Полуночная роза (fb2)

- Полуночная роза 554 Кб, 303с. (скачать fb2) - Энн Стюарт

Настройки текста:



Энн Стюарт Полуночная роза 

АНГЛИЯ

1

Апрель 1803

Едва ли найдется место более тихое и уютное, чем кухня английского помещичьего дома, после того как слуги вечером разойдутся по своим углам. Жизлен сидела одна в темноте, положив маленькие, но сильные руки на колени и глядя на огонь в очаге. Громоздкий стул подчеркивал хрупкость ее фигуры, но слуги, работавшие в кухне, не решались посоветовать ей заменить его другим. Желания личной поварихи-француженки леди Элин Фицуотер были превыше всего. То, что поварихой была женщина, обстоятельство совершенно неслыханное — не имело значения, как и то, что она была в более дружеских, чем принято, отношениях со своей хозяйкой и соблюдала дистанцию с теми, кто жил в людской. Слуги в Энсли-Холле уважали порядок не меньше, чем Писание, а Жизлен располагала здесь абсолютной властью.

Не имеет значения, что они не знают ее фамилии, — все здесь называли ее Мамзель, держапри себе соображения о том, откуда она родом. Не имеет значения, что ей скорее всего не больше тридцати, а выглядит она и того моложе, со своей хрупкой, по-мальчишечьи прямой фигурой, огромными с поволокой глазами и пышной копной каштановых волос, подчеркивающих тонкость черт, которые, говоря о другой женщине, вполне можно было бы назвать ангельскими.

Едва ли кому-то пришло бы в голову назвать Мамзель ангелом. Ее подвижный рот лишь изредка трогала едва заметная улыбка, а в глубине темных глаз таилась трагедия, о которой слуги могли только догадываться. То немногое — и тепло, и привязанность, которые она еще сохранила в душе, целиком принадлежали крохотному черному щенку, безмятежно спавшему у ее ног возле огромного стула.

Жизлен представляла себе, что о ней думают окружающие, и ее это устраивало. Да, слуги относились к ней недоверчиво, настороженно и ревниво, но они не желали ей зла, и этого было достаточно. Она сидела, откинувшись на спинку стула, но напряжение не проходило. Последний год принес ей покой, на который она уже не надеялась.

Англия стала для нее раем, а кухня в Энсли-Холле надежной крепостью, где все подчинялось порядку и было заранее предопределено, — соусы никогда не сворачивались, мясо не подгорало, людей не подвергали пыткам, не убивали, и не…

Жизлен покачала головой, вслушиваясь в окружавшую ее тишину. Лишь бы судьба не перестала быть милосердной. Она без сомнения заслужила обретенный в муках покой. И все же, много лет она жаждала только одного, одного единственного — не счастья, не любви и не покоя и дружбы. Она жаждала мести. Так к чему сожалеть, коли судьба не оставила неуслышанными ее мольбы?

Энсли-Холл насчитывал двадцать семь спален, шесть отличных по размерам и назначению гостиных, четыре столовые, три кабинета, двенадцать туалетных комнат со всеми удобствами и кухню. В одной из этих двадцати семи спален лежал сейчас человек, которого Жизлен поклялась убить.

Узнать, где он спит и пробраться к нему, прихватив один из ножей для разделки мяса, совсем не сложно. Она привыкла разделывать бараньи и говяжьи окорока — ее тонкие руки приноровились к этому занятию. Конечно, живой, дышащий полной грудью мужчина, не совсем то же самое, но, если перерезать ему глотку — ее заветная мечта осуществится.

Она не стала болтать со слугами, не присоединилась к ним, когда они играли в карты, флиртуя друг с другом и сплетничая о человеке, который находился сейчас наверху. Пожалуй, после того как знатные хозяева покинули Энсли-Холл и во всем доме не осталось никого, кроме непрошеного гостя, ей будет непросто обойти все помещения, разыскивая его. К тому же не исключено, что он узнает ее, даже спустя столько лет. Конечно, последнее маловероятно. Скорее всего он сохранил в памяти лишь мимолетное воспоминание. Растоптанные жизни едва ли много значат для ее врага, и она — лишь одна из многих в длинном списке его жертв.

Интересно, что подумает Элин, услышав подобную новость, — ее неотесанного двоюродного брата зарезали в ее доме, и не кто-нибудь, а ее повариха. «Некрасиво», — решила Жизлен, брезгливо поморщившись. Хорошо бы выяснить, сколько он намерен тут оставаться. Ей необходимо время, чтобы придумать что-нибудь более подходящее.

Леди Элин Фицуотер покинула Энсли-Холл в тот день, когда он приехал, подчиняясь странным условностям, которые так много значат для англичан. Даже покровительство ее глуховатой компаньонки мисс Биннерстон не позволяло ей оставаться в таком огромном доме, как Энсли-Холл, с неженатым мужчиной, состоящем с ней лишь в отдаленном родстве. Тем более с человеком, имеющим столь ужасную репутацию, как Николас Блэкторн. Итак, Элин, ропща, собралась в дорогу, а Жизлен была готова сопровождать ее, но лишь пока не услышала имени этого человека.

— Будь он проклят, этот мой братец, — негодовала Элин, и ее ласковые голубые глаза стали сердитыми. Она очень любила крепкие выражения и употребляла их при каждом удобном случае, но в ее нежных устах грубые слова звучали нелепо. Она даже пыталась заставить Жизлен обучить ее вульгарному французскому, но та упорно отказывалась.

— Почему ты проклинаешь его? — спросила Жизлен, чувствуя, что ее покою приходит конец. — Если тебе не хочется, чтобы он приезжал сюда, не лучше ли сказать ему об этом прямо.

— Он уже здесь, кроме того, незамужняя женщина в таких вопросах лишена права голоса. Хоть я и живу в Энсли-Холле, но на самом деле дом будет принадлежать моему брату Кармайклу до тех пор, пока я не выйду замуж. Если я останусь старой девой, он перейдет к его детям, если выйду замуж, — то стану здесь полноправной хозяйкой. Но я рада, что могу жить здесь с Бинни. И если цена, которую я буду вынуждена платить за пребывание здесь, ограничится необходимостью удирать, когда явится какой-нибудь наглый дальний родственник, то я охотно ее заплачу.

— Не слишком охотно, — заметила Жизлен.

— Да, не слишком, — согласилась Элин. Если бы это был не Николас Блэкторн! Он — самая темная овечка в нашем стаде, негодяй, готовый скомпрометировать любую здоровую женщину от шести до шестидесяти, которой случится оказаться в одном с ним графстве! — Низкий, бессердечный, насквозь циничный негодяй, и именно он-то и выставляет меня из моего… Ты плохо себя чувствуешь, Жизлен? — внезапно забеспокоилась она.

Жизлен поспешила сесть в кресло.

— Все в порядке, — с трудом выговорила она. — Расскажи мне поподробней о твоем братце.

— Господи, он натворил столько недостойных дел, что мне скорей всего не известна и половина. Он последний из безумных Блэкторнов, из северной ветви их рода. Он настоящее чудовище — холодный, себялюбивый, и неописуемо безнравственный. Ах, лучше бы он не был моим родственником…

— Жизлен, взяв себя в руки, постаралась поддержать разговор.

— Из-за того, что он компрометирует тебя?

— Вовсе нет! Просто он такой повеса, и так неприлично красив, что я бы наверное не сумела… нет, думаю все же сумела бы устоять. Конечно, принято говорить, что перед распутниками трудно устоять, — продолжала рассуждать Элин, — но я думаю, что жить с ними невозможно. С Николасом во всяком случае наверняка. При всей его красоте у него какие-то очень… неприятные глаза. Тебе не кажется?

— Я его никогда не видела, — еле выдавила из себя Жизлен, крепче сцепляя руки под большим белым фартуком. Элин не должна догадаться, что это ложь.

— Ну конечно, не видела. И сейчас не увидишь. Он приехал несколько часов назад пьяный в стельку, и теперь храпит в одной из спален, так, что стены трясутся. Ну а мы пока удерем, спрячемся и подождем, чтобы он убрался на континент.

— А зачем ему ехать на континент? Он ведь, кажется, староват, чтобы учиться.

— Боже, ну еще бы! Ники тысячу лет назад покончил с образованием, — беспечно болтала Элин. — Нет, я полагаю, он снова замешан в каком-нибудь непристойном скандале. В записке Кармайкла упоминалось о дуэли и чужой жене. Если его противник останется жив, то Ники сможет, если захочет, вернуться в город, если умрет — Ники придется убираться во Францию.

— Во Францию..?

— Ники вообще неравнодушен к Франции, и не скрывает этого. По крайней мере в те промежутки, когда мы не воюем друг с другом. Ну что у тебя за вид, Жилли! Я знаю, как ты чувствительна к этому вопросу, но ты не должна свирепеть каждый раз, когда кто-то просто упоминает об этой глупой стране. Клянусь, тебе никогда не придется возвращаться туда. Пускай Ники едет, возможно, именно там его и настигнет кара, которой он давно заслуживает. Там ведь до сих пор используют гильотину, правда?

Перед мысленным взором Жизлен мелькнул блеск ножа, в ушах загудел рев толпы. Она старалась преодолеть мгновенно охватившие ее слабость и страх, которым она так старалась не поддаваться.

— Да, насколько я знаю, — ответила она, от души желая, чтобы темноволосая кудрявая голова Николаса Блэкторна оказалась в окровавленной корзине.

— Мне, слава Богу, пока не приходилось иметь дела с пьяными. Не представляю, когда он теперь придет в себя. Нам лучше уехать сейчас же, а этот его странный слуга приглядит за ним.

Элин поднялась, шурша пышной желтой юбкой, и Жизлен посмотрела на нее словно издалека, вдруг подумав, что, возможно, в последний раз видит свою благодетельницу. Элин одевалась безвкусно, и совершенно не слушалась советов, которые ей время от времени давала Жизлен. Несмотря на весьма пышные формы, она была неравнодушна к одежде замысловатых фасонов. Два банта — лучше, чем один, три складочки — чем две, яркие тона предпочтительней пастельных, которые бы так пошли ее светлой, чуть розоватой коже.

Как француженка, Жизлен по праву считала своим неоспоримым правом давать советы в том, что касалось вкуса. Но старания, которые она прикладывала в течение года к тому, чтобы перевоспитать Эйлин, оказались напрасными. А теперь было поздно.

— Я не еду, — сказала она.

В нежных фарфоровых глазах Элин отразилось искреннее недоумение.

— Ну что за глупость! Конечно, едешь. Я знаю, что ты обычно отказываешься бывать со мной на званых вечерах, но тут же совсем другое дело. Мы просто спрячемся у Кармайкла в Сомерсете, пока Ники сообразит, как ему быть. Немного пожить в деревне полезно нам обоим. И потом, ты обещала научить меня готовить!

— Не сейчас, — сухо ответила по-французски Жизлен, четко выговаривая слова.

— Обе собеседницы не находили ничего странного в том, что повариха перечит своей хозяйке.

— Но в чем дело, Жилли? — не унималась Элин, — мне будет там ужасно одиноко.

— Ты будешь с Винни.

— Винни — дура. Ну зачем тебе оставаться здесь? Ники скорее всего все время пропьянствует, и ты будешь зря готовить.

Глаза Элин наполнились слезами.

— Ты обещала мне, когда я согласилась поехать с тобой сюда, что примешь мои условия, — мягко напомнила Жизлен. — Я ведь говорила тебе, что не смогу стать твоей подругой, наперсницей, сестрой. Я приняла твое предложение приехать в Англию, чтобы быть служанкой, иначе я бы не согласилась.

— Но Жилли…

— Я остаюсь здесь, на кухне, на своем месте, — сказала она, вставая и беря нежные руки Элин в свои, маленькие, но более сильные. — Уверена, я смогу принести пользу Николасу Блэкторну.

Несмотря на свою чувствительность, леди Элин была далеко не глупа. На этот раз она заговорила вкрадчиво:

— Может, все же объяснишь, что с тобой?

Жизлен не стала притворяться, что не понимает ее.

— Только не сейчас, — ответила она решительно.

Прошло не больше восьми часов с тех пор, как уехала Элин. В Энсли-Холле продолжалась обычная жизнь, несмотря на отсутствие хозяйки. Дворецкий Уилкинс и экономка миссис Рафферти, повелители слуг, не допускали беспорядка. С Жизленони оба вскоре после ее появления заключили перемирие, распознав в ней непобедимого противника.

Поданная Николасу Блэкторну еда осталась нетронутой. Жизлен, взглянув на поднос, постаралась не выказать никаких чувств, но сейчас, сидя одна в просторной кухне огромного дома, она ощущала смутную досаду. И вдруг все стало ясно. Она не станет убивать Николаса Блэкторна в постели, хотя он вполне этого заслуживает. Это слишком сложно и главное, как ни обидно, но она уверена, что у нее не хватит на это духу, хотя она годами и вынашивала в себе месть.

Остается лишь надеяться, что у этого господина улучшится аппетит, когда он протрезвеет. Уж отравить-то его она точно решится, а потом посмотрит, как он будет мучиться.

До Жизлен донеслись уверенные шаги со стороны буфетной, находящейся в восточном крыле, и она замерла, охваченная страхом. Шаги показались ей незнакомыми.

Для того чтобы научиться выживать, Жизлен пришлось многому научиться. Она давно узнала, что для того, чтобы избежать опасности, надо все время быть настороже. Она могла узнать по походке любого из тридцати шести домашних и дворовых слуг Энсли-Холла и всех членов семьи Элин, которые приезжали в гости. Сейчас к ее владениям приближался чужой.

Уголек, щенок Жизлен, громко залаял, когда она, неожиданно охваченная страхом, вскочила со стула. Ее лицо и фигура были плохо видны в полумраке, и ее рука потянулась к ножу, которым она привыкла разделывать баранину.

Она до того сильно сжала деревянную рукоятку, что у нее заломило пальцы. Человек остановился возле двери, судя по его силуэту, он был ниже ростом и плотнее того, которого она когда-то знала.

Незнакомец заговорил, и она окончательно поняла, что ошиблась. Английский джентльмен не позволит себе войти в кухню. Он отправил сюда своего слугу.

— Темновато здесь, — заметил мужчина.

Жизлен тихонько положила нож, и, подойдя к столу, принялась зажигать одну за другой дешевые тростниковые свечи, которые было принято использовать в кухне. В напоминавшем пещеру помещении стало светлее. Она чувствовала, что мужчина наблюдает за ней, и хотя он не проявлял никакой враждебности, в нем ощущалась настороженность. Именно этого человека ей и предстояло обмануть, если она хочет, чтобы Николаса Блэкторна настигла кара, которой он более чем заслуживает.

Жизлен отвернулась, решив, что посетитель уже вдоволь на нее насмотрелся.

— Вы должно быть Мамзель, — произнес он.

Разговаривал он куда развязней, чем те, кто работал с ней в кухне. Он был похож на городского жителя, немолод, и напоминал скорее трактирщика, а не господского слугу.

— Да, — подтвердила Жизлен, совсем не удивившись.

— Мой хозяин проголодался.

— Проголодался? — она вспомнила о нетронутой еде на подносе. Либо он протрезвел и у него появился аппетит, либо снова принялся за спиртное и ощутил голод. Впрочем, не все ли равно, лишь бы он съел то, что она ему приготовит.

— Можете ограничиться холодной закуской. Немного мяса, сыр, и если остался — яблочный пирог. А где Элин держит бренди?

— У нее нет бренди.

— Чертовщина! — выругался он.

— У леди Элин отличный винный погреб, но, боюсь, бренди там нет.

— Но вы же используете бренди, когда готовите.

— Да.

— Пусть отнесут наверх. Нет, лучше, если вы отнесете сами. Мой хозяин не желает верить, что у леди Элин повариха — женщина.

Жизлен вдруг стало очень холодно. «Он не вспомнит меня», — убеждала она себя. — Прошло тринадцать лет с тех пор, как они виделись последний раз. Тринадцать лет назад она была маленькой, худенькой девочкой, а он — совсем молодым человеком, повесой, думающим только о развлечениях. «Нет, не вспомнит».

— Вы не поняли, — холодно сказала она, — я не горничная. 3десь их не меньше семи, и каждая почтет за честь отнести поднос вашему хозяину… мистер..?

— Зови меня просто Трактирщик, — ответил мужчина. — Мне почему-то кажется, что моему хозяину пока не до горничных, хотя насчет дальнейшего я не уверен. Ему охота глянуть на повариху леди Элин, а моя обязанность — исполнять его прихоти. А сейчас эта прихоть как раз вы, Мамзель.

Жизлен открыла рот, чтобы продолжить спор, но вдруг прикусила язык. Она разволнуется, и, возможно, вызовет подозрения, если будет упорствовать. Решив, что лучше отшутиться, она присела в реверансе.

— Слушаюсь, сэр, — сказала она, и мужчина посмотрел на нее с удивлением.

— Вы совсем не похожи на прислугу, с какой мне раньше приходилось иметь дело.

— А я и не прислуга, я повариха.

— Поварами бывают мужчины.

— Я не мужчина.

— Это я заметил, — ответил он, плотоядно покосившись на нее, и Жизлен ощутила приступ беспокойства, от которого у нее неприятно защемило внутри. То, что Николас Блэкторн нанял прислуживать себе эдакого грубияна, означает, что с годами он не стал лучше.

Жизлен принялась раскладывать по тарелкам ломтики холодного мяса и сыра, но привычные движения рук не мешали ей размышлять.

— Вы не похожи на лакеев, которые служат в Энсли-Холле.

Трактирщик расхохотался.

— Угадали. Моему хозяину плевать на то, как он выглядит, он не какой-нибудь щеголь. Ему нужен человек, на которого он может положиться, тот, кто не боится попасть в любую переделку.

— И часто он попадает в переделки? — бесстрастно поинтересовалась Жизлен. Ей, увы, не удастся спрятать кухонный нож в складках пышной юбки, если он заставит ее относить поднос. А он наверняка настоит на своем.

— Случается, — сообщил Трактирщик, расплываясь в улыбке, обнажившей пожелтевшие зубы.

— А вы, значит, помогаете ему выпутываться, — взяв тяжелое кольцо с ключами, Жизлен отперла кладовку, где держала спиртное. Она хранила там две бутылки — одну с отменным французским коньяком, и другую — с крепким простым бренди, которое использовала на кухне. Взяв последнюю, она поставила ее на поднос.

— Нет, черт побери! Он и сам не промах. Но я не люблю ударов в спину.

— Похоже, ваш господин не скучает, — заметила Жизлен, — вероятно, вы хотите, чтобы я отнесла поднос?

— Вы правы. Пошли, Мамзель, хозяин вас не съест.

Жизлен подняла поднос своими маленькими сильными руками.

— Я не вкусная, — сказала она.

Она шла за Трактирщиком по бесконечным, слабо освещенным коридорам, бесшумно ступая по коврам в своих мягких туфлях.

— Слушайте, а вы говорите по-английски не как француженка, — неожиданно сказал он, останавливаясь возле двери изящной дамской гостиной.

Жизлен похолодела. Лишь сверхъестественная сила воли помогла ей удерживать поднос, чтобы он не дрожал у нее в руках. Она искоса взглянула на хитрое, остроносое, как у хорька, лицо Трактирщика, на его испорченные зубы, и, не стесняясь в выражениях, сказала все, что она о нем думает. На сочном вульгарном французском, который выучила в парижских трущобах.

Теперь Трактирщик посмотрел на нее с уважением.

— А-а, вот это по-французски. Очень непонятный язык

Он открыл дверь, и Жизлен с ужасом поняла, что Николас Блэкторн, будто нарочно занял любимую комнату Элин. У нее не было выбора. Бросившись бежать, она бы лишь привлекла к себе внимание, а это было опасно. Придется ей опустить голову, держать язык за зубами и надеяться, что он ее не вспомнит.

Мгновение ей казалось, что гостиная пуста. Освещенная только неярким пламенем очага, комната, несмотря на обитые розовым шелком стены, выглядела мрачной.

— Ты должен выучить французский, Трак, — вдруг произнес чей-то голос. — Тогда то, что она сказала, произвело бы на тебя еще большее впечатление. Она назвала тебя сыном похотливой обезьяны, лишенным признаков, отличающих мужчину, и посоветовала впредь питаться ослиным дерьмом.

Жизлен выпустила из рук поднос.

К счастью, Трактирщик, твердо уверенный, что только ему принадлежит право прислуживать хозяину, успел подхватить его, и поднос не упал на пол. Она осталась стоять в двери, и он обошел ее, неодобрительно ворча.

Он расположился на розовой расшитой кушетке леди Элин. Пыльные черные сапоги с налипшими комьями грязи успели испачкать тонкую материю, и судя по всему, он совершенно не собирался их снять. Ноги у него были очень длинными, впрочем, это она как раз помнила. Он был очень высок, когда ему было двадцать два, а с возрастом мужчины не становятся ниже ростом.

Лицо Жизлен осталось бесстрастным, хотя сковавший ее страх заставил ее бедное мужественное сердце замереть. Приказав себе быть храброй, она сделала шаг вперед, к свету, и позволила ему себя оглядеть.

Она не хотела смотреть на него. Сложив перед собой руки, она глядела в огонь, чувствуя как его глаза скользят по ее стройной фигуре. Только бы он не заметил легкой дрожи, с которой ей не удается справиться. Только бы не разглядел вызова в гордом развороте плеч, не распознал смертельной ненависти, охватившей ее душу.

— Я бы не сказал, что она бриллиант чистой воды, а Трак? — не без досады произнес он.

— Да, сэр, — согласился Трактирщик, колдуя над подносом с едой. — А я и не поверил, когда услыхал, что она какая-то там особенная. Тут есть одна горничная, Бетси, вот это я понимаю, лакомый кусочек.

— Нет, это как раз не интересно, — задумчиво произнес он, — все же в этой девушке что-то есть, присмотрись повнимательней.

Жизлен, стиснув зубы, слушала, как двое мужчин обсуждают ее.

— Ей-богу не знаю, сэр. Не в моем она вкусе. Я люблю, когда у них побольше мяса на костях. Чтобы согреться в холодную ночь, ну и все прочее.

— Вообще-то я тоже, — согласился Блэкторн, и по звуку его голоса она поняла, что он поднимается со своего располагающего к неге ложа. Поднимается и приближается к ней. — Но в этой определенно что-то есть…

Он дотронулся до нее. Взял ее своей крупной холеной рукой за подбородок, и повернул лицом к себе. А потом опустил руку, удивленно усмехнувшись.

— Откуда такал злость, Мамзель, — мягко сказал он по-французски, — такал ненависть. Вы меня удивляете.

Она не станет говорить с ним по-французски, не станет смотреть на него, не станет дышать одним с ним воздухом. Если он еще раз до нее дотронется, она возьмет нож с подноса и вонзит ему в сердце.

— Я могу идти, сэр? — спросила Жизлен тихо, так и не поднимал глаз.

— Ну, конечно. Не стану же я в самом деле спать с разъяренной женщиной. Во всяком случае сегодня.

Последние слова поразили ее настолько, что она не удержавшись, взглянула на него, от ужаса приоткрыв рот. В его глазах промелькнуло любопытство, мимолетное, но еще более опасное, чем прикосновение.

— Месье ошибается. Я повариха, — произнесла она, — а не шлюха.

Не дождавшись ответа и разрешения уйти, она повернулась на каблуках, и, покинув гостиную, закрыла за собой дверь. Возвращение в кухню показалось ей очень долгим, она шла медленно, тихо, борясь с желанием побежать, как будто от этого зависела ее жизнь.

«Я не шлюха», — сказала она человеку, из-за которого была вынуждена собой торговать. Теперь она точно знала, что для него завтрашний день не наступит.

2

Леди Элин Фицуотер была огорчена. Ей очень не хотелось уезжать без Жилли, но еще в самом начале, едва познакомившись со своей поварихой и подругой, она усвоила, что француженки самые упрямые существа на свете. 3а год, прошедший со времени их встречи при весьма необычных обстоятельствах, у них не раз возникали разногласия и, несомненно, возникнут еще. И леди Элин Фицуотер, особа не первой молодости, полагающая себя отнюдь неглупой, неизменно уступала, как уступила и сейчас, а значит, ей оставалось только удрать. Дело не в том, что она опасалась Николаса Блэкторна. К счастью, она не относилась к тому типу женщин, который привлекал Ники. Едва ли он стал бы делать ей непристойные предложения, похлопывать по плечу, или пытаться нанести оскорбление, которое совсем не трудно нанести привлекательной женщине ее возраста.

Увы, с точки зрения света это было не так. Если бы она осталась под собственной крышей, ее бы сочли падшей женщиной. Ее братец, Кармайкл, был бы вынужден вмешаться, и не успев оглянуться, она бы оказалась замужем за кем-нибудь столь же неподходящим для нее, как и Николас Блэкторн.

Нет, конечно, и у него есть свои достоинства. Он чертовски хорош собой, и она вынуждена это признать. К тому же Ники просто плюет на светские условности, — еще одно весьма привлекательное обстоятельство. Она уже сыта по горло этими дурацкими правилами, которые вынуждают ее бежать из собственного дома. Она бы с радостью своими руками задушила всех болтунов и сплетников.

И все же у Николаса Блэкторна был слишком беспокойный характер. Бесконечные скандалы и долги делали его весьма неподходящим кандидатом в мужья. И вот ему уже тридцать шесть, и что же он делает, вместо того чтобы остепениться и обзавестись наследниками? Удирает, подравшись на очередной дуэли! Если он убил противника, что вполне вероятно, значит, ему придется снова скрываться на континенте, и кто знает, как долго все это продлится.

«Нет, конечно, отсутствующий муж — это даже приятно», — размышляла Элин, но, пожалуй, ей было бы трудно провести с Николасом под одной крышей даже один день.

Никто бы особо не огорчился, если бы Джейсон Харгроув отдал Богу душу. Она видела его лишь однажды, и он ей не понравился. Скользкий тип, из тех, что любят подойти к женщине слишком близко, распустить руки, и к тому же, по словам Кармайкла, он жульничал в картах.

Ничего удивительного, что его жена проявила благосклонность к кому-то более привлекательному. К несчастью, как говорят, Харгроув поймал Ники. Дуэли избежать было нельзя, но зачем Ники понадобилось его убивать! Теперь, пока Харгроув не выздоровеет или не умрет, Ники остается лишь сидеть в деревне, подальше от агентов с Боу-стрит. Если бы это была его первая дуэль, все было бы еще куда ни шло. Увы, она была восьмая по счету и, если судьба не будет к нему благосклонна, на его совести будет вторая смерть. В этом случае никакие семейные связи не помогут ему уйти от ответа за содеянное.

Элин ему тоже об этом сказала. Отругала за дурные манеры, безрассудство, не скрыла и недовольства из-за того, что ей приходится уезжать из собственного дома.

Ники, приоткрыв один глаз, посмотрел на нее с дивана, и, не меняя ленивой позы, произнес:

— Прежде ты не была такой назойливой, Элин.

— 3ачем тебе понадобилось смертельно ранить его, Ники, — сказала она резко. — В конце концов виноват был ты. Не лучше ли было убраться подобру-поздорову.

— И заплатить головой? Я не сумасшедший.

— Вообще-то он так и поступил, — неожиданно вступил в разговор Трактирщик.

Элин от удивления чуть не подпрыгнула. Она никак не могла привыкнуть к тому, что лакей Ники держится с ним на равных, и встревает в любой разговор. Правда, она и сама пыталась установить подобные отношения с Жизлен, но Жилли упорно возводила стену, которую Элип пробовала разрушить.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она с досадой.

— Он хочет сказать, что я-то как раз убрался, — пробормотал Николас. — Меня то и дело тянет на благородные поступки, но Джейсон Харгроув оказался несговорчивым, и не пожелал принять извинения. Если бы я не увернулся, мы бы сейчас с тобой не беседовали.

— Ты что-то странное говоришь. Разве затевая дуэль, вы не предполагаете друг друга убить?

— Не обязательно. Я как раз полагал, что Харгроув удовлетворится извинением, или хотя бы согласится драться до первой крови. Он же вместо этого захотел меня убить.

— Убить тебя? — переспросила Элин, ничего не понимая.

— Первый раз Харгроув промахнулся, — объяснил Трактирщик, — Блэкторн наклонился и повернулся спиной, считая, что честь удовлетворена ну и все прочее. И тогда Харгроув выстрелил еще раз.

— В спину? — ужаснулась Элин.

— В спину, — подтвердил Николас. — Мало того, у него в кармане пальто оказался второй пистолет, и он полез за ним. Так что мне просто дважды повезло, что он оказался неумелым стрелком. В общем, у меня не оказалось выбора. Не мог же я надеяться на одно везенье.

— И тогда ты убил его.

— Будет видно. До меня дошли слухи, что он с редким упорством цепляется за жизнь. Разве ты не знаешь, что только хорошие люди умирают молодыми?

— Видимо, этим объясняется то обстоятельство, что ты дотянул до столь зрелых лет, — не удержавшись заметила Элин. — Ей-Богу, не знаю, как мне ко всему этому отнестись.

— Тебе, по-моему, пора перестать быть такой добропорядочной. — Николас всматривался в нее с неожиданным интересом, показавшимся Элин опасным.

— Может, плюнешь на предрассудки и останешься здесь? Ты не узнаешь жизни, если так и не позволишь себе раз-другой что-нибудь испробовать.

— И не рассчитывай, — тон Элин стал резким, — мы знаем друг друга почти с пеленок, так неужели ты не понимаешь, что мы не подходим друг другу?

Николас не стал притворяться, что не понял ее.

— Я же не предлагаю тебе руку и сердце, Элин. В мои планы вообще не входит надеть на себя кандалы. Но из этого отнюдь не следует, что я не могу дать тебе возможность познать некоторые… плотские удовольствия.

— Охлади-ка свой пыл, — ответила она, довольная тем, что не. растерялась. Она ни на миг не поддалась соблазну, хотя, возможно, в глубине души и сожалела об этом.

— Дело вовсе не в Кармайкле. Я сама хочу, чтобы ты уехал как можно скорее. А пока я бы попросила тебя не доставлять неприятностей моим слугам, не донимать моего дворецкого — он слишком стар для твоих штучек, и не охотиться за горничными — тебе будет трудно их отыскать. И еще, не вздумай приставать к моей поварихе! Последнее было сказано с особым нажимом, и едва, выговорив эти слова, она уже знала, что совершила ошибку.

— К знаменитой поварихе? — Николас Блэкторн вдруг показался ей куда более трезвым, чем минуту назад. — А я думал, она поедет с тобой.

— Она отказывается. Держись от нее подальше, Ники, или…

— Все повара, с которыми мне приходилось до сих пор встречаться, бывали созданиями необъятных размеров, ходячим подтверждением своего искусства. Не думаю, чтобы сейчас меня потянуло на тучных женщин.

— К ней это никак… — у Элин хватило ума не продолжать, — смотри не передумай, — сказала она вместо этого.

Но даже пьяный Николас Блэкторн был куда сообразительней, чем она думала.

— 3начит, твоя повариха не груда мяса?, — голос его стал опасно вкрадчив.

— Оставь ее в покое, Ники, сделай одолжение. Можешь ты хоть раз в жизни проявить благоразумие?

Ее испугало неожиданно изменившееся выражение его лица. Внезапная холодность сразу лишила его обаяния и привлекательности.

— Я никогда не веду себя благоразумно, Элин, это моя особенность.

— Ники…

— Может, ты хочешь, чтобы я перечислил тебе свои грехи? Может, твоя, всеми признанная добродетель, позволит тебе их отпустить мне? Хочешь я расскажу тебе о служанке из таверны, которая утопилась, узнав, что она от меня беременна, о моей матери, которая предпочла уйти из жизни после смерти моего старшего брата, потому что знала, что больше ей не для чего жить? Или о семье де Лориньи, которую отправили на гильотину, так как я отказался им помочь? Тебе известно, что у нас в роду безумие и жестокость передаются по наследству. Еще я могу тебе рассказать о мальчике, которого убил на дуэли десять лет назад. Обычном мальчике, совсем невинном, который просто-напросто совершил жесточайшую ошибку, проиграв мне свое состояние, и затем обвинив меня в обмане. Он был совсем зеленый, почти ребенок, а я был слишком пьян, когда лишил его жизни, чтобы это заметить. Что еще ты хочешь услышать?

— Хватит, Ники, — взмолилась Элин. Взгляд Николаса стал задумчивым, и он вдруг показался ей более молодым и волнующе привлекательным.

— Пожалуйста, не думай, что тебе удастся излечить меня от пороков, — продолжал он как ни в чем не бывало. — Другие женщины уже совершали подобную ошибку, и потом пострадали. Беги, Элин. Прикажи своей поварихе не выходить из кухни, горничным прятаться в своих каморках, пусть отцы ненадежней запрут дочерей. Сюда явился ниспровергатель добродетелей, и всем грозит опасность.

— Ну что за чепуха, Ники, — мягко сказала Элин. Он поднял на нее глаза, и она поняла, что ошиблась, жестокость таилась в их бездонной глубине.

— Это ты говоришь чепуху, Элин. Беги. Уезжай отсюда.

Она послушалась. Сбежала, не позаботившись о том, чтобы передать остальным предупреждения Ники. Что касается Жизлен, то это все равно было бы бесполезно. Жизлен никогда не слушает предостережений и советов, тем более, если они исходят из уст Элин. Просто удивительно, что они остаются подругами.

Правда она сама держится в стороне от той жизни, что идет наверху, и избегает мужчин. Она позволила хозяйке стать ее подругой, но лишь на своих условиях.

Если в Энсли-Холле появлялись посторонние, Жилли оставалась в кухне, если же кроме глуховатой Бинни в доме никого не было, то она присоединялась к Элин. Но почему же ее не оставляет дурное предчувствие, что оставить Жилли в Энсли-Холле равносильно тому, чтобы обречь ее на гибель. Это, конечно, было странно. Из всех жен-щин, которых когда-либо знала Элин, ни одна не могла лучше сама за себя постоять, чем Жизлен. У нее была своя тайна, и Элин это было известно. Страшная, темная тайна, которая часто заставляла туманиться ее взор, и делала усмешку недоброй. Это было то, чем она не делилась ни с кем, даже с подругой, которая могла бы облегчить ее ношу.

Но эта же тайна поможет ей защититься от всех Николасов Блэкторнов в мире. Жизлен пришлось однажды побывать в аду, и она выстояла. Она сумеет стереть в порошок любого, кто попытается причинить ей зло.

Надо сказать, что была и еще одна причина, которая сыграла свою роль в вынужденном отъезде Элин в поместье ее брата Кармайкла в Сомерсете.

Элин, конечно, искренне любила свою невестку Лиззи, она обожала племянников, но, главное, ближайший друг Кармайкла, Тони всегда мог нанести неожиданный визит ее брату.

Элин буквально млела от удовольствия — трудно подобрать другое слово — когда являлся достопочтенный сэр Энтони Уилтон-Грининг. Слава Богу, он был слишком ленив, чтобы это заметить, а, возможно, если и замечал, то доброта удерживала его от того, чтобы над нею посмеяться. Она ходила за ним хвостом будучи восторженной девчонкой, когда он приехал из университета к ним домой с ее старшим братом. Спустя пять лет, она прожужжала ему все уши, когда до безумия увлеклась лошадьми, а Тони слыл первейшим знатоком в этом вопросе. И еще она пережила период сумасшедшей юношеской влюбленности, когда ей исполнилось семнадцать, и он танцевал с ней на первом балу.

Потом целых два года их отношения были натянутыми. Тони был не виноват, он-то умел найти подход к самым строптивым женщинам, и всегда знал как исправить их настроение. Но Элин начинала краснеть и заикаться, едва завидев его, и это приводило ее в такое замешательство, что она предпочитала совсем не встречаться с ним. Она наблюдала за Тони в окно, когда он приезжал к Кармайклу. Она высматривала его во все глаза в переполненных бальных залах, но изо всех сил старалась не попадаться ему навстречу. А по ночам, оставшись одна в своей спальне, она начинала мечтать о нем, и это были восхитительные и невероятные грезы, заставлявшие ее краснеть и заикаться днем еще пуще. В этих весьма раскованных мечтах он любил ее с истинной мужской страстью, в которой не было и следа его добродушной лени.

Элин, конечно, переросла все это, когда кончился переходный возраст, как бывает обычно даже с самыми застенчивыми. Тони ей помог сам, хотя она так и не узнала, догадался ли он о том сокровенном, что она таила в душе, но он продолжал обращаться с ней с прежней братской нежностью, добродушно подразнивал, и она постепенно обрела уверенность в себе. В день, когда была оглашена его помолвка с блистательной мисс Стэнли, Элин решила перерезать себе вены. Еще через день она убедила себя, что находится на верном пути к исцелению.

Но дружбу они сохранили. Элин могла сказать Тони то, о чем не решалась поведать даже брату. С ним ей не надо было беспокоиться о соблюдении правил приличия, кокетничать или бояться показаться глупой. Тони никогда, никогда в жизни не понадобится женщина, такая, как она. Тем более что на протяжении последних пятнадцати лет ни одна мечтающая выйти замуж богатая и красивая невеста не упустила случая повеситься ему на шею. Теперь Элин могла вести себя с ним совершенно свободно, не думая о том, что будут говорить о них окружающие. Она, можно сказать, была ему почти что сестрой, а все остальное мало ее беспокоило.

Ей так и не удалось узнать, что заставило мисс Стэнли отказаться от своих намерений. Какие соображения могли заставить женщину отвергнуть Тони, было выше понимания Элин. Но Тони лишь пожимал плечи, сиял своей завораживающей улыбкой, и отвечал, что они с мисс Стэнли все равно не могли бы друг другу подойти.

— Но почему? — набравшись храбрости, решилась попытать его Элин, с беспардонностью девятнадцатилетней девчонки, недавно оправившейся от безнадежной влюбленности в него.

К счастью поблизости не оказалось никого, кто мог бы наказать ее за подобную смелость.

— Потому что, моя милая Элин, она сказала мне, что я не достаточно сильно ее люблю, и, выбирая между нею и моими лошадьми, всегда останавливаюсь на последних. А поскольку она была совершенно права, то мне в общем-то трудно было ей возразить. Плохи мои дела, Элин. Думаю, придется мне ждать, пока ты повзрослеешь и согласишься выйти за меня.

Она рассмеялась, совсем не ощущая отголосков прошедшей боли.

— Я и так достаточно взрослая, чтобы выйти замуж, Тони. Но только не за тебя.

— Можно узнать почему? — спросил он лениво растягивая слова, и в его холодных серых глазах промелькнула насмешка.

— Потому что, — ответила она, — если бы мне пришлось выбирать между моими лошадьми и тобой, я бы остановила свой выбор на последних.

Тони расхохотался, а она не чувствовала никаких угрызений совести, хотя явно солгала. Но в главном Элин не лукавила — она и вправду не собиралась выйти за Тони замуж, просто потому, что он никогда ей этого всерьез не предлагал.

Когда Элин приехала в Медоулэндз, на душе у нее по-прежнему было неспокойно, и только известие, что Тони неожиданно надумал заглянуть туда, помогло ей отвлечься. Она не видела его с самого Рождества и очень соскучилась. Она всегда скучала по нему, ей очень его не хватало, но рассудок подсказывал ей, что она не должна слишком часто его видеть… Если она себе это позволит, то не сможет обходиться без него, подобно тому, как мужчины не могут обойтись без карт и рома. Привыкнув, что он рядом, она может не захотеть оставаться одна. Вот потому она разрешала себе наслаждаться его компанией изредка, просто для того, чтобы немного приободриться.

Сегодня Элин нуждалась в том, чтобы ее развеселили. Сколько ни убеждала она себя, что в Энсли-Холле все будет в порядке, что Жилли сумеет за себя постоять, ее все же не оставляли самые дурные предчувствия. Что-нибудь неприятное непременно произойдет, и их мирной и приятной жизни наступит конец.

— Вот так переполох, — прокудахтала миссис Рафферти, умещая свое грузное тело на маленькой кухонной табуретке. В другое время и в другом месте Жизлен, пожалуй, удивилась бы, как выдерживает табуретка подобный натиск. Но только не сегодня.

— Да уж, — поддакнул Уилкинс, старший дворецкий, — никак в толк не возьму, как может такое твориться в доме у джентльмена.

Жизлен заставила себя вступить в разговор:

— В доме у леди, — нехотя произнесла она, только потому, что от нее этого ожидали. — Это дом леди Элин.

Двое старших слуг явились к ней в кухню, разрешив подчиненным разойтись по своим делам, и у Жизлен появилось странное чувство, что они собрались здесь как трое заговорщиков. Но это было не так, ей предстояло действовать в одиночку. Как обычно.

— Просто ужасно, — продолжала миссис Рафферти с неодобрением. — Если такой человек даже просто умрет здесь в постели, это… неприлично, — вот что я скажу.

Жизлен насторожилась, стараясь сохранить обычное хладнокровие.

— Так он умрет?

— Нет, доктор Брэнфорд думает, он выкарабкается, и тут даже не знаешь — радоваться или огорчаться. Мистер Блэкторн всегда доставлял семье одни неприятности. И вот даже ухитрился навредить леди Элин, хоть они и совсем дальние родственники.

Уилкинс умел напустить на себя важный вид, и именно так он сейчас и поступил.

— Он бы многим сделал великое одолжение, если бы покинул этот мир, но я бы не хотел, чтобы это случилось здесь, подумайте, что скажут соседи.

— Еще и перепачкал все вокруг, — со вздохом сказала миссис Рафферти. — Его прямо наизнанку выворачивало. Доктор говорит, это называется гастрит. Не лучший способ умереть.

— Могу себе представить, — кивнула Жизлен, — а что, опасность миновала?

— Доктор считает, что да, — мрачно подтвердил Уилкинс. — Но он предупредил, что все может и повториться.

На мгновение Жизлен ясно представила себе лицо Николаса Блэкторна. Темные, холодные глаза, чувственный рот, густые черные волосы.

— Вполне может повториться, — согласилась она.

— У вас не гастрит, — сообщил Трактирщик. Николас с трудом приподнял голову. Сил у него было сейчас не больше, чем у новорожденного щенка, и он опасался нарушить зыбкое спокойствие, в которое, наконец, пришли его внутренности. Если у него снова начнется сухая рвота, он возьмет пистолет, которым, возможно, прикончил Джейсона Харгроува, и отправится вслед за последним в преисподнюю. А может, и опередит его.

Если верить этому идиоту-доктору, то он, можно сказать, уже там побывал. Два дня прошло с тех пор, как он заболел, целых два дня, как его организм разрывает на части изнурительная рвота. Впервые в жизни он хотел умереть, только для того, чтобы прекратилось ощущение, что его выворачивает наизнанку. Сейчас, понемногу приходя в себя, Николас изумлялся собственному малодушию.

Он получал огнестрельные раны, удары ножом, участвовал в драках, пересчитать которые, наверное, и сам бы не смог, и всегда переносил боль почти не поморщившись.

Но муки, которые он пережил за последние двое суток, были не похожи на те, что он испытывал прежде. А этот проклятый доктор предупредил, что приступ может повториться…

До него понемногу стал доходить смысл слов, которые бормотал Трактирщик.

— Что ты там говоришь, Трак?

— Я говорю, что это не гастрит, я навидался гастритов. Мой дядюшка Джордж помер от этой болезни. Не бывает, чтобы она началась вот так ни с того ни с сего, да еще у молодого человека.

Николас постарался немного приподняться в постели, проклиная не проходившую слабость.

— О чем это ты там толкуешь? — переспросил он, и в голосе его послышалось удивление.

— Это яд, Блэкторн, — я думаю, вас отравили.

— Не мели чепухи! Кто мог меня отравить? Если Харгроув отдаст концы, думаю, Мелисса будет мне только признательна. Нет человека, который бы его любил, и к тому же у него нет родственников. — Извините, сэр, конечно, но он вовсе не единственный ваш враг. Не больно праведно вы живете. На лице Николаса мелькнуло подобие улыбки.

— Справедливые слова, мне нечего тебе возразить, Трак. Едва ли многие бы стали меня оплакивать. Но, подумай сам, как это могло случиться? Сомневаюсь, что Элин насыпала крысиного яду в бренди перед отъездом.

— Больше вы не получите бренди, — решительно заявил Трактирщик.

— Не дури, дружище.

— А еще я сам буду готовить для вас еду. Я всегда не доверял французам.

— Нет, ты точно спятил. Скажи еще, что старикан-дворецкий отомстил за поруганную честь своей дочери.

— А вы что, обесчестили его дочь? — мигом заинтересовался Трактирщик?

— Я понятия не имею, есть ли у него вообще дочь, но если есть, и если она хорошенькая, то вполне возможно, что она мне когда-то и подвернулась.

— Слишком уж много если. Нет, у меня под подозрением француженка.

Подумав, Блэкторн сказал:

— Допустим, я ей не нравлюсь, но едва ли этого достаточно, чтобы ей захотелось меня убить.

— Не знаю уж чего ей так захотелось, — пробурчал Трактирщик, — но только ей отравить вас было куда проще, чем всем остальным. Ведь она готовила вам ужин, правда? И, по-моему, вы ей не просто не нравитесь. Я-то видел, какое у нее было лицо, — она ненавидит вас, и притом люто.

— Ерунда, — ответил Николас, закрывая глаза, но все же приняв к сведению его соображения.

— Возможно. Но я с нее теперь глаз не спущу. Руки этой чужестранки не притронутся к тому, что вы будете есть. Никто, кроме меня, теперь не будет вам готовить.

— А ты уверен, что и тебе не захочется меня отравить, Трак?

— Не-е, — отвечал слуга. — Я бы пырнул вас ножом в спину. Яд — это бабьи игрушки.

— Возможно, — устало согласился Николас. — Но на этот раз я прошу тебя действовать осмотрительно. Если это действительно был яд, и именно она это сделала, то надо поймать ее за руку.

— Я бы лучше сразу перерезал ей глотку. Николас нетерпеливо махнул рукой.

— Надо выждать и присмотреться. Дай мне день-два, чтобы восстановить силы. Если хочешь, готовь сам и проверяй продукты, которые она тебе будет давать.

— Вы меня что, простаком считаете? — возмутился оскорбленный Трактирщик. Николас больше не слушал его.

— Если приступ гастрита не повторится, и мне станет лучше, то мы попросим ее приготовить для меня что-нибудь повкусней.

— Думаете?

Николас коварно улыбнулся.

— И заставим ее саму вначале попробовать. Трактирщик согласно кивнул.

— Вы всегда очень добры к людям.

— Стараюсь, Трак, стараюсь как могу. Усталость взяла свое, и, закрыв глаза, Николас Блэкторн наконец забылся сном, и снилась ему почему-то Франция.

3

Николасу было двадцать два, когда он впервые приехал в Бургундию. Он был уже слишком взрослым, чтобы отправиться в обычную для юношей его круга поездку по Европе с целью завершения образования, слишком взрослым, чтобы слушать, как сопровождавший его обедневший священник с помощью путеводителя рассказывает о достопримечательностях. В действительности его путешествие по континенту ограничивалось одной-единственной задачей — устроить как можно больше шумных скандалов.

Из Кембриджа его, разумеется, выгнали. Чтобы это наконец случилось, ему потребовалось добрых три года, но все же он своего добился, и не получил образования, которое хотел дать ему его суровый отец.

Это было непросто. Дело в том, что Николасу очень нравилось учиться. Но как только что-то по-настоящему захватывало его, он будто нарочно затевал какую-нибудь рискованную проделку, чтобы привести в ужас всех окружающих, а надо сказать, что интересовало его многое.

Он изучал новейшие способы ведения сельского хозяйства, свойства электричества и функции человеческого организма. Он постиг латынь и греческий, изучил военную науку и философию Платона. Он даже позволил себе позаниматься некоторое время юриспруденцией, пока главная цель его жизни снова не возобладала над всем остальным.

Этой целью являлось — унизить собственного отца. Отца, который презирал его, и окончательно от него отвернулся после смерти любимого старшего сына и жены. Что бы ни делал Николас, отец был недоволен, любые попытки заслужить его любовь или хотя бы одобрение, оканчивались ничем. Тогда Николас бросил стараться, решив, что если уж ему так и так суждено видеть со стороны отца одно недовольство, то лучше уж постараться сделать все возможное, чтобы его заслужить.

Нельзя сказать, что его отец прожил тихую и безгрешную жизнь. У Блэкторнов была дурная кровь. Безумие передавалось из поколения в поколение, а Иепта Блэкторн в своем стремлении доказать, что семейный недуг не коснулся его, заходил чересчур далеко. И Николас восстал. Он не упускал возможности при каждом удобном случае напоминать отцу о проклятии их рода. И вот, когда он был уже совсем близок к тому, чтобы получить свидетельство об окончании университета с отличием, он бросил ему последний вызов.

Пьяный скандал, за которым последовала ужасающая сцена в старинной библиотеке, где ничто веками не нарушало тишины, а затем еще одна выходка во время торжественной церковной службы, и Николаса Блэкторна с позором выставили вон.

Он не был на самом деле так сильно пьян, как хотел казаться. Просто выпил для храбрости, но ему запомнились потрясенные лица его сокурсников, например, троюродного братца, Кармайкла Фицуотера и этого ленивого светского щеголя Энтони Уилтона-Грининга. И еще он так и не смог забыть ненависти, с какой смотрел на него отец, выкрикивая проклятия в его адрес, и как потом он стал терять сознание, сидя за своим письменным столом. Стоя в ту ночь у изголовья отцовской кровати, Николас не испытывал торжества, глядя как он задыхается. «Едва ли он долго протянет», — сказал доктор. Еще один апоплексический удар наверняка доконает его, а поскольку беспутный сын, конечно, не образумится, то дни его сочтены.

Николас не чувствовал вины. Не чувствовал ничего, наблюдая за тем, как отец цепляется за жизнь. Он бы с удовольствием остался, чтобы стать свидетелем его конца, если бы не непреклонное решение дядюшки Тиздейла.

Старший брат его матери — холостяк, человек, любящий жить на широкую ногу, был удивительно терпим к нему. Николас всегда жалел о том, что его отцом был не он, а старый упрямец, превративший его существование в пытку. Возможно, тогда душу его не разъел бы порок, пускай дурная кровь безумных Блэкторнов и текла в его жилах.

Великодушный Тиздейл положил конец медленному отцеубийству. Он отправил Николаса в Европу на свои средства и велел вернуться мужчиной. Мужчиной, знающим, что такое чувство долга.

И Николас его послушался. Он провел немало времени в публичных домах Парижа, влюбился в Венецию, был очарован Римом, и вообще колесил по Европе, охваченной политическими беспорядками, думая только о том, чтобы получить побольше удовольствия. Он был готов вернуться домой, готов заключить мир с отцом, который вопреки всему выздоравливал. Но именно тогда он и совершил один из самых ужасных проступков в своей состоящей из сплошных ошибок жизни.

Развить в себе чувство долга посоветовал ему дядя Тиздейл. Подчиняясь этому чувству, он, и решил нанести визит вежливости своим крестным родителям, которые жили в Бургундии, крестным родителям, с которыми он не был даже знаком. Граф и графиня де Лориньи были друзьями его матери, он лишь формально считался их крестником, но все же это накладывало на него некие обязательства, и, приехав в Бургундию, он не мог не провести хотя бы несколько дней в их замке.

Впервые Николас вел себя безупречно. Долгая разлука с отцом и воспоминания о детстве разбудили в нем желание стать другим человеком, начать новую жизнь, и он делал все, чтобы это желание осуществилось. Он был любезен и почтителен со старым графом, сумел очаровать его маленькую, похожую на птичку подвижную жену, и по-братски вел себя с их маленьким сыном Шарлем-Луи.

Вот только с графской дочкой ему было отчего-то не просто. У девушки с огромными доверчивыми глазами было странное имя Жизлен. Хрупкая, совсем мальчишеская фигура с едва наметившейся грудью, затянутой в тугой шелковый корсаж. Быстрые изящные движения, серебристый смех. Ее невинная грация и юная свежесть разбили ему сердце, разбудили желание.

Путешествуя по континенту, он перебывал в постели у многих женщин, охотно отдававшихся ему. Служанки в трактирах и аристократки, горничные и герцогини — он мог выбирать, — сговорчивых было сколько угодно. Николас знал, что привлекателен, знал, что умеет нравиться.

Все эти женщины были опытны, все были старше его, все они были чувственны, жадны до удовольствий, неутомимы и искушены в любви. Он многому у них научился и получал наслаждение.

Но его впервые взволновало столь юное создание, почти дитя, еще только начавшая созревать девочка. Влечение, которое он чувствовал к ней, заставляло его презирать самого себя, но с каждым днем лишь усиливалось, и по мере того как его трехдневный визит растягивался на несколько недель, превращалось в страсть.

Он считал, что девушка ни о чем не догадывается. Она была слишком молода, слишком неопытна, чтобы понять, какие мысли бродят в его порочном мозгу, когда брала его за руку, улыбалась, целовала в щеку, оставляя за собой едва заметный аромат нежных духов.

Наверное, так могло продолжаться бесконечно, или по крайней мере до тех пор, пока она бы не стала взрослой, если бы судьба не задумала вновь изменить его жизнь, сбив с верного пути, который он на сей раз выбрал, и снова толкнув в тьму и отчаяние.

Николас понял, что содержится в письме уже в тот миг, когда узнал почерк дядюшки Тиздейла, который мог написать что-то более пространное, чем долговая расписка, только если речь шла о жизни и смерти. И на этот раз дело было в последнем. У сэра Иепты Блэкторна случился еще один апоплексический удар. Тиздейл не сообщал подробностей, но Николасу было не трудно представить себе, как это было. Наверняка он умер, проклиная судьбу за то, что его имя и владения унаследует столь бессмысленное и безответственное создание как его младший, оставшийся в живых сын. Скорей всего, испуская последний вздох, он так и не узнал, что Николас сделал свой первый, неуверенный шаг на пути к спасению. Сидя в одиночестве в парке «Сан Дут» — прелестного загородного поместья его крестных родителей, Николас держал в руке смятое письмо. Его глаза странно горели, так будто в них отражались лучи пробившегося сквозь тучи солнца. Что-то похожее на боль стеснило ему грудь, и он подумал, что это оттого, что накануне вечером он перебрал коньяку. Он оставался там долго, глаза у него были сухими, но новый приступ ярости начинал охватывать его.

Там и нашел его крестный отец. Граф де Лориньи был человек сердечный, но немного поверхностный. Надо отдать ему справедливость — его в это время терзало немало забот, так что он был даже вынужден попросить об огромном одолжении своего очаровательного крестника.

— Новости из дому? — поинтересовался он, усаживаясь на мраморную скамейку рядом с Николасом.

Николас засунул письмо в карман.

— Ничего важного, — ответив он как ни в чем не бывало. — Вероятно, мне придется уехать в Англию. Завтра.

Круглое лицо его собеседника немного побледнело.

— В таком случае, я думаю, нам самое время кое о чем потолковать.

Николас не сразу оторвался от своих мрачных раздумий.

— Потолковать?

— О будущем.

— С удовольствием выслушаю вас, сэр, я и не знал, что в будущем у нас может быть что-то общее.

Граф де Лориньи прочистил горло, и вид у него стал жалкий.

— Пока нет, — отвечал он, — но, может быть, вы позволите мне кое-что вам объяснить?

В ту минуту Николаса не интересовали ни чьи объяснения. Он думал лишь о том, как ему поскорее добраться до Англии, и еще о том, что он найдет там вернувшись.

Не вдумываясь в слова, и почти не слушая, он кивал, пока маленький немолодой человек что-то сбивчиво объяснял ему о политической неустойчивости во Франции, крестьянских волнениях и непростой ситуации в Париже.

— Нет, я не думаю, что случится что-то серьезное, — поспешил заверить он. — Франция существует больше тысячи лет, и этому сброду не удастся уничтожить ее. И все же я встревожен, глубоко встревожен.

Николас неопределенно хмыкнул в ответ. Он мог бы устроиться на какой-нибудь торговый корабль, из тех, что курсируют между Кале и Дувром, когда законно, а когда и нет. Ему ничего не стоит закрыть глаза и не заметить лишней бочки бренди, если она случайно окажется рядом. Да, конечно, он найдет способ…

— Так вот, я бы хотел, чтобы вы взяли с собой Жизлен, — продолжал старик.

— Что? — Николас даже перестал думать о контрабанде и оторопело уставился на крестного.

— Я бы хотел, чтобы вы взяли Жизлен с собой в Англию. У меня есть договоренность о том, чтобы в случае необходимости вывести отсюда тайком Мадлен и Шарля-Луи, но речь может идти только о нас троих, а мы не уедем, если не будем знать, что Жизлен в безопасности.

Николасу показалось, что старик бредит, он с трудом заставил себя сосредоточиться.

— В безопасности? Я не могу понять о чем вы?

— О политической ситуации, — повторил граф. — Вы разве не слушали меня? Сейчас все очень шатко. Если ничего не изменится к лучшему, то для нас будет спокойнее на некоторое время покинуть страну.

— Так уезжайте.

— Все не так просто. Разумеется, если мы поедем сейчас, мы можем уехать все вместе. Но я не готов сделать это тотчас, у меня имения, обязательства…

— Другими словами — нет наличных. Де Лориньи поморщился.

— Вы излишне прямолинейны. Но это правда. Мне необходимо кое с чем расстаться, для того чтобы обеспечить семье терпимые условия, пока дела во Франции не пойдут на лад. Я полагаю, что для этого мне потребуется как раз столько времени, что мы будем вынуждены бежать, используя тот путь, о котором я уже упоминал, но для молодой женщины такая возможность исключена. Поэтому, как благородного человека и друга, я и прошу вас взять Жизлен с собой.

— Нет, — твердо сказал Николас. Теперь де Лориньи уже не был бледен, гнев заставил его покраснеть.

— Нет? — переспросил он. — Значит… вы не можете…

— Конечно, могу. Но вы не хуже меня знаете, что значит для меня взять ее с собой. Я буду вынужден на ней жениться.

Его слова прорезали тишину золотистого осеннего полдня.

— Возможно, я ошибаюсь, — продолжал граф де Лориньи, — но мне казалось, что в вас зародилось… сердечное влечение к моей дочери. В некотором роде…

— Вы ошибаетесь, — ответил Николас жестко. — Чувство, о котором вы говорите, есть у вашей дочери, а не у меня. Она ребенок, а я не имею обыкновения затаскивать к себе в постель девочек, и тем более жениться на них. Вам придется придумать другой выход. Николас произнес это холодно, безжалостно, словно в груди у него вместо сердца был кусок льда. Он заставил себя не думать о Жизлен, не представлять себе ее огромных несчастных глаз, тонкого личика, хрупкой мальчишечьей фигурки, которая была еще как соблазнительна, вопреки тому, что он сказал ее отцу. В его душе не оставалось места для сострадания, тепла и для юных беззащитных созданий.

— Даже, если будете знать, что подвергаете ее смертельной опасности?

— Не я за нее в ответе, а вы, месье. Николас встал, не чувствуя ничего, кроме досады.

— Боюсь, мне пора готовиться к отъезду.

Де Лориньи еще минуту сидел неподвижно.

— Может быть, мне удастся вас переубедить?

— Не удастся.

— В таком случае будет лучше, если вы уедете сейчас же.

Николас постарался кивнуть как можно любезней и ушел, стараясь не глядеть на огорченного старика. И тут он увидел ее. Она, вероятно, слышала все, о чем они говорили. Просьбу отца. Его решительный отказ, то, как он отрекся от нее.

Сейчас она совсем не была похожа на ребенка. Смертельно бледное лицо и только два красных пятна, разгоревшихся от волнения на скулах. Глаза на бескровном лице казались совсем темными, а крупные подвижные губы, которые бывали непередаваемо очаровательны, когда она беспечно болтала, дрожали от обиды. Она смотрела на него, и в ее взгляде читались отчаяние, любовь и ненависть. Николас решительно повернулся к ней спиной, чтобы больше никогда ее не видеть. И больше не желать ее. И не возвращаться к мыслям о ней.

Жизлен мирно сидела в своей кухне, сложив руки на коленях, черная собачка уютно свернулась под ее стулом. Рано или поздно у нее появится новый шанс, и тогда уж она не совершит ошибки. Первый раз это было не просто. У нее тряслись руки, когда она доставала крысиный яд, на лбу выступил пот, а одна из судомоек, как назло, имела глупость спросить ее, хорошо ли она себя чувствует.

Она ответила с обычным своим хладнокровием, вытирая лоб, и стараясь, чтобы никто из находившихся в кухне ничего не заметил. Она должна чувствовать сейчас только торжество. Человек, который погубил ее семью, должен умереть от ее руки. Она больше не будет жертвой. Она станет победительницей, она отомстит. Эти завораживающие темно-синие глаза закроются навсегда, красивое тело станет неподвижным и холодным. Он умрет, как и прочие, кого она приговорила к смерти. Пусть отправляется туда, где ему следует быть.

Увы, на этот раз не получилось. Две ночи и два дня он страдал, а потом, будь ему неладно, пришел в себя. Слабый, чуть живой, Блэкторн был в состоянии проглотить разве что немного бульона, который сварил для него его отвратительный лакей, но все же он снова обвел вокруг пальца судьбу. Пока.

Но у нее еще будет возможность, обязательно будет. И уж в следующий раз она не ошибется. Добавит в пищу яду столько, чтобы убил лошадь. Так и быть, пусть отправляется на тот свет сразу, хотя он и не заслуживает ни малейшего снисхождения. А потом она готова и сама съесть то же отравленное блюдо, или пойти на виселицу.

Жизлен лукавила, пытаясь убедить себя, что все, кто был ей дорог, мертвы. Она высоко ценила Элин, и не могла не беспокоиться о том, что разразится скандал. Если бы был хоть какой-то способ уберечь ее, она бы непременно им воспользовалась. Но только вот отказаться от своего плана она никак не могла.

Может быть, убедившись, что Блэкторн отдал Богу душу, она сможет убежать. Просто исчезнуть. Вокруг полным-полно озер и прудов, не говоря уж о том, что и до океана добираться не дольше одного дня даже пешком. Может быть, она сумеет сделать так, чтобы тело ее не смогли обнаружить. Исчезнет и все.

Когда придет время, она решит, как ей поступить. Пока главное — терпение и решимость. Она должна оставаться непреклонной. А чтобы не дрогнуть, надо вспоминать почаще родителей, маленьких, состарившихся, трогательных. Очень, очень храбрых, когда они поднимались по ступенькам, чтобы встретиться с мадам Гильотиной.

В тот первый год она часто снилась Николасу. При свете дня, когда мысли подчинялись ему, он умел отгонять от себя ее образ. Но вот по ночам, во сне, она преследовала его. Тоненькая фигурка, серебристый смех, изящные руки и приветливая улыбка. И он задумывался о том, не совершил ли непоправимой ошибки.

Ситуация во Франции превратилась из плохой в ужасающую, но Николас убеждал себя, что граф де Лориньи был слишком здравомыслящим человеком, чтобы не ждать слишком долго. Он должен был успеть вывезти из Франции свою семью и свое состояние, и наверняка выдал дочь за какого-нибудь богатого иностранца. И кроме того, он ведь объяснил графу, что не он за нее в ответе.

Нельзя сказать, что Николас почувствовал себя виноватым, когда пришла весть о том, что король взят под стражу при попытке покинуть Францию, что по всей стране прокатились волнения, и гильотина приступила к своей кровавой работе. Отец оставил Николасу куда меньше чем он рассчитывал. Имения были заложены, и пришли в упадок, а денег, чтобы привести их в порядок, не хватало. Тогда он занялся тем, чем занялся бы на его месте каждый уважающий себя дворянин — стал проводить время за игорным столом. Ему случалось проигрывать, но чаще он оказывался в выигрыше. Именно после одной из удачных ночей, допивая бренди, перед тем как отправиться в обветшалый лондонский дом отца, он увидел в клубе дядю Тиздейла. Как правило, Николас слушал новости, доходившие из Франции вполуха, предпочитая не задумываться над незавидным положением этой несчастной страны и ее граждан. В тот раз, однако, все обстояло по-другому.

— Я подумал, что тебе будет важно кое-что узнать, — сказал Тиздейл, устраивая поудобнее свое внушительное тело на стуле напротив него и тоже заказывая бренди.

— Не убежден, — небрежно ответил Николас, — когда кто-то считает, что я непременно должен быть в курсе дела, то дело, как правило, оказывается неприятным. Так что я, по-твоему, должен знать?

— Твои крестные родители, де Лориньи, кажется, я правильно произношу их фамилии? Ты ведь был у них, когда умер твой отец? — Николас крутил в руках рюмку, взбалтывая в ней бренди, и не отрывал глаз от густой, янтарной жидкости.

— Да. А что с ними? — спросил он, заранее зная ответ.

— Их отправили на гильотину. Всю семью, насколько мне стало известно, и детей тоже. Дикий народ, — добавил он, — презренная шваль, воюют против детей.

Николас продолжал вертеть в руках рюмку.

— Ошибки быть не может? — спросил он намеренно безразличным тоном. — И детей?

— Сказать наверняка невозможно — ты же знаешь, что там творится. Но мой источник, черт бы его побрал, вполне надежен. Жаль. Ты ведь был к ним привязан, не так ли?

Николас поднял голову и посмотрел на дядино возбужденное, в красных прожилках лицо, на его широкий сюртук. Он успел привыкнуть к лицемерию, привык обманывать и себя, не замечать того, чего не хотел замечать.

— Я их почти не помню, — произнес он. — Лучше скажи, собираешься литы быть на приеме у Честертонов?

Тиздейл долго смотрел на его, и на лице его отражалось странное любопытство, словно он не мог поверить в то, что видел перед собой.

— Я что-то не в настроении, — с усилием произнес он, допил бренди, и так решительно поставил рюмку на стол, что она звякнула.

— У Лориньи была дочь?

Николас пожал плечами.

— Вполне возможно. Дай-ка вспомнить, да, кажется, была, совсем молоденькая, почти подросток. Ее звали Жизель, или что-то вроде того.

Их взгляды встретились, и он понял, что ему не удастся провести старика. Тиздейл знал его куда лучше, чем он сам знал себя.

— Жизлен, — поправился Николас, делая вид, что только что вспомнил, — ее зовут Жизлен.

— Звали, — произнес Тиздейл и тяжело поднялся со стула.

— Я уезжаю в деревню. От всего этого просто разрывается сердце. Буду рад, если и ты наведаешься в Эмберфилз.

Николас покачал головой.

— Нет, благодарю, дядя Тиздейя. Я с удовольствием побываю у Честертонов.

Тиздейл еще раз взглянул на него, а потом покачал головой.

— Ну что ж, как угодно, мой мальчик, — сказал он и ушел.

Николас подождал пока дядя уедет. За окнами была ночь, темная и тихая, и он почему-то подумал, что лучше бы тем, кто находится в клубе, сегодня держаться от него подальше, чтобы потом не жалеть, что помешали ему.

Время шло. К нему никто не подошел, о его нраве ходили легенды, а, возможно, Тиздейл, уходя, успел кого-то предостеречь.

Лишь когда над городскими улицами начала заниматься заря, Николас решил вернуться домой.

Он с изумлением взглянул на свою руку, словно она принадлежала не ему, а кому-то другому.

Коньячная рюмка раздавлена, и осколки вонзились ему в кожу. Кровь запеклась на его длинных пальцах, натекла на пол возле стула. Николас встал, стряхнул мелкие осколки, немного задержался, чтобы вытащить крупные. Затем, обвязав кисть шелковым платком, он шагнул в тусклый утренний свет.

Через неделю на дуэли он впервые убил человека. Дядя Тиздейл умер в тот же год, но к этому времени денежные дела Николаса были настолько плохи, что даже еще одно наследство не могло его спасти. Он продал все, что только мог, остальное оставил без присмотра и с облегчением вернулся к игорному столу.

Оказалось, что отправиться на тот свет куда сложней, чем предполагал Николас, тем более что он выбирал для этого незамысловатые способы. Бутылка не давала ему забвения, к которому он стремился, а лишать молодых людей их состояний ему наскучило, особенно после того, как он перестал передергивать карту, и его жертвами становились никудышные игроки.

У него мелькнула зыбкая надежда, что Джейсон Харгроув окажет ему любезность, и наконец прикончит его. Николас вовсе не был привязан к его жадной, сластолюбивой маленькой жене, но он редко когда отвергал предложение лечь с ним в постель при условии, что женщина, от которой это предложение исходило, была замужней, обеспеченной и не совсем дурнушкой. Николас Блэкторн был готов умереть, но Харгроув оказался на редкость отвратительным стрелком. Не мог же он, черт побери, стоять, наслаждаясь утренней прохладой, пока этот идиот, даже не прицелившись как следует, палил ему в спину. Он не выдержал и положил конец этому фарсу, а, возможно, заодно и жизни Харгроува. Ну а потом он удрал, потому что глубоко затаенное желание жить возобладало.

И вот он здесь, и теперь уж кто-то явно надумал убить его. «Странно устроен человек, — думал Николас, отвергнув услуги Трактирщика, и медленно и старательно одеваясь, — но от несносной жизни хочется избавиться без посторонней помощи. Он не собирается сидеть и ждать, пока жалкий отравитель прикончит его.

Дверь спальни открылась. Конечно, это был Трак, который никогда не брал на себя труда постучать.

— Вы точно знаете, что сможете сами этим заняться? — спросил он ворчливо, и его смуглая физиономия выражала неодобрение, — вы пока еле держитесь на ногах.

Николас нетерпеливо махнул рукой.

— Я вполне окреп, по крайней мере для того, чтобы выяснить в самом ли деле повариха и есть наша Лукреция Борджиа. Правда, я до сих пор не пойму, зачем ей понадобилось меня убивать.

— Найти людей, которые хотят вас убить, не составляет труда, Блэкторн, — ответил слуга. — Вот найти тех, кто этого не хочет, будет посложнее.

Николаса его слова развеселили.

— Мою жизнь безупречной не назовешь, — согласился он, — вообще-то говоря, я был готов с ней распроститься, но только пока не случилась эта история.

Трактирщик фыркнул.

— Смотрите больше не ешьте чего попало, если перед вами кто-то и поставит поднос, не то исполнится ваша мечта.

— Неделю назад я был бы этому рад, а теперь мне снова стало интересно жить. Поразительно, но если кому-то хочется тебя умертвить, — жизненные силы возвращаются.

— Не исключено, — буркнул слуга, и от Николаса не ускользнула тень тревоги, мелькнувшая в его маленьких черных глазках.

— Я сам скажу ей, чтобы принесла поднос, ладно?

— Давай, — согласился Николас, проводя рукой по спутанным волосам и довольно улыбаясь. — Я готов немного развлечься.

4

— О чем это ты задумалась? — приятный, ласкающий слух голос прервал размышления Элин, которая сидела с братом в Шекспировском садике в Медоулэндз, и, подняв глаза, она увидела, что прямо на нее смотрят безмятежные глаза Энтони Уилтон-Грининга.

— Тони! — воскликнула она, мигом позабыв о правилах хорошего тона, и повисая у него на шее.

— Честное слово, Элин, ты, наверное, думаешь, что тебе все еще двенадцать лет, — рассердился ее брат Кармайкл, — отпусти Тони, и позволь остальным тоже с ним поздороваться.

Резкие слова брата заставили Элин смутиться, ее бледное лицо порозовело, и, окончательно растерявшись, она отвернулась.

Но Тони, милый Тони, дорогой Тони, схватил ее руку, и обвив вокруг своей талии, уютно прижал к себе.

— Ну мне-то, положим, приятно, когда Элин обнимает меня, — неспеша протянул он, — и, если тебе, Кармайкл, обязательно меня целовать, то на мне еще полно места, и мы сумеем поздороваться. Ты же знаешь, какой я крупный.

— Просто гора, — Кармайкл, чей невысокий рост всегда оставался для него предметом расстройства, недовольно хмыкнул, хотя и с удовольствием пожал руку Тони. — Рад видеть тебя, Тони.

— Я тебя тоже, Кармайкл. А уж о Элин я и не говорю, — добавил он, дотянулся до ее подбородка, и задрал ее голову кверху.

— Ну как ты живешь, цыпленок? Я не видел тебя в городе целую вечность.

— А я теперь предпочитаю деревню, Тони. Город не по мне. Там слишком много девушек, желающих найти мужей. Я не хочу удлинять списков невест.

— Боже, Элин, боюсь скоро я узнаю, что ты носишь шелковый чепец, и сидишь по углам, сплетничая с другими старыми девами, — сказал он, покачивая головой. — Обещай, что до этого не дойдет.

— Обещаю, — ответила она, улыбаясь. Кармайкл сказал правду. Тони действительно был величиной с гору. Он чуть ли не выше всех мужчин в лондонском свете, за исключением разве что Гарри де Квинси, но Гарри не в счет, потому что он весь оплыл жиром. У Тони же не было ни грамма лишнего веса, тело его состояло из мощных, крепких мышц, ему не к чему было подкладывать волос в свои великолепно сшитые камзолы, или подсыпать опилки в чулки со стрелками. Он просто-напросто был очень крепкий, очень приятный и очень ленивый мужчина. Талия, на которой лежала рука Элин, была плотной и теплой, и она вдруг снова смутилась.

На этот раз он отпустил ее, и лишь чуть вопросительно поглядывал в ее сторону, пока она снова усаживалась на садовую скамейку и набрасывала на плечи шаль. Лицо Тони во всем соответствовало его фигуре. Красивое, с чуть похожим на клюв носом, крупным подбородком, выступающими скулами и темными густыми бровями, странно контрастирующими с золотистыми, светлыми волосами. Так как его крупный рот почти всегда был растянут в улыбке, казалось, что свет не видывал большего добряка, чем он. Тони уселся рядом с Элин.

— Так почему же ты приехала к Кармайклу? Соскучилась без любимого братца?

Элин и Кармайкл дружно фыркнули.

— Мне ничего не оставалось, Тони, — ответила Элин, расправляя складки на лиловой юбке. — Кармайкл позволил Николасу Блэкторну остановиться в Энсли-Холле пока не выяснится, оказался ли исход его последней дуэли смертельным. А мне он запретил там находиться. Это совершенная нелепость, считать, что женщину, достигшую определенного возраста, все еще можно скомпрометировать, но Кармайкл ужасно старомоден.

— Ну и слава Богу, — лениво заметил Тони, — тебя пока еще очень легко скомпрометировать, Элин, и, возможно, так и будет до самой старости. Надеюсь, ты не сбежишь, раз я приехал. Я привез тебе подарки.

— Подарки? — переспросила она, чувствуя, как к ней возвращается давно забытая детская жадность. Когда она была маленькой, приятель ее брата, Тони, никогда не появлялся у них без коробки французского шоколада и стопки книг, которые он привозил специально для нее. Когда она повзрослела, шоколад остался, а место детских книг заняли легкомысленные французские романы.

— Лучшие конфеты от Гюнтера, На этот раз я привез две коробки, потому что пропустил твой день рождения.

— В мои годы на дни рождения лучше не обращать внимания. Кроме того, боюсь мне вредно есть много шоколада — она с огорчением оглядела округлые линии своей фигуры. — Я все время прошу Жилли, чтобы она готовила что-то такое, от чего нельзя потолстеть, но у нее выходят до того вкусные соусы, что я не могу устоять.

— Будем надеяться, что она станет продолжать в том же духе, — изрек Тони, вытягивая свои невероятно длинные ноги. — Ты — само совершенство, моя птичка. Я и подумать не могу, чтобы ты похудела.

— Думаю, не стоит преждевременно волноваться, — вмешался Кармайкл, с чисто братской деликатностью. — Какие новости в городе? Скандалы, смерти, помолвки?

— София Паркинсон выходит за графа Хэмстеда, — ответил Тони, смахивая воображаемую соринку со своего желтого шелкового жилета. Он отличался некоторой франтоватостью, любил яркие тона, дорогие ткани, и одежда его всегда выглядела безупречно.

— Ты шутишь! — удивилась Элин. — Я считала, что она собирается прибрать к рукам тебя. По-моему, она давно за тобой охотилась.

Тони пожал плечами.

— Даже самые целеустремленные молодые дамы, как правило, на мне обжигаются. Не знают, бедняжки, что мое сердце принадлежит другой, — он улыбнулся ей, — тебе, мое счастье.

— Разумеется, — язвительно сказала Элин, — а что еще?

Тони поколебался.

— Хорошая новость для тебя, но, боюсь, плохая для меня. И скандал и смерть одновременно.

— Джейсон Харгроув умер? — догадался Кармайкл.

— Точно. Его женушка уже принялась всем доказывать, что она веселая вдова. Думаю Блэкторн ринется на континент, как только об этом узнает.

— А я смогу вернуться домой, — обрадовалась Элин.

— Сможешь, — согласился Тони, — хотя я очень надеюсь, что ты этого не сделаешь.

— Почему? — она удивленно взглянула на него.

— Потому, что я не видел тебя с самого Рождества, и тогда ты два раза обыграла меня в шахматы. А я, между прочим, считаю себя весьма искушенным игроком, и, дав обставить себя какой-то девчонке, поставил под удар свое драгоценное самолюбие. Ты лишаешь меня возможности отыграться. Я, кстати, тренировался.

Элин терзали сомнения. Часы, проведенные с Тони за шахматной доской, были самыми мирными и счастливыми в ее жизни, хотя она и подозревала, что он позволял ей выигрывать. Однако, беспокойство об Энсли-Холле и о Жизлен не давало ей покоя.

— Но я и в самом деле должна вернуться, — с сомнением произнесла она.

— Но почему? Николас Блэкторн скоро будет далеко, а у тебя вполне надежные слуги. Я не вижу причины, отчего тебе надо так торопиться домой.

Элин согласилась. Тони был совершенно прав — ее смущало присутствие в ее доме Блэкторна. Как только он покинет страну, у нее исчезнет повод для волнений. Если он сбежит, прихватив с собой серебро, или дочь одного из лакеев, то она все равно не успеет этого предотвратить. А, между прочим, Тони — ее самый лучший, самый дорогой друг. Когда он рядом, она совсем не чувствует себя неловкой, толстой и робкой, она просто расцветает, и потому, хотя бы один раз в несколько месяцев, ей совершенно необходимо побыть возле его.

— Я остаюсь, — решила она, — но только не надолго, — пока снова не докажу, какой я превосходный игрок в шахматы.

Хитрая улыбка мелькнула на красивом лице Тони.

— Элин, дорогая, ты должна быть готова к тому, что тебе придется не скоро уехать домой.

«Наверное, также себя чувствуешь, — равнодушно размышляла Жизлен, — когда пройдя по коридорам парижской тюрьмы, забираешься в повозку, и тебя тащат по улицам. Именно так себя чувствуешь, когда идешь навстречу судьбе, смело, с высоко поднятой головой, навстречу кошмару. Навстречу смерти».

Она крепко держала поднос своими небольшими крепкими руками, не обращая внимания на следующего за ней по пятам слугу. Она-то знает, что скрывается под серебряным колпаком. Тяжелая, однообразная британская пища, та, что должна быть по вкусу человеку вроде Блэкторна. Яичный крем, способствующий пищеварению, горячие лепешки, намазанные свежим маслом, кусок пирога со свининой, яблочное пирожное, и еще чайник горячего чая с травами — ромашкой для желудка, окопником для очищения крови, и еще — мышьяком, чтобы восстановить долгожданную справедливость.

В кармане широкого фартука Жизлен спрятала нож. К сожалению, он был поменьше, чем ножи для разделки мяса, иначе его глазастый слуга заметил бы, как о ее дрожащую коленку ударяется что-то твердое. Николас Блэкторн может, конечно, и не захочет успокаивающего настоя из трав, так что она не забыла на всякий случай отравить и бренди.

Жизлен оступилась, и чуть было не поскользнулась в своих легких комнатных туфлях. Трактирщик во время подхватил ее под локоть своей толстенной ручищей.

— Мы же не хотим, чтобы такой чудесный обед оказался на полу, правда, мисс? — сказал он, отвратительно усмехаясь, и показывая свои гнилые зубы.

— Нет, — еле выговорила она, — не хотим.

Жизлен не хотелось видеть, как Блэкторн будет умирать. Она убеждала себя, что попросту проявляет здравомыслие. Раз она намеревается убежать, значит, должна оказаться как можно дальше от Николаса Блэкторна в миг, когда он встретится с тем, кто его сотворил.

Кроме того, она уже видела довольно смертей. Возможно, она и должна стать свидетелем предсмертных мук Блэкторна, чтобы отплатить за гибель родителей, за утрату невинности. Но ей сейчас этого не хотелось. Достаточно просто знать, что он мертв.

Блэкторн все еще занимал любимый розовый салон Элин. Столь же небрежно одетый, как и раньше, он расположился на изящном обитом шелком стуле, его рубашка была расстегнута возле шеи, расшитый шелковый жилет небрежно накинут на плечи, а панталоны почти неприлично обтягивали бедра. Их взгляды встретились. Он был бледнее, чем в прошлый раз, в темных глазах затаилась хорошо замаскированная злость, хотя он и расплылся сейчас в опасной улыбке.

— Не стесняйтесь, мадемуазель, — произнес Блэкторн, голосом сладким, как патока, приглашая Жизлен войти в комнату. — Я уже поднялся со смертного одра и сейчас нуждаюсь в обществе, а горничные способны только хихикать да заикаться, — слова из них не вытянешь. Думаю с вами, несмотря на вашу умело скрытую враждебность, мне будет куда интересней.

Дверь за ней закрылась, и Трактирщик исчез. Похоже, что сегодня он не собирался прислуживать своему господину. Вероятно, Жизлен самой предстояло протянуть ему чашку чая, который убьет его.

Ее руки не дрожали, когда она ставила тяжелый поднос на изысканный, с гнутыми ножками столик Элин, на котором та обычно держала свое вышивание. Элин была никудышной рукодельницей, но страшилища, вышедшие из ее неловких рук, в изобилии украшали гостиную.

Жизлен постаралась сосредоточиться на одной особенно безобразной подушечке, на которой по замыслу должна была получиться цапля, и, старательно наливая в чашку травяной чай, подумала, что животное напоминает ей отощавшего осла.

Она уже попятилась к двери, когда почувствовала на себе пристальный взгляд Блэкторна.

— Не торопитесь, мадемуазель. Ведь вам наверняка будет приятно посмотреть, как я наслаждаюсь этой восхитительной трапезой.

— Я… у меня еще много работы… — она почувствовала, что выдержка, на которую она всецело полагалась, у нее отнюдь не железная. Сделав усилие, она снова взяла себя в руки. — У меня свои обязанности, сэр, — сказала она на этот раз тверже.

— Время позднее, и я полагаю, все уже поели. Кроме того, насколько я понимаю, в первую очередь вы обязаны прислуживать хозяевам, разве не так? Сядьте.

Она вспыхнула, так как тон, которым он говорил с ней, был оскорбительным. Она не могла заставить себя сесть. Дверь за ее спиной открылась, и здоровенная ручища Трактирщика, схватив ее за плечо, с силой швырнула в кресло, а потом сунула Блэкторну лохматый черный комок.

Прошла, наверное, минута, пока Жизлен поняла, почему этот комок тихо повизгивает, и в полной мере осознала весь ужас случившегося…

— Прелесть, что за песик, — сказал Николас, поднося щенка к своему лицу, и на мгновение его черты смягчились, а голос потеплел. Жизлен вспомнила мальчика двадцати с небольшим лет, мальчика, у которого тогда еще не окончательно очерствела душа.

— Трактирщик сказал мне, что у вас в кухне живет щенок. Отец никогда не разрешал мне завести собаку. «Мерзкие создания, — говорил он, — от них одна грязь». А я всегда любил животных. Как зовут вашего приятеля?

— Пожалуйста, — взмолилась она, которая никогда не просила и не унижалась; она, чью гордость нельзя было сломить.

— Как его зовут? — с ледяным спокойствием повторил Блэкторн.

— Уголек.

Он погладил своими длинными пальцами шелковистую шерстку Уголька.

— То, что дает тепло, да? — твоя хозяйка души в тебе не чает, так ведь, дружище?

Теперь Жизлен словно онемела. Она услышала, как закрылась дверь, и поняла, что Трактирщик снова их оставил. Она наблюдала, пытаясь снова уйти в себя, скрыться под оболочкой, которая ее всегда от всего защищала.

Блэкторн тем временем продолжал ворковать над ее любимым существом.

— Кое-кто не любит, когда животных кормят со стола. Но ведь это же не настоящий стол, да, Уголек? Мы не такие церемонные, у нас с тобой все запросто, я уверен, что такой веселый паренек, как ты, с удовольствием попробует вкусной еды, которую приготовила твоя хозяйка. Как насчет яичного крема? Что-то Мамзель помалкивает, только вот почему-то побледнела. Думаешь, она ревнует?

Жизлен собрала последние силы:

— Мне бы не хотелось, чтобы вы его кормили. Он и так слишком толстый.

Темно-синие холодные глаза Блэкторна ехидно блеснули, а рот скривился в усмешке.

— Но разве я не достаточно ясно дал вам понять, что ваши соображения мне совершенно не интересны? — отломив краешек лепешки, он поднес его к крохотному носу Уголька, который схватил кусок, виляя хвостом от удовольствия. Жизлен захотелось кричать. — Вкусно, правда? — не унимался Блэкторн. — Теперь и я немного попробую, — и он отправил следующий кусок себе в рот. — Возможно, я делаю глупость, — то, что не вредит собачке, может навредить мне. А как ты насчет кусочка яблочного пирожного? Вкусно? Твоя хозяйка великолепная мастерица.

Жизлен хотелось кричать, но слова застревали в горле. Неужели, чтобы отомстить, она должна принести еще одну жертву? Она потеряла в жизни слишком много, так неужели ей предстоит лишиться и этого существа, которое ей предано, зависит от нее, и любит, не требуя ничего взамен.

Кто же он — этот красивый, улыбающийся злодей, который сидит здесь как ни в чем не бывало, и хочет отравить беззащитного доверчивого щенка, который не сделал ему ничего дурного?

Неожиданно Жизлен подумала, что Блэкторн наверняка не станет поить собаку чаем или бренди. Значит, Угольку в отличие от нее серьезная опасность не грозит. Ее-то Трактирщик не отпустит ни при каких обстоятельствах, тем более что Блэкторн, судя по всему, о чем-то догадывается.

Тем временем Уголек отведал всего, что имелось на серебряном подносе. Всего, кроме чая и бренди. Блэкторн в упор посмотрел на Жизлен.

— Кажется, ему все понравилось, — проговорил он, опуская щенка на пол.

Уголек кинулся к Жизлен, и, выказывая явное удовольствие, встал перед ней на задние лапы. Она уже наклонилась, чтобы взять его на руки и прижать к себе, но не успела поймать, и он бросился назад к человеку, который хорошо его накормил и приласкал, в надежде получить что-нибудь еще.

— Славная собака, — сказал Блэкторн, — ты хочешь попить. Боюсь, ты не большой любитель чая, — продолжал он, — наливая душистую жидкость в блюдце, — но я добавлю побольше молочка, так тебе, наверное, больше понравится, ты ведь…

К Жизлен неожиданно вернулись силы, она уже снова могла двигаться. Подскочив к столу, она, схватив чайник из лиможского фарфора, бросила его на пол, а следом и блюдце с чаем.

— Ну и ну, — испуганно произнес Блэкторн, изумленно глядя на нее.

— Он не переносит молока, — сказала Жизлен, не двигаясь с места. Горячий чай, попав на руку, обжег кожу, но она даже не шелохнулась.

— Нехорошо. Посуда разбилась. Боюсь, хозяйка может вычесть из жалованья. Вам еще повезло, что вы служите у Элин, у нее просто на редкость мягкий характер. Он взглянул на лужу.

— Весь чай на полу.

Жизлен на этот раз успела нагнуться и схватить Уголька, пока тот не добрался до мокрого пятна на толстом абюссонском ковре, и прижала его к себе до того крепко, что тот возмущенно взвизгнул.

— Придется вам обойтись одним бренди, — сказала она, и повернулась, чтобы уйти.

Трактирщик, стоя в двери, загораживал ей проход. Омерзительно улыбаясь, он протянул руку, и забрал у нее щенка.

У Жизлен не было выхода. Она отдала Уголька. Трактирщик захлопнул дверь прямо перед ее носом.

Она повернулась и посмотрела на Блэкторна. Даже увидев перед собой бутылку бренди и наполовину наполненный стакан, она не потеряла самообладания.

— Вы бледны, мадемуазель, — произнес Блэкторн, вставая и приближаясь к ней. Он ступал осторожно, стараясь не наступать на осколки, и крепко зажав в руке стакан. Мне кажется, вы нуждаетесь в бренди больше, чем я.

Пусть будет так. Если ей повезет, яд подействует не сразу, и Блэкторн тоже успеет попробовать, убедившись, что это не опасно. Если же он воздержится, то у нее еще останется нож.

— Возможно, вы правы, — ответила она, беря у него стакан, и не раздумывая, поднося ко рту, чтобы не было времени передумать.

Блэкторн стремительно бросился к ней, и неловко схватил ее за руку так, что отравленная жидкость вылилась ей на платье.

— Думаете, я позволю вам легко умереть? — спросил он, больно сжимая ее талию. — Я хочу понять, зачем вам понадобилось меня убивать. Чем я вас обидел?

Это уже была последняя капля. Терпение Жизлен лопнуло. Значит, он даже ее не вспомнил, забыл, что разрушил ее жизнь и жизнь ее семьи, не чувствует даже малейшего укора совести. Гнев дал ей силу, она вырвалась, и рука ее скользнула в карман, туда, где лежал нож, который должен был вонзиться в его сердце. Карман оказался пустым.

— Трактирщик был когда-то карманником, — произнес Блэкторн бесстрастно, — он избавил вас от гадкого маленького ножичка, который вы в спешке прихватили с собой. Кто вы такая, Мамзель, и чего вам от меня надо?

Его сильная рука до того цепко держала ее за запястье, что хрупкие кости могли сломаться. Впрочем, пускай ее повесят со сломанным запястьем. Это не имеет значения.

— Я думала, вам понятно, — произнесла она, не скрывая презрения. Его искренняя растерянность взбесила ее еще больше.

— Что понятно?

— То, что вы… вы погубили моих родителей! На его лице ничего не отразилось. Лишь тень сомнения промелькнула в глазах, да губы сжались чуть плотнее.

— Жизлен, — произнес он без выраженья, — я должен был догадаться.

— Не понимаю, что гонит тебя отсюда, — недоумевал Тони. Он удобно расположился в восточной гостиной, со стаканом отменного кларета в руке. — Блэкторн, если он не рехнулся окончательно, наверняка уже отправился на континент, а я должен признаться, что всегда считал его вполне сообразительным. Так почему ты должна бросаться домой как перепуганный кролик? Элин покачала головой.

— Ничего не могу поделать, Тони. Я беспокоюсь. Со мной это бывает. Не могу отделаться от ощущения, что произошло что-то непоправимое. Так было перед тем, как убили родителей, так было, когда у Кармайкла и Лиззи умер их первый ребенок. Я должна вернуться в Энсли-Холл.

— Поверь, Элин, никому там не угрожает смерть. Кроме того, ты должна выиграть у меня в шахматы до отъезда. Я тебя столько раз обставил за последние три дня, что ты просто обязана отыграться.

— Волнение мешает мне сосредоточиться. И, кроме того, мне кажется, я смогу выиграть только, когда ты этого захочешь.

— Ты что обвиняешь меня в жульничестве? Если бы ты была мужчиной, я бы мог потребовать у тебя удовлетворения, — заявил он, вытягивая перед собой длинные-предлинные ноги в чулках цвета лаванды, и не без удовольствия на них поглядывая. Кармайкл, взглянув на эти шелковые чулки, затрясся от смеха, но Тони, как всегда, был абсолютно невозмутим, и сообщил своему приятелю, что это последний писк моды и что Кармайкл просто неотесанная деревенщина, а потому безнадежно отстал.

Надо сказать, что Элин тоже посматривала на эти чулки с некоторым сомнением, правда она не могла не признать, что ноги у Тони — само совершенство. Элин заставила себя собраться с мыслями. — Но ведь я не мужчина, — сказала она.

— Это от меня не укрылось, — сдержанно ответил Тони, и на лице его отчего-то появилось странное выражение.

— И кроме того, ты обманываешь для того, чтобы проиграть, а это не самое страшное преступление.

— Любые нарушения правил игры могут послужить поводом для дуэли.

— Ты же не дерешься на дуэлях.

— Начать никогда не поздно. Может, ты хочешь, чтобы я убил Николаса Блэкторна, если он еще не удрал? Я могу вызвать его, всадить пулю в его черное сердце и таким образом решить разом все проблемы. Элин снова ощутила приступ необъяснимого беспокойства.

— Не говори глупостей, Тони, скорей он убьет тебя.

— Не знал, что для тебя это важно.

— А кто будет дарить мне конфеты? — спросила она с заискивающей улыбкой.

— Или французские романы? Ладно, придется еще пожить. Но неужели мне так и не удастся уговорить тебя остаться еще хотя бы на несколько дней?

— Не удастся, — ответила Элин, и внутри у нее что-то болезненно сжалось.

— Тогда хотя бы разреши мне проводить тебя в Энсли-Холл. На дорогах сейчас неспокойно, полно грабителей. А если Николас еще в Энсли-Холле, то я постараюсь ускорить его отъезд.

— Но я, к сожалению, не смогу принять тебя, — предупредила Элин, весьма обрадованная его предложением. Тони беспечно махнул рукой.

— Я не напрашиваюсь. Но неужели это означает, что и я представляю собой не меньшую опасность, чем Блэкторн? Я польщен.

— Как ни глупо это звучит, но ведь принято считать, что любой мужчина опасен. Ты уверен, что хочешь ехать со мной, Тони? Ведь ты собирался пробыть здесь две недели. Тони улыбнулся ей еще ласковей.

— У меня есть свои причины, чтобы исчезнуть отсюда после твоего отъезда.

Элин была не настолько наивна, чтобы не понимать, на что он намекает, и все же она слишком робела, чтобы прямо спросить, что он имеет в виду. «В некоторых случаях неведение поистине спасительно», — подумала она.

— Так когда тебе удобнее ехать? — продолжал Тони, не замечая ее растерянности.

— Чем быстрей, тем лучше. Завтра утром, как только рассветет. Я никак не могу избавиться от ощущения, что случилось что-то непоправимое.

Тони допил кларет.

— Мне доставит колоссальное удовольствие доказать тебе, что ничего не произошло и что ты ошибаешься. Твоя восхитительная французская повариха приготовит мне изысканнейший обед, а ночь я проведу в местной гостинице. Не возражаешь?

— Ничуть, — ответила Элин, — но только… — она запнулась, и, смутившись, замолчала. Она хотела сказать, что его план осуществится в том случае, если Жилли еще там. Впрочем, едва ли она могла попасться на уловки Николаса Блэкторна.

— Что только?

Элин постаралась улыбнуться как можно беззаботней.

— Только если ты позволишь мне снова обыграть тебя в шахматы.

— Договорились, — ответил Тони, и его серые глаза потеплели. — Стоит тебе только захотеть, и я у твоих ног.

Элин привыкла выслушивать любезности от мужчин, которые всегда говорили не то, что думают. Тони несомненно был точно таким же болтуном.

Это она сама виновата, что всегда готова поверить его словам.

Николас Блэкторн сидел откинувшись в кресле. Прохладная мокрая салфетка закрывала его лицо. Он был измучен, обессилен и не переставал ругаться.

Ругался не так отчаянно как женщина, лежавшая сейчас в соседней комнате на кровати вниз лицом со связанными руками. Связал ее Трактирщик, когда силы оставили ее, и она перестала сопротивляться.

Однако она все же ухитрилась хорошенько отделать Блэкторна.

Едва он произнес ее имя, как она просто взбесилась, и, похоже, хотела убить его своими маленькими, но вполне способными причинить боль руками, хватая все, что попадалось ей на глаза. Он не мог себе даже представить, что это хрупкое создание может оказаться столь опасным, но ему пришлось потрудиться, чтобы скрутить ее. Кончилось тем, что он уселся на нее верхом посреди комнаты, надеясь, что она не поранится осколками фарфора, который успела переколотить.

Глупо, конечно, что он о ней беспокоился. Она собиралась убить его — а он думал о том, не больно ли ей.

Будь он человеком рассудительным, он бы просто-напросто смылся, оставив ее в унизительном положении, и пускай бы ее нашел кто-то из слуг. Он уже явно злоупотребил гостеприимством Элин, а поскольку о Джейсоне Харгроуве ему до сих пор ничего не известно, то можно предположить, что старый пес скоро выздоровеет. Они с Траком должны вернуться в Лондон к друзьям, к игорным столам, хорошему кларету и неотравленному бренди.

Если он просто уедет, мадемуазель Жизлен де Лориньи может считать, что ей повезло, и оставаться здесь. Правда, в последнем он сомневался. Он никогда прежде не встречался со столь лютой ненавистью. Она отправится вслед за ним, и он закончит свою жизнь, получив нож между лопаток в момент, когда он меньше всего будет к этому готов.

Да, решено он уедет из Энсли-Холла. Но только не в Лондон, где у него теплая и удобная квартира. Он отправится в Шотландию. В полуразрушенный охотничий дом, который тоже достался ему в наследство. Уедет туда, где был последний раз десятилетним мальчиком, туда, где был счастлив.

Но только они с Траком отправятся туда не одни.

ДОРОГА

5

Жизлен было очень холодно. Ее бедное тело так дрожало, что ей, казалось, она промерзла насквозь. наверное, за последний год, живя в Энсли-Холле, она снова привыкла к комфорту, изнежилась. Она гордилась тем, что ей не страшны любые трудности, и вот пожалуйста — дрожит.

«Страх тут совершенно не при чем», — убеждала она себя, пытаясь повернуться на слишком мягкой постели. Она не боится ничего на этой земле. Она видела самое страшное, и выжила, хотелось ей того или нет. Судьба не может обойтись с ней еще злее. Блэкторн связал ее, но она уже успела понять, что он просто самонадеянный болван. Она оказалась сильней его, что, впрочем, не так уж и приятно. Она работала, не покладая рук, чтобы выжить, и мышцы ее были крепкими, а Николас Блэкторн просто-напросто бездельник и негодяй, привыкший к праздности, так что нечего удивляться, что женщина почти вполовину меньше его, взяла над ним верх.

Конечно, болезнь, последовавшая после того, как он попробовал крысиного яда, ослабила его.

Жизлен повернулась на бок. Из соседней комнаты до нее доносились их голоса. Она не без любопытства, но спокойно размышляла о том, что они намерены с ней делать. Может, передадут местным властям, но не исключено, что Блэкторн захочет отомстить ей сам. Власти едва ли отнесутся к ней снисходительно, хотя бы из-за того, что она иностранка, а она уже испытала на себе типичное для островитян недоверие к иностранцам. Кроме того, она пыталась убить дворянина, а то, что он самый недостойный человек из всех, что ходят по английской земле, едва ли повлияет на решение суда.

Ей становилось все холоднее. Бренди высохло, и платье спереди задубело, кроме того, она порвала его во время драки.

У нее ломило все тело. Голова трещала, и она вспомнила, как его руки чуть не раздавили ей череп, когда она пыталась выцарапать ему глаза. Надо сказать, что его не мучили свойственные джентльменам раздумья, иначе едва ли он бы остался жив.

Жизлен снова перевернулась на спину и уставилась в потолок.

Дверь широко распахнулась, и она затихла, готовая к новому сражению. Внезапно она услышала знакомое постукивание лап по паркету, и Уголек, жалобно повизгивая, забрался к ней на кровать, и принялся лизать ее своим маленьким шершавым язычком.

Те двое не стали затыкать ей рот. В этом, собственно, не было необходимости, — кто услышит, если она и начнет звать на помощь?

— Бедный малыш, — прошептала она ласково, — со мной ничего не случится, обещаю тебе. — Щенок снова взвизгнул и ткнулся холодным и мокрым носом ей в щеку.

— Вы даже не представляете, как мне приятно это слышать, — донесся до нее ненавистный голос.

Жизлен не повернула головы, она не отрывала глаз от пляшущих по потолку теней, которые отбрасывало пламя очага.

Блэкторн вошел в комнату. Через минуту Уголька уже не было рядом с ней, и она услышала, как он взвизгивает от боли. Она недооценила Блэкторна.

— Твоей хозяйке сейчас не до собачьих ласк, — сказал он, — утешая щенка. — К тому же нам всем ни к чему, чтобы ты слизывал бренди с ее платья, так что лучше иди-ка отсюда. — Отпустив Уголька на пол, он легонько шлепнул его.

Уголек снова запрыгнул на постель, возмущенно огрызаясь, Жизлен взглянула на него, стараясь не обращать внимания на темную, возвышающуюся над ней фигуру.

— Ты такой же упрямый, как твоя хозяйка? — изумился Блэкторн. — Трак! — крикнул он, — будь добр, избавь меня от этого создания.

Возле кровати появился Трактирщик и осторожно взял щенка.

— Что вы хотите, чтобы я с ним сделал? — спросил он. Блэкторн очень пристально всматривался в ее лицо, а она очень старалась не показать волнения.

— Можешь утопить, — произнес Блэкторн задумчиво, или, если хочешь, сверни ему шею.

— Нет! — вырвалось у нее. Ей стало стыдно за свою слабость, но не могла же она позволить им уничтожить несчастное существо.

— Нет? — переспросил Блэкторн, наклоняясь над ней. Вы просите, чтобы я спас вашу маленькую собачку?

Ей захотелось плюнуть ему в лицо, и она пожалела, что не может этого сделать.

— Да, — ответила она, с трудом выдавив из себя это слово.

Тогда он улыбнулся пренебрежительной улыбкой победителя.

— Отнеси собаку экономке и скажи, чтобы присматривала за ней до возвращения Элин. Уверен, моя сестрица с радостью прижмет его к своей груди.

Это было лучшее, на что Жизлен могла надеяться, и, скрепя сердце, она приняла его благодеяние.

— Что мне сказать старухе? — спросил Трактирщик, подходя к двери.

— То, что мы и собирались сказать, — ответил Николас, глядя ей в глаза, и не обращая внимания на ненависть, которой они пылали, — что работа, которой прежде занималась Мамзель, не годится для любовницы английского джентльмена.

— Нет! — возмутилась она, а он улыбнулся и, протянув руку, легонько погладил ее по щеке.

— Я же не говорю, что на самом деле намерен спать с вами, моя крошка, — пояснил он. — Я просто считаю, то слугам Энсли-Холла покажется естественным ваше желание предпочесть мою постель кухне. Как я догадываюсь, вы не рассказывали Элин о своем прошлом. Весьма неосмотрительно с вашей стороны. Если бы она знала, то из кожи вон бы вылезла, лишь бы не допустить моего появления здесь. А теперь она подумает, что ее взбалмошная повариха, как и большинство ваших соотечественниц, не устояла перед соблазном предаться любви за деньги. Вы предпочитаете выйти со мной к карете без скандала, как и подобает приличной женщине, или заставите меня снова применить грубую силу?

— Я бы предпочла, чтобы вы отвели меня к мировому судье.

— Не сомневаюсь, но меня ваши соображения в данном случае не интересуют. Видите ли, я понял, что мне не нравится, когда меня хотят отравить, и где-то в глубине моей души затаилась жажда отмщения. Вам ведь это должно быть понятно, правда, Жизлен? Ведь вы же первая решили убить меня, чтобы отомстить за те несчастья, которые, как вы считаете, свалились на вашу семью по моей вине.

— Так не откладывайте, — гневно произнесла она.

Николас молча покачал головой.

— Предвкушение всегда приятнее самого удовольствия.

— Добровольно я не пойду.

— Сломить сопротивление еще приятнее, — ответил он, и она вдруг заметила, что он держит в руке белоснежный шейный платок. Мгновение — и рот ее был завязан, а на затылке она ощутила тугой узел.

Николас усадил ее, и Жизлен ощутила внезапный приступ слабости. Она ударилась головой, когда боролась с ним, и боль становилась все более отчетливой, но она старалась сидеть спокойно и молча ждала.

Николас был тщательно одет с головы до ног. Блестящие черные сапоги, черный камзол с серебряной отделкой, иссиня-черные панталоны — сущий дьявол, — и Жизлен подумала, что в таком виде он бы вполне мог отправиться прямиком в ад, прихватив с собой и ее.

Блэкторн завернул ее в ярко-зеленую накидку, и она не стала протестовать. Он отлично знал, что накидка принадлежит Элин, но его это не остановило. Он завязал ленты под ее подбородком, касаясь прохладными руками ее кожи, и накинул капюшон ей на голову.

— Чтобы у слуг не появилось лишних подозрений, — пояснил он, задумчиво оглядывая ее. — Мне бы не хотелось, чтобы они считали, что вы уезжаете не по своей воле. Вообще-то они не слишком к вам расположены. Так показалось Траку. Вас здесь считают высокомерной, и будут счастливы узнать, что ради меня вы задрали юбки.

Жизлен бросилась на него, совершенно забыв, что у нее связаны колени, и если бы он не успел ее подхватить, она бы упала.

— Вы нетерпеливы, моя крошка, — произнес он, — впрочем, мы действительно злоупотребили гостеприимством. — Подхватив ее на руки, он плотнее запахнул на ней накидку и опустил капюшон ей на лицо. — Довольно романтично, — сдержанно сообщил он. — Думаю вы не станете попусту тратить время, и сопротивляться, иначе я буду вынужден сделать вам больно, а мне это неприятно. Слуги едва ли придут вам на выручку, если и поймут, что вас увозят против воли. Не упрямьтесь, Жизлен. У вас нет выхода.

Жизлен уговорила себя, что должна смириться с неизбежным, так как он говорил сейчас правду. Никуда не денешься по крайней мере несколько часов, она целиком в его власти. Но рано или поздно у нее появится шанс, и Николас Блэкторн узнает что почем.

Достопочтенный сэр Энтони Уилтон-Грининт поглядывал в окно кареты на плывущие над сельской местностью грозовые облака. Если бы он мог сам решать, то непременно сидел бы в Медоулэндз и ждал пока установится погода. Но Элин твердо решила ехать домой, а он не менее твердо решил ехать с ней, хотя внешне его решительность как всегда не была заметна. Правда, если бы погода была ясной, едва ли у него нашлись бы достаточно веские основания для того, чтобы ехать в карете с отличными рессорами, принадлежащей его однокашнику Кармайклу. Элин знала, что у него новый жеребец, и хотя он не любил ездить верхом без особой необходимости, закрытые экипажи доставляли ему еще меньшее удовольствие. Если бы светило солнце, ему было бы непросто объяснить, почему он готов провести в закрытой карете целых десять часов.

Элин улыбнулась ему, откинув назад светлые локоны. Она принадлежала к немногим женщинам, кого не пугало то, что он так огромен. Кармайкл называл его «Горой», а его последняя любовница, — на редкость живая и изобретательная оперная певичка, чей род был бесконечно талантлив во всех отношениях, употребляла иные, куда более откровенные выражения применительно к его наружности.

Тони со вздохом подумал, что ему будет недоставать Карлотты, недоставать ее зрелых пышных форм, неутомимости в постели, и даже внезапных вспышек гнева. Разумеется, он понимал, что подобными свойствами не должна обладать дама из общества. Он уже свыкся с мыслью, что в его супружеской постели будет совершаться нечто благопристойное, то, что должно происходить в темноте и под одеялом. Однако последнее обстоятельство заставляло его все чаще задумываться о том, чтобы будущая избранница оказалась хотя бы приемлемой.

Элин Фицуотер была весьма приемлемой. Хорошенькая, очень неглупая, и, кроме того, безгранично преданная, подобно хорошо обученному спаниелю. А Энтони, как каждый истинный англичанин, очень любил своих собак. Тони всегда любовался ее мягкими вьющимися волосами и нежно-розовым цветом лица. То, что Элин подойдет ему как ни одна другая, он осознал вскоре после того, как вероломная мисс Стэнли расторгла помолвку. Отчасти его решение было продиктовано и тем, что в данном случае в ближайшие несколько лет он мог ничего не предпринимать. Тони был человек весьма определенный, и всегда точно знал, что ему нравится, а что нет, но старался по возможности быть терпимым. В жизни все у него в общем-то складывалось неплохо — у него было приличное состояние, не слишком высокий, но все же титул, любящие родители, наружность, которую некоторые женщины находили привлекательной, а также весьма недурные успехи в картах и спорте, признанные всеми без исключения. Случалось, что он видел кое-что чересчур отчетливо, но не хотел этого показывать, скрывая свои чувства за любезными манерами.

Элин почти что разрушила все его тщательно продуманные планы. Он был достаточно опытен, чтобы считать, что Элин не совершит необдуманного поступка во время своего первого лондонского сезона. На всякий случай Тони присматривал за ней, готовый вмешаться, если какой-нибудь предприимчивый молодой человек поспешит сделать ей предложение, но, как он и думал, городским юношам не хватало тонкости, чтобы оценить нежную красоту Элин. Близкое знакомство с мисс Стэнли лишний раз убедило его в преимуществах холостяцкой жизни, и он не спешил обменять ее радости на супружескую верность и долг.

Преподобный Элвин Персер возник за его спиной, когда он совершенно этого не ждал. Он был глубоко уверен, что у него еще уйма времени, а Элин надежно укрыта в Энсли-Холле, когда Кармайкл объявил, что его сестра помолвлена. Тогда Тони решил ему признаться. Он клял себя за излишнюю скромность, но Кармайкл уверял, что Элин по уши влюбилась, и клялся, что, заметив с ее стороны хоть какую-то неуверенность в отношении маленького священника, непременно бы вмешался.

Он серьезно отнесся к огорчениям приятеля, и решил подыскать ему невесту. Увы, ни одна не могла сравниться с Элин. А когда этот болван-священник бросил ее, она уехала на континент, прежде чем он успел кинуться следом, к тому же до подписания сомнительного Амьенского мира оставались считанные недели. Вернулась Элин уже не одна, а с подругой, загадочной поварихой, с которой она была неразлучна, и к тому же стала весьма недоверчивой. Тони пришлось немало потрудиться, пока она снова не стала чувствовать себя с ним непринужденно.

Преподобный причинил ей куда больше вреда, чем мог предположить Тони, и, чтобы снова ее приручить, требовалось время.

Впрочем, времени у него было достаточно, так же как и у нее. Элин было еще далеко до тридцати, и даже если бы она еще долго оставалась в девицах, она бы успела нарожать ему целый выводок наследников, среди которых обязательно был бы и мальчик. Так что Тони предполагал подождать еще год-два.

Но не так давно его стало охватывать нетерпение, он начал думать, что совместная жизнь с приятной женщиной не обязательно должна оказаться столь уж непереносимой, как ему представлялось прежде, особенно если этой женщиной будет Элин. К Рождеству он стал беспокоен, опасаясь, что ощущение, которое несет с собой этот семейный праздник, и его собственное нетерпение, толкнут его на необдуманный поступок. С тех пор он старался держаться подальше от Элин, и действовать в соответствии со своими планами, и все же не предпринимать никаких действий становилось все сложнее.

Тони потянулся и переменил позу. Элин взглянула на него.

— Ты терпеть не можешь таких путешествий, напрасно ты настоял на своем. Меня вовсе не надо провожать, я в состоянии самостоятельно преодолеть расстояние между домом брата и своим собственным. Бинни прекрасная компаньонка, а Кармайкл нанимает самых надежных кучеров.

Тони покосился на прекрасную мисс Биннерстоун, которая сейчас сладко посапывала, уронив накрытую чепцом голову, туда, где у представительниц ее пола, как правило, бывает грудь.

— Ну-у, я полагал, что со мной тебе будет веселее, — протянул он.

Нежный румянец окрасил щеки Элин.

— Конечно, Тони, но я не хотела таскать тебя по сельским дорогам в такую мерзкую погоду. Я просто должна была уехать домой, чтобы убедиться, что… что все в порядке.

— Что, с твоей маленькой поварихой ничего не случилось? Жизлен — кажется, так ее зовут? А почему она не поехала с тобой? Думаю, слуги Кармайкла не стали бы ее обижать.

— Вообще-то слуги не очень ей симпатизируют. Она иностранка, и держится от них в стороне. Она не служанка, Тони, она моя подруга.

— Я бы не хотел тебя поучать, дорогая, но ты не должна водить дружбу со служанкой. К тому же слуги обычно и сами этого не любят. Они как никто чувствуют свое место, и дружеские отношения оскорбляют их достоинство.

— Я же говорю тебе, что она не как остальные. Я очень многим обязана Жизлен. Мне трудно тебе это объяснить.

— И не надо. Верю тебе на слово.

Элин изумленно взглянула на него, подумав, что прежде никто не выслушивал ее, не задавая лишних вопросов.

— Спасибо, Тони.

«Из нее получится изумительная жена и мать, — рассеянно думал Тони, наблюдая за Элин, — она ласковая, понимающая, хорошо воспитанная, к тому же, как знать, может, за этими мягкими манерами таится страстная натура».

— Все будет хорошо, — заверил он Элин. — Николас наверняка удрал, лакеи скорее всего решили побаловать себя портвейном, а твоя… подружка, я уверен, жалеет, что не захотела составить тебе компанию.

Он неожиданно замолчал, неприятно пораженный тем, что пришло ему в голову.

— Она ведь просто подруга и все, правда? — не удержавшись спросил он.

Элин, естественно, не поняла намека.

— А кем еще она может мне быть? — удивилась она, — мы же не родственницы, если ты это имеешь в виду.

— Н-не совсем, — буркнул Тони, — единственным, что неизменно раздражало его в Элин, была ее необыкновенная дотошность. Временами из послушного спаниеля она превращалась в яростно вгрызавшегося в кость терьера.

— Нет, я все же не поняла, о чем ты говорил, Тони. Объясни понятнее. Если дело касается Жизлен, то я обязана знать. Достаточно того, что я и так беспокоюсь.

Будь проклят его язык, и зачем только он дал ему волю.

— Это не имеет отношения ни к тебе, ни к ней, — начал он, думая, что успокоит ее. Но упрямое выражение лица Элин свидетельствовало об обратном. Тони вздохнул. В конце концов раз уж он решил жениться на этой женщине, и к тому же рассчитывает, что она родит ему наследников, то стоит заняться ее воспитанием не откладывая.

— Случается, что отношения между женщинами становятся… ну как бы это сказать, слишком близкими, что ли…

Судя по всему, Элин так ничего и не понимала.

— Говори прямо, Тони, что ты темнишь! У нас с Жизлен действительно очень близкие отношения, и я совершенно не понимаю, что здесь дурного.

«О, Господи!», — вздохнув, подумал Тони.

— Бывает, что женщина предпочитает другую женщину, — решительно сказал он.

— Не понимаю, что здесь плохого, я очень часто предпочитаю общество женщин. У нас куда больше общего, к тому же с подругами не приходится обсуждать всякую чепуху, вроде охоты, бокса, политики…

— А я думал, ты интересуешься политикой, — удивился Тони.

— В общем-то да, но не больше, чем всем остальным, — откровенно призналась Элин. — Так все же, Тони, что ты пытаешься мне объяснить?

«Не мытьем, так катаньем», — подумал Тони, мечтая, чтобы мисс Биннерстоун проснулась и тем положила конец этой затянувшейся беседе. Но чертова кукла продолжала храпеть и положение его было абсолютно безвыходным.

— Некоторые женщины, дорогая, предпочитают не просто общение с другими женщинами, но и физическую близость.

Элин сидела очень тихо, вероятно, до нее наконец начал доходить смысл того, о чем они толковали. Щеки ее, прежде только чуть зарозовевшие, теперь залила яркая краска.

— Ты хочешь сказать, они…

Тони кивнул. Разговор начал его забавлять.

— Вот именно, — подтвердил он.

— Но как… нет, не отвечай пожалуйста, — взмолилась Элин.

Тони чувствовал, как его рот расползается в улыбке, но надеялся, что в слабо освещенной карете Элин этого не заметит.

— Я все равно не смог бы тебе объяснить, — ответил он, — так как скорее всего, тебе ничего не известно и о том, что происходит между мужчиной и женщиной. Обычно, английские девушки из хороших семей этого не знают.

— А я знаю, — к его удивлению заявила Элин, — мне рассказывала Жизлен.

Тони решил не тратить времени и не выяснять, откуда это известно Жилли.

— Однако странные разговоры ты ведешь со своей кухаркой, — заметил он.

— Мы с Жилли друг другу доверяем. Ты прав, обычно английские девушки не знают, что происходит между мужчиной и женщиной, когда они любят друг друга, а я хотела понять и спросила у Жилли.

— Ты могла спросить у меня.

Подняв голову, Элин посмотрела на него с таким изумлением, что ее лицо даже снова побледнело. Но прежде чем она успела заговорить, мисс Биннерстоун, выбрав самый неподходящий момент, все-таки проснулась.

— Боже мой, — произнесла она, поправляя съехавшие на бок парик и чепец, — похоже, я задремала и пропустила что-то очень интересное.

Всегда спокойному и благодушному Тони захотелось ее придушить, но он вместо этого откинулся на сиденье, и, сонно прикрыв глаза, ответил:

— Ровным счетом ничего, мисс Биннерстоун. Мы с леди Элин беседовали о погоде.

Мисс Биннерстоун обладала целым рядом несомненных достоинств, к числу которых, увы, не относились деликатность и неразговорчивость. Она принялась без умолку болтать о весенней сырости и плохих дорогах, и теперь уже Тони оставалось только заснуть. Он больше не мог смотреть на Элин. Иначе, к всеобщему замешательству, он бы наклонился и поцеловал ее прямо в приоткрывшиеся от удивления губы.

Жизлен казалось, что она вот-вот потеряет сознание, когда Николас Блэкторн нес ее вниз по длинной скрипучей лестнице Энсли-Холла. Она недооценила его силы. После их яростной схватки, он без труда подхватил ее на руки и вынес к карете. Он был прав, — сопротивляться было бессмысленно. Никто из здешних обитателей не пришел бы ей на помощь, даже зная, что ее увозят вопреки ее желанию. Она притихла. Они уже были на улице. Холодный дождь густо сеял в предутренней мгле, а шелковая накидка плохо защищала от непогоды. Она боялась задрожать у него в руках и не шелохнулась, пока он не бросил ее в дальний угол кареты, шлепнувшись на сиденье напротив. Капюшон, спускаясь ей на глаза, мешал видеть, и она была этому рада. В Энсли-Холле она обрела покой, на который давно не рассчитывала, и сейчас отчетливо понимала, что едва ли вернется сюда снова. Так что даже лучше, что она не видит, как дом исчезает за горизонтом, не то, не дай Бог, она бы еще расчувствовалась. Излишняя сентиментальность и так привела ее к тому незавидному состоянию, в котором она сейчас оказалась. Если бы она не раздумывала, а схватила нож для разделки мяса, и воткнула его в Блэкторна, то успела бы удрать, пока никто не обнаружил его тела. Кроме того, ее подвел Уголек. Последний раз у нее была собака, когда ей было пятнадцать, и с тех пор она ни разу не позволяла себе привязаться ни к одной живой твари. Но когда Элин подарила ей крохотного черного щенка, она не смогла отказаться. Все вышло из-за щенка. Если бы она смогла как ни в чем не бывало смотреть, как Уголек слизывает яд, Николас точно был бы сейчас на том свете. Не позволять сердцу смягчаться, даже на миг, — этот урок она усвоила твердо, — иначе даже самое невинное создание может стать причиной твоего поражения.

Карета, резко дернувшись, тронулась с места, и Жизлен вдруг подумала, что вездесущий Трактирщик исчез. Тряхнув головой, она сбросила капюшон и в упор посмотрела на Николаса.

Он сидел, вытянув перед собой ноги, слегка распустив шейный платок, и поглядывал на нее с внушающим тревогу интересом.

— Вот мы и поехали, — произнес он, и от этих ничего не значащих слов, у Жизлен появилось дурное предчувствие. — Не знаю, сколько часов мы сегодня будем в пути, но, полагаю, нам предстоит скоротать немало времени. Может, подумаем вместе, как нам его провести? — и, наклонившись, он принялся развязывать стягивающую ей рот повязку.

6

— Ну не могла она уехать! — твердила Элин, глядя в упор на своего вышколенного дворецкого. Уилкинс давно недолюбливал Жилли, — ему не нравилось, что она в доме на особом положении, и сейчас в его карих глазах читалось явное торжество.

— Мистер Блэкторн лично сообщили мне, леди Элин, что Мамзель будет сопровождать его в путешествии в Шотландию, потому что она устала зарабатывать себе на жизнь в кухне, и решила избрать более простой способ.

Страдальческое выражение на лице Уилкинса свидетельствовало о том, что как раз он-то ничего другого от уроженки Франции и не ожидал.

— В Шотландию? — раздался у нее за спиной голос Тони, — в таком случае он определенно не получил известие о кончине Джейсона Харгроува, иначе он бы наверняка поспешил в противоположную сторону.

— В Энсли-Холле не получали никаких известий, — вступила в разговор миссис Рафферти, недовольно поджимая губы. — Разве что, одно письмо, мятое и грязное, для Мамзель, оно пришло уже после их отъезда, и сейчас лежит у вас в комнате, леди Элин. Кроме того, мистеру Блэкторну было не до новостей.

— Он что, был все время пьян? — спросил Тони, подходя, и в знак поддержки беря Элин за предплечье.

— Нет, сэр, болен. Я прямо чуть с ума не сошла, до того растерялась. От мистера Блэкторна чего хочешь можно ожидать, взял бы да помер под крышей у леди Элин, и что бы тогда люди сказали?

— Сказали бы, что Николас Блэкторн до гробовой доски был весьма неосмотрителен, — высказал предположение Тони.

— Тони, они уверяют, что Жилли уехала с Николасом. Что она… согласилась стать его любовницей. — Ведь вы именно это имели в виду? — она вопросительно взглянула на Уилкинса.

У дворецкого хватило ума сообразить, что его радость по поводу отъезда поварихи не совпадает с теми ощущениями, что испытывает его хозяйка, — и он, напустив на себя подобострастное выражение, произнес:

— Но так сказали сам господин Блэкторн и этот его наглый слуга.

— Да не могла она… не стала бы… не написав ни слова… — к своему стыду, Элин почувствовала, как по ее щекам побежали слезы.

Трое ее собеседников беспомощно наблюдали за ней. Злорадство Уилкинса и миссис Рафферти мгновенно испарилось, когда они увидели, как огорчена их хозяйка. Таким образом Тони был вынужден взять все в свои руки. Придерживая Элин за талию, он с безошибочным чутьем повел ее в розовую гостиную. Усадив ее в кресло, он не давал ей говорить, дожидаясь пока явится Уилкинс с бутылкой шерри, и не отходил от нее до тех пор, пока она не опустошила рюмку наполовину и слезы ее не просохли.

— Так уже лучше, — произнес он, тоже беря рюмку и устраиваясь напротив нее, — красивый, спокойный и необычайно величественный на фоне изящного убранства этого помещения. — Ну теперь, я надеюсь, ты объяснишь, что привело тебя в такое волнение? Я понимаю, что тебя утомила дорога, что ты была очень привязана к этой женщине, но ей-богу же Элин, ты становишься слишком чувствительна.

— Тони, я не просто к ней привязана, я обязана Жилли жизнью, и я не имею права отвернуться от нее, если она попала в беду.

Тони помолчал.

— Что заставляет тебя думать, что она попала в беду? — наконец спросил он. Я терпеть не могу высокомерия, но то, что кажется совершенно неприемлемым даме из общества, может вполне устраивать женщину, чье положение менее благополучно.

— Как твою любовницу? — фыркнула Элин в ответ.

Тони и глазом не моргнул.

— У меня нет любовницы.

— Не стоит меня обманывать. Я все знаю о Божественной Карлотте, Кармайкл мне о ней рассказывал, и, судя по всему, она восхитительная женщина, — равнодушно произнесла Элин, стараясь не выказывать волнения.

Ее последние слова раздосадовали Тони.

— Кармайкл совершенно напрасно болтает. Между прочим, эта связь была серьезной.

— Но я думала, вы с ней просто поссорились, — сказала Элин растерявшись.

— Правда? Собственно, я не знаю, зачем тебе затруднять себя размышлениями на эту тему, и что именно заставило тебя прийти к подобному заключению.

Тони был явно рассержен, и, более того, смущен — обстоятельство несомненно развеселившее бы Элин в более благоприятную минуту.

— Что? То, что ты уделяешь слишком много времени мне. Я подумала, что, разозлившись на свою любовницу, ты решил, что вы оба должны немного остыть.

— Зато ты уделяешь слишком много времени своим фантазиям, включая и последнюю, — эту проклятую Жизлен, — так, кажется, ее зовут?

— Не смей так говорить. Она моя подруга. Я не брошу ее в беде.

— Да почему ты вбила себе в голову, что она в беде? Неужели ты не способна понять, что она всего-навсего нашла более легкий способ зарабатывать деньги.

— Я прекрасно знаю, что ей это совершенно ни к чему. Я пригласила ее сюда, как мою компаньонку и друга. Она сама настояла на том, чтобы жить со слугами и работать на кухне, вместо того чтобы наслаждаться жизнью. Мне для нее ничего не жалко, она бы ни в чем не знала отказа.

— В таком случае, может, это любовь с первого взгляда? Блэкторн чертовски привлекательный мужчина.

— Возможно, — с сомнением ответила Элин, — ты и прав, Николас по-своему привлекателен. Я допускаю, что Жизлен могла влюбиться…

Тони отчего-то не понравилось, что она быстро с ним согласилась.

— Даже куда более опытные женщины попадались в его сети. Его романы всегда безрассудны, и не делают ему чести, — добавил он.

— Жилли ни за что бы не убежала, если бы не влюбилась. Только, если Николас был при смерти, я не понимаю, когда они могли успеть полюбить друг друга.

— Милая Элин, даже если уважаемая Жизлен вообразила, что она влюблена в Блэкторна, то уж он-то, я уверен, не страдал подобными романтическими заблуждениями.

Элин только упрямо мотала головой, сжимая в руке рюмку с недопитым шерри.

— Я не могу поверить, Тони. Пускай я глупая. Я, конечно, должна смириться — в конце концов едва ли Жилли похитили против ее воли среди бела дня. Но почему она даже записки мне не оставила на прощание?

Неожиданно оба они насторожились, услышав странный шорох возле двери. Затем их взгляды встретились.

— Крысы, Элин? — деловито поинтересовался Тони.

Дверь приоткрылась, и маленький черный щенок Жизлен, жалобно поскуливая, вбежал в комнату. Следом за ним появилась неповоротливая служанка. Она нагнулась, чтобы подхватить собаку на руки, но шустрый щенок успел запрыгнуть на обтянутые шелком колени Элин. Служанка залилась краской, и запинаясь что-то забормотала.

— Простите, ваша светлость, — обратилась она к Элин, которая с сочувствием подумала, что бедняжке едва ли часто доводилось разговаривать с кем-то более высокопоставленным, чем старшая горничная. — Пес убежал, а я пообещала миссис Рафферти, что глаз с него не спущу. Я его сейчас заберу…

Она протянула к нему свои большие натруженные руки, но неблагодарное создание лишь громко завыло в ответ.

— Как тебя зовут? — обратилась Элин к девушке, стараясь говорить как можно ласковей, чтобы та перестала бояться.

— Глэдис, ваша светлость. Я не хотела ничего дурного, а миссис Рафферти оторвет мне голову, если узнает, что я была здесь и с вами разговаривала, и что песик от меня удрал. Знаете, Мамзель ко мне так хорошо относилась, и, по-моему, они все не правильно поступили, когда разрешили этому господину ее отсюда забрать, потому что она, может, вовсе и не хотела ехать. И почему она оставила здесь Уголька, если он увез ее по-хорошему, скажите на милость?

Последние слова девушка произнесла скороговоркой, видимо, понимая, какую вольность она себе позволяет. У Элин неприятно засосало под ложечкой, ее замутило, и она подумала, что Тони напрасно заставил ее выпить шерри.

— Ты хочешь сказать, Глэдис, что Мамзель уехала не по своей воле? — спросила она, стараясь не выдать волнения.

— Не знаю, ваша светлость. Только после того, как она отнесла мистеру Блэкторну поднос с обедом, она больше не появилась и я слышала, как кто-то наверху дрался. А потом он ходил по дому, а мне не велели заходить в комнату и убирать посуду. А утром, когда я вошла, осколки валялись по всему полу и постель была перевернута.

— Мне неприятно говорить об этом, — наконец подал голос Тони, — но все не так уж трудно объяснить.

— Порыв страсти? — Элин бросила на него полный негодования взгляд, — сомневаюсь. Что еще, Глэдис?

— Я видела, как они уезжали. Он ее нес, мисс.

— А она сопротивлялась? — деловито поинтересовался Тони.

— Не знаю. Мне было не видно, — вынуждена была признаться Глэдис.

— Но как все же она себя вела на руках у мистера Блэкторна? — не отступал Тони.

— Я не могла как следует разглядеть. Она была завернута с головы до ног в зеленую накидку ее светлости. Похоже, она положила голову ему на плечо.

— Ну вот мы и добрались до истины, — заключил Тони. — Она уютно устроилась в руках у своего любовника, прихватив с собой твою накидку. Улетела на крыльях любви, и без малейших раздумий бросила тебя и свою собаку. Доверяй после этого французам. Народ, представители которого с такой легкостью готовы перерезать друг другу глотки, не заслуживает доверия.

— Временами, Тони, мне кажется, что я не получаю особого удовольствия от твоего общества, — гневно сказала Элин. — Это не означает, что я не признательна тебе за то, что ты проводил меня до дому в такую отвратительную погоду, так же как и за твои попытки объяснить исчезновение Жилли некими галльскими причудами, но почему бы тебе теперь не перебраться в гостиницу? Тем более что я не смогу обеспечить тебя надлежащей едой в связи с тем, что моя повариха сбежала.

Тони встал и его мощная фигура сейчас выглядела грозной.

— Отведите собаку на кухню, — распорядился он, стараясь говорить как можно сдержаннее, и Глэдис кинулась выполнять его приказание.

Возле двери девушка задержалась, прижимая к груди непослушного щенка.

— Наверное, я еще должна отдать вам вот это, ваша светлость, — сказала она, запуская руку в карман передника, и вытаскивая оттуда листок бумаги. — Миссис Рафферти велела мне принести письмо ей, но оно ведь было в вашей комнате, и наверное, оно вам.

Элин взяла у нее письмо.

— «Гражданке Жизлен де Лориньи», — прочитала она. — Странно, мне казалось, они уже перестали так обращаться друг к другу. Кроме того, я считала, что фамилия Жизлен — Сау. Но адрес верный.

— Де Лориньи, — задумчиво произнес Тони. — Мне знакома эта фамилия. Почему бы тебе его не прочитать?

— Ни в коем случае! — рассердилась Элин. — Это непорядочно. — Она тепло улыбнулась служанке. — Спасибо, Глэдис. Ты очень мне помогла.

Она закрыла дверь за маленькой толстушкой, положила письмо в карман, и только после этого повернулась и взглянула на Тони. Элин понимала, что ей будет очень непросто переломить его волю и устоять перед обезоруживающим обаянием, но она приготовилась к борьбе.

— А теперь, Элин, — произнес он, надвигаясь на нее, — ты расскажешь мне, какие мысли роятся в твоей хитроумной головке.

Для начала Элин заняла оборонительную позицию.

— Ей-богу никаких, Тони. Ты уверяешь, что Жилли уехала потому, что предпочла предаться пороку и я, пожалуй, склоняюсь к тому, что твое предположение справедливо. Мне будет ее очень не хватать, но ничего не поделаешь, — и, сделав над собой усилие, Элин улыбнулась ему.

Тони и бровью не повел.

— Лгунья, — решительно заявил он. — Я знаю тебя почти с пеленок, Элли. Не надейся обдурить меня. Ты только что окончательно убедила себя в том, что ее похитили…

Элин поняла, что все попытки обвести его вокруг пальца бесполезны. Тони слишком хорошо ее знает.

— Накидка, — призналась она. — Жилли ненавидит эту накидку. Она и вправду какого-то неудачного желто-зеленого оттенка, да к тому же с кирпичной отделкой, и она тысячу раз повторяла, что ее надо сжечь. Она всегда старалась исправить мой вкус, — голос Элин задрожал.

— Она жива, Элин, — попытался утешить ее Тони, — ты не должна думать ничего плохого.

— Не могу, Тони. Жилли бы ни за что не взяла этой накидки по собственному желанию, ни за что бы не надела ее, пускаясь в романтическое приключение. Она бы наверняка захотела выглядеть как можно лучше, уезжая со своим любовником, а не походить на… на облезлую лягушку.

— Допустим, — согласился Тони. — Давай представим, что Николас похитил ее. Зачем? Твой дворецкий утверждает, что он был все это время тяжело болен. Ты полагаешь, у него в голове помутилось? Конечно, Блэкторны очень неуравновешены. Думаешь, он окончательно рехнулся?

— Понятия не имею, — упрямо твердила Элин, — только Жилли уехала с ним не по своей воле.

Тони не двинулся с места и ничего не сказал. Затем он подошел, протянул к ней свои крупные руки и легонько взял ее за плечи.

— Насколько я понимаю, надежда, что ты оставишь все как есть, и не станешь вмешиваться, ничтожно мала?

— Отсутствует вовсе. Жилли спасла мне жизнь и я ее не брошу в беде.

— Что значит спасла тебе жизнь? — спросил Тони, неожиданно забеспокоившись, — тебе что угрожала опасность..?

Элин покачала головой.

— Это все слишком сложно объяснить. Достаточно сказать, что Жилли для меня очень много значит. Я ее не оставлю.

— Вернувшись в Лондон, я смогу прибегнуть к помощи властей, — предложил Тони, — С тех пор, как беглецы уехали, прошло не меньше двух дней — твоя подруга уже скомпрометирована, если, как ты полагаешь, это похищение. И вот что я тебе скажу, из-за Блэкторна так и так поднимется шум, его будут искать, потому что от его руки погиб Харгроув. Рано или поздно, он будет вынужден явиться в Лондон, а Жилли вернется к тебе.

Элин постаралась ответить ему как можно любезнее.

— Ты очень рассудителен, Тони, — сказала она, стараясь казаться спокойной.

— При чем тут моя рассудительность? Ты ведь не собираешься сидеть здесь и дожидаться новостей, не так ли? Ты решила отправиться следом за ними?

Элин решила, что отпираться бессмысленно. Тони угадал. Он и в самом деле очень хорошо ее знал.

— Прости, Тони. Но это мой долг, — честно призналась она. — А ты можешь сказать Кармайклу, что пытался меня остановить.

— Я не собираюсь ничего объяснять Кармайклу.

— Не собираешься?

— Едва ли я в ближайшее время увижу его, — решительно произнёс он, — если буду гоняться за Блэкторном.

Элин бросилась ему на шею и крепко обняла.

— Благослови тебя Господь, Тони, я всегда знала, что могу на тебя рассчитывать, — воскликнула она. К ее удивлению, его руки тоже обвились вокруг нее и с минуту, показавшуюся ей очень долгой, не разжимались.

— Только не забывай больше никогда об этом, — сказал он, глядя на нее сверху вниз, и ей показалось, что он хочет ее поцеловать.

«Чепуха», — подумала Элин минутой позже, когда он отстранился от нее.

— Насколько я понимаю, уговаривать тебя остаться дома, доверив поиски мне, бессмысленно?

— Совершенно бессмысленно. Только, пожалуйста, не беспокойся о моей репутации. Мы возьмем с собой Бинни и твоего лакея. Николасу не придет в голову, что мы едем за ними, и мы их быстро догоним. Он наверняка полагает, что у бедняжки Жилли нет в целом свете ни одного близкого друга.

— Боюсь, что тебе предстоит убедиться в том, что от сплетен не скроешься, — заметил Тони. Элин охватили сомнения.

— Ой, Тони, я не могу ставить тебя под удар, если ты думаешь, что все узнают, то лучше мне поехать одной. Я не переживу, если… если все получится так, что тебе… что мне…

Будучи настоящим джентльменом, Тони прервал ее беспомощное бормотанье.

— Пусть это не волнует тебя, детка. Я знаю, что делаю.

Элин улыбнулась, и в ее глазах блеснули слезы благодарности. Мысль о том, что она поставит Тони перед вынужденной необходимостью жениться на ней, привела ее в ужас. Но Тони она доверяла во всем.

— А сейчас я, пожалуй, отправляюсь в «Корону и вепря» и сниму комнату на ночь. Я заеду за тобой завтра рано утром, после того, как ты как следует отдохнешь, и мы помчимся за нашими беглецами.

— Благодарю тебя. Тони. Я действительно могу на тебя положиться.

Элин смотрела, как он уходит, и глаза ее все еще туманились от слез. Ей потребуется не меньше часа, чтобы собрать необходимые вещи. Еще час, чтобы обсудить все с Бинни, и посвятить ее в их планы. Так что можно надеяться, что дождь за это время прекратится. Она сама ужасно не любила путешествовать в холод и сырость, а Бинни наверняка будет упрямиться. Но у нее нет выхода. Если она послушно уляжется спать, Тони, сдержав слово, наверняка отправится вслед за ее негодником-братцем, а ей останется лишь бездействовать. А она с этим как раз и не намерена мириться. Она лучше подождет его возле ступенек «Короны и вепря». Ну и, конечно, у нее будет возможность наслаждаться драгоценным обществом Тони еще самое малое сутки. Что поделаешь, если она так испорчена, что •способна извлекать для себя выгоду даже из похищения Жилли.

Жизлен предполагала, что они едут на север. Этот мерзкий слуга-телохранитель выполнял еще и обязанности кучера, так что у нее не было возможности что-то узнать хотя бы из обрывков их разговоров. Зато меняющийся пейзаж и становящийся все более прохладным воздух свидетельствовали о том, что ее догадка верна.

Весна! Что знают об этом времени года хладнокровные англичане? Ледяные ветры да частые дожди продолжаются до разгара лета, и начало апреля можно легко спутать с декабрем. В Париже сейчас цветут деревья. Воздух мягкий и теплый. Только вот улицы до сих пор обагрены кровью тысяч погибших. Жизлен не верила в так называемый Амьенский мир, ненадежное затишье, которое наступило в Европе с прошлого марта. Она не верила в то, что французы способны разумно устроить свою жизнь. Она не верила обещаниям Бонапарта, она жила мгновением, часом, днем.

Лучше уж она останется здесь, пускай и в плену у человека, которого она ненавидит. Само его присутствие будоражило ее, ненависть давала силы жить, ненавидя жизнь и его. Пока она рядом с ним, она способна мстить. А если можно мстить, то жить стоит. Надо сказать, что, очутившись в этом проклятом экипаже, она усомнилась в последнем. Тусклый утренний свет почти не проникал внутрь видавшей виды развалюхи, а руки Блэкторна, развязывавшие шейный платок, который душил ее, показались ей неловкими и горячими.

Ей, конечно, хотелось ударить его. Очевидно, с этого ожидал, и потому не стал откидываться назад, а сидел, наклонясь к ней так, чтобы ей было совсем не сложно до него дотянуться.

— А что будет с моими руками? — спросила она негромко, но со злостью.

— С руками?

— Вы собираетесь развязать их?

— Но разве я могу быть уверен, что вы снова не нападете на меня, если я сделаю подобную глупость? Или, может, вы дадите честное слово?

— Не дам.

Он кивнул, и в его темных глазах промелькнуло удивление.

— Собственно, я на это и не рассчитывал. А поскольку я не желаю снова принимать участие в соревнованиях по боксу, то я не стану вас развязывать. По крайней мере до тех пор, пока вам не захочется узнать, какие у меня планы.

— А какие у вас планы?

— Я думаю, вы должны меня понять. Вы чуть не убили меня, причем дважды. Первый раз отравленным бульоном, и именно вам я обязан самым ужасным из ощущений, которое я испытал за свою и без того полную ужасов жизнь. А второй раз вы хотели убить меня голыми руками. Я весь в синяках.

— Полную ужасов жизнь? — переспросила она, пытаясь сдержать ярость. — И чем же это ваша жизнь так уж ужасна? Вы что, голодали? Вас избивали? Или, может, вы были вынуждены смотреть, как ваших родных терзает кровожадная толпа? Или вы..?

— Голодал? — удивился он, — подвергался побоям? А скажите, как это вам удалось убежать от ненасытной мадам Гильотины? — голос его не выражал ничего, кроме обыкновенного любопытства. — Насколько мне известно, всю вашу семью отправили на плаху. Я был приятно удивлен, когда узнал, что вы спаслись, — на его лице появилась неестественная улыбка, когда он произносил эту откровенную ложь. — Так как же вам это удалось, Жизлен? Где вы провели последние десять лет жизни?

— В монастыре, — ответила она.

Он усмехнулся.

— Не похоже, чтобы вас там приучили к христианскому смирению. Разве не учил Христос подставлять другую щеку? Подобная жажда отмщения напоминает скорее о Ветхом завете. Что же я такое сделал, почему вызываю у вас столь кровожадные желания? Ведь не я же был вдохновителем террора. Если бы я находился на территории Франции, возможно, и меня бы казнили тоже как представителя деградировавшей и распутной знати.

— Если вы забыли, в чем ваша вина, то я не стану попусту тратить время и напоминать вам, — ответила Жизлен, и отвернувшись стала смотреть в окно на начинающие зеленеть деревья.

Николас схватил ее безжалостной рукой за подбородок и заставил повернуть к нему голову.

— Освежите-ка мои воспоминания, — сказал он тихо, но голос его был таким же железным, как хватка. Вопреки здравому смыслу, Жизлен ужасно не хотелось вспоминать мгновения, которые она пережила когда-то в парке имения Сан Дут. Не хотелось вспоминать стыд, который она ощутила, когда ее первое чувство было втоптано в грязь. Напомнить ему — означало напомнить себе о своей слабости, и значит, испытать ее вновь.

— Знаете, — осторожно начала она, — я не чувствительна к боли. Если вам кажется, что вы сможете что-то выпытать у меня, сделав мне больно, то вы ошибаетесь. Если, конечно, вы не из тех извращенцев, кому доставляет удовольствие причинять другим боль.

Мгновение он не двигался. Его рука, сжимавшая ее подбородок, не расслабилась. Он лишь наблюдал за ней из-под слегка опущенных век.

— Я — любитель других удовольствий, — вдруг сказал он, — позвольте вам продемонстрировать. — И, к ее изумлению и ужасу, он наклонился и поцеловал ее.

Жизлен была готова к грубому насилию, к тому, что его губы вопьются в нее, — тогда она исчезла бы в том, никому не известном уголке своего сознания, где никто не мог ее найти. Но обманчивая легкость, с какой он касался ее рта, напоминала ласку. А ласки она не знала почти десять долгих лет.

Если бы у нее были свободны руки, она бы ударила его. Но сейчас ей оставалось только покориться. Его пальцы продолжали впиваться в ее подбородок, заставляя завыть, ощущая сладость его поцелуя.

А потому Блэкторн отпустил ее, откинулся назад, на потертое кожаное сиденье, и глаза его стали задумчивыми.

— Они не многому обучили вас в монастыре, — пробормотал он. — Мне придется заняться вашим образованием.

Он замолчал, и, поудобней устроившись в углу, заснул.

Жизлен оставалось лишь наблюдать за ним в постепенно становящемся более ярким свете, ощущая на губах влажный след его поцелуя, и дрожа от негодования и еще какого-то необъяснимого чувства. Постепенно и она забылась тревожным сном.

Жизлен привыкла к невзгодам. Привыкла промерзать до костей, когда скованные холодом ноги не желают слушаться. Она пережила страх, голод и жестокость, поэтому трястись по дорогам в старой карете было для нее далеко не самым ужасным испытанием. Связанные запястья и колени, правда, мешали ей удерживаться, когда экипаж подпрыгивал и раскачивался на ухабах, однако она убеждала себя, что это путешествие не худшее из того, что ей пришлось перенести. И все же, в глубине души таилось сомнение, — раньше она по крайней мере была избавлена от опасной близости с Николасом Блэкторном. Он спал, и ему не мешали ни неровный ход экипажа, ни пронизывающий холод, ни переживания его пленницы. Сон его был до того глубок, что у Жизлен мелькнула слабая надежда, что попавший в его организм яд все же положит конец его существованию. Увы, он захрапел. Тогда Жизлен лягнула его, вытянув связанные вместе ноги. Николас не проснулся, но хотя бы временно перестал храпеть, потянулся, и что-то пробормотал во сне.

7

Ей необходимо было сосредоточиться, занять чем-то мысли, чтобы не думать о том, что ей становится все трудней сносить неудобства. И она принялась вспоминать, чувствуя, как ненависть закипает в ней с новой силой. В двадцать два Николас Блэкторн был красив.

Светлая, золотистая кожа, темные волосы, синие, цвета полуночного неба, глаза. Через двенадцать, почти тринадцать лет, он больше не был похож на ангела. Глубокие складки прорезали прежде прекрасное лицо. Глаза потухли и казались усталыми, губы кривились в циничной усмешке. Волосы все еще оставались густыми и очень темными, и лишь одна серебристая прядь свидетельствовала о быстротечности времени. Конечно, женщины все равно находили его обольстительным. Он оставался стройным, сильным, белозубым. Несомненно, столь привлекательная наружность легко возбуждала мечты. Жизлен перестала мечтать десять лет назад. Она смотрела на него через разделявшее их пространство и размышляла о том, что разумнее предпринять, — сбежать, или все же убить его?

— Ну что, вы довольны? — спросил Николас любезно, не открывая глаз. Жизлен не ответила, и только плотнее прижалась к спинке сиденья, выжидая. Он открыл глаза, показавшиеся ей сейчас совсем темными, почти черными. — В следующий раз, если вы лягнете меня, я отвечу тем же, — процедил он сквозь зубы.

Жизлен отвернулась от него и стала снова смотреть в окно. Время близилось к полудню, в дороге они были с рассвета, и ей требовалось огромное усилие, чтобы по-прежнему сидеть прямо, к тому же она ощущала ужасную сонливость, и эта непростительная слабость безумно злила ее.

Николас подался вперед, слишком близко к ней, а она пожалела, что у нее не хватает смелости плюнуть ему в лицо.

— Есть ли какие-нибудь пожелания? — поинтересовался он, и в его вкрадчивом голосе слышалось ехидство. — Может, я смогу сделать наше путешествие более приятным?

Жизлен повернула голову и смотрела на него, не скрывая ненависти.

— Можете, если выпрыгнете из кареты.

Николас улыбнулся, но это был скорее дурной знак.

— Разве вам не хотелось бы остановиться? Я полагаю, после стольких часов пути вам это совершенно необходимо.

Жизлен не ответила. Стоит сдаться один раз, как за ним последуют и другие. Лучше она останется сидеть в этой карете, пока ее не разорвет на части, чем попросит его об одолжении.

Николас снова откинулся назад, продолжая наблюдать за ней.

— Пожалуй, тут я все-таки склонен проявить благородство. Все равно в конце концов вы на коленях будете умолять меня, чтобы я остановился, — и, протянув руку, он дважды стукнул в крышу экипажа. Жизлен хотелось отсесть от него подальше, но теснота кареты заставляла ее сохранять неподвижность.

— Разумеется, стоя на коленях, вы могли бы сделать кое-что куда более приятное для меня. Лицо Жизлен осталось неподвижным, и она сдерживалась изо всех сил, чтобы не кинуться на него, сознавая, что в ее положении это бессмысленно. Она сидела очень тихо, пытаясь умерить свой гнев. — Впрочем, воспитанная в монастыре, девушка вроде вас не может понять, о чем я толкую, — пробормотал Николас. — Но это даже лучше, потому что я с удовольствием сам займусь вами.

Карета резко затормозила, связанные руки Жизлен не позволяли ей схватиться за сиденье, чтобы удержаться, и она, не удержав равновесия, упала на него.

Николас поймал ее, и его сильные руки не показались ей сейчас грубыми.

— Вот это нетерпение, — тихо сказал он. — Ну подождали бы хоть до гостиницы.

Жизлен отшатнулась от него, и снова застыла на сиденье напротив.

— Мы что, едем в гостиницу? — спросила она едва слышно. — А не покажется ли там странным, то, что я связана?

— А я вас развяжу, — беспечно ответил он, — я верю, то вы будете послушной.

— Но почему? Мне нечего терять, а если я позову на помощь, может, кто-то и отзовется…

— Сомневаюсь. Но можете попробовать. Правда, вы скоро убедитесь, что ваше положение весьма незавидно. Во-первых, несмотря на превосходное произношение, в вас немедленно узнают француженку, а англичане всегда предпочтут встать на сторону соотечественника. Тем более вы — представительница нации, которая перерезала высшее сословие, и почти десять лет не прекращала с нами воевать. Во-вторых, вы одеты как служанка, а я — как джентльмен. Наше общество полно предрассудков, никто не поднимет руки на джентльмена, чтобы помочь крестьянке.

— Крестьянке? — удивленно переспросила Жизлен.

— Крестьянке, — твердо ответил Николас. — Так что решайте сами. Мой вам совет, хотя я понимаю, что вы едва ли сочтете возможным принять его, — дождитесь более удобного случая. Если вы поднимите шум как только мы остановимся, кто знает, когда вам удастся воспользоваться уборной. А если вы проявите терпение, то наверняка у вас появится возможность убить меня.

Хорошо, что руки ее были крепко связаны, иначе она бы обязательно съездила по его насмешливой физиономии.

— Ошибаетесь, — ответила она тихо, но решительно.

— В чем?

— Я собираюсь воспользоваться вашим восхитительным советом. Если я попрошу помощи, то самое большее, смогу рассчитывать, что мне помогут скрыться от вас, а я бы предпочла все же сначала вас убить.

— Редкостная кровожадность… Я знал, что смогу с вами договориться. Протяните-ка руки.

— Зачем?

Он вздохнул, показывая, что его утомили ее вопросы.

— Вы разве не чувствуете, что карета останавливается? Мы возле гостиницы. Я полагаю, вам хочется войти туда как можно скорее, а я, как джентльмен, готов развязать вам руки, чтобы вы сами освободили свои коленки. Поверьте, я бы с удовольствием залез к вам под юбку, но, боюсь, мне будет трудно задержаться возле коленок, да я и не уверен, что вам это доставит удовольствие.

Жизлен молча протянула ему руки, рассеянно отметив, что они дрожат от усталости. Она ничего не могла с этим поделать. Ей было ненавистна слабость, которую она проявляла перед врагом, но тело перестало подчиняться ей. Придется поберечь силы, чтобы взять над ним верх, когда появится возможность.

Блэкторн ничего не сказал, хотя и заметил, как у нее устали руки. Он связал их не слишком крепко, и все же они затекли, и Жизлен непроизвольно вскрикнула.

Нагнувшись, она попыталась развязать веревку, стягивавшую ей колени, но онемевшие пальцы стали неловкими и запутались в широких складках юбки. Николас, не скрывая удивления, наблюдал, как она возится с узлом.

Когда карета резко остановилась, она ухитрилась кое-как удержать равновесие, хотя ноги ее все еще были связаны.

Николас наклонился, отстранил ее руки, и быстро и ловко развязал веревку.

— Вы, может, и не торопитесь, а мне порядком надоело трястись в этой развалюхе.

Трактирщик уже стоял возле дверцы и успел опустить подножку. Николас, твердо ступая, спустился на землю, а затем протянул ей руку, изобразив на лице подобие любезной улыбки.

Жизлен не собиралась принимать его помощь. Однако, как только она попыталась сделать шаг, у нее подкосились ноги, и она полетела прямо на Николаса Блэкторна. Он подхватил ее и понес к входу в дом без видимых усилий.

— Моей жене нездоровится, — сообщил он с порога, решительно распахнув дверь маленькой гостиницы. — Ежемесячное недомогание.

Жизлен локтем поддала ему под ребра, и, к ее удовольствию, он ойкнул от боли. На мгновение он расслабил руки, и она подумала, что сейчас упадет прямо на деревянный пол, но его мышцы снова напряглись, и она успокоилась. Блэкторн прошел через небольшой круглый плохо освещенный общий зал и, поднявшись по крутой лестнице, внес ее в отдельную комнату. Он кинул Жизлен на стул с такой силой, что у нее хрустнули кости, но она в ответ лишь мило улыбнулась.

— Благодарю, дорогой, — сказала она сладким голосом.

Хозяин гостиницы поднялся за ними, сияя от удовольствия.

— У нас не слишком часто останавливаются знатные гости, — сообщил он. — Мы постараемся вам угодить, ваша честь. Еда у нас отличная — отварная ягнятина, до того нежная, что придется по вкусу даже госпоже, и добрый английский пудинг с густейшими сливками.

При мысли о подобном меню притворная улыбка мигом слетела с ее лица. Она уже успела привязаться к приютившей ее стране, к сочной зелени ее полей и лугов, к людям, относившимся к ней более чем сдержанно, и даже готова была смириться с вечной непогодой и непрекращающимся дождем. Но вот английскую кухню она просто возненавидела. Николас насмешливо взглянул на нее, и у нее появилось неприятное ощущение, что он может читать ее мысли.

— Моя жена не голодна, — сообщил он. — Ей лучше вначале немного отдохнуть, побыть одной, а вы пока приготовьте-ка для меня хороший ромовый пунш… Э-э… в вашем заведении ведь нет черного хода, насколько я понимаю?

Хозяин гостиницы никак не мог прийти в себя оттого, что ему оказали честь столь важные постояльцы, поэтому даже такой необычный вопрос ничуть не удивил его.

— Нет, сэр. Отсюда больше никак не выйти. Тут только одна лестница. Наша гостиница скромная, нас не часто посещают благородные господа, и я боюсь…

Николас, положив руку на плечо невысокого человечка, осторожно подтолкнул его к двери.

— Все в порядке, дружище. Я просто беспокоюсь, как бы моя супруга не заблудилась, если ей наскучит быть здесь одной. Так что мне лучше устроиться так, чтобы хорошо видеть лестницу.

— В общем зале лестница видна отовсюду, — простодушно ответил хозяин.

Николас повернул голову и, лукаво глянув на Жизлен, произнес:

— Отлично. Отдохни как следует, моя милая.

Жизлен подождала, пока за ними закроется дверь, и лишь потом попыталась встать на ноги. Первый же шаг причинил ей невыносимую муку, и она беспомощно упала на колени. Но все же, собрав силы, она поднялась и ей понадобилось минут пять, чтобы отыскать удобства, без которых не в состоянии обойтись ни одно человеческое создание. Вскоре она почувствовала себя значительно бодрее, но тут ее взгляд нечаянно упал на зеркало.

Уродливая зеленая накидка Элин болталась на ее плечах. Платье спереди задубело, впитав пролитый бренди, спутанные волосы висели вдоль бледного лица, как у ведьмы, а в глазах поблескивали злобные огоньки. Едва ли слуги Энсли-Холла узнали бы в ней сейчас тихую и сдержанную Мамзель.

Она плеснула водой себе в лицо, и попробовала кое-как уложить волосы. Хотя в общем-то не это было сейчас важно. Важно было — суметь убежать от Николаса Блэкторна, пока не все потеряно. «А что я могу еще потерять?» — спросила она себя. Семью она уже потеряла — отца, мать и младшего брата. Да и у нее самой все позади, — во всяком случае времена, когда она была наивной и юной, давно миновали. У нее оставалось так немного — ненадежный покой и верная дружба. Но роковой приезд Блэкторна в Энсди-Холл лишил ее и того и другого.

Нет, она убежит только после того, как отправит Николаса туда, где ему следует находиться, но сейчас она на всякий случай оглядывала то, что ее окружало, чтобы иметь стратегический план отступления. Небольшие окошки, видимо, были не слишком плотно прикрыты, и ветер с шумом постукивал рамами. Но, к сожалению, снаружи не за что было зацепиться, так что скорее всего, попробовав вылезти, она бы упала и сломала ногу.

Комната была небольшой и тесной, а камин сильно дымил. Стулья показались ей неудобными, стол не слишком чистым, а ковер на полу пыльным. То, что по соседству находилась спальня, отнюдь не прибавляло ей спокойствия, тем более что там стояла всего одна кровать. Большая и украшенная пологом с кистями, которые скорее всего густо населены блохами. Жизлен, усмехнувшись, подумала о том, что скажет его светлость, когда его покусают блохи. Наверное, он в жизни не видел ни одной блохи. В отличие от нее. Ей-то приходилось встречаться с любыми паразитами — от блох и вшей до мокриц и крыс, и самыми отвратительными из всех, — мужчинами. Она не боится никого и ничего.

Кроме собственной слабости.

В комнату вошла жизнерадостная толстушка с подносом, на котором стояла тарелка с куском жирной баранины. Жизлен едва удержалась от того, чтобы не отослать ее назад. Остановила ее только необходимость набраться сил. Кажется, она не ела уже несколько дней — с тех пор, как Николас явился в Энсли-Холл. Ее и без того не очень хороший аппетит совсем пропал от волнения.

— Ваш муж велел принести вам ужин наверх, миссис, объяснила служанка, поглядывая на Жизлен с любопытством. -Он сказал, вы любите баранину.

Да, похоже, Николас действительно заметил на ее лице отвращение. Жизлен постаралась улыбнуться.

— Очень люблю, — кивнула она, и села за стол.

— Меня зовут Герт, — сообщила девушка, оглядываясь по сторонам. — Вы можете позвать меня, если вам понадобится помощь. Скоро принесут ваши вещи, а потом я могу нагреть вам воды.

— Здесь, наверное, нельзя принять ванну? — поинтересовалась Жизлен, уговаривая себя не слишком огорчаться по этому поводу.

Герт почесала в голове, подтверждая тем худшие подозрения Жизлен.

— Ну отчего же нельзя?

— А чистые простыни у вас есть? Жизлен напрасно боялась обидеть девушку, та, напротив, отнеслась к ее просьбе с уважением.

— Я слышала, что благородные люди не такие, как все мы, остальные, — сказала она и снова почесала в голове… — а может, это потому, что вы француженка. Французы ужасно любят чистоту.

Глядя на ногти Грет, можно было с уверенностью сказать, что она не вычищала из-под них грязь недели две.

У всех свои недостатки, — согласилась Жизлен.

— Ну ладно. Я немного приберу, и согрею для вас воды. Я думаю, спешить некуда, раз вы еще не отдохнули. Ваш супруг, по-моему, надолго устроился в общем зале. Мистер Хоскинс делает самый лучший пунш в этом графстве, а он, похоже, хорошо разбирается в ромовом пунше.

— Наверняка, — сказала Жизден, глядя на застывающий у нее на тарелке жир.

— Он красивый, ваш супруг. Вы давно поженились?

Грет была простодушной болтушкой, но и она отлично знала, где положено находиться обручальному кольцу, а длинные, без колец пальцы Жизлен были на виду.

— Не очень, — ответила Жизлен, берясь за вилку.

— Ну и не везет же мне. Наконец-то к нам в гостиницу заехал красивый и богатый господин, и тот уже занят, — со вздохом заметила девушка.

Жизлен подняла голову и посмотрела на нее взглядом опытной женщины.

— Ты не стесняйся его побеспокоить, — сказала она спокойно. — Я с удовольствием проведу ночь одна.

Подобное предложение, если и удивило Герт, то лишь самую малость.

— Уж больно он красивый, — сладострастно повторила она.

— Красив тот, кто красиво живет, — заключила Жизлен и решительно принялась за жирную баранину.

Вода в ванне была чуть теплой, мутной, а мыло до того грубым, что кожа ее покраснела и стала шершавой. Полотенца оказались жесткими, камин продолжал нещадно дымить, но Жизлен впервые за долгое время ощущала себя счастливой. «Надо испытать отчаяние, чтобы научиться ценить жизнь», — подумала она и погрузилась в воспоминания. Самой лучшей едой, какую ей когда-то однажды пришлось попробовать, была безвкусное жаркое, приготовленное бог знает сколько дней назад, и чашка ячменного кофе на ледяной мостовой Парижа. Она к тому времени не ела уже больше недели, и, накинувшись на жаркое, съела его без остатка, не раздумывая о том, из какого оно мяса, а через несколько минут ее желудок, не выдержав, вышвырнул все обратно. И тогда она расплакалась горькими слезами из-за того, что пища, которой она не пробовала годами, пропала зря.

Ей было тогда семнадцать. Именно в тот день она и решилась продавать свое тело на улицах Парижа. И именно в тот день она плакала в последний раз.

Завернувшись в сравнительно чистую простыню, Жизлен открыла саквояж, который принесла Герт, и в растерянности уставилась на то, что там лежало. Ей были хорошо знакомы эти оттенки. Красновато-коричневый, желто-зеленый и режущий глаза канареечно-желтый. Ее же гардероб, как и подобало служанке, состоял из вещей исключительно черного, серого и коричневого цвета. Все эти совершенно не подходящие для нее туалеты принадлежали Элин, чей вкус был просто ужасающим. Яркие цвета были противопоказаны бледно-розовой английской красоте Элин, а уж она-то будет похожа в них на настоящего попугая.

Но куда хуже, что высокая и полнотелая Элин, пышный английский цветок, была на полфута выше тоненькой хрупкой Жизлен.

Собственно, ей все это было бы безразлично, если бы слишком длинные юбки не мешали ей двигаться. Впрочем, Николас едва ли даст ей быстро удрать, а значит, у нее будет достаточно времени, чтобы подогнуть подол.

Беда в том, что она совершенно не умеет шить.

Она может что угодно испечь, от обычных булочек до требующего немалого искусства пирога с мясной начинкой, но не способна ровно проложить и стежка. Жизлен вспомнила отчаяние матери, когда та пыталась учить ее работать иглой…

Она поспешила опустить заслонку в памяти, испугавшись остроты нахлынувшей боли, того, как чувствительна до сих пор потеря десятилетней давности. Будь он проклят, Николас Блэкторн! Это его приезд возродил в памяти воспоминания, чувства и мысли, которые, как ей казалось, она давно похоронила.

В саквояже она не нашла ночной сорочки. Возможно, это была простая оплошность, но кто бы из них не упаковывал вещи, — чертов Трактирщик, или сам Николас, обоим не пришло в голову, что она может нуждаться в ночном отдыхе.

Чемодан Николаса тоже подняли наверх. Жизлен без всякого смущения открыла его, достала одну из тончайших батистовых рубашек, и надев ее, сбросила простыню на пол. Рубашка доставала ей до колен, рукава доходили до кончиков пальцев, но все же это была самая приятная на ощупь и изящная вещь из тех, что она носила за последние годы. Она хотела уже снять рубашку, но передумала, так как выбор был не велик. Платья Элин, затейливые и пышные, были совсем не пригодными для сна. Ее же собственная одежда так испачкалась и пропиталась бренди, что ей противно было даже думать о том, чтобы снова ее надеть. Нет, пожалуй, следует остановиться на рубашке Николаса. Нижнее белье Элин слишком тонкое и открытое. Если этой ночью ей снова придется защищать-ся, то так будет удобнее.

Тянулись долгие, бессмысленные часы. Вернулась Герт, убрала чан с водой, поднос с недоеденным ужином, и пожелала ей доброй ночи. Жизлен едва удержалась, чтобы в ответ не пожелать ей удачной охоты. Если Николас достаточно пьян, чтобы польститься на пышные прелести Герт, то у нее есть шанс спокойно провести ночь, и, выспавшись, восстановить силы. Сейчас ей едва ли удастся справиться с ним, а она ничуть не сомневалась, что Николас не оставит ее в покое.

Возможно, в конце концов все равно ей придется смириться. Она научилась, выключив слух и зрение, уплывать в туманную даль, пока какой-нибудь мужчина тяжело дыша и обливаясь потом, издевался над ее телом.

Но сейчас ее отчего-то покинула уверенность, что она сумеет так же отделаться от дьявола во плоти, который похитил ее, от человека, который напоминал явившегося из ада ангела.

Николас все больше пьянел. Он хотел остановиться. Хозяйский пунш был хорош, в нем было вдоволь корицы, мускатного ореха и рома, но он никогда не был большим любителем пунша. Девчонка-служанка, пухленькая и явно благоволившая к нему, не упускала случая задеть его своей соблазнительной грудью. Трактирщик уже закрыл глаза, откинулся на спинку скамьи, и, скорее всего, проснется часов через шесть, разбитый, с раскалывающейся головой.

Хозяин, конечно, найдет для него еще одну постель, если он намекнет, что хочет провести ночь с этой девицей. Но ему это совсем не к чему. Та, что находится сейчас наверху, ведьма с наклонностями убийцы, которую Господь одарил изящным телом и змеиным языком, едва ли сохранила девственность. Она, правда, хочет его убить, так что куда разумнее было бы удовлетворить нехитрые притязания служанки. И все же, Николас никак не мог отделаться от мыслей о Жизлен. Ему потребовалось усилие, чтобы заставить себя начать думать о ней как о женщине, а не о девочке, в которую он когда-то чуть не влюбился. Но он чувствовал, что сейчас она изменилась настолько, что он может не опасаться поддаться вновь той же слабости.

Она-то, конечно, ни о чем не подозревает. Просто помнит, как он решительно отверг ее, и убеждена, что именно его отказ стоил жизни ее семье. Откуда ей знать о тоске, что охватила его, после того, как он ею пренебрег, о пустоте, которая разъела ему душу.

Даже самый крепкий ромовый пунш не поможет ему не думать о ней, как не помогали долгие годы ни кларет, ни бренди. Ему понадобились дни, месяцы, годы, чтобы забыть ее, и постепенно она превратилась в зыбкое воспоминание, далекий сон, не имеющий отношения к реальности. Но вот она снова вернулась в его жизнь, как воинственная фурия, преследующая его за истинные и вымышленные прегрешения.

В общем-то Николас понимал, что заставляет ее заблуждаться, обвиняя во всем его. Легче ненавидеть одного человека, чем устройство общества или его правителей, кровожадную чернь, или самонадеянного старика, который так пекся о своем состоянии, что упустил последнюю возможность спастись. Будь Николас великодушнее, он бы принял на себя тяжесть вины, позволил ей ненавидеть себя и презирать, если ей становится от этого легче. Однако нельзя же позволить ей преступить черту и совершить убийство. Конечно, он в любую минуту может подняться наверх и овладеть ею. Тогда у нее не останется и малейшего сомнения в том, что он неисправимое чудовище. Он связал ее, увез, издевался над ней. Так к чему останавливаться? Прежде он никогда не испытывал сомнений, когда дело касалось удовлетворения плотских желаний. Но он и никогда не брал женщин силой, а тем более теперь совершенно не сомневался, что Жизлен добровольно не сдастся. Некое неосознанное благородство не позволяло ему проявлять по отношению к ней грубость. «Во всяком случае не сегодня», — подумал он, стараясь не терять хладнокровия. Еще более нелепая причина мешала ему сегодня позабавиться со служанкой. От нее пахло бараниной, которую она подавала, и хоть он и не сомневался, что ее пылкость пришлась бы ему по вкусу, его совсем не тянуло к ней. Весьма необычное для него состояние, за которое он тоже может сказать спасибо Жизлен де Лориньи. Он встал, удивляясь тому, что так твердо держится на ногах, и забирая с собой наполовину опустошенную бутылку бренди, громко сказал:

— Пора к жене.

Девушка надулась.

— Она, наверное, уже спит, — храбро начала она, — и, кроме того, ведь вы же сами говорили, что она сейчас нездорова.

«Неужели он был глуп настолько, что сказанул такое во всеуслышанье? Возможно». Николас улыбнулся с пьяным благодушием.

— Ее нездоровье обычно нам не помеха, — сообщил он. — Ты ведь знаешь, она француженка. Видимо, его последние слова показались служанке убедительными, и она, понурившись, скользнула в кухню.

Лестница была как назло темной и узкой, но он все же одолел ее, не пролив ни капли из драгоценной бутылки. В первой комнате огонь едва теплился, и Жизлен не подавала признаков жизни. Вероятно, она находилась в спальне. Интересно, ждет ли она его лежа в постели обнаженная, или притаилась за дверью с ножом, чтобы его кастрировать? Николас осторожно приоткрыл дверь. Отсвет пламени упал на ее бледное лицо, и у него не осталось сомнений в том, что она спит глубочайшим сном. Сейчас, когда она лежала посреди широкой постели, натянув одеяло к самому подбородку, ее снова можно было принять за пятнадцатилетнюю девочку. Тогда, давно, он чувствовал себя презренным сатиром, сейчас — похотливым самцом.

Блэкторн попятился и вышел из комнаты. Оставив открытой дверь, он уселся возле огня. Отсюда она была ему хорошо видна, и он убедил себя, что должен следить за ней, чтобы, проснувшись, она не толкнула его в камин, или не совершила чего-то еще не менее зловредного.

Он пил прямо из бутылки, наслаждаясь тем, что крепкая жидкость жжет ему горло, и знал, что лжет сам себе. Он просто хотел посмотреть, как она спит, и представлять себе, что все это происходит тринадцать лет назад, до того, как мир сошел с ума. До того, как он навсегда потерял свою душу.

8

Сэр Энтони Уилтон-Грининг плохо спал. «Корона и вепрь» оказалась совсем недурным пристанищем — кровать была удобной, комната хорошо проветривалась, к тому же здесь имелся очень приличный погреб. В обычное время, проспав всю ночь мертвым сном, он бы проснулся, как всегда, в одиннадцать, чтобы начать новый день.

Но сегодня он не мог позволить себе подобной роскоши. Он должен уехать до рассвета, если не хочет, чтобы Элин отправилась вместе с ним. Нет, разумеется, в том, чтобы взять ее с собой, были неоспоримые преимущества. Надо сказать, что он отнюдь не был уверен, что загадочная Жизлен предпочтет его покровительство чарам Николаса Блэкторна. Допустим, она даже уехала против своей воли, — а он все же был в этом не уверен, — ведь она вполне могла найти общий язык со своим похитителем. Тем более что Николас мог предложить ей тот образ жизни, который мог прельстить ее, а Тони не испытывал ни малейшего интереса к ее загадочной особе. Французские уличные девчонки не в его вкусе, — он окончательно убедился в том, что предпочитает английские розы.

Он был совершенно искренней, убеждая Элин, что никто не узнает, если они уедут вместе. Но уж, взяв ее с собой, он бы позаботился, чтобы все стало известно кому нужно, то есть тому, кто бы вынудил их незамедлительно вступить в брак. Это бы избавило его от множества беспокойств. Элин, несмотря на свой уравновешенный, мягкий характер, была в душе неисправимым романтиком. И, если он хочет жениться на ней, а он все же скорей всего этого хочет, то ему придется пережить период утомительного ухаживания, а вот к этому он совершенно не был готов. Он желал, чтобы его жизнь была приятной и устроенной, преданная и нетребовательная жена, вроде Элин, держала дом в надежных руках, чтобы его владения было кому унаследовать, но чтобы при этом его супружеские обязанности не были чересчур обременительными. Ему было не так легко прийти к выводу, что Элин именно то, что ему требуется, но коль уж решение принято, ничто не должно помешать ему. Однако и излишнее напряжение сил было бы нежелательным.

Да, вынужденная женитьба имеет неоспоримые преимущества, не последним из которых явилось бы чувство вины и благодарности со стороны Элин, которое к тому же удержало бы ее от непомерных требований.

С другой стороны, она ему достаточно мила, чтобы не заставлять ее чувствовать себя виноватой. А кроме того, не исключено, что и ее непомерные притязания могут прийтись ему по вкусу. Нет уж, лучше идти проторенным путем. Отправиться вслед за беглецами, вернуть сюда Жизлен, и, как положено, явиться потом и сделать предложение. Если ж она очень захочет, то он, так и быть, может немного за ней поухаживать. В конце концов у нее такая обворожительная улыбка!

Слуга разбудил Тони в пять утра, час, ужаснее которого не бывает, но принесенный им кувшин портера, а также ломоть ветчины и свежеиспеченный хлеб, немного скрасили это несносное пробуждение. Он закончил свой туалет с неслыханной быстротой, завязал самый скромный галстук и, пока слуга брил его, успел сделать несколько хороших глотков пива, и с тяжким вздохом оглядел начищенные до зеркального блеска гессенские сапоги. Дождь прекратился, но по начинавшему светлеть утреннему небу тянулись облака, из которых в любую минуту снова могло полить. У Тони не было никакого настроения предпринимать увеселительную прогулку в Шотландию. К сожалению, именно туда Николас потащил свою добычу. У него, конечно, не было большого выбора. Если бы Джейсон Харгроув и выздоровел, то на какое-то время дуэлянту все равно было бы лучше исчезнуть из города. Многие относились к Ники терпимо, отдавая должное его обаянию, но в этот раз он зашел слишком далеко, и, скорее всего, у него хватит ума скрыться.

К сожалению, почти все владения Блэкторна ушли за карточные долги. Последним было продано с молотка поместье его дяди Тиздейла, Эмберфилдз, так что осталось только одно небольшое имение в озерном крае, и еще охотничий дом по ту сторону границы, в Шотландии. Судя по тому, что говорили слуги в Энсли-Холле, именно Шотландия и была пунктом назначения беглецов. Скорее всего там чертовски холодно в эту пору, и не с кем провести время. Так что Тони больше всего хотел сейчас добраться туда как можно скорее, забрать Жизлен, независимо от того, хочет она этого или нет, и поспешить назад, в Энсли-Холл.

Разумеется, нельзя не принимать в расчет одного весьма неприятного обстоятельства — с Блэкторна вполне станется вызвать на дуэль и его. Он столько раз дрался, что вполне мог войти во вкус. Правда, Тони надеялся, что ему едва ли захочется убивать второго противника в один и тот месяц.

Экипаж поджидал его у входа. Это была карета Кармайкла, запряженная хорошо откормленными и отдохнувшими лошадьми, а слуга Тони и кучер уже сидели на облучке, поджидая пока он выйдет. Он без удовольствия подумал о том, что ему предстоит трястись по дорогам еще несколько дней, к тому же лишившись общества Элин, но, вздохнув, он смирился и с этим. Если уж заполучить подходящую жену можно только такой ценой, то он готов собой пожертвовать.

Гастингс уже было собрался спуститься на землю и открыть дверцу, но Тони, махнув ему, приказал оставаться на месте.

— Я сам, — сказал он, забрался в экипаж, тяжело опустился на сиденье и закрыл за собой дверь. Внутри было темно, тусклый утренний свет почти не проникал в окно, но он напрасно полагал, что он здесь один. Прямо на него с противоположного сиденья глядели невинные голубые глаза Элин.

— Я решила не затруднять тебя.., не заставлять заезжать за мной.

На секунду Тони лишился дара речи. Мисс Биннерстоун, сидя рядом с Элин, как всегда, дремала, и даже его предполагаемая невеста выглядела несколько утомленной.

— Ты весьма предусмотрительна, — выговорил он наконец, когда карета мягко тронулась с места. — И давно ты здесь ждешь?

Элин зевнула, чувствуя себя слишком усталой, чтобы с ним объясняться.

— Не очень, — коротко ответила она. — Я опасалась, что ты забудешь о своем обещании.

— Обещании?

— Взять нас с собой. Мы нисколько не затрудним тебя, Тони, честное слово. — Она подалась чуть вперед, неожиданно разволновавшись, и он ощутил сладкий цветочный аромат, который так любил. Легкие духи, без мускуса, навевавшие воспоминания о весеннем полдне. И еще об Элин.

— Пожалуйста, не отвози нас назад.

Именно так он и намеревался поступить. Но мольба в ее глазах и запах духов заставили его передумать.

— Я обещал, разве? — пробормотал он. — В таком случае я не могу нарушить слова. Ты будешь хорошо себя вести, Элли? Будешь послушной?

— Ну, конечно, — охотно согласилась Элин. Интересно, чтобы она сказала, если бы он велел ей сейчас обнять и поцеловать его. Конечно, он не станет этого делать. Он принял на себя ответственность, а значит, отверг саму возможность предложить ей что-то неподобающее.

— Ловлю тебя на слове.

— Мы ведь отыщем ее, правда, Тони? — спросила Элин, и на ее бледном лице снова стали заметны признаки беспокойства. — Николас не обидит ее, как ты думаешь?

— Я не могу себе представить, зачем ему это нужно, и зачем он вообще прихватил ее с собой. Ты все же уверена…

— Уверена, — твердо сказала Элин. — Она бы ни за что не уехала с ним добровольно. Я очень верю в тебя, Тони. Мы должны убедиться, что Жилли цела и невредима до наступления ночи.

— Учитывая, что они в дороге уже двое суток, боюсь, ты несколько переоцениваешь наши возможности, — неуверенно протянул Тони. — Но мы найдем их так быстро, как сможем.

— Я знаю, я надеюсь на тебя, Тони, — кивнула Элин, и ее голубые глаза блеснули в неярком свете. — Знаешь, мне кажется, нас ждет увлекательное приключение.

Тони с тоской подумал, что его уютная лондонская постель, и себаритство, которому он так любил предаваться, куда милей ему, чем тряска по дорогам в обществе двух особ женского пола.

— Очень увлекательное, — согласился он послушно, думая о том, каким способом ему лучше избавиться от компаньонки Элин.

Жизлен ощущала терпкие запахи пожарища. Видела, как пламя лижет старое сухое дерево, и слышала голоса слуг, все еще суетившихся в доме, рев озлобленной, жаждущей отмщения толпы, когда уводили ее родителей.

Она стояла на лужайке, крепко держа за руку Шарля-Луи, слишком испуганная, чтобы беспокоиться о том, обнаружат их или нет, когда Сан-Дут, дом принадлежавший роду де Лориньи на протяжении трех столетий, пылал как факел.

Одежда ее матери изодралась в клочья, и тело обнажилось до пояса, пока над ней издевались и толкали ее, а отец, получивший удар в висок, истекая кровью, брел за женой, не в силах ее защитить. Из-за спины слышались крики слуг, запертых внутри дома. Всполохи пламени, запах горящего мяса, ужас, заставили двух детей врасти в землю и не двигаться, и лишь, когда разум вернулся к Жизлен, она утащила братишку в лес, подальше от ужасающего зрелища.

По крайней мере ее родители живы. Их не прирезали, не оставили внутри горящего замка, чтобы уморить медленной смертью. Она слышала, как в толпе кричали что-то про Париж. Если они доживут, то их отправят туда и будут пытать. Едва ли стоило сомневаться в том, какая участь их ожидает. Мадам Гильотина уже приступила к своей страшной работе. Но все же, пока они живы, жива и надежда. А Жизлен была тогда еще достаточно юной, чтобы надеяться.

Путь до Парижа напоминал нескончаемый кошмар. Подошвы ее шелковых расшитых туфелек, годных разве что для того, чтобы порхать по паркетному полу, стерлись на следующий же день. Шарль-Луи упрямился и плакал, не желая понять, какая беда пришла в их жизнь, требовал, чтобы она отвела его к няне Жанне-Мари или к его воспитателю.

Господин Кото остался в горевшем замке, Жизлен видела через окно, как на нем вспыхнула одежда. А добрая, преданная Жанна-Мари шла следом за их матерью, и падала в грязь, когда та спотыкалась.

На следующее утро Жизлен выменяла шелковую одежду на грубое крестьянское платье и получила еще немного несвежего сыра и хлеба впридачу. Шарль-Луи жаловался, что толстая ткань трет ему кожу, деревянные башмаки жмут, а пустой желудок требует пищи. Жизлен была с ним терпелива, обещала конфет, когда они доберутся до дядиного дома в Париже, глазирован-ного печенья, если он будет вести себя тихо, ког-да они прятались от озверевших банд, прочесывавших дороги, и новую красивую рубашку, если он пройдет еще хотя бы несколько шагов.

Чтобы добраться до Парижа, семнадцатилетней девушке и двенадцатилетнему ребенку понадобилась неделя и, пожалуй, никогда прежде улицы города не видели двух столь невинных и беспо-мощных существ. К тому времени, когда они оказались у роскошного дома их дяди, его тело уже болталось на фонаре у входа.

Жизлен, содрогнувшись, отогнала ночные видения прочь. Она ненавидела сны, ненавидела воспоминания о прошлом. Ну почему она никогда не вспоминала счастливые времена, годы, проведенные в Сан Дут, улыбки родителей, любящего и ласкового младшего брата? Ну почему она всегда вспоминала только смерть и отчаянье?

— Дурные сны? — донесся до нее знакомый голос из соседней комнаты. Жизлен растерялась от неожиданности и, поняв, кто это, на короткий, безумный миг отчего-то обрадовалась. А потом она сообразила, где находится, и кто держит ее в этом плену.

Она села на сбившейся постели, и с облегчением вздохнула, увидев, что проспала всю ночь одна. Было же утро, слабый свет проникал в окно, предвещая еще один серый, дождливый день.

— Дурной сон — это то, что сейчас со мной происходит, — ответила она.

Лучше бы она его не злила. С постели ей было хорошо видно, как он сидит у камина, развалясь в кресле, на полу возле которого стоит пустая бутылка. Жизлен следила за тем, как он поднялся и, крадучись, двинулся к распахнутой настежь двери.

Она хотела натянуть на себя одеяло, но остановилась, поборов инстинктивный порыв. Если она хоть чем-то покажет, что боится его, он непременно этим воспользуется. В их неравной борьбе преимущество было и так на его стороне, поэтому ей не стоило давать ему в руки дополнительного оружия.

Николас стоял в дверном проеме, чуть покачиваясь. Ему необходимо было побриться, переодеться в чистую одежду, ему необходимо было как следует выспаться и прийти в себя.

— Чего вы от меня хотите? — спросила она грубо, сознавая, что выбрала не лучшее мгновение, чтобы ссориться с ним, сидя в постели, одетая лишь в его рубашку.

Николас в ответ только холодно улыбнулся.

— А вы как сами думаете? — поинтересовался он. Она усилием воли заставила свои лежавшие на одеяле руки не дрогнуть.

— Думаю, я не ошибусь, если отвечу, что вы хотите меня, — произнесла она спокойно. — Едва ли вы похищаете женщин просто из желания устроить скандал. И еще, я думаю, что с теми, кто сам готов пойти вам навстречу, куда удобнее.

— Как правило, — согласился Николас, не двигаясь с места.

— Значит, остается только месть? Но вам ведь было проще отдать меня местным властям. Они бы несомненно поверили вам, а не мне.

— Возможно. Правда, должен сказать, что моя репутация известна и в окрестностях Энсли-Холла. В общем-то там бы вполне могли поверить и вам. Правда, вам трудно было бы оправдаться. Вы же пытались подсунуть мне яд, не так ли? — как бы между прочим поинтересовался он.

— Да.

Жизлен была почти уверена, что он обрушится на нее в гневе. Вместо этого в его завораживающих глазах промелькнула едва заметная улыбка.

— Я был почти уверен, что вы признаетесь, — сказал он. — И, как мне кажется, это весьма достойно с вашей стороны. Конечно, я бы поступил разумней, передав вас местным властям. Но дело в том, что власти вполне могли подумать, что у того, кто хотел меня отравить, имелись на то причины.

— Если бы у них хватило сообразительности.

— А разве я мог такое допустить? Предположим, вас решили бы освободить и даже счесть героиней, что вполне могло статься с этих разгневанных отцов. Ведь вы бы снова принялись за свое, правда? Вы же не согласитесь смириться с поражением и пообещать больше никогда ко мне не приближаться, и не успокоитесь, пока не всадите мне нож между лопаток.

— О, вот этого я не знаю! Может быть, я смогу вас пристрелить.

— Для этого требуется хотя бы поверхностное знакомство с огнестрельным оружием.

Жизлен не ответила. Она действительно не разбиралась в огнестрельном оружии, но не сомневалась, что сумела бы с двадцати шагов размозжить ему голову, появись у нее хоть малейшая возможность.

— Зато яд можно достать всегда, — наконец ответила она.

— Конечно, — согласился он, неторопливо входя в комнату. — Вот потому-то я и не намерен отпускать вас от себя до тех пор, пока не придумаю, как сделать, чтобы вы перестали быть мне опасны.

— Ответ очевиден, — сказала Жизлен, внимательно за ним наблюдая. — Вы должны меня убить. Тогда я больше не доставлю вам неприятностей.

Он сел на кровать и, приподняв ноги, вытянул их. Она не отодвинулась, хотя ей стоило труда этого не сделать, и ощутила тепло его тела.

— А вам бы этого хотелось? — спросил он лениво. — Насколько я знаю, представителей высшего сословия не казнят через повешение, хотя, возможно, для меня и сделают исключение.

— Вы всегда сможете скрыться.

— Но меня начнет преследовать ваша тень. Нет уж, благодарю. Меня и так преследует множество призраков, у меня в жизни хватает того, о чем приходится сожалеть, поэтому я предпочитаю, чтобы вы остались живы и сгорали от ненависти. Кроме того, вы ведь на самом деле не хотите умирать, правда? — протянув руку, он дотронулся до ее распущенных волос и щеки.

Жизлен смотрела на него, ощущая прикосновение его пальцев. Минуло десять лет с тех пор, как она стояла совершенно одна на мосту в самом сердце города, готовая броситься в покрытые коркой льда темные воды Сены, десять лет с тех пор, как она, отвергнув смерть, предпочла жизнь. Выбрала непроходящую боль взамен сладостного забытья, которое ее манило.

Опустив глаза, Жизлен взглянула на его руку. А может быть, и стоит погибнуть от этих белых, холеных рук, рук, которые хоть и не впрямую, но все же были в ответе за гибель ее семьи. Наверное, будет только справедливо, если на него падет и эта ответственность.

Его рука скользнула к ее обнаженной шее и теперь в его пальцах она ощутила железную силу.

— Я, разумеется, могу и передумать, — пробормотал он. — Мне совсем не трудно сломать вам шею. Такую тоненькую, хрупкую шейку, которой удалось избежать гильотины. Скажите-ка мне, ведь именно это не дает вам покоя? Вы ненавидите меня из-за того, что вы почему-то выжили, а не погибли вместе с родными? Вы не хотите винить в этом себя, и потому упрекаете меня?

Жизлен не поморщилась, не пошевелилась, чувствуя, как все плотнее сжимаются его пальцы.

— Ну давайте же, — сказала она гневно, готовая к смерти.

— Может быть, — ответил он, и, поймав ее губы, поцеловал ее до того напористо и грубо, что ей стало больно, а потом, оставив ее в полной растерянности, стремительно вышел из комнаты. Он закрыл за собой дверь, а Жизлен сидела неподвижно, задохнувшись от непролитых слез.

В тот день и на следующий тоже Николас не ехал с ней в карете. Спальня, которую он снял в следующей на пути гостинице, предназначалась только ей одной. Он даже не стал с ней вместе есть.

Она должна была быть признательна за передышку, но отчего-то ее злость только усилилась. Он просто продлевал ее пытку, откладывая неизбежную расплату. А поскольку она не знала, какой будет эта расплата, нервы ее были напряжены до предела. На третье утро с начала их путешествия Жизлен поняла, что она больше не в состоянии выносить неизвестность. Она устала ждать, когда ей на голову упадет карающий топор, не хотела больше трястись в разбитой карете, сидеть в убогих гостиницах, уставясь на огонь, наедине со своими воспоминаниями. Она решила, что настало время все выяснить.

На рассвете, наспех одевшись в батистовую рубашку и панталоны Элин и накинув сверху самое безобидное из платьев, которые упаковал для нее Трактирщик, она подоткнула его в талии так, чтобы оно было покороче, и отправилась на поиски своего тюремщика. В этот ранний час общая комната была пуста.

Никого не было видно, ни хозяина, ни его любезной жены, ни слуг, ни служанок, ни даже проклятого слуги Блэкторна. Жизлен бесшумно прошла через сумрачную комнату к кухне, где, как ей показалось, кто-то двигался.

— Слушаю, мисс, — молоденькая ловкая служанка повернула к ней красное от напряжения лицо. — Вы чего-нибудь ходите? Я могу приготовить вам завтрак, — у нас есть ветчина, холодная говядина, свежее печенье и портер и…

— У вас, наверное, нет кофе? — спросила Жизлен с тоской, забыв на мгновенье о более важных заботах, которые привели ее сюда. Хозяева английских гостиниц пока не переняли континентального обычая пить кофе, и она не сделала и глотка с тех пор, как Николас увез ее из Энсли-Холла.

— Нет, мисс, но я могу заварить для вас прекрасный чай.

Жизлен отрицательно покачала головой.

— Не сейчас. Я ищу… — она запнулась, подумав о том, как ей назвать человека, который привез ее сюда. Она точно знала, что в первой гостинице, где они остановились, он назвался чужим именем, хотя так и не поняла, почему. Он ведь едва ли боялся, что кто-то будет разыскивать ее. О ней некому волноваться, кроме беспомощной Элин.

— Вашего брата? — удачно подсказала девушка. — Да, брата, — согласилась Жизлен, в тайне ужаснувшись подобной мысли. Конечно, они оба с Блэкторном были темноволосы, но на этом их сходство как внешне, так и внутренне заканчивалось. Если Николас Блэкторн был безнравственным, несущим разрушение дьяволом, то она — ангелом мщения.

«Похоже, ангел далековато зашел», — подумала она и впервые за долгое время чуть не засмеялась. Лицо девушки стало еще краснее, только на этот раз, скорее, от растерянности, а не от жара, исходившего от плиты.

— Я точно не знаю, мисс. Я могу поискать…

— Я сама его найду, — твердо сказала Жизлен. Она решительно пересекла маленькую кухоньку. Она была маленькая, куда меньше крупной, одетой в мешковатое платье служанки, но воля ее была в десятки раз сильнее.

— Где он? — снова повторила она.

— Он в спальне, которая выходит в холл. Вторая дверь, мисс. Но он не один.

— Я в этом не сомневалась, — сухо ответила она, и отправилась туда, куда указала ей девушка.

Жизлен не стала стучать. Она хотела поставить Блэкторна в дурацкое положение, застав его с одной из служанок, и готовясь произнести хорошо отрепетированную речь. Но, распахнув дверь, она застыла на пороге, обуреваемая неожиданно нахлынувшими чувствами.

Он спал, а во взгляде служанки читались одновременно испуг и готовность защищаться. Темная голова Николаса покоилась на полной белой груди девушки, а розовое покрывало из Дамаска, вероятно, взятое в одной из верхних комнат, почти не прикрывало его тела. Жизлен стояла молча, оглядывая линию его спины, изгиб плоских ягодиц и длинные ноги, обвившиеся вокруг коренастых ног девушки. Его пальцы запутались в волосах потаскухи, в комнате пахло как в борделе, — дешевыми духами, потом и плотью. Жизлен постояла еще с минуту, вспоминая эти запахи, а потом, повернувшись на каблуках, ушла, бесшумно закрыв за собой дверь.

Она не знала, где найти уборную, и потому, выскользнув на улицу, на прохладный утренний воздух, упала на колени в маленьком садике, и ее стало выворачивать наизнанку.

Прошла вечность, прежде чем она немного пришла в себя, хотя и не перестала дрожать от тошноты и стыда. Она не думала, что все еще так уязвима. Но запах, стоявший в этой комнате, то, как лежал Николас Блэкторн, столбик монет на столе возле кровати — все это разбудило воспоминания, которые, как ей казалось, она похоронила навсегда. Другие комнаты. Столбики монет. Вот только рядом с ней ни разу не оказалось Николаса Блэкторна, и его длинные пальцы ни разу не запутались в ее волосах.

Жизлен была до того погружена в свои мысли, что не услышала шума, наполнившего двор гостиницы. Звуки голосов, ржанье лошадей, позвякивание уздечек, окрики кучера. Только вернувшись в неожиданно оживившуюся кухню, она поняла, что гостиница проснулась, чтобы принять вновь прибывших постояльцев.

Она сделала несколько шагов в сторону кухни, опасаясь, что сейчас появится Блэкторн, но он, вероятно, продолжал спать, не подозревая о незадачливом соглядатае. В общей комнате человек шесть усталых путников отдавали должное плотному завтраку, перед тем, как отправиться дальше на север в почтовой карете. Жизлен помедлила в дверях, и перед ней забрезжили признаки надежды. В самые черные дни ее жизни у нее всегда появлялся шанс рискнуть. В карете, направлявшейся в Ньюкасл, найдется свободное место — если мисс решила ехать, и если она готова не медля отправиться в путь.

Она здорово боялась, поднимаясь по лестнице, почти уверенная, что наверху ее поджидает Блэкторн. Его нигде не было видно: Увы, нигде не было видно и денег.

Бросив в саквояж несколько платьев, она сбежала вниз по лестнице во двор гостиницы. Заходить снова в комнату служанки и обшаривать карманы валявшихся на стуле штанов Блэкторна в поисках необходимых ей нескольких шиллингов было слишком рискованно. Значит, оставалось разыскать Трактирщика.

Последний, как оказалось, спал в карете, натянув до самого подбородка потертое одеяло. Ей показалось, что он спит глубоко, одурманенный виски и портером, но, приоткрыв дверь кареты, она увидела, что он проснулся, и спросонья удивленно уставился на нее.

Воспользовавшись его минутной растерянностью, она строго сказала:

— Уже половина десятого, его светлость готов ехать.

Трактирщик сделал шаг ей навстречу, не успев сообразить, что для половины десятого на улице темновато, и что едва ли Жизлен поручено передать ему приказ. Но в ту минуту, как он, осознав свою ошибку, повернулся, она уже успела схватить деревянную бадью и с силой обрушила ее ему на голову. Трактирщик рухнул на землю, а ей оставалось только надеяться, что она не убила его. В конце концов хоть он и был ее врагом, он-то всего-навсего выполнял распоряжения хозяина. Ее ненависть и готовность решиться на убийство распространились только на Блэкторна.

Спустя десять минут, она уже устроилась на сиденье переполненной почтовой кареты. Лошади резво тронулись с места, и Жилли затаила дыхание, боясь услышать перепуганные крики тех, кто нашел в кустах тело Трактирщика, или гневные возгласы вставшего со служанкиной постели Блэкторна. Но кроме шума колес до нее не долетело ни звука, разве что позвякивание поводьев, да цокот копыт — экипаж увозил ее, оставляя позади надежду на отмщенье. Откинувшись, она закрыла глаза, сожалея, что не может поблагодарить Бога за свое освобождение.

Но Бог ее детства давно безмолвствовал, признанный вне закона революционным правительством Франции. Как всегда, ей оставалось надеяться лишь на себя. Молиться только о себе. И думать, что этого достаточно.

9

Николас Блэкторн никогда не испытывал неудобств из-за своего поистине нестерпимого характера. Он без раздумий обрушивался на того, кто первым попадался ему под руку, если на него находил приступ ярости, и даже определенное удовольствие, видя, как пасует перед ним сильный противник.

Иногда он мог нагнать страху и на женщину, пускай это еще раз доказывало, что он не джентльмен. Он думал об этом, лежа в постели служанки, глаза которой сейчас заполнял почти животный страх. Возможно, она даже привыкла к тому, что ее били, но он не собирался причинять ей боль. Несмотря на дурной нрав, он не любил применять силу. Он просто разглядывал женщину, в чью постель он попал спьяну, пока она не выскользнула тихо из комнаты, видимо, не надеясь на возобновление бурных ночных утех.

Дверь за ней закрылась. Он окинул взглядом стол. Она ухитрилась прихватить с собой монеты, и, возможно, карманы его штанов стали значительно легче. Он сел на кровати и, стараясь не обращать внимания на шум в голове — верный признак злоупотребления спиртным и угрызений совести, отбросил розовое покрывало.

Неизвестно, почему он чувствовал себя виноватым. Не менее таинственным было и его внезапно вспыхнувшее отвращение к девушке, которая развлекала его прошлой ночью. Николас терпеть не мог копаться в своей душе, но еще больше он не любил глупость. И он отлично знал, что ненавидит не девушку, а самого себя.

Умывальные принадлежности так же, как и покрывало из дамаста, оказались приличней, чем бывало обычно в комнатах у прислуги. Ясно, что она готовилась к его приходу. Ну что ж, он хотя бы имеет возможность как следует смыть следы прошедшей ночи прохладной водой и мылом, пахнущим розами. Николас пожалел, что нельзя с той же легкостью освежить мозги.

В кухне был беспорядок, слуги мыли посуду после завтрака, в котором, видимо, участвовало много постояльцев. К счастью, в общем зале было пусто. Он сел возле камина и, взяв кувшин, с портером из рук хозяина, стал смотреть на огонь.

— Э-ээ, прохладное утро, ваша светлость, — боязливо произнес хозяин.

Николас не ответил. Возможно, этот человек хотел получить что-то за услуги девицы, но он не собирался платить дважды, тем более, что сожалел о случившемся.

— Здесь только что останавливалась почтовая карета, — продолжал хозяин отважно, пока Николас задумчиво отпивал глоток теплого напитка, морщась от того, что это не кофе. — В это время года в каретах часто бывают свободные места, — не унимался хозяин, и наконец Николас, не выдержав, с досадой посмотрел на него, подумав о том, что все владельцы гостиниц удивительно похожи друг на друга, независимо от размеров своих заведений, мест, где они расположены, и числа постояльцев. Он везде встречал одинаковых маленьких человечков, подобострастных и настолько похожих друг на друга, что ему порой трудно было сразу сообра-зить, где он находится.

— Это очень любопытно, — ответил Николас голосом, в котором слышались предгрозовые нотки. — Но, вероятно, у вас имеется повод, чтобы обсудить это со мной именно сейчас?

— Да, милорд.

Николас ждал. Он был слишком утомлен, слишком сердит и все еще не достаточно трезв, чтобы напрягать мысли.

— Почтовая карета, — повторил он безучастно.

— Да, милорд. Когда мисс уехала отсюда примерно полчаса тому назад, свободных мест уже не осталось.

Николас вскочил, и взревев от злости, швырнул в огонь кувшин с недопитым портером. Он летел вверх по лестнице, перескакивая через три ступеньки, хотя знал наверняка, что спальня Жизлен окажется пустой.

Стоя посреди комнаты, он отчаянно ругался, и услыхав чьи-то нетвердые шаги, подумал, что на этот раз ошибся и что хозяин, должно быть, оказался из другой породы, и потому ведет себя неосмотрительно. Николас Блэкторн был сейчас очень опасен.

— Она сбежала, да? — услышал он голос Трактирщика за своей спиной. Николас повернулся в бешенстве, готовый накинуться на него и замер от изумления, охладившего его гнев.

— Никогда не думал, что доживу до того дня, когда тебя перехитрит баба, — произнес он, оглядывая разбитую голову и растерянное лицо своего слуги.

— Я тоже, — мрачно ответил Трак. — Но она не обычная женщина. Она так меня огрела по голове, что я свалился в кусты. Я даже не знаю, сколько я там провалялся. С виду не скажешь, что у такой пигалицы столько силы.

Николас вспомнил о своей отчаянной борьбе в комнате Элин, сразу после того, как он начал приходить в себя после отравления. У него на теле еще до сих пор остались синяки.

— Она сбежала, Трак, ты прав. Полчаса назад. Ты уже запряг лошадей?

— Все готово.

— Тогда расплатись с этим болваном-хозяином и собери вещи. Править я буду сам. Не бывать тому, чтобы я не нагнал почтовой кареты, — он снова окинул взглядом опустевшую комнату. — Будь она проклята, — пробормотал он.

— Может, вам нехорошо? — не слишком любезно поинтересовалась краснолицая особа, от которой пахло гусиным жиром.

Жилли так и подмывало ответить, что воздух в карете был бы куда чище, если бы соседка изредка пользовалась водой и мылом, но она удержалась.

Ей, конечно, стало бы легче, если бы кому-нибудь пришло в голову приоткрыть окно или если бы она смогла поменять место и не сидеть против хода, отчего ей всегда делалось дурно. Но она лишь коротко ответила «нет», тоном, который не располагал к дальнейшим расспросам. Она отдавала себе отчет в том, как странно она выглядит. Маленькая черноволосая женщина, в яркой, не по размеру одежде, путешествующая одна в почтовой карете, не могла не производить странного впечатления на попутчиков. Тем более что она говорила с французским акцентом, что было уже не только странно, но и опасно. Она, как могла, старалась избавиться от этого недостатка, но все же он давал о себе знать, особенно в минуты волнения. А то, что сейчас она волновалась, не подлежало сомнению: Жизлен не знала, насколько ей удастся опередить Блэкторна. Она была уверена, что он пустится в погоню. Он не из тех, кто позволит себя обдурить, и даже если он устал играть в кошки-мышки, то все равно не даст ей улизнуть. Конечно, человек разумный счел бы такой выход наилучшим, но Николас, увы, не был разумным человеком.

Следующую остановку карета должна была сделать в Ньюкасле. Жизлен никогда там не бывала, но полагала, что это достаточно большой город и что ей удастся там затеряться. Ей было хорошо знакома теснота перенаселенных кварталов, а Ньюкасл был к тому же портовым городом. Значит, она сможет покинуть этот остров, и хоть Англия перестанет быть ее домом, Николас Блэкторн ее не настигнет.

Конечно, и она не сможет больше никогда добраться до Николаса. Но, пожалуй, все к лучшему. Чем дольше она оставалась возле него, тем меньше ощущала потребность мстить, которую так долго в себе вынашивала. Нет, она не стала по-другому относиться к этому человеку. Он лишенный совести негодяй, улыбчивый мерзавец, и ее чувства по отношению к нему совсем не смягчились. Она по-прежнему испытывала лютую ненависть. Ее слабость сейчас заключалась в другом. Слишком много ночей проспала она в мягкой постели, много дней вдоволь ела, и не страдала от холода, да к тому же рядом с ней находилась подруга, с которой она могла поговорить. Все это исцелило ее истерзанную душу, и скорее всего она не смогла бы совершить хладнокровного убийства, несмотря на то, что мечтала о справедливости.

Сейчас было бы разумней признать поражение. Отступить добровольно, а не по принуждению. Всего несколько часов осталось до следующей остановки, и он уже никогда не сможет добраться до нее.

Жизлен закрыла глаза, мечтая погрузиться в спасительный сон. В желудке у нее по-прежнему было ужасное неустройство, вызванное волнением и неудобствами, которые причиняла ей дорога. Если бы она смогла на несколько часов заснуть…

— Куда это мы так несемся? — вдруг озабоченно спросил ее сосед. — Карета летит с такой скоростью, будто… — он приоткрыл окно, впустив, наконец, внутрь спасительный свежий воздух и, обращаясь к кучеру, крикнул:

— Эй, дружище, помедленней!

— Какой-то сумасшедший хочет нас догнать, — сообщила особа, пропахшая гусиным жиром. — Несется быстрее самого дьявола! Он сметет нас с дороги, мы перевернемся и погибнем! — воскликнула она, тоже открывая окно, чтобы посмотреть назад.

Все пассажиры забеспокоились, и заговорили наперебой, но их волнение не могло сравниться с безмолвной паникой, охватившей Жизлен. Она-то знала, кто несся следом за почтовой каретой, погоняя как бешеный. На мгновение и ей показалось, что она сходит с ума, прикидывая не выпрыгнуть ли на полном ходу на дорогу, чтобы не позволить Николасу торжествовать. Но дверь была от нее далеко, и к тому же она была зажата двумя увесистыми пассажирами. Однако их кучер, кажется, не имел намерения сдаваться, и у нее оставалась надежда, что он все же не уступит Николасу, или что тот перевернется, не успев их нагнать. Чудеса ведь иногда случаются. Правда, обычно не с ней.

— Догоняет, — сообщила особа, пропахшая гусиным жиром, и, повернувшись, с осуждением посмотрела на Жизлен, — и мы все, я думаю, догадываемся кого. Из-за вас мы погибнем, милая девушка.

— Не понимаю, о чем вы, — попыталась слабо возразить Жизлен, стараясь, чтобы ее голос звучал равнодушнее.

— Она француженка, — завопила особа. — Может, шпионка! Остановите карету, пока нас всех не убили!

Но было уже поздно. Разбитая карета Блэкторна, несмотря на неприглядный вид, сумела набрать хорошую скорость, и поравнялась с их громоздким экипажем именно в тот момент, когда они приближались к повороту. Кучер громко выругал Блэкторна, экипаж подпрыгнул, вильнул, сошел с колеи и перевернулся.

Жизлен успела взглянуть на Николаса за минуту до падения, и подумала, что подобное могло привидеться разве что перед смертью. Больше всего он походил сейчас на дьявола, — с развевающимися на ветру черными волосами, с красивым, но потемневшим от ярости и напряжения лицом, гото-вый до смерти загнать своих лошадей.

Потом она потеряла его из виду. Карета рухнула с ужасающим грохотом, пассажиры попадали кто куда, и Жизлен решила, что ее молитвы были услышаны, и что милосердный Господь все же существует.

Правда, вскоре она снова в этом засомневалась. Мир вокруг нее был темен, тяжел, зловонен и сотрясался от стонов и возмущенных возгласов. Жизлен почти не могла дышать, двигаться и вскоре с ужасом поняла, что толстая леди приземлилась прямо ей на голову.

А потом она чуть не задохнулась и не ослепла от света и воздуха, которые хлынули на нее, когда придавивший ее и издававший отчаянные вопли груз убрали.

Блэкторн не обращал внимания на крики пассажиров. Он не обращал внимания на отчаянные попытки Жизлен оттолкнуть его, он просто грубо схватил ее, и вытащил из опрокинувшегося экипажа. Он кинул ее в свою карету, забрался следом, и через минуту они уже снова мчались вперед.

Перевернувшийся экипаж стремительно исчезал из вида, а заляпанные грязью пассажиры сердито грозили им кулаками.

— Вы не намерены им помочь? — спросила Жизлен. — Кто-то ведь мог пострадать.

— Им повезло, что остались живы, — прорычал Блэкторн. Его глаза напоминали сейчас льдины. — И вам тоже.

Жизлен осмелилась взглянуть на него. Все ее тело болело, она до сих пор ощущала запах гусиного жира, а последний шанс убежать был потерян. Второй раз он ее не упустит.

— Возможно, мне и повезло, — проговорила она, — а, возможно, и нет.

— Я слишком мягко с вами обращаюсь, — сказал Блэкторн. — Не надейтесь, что я совершу еще раз ту же ошибку. Я не люблю, когда из меня делают дурака. К тому же я весьма сочувствую Трактирщику, у него сильно разбита голова. Меня только удивляет, что вы не поискали меня, а напали на него.

— Я искала, — сказала Жизлен, не успев подумать, надо ли об этом ему говорить.

Ярость Блэкторна мгновенно утихла, он молча смотрел на нее.

— Вероятно, я слишком крепко спал, или… был рассеян.

К собственному удивлению, Жизлен почувствовала, что краснеет.

— Вы спали, — решительно ответила она.

— Если вам вдруг стало одиноко, вы могли к нам присоединиться.

То, что он сказал, не было столь уж оскорбительным, но именно эти слова оказались последней каплей. Жизлен бросилась на него, охваченная желанием побольнее его ударить.

Не прошло и минуты, как она уже лежала на спине, и он прижимал ее к сиденью, крепко схватив за запястья и придавив ей ноги своими коленями. Жизлен задохнулась, притихла. Он же, казалось, теперь был доволен, глаза его перестали гореть сумасшедшим огнем, и она неожиданно призналась себе, что его тяжесть ощущать все же приятнее, чем вес пропахшей жиром тетки.

— Ваши силы восстановились, — наконец проговорила она.

— Неужели вы так наивны, что в самом деле надеялись одержать надо мной верх? Просто перед тем, как вы в прошлый раз напали, меня два дня кряду выворачивало наизнанку. Естественно, на время это отнимет силы у кого хотите.

— Жаль, что я не убила вас.

— Послушайте, не будьте так однообразны. Разумеется, вы сожалеете, что не убили меня — и нам обоим это давно известно. Вам это не удалось, и это тоже неоспоримый факт, как и то, что теперь все в моих руках. Вы не сможете от меня убежать, как бы ни старались.

— Отпустите меня, — потребовала Жизлен. Блэкторн не отвечал, раздумывая. А потом он напрягся, теснее прижался к ней бедрами, и она с ужасом осознала, что он возбужден.

Ее охватила паника, и она снова попробовала сопротивляться. Все было напрасно, он был сильнее. Тогда она затихла и спросила:

— Вам оказалось мало того, что у вас было сегодня ночью? Когда вы валялись в постели с девкой, вид у вас был даже пресыщенный.

Он лишь еще сильнее навалился на нее, и по ее телу пробежала судорога, природы которой она не могла себе объяснить.

— Вам еще предстоит узнать, насколько я ненасытен, — ответил он хрипло и накрыл ее рот своими губами.

Ее уже целовали так и прежде. Не часто. Его поцелуй причинял ей боль, заставляя ее рот приоткрыться, и сейчас его язык грубо вторгся внутрь, а она лежала так тихо, как только могла, расслабившись, и стараясь думать о тайном убежище, которое находилось в ее груди, о своем недобром, очерствевшем сердце, где она могла укрыться от него, и оставаться до тех пор, пока все не кончится. Это было хорошо знакомое ей укрытие, не сравнимое ни с чем по своей надежности, полный провал в темноту. Это был ее рай, ее единственная защита.

У нее ничего не получалось. Он зажал ее лицо между своих ладоней, и его кружевные манжеты ласкали ее щеки, пока длился этот полный страсти поцелуй, который зажег и в ней ответную искру, и на короткий, безумный миг она закрыла глаза и покорилась неумолимой силе его желания. Ее руки, зажатые его телом, непроизвольно захотели высвободиться, дотронуться до него, обнять так, как она не обнимала никого уже долгое, долгое время.

А потом она пришла в себя и вновь принялась бороться, отталкивая его, пытаясь сбросить с себя придавившую ее тяжесть, и приходя в еще большее бешенство, теперь уже обращенное и на себя.

Блэкторн приподнял голову, и, задыхаясь, произнес:

— А мне показалось, что вам это начинает нравиться.

— Не обольщайтесь, — ответила Жизлен. Ее губы были влажными, и ей захотелось стереть с них следы его поцелуя, но он так и не освободил ее рук. — Вы мне отвратительны, — добавила она, извиваясь под ним, и продолжая борьбу.

— Если вы не перестанете так двигаться, — сказал он мягко, — у вас появится повод почувствовать ко мне еще большее отвращение.

Жизлен мигом притихла. Ей хотелось кричать на него, но это было так же бессмысленно, как и драться. И она поклялась, что больше не ошибется, и убьет его, как только у нее появится следующая возможность. Теперь ей захотелось плакать. Она думала, что совсем разучилась — так давно она не могла выдавить из себя ни слезинки. Вначале она была рада тому, что избавилась от женских слабостей, подобных этой. В ее жизни не осталось места для слез, вздохов и сетований. Но потом, когда стало немного полегче, Жизлен иногда была не прочь почувствовать облегчение, которое могли бы принести ей слезы. Но ни вновь охватывающий ее ужас, когда она вспомнила, как шли на плаху родители, или видела прозрачное от голода лицо Шарля-Луи с затравленным взглядом темных глаз, не заставляли ее плакать. Даже думая о тех ночах, когда она торговала своим телом, чтобы прокормить брата, и наконец об убитом ею человеке по имени Мальвивэ, исчадии ада, но все же живом человеке, она не проронила ни единой слезы. И вот сейчас, оказавшись во власти этого дьявола, который, если бы пожелал, заполучил бы ее душу, она вдруг захотела расплакаться как пятнадцатилетняя обиженная девочка. Захотела так сильно, что ее глазам стало горячо.

Внезапно Блэкторн отпустил ее, пересел на противоположное сиденье, и принялся поправлять на себе одежду, расправил полы пальто, тщательно перевязал распустившийся узел на шейном платке, как будто это было срочное и совершенно необходимое дело.

Жизлен забилась в угол, чтобы быть как можно дальше от него, и напоминала сейчас попавшее в клетку животное, но он, как ни странно, казалось, потерял к ней всякий интерес. Затем он поднял глаза, и она поняла, что он не намерен оставить ее в покое.

— Мне не удалось сегодня позавтракать, — произнес он, — я уж не говорю об утреннем бритье. Вы лишили меня необходимого, Жизлен, так что вам за это отвечать.

— Буду счастлива побрить вас, — с притворной любезностью сказала Жизлен.

Блэкторн криво улыбнулся.

— Не сомневаюсь, но как раз это, пожалуй, будет разумнее поручить Траку. Пожалуй, не стоит подставлять вам обнаженную шею.

Он откинулся назад, вытягивая перед собой длинные ноги, и она не смогла удержаться, чтобы не поджать поплотнее под пышной юбкой свои.

От него не укрылось ее движенье, я улыбка его стала шире.

— Думаю, если вы разделите со мной постель, мы оба получим весьма свежие ощущения, но ведь вы мастерица и в другом деле.

Жизлен постаралась не показать беспокойства.

— Что вам от меня нужно?

— Чтобы вы приготовили для меня завтрак. Мы остановимся на следующей почтовой станции, и вы придумаете что-нибудь, что способно улучшить мне настроение. Возможно, омлет с ветчиной и грибами. Только без крысиного яда.

— Но, как приправа, он совершенно незаменим.

— Вы будете моим главным дегустатором. И уж поверьте моему опыту, даже ваша ненависть ко мне не стоит того, чтобы травиться. Я не так давно в этом убедился.

Он провел рукой по своей щеке, пристально всмотрелся в Жизлен, потом наклонился вперед и, несмотря на ее попытку увернуться, дотронулся до ее лица.

— Я поцарапал вас, — сказал он задумчиво, — обещаю побриться перед тем, как поцелую вас в следующий раз.

Она резко отдернула голову.

— Обещайте, что больше не станете меня целовать, а я тогда забуду о крысином яде.

— Ну конечно, — легко согласился он, снова откидываясь назад, и Жизлен перевела дыханье. Она не могла поверить в то, что услышала.

— Обещаете? — переспросила она удивленно.

— Разумеется, — не раздумывая ответил Блэкторн. — Только все дело в том, что я никогда не держу своего слова.

— У вас что, совсем нет чести? — поразилась Жизлен.

— Совсем, — ответил он как ни в чем не бывало. — Я-то считал, что вы это давно поняли. Человек чести не оставил бы пятнадцатилетнюю девушку в опасной стране, тем более, если эта девушка без оглядки в него влюбилась. Человек чести, наставив рога мужчине, не стал бы смертельно ранить его на дуэли. И еще, человек чести не стал бы похищать кухарку своей родственницы просто из-за того, что та попыталась его убить. — Николас пожал плечами. — Жить без чести проще, моя крошка. Вам стоит попробовать.

— Вы мне отвратительны.

— Не будьте так назойливы, ma mie. Я знаю, что вы презираете меня, и у вас нет никакой необходимости мне непрерывно об этом напоминать. Если вы готовы сделать мне вкусный омлет и заварить кофе, то можете ненавидеть меня сколько вам угодно.

— Кофе? — переспросила она, и в голосе ее прозвучала надежда, которую ей не удалось скрыть.

Николас был достаточно проницателен, чтобы уловить даже малейший намек.

— Я всегда слежу за тем, чтобы Трактирщик брал в дорогу мой любимый сорт. На гостиницы зачастую нельзя надеяться, а день без чашки кофе можно считать прожитым зря. — Он любезно улыбнулся. — Если вы будете хорошо ко мне относиться, то я, возможно, поделюсь с вами.

— Меня не купишь за чашку кофе, — ответила Жизлен сердито.

— Да что вы? А я-то думал, что нашел ваше слабое место. Кофе, Жизлен, и вы обещаете больше не убегать.

Пожалуй, за чашку кофе она продала бы свое тело, но только не то, что осталось еще от ее души.

— Нет, — ответила она голосом полным отчаянной решимости.

— В таком случае вытяните руки, — потребовал он раздраженно.

— Что?

— Я сказал, вытяните руки, если вы не хотите, чтобы я до вас дотрагивался и…

Жизлен протянула руки.

Платок был мягкий, шелковый и очень прочный. Крепко связав ей запястья, Блэкторн позволил ей снова опустить руки на колени.

— Колени я вам связывать не стану, — пояснил он. — На этот раз Трак скорее всего выстрелит вам в спину, если вы решите убежать. Сомневаюсь, чтобы он простил вам то, что вы сделали сегодня утром.

Жизлен не ответила. Она не станет убегать, она воспользуется тем, что у нее не связаны ноги, чтобы сопротивляться.

— А если вы мне улыбнетесь, — продолжал Блэкторн лениво, — я, может, все же и поделюсь с вами кофе. — Из горла Жизлен вырвался звук, похожий на стон. — Уже лучше, — пробормотал Николас. И, скрестив на груди руки, он игриво подмигнул ей, а карета все неслась и неслась к северу.

10

«Все-таки она удивительная женщина», — думал Николас, когда прошел еще один день, пролетела еще одна ночь, а его тряский экипаж продолжал свой путь. Независимо от того, что она чувствовала, независимо от того, какие неудобства приходилось терпеть, она не роптала, не просила, не унижалась и не молила. Они были в дороге со вчерашнего утра, с тех самых пор, как он вытащил ее из перевернувшейся почтовой кареты. Когда Николас увидел, что на нее свалилась огромная тетка, он засомневался в том, что у нее есть шанс выжить. Но Жизлен все же выкарабкалась, целая, невредимая, и такая же решительная, как всегда.

Они много раз останавливались, меняли лошадей, ели, разминали уставшие тела, но он так ни разу и не развязал ей рук. Она сидела, насупившись, в углу и ни разу не пожаловалась. Он знал наверняка, что ей неудобно — у него самого ныли все суставы, а мышцы болели так, будто их долго растягивали, словно резиновые жгуты. Жизлен должно быть чувствовала себя куда хуже, не имея возможности хотя бы ухватиться за сиденье, когда они преодолевали очередной ухаб. Но она молчала, лишь изредка поглядывая в его сторону. Жизлен ночью почти не спала, так как карету почти постоянно трясло и, когда утром Блэкторн помогал ей спуститься на землю, она чуть не лишилась сознания прямо у него на руках.

Но все же ей удалось очень быстро прийти в себя, и он не мог восхититься ею. Этого, конечно, было недостаточно для того, чтобы развязать его лучший платок на ее опасных руках, но все же побудило его приказать Траку сделать несколько лишних остановок.

Было снова темно, и по тому, как напряженно было ее лицо и бледна кожа, Блэкторн понял, что Жизлен готовит себя к тому, чтобы провести в дороге еще одну ночь. Откуда ей было знать, что они пересекли границу Шотландии уже много часов назад и вот-вот окажутся возле его охотничьего дома, очага, постели и наконец покинут нещадно тряскую карету.

Он не хотел говорить ей об этом. Сказать — означало дать ей надежду на освобождение, и, следовательно, позволить собраться с силами, чтобы снова бороться. Он сделал все, что мог, чтобы лишить ее воли, но она отказывалась покориться. Когда они доберутся до места, он добьется своего, хотя что-то в нем самом противилось этому. На самом деле он не хотел видеть ее жалкой и покорной, хотя и не знал почему. Дело было не в сострадании, милосердии, или каких-то иных чувствах. Он вообще не знал, что это такое. Но он отчего-то не мог представить себе ее унижений, хотя и понимал, как это глупо с его стороны. Не было на свете человека, над которым он бы не смог взять верх, если бы всерьез этого захотел, а уж женщина, пусть и такая решительная и отчаянная, как Жизлен де Лориньи, в его руках — просто детская игрушка. Только сперва, конечно, надо отделаться от нелепых сомнений и нерешительности.

Он, конечно, уложит ее в постель, хотя она и будет царапаться и кусаться, как дикая кошка. Она кидается на него, стоит ему к ней прикоснуться. Но, однако, она и мурлычет. Он заметил странное выражение в ее восхитительных темно-карих глазах, одновременно возбужденных и испуганных, и знал, что сможет ею овладеть, а она будет лежать, задохнувшись от блаженства в его объятиях.

Ему нравилось думать об этом, очень нравилось. Сколько он себя помнил, он никогда еще не был настолько захвачен женщиной, не был захвачен ничем, даже тем, какая выпадет карта в игре. Эта опасная кошка Жизлен возбуждала его мозг, тело, чувства. И он в тайне сожалел о том, что вынужден будет обойтись с ней, как обычно поступал с любым другим существом женского пола.

Тринадцать лет она преследовала его: ее судьба — его вина. Ее неудавшаяся попытка отомстить заставила его перестать ощущать себя виноватым. В конце концов он с ней расквитается, и мысли о ней больше не будут преследовать его, как преследовали долгие годы. Любопытно, станет ли он после этого снова скучать?

С тех пор, как он побывал последний раз в Шотландии, прошло почти двадцать пять лет. Да, действительно, минуло четверть века с тех пор, когда он приезжал сюда будучи еще мечтательным мальчуганом. До сих пор он упорно воздерживался от того, чтобы побывать здесь, — в его жизни не было места для сельских радостей или рыбалки. Но в продолжении их долгого и утомительного продвижения на север, он поймал себя на мысли о том, что не без удовольствия думает о Шотландии, пускай и в такое непредсказуемое время года, как весна. Жизнь в деревне всем на пользу, недаром дядя Тиздейл возвращался к ней с неизменным постоянством. Может, он тут и осядет, останется с непокорной Жизлен и не вернется в город до осени. Ему нравилась природа Озерного края, где когда-то было поместье отца. Кипень цветущих яблоневых садов, вкус свежих сливок и меда, изумрудная зелень холмов и прозрачная голубизна вод. В этот раз он обязательно займется ловлей рыбы — разве не за этим многие приезжие стремятся в Шотландию? Он не держал в руках удочки с того времени, когда был здесь в последний раз, но до сих пор помнит о восторге, который испытал, поймав пятифунтового лосося. А как вкусен был этот лосось, которого они сварили в котелке на костре, вместе со старым Беном, конюхом, опекавшим его — веселым добрым другом, которого увы, уже давно унесла жестокая лихорадка.

— Вы сможете приготовить лосося? — неожиданно спросил он.

Жизлен подняла голову и в глазах ее промелькнуло изумление.

— Конечно. Я умею готовить все, что угодно. Это не было хвастовством, — она была слишком утомлена, чтобы хотя бы чем-то подчеркнуть свое превосходство. Она просто ответила на вопрос.

— Утром я поймаю для нас лосося, — