда, когда во время побегов из зоны его преследовала охрана с ищейками.

Пожар в казино Арутюняна тоже не случайность. Расследование дало четкое и недвусмысленное заключение – поджог. Но про то ладно – начинка игорного зала уже себя давно окупила. Месяц на ремонтновосстановительные работы, еще сколько же – чтобы заказать и смонтировать новое оборудование, и денежный ручей снова потечет в его хранилище. А вот касаемо сейфа… Суперсовременную бандуру вскрыли настолько мастерски – швейцарскую, патентованную! – что его старые приятели-"медвежатники", которых Базуль экстренно пригласил со всех концов бывшего Союза в качестве экспертов, только руками развели. Все в один голос заявили, что на такой финт был способен лишь один-единственный человек – асс-бобер[25] по кличке Гомон. Но он умер от старости пять лет назад и двое из приглашенных лично отдали последние почести коллеге по ремеслу. Поскольку с того света еще никто не возвращался, то вариантов было всего два (если исключить сговор пройдохи Гарика с бухгалтером – они могли открыть сейф только вместе, пользуясь специальными ключами, не имеющими аналогов): или на воровском горизонте появился новый спец экстракласса, или… Вторая версия уводила в такой мистический мрак, что ее побоялись рассматривать – как ни странно, почти все старые урки оказались суеверными…

Балагула явился лишь к вечеру. Базулю очень хотелось с кем-нибудь побеседовать, чтобы отвести душу, но Шатоха на роль кореша явно не тянул, а отрывать своего помощника от текущих дел для слюнявого трепа "положенец" просто не имел права. Потому когда квадратная башка бывшего опера нарисовалась в дверном проеме, старый вор почувствовал что-то наподобие радостного возбуждения – будто он был в зоне и ему вручили справку об освобождении.

– Ну, как там Чингиз? – спросил Базуль.

– Мне кажется, он растерян.

– Даже так? – почему-то удивился "положенец".

– Наши люди, которых мы к нему внедрили, докладывают, что Чингиз лег на дно и почти каждый день проводит совещания со своими бригадирами. Но внешней активности не проявляет.

– Боится, козел… – с мстительной радостью сказал Базуль.

– На него это не похоже. Чингиз отнюдь не трус. Скорее всего, он хочет разобраться в ситуации.

– Или готовит достойный ответ на наш наезд. Мне Шатоха докладывал, что твои парни славно поработали…

– Неплохо, – угрюмо кивнул Балагула. – Магазин одежды выгорел дотла, вместе со складскими подсобками, а пожар в гастрономе потушили, но пожарники там сделали болото, так что весь товар можно выбросить на помойку. Убытки колоссальные.

– За что боролись, на то и напоролись, – злобно покривился вор "в законе". – И пусть только Чингиз попробует еще раз высунуться. Мы его обложим и затравим, как волка.

– Я не думаю, что Чингиз виноват в событиях, что произошли в казино… – после некоторого колебания сказал Балагула.

Он ожидал, что Базуль взорвется и начнет, как обычно, метать громы и молнии на всех и вся. На его удивление, "положенец" отреагировал совершенно спокойно. Мало того – он задумчиво покивал, будто соглашаясь со своим помощником.

– Может быть… – произнес старый вор каким-то неестественно напряженным голосом. – По крайней мере, спецов, способных так лихо взять сейф, у него нет. Это факт. Я не знаю, что и думать…

– Не нужно было трогать его магазины…

– Ни хрена подобного! – взвился, как ужаленный, Базуль. – Каждый в этом городе должен знать свое место.

Да Чингизу за то, что он понты бил по поводу Кургузого рынка, голову оторвать нужно. Сявка, мать твою!..

Балагула понял: босс просто не хочет признавать свою ошибку – что он погорячился в выводах по поводу казино и наломал кучу дров. Помощник Базуля и сам поступил бы так же – авторитет зарабатывается годами, а потерять его можно из-за пустяка.

– У нас пока все спокойно? – спросил, остывая, "положенец".

– Так, мелочи… Несколько фирмачей не показали всю выручку, пришлось применить штрафные санкции…

– Замесили? – бесцеремонно перебил своего помощника Базуль.

– Извините, Федор Лукич, но я полагал, что в данном случае физическое воздействие на пользу не пойдет.

– Что-то в последнее время ты стал уж больно добрым, – в голосе старого вора звучал острый сарказм.

– Не в этом дело. В свете последних событий (у меня такое впечатление) город просто наэлектризован. Все чего-то ждут и боятся. Некоторые свернули свою деловую активность почти до нуля. Мы уже потеряли несколько "хлебных" точек из-за того, что их владельцы признали себя банкротами. Я провел по ним выборочную проверку и оказалось, что они могли преспокойно работать и дальше. Но – закрылись.

Некоторые повесили на торговые точки замки, а кое-кто выставил магазины и киоски на продажу. Вывод напрашивается один: они уводят капиталы из-под нашей опеки. И помешать этому процессу мы не в состоянии. Потому я решил проявить либерализм и особо не обострять ситуацию. Прикинулся лохом, который верит басням про досадные ошибки в отчетности. Мы разошлись достаточно мирно, почти по дружески.

– Разводишь тут дипломатию… – покривился Базуль. – Благодаря тебе, они нам скоро на шею сядут.

Положено – плати. Я так понимаю процесс. И всякие там отговорки – не более, чем пустой звук. Еще года два-три назад таких борзых мы брали за жабры и на цугундер. И толку было гораздо больше, чем сейчас… с твоими гнилыми интеллигентскими замашками.

– Ситуация меняется с каждым днем, Федор Лукич. Многие из наших подопечных заматерели, навели соответствующие мосты на Запад, и платят нам больше по инерции, нежели из-за боязни. Прижми их посильней – и только пыль столбом увидишь. Рванут за бугор, к своим капиталам, а мы будем лишь локти кусать. У нас нынче и так перебор с кадрами, платим парням вполовину меньше, чем совсем недавно.

Смешно, но факт – около полусотни городских "быков" мыкаются в поисках работы. Им все равно под чье крыло идти, лишь бы бабки платили.

– То не наши проблемы.

– Не скажите. К себе взять их мы не можем по финансовым соображениям. И под контролем держать тоже не в состоянии. Потому можно только гадать, к кому они примкнут. Ладно, к Чингизу, хотя я очень в этом сомневаюсь – у него такие же проблемы, как и у нас. А если к таинственной "третьей" силе? Полсотни хорошо натасканных бойцов – серьезный аргумент в предстоящих разборках.

– Эти бугры в столице совсем оборзели! – взвился, как ужаленный, Базуль. – Все свою политику мусолят, как импотент целку. А народ уже зубы на полку положил, копейки за душой нету лишней. Докатились, бля!

Никакой жизни…

Балагула едва не заржал в полный голос. Это же нужно – старый вор и бандит ратует за обнищавший народ!

Однако, смех смехом, но оборот их торговых точек за последний год уменьшился почти наполовину, а значит и доходы резко упали. Хорошо, пока выручает продажа нефти и леса в капстраны, которую наладил еще предшественник Балагулы, которого достали даже за рубежом, на Кипре – утопили в ванной отеля. Но как будет дальше, не знал никто. Стоит только поменяться власти – и дело труба. Все хотят есть белый хлеб с маслом и паюсной икрой. И если нынешние паханы от большой политики уже затарились долларами по самое некуда, то будущие "радетели" за процветающую и богатую отчизну сядут за державный руль в рваных портках и с ртами как у щелкунчика. Чтобы их накормить, не хватит никакой казны. То-то будет "веселье"…

– Федор Лукич, мне кажется у нас что-то проклевывается по части "третьей" силы…

– Ну!? – Базуль даже подскочил в кресле от такой новости.

– Вы уже знаете, что я наладил отношения со Штымпом…

– Легавый пес… – Старый вор не выдержал, чтобы не прокомментировать слова Балагулы.

– Породистый пес, доложу я вам. С ним, конечно, нужно ухо держать востро, но свое дело он знает туго. Я пока не имею представления, что за игру затеял Штымп, однако, похоже, в него кое-кто вцепился мертвой хваткой.

– Ну и хрен с ним! – снова брякнул Базуль, ненавидевший Клевахина больше, чем кого-либо.

– И то… – согласился для виду Балагула, чтобы не сыпать перцу на старые раны пахана. – Так вот, сегодня после обеда он позвонил мне и попросил о помощи. Судя по его тону, я понял, что ситуация серьезная.

Потому я быстро собрал парней и на двух машинах выехал в поселок Красный Пахарь, где Штымпа заперли в мышеловке…

– Кто? – быстро спросил Базуль.

– Извините, я буду по порядку… – Балагула недовольно нахмурился. – К дому, где отсиживался Штымп, я подъехал один. Вторую машину я на всякий случай оставил за кадром – чтобы не светить все свои силы. И оказался прав. Неподалеку от дома стоял "джип" с неизвестными мне парнями и, как сообщил по телефону Штымп, еще двое со стволами отиралась на задах. Мы не стали ввязываться в драку, лишь прикрыли Штымпа, пока он не отчалил на своей тачке, старом "запорожце", восвояси.

– Один? – спросил Базуль.

– Нет. С ним был старлей Тюлькин из "убойного" отдела и еще кто-то. Я даже не понял, мужчина это или женщина. Оно, скажем так, было укутано в одеяло с ног до головы. Лица я не видел.

– Хитер, блин…

– Да уж, этого у Штымпа не отнимешь. Короче говоря, он по-быстрому свалил, а мы отсекли его "запор" от "джипа", который попытался нас обогнать. Возможно, у парней, которые сидели в этой тачке, и были намерения прощупать нас огоньком на окраине Чулимихи, но я велел своим ребятам продемонстрировать автомат и они тут же отстали.

– И это все? – Глаза Базуля превратились в узенькие щелки и жалили, словно осы.

– Обижаете, Федор Лукич… – снисходительно осклабился Балагула. – Я приказал второй машине упасть на хвост "джипа" и вести его незаметно до самой конюшни.

– Ну и?..

– Нормалек. Парни провернули работенку на "отлично". Хмыри в "джипе" свернули на другую дорогу и прямиком направились – куда бы вы думали? – к особняку бывшего мэра Смидовича.

– Интересно… – Базуль расслабился и откинулся на спинку кресла. – Кто там сейчас обитает?

– Некий Джангиров.

– Какие-либо сведения о нем у нас имеются?

– Весьма скудные. Я знаю лишь то, что он водил компанию с покойным Кирюхиным.

– И это все?

– Как сказать… Помаленьку занимается бизнесом – торговля недвижимостью, посредничество, юридические услуги. Навару почти никакого. Так, мелочь…

– А на какие шиши Джангиров купил особняк? Он тянет по меньшей мере лимона на полтора "зеленью".

– Если не больше, – согласился Балагула. – Откуда у Джангирова такие бабки – это вопрос. К сожалению, в свое время мы не поинтересовались, что за птица пожаловала к нам в город. Насколько я знаю, его прикрывал кто-то сверху, возможно даже со столицы. Потому мы решили до поры до времени оставить Джангирова в покое. Тем более, что он находится не на нашей территории.

– Территория… – недовольно буркнул Базуль. – Давно нужно было покончить с анархией в городе. Развелось тут разной шушеры – пруд пруди. А все из-за твоей примиренческой позиции. Крови испугался? Плевать!

Нужно всего лишь раз сделать обстоятельную прополку – и потом трава не расти. Бугров умять, а отморозков к ногтю, чтобы общей картины не портили. Если, конечно, они на рожон попрут.

– В свое время я предлагал объединение. Вы не дали добро.

– Слушай, кончай бакланить! Ты хотел создать что-то вроде союза, а я не согласился. Мне только и не хватало, чтобы я сидел на одной скамейке с такими, как Чингиз, и кивал, соглашаясь на уступки.

Парламент, мать твою… В городе нужна твердая власть, и ее может обеспечить лишь сильная рука. Одна рука и голова, а не целый колхоз. Мы сожрали бы друг друга ровно через полгода. Я придерживаюсь другого мнения: или все, или ничего. В шестерках никогда ни у кого не ходил и не буду ходить.

– Может, вы и правы… – миролюбиво согласился Балагула.

– Трижды прав! И подтверждением служит этот Джангиров. Будь все по-моему, он уже давно сидел бы на крючке и не трепыхался. А так мы не только не знаем какое у него истинное положение в делах, но и вообще что он за фрукт и чем дышит.

– Теперь узнаем, – с угрозой сказал Балагула. – Мы его наизнанку вывернем. В особенности если он начал мутить воду под знаменем "третьей" силы.

– А может он и есть эта самая сила?

– Дайте мне неделю, и я отвечу на все интересующие нас вопросы.

– Заметано. А что там базлает Штымп?

– К сожалению, сегодня я так и не смог с ним поговорить. Он просто исчез. Ни дома, ни на работе его нет, на телефонные звонки по сотовому он не отвечает.

– Странно… – пробормотал в задумчивости Базуль. – Но, насколько мне помнится, твоя машина шла за его "запорожцем"?

– Каюсь, этот старый лис обвел меня вокруг пальца. Он заехал на территорию, где базируется ОМОН, и мне ничего иного не осталось, как ожидать Штымпа снаружи. Однако я так и не дождался. Предполагаю, что он каким-то образом смылся оттуда. Возможно, выехал на служебном микроавтобусе вместе с ментами.

– А у тебя, конечно не хватило масла в мозгах, чтобы догадаться, что у него на уме, и отследить маршрут передвижения телеги с омоновцами?

– Так ведь они постоянно снуют туда-сюда. Как узнать, в какой он машине? Спросить у ментов?

– Ну ладно, ладно, не заводись… Никуда Штымп не денется, припрыгает к нам, козел, как миленький. Если его пасут такие серьезные хмыри со стволами, то у него только два пути: к нашей кормушке или на небо.

Пусть выбирает, мент поганый. Ох и повеселюсь я…

Балагула благоразумно промолчал. Он знал Штымпа не хуже, чем пахан, а потому очень сомневался, что майор пойдет у вора "в законе" на поводу. Не тот товар.

– Когда побазлаешь с ним, доложись немедленно. Мне не хочется, чтобы эта "третья" сила отправила Штымпа вперед ногами раньше, чем он вычислит неизвестного снайпера и поможет нам – вольно или невольно – разобраться в ситуации, сложившейся в городе. Интересно, кого он прятал под одеялом?

– Я бы тоже хотел это знать.

– Вот и узнай. Наколешь Штымпа для нашей коллекции как бабочку – "капусты" у тебя будет валом.

– Столько, как я получил в качестве премиальных после "стрелки"? – не удержался Балагула, чтобы не напомнить Базулю про его "щедрость".

– Ты еще будешь плакаться! – отрезал Базуль. – Твой навар исчисляется пятизначными числами. Я получаю всего лишь в два раза больше, чем ты.

Как же, подумал Балагула, в два раза… Неплохо бы узнать, Федор Лукич, какие бабки Шатоха проводит мимо общей корзины и отправляет за рубеж на твои счета. Ничего, придет время – и все тайное станет явным. Вот тогда мы и побазарим на предмет заработка и о прочих, очень интересных, вещах…

Подумал, но на его лице даже мускул не шевельнулся. Балагула никогда не отличался повышенной эмоциональностью, а после работы в милиции, где многие стремились въехать на шее товарища в рай, именуемый благосклонностью начальства и быстрым продвижением по служебной лестнице, он вообще надел на себя каменную маску абсолютной невозмутимости.

– Как насчет перекусить? – сменил Базуль гнев на милость.

– Не откажусь. Я голоден, как волк.

– Вот и ладушки… – Базуль включил селекторную связь с кухней: – Давайте ужин. На двоих… Нет, не в банкетном. Пусть накроют стол в кабинете. Здесь уютней…

Трапезничали при свечах – так пожелал неизвестно от чего разомлевший пахан. Балагула смотрел на огонь в камине и ловил себя на мысли, что вдруг начал впадать в детство. В свое время, когда его буйный папаша измывался над матерью, юный Никита мечтал превратиться в мышонка и, забравшись в норку, жить там в тепле и спокойствии, грызя загодя запасенные зернышка. И сейчас, сидя в шикарном кресле, за высоким забором и под надежной охраной, ему до душевной боли почему-то захотелось стать маленькой зверюшкой, чтобы переждать грядущие потрясения в какой-нибудь тайной подземной обители, откуда его не могли бы выкопать даже экскаватором.

Глава 20. Грей

Неделя тренировок перед предстоящим боем Грея на собачьем ринге вымотала Егора Павловича вконец. Он даже не мог себе представить с какими сложностями ему придется встретиться. Чего стоили, например, одни кроссы для укрепления физической выносливости. В тайге Грей всегда был в отменной форме, так как гулял практически с утра до вечера. Но по приезду в город пес большей частью отсиживался в четырех стенах, и постепенно начал обрастать жирком, хотя старик, понимающий толк в собаках, держал его впроголодь.

Для того, чтобы заставить Грея бежать без остановки два-три часа, Егору Павловичу пришлось вспомнить молодость и сесть на лошадь. Это мог сделать и любой из четырех тренеров, помощников Чижеватова, но Грей признавал лишь команды своего хозяина, а потому старик, ворча и охая, трясся на спине здоровенного норовистого одра, как мешок с костями, два раза в день – утром и вечером. Конечно, на кордоне у него был конь, но Егор Павлович больше любил ходить пешком, а если и садился в седло, то предпочитал объезжать свое таежное хозяйство ступой, лишь изредка позволяя Воронку переходить на рысь.

Грей тоже уставал, но Чижеватов нагрузки не снижал. Перед тем, как приступить к тренировкам, пса обследовали ветеринары, и старик только удивлялся, глядя на специальный диагностический кабинет, где различной современной аппаратуры было больше, чем в первоклассной поликлинике. Все тесты Грей сдал на "отлично", и Михаил Венедиктович решил его не щадить – несмотря на вынужденное городское безделье, пес пребывал в хорошей форме. Правда, Чижеватов высказал сомнение в целесообразности длительных тренировок по бегу – обычно перед соревнованиями боевым собакам устраивали пробежки в пределах часа – но вскоре изменил свое мнение: Грею такие прогулки нравились и доставляли радость.

После казалось бы изнурительного кросса по пересеченной местности пес даже не ложился отдохнуть, а резвился, словно щенок. Тренеры только головами качали в восхищении, когда им показывали распечатки диаграмм, показывающих пульс и кровяное давление; Грей лишь здорово потел поначалу, но ему каждый вечер делали массаж и купали в кипяченой воде с добавкой соды.

Были и проблемы, особенно когда Грею для усиления злобности и агрессивности устроили травлю на привязи. Для этого его и молодого, но уже бывалого пит-буля, посадили на цепь внутри собачьего ринга в метре друг от друга. Вместо того, чтобы рычать от ярости и кидаться на предполагаемого противника, Грей молча и с явным неодобрением смотрел на беснующегося сородича, будто хотел сказать: и чего это ты, дурашка, икру мечешь зря? разве тебе не понятно, что наши хозяева шутят? посмотри здраво – цепь-то коротка.

Пришлось по настоянию Чижеватова вмешаться Егору Павловичу. Старик только покачал с осуждением головой и тихо скомандовал: "Взять!" О том, что случилось в дальнейшем, тренеры судачили целый день. Грея после команды будто током ударило; могучим рывком он порвал свою привязь и обрушился на пит-буля как разящая черная молния. Не вмешайся старик, молодой пес был бы разорван на куски. После первого неудачного опыта травлю прекратили. Как сказал огорченный ранениями пит-буля Чижеватов, у Грея злобы хватит на двоих, а потому уж лучше пусть он ее прибережет к поединку.

Теперь Грея и кормили не так, как это делал старик. Псу давали только сырое свежее мясо с добавками отрубей и яиц, а также кровь. Грей блаженствовал – новый рацион напоминал ему прежнюю таежную жизнь – чего нельзя было сказать о Егоре Павловиче: на такое питание никаких денег не хватит. Хорошо, что пока еду оплачивал Чижеватов, а как будет, когда все вернется на круги своя? Старик потратил немало времени и сил, чтобы приучить Грея к "городской" пище и при этом не дать ему захиреть. И вот теперь, похоже, все придется начинать сначала, так как Егор Павлович не собирался в дальнейшем выставлять своего друга на ринг.

Но Михаил Венедиктович на возражения старика по поводу чересчур шикарного стола для Грея ответил коротко: так надо. И пояснил, что, во-первых, псу нельзя превышать допустимый вес, потому как на ринге существуют весовые категории, а во-вторых, такая пища убережет волкодава во время боя от обезвоживания организма. Пришлось Егору Павловичу с такими доводами смириться, хотя он и ворчал про себя, когда видел какие куски парного мяса уминает Грей.

Однако самая главная загвоздка заключалась в другом. В пятницу, где-то в средине дня, к Егору Павловичу подошел несколько озабоченный Чижеватов. Старик в это время тренировал Грея на развитие глубины хватки. Для этого тренеры подвесили на веревке автомобильную шину без металлокорда, куда запихнули свежую собачью шкуру, и пес, повинуясь команде, в прыжке доставал большое кольцо и в подвешенном состоянии с остервенением грыз упругую резину.

– Замечательно! – не скрывая восхищения, сказал Михаил Венедиктович, рассматривая разодранную шину. – Такое впечатление, что у Грея стальные клыки.

– Стараемся… – сумрачно ответил Егор Павлович, которому уже начали надоедать бессмысленные, как на него, упражнения; он лучше, чем тренеры, знал, на что способен пес, способный в одиночку остановить медведя.

– У нас есть одно слабое место, – сказал без обиняков Чижеватов. – Грей уже заявлен, необходимые формальности соблюдены, так что в этом вопросе все в порядке. Но поскольку он "темная лошадка", своего рода сюрприз для публики, устроители боя и судьи решили не открывать до последнего имя соперника Грея.

Это чтобы сделать интригу еще привлекательней. И они уже добились своего: цены за место на трибунах выросли вдвое против прежних, а лишний билет днем с огнем не найти.

– Какая разница с кем будет драться Грей? – пожал плечами старик.

– Вы так уверены в нем? – не без задней мысли поинтересовался Михаил Венедиктович.

– Отнюдь, – признался Егор Павлович. – Но, как вам известно, выбор у меня скромный. Вернее, его вообще нету. Или пан, или пропал. Вот и вся моя нынешняя философия.

– Надо признать, что вы правы. Действительно, мы идеи на большой риск. Надеюсь, Грей не подведет.

Впрочем, будь это не так, я бы, если честно, и гроша ломаного не вложил в предстоящий бой. Уж извините, Егор Павлович – бизнес…

– Понятно… – Старик тяжело вздохнул. – Мы с Греем постараемся оправдать ваше доверие…

– Так вот, в продолжение темы… – Чижеватов нахмурился. – С кобелем у Грея, по идее, особых проблем не предвидится. По крайней мере, с ним он точно будет драться. А если на ринг выпустят суку?

– А разве они тоже участвуют в боях? – искренне удивился старик.

– И еще как. Нередко суки бывают более свирепыми, чем кобели. А по хитрости они всегда дают самцам фору. Опасные бойцы…

– Я вас понял. Вы боитесь, что Грей откажется от боя с сукой?

– Да. Такое может случиться. И тогда нам засчитают поражение. Со всеми вытекающими отсюда финансовыми последствиями.

– Но ведь это не по справедливости! Природа предназначила самца защищать свою подругу. И обычно кобель избегает стычек с сукой. Разве устроители собачьих боев про то не знают?

– Конечно, знают. В этом как раз и заключается вся соль. Настоящий, правильно тренированный, боевой пес не разбирает кто перед ним. Любая четвероногая особь, оказавшаяся в пределах ринга, для него враг.

– Это жестоко…

– Согласен. Но изменить ситуацию я не в силах. Правила позволяют выпускать на ринг разнополых бойцов.

– И что нам тогда делать?

– Грей должен преодолеть этот барьер, – не колеблясь, жестко отчеканил Чижеватов. – Сегодня, сейчас.

Завтра уже будет поздно – по графику у него отдых перед схваткой. Поймите, по-иному просто нельзя, – продолжил он, заметив на лице старика гримасу отвращения. – Бойцовая сука на ринге – отнюдь не безобидная слабосильная шавка. Это убийца, кровожадная стерва. Она перегрызет горло опешившему кобелю в один миг. Так что вам решать… если вы, конечно, сильно дорожите своим Греем…

– Решать? Разве у меня осталась такая возможность? – устало спросил – скорее, сам себя – старик. – Делайте, как знаете…

Стараясь не встречаться с ним взглядом, Михаил Венедиктович подозвал одного из тренеров и дал ему соответствующие распоряжения.

Спустя полчаса почти все сотрудники тренировочного центра боевых псов окружили собачий ринг, где в своем углу невозмутимо сидел Грей. Для спарринга ему нашли выбракованную суку по кличке Хильда, совершеннейшее чудовище, помесь дога с мастифом и еще неизвестно с каким представителем собачьих пород. Она уже давно миновала пик своей боевой молодости, однако все еще была сильна и вынослива. А многочисленные шрамы на теле Хильды подсказывали скептикам, не верящим в ее возможности, что уж чего-чего, но боевого опыта ей не занимать.

– Будем сажать Хильду на цепь? – спросил у Чижеватова тренер.

– Зачем? – недоуменно воззрился на него Михаил Венедиктович.

– Чтобы в случае чего оттащить Хильду в свой угол. Она может поранить Грея… и не только… А ему через день на ринг. Как бы не было хуже…

– Чушь! – фыркнул Чижеватов. – Хильда не станет сражаться на цепи. Она хитра, как сам дьявол. Разве вы этого не знали? А что касается Грея, то на нем ошейник с шипами. Любимая хватка Хильды – за горло – сегодня не пройдет. Так что не волнуйтесь… Но на всякий случай будьте наготове, – после некоторого раздумья добавил он, искоса посмотрев на бледного от волнения старика.

Хильда, едва ее поставили в противоположный от Грея угол ринга, тут же рванулась вперед, и два тренера приложили немало сил, чтобы до сигнала о начале боя удержать эту фурию на месте.

– Командуйте, – сказал взволнованный Чижеватов тренеру, выполняющему роль судьи или, по другому, корнера.

– Приготовиться! – тренер посмотрел на секундомер. – Пускай!

– Взять! – голос Егора Павловича предательски дрогнул.

Похоже, Грею показалось, что хозяин пошутил над ним или он ослышался. Пес повернул голову и с недоумением посмотрел на Егора Павловича, будто хотел сказать: "Разве ты не видишь кто передо мной?" Стоявший рядом со стариком Чижеватов не выдержал драматизма момента и прошипел сквозь стиснутые зубы площадную брань.

Тем временем обретшая свободу Хильда, свирепо рыча, в два прыжка преодолела расстояние, отделяющее ее от Грея, и попыталась сразу же зажать его в углу, чтобы лишить маневра. Старик уже знал, что правила боя гласят: если собака после сигнала не бросается в центр ринга, к диагональной разделительной полосе, для схватки с противником, то она считается побежденной. Правда, Чижеватов его несколько утешил, сообщив, что этот пункт своеобразного кодекса собачьих ристалищ соблюдается очень редко и то если существует предварительный уговор. И все же, пассивность Грея в предстоящем воскресном поединке могла стоить очень дорого – в прямом смысле – как Егору Павловичу, так и Михаилу Венедиктовичу, намеревающемуся поставить на Грея значительную сумму.

Хильда просчиталась, понадеявшись на внезапность нападения и немалый собственный вес. В последний момент Грей каким-то чудом извернулся и отскочил к центру ринга, всем своим видом демонстрируя суке миролюбие. Правда, ему немного досталось – Хильда все же успела цапнуть его за холку – но пес в своих таежных похождениях получал от волков куда более серьезные укусы, а потому он лишь оскалил клыки, будто предупреждая, что с ним шутки плохи.

Сука приготовилась повторить нападение, но тут прозвучала команда Чижеватова:

– Собак на место!

Тренеры быстро развели противников по углам; Хильда особо не сопротивлялась – привычка, а Грея пришлось старику успокаивать – он не переносил чужих рук и подчинялся тренерам с большой неохотой.

– Черт возьми! – вскричал Чижеватов. – Я знал, что так оно и будет!

– Плохо… – сокрушенно опустил голову старик. – Как теперь быть?

– Продолжим, – решительно сказал Михаил Венедиктович. – Только я вас прошу – добавьте в свой голос твердости и решительности. Собаки умны, они все понимают. А ваш Грей – тем более. Идет?

– Попробую…

– Отлично. Отсчет! Приготовились!..

На этот раз команду "Пускай!" дал сам Чижеватов. Старик, собравшись с духом, с таким злобным азартом крикнул "Взять!", что Грей даже вздрогнул. Теперь у пса уже не было сомнений – хозяин хочет, чтобы он сражался, притом не на жизнь, а насмерть. И когда руки тренера отпустили его ошейник, Грей рванулся навстречу яростной Хильде.

Сшибка вышла короткой и жестокой. Грей ударил более высокую Хильду в ноги, и бедная псина покатилась по деревянному полу ринга с перегрызенной лапой. Она попыталась встать, ее неукротимый боевой дух жаждал достойного отмщения, но волкодав не оставил ей ни малейшего шанса: он сначала рванул ее за бок, опрокидывая на спину, а затем вцепился в нижнюю челюсть, так как и на Хильде был одет предохранительный ошейник.

Когда собак разняли и Егор Павлович закончил шептать Грею на ухо ласковые ободряющие слова благодарности и дал ему кусочек сахара – как награду, к нему подошел сияющий Чижеватов.

– Вот теперь я верю, что все у нас получится. Поздравляю, ваш Грей – это и впрямь не пес, а чудо дивное. Но его еще нужно сегодня потренировать на ринге – чтобы он вовремя оставлял свой угол. Кстати, почему вы командуете не "фас", а "взять"?

– Не знаю, – растерялся старик. – Так у нас было принято…

– Ладно, это не имеет значения. Иногда и городские собаководы меняют содержание команд – чтобы, так сказать, нехорошие люди, решившиеся напасть на хозяина, не могли сообразить после какого слова они получат от его пса достойный отпор. И чтобы собака была невосприимчива к чужому влиянию; не знаешь, как с нею войти в контакт – не подчинишь своей воле. Или на это потребуется слишком много времени.

– Я как-то над этим не задумывался.

– Я тоже, – широко улыбнулся Чижеватов. – У меня есть предложение вместе отобедать. А Грей пусть пока отдохнет. Ему сегодня пришлось нелегко. В моральном плане… – Он снова довольно хохотнул.

Стол был накрыт в отдельном кабинете столовой, предназначенной для обслуживающего персонала. Работа по тренингу собак продолжалась с утра до вечера, а перед соревнованиями и без выходных, потому сотрудники Чижеватова, чтобы не нажить сухомяткой неприятностей с желудком, получали полноценный обед с горячей пищей. Еда была непритязательной, в чем старик уже успел убедиться, но сытной и вкусной.

– Позвольте спросить, Егор Павлович, зачем вам нужны такие большие деньги? А то меня любопытство замучило, – широко улыбнулся хлебосольный хозяин, когда подали второе, отбивные с жареной картошкой.

– Если это, конечно, не большой секрет. Тогда я прошу меня извинить.

Как ни странно, но вопрос Чижеватова был очень кстати. Старик и сам несколько раз порывался проконсультироваться с кандидатом наук по поводу несчастья, обрушившегося на бедную Ирину Александровну, но все никак не мог осмелиться. За те часы, которые они провели вместе, тренируя Грея, Егор Павлович успел убедиться, что Чижеватов – человек без двойного дна. Была в нем какая-то чисто русская, ныне почти сказочная, доброта; конечно, с поправкой на его положение и реалии времени – слабый, безвольный человек не смог бы с успехом вести такой бизнес, как у бывшего научного работника. А Егор Павлович уже знал, что Чижеватов отнюдь не бедствует.

– Какой там секрет… – с горечью ответил старик. – Все гораздо проще…

И он рассказал. Правда, не касаясь глубоко своих отношений с Ириной Александровной.

– Велихов!? – удивился Чижеватов. – Я его лично знал. Мы несколько раз встречались. Я даже выступал в роли одного из спонсоров на праздновании его юбилея. Дай Бог памяти, когда это было?.. Впрочем, не суть важно. А вы не можете показать мне дубликат той расписки? Принесите ее завтра.

– Она у меня с собой. Вот… – Егор Павлович достал из нагрудного кармана мятый, сложенный вчетверо листок. – Я сделал ксерокопию.

– Нуте-с… – Чижеватов несколько раз внимательно перечитал текст расписки. – Лихо, – покачал он головой. – Значит, нотариус показывал вам книгу регистрации? Вот сукин сын… Все это липа, Егор Павлович.

– Почему вы так решили? – с надеждой спросил старик.

– Юридически расписка составлена просто безграмотно. Опытный адвокат растребушит ее в пух и прах – поверьте мне, я в таких делах собаку съел. И это если она подписана самим Велиховым. В чем я очень сомневаюсь.

– Значит, можно обратиться в суд?

– Извините за нескромность, но какое вы имеете отношение к Велиховым? – остро взглянул на старика Чижеватов.

Егор Павлович смутился и немного растерялся. А и впрямь – кто он Ирине Александровне? Друг?

Любовник? От этого слова старика покоробило. Но он ответил:

– Я не знаю, что вам сказать… В общем…

– Не продолжайте, – перебил его Чижеватов. – Мне все ясно. На вашем месте я поступил бы так же. Это благородно – заступиться за одинокую женщину. Но… – Он вдруг запнулся.

Старик вдруг почувствовал как тревожно сжалось сердце. Дурное предчувствие, которое он старательно прятал даже от себя где-то в тайниках души, неожиданно вырвалось на свободу и скользкой гадиной вползло в столовую.

– Понимаете, Егор Павлович, я подозреваю, что с этим делом не все так просто… – Чижеватов с трудом подбирал нужные слова. – Суд – это, конечно, хорошо… но, боюсь, толку с него будет мало…

– Но вы ведь говорили…

– Да, закон на стороне Велиховой. Однако, судебная тяжба, во-первых, влетит в немалую копеечку, вовторых, будет продолжаться очень долго, а в-третьих, существует гипотетическая возможность и проиграть дело. Вы уже взрослый, бывалый человек, а потому я не открою вам большую тайну, если скажу, что исход судебного разбирательства в нашей стране зависит еще и от суммы взятки. И в этом вопросе вы своим противникам не конкурент. Я знаю, кто стоит за фирмой "Джелико"…

– Значит, выхода нет?

– Почему нет? Вы его уже нашли. Нужно заплатить – и проблема будет решена…

Однако в голосе Чижеватова старик почему-то не услышал уверенности. Кандидат наук с виноватым видом поторопился налить себе бокал сухого вина и медленно, врастяжку, выпил, избегая смотреть на собеседника.

– Вы о чем-то умалчиваете. – Егор Павлович решил выяснить недоговоренное Чижеватовым до конца, хотя чувствовал, что правда может принести ему новые тревоги и волнения.

– Мне очень не хочется вас огорчать… – Кандидат наук покривился, будто вино оказалось прокисшим. – Но я думаю, что распиской дело не закончится. Я так понимаю, кто-то из наших городских воротил положил глаз на квартиру Велихова. Судя по "артподготовке", вы сцепились с весьма серьезными людьми. И как закончится ваше сражение, я судить не берусь. Но думаю, что ничем хорошим. Извините, я вас расстроил.

Но я обязан был сказать вам голую правду.

– Значит, никакой надежды?..

– Дай Бог, чтобы я ошибся! Ничего иного сейчас не хочу себе желать. Возможно, я сгустил краски и все не так мрачно. По натуре я перестраховщик – жизнь в бизнесе заставила. Так что будем надеяться и зарабатывать деньги…

Егор Павлович заставил себя улыбнуться. Но в душе у него все перевернулось. Ему вдруг захотелось немедленно бежать к Ирине Александровне, которая уже выписалась из больницы, чтобы просто увидеть актрису и посидеть у ее изголовья – она большей частью лежала в постели, предаваясь горестным размышлениям. Женщина оживлялась лишь тогда, когда приходил старик. И все равно во всем облике Ирины Александровны просматривалась какая-то обреченность, хотя она и пыталась довольно успешно скрывать свое истинное состояние под маской несколько лихорадочного веселья – чтобы еще больше не огорчать Егора Павловича.

Старик тяжело вздохнул и посмотрел в окно, где виднелись верхушки сосен. Эх, в тайгу бы сейчас, подумал Егор Павлович. Окунуться с головой в не оскверненный человеческим присутствием мир дикой природы, забыть о всех этих Подковах, долговых расписках, фирмачах, "Джелико", собачьем ринге…

За окном послышался лай и свирепое рычанье: обед закончился, и тренеры-кинологи снова занялись привычным делом – натаскиванием псов-убийц.

Отступление 6. Зона Сиблага, 1960 год Егор встретил первую группу поисковиков возле того самого дерева, на котором беглые зэки распяли кошку жены Кривенцова. Егерь взял с собой четверых самых надежных псов: Уголька, Рекса, Полкана и их мамашу Неру. Все они обладали главным достоинством в предстоящей охоте на человека – великолепным верховым чутьем, обычно в большей мере присущим русско-европейской лайке, нежели волкодавам, в том числе и потомкам легендарной полукровки Найды. Брать большее количество собак не имело практического смысла, потому как в таком случае они были плохо управляемы и для них требовалось много корма.

Охотиться Егор не мог – чтобы не раскрыть прежде времени местонахождение погони, а таскать на закорках рюкзак с вяленым мясом для своих ищеек по нехоженой тайге – себе дороже.

Командир группы, капитан Блинков, матерился так, что от него шарахались даже овчарки. Бойцы охраны бестолково суетились, пытаясь найти хотя бы маленький следок беглых зэков, но, напуганные взбесившимся помощником начальника зоны, не замечали даже очевидное. Впрочем, настоящих таежных следопытов среди них не было, за исключением потомственного сибиряка старшины Паньшина. Однако и тот оказался в затруднительном положении: злополучная сосна высилась на каменистом пригорке, от которого осьминожьими щупальцами отходили голые скалистые гребни; они тянулись по пологому склону до самого дна распадка, где журчал мелкий, но широкий ручей.

– Я вас!.. И вашу маму!.. – орал насквозь пропотевший Блинков. – Кого прислали, Егор!? – спрашивал он егеря уничижающим тоном, тыкая пальцем в сторону солдат. – Салабоны, интеллигенты хреновы! Вот пожрать – тут они сильны. В наше время таких к зоне не подпустили бы и на пушечный выстрел. Бля…

Егерь пропустил жалобные стенания капитана мимо ушей. В другой обстановке он, конечно, мог бы сказать Блинкову пару "теплых" слов, напомнив ему, что в тайге помощник начальника зоны и сам без году неделя.

А также освежить память капитана некоторыми моментами из его первых поисковых вылазок в тайгу под началом Егора. Но, зная склочный и злопамятный характер Блинкова и понимая, что время играет на руку беглецам, он лишь неопределенно хмыкнул и подозвал Паньшина.

– Как сквозь землю провалились, – растерянно развел руками старшина. – Эти гады махры не жалели, весь склон усыпали.

– Ручей проверили? – спросил Егор.

– Мы отмахали по ручью вверх и вниз по три километра – глухо. Не берут псы след – и точка.

– Мне сказали, что зэки захватили с собой веревки, взломав каптерку завхоза, – обратился Егор к Блинкову.

– Ну и что тут непонятного? Значит, у них маршрут нацелен на перевал. Там веревки в самый раз. Вот только с какой стороны они на него выйдут…

– Один из маршрутов… – Егерь через бинокль внимательно рассматривал противоположный склон распадка.

– Они разделились.

– Час от часу не легче… – И капитан снова выругался. – А ты откуда знаешь?

– Предполагаю, – не стал выкладывать ему свои умозаключения Егор. – Но для начала хочу сказать, что по воде, как обычно это делается, чтобы сбить с толку собак, беглые не пошли.

– Мы и сами видим, что они упорхнули, – со злой иронией перебил его капитан. – Я лично проверял противоположный берег ручья – и ни единого следа.

– Так не бывает. Плохо смотрели. Пойдемте… – И егерь стал спускаться по гребню в низину.

Он остановился лишь возле скрюченной сосны, дугой согнувшейся над темной водой ручья. Она каким-то чудом выросла среди голых камней, а потому уже с малого ростка тянулась к живительной влаге, которой так не хватало ее корням.

– Смотрите, – Егор указал на ствол сосны – туда, где она раздваивалась в большую рогульку. – След от веревки. А внизу осыпавшаяся сухая кора.

– И что это значит? – спросил озадаченный Блинков.

– Расскажи, Григорий Кузьмич, – обратился егерь к старшине, который в это время с виноватым видом стучал себя по голове кулаком и что-то бубнил под нос – похоже, ругался последними словами.

– Виноват, товарищ капитан, дал маху… – покаянно молвил Паньшин, жалобно сморщив свое веснушчатое лицо. – Беглецы ушли по деревьям. Они перебросили веревку через ручей – вон на ту расщепу, – старшина ткнул пальцем в сторону расколотого молнией дерева на противоположном берегу, – и преспокойно перенеслись по воздуху (благо в ту сторону идет уклон) на валун возле его подножья.

– Но это еще не все, – продолжил разъяснения Егор. – С валуна они перебрались на осыпь, а там найти следы и впрямь сложно, если не сказать невозможно.

– Однако, ты ведь их видишь. Или я не прав? – Блинков смотрел на егеря с сомнением.

– Конечно. Если хорошо присмотреться, то можно заметить более темную узкую полоску на осыпи. Она идет немного наискосок. Скорее всего, один из зэков забрался с веревочной бухтой наверх, а потом за ним поднялись и остальные. Из-за того, что они не ползли на четвереньках, как это обычно бывает при таких подъемах, а шагали, держась за веревку, камни осыпи остались на своих местах.

– Ну, бля, и хитровыдрюченный народец нам попался… – выругался Блинков. – Намаемся мы с ними.

– Чагирь. Это все его заморочки, – с ненавистью сказал Егор. – Хочу вам сказать, что сюрпризы только начинаются.

– Ничего, выдюжим. Мы тоже не пальцем деланные. Верно я говорю, ребята? – бодрым голом спросил капитан у бойцов.

– Так точно! – не очень стройно рявкнули солдаты, обрадованные изменением настроения начальника в лучшую сторону.

– Мы обойдем осыпь справа. Там есть удобная тропа. Я догадываюсь, куда они направились… – Егор посмотрел на Паньшина; тот кивнул, соглашаясь.

Старшина успокоился, и теперь в его желтоватых рысьих глазах остро посверкивал охотничий азарт.

– И куда? – спросил Блинков.

– К Белому озеру. Там есть заимка рыбхоза. Сейчас она, скорее всего, пустует, но в ней есть то, что очень нужно Чагирю – лодки.

– Твою дивизию… – капитан в отчаянии схватился за голову. – Если они пойдут сплавом, нам их никогда не догнать. Как найти, где эти ублюдки выйдут из озера? Чтобы обойти Белое, нам и двух суток не хватит. А за это время они будут за тридевять земель. Хотя… – Он поднял на егеря вспыхнувшие надеждой глаза. – Может, нам повезет…

– И мы тоже заимеем плавсредство, – продолжил его мысль Егор. – Я повторяю – это Чагирь. Ничего мы не найдем. Он готовился к побегу годы, а значит маршрут отработал до мелочей. Поэтому, не будем тратить время зря, пора на тропу. Скоро вечер…

К озеру они подошли уже в потемках. На небе выткался щербатый месяц, но даже при таком скудном освещение вода казалась молоком, налитым в огромную чащу со сколотыми краями. Такой эффект придавали окружавшие озеро обрывистые меловые холмы. Они размывались дождями и сползали в глубокую каменистую впадину, за многие столетия превратившуюся в чудо природы. Вода в озере была прозрачной, рыба в нем водилась самая разная, и когда заканчивался паводок, восхищенный наблюдатель или рыбак мог, как завороженный, часами рассматривать плавающую живность, которая казалась нарисованной серебряными фосфоресцирующими красками на удивительно белом холсте дна. Бывалые таежники поговаривали, что в глубинах озера живут какие-то странные существа, с виду похожие на тайменя, но по ночам выползающие на берег – то ли травку пощипать, то ли поохотиться на мелких земных обитателей. Как бы там ни было, но Белое пользовалось репутацией нехорошего места и на нем рыбачили в основном хакасы-переселенцы, которые из-за нужды соглашались на любую работу.

Заимка представляла собой небольшую бревенчатую избу на сваях. Там же стоял длинный лабаз, крытый дранкой – весьма древнее сооружение, построенное в начале века без единого гвоздя. Остальную часть территории хозяйства занимали столбы с жердями для вяления рыбы. Под навесом были сложены прохудившиеся бочки для засолки, ломанные ящики и несколько тюков смолы. Неподалеку от лабаза, на открытом воздухе, стояла на камнях металлическая бадья, в которой разогревали вар для осмолки лодок.

– Ну? – коротко спросил раздосадованный капитан озабоченного Егора.

Пока солдаты готовили ужин из концентратов, егерь, старшина и Блинков осмотрели заимку и окрестности.

Как и предполагал Егор, от лодок остались лишь воспоминания.

– Две плоскодонки, – ответил он. – К воде их тащили волоком. Все это понятно и было ожидаемо. Худо другое – они забрали НЗ хакасов.

– Лови ветра в поле… – с досадой сплюнул Паньшин.

Блинков промолчал; он так за день умаялся, что у него даже язык не ворочался. Капитан, как и следопыты, знал, что на заимке хранились продукты, не подверженные порче: соль, чай, мука, засоленная в бочке рыба, а также спички и керосин для фонарей. Часть неприкосновенного запаса была закрыта в прочном, окованном металлическими полосами, деревянном ларе на замок – чтобы не добрались мыши и подлая зверюга росомаха, способная не столько сожрать, сколько перепортить. Теперь сбитый замок валялся на полу избы, а ларь стоял с широко разинутым пустым ртом. Беглые зэки добрались и до бочки: часть соленой рыбы они забрали – сколько могли унести, а остальную залили керосином – чтобы не дать возможности подкормиться погоне. Чагирь точно знал – за ним пойдет сам Сатана, а потому особо не обольщался на предмет того, что поисковые группы не выйдут на след беглецов.

– И куда теперь дальше? – спросил обмякший и разомлевший от еды Блинков, когда Паньшин расставил посты на ночь и присоединился к своему начальнику и Егору.

Тот в это время кипятил воду на чай: несмотря на усталость, у него сна не было ни в одном глазу.

Лихорадочное возбуждение, охватившее егеря еще в спецзоне, не отпускало следопыта ни на миг. В этот момент перед внутренним взором Егора стояла тайга – как бы с птичьего полета, и он мысленно тасовал варианты маршрутов, которые мог выбрать Чагирь; только он – другие беглые зэки егеря не интересовали.

– Посмотрим… – безразлично ответил он капитану, засыпая в солдатскую кружку столовую ложку заварки. – Вы ложитесь, до рассвета всего ничего…

Когда Блинкова разбудили, егерь уже кормил свою свору. Его псы, все как на подбор рослые, с широкими массивными челюстями и мощными мохнатыми лапами, жадно хватали испорченную беглыми рыбу. Егор, чтобы харч все-таки не пропал даром, хорошо ее отмыл, а затем, несколько раз меняя воду, сварил в большом котле, в котором хакасы готовили тузлук.[26] Лагерные овчарки, попробовав "деликатес", долго с негодованием отфыркивались и жалобно скулили, и оживились лишь тогда, когда им бросили по несколько сухарей. Егерь не побоялся дать своим собакам этот весьма подозрительный корм лишь по той причине, что надеялся на их луженые желудки, способные переварить и не такое. Еще Егор знал, что хороший нюх им не понадобиться по меньшей мере сутки: путь вокруг озера к намеченной им точке на противоположном берегу был как будто и не длинен – километров восемь-десять – но представлял собой беспорядочное нагромождение вымытых паводками со склонов камней и сваленных буреломами деревьев.

Можно было, конечно, обойти этот хаос стороной, взяв чуть выше, но Егор боялся, что хитроумный Чагирь тоже так подумает и пристанет к берегу неподалеку от заимки, чтобы по скальным возвышенностям, не хранящим следы, уйти вглубь тайги. Поэтому поисковая группа разделилась на четыре команды: две пошли в одну сторону вдоль берега, еще две – в другую; при этом три человека вместе с проводником и его ищейкой продвигались поверх меловых склонов – так посоветовал Егор, чтобы на всякий случай подстраховаться. Сам он шел вдоль берега, у самой воды, вместе с Блинковым; Паньшин возглавил остальные две команды, направившиеся в противоположную сторону…

Как ни странно, но первой на след беглых зэков вышла команда, которая топала по возвышенностям. С высоты они заметили затопленные лодки, выглядевшие на светлом дне словно две огромные рыбины. Это был явный прокол Чагиря, не сообразившего, что в озере все-таки не белая непрозрачная взвесь, а кристально-чистая вода. По всему было видно, что зэки, высадившись на берег, тщательно маскировали следы, не подозревая о главной улике – лежавших на глубине плоскодонках, сводившей на нет все их усилия.

– Все-таки они идут на перевал! – радостно потирал руки Блинков. – Там открытая местность, и мы перещелкаем этих уродов, как куропаток.

– Чтобы их догнать, вам придется шагать большую часть ночи, – ответил капитану Егор. – И то если они устроят привал до утра.

– Нам? Разве мы не вместе идем? – забеспокоился Блинков.

– Мало того, вы еще и разделитесь на две команды.

– Почему? – удивился помощник начальника зоны.

Они стояли посредине высохшего озера, которое называлось Мара. Периодически – раз в четыре года – вода из него уходила в какие-то подземные пустоты, обнажая плоские сланцевые камни, сплошь устилавшие дно.

Спустя семь-восемь месяцев после этого события раздавался гул, от которого содрогалась земля на десять верст в округе, и в центральной части озера начинал бить огромный фонтан. Вода, прошедшая через какието дьявольские фильтры, обладала целебными свойствами. Озеро располагалось на стыке западного и северного кордонов заказника, потому Егору уже приходилось здесь бывать и он знал, что летом сюда приходили старые и больные животные, чтобы часок-другой поваляться возле берега в вязком иле, имеющем странный фиолетовый оттенок. Водилась в озере и рыба, хотя было совершенно непонятно, как она сюда попадала.

– Зэки разбились на три группы, – Егор посмотрел на старшину Паньшина; тот хмуро кивнул, соглашаясь. – Вон там, на берегу, хорошо виден след среди ягодников – это первая. Метров на сорок правее, где засохшая грязь, прошла вторая группа. А вот третья… – Егерь быстро пошагал в направлении невысокой скалы, торчавшей, как гнилой зуб, среди молодой поросли, уже наступавшей на озеро. – Эти самые ушлые…

– Чагирь?.. – спросил уже уверенный в положительном ответе капитан.

– Больше некому. Его группа прошла по сланцевым плитам, чтобы не оставлять следов, а затем зэки забрались по уступам на скалу – видите, здесь сорван мох, а там, у верхушки, свежий скол. Затем они спустились вниз с обратной стороны и пошли по редколесью. Там почти нет травы и твердая почва.

– Проверим собаками? – Блинков хотел было отдать соответствующее распоряжение, но Егор остановил его.

– Нет смысла. Внимательно посмотрите под ноги.

– Махорка? Опять?! Они что, целый мешок махры с собой тащат?

– Надеюсь, это последняя порция. Теперь зэки пойдут очень быстро, а значит лишний груз им ни к чему.

– Значит, и нам нужно разделиться… – Блинков нахмурился. – Не нравится мне это.

– Я думаю, что теперь вам будет полегче. Чагирь наконец сбросил балласт.

– Балласт? – Капитан с недоумением воззрился на егеря. – Это как понимать?

– Очень просто. Чагирь отдает вам своих "барашков" на съедение. Те маршруты, по которым пошли две группы, достаточно легкие. Как для беглецов, так и для вас. С собаками вы их догоните примерно к завтрашнему полудню.

– А третья группа?

– Оставьте ее мне. Вам с ними не совладать. Разве вы еще не поняли, куда направляется Чагирь?

– Извините, но я как-то не уловил…

– Он идет на Громовик.

– Что-о?! Неужто Чагирь свихнулся? Громовик не каждый альпинист осилит, а беглая шантрапа – тем более.

– На это он и рассчитывает. Никто даже предположить не может, что Чагирь осмелится на подобный, с виду безумный, шаг. Но даже охотники-промысловики не знают, что на Громовик ведет баранья тропа. Она, конечно, не мед, но смелый человек вполне способен забраться по ней на вершину. А с обратной стороны Громовика длинный пологий склон, заканчивающийся, как вам известно, возле железнодорожной станции.

Вот и смекайте какая петрушка получается.

– Вот сволочь! – И Блинков отвел душу, вспомнив всех святых. – Чагирь не должен уйти!

– А он и не уйдет, – с отрешенным видом сказал Егор. – Вам следует поторопиться.

– Может, мы возьмем на себя группу Чагиря?

– Нет! Он мой. Мой! Уголек, Нера, ко мне! Я ухожу… – Егор созвал свою свору и, помахав на прощание Паньшину, быстро начал подниматься по откосу на берег.

Перед ним стояла мрачная стена тайги с позолоченными солнцем зубцами – верхушками столетних сосен.

Она что-то нашептывала, и Егор слушал ее со странным чувством. Он наконец дождался своего часа, но почему тогда так тревожно на душе?

Ответ можно было получить лишь на скалах Громовика, который вырастал с каждым шагом егеря.

Уставшее за день солнце выкрасило плоскую спину хребта в оранжевый цвет, утопив подножье в серебристо-серую тень, и Егору казалось, что по голубому небу плывет огромная позолоченная ладья.

Глава 21. Кровавые знаки

Когда Клевахин проснулся, огонь в камине уже оставил после себя лишь горстку серого невесомого пепла и несколько тлеющих угольков. Несмотря на мороз за окном, в комнате было жарко. Майор спал на раскладушке, а на диване разметалась в крепком молодом сне Лизавета. Одеяло упало на пол, и Клевахину было видно оголенное бедро. Приятные округлости и молочно-белая упругая кожа девушки поразили холостяцкое воображение майора, и он даже задохнулся от горячей волны, ударившей в голову и опустившейся в чресла. Багровый от стыда, Клевахин поторопился встать и направился к умывальнику.

Они заночевали на даче приятеля, участкового Бочкина, хозяина "запорожца". Впрочем, таким громким и многозначительным словом крохотный домик назвать было трудно. Так же, как и пять соток твердокаменного глинозема – дачным участком. Это была типичная советская "фазенда", получившая свое громкое прозвище после бразильского телесериала "Рабыня Изаура". Невероятными ухищрениями Бочкин сначала выцарапал себе у горисполкома кусок бросовой земли, а затем поистине рабским трудом шесть лет по кирпичику строил избушку на курьих ножках и облагораживал свой земельный отвод. Теперь на участке рос молодой сад, кусты крыжовника и малина, а также хорошая закуска под стопарик: лук, чеснок, петрушка и прочие витаминные добавки к ныне оскудевшему столу простых обывателей.

Клевахин остановил свой выбор на дачном участке не наобум. Он понимал, что теперь охота на Елизавету пойдет по все правилам партизанской войны с засадами, выстрелами из-за угла и Штирлицами в тылу. То, о чем рассказала девушка, могло стать бомбой, и не простой, а, как для местного масштаба – атомной. Как ни слаба была центральная власть, но и она старалась очистить свои ряды от откровенно криминальных элементов. Не говоря уже о чиновниках разного ранга, замаравших себя связью с мафиозными формированиями. Документально доказанной связью – почти все власть имущие поднялись до своих высот вовсе не на благородных пищевых дрожжах, а на криминальном дерьме в позолоченной для народа обертке.

В последнее время со своих тронов сыпались, как горох, прокуроры, судьи, генералы, министры, премьеры и другая чешуя рангом пониже. Их отправляли на дачный покой с самыми разными формулировками: от "по состоянию здоровья" или "по собственному желанию" до "полного служебного несоответствия". Такой поворот в их карьере означал то, что значило для теленка отлучение от материнского вымени – потеря сладкой и безбедной кормушки. И потому Клевахин очень сомневался, что городские воротилы сложат оружие без боя и с повинной головой сдадутся на милость победителя.

Куда спрятать Лизавету? Этот вопрос маячил перед майором всю дорогу, пока они с Тюлькиным и девушкой отрывались под прикрытием "быков" Базуля от неизвестных преследователей. Теперь она и впрямь была "избранной" – так же, как и он со старлеем; их выбрали в качестве живой мишени…

Решение пришло уже в черте города. Заметив, что за ним идет, как привязанная на невидимом канате, машина Балагулы, он, не долго думая, направился на базу городского ОМОНа. Наказав Тюлькину подождать за забором, пока помощник "положенца" не уберется восвояси, а затем отогнать "запорожца" в гараж, Клевахин вместе с девушкой подсел в микроавтобус с выездной группой омоновцев, который довез их до стоянки такси. Оттуда майор доехал до автобазы, расположенной на окраине города, где уговорил разбитного водилу грузового ЗИЛа подбросить его к дачам.

Он знал, что кому-кому, а Бочкину доверять можно. Тем более, что участковый понятия не имел о Джангирове и его компании. Кроме того, дачный поселок был очень удобным местом с точки зрения конспирации. Зимой там почти никто не появлялся, и только немногочисленные чудаки потихоньку коптили небо своими "буржуйками", охраняя погреба с запасами солений и овощами, а также наслаждаясь тишиной и одиночеством, невозможными в городских условиях. Все они жили уединенно, никто друг к другу в гости не ходил и не страдал нездоровым любопытством, потому новое лицо в этом дачном "Эдеме" могло совершенно не бояться пристального внимания к своей персоне и назойливого вторжения в личную жизнь…

– Где я?

Задумавшийся Клевахин от неожиданности вздрогнул и резко обернулся. Лизавета сидела на краю дивана и по-детски терла кулачками все еще сонные, а потому незрячие глаза.

– На вилле в Ницце, – пошутил майор.

– Это… вы? – девушка поторопилась прикрыть голые ноги.

– Нет, перед тобою мой двойник. В принципе я мент, но сейчас замаскировался поваром.

– Вы умеете готовить? – любопытство в голосе девушки было смешано с удивлением.

– Холостяк во имя личной свободы готов на любые подвиги. Я еще могу стирать, пылесосить ковры и мыть посуду… раз в неделю. И то только потому, что она уже в мойке не помещается.

– Пахнет изумительно… – Лизавета, накинув на плечи одеяло, подошла к камину, где на специальной подставке стояла большая чугунная сковорода. – Что это? – с удивлением спросила она, указывая восхитительно изящным пальчиком на скворчащую бурую массу.

– Сие блюдо называется "Завтрак одинокого опера". Рецепт не продается, а если да, то только за большие деньги. Садись за стол, будем пробовать.

Девушка невольно улыбнулась, поддавшись веселому настроению Клевахина. При виде ее миловидного личика у него с головы моментально выветрились все служебные проблемы, и жизнь вдруг стала восхитительно светлой и содержательной.

Пока Елизавета умывалась и приводила в порядок волосы, майор разложил по тарелкам свою оригинальную стряпню и заварил чай.

– Вот только у нас хлеба, увы, нет. Так что будем блюсти фигуру. Ну, как мой "деликатес"?

– М-м… Здорово… – Девушка наворачивала еду с завидной скоростью. – Я так проголодалась… А и впрямь, что это такое?

– Сказать честно или как?

– Лучше говорите правду. Я ваш секрет никому не открою. Клянусь.

– Верю. Здесь всего понемногу – что я тут сумел найти: картошка, банка кильки в томатном соусе, кетчуп, засоленный укроп, подсолнечное масло и лук.

– Да-а, вот это изобретение… – Лизавета покончила со своей порцией и бросила взгляд на сковороду. – А… можно еще?

– Конечно. Вкусно?

– Очень. В жизни ничего подобного есть не приходилось.

– И вряд ли придется – теперь здесь шаром покати. Кроме солений – в погребе есть огурцы и грузди. Но грибы с утра, да еще без соответствующего сопровождения… – это варварство.

– Вы много пьете?

– Если хороший продукт да еще на дармовщину – до положения риз. Ладно, ладно, я шучу. Скорее не пью – выпиваю. Чтобы крыша окончательно не съехала. При нынешней жизни и с моей профессией не то что к спиртному пристрастишься – волком завоешь.

При последних словах майора лицо девушки вдруг посерьезнело и поскучнело; она мгновенно вся скукожилась, будто влезла, как улитка, в свою черепашку.

– А теперь слушай меня, Елизавета… – Клевахин тоже посуровел и прогнал улыбку с лица. – Придется тебе пожить какое-то время здесь. Наружу особо не высовывайся, едой я тебя обеспечу. Дров хватит до весны, так что не замерзнешь. И прошу тебя – не убегай. Иначе нас вычислят моментально. Ты уже знаешь, какие серьезные люди идут по твоему следу. Они убьют и тебя, и меня, и Тюлькина. Не знаю, как ты, а мне еще хочется немного пожить. Не подведи. Договорились?

– Договорились… – словно эхо откликнулась Лизавета.

– Оставляю тебе сотовый телефон и перечень номеров, по которым можно звонить, чтобы оставить мне сообщение. Если… – майор запнулся, подыскивая нужные слова. – Если я не выйду на связь с тобой в течении пяти дней, свяжись с этим человеком, – он нашел на листке нужную фамилию и ткнул в нее пальцем. – Он тебе поможет. Ему можно верить как мне. И еще – это дача моего приятеля, участкового Бочкина. Он хороший, порядочный парень, что, в общем-то, большая редкость в нашей системе. Но рассказывать ему о твоих проблемах не стоит. Я почему его вспомнил – первое время он будет работать у тебя снабженцем. Я уверен, что за мной станут следить, а потому не хочу притащить за собой "хвост".

– Но он может поинтересоваться кто я вам…

– Дельное замечание, – Клевахин задумался. – Ты сказки любишь?

– В детстве любила.

– Есть предложение придумать сказочную историю в стиле Андерсена. Поможешь?

– Ну, не знаю… – девушка вдруг зарделась и опустила глаза.

– Вот-вот, вижу, что ты уже начала кое-что понимать, – не без смущения улыбнулся майор. – Например – как вариант – я положил на тебя глаз (можно даже сказать, что влюбился и не без взаимности), но твои родители категорически против наших отношений, грозящих перерасти в нечто большее… скажем, мы хотим пожениться. Причина резкой конфронтации налицо – я несколько староват для столь юной особы…

– Я бы так не сказала…

– Да? – Клевахин сделал вид, что принял слова девушки, как удачную шутку. – Спасибо, Лизавета. Первый раз в жизни слышу комплимент в свой адрес… Так вот, мы решили, пока все утрясется, поиграть с твоими родителями в прятки. А для того, чтобы не было неприятностей у меня на работе, ты якобы написала им письмо, где в горестных стенаниях на их бессердечие объявила о своем намерении уехать из города куда глаза глядят… для поправки душевного здоровья. Конечно, эта сомнительная историйка шита белыми нитками, но для Бочкина сойдет. Пусть себе гадает, что у меня на уме. Главное, в чем я абсолютно уверен – свой язык он умеет держать на привязи. Кроме того, я настоятельно попрошу, чтобы он тебе не докучал. Ну как тебе моя сказка? Сойдет? Не возражаешь?

– Нет. Я постараюсь сделать все так, как вы говорили.

– Вот и ладушки… – Клевахин начал одеваться. – Мне пора на службу. А тебе придется до вечера посидеть на соленых груздях и чае. Сахар есть, с полкило. Так что вынужденная диета потерей энергии не грозит.

Держись, Лизавета, вместе мы прорвемся. Ты мне веришь?

– Вам верю. Но я боюсь…

– Я тоже… – тяжело вздохнул майор. – Даже поджилки трясутся. Ладно, не дрейфь, выдюжим. Мы с тобой зубастые. Пока.

– До свидания… – Глаза Елизаветы подозрительно заблестели…

В управлении Клевахина уже обыскались. Не заходя в свой кабинет, он поторопился к Бузыкину, который затерзал дежурного ежеминутными вопросами, начинающимися словом "где" и заканчивающимися чем-то не очень удобоваримым, но чисто по-русски доходчивым.

– Здравия желаю, Игорь Петрович! – преувеличенно бодро сказал майор и даже сделал вид, что стоит навытяжку.

– Садись, Николай Иванович, – кивком поприветствовал его полковник.

Клевахин осторожно опустился на стул и стал разглядывать свои руки в ожидании очередного разноса, как можно было судить по раскрасневшейся физиономии начальника отдела уголовного розыска.

Однако, бури не последовало. Бузыкин с минуту перебирал какие-то бумаги на столе, а затем буднично промолвил:

– У нас неприятности…

– Это не новость. Чего-чего, а такого добра хватает. Каждый день новые проблемы, и одна заковыристей другой.

– И то правда, – легко согласился полковник. – Меня скоро кондрашка хватит от обвала "мокрухи" за последние полтора года. Сам знаешь, людей мало, хороших спецов, как говорится, раз, два – и обчелся, а за процент раскрываемости бьют по-прежнему много и больно. Все как в старые добрые времена…

"С чего это он плачется?" – встревожился Клевахин. Он настолько хорошо изучил бывшего своего стажера, что казалось мог даже читать его мысли. Бузыкин обладал поистине иезуитским складом характера, и стать настоящим Торквемадой[27] ему мешали всего два фактора – необузданная вспыльчивость и отсутствие в черепушке стоящих мозгов. На своем уровне он крутился, как уж, умудряясь проскальзывать в игольное ушко, но стоило ему сделать попытку забраться на более высокую ступень, как тут же со всех сторон раздавалось классическое: "А король-то гол!" Бузыкин горел на том, что не учитывал единственного – к главной кормушке приближают либо очень счастливых, либо действительно умных; конечно, с поправкой на личную преданность. Из-за постоянных срывов в деле дальнейшего продвижения по служебной лестнице полковник все больше наливался желчью и отыгрывался на подчиненных, с мстительным упоением истребляя в своем ведомстве всех толковых и инакомыслящих.

И сейчас Бузыкин явно переигрывал. Он изображал уставшего от каждодневных многотрудных забот отцакомандира, беседующего на биваке с одним из своих храбрецов-гусаров.

– Да, тяжело… – индифферентно покивал головой Клевахин.

Полковник не смог выдержать до конца явно не свойственную ему роль и со злобным подозрением посмотрел на Клевахина. Но майор с грустной миной на лице представлял собой именно то, что Бузыкин хотел в нем видеть – потрепанного жизнью неудачника, смирившегося со своим подчиненным положением.

Тем более, что внешность его визави вполне располагала к таким выводам: вчерашнее приключение в Красном Пахаре плюс ночные страдания на голой раскладушке и двухдневная щетина на щеках внешне состарили Клевахина как минимум на пять лет.

– Вот поэтому передай "кладбищенское" дело Берендееву и подключайся к Никольскому, – совершенно непоследовательно закончил свои упражнения в лицедействе Бузыкин. – Опять надавили сверху, даже прислали кого-то из главного управления…

Полковник продолжал говорить, но Клевахин почти его не слушал. Стараясь сохранять прежний сонный вид, он лихорадочно обдумывал сложившуюся ситуацию.

Подполковник Никольский, зам Бузыкина, расследовал убийство депутата, бывшего диссидента, а затем известного политического деятеля. Оно имело большой резонанс, потому поначалу в бой бросили лучших сыщиков города. Но по истечении года выяснилось, что политикой там и не пахнет, а имеет место обычная уголовная история с гоп-стопом – депутат вез с собой большую сумму денег, чтобы оплатить расходы по предвыборной кампании, и кто-то из его добровольных помощников предпочел борьбе за идею всеобщей справедливости и подлинной демократии совершенно тривиальные зеленые бумажки с изображением американских президентов.

Сотрудники специально созданной в пожарном порядке группы, спецы достаточно высокой квалификации, мотив убийства уловили сразу и отнеслись к нему с пониманием, но дальше этого дело не сдвинулось. Оно превратилось в долгоиграющий "висяк" – это когда сыщики усиленно изображают бурную деятельность, а в конечном итоге занимаются чем угодно, в основном текучкой. Группа постепенно распадалась, но ее время от времени по депутатским запросам подвергали реанимации. И тогда многострадальный Никольский превращался в громоотвод. По нему били все, кому не лень. Подполковник мужественно держал наезды всех вышестоящих и журналистов, напускал густого туману в интервью, намекая на некую секретную информацию, в интересах следствия закрытую для широкой общественности, грозно рубил воздух ладонью перед телекамерами, предупреждая распоясавшихся бандитов, что "вот-вот… и мы вас всех под корень…" – короче говоря, достаточно умело копировал главных действующих лиц центральной власти, обещающих то же самое, но в более глобальных масштабах. По идее, приобщение к группе Никольского автоматически значило вступление в сонм лучших из лучших – элиту уголовного розыска. Но для Клевахина такое "признание" его заслуг перед обществом сулило нечто совершенно иное…

Майора отстраняли от расследования взрывоопасного "кладбищенского" дела. Именно взрывоопасного – это Клевахин теперь знал совершенно точно. Отстраняли грубо, бесцеремонно, но все же не без определенной лакировки. Что было еще хуже по возможным последствиям – те, кто дал "добро" на перевод майора в группу Никольского, предполагали (а может и знали), что он владеет определенными сведениями, представляющими опасность для них или тех, кто ими руководил. И предполагая, дали майору понять, что это последнее предупреждение.

– Ну, если надо… Будет исполнено, – с деланным безразличием согласился Клевахин.

– Берендеев уже ждет, – отрывисто и сухо сказал Бузыкин – видимо решил, что он и так чересчур долго изображал душку.

– Я свободен?

– Да… – Полковник нахмурился и решительно придвинул к себе какую-то папку…

По лицу капитана Берендеева не было видно, что он в восхищении от перспективы получить в производство новый "висяк".

– Подсидел ты меня, тезка, – с деланной укоризной сказал Клевахин, передавая ему тощую серую папку с материалами по делу. – Получи…

– Фашист гранату, – кисло добавил капитан.

– Не все так мрачно в мире этом, мой любезный друг… – Майор бросил взгляд на часы. – Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Берендееич, ты завтракал?

– Намекаешь?

– Ага, как в том анекдоте: что это ты, милок, все намеками да намеками?.. Махнули?

– Нельзя отказывать старшему по чину, – ухмыльнулся Берендеев.

– Тогда жди меня внизу, я зипун накину и кабинет закрою…

Клевахин довольно быстро отыскал то, что нужно. Это была новомодная забегаловка, устроенная в полуподвальном помещении и работающая, как говорится, с утра и до закрытия. Она именовалась "У Михеича" и встретила их гулкой пустотой. Выбрав столик подальше от стойки бара, за которым клевал носом прилизанный юноша в бордовом жилете, они заказали водку, лимон и маслины.

– Колись, – сказал Берендеев, когда они причастились по рюмашке. – Тут нас точно никто не подслушает. Ты ведь по этой причине совратил меня прямо с утра?

– Точно. Пусть уж лучше думают, что мы с тобой алкоголики и решили опохмелиться, не дожидаясь обеда, нежели запишут нас в заговорщики.

– Николай Иванович, ты мне тут зубы не заговаривай, а лучше скажи почему тебя так оперативно сбросили с седла?

– Вернее, сняли седло. И вообще – с чего ты взял, что меня опрокинули? У Никольского дело тоже далеко не мед.

– Не надо нам ля-ля. Он работает на публику, чтобы мы под его крышей могли спокойно и эффективно действовать с пользой для общества без особой оглядки на наши мертворожденные демократические принципы.

– Спасибо за политинформацию. Ты, случаем, не был комсоргом?

– Все мы выросли не в колыбели, а в ленинской кепке, уважаемый тезка. Но про то ладно, вернемся к нашим баранам. Я еще, сам понимаешь, с материалами не знакомился, но, зная твой стиль работы, уверен, что в них без бутылки точно не разберешься. А в твои мозги не заглянешь.

Клевахин колебался. Он понимал, что не ввести коллегу в курс дела не имеет морального права, и в то же самое время полностью открыть карты не позволяла элементарная осторожность. Информацию для Тюлькина он обычно дозировал, мотивируя его вторичным, подчиненным положением, что в общем оправдывалось служебной этикой. Но Берендеев был иного поля ягода, профессионалом в полном смысле этого слова, а потому дать ему вместо фактов намеки и предположения или вообще ввести в заблуждение майор считал просто неприличным.

И он рассказал – не все, но многое. Клевахин упустил лишь свои контакты с Балагулой, а также то, как он нашел Лизавету и где она скрывается. Насчет девушки у него была с Тюлькиным договоренность – чтобы тот никому ни пара с уст. Майор был уверен, что старлей не проговорится даже под угрозой отчисления из органов – события вчерашнего дня вовсе не располагали к откровенности с кем бы то ни было; своя рубашка ближе к телу. К тому же Клевахин несколько сгустил краски, и теперь бедный Тюлькин готов бы откусить язык, лишь бы не выдать их общую тайну, которая могла стоить ему жизни.

– Твою мать!.. – прокомментировал Берендеев услышанное. – Вот это я приплыл… Сплел ты мне лапти, Николай Иванович.

– Благодари не меня, а Бузыкина. А что касается дела… думаю, тебе Атарбеков подскажет, как выйти сухим из воды.

– А потом, случись чего, сам меня и утопит. Знаю я такие штучки. Мы хоть и пскопские, но хлябало держим закрытым.

– Хочешь совет?

– Звони, как говорят наши "приятели" урки. Слово к делу не пришьешь, но все же…

– Плыви по течению. Не дергайся. Трудись в обычном режиме, наводи шорох. Пиши побольше бумаг и почаще преданно заглядывай Бузыкину в глаза. Он это любит, а потому простит тебе все твои прегрешения и недоработки. Отсидись в окопе.

– А все ли ты, друг мой сердешный, рассказал? – Берендеев впился в невозмутимое лицо Клевахина острым испытующим взглядом.

– Может, попросить бармена пусть он включит рефлектор? Чтобы как на допросе – триста ватт прямо в глаза. Кончай, Берендеич, сверлить во мне дырки. Что накопал, то и выложил. Хочешь пойти по моим стопам – рискни. Смелого пуля боится.

– Ну да, пуля – дура, штык – молодец. Или грудь в крестах, или голова в кустах. Раньше посмертно хоть в партию принимали, а сейчас через год забудут и как звали. Слушай, Николай Иванович, ты взятки берешь?

– Только борзыми.

– Я серьезно.

– Не дают, Колян. Мы с тобой легавые, нас бандиты за людей не считают. Вот если бы мы с тобой работали в налоговой службе…

– Да-а, мечта… А вообще-то шутки шутками, но до получки дотягиваю с трудом.

– Бери с меня пример. Я занимаю.

– Неужто у нас завелись подпольные миллионеры?

– Товарищи по оружию мне доверяют и считают за честь прийти на выручку. Я каждый вечер пью за их здоровье кефир.

– А вот сейчас ты мне и впрямь дал хороший совет…

Домой Клевахин возвратился когда стемнело. Никольский, рано поседевший брюнет с широкими черными бровями, педантично вводил его в курс дела почти три часа. Возможно, подполковник и заметил, что опер слегка подшофе, но виду не подал – Никольский и сам был не дурак пропустить рюмку в течении рабочего дня, когда не намечалась встреча с большим начальством. Впрочем, Клевахин все-таки принял некоторые превентивные меры – сжевал половинку мускатного ореха. Вежливо откланявшись, майор поторопился связаться с Бочкиным – чтобы тот обеспечил Лизавету продуктами. Он не стал пользоваться служебным телефоном, а позвонил с подсобки продовольственного магазина, где работал его старый знакомый. Майор не очень доверял спецам с техотдела, еженедельно проверяющим кабинеты на предмет "клопов", "жучков" и прочая. Если им прикажут, они вмиг оглохнут и ослепнут.

Лестничная клетка почему-то не была освещена. Клевахин насторожился. Он хорошо помнил эпопею двухмесячной давности, когда неизвестные злоумышленники, скорее всего, местные пацаны, с завидной регулярностью вывинчивали в подъездах лампочки. Отчаявшись бороться с такой напастью, жильцы скинулись, пустив шапку по кругу, и приобрели на толчке массивные шахтные светильники со стеклянными колпаками, забранными решеткой из толстой проволоки. После их установки набеги новых варваров прекратились – теперь до лампочки можно было добраться лишь взорвав светильник.

Дождавшись пока в подъезд зашли жильцы дома – семейная пара, Клевахин достал пистолет и, держа руку с оружием за пазухой, быстро нырнул вслед за ними в черную прямоугольную пасть дверного проема. Не пытаясь сесть в лифт, он быстро побежал по ступенькам вверх, стараясь ступать как можно мягче. Клевахин не стал останавливаться возле своей квартиры, а поднялся еще на два этажа выше. Но лестница оказалась пуста, киллеров нигде не намечалось, и успокоенный майор, сунув "макарова" в наплечную кобуру, достал ключи.

И застыл, боясь дышать – дверь была открыта! Вернее, неплотно притворена: уходя позавчера на службу, Клевахин, как это с ним нередко случалось, забыл выключить свет в ванной, и теперь светлая узкая полоска, которую он в горячке не заметил, когда скакал, будто горный козел, по ступенькам, отчетливо выделялась на темной стене.

Майор стоял столбом возле двери минут пять. В квартире царила полная тишина, если не считать звонкого "блям, блям…" – кухонный кран давно просил слесаря, но Клевахин то забывал его вызвать, то ленился.

Наконец он принял решение, которое трудно было назвать разумным. Майор мог вызвать подкрепление, позвонив от соседей в дежурную часть, однако боязнь оказаться смешным старым идиотом, шарахающимся, как пуганая ворона, от каждого куста, вынудили его переступить порог собственной квартиры, отбросив всякую осторожность. Будучи бывалым опером, он понимал, что внутри мог быть как неумелый молодой вор, так и профессиональный киллер, державший прихожую на мушке какой-нибудь мощной импортной "дуры" с глушителем.

Клевахин толкнул дверь от себя и мгновенно рухнул на пол, готовый стрелять в любую тень. Еще несколько лет назад такое намерение даже не пришло бы ему в голову, но теперь, когда любой человек мог получить свинцовую примочку в лоб за здорово живешь даже среди бела дня, ему было наплевать на все предписания, касающиеся действий сотрудника милиции в подобной ситуации. Потому первую пулю майор без малейшего колебания готов был всадить во взломщика, если он с оружием, и только после этого выпустить вторую в потолок – для отмазки перед следствием, которое, конечно же, поинтересуется, почему он не сделал предупредительный выстрел. А в том, что следственный отдел в нынешних обстоятельствах отнесется к нему предвзято, Клевахин совершенно не сомневался…

Его страхи оказались напрасными. Квартира была пуста. Но когда майор включил свет, то, несмотря на свой немалый криминальный опыт, едва не упал в обморок.

Все стены его жилища и постель были залиты кровью. А на тумбочке, в рюмке, стояла куриная лапка, перевязанная красной, "подарочной", ленточкой с бантом.

Глава 22. Сходняк

Старому "положенцу" все-таки пришлось на время покинуть свою лесную крепость. Обстановка в городе была сложной, накаленной, но когда главные воротилы воровского сообщества решили провести выездное совещание именно в его владениях, Базулю ничего иного не осталось как взять под козырек и в сопровождении многочисленной охраны приехать в находившийся под "крышей" Чингиза ресторан "Малибу", получивший свое название от сокращенных фамилий владельцев – Малькова и Бутырина.

Заведение отличалось солидностью и претензией на колониальный шик. Оно было отделано ценными породами дерева, привезенными из Южной Америки. На стенах ресторана висели маски африканских колдунов, рога, луки, копья, щиты из буйволовой кожи и колчаны со стрелами, в огромных аквариумах плескались экзотические виды рыб вплоть до кровожадных пираний, в позолоченных клетках орали собранные со всего света разнокалиберные попугаи, а среди официанток, одетых лишь в легкие юбочки из какой-то травы и лифчики, представляющие собой два больших цветка на сосках, преобладали мулатки и негритянки – не зарубежные, доморощенные, благо наши женщины в эпоху всеобщего интернационализма спали не только с грузинами и чеченцами, но и с представителями порабощенных капиталистами народов Черного континента. "Малибу" считался рестораном для элиты, а потому цены в нем были просто умопомрачительными. Особенно "новых" русских и старых чиновников-взяточников привлекало то, что после определенной дозы горячительного можно было запросто взять под локоток приглянувшуюся официантку или стриптизершу и удалиться в номера; ненадолго – час жаркой "африканской" любви в "Малибу" стоил пятьсот баксов, что даже для тугих лопатников новоявленных нуворишей оказывалось весьма накладно.

На время "съезда" воров "в законе" ресторан для обычных посетителей был закрыт; как гласила вывеска на дверях, в связи с санитарным днем. Машины прибывающих перед парадным "Малибу" не останавливались.

С проулка они въезжали в закрытый хоздвор ресторана, где их уже ждала многочисленная охрана. Базуль зло покривился, увидев среди встречающих Чингиза. Но в день общего сбора воровских заправил было объявлено всеобщее перемирие, а потому "положенец" сухо кивнул ему и направился к неприметной двери, которая вела на второй этаж ресторана, в банкетный зал, где уже накрыли столы. На первом этаже, демонстративно раздвинув тяжелые, шитые золотой нитью портьеры, работали мойщики окон, полотеры, декораторы и прочие разнорабочие – показуха для особо любопытных и соответствующих органов, не оставляющих "Малибу" без присмотра.

Базуль приехал как раз вовремя – почти все приглашенные оказались в сборе. Его поприветствовали достаточно тепло и дружелюбно – среди собравшихся были в основном его старые кореша, воровская элита, и всего лишь четверо недавно "коронованных" на воров "в законе", из новой волны, не соблюдающей блатные традиции. Эти держались отдельно, будто скромничали, но Базуль знал, что каждый из них при необходимости может выставить по две-три тысячи стволов.

– Сначала поговорим о наших делах на трезвую голову, – взял слово единодушно избранный председателем сборища Малява.

Он был моложе Базуля почти на десять лет, но "положенец", обычно главенствующий на подобных толковищах, в этот раз отказался занять "королевский" трон. Ему хотелось побыть равным среди равных, чтобы лучше ощутить общий настрой, который трудно уловить, восседая в роли главного арбитра и облаивая необузданных урок, словно пес на привязи.

Все расселись вокруг длинного стола, поставленного в стороне от второго, банкетного, сверкающего под светом люстр богемским хрусталем. Малява, как и подобает по чину, занял кресло с высокой спинкой во главе сходняка.

– Главная беда, которая и собрала нас на этот сходняк, не дает нам покоя уже лет пять, – солидно начал Малява, пытаясь придать своему морщинистому лицу, запечатлевшему все мыслимые и немыслимые пороки, значимость и властность.

Был он невысокого роста, нескладный, дерганный, но за такой невзрачной внешностью скрывался один из самых жестоких и волевых на территории бывшего Союза паханов. Лучшей характеристикой его качеств был случай, когда Малява во время побега нечаянно угодил в медвежий капкан. Погоня шла по пятам, а потому он, будучи не в силах раскрыть железные зубатые челюсти, не мудрствуя лукаво, отрезал по живому два пальца на левой ноге.

– Все дело в чеченах. Они лезут во все дырки. Вы знаете, что мнение по этому поводу разделились: одни ратуют за компромисс и содружество, другие, как например Роспись, готовы пойти на свару и до конца, лишь бы загнать их в хлев. И они, и мы уже потеряли многих, но пока сшибкам не видно конца…

– А ты за кого? – бесцеремонно перебил его Кинто, вор грузинской национальности, давно обрусевший и потерявший связи с исторической родиной.

– Потерпи, – поморщился Малява. – Получишь слово – тогда и будешь базлать. Но на твой вопрос отвечу: я за справедливость. Однако, когда славян начинают выдавливать с их исконных территорий, то напрашивается очевидный вывод…

Все дружно кивнули.

– Но я все-таки хочу спросить вас всех, как будем действовать дальше. Начнем с наших младших корешей…

Базулю предстояло завершить обсуждение, как самому старшему по возрасту. Он сидел, нахохлившись, словно сыч, изредка украдкой поглядывая на Чингиза. Казалось, что тот еще больше похудел – будто совсем недавно встал с больничной постели – но его восточные глаза по-прежнему пугали своей темной стеклянной глубиной. Базуля так и подмывало спросить своего злейшего врага: " А что это ты, чурка не огороженная, в последнее время стал таким тихим? Какую пакость готовишь, узкоглазый урод?" От Балагулы "положенец" знал, что "быки" Чингиза пока ведут себя тише воды, ниже травы, но за своими точками присматривают весьма тщательно, притом в несколько эшелонов – устраивают засады внутри, болтаются снаружи и дежурят на машинах. Потому Базуль приказал своим подручным пока не высовываться и не проявлять активности, а тоже сосредоточиться на охране фирм, магазинов и банков, находившихся под его "крышей". -…Ни хрена подобного! – голосил на удивление тонким дискантом Артюх, громила двухметрового роста, из молодых. – Вы хотите иметь одни убытки? Или вам мало войны в Чечне, на которой мы потеряли такие бабки, что страшно сказать?!

– Ну, скажем, не все потеряли… – вклинился в его писк черный, как смоль, Цыган. – Кое-кто подлатался очень даже не хило.

– Ага, – с сарказмом кивнул чересчур маленькой для громоздкого тела головой Артюх. – Кое-кто – это точно.

Те, кто торговал стволами и бронетехникой и у кого была прочная связь с военной верхушкой. Но остальные – а их большинство – лапу сосали и контрили с чеченами до полного самоуничтожения. Это хорошо?

– Что ты предлагаешь? – прямо спросил Малява.

– Пойти с ними на мировую. Тогда и азеры,[28] и другие лягут на дно, а мы не будем оглядываться по сторонам, топая в собственный сортир.

– Так и запишем, – с глубокомысленным видом изрек председатель сходняка, хотя никто даже не подумал достать ручку и блокнот. – Следующий…

Собрание набирало обороты, возбуждение нарастало, лишь Базуль сидел холодный и отрешенный. Что-то беспокоило старого вора, некая заноза, все больше и больше шпыняющая в нервные центры. Он всегда отличался способностью к предвидению, и потому привык доверять своим чувствам, нередко вступающим в противоречие с логикой.

Что-то должно было случиться… Базуль лихорадочно прокручивал в голове сложившуюся ситуацию, но пока не видел изъянов ни в подготовке к сходняку, ни в принятых мерах безопасности. Но почему тогда так тревожно на сердце и время от времени по спине пробегает холодок?

Ответа не было, и Базуль сидел на мягком стуле словно на иголках, хотя и не подавал виду, что ему не по себе. -…Вы, блин, готовы лизать задницу любому, кто предложит вам хороший сармак! – гневно выговаривал молодым ворам "в законе" порывистый кудрявый Габор, в жилах которого текла венгерская, цыганская и украинская кровь. – Вспомните, как начинали чечены. Прикинулись овцами, все шелестели о вечной дружбе и взаимовыручке, хвосты за нами заносили. А что вышло? В столице половина банков на них пашет, спирт и наркота идет большей частью через чеченов, в торговле табаком они тоже мазу держат. Нам остались лишь некоторые рынки, шалавы и часть игорного бизнеса.

– Габор, не преувеличивай, – прогудел густым басом меланхоличный Чалый, украинец по национальности. – Провинция почти вся наша. В столице мы тоже постепенно наводим шорох. Но отобрать у чеченцев все и сразу – у нас кишка тонка. Поэтому, лучше договориться. По крайней мере, на время.

– Ну вот, еще один защитник чурок выискался! – окрысился на него Габор. – Наверное, потому, что ты с ними вместе в зоне не был.

– Ты, Габор, чеши языком, да не заговаривайся, – угрюмо бросил Кинто. – Это еще нужно посмотреть, кого считать чурками.

– Стоп! Хорош по дурному бакланить, – стукнул ладонью по столу Малява. – Мы здесь собрались не для того, чтобы вцепиться друг другу в глотки, как наши правители, из-за спора чья кровь чище и цивилизованней (это слово он выговорил с трудом – скорее всего, чтобы повыпендриваться) и где пограничный столб ставить. Я этого не потерплю. Всем ясно? Продолжим…

Присутствующие на сходняке успокоились и снова приняли чинный вид. Все знали, что власть председательствующего на сборище неограниченна, и он может применить к нарушителю спокойствия весьма серьезные санкции – от большого штрафа до постановки вопроса о его соответствии званию вора "в законе". А это было вовсе не смешно: выброшенный за борт воровского сообщества сразу становился изгоем, лишаясь не только привилегий и щедрой кормушки, но иногда и жизни.

Базуль хмуро ухмыльнулся. Кто-кто, а он хорошо знал, что такое воровская солидарность на самом деле.

"Положенец" не сомневался, что в другой обстановке грузин Кинто без лишних разговоров перерезал бы горло "дорогому корешу" Габору; или наоборот – как придется…

Обсуждение "чеченского вопроса", главного в повестке дня, подходило к концу и некоторые из паханов – те, кто помоложе – уже с вожделением поглядывали на великолепно сервированный стол, как вдруг со стороны главного входа в "Малибу" раздался чей-то истошный вопль, а затем послышался глухой удар, от которого содрогнулось здание, и звон бьющегося стекла.

На какой-то миг все оцепенели. Малява, в этот момент что-то вещавший со своего "трона", так и застыл с открытым ртом. Горячий Габор, продемонстрировав, несмотря на возраст, отменную реакцию, мгновенно выхватил из-за пазухи пистолет и бросился к зашторенному окну, выходившему на главную улицу. Причина для такого мандража у него была, что называется, налицо: он уже больше года находился в розыске, а потому любая встреча с правоохранительными органами светила ему как минимум пятью годами тюрьмы.

Обстоятельный и невозмутимый Чалый неторопливо отодвинулся от стола, расстегнул пиджак для большей свободы действий и достал из кармана миниатюрное переговорное устройство – чтобы в случае надобности быстро связаться со своими телохранителями. Молодые воры "в законе" тоже последовали примеру Габора, но с точностью до наоборот: быстро подхватились с мест, однако оружие демонстрировать без нужды не стали (похоже, они его и не имели – во избежание соблазна обнажить стволы не там, где нужно, и в неподходящее время), и метнулись к выходу в хоздвор. Относительно спокойными (по крайней мере, внешне) остались лишь Кинто, приехавший в город вполне официально, по служебной командировке, как представитель совместного американо-русского предприятия, имеющий на руках паспорт гражданина США, и Базуль – в критических ситуациях он всегда был сдержан и не совершал необдуманных поступков.

– Что там? – одновременно спросили человек шесть у выглядывающего из окна через щель в портьере Габора.

– Какой-то странный шухер… не пойму… – Побледневший Габор даже привстал на цыпочки, чтобы разглядеть тротуар возле входа в "Малибу".

И в это время грохнули взрывы или выстрелы прямо в помещении ресторана, на первом этаже.

– Менты! – заорал кто-то дурным голосом.

– Окружили! Нас подставили! Какая сука навела!? Мать твою!.. Спокойно, братаны, разберемся! К выходу…

Где охрана!? Чингиз, ты ответишь!.. Куда прешь, бля!

Минуты две в банкетном зале царил полный бедлам – все кричали и говорили одновременно. Наконец Базуль, не принимавший участия в групповом помешательстве, неожиданно зычным голосом скомандовал:

– Ша, братва!!!

Шум утих мгновенно. Все посмотрели на "положенца", который с решительным видом встал и подошел к пустующему креслу председательствующего – Малява, как и Габор, выглядывал на улицу.

– Вы что, белены объелись!? Или не слышите, что шмаляют не со стволов? Габор, раздвинь шторы!

Малява и Габор поторопились выполнить приказание Базуля, и все увидели за окном настоящий фейерверк – только пасмурным зимним днем. Шутихи и ракеты, дробя разноцветные искры о стены домов на противоположной стороне улицы, с воем и визгом ввинчивались в небо, где расцветали неяркими из-за дневного света, но пышными огненными султанами, шаровыми молниями прыгали по мостовой, гоняясь за обалдевшими прохожими. Постепенно к ярким всполохам потешных взрывов начал примешиваться и густой черный дым, поваливший из разбитых витринных окон "Малибу", а где-то вдалеке послышался вой сирен пожарных машин. Прильнувшим к окну вора "в законе" был виден хвост автомобильной фуры, которая почти до половины въехала в помещение ресторана. Ее брезентовый тент пылал и без устали выплевывал вверх и по бокам все новые и новые порции воющих на все голоса потешных ракет.

– Какая падла?.. – у Малявы не хватило словарного запаса, чтобы прокомментировать увиденное.

– Не знаю, что там и как, но мы "засветились" по полной программе, – Базуль выразительно глянул на растерянного до полного отупения Чингиза – тот нес за подготовку сходняка единоличную ответственность.

– Нам нужно рвать когти отсюда. И побыстрее…

Наверное, "положенец" был единственным из присутствующих в банкетном зале, кому происшествие в ресторане было на руку и не вызывало отрицательных эмоций. Базуль в очередной раз поблагодарил личного ангела-хранителя, который не подвел и на этот раз. Перед встречей возник вопрос где ее проводить.

Старый вор, выбитый из колеи гибелью своих любимцев, боевых псов, не стал возражать, когда Чингиз заявил, что на этот раз принимать гостей будет он. Базуль знал, что таким образом его враг приобретает некоторое преимущество и становится на какое-то время почти вровень с ним – быть хозяином сходняка считалось большой честью, так как это означало полное доверие к нему элиты воровского мира. Но с другой стороны хозяин был в ответе за все, и главное – за безопасность собравшихся. Потому паханы понимали, что Чингизу в сложившейся ситуации не позавидуешь – даже если он вообще ни в чем не виноват. Базуль был в курсе и еще одной тонкости: теперь Чингиз должен оплатить все командировочные расходы прибывшей на сходняк братвы; а они всегда брались с потолка и обычно составляли очень большую сумму.

– Ты прав… – И Малява, все еще считающийся председателем, начал распоряжаться отъездом.

Но едва первая группа направилась к выходу, как в банкетный зал заскочил один из владельцев ресторана, плюгавый Мальков.

– Извините… тут такое… – лепетал он, боясь поднять голову.

– Мы уже, как ты пони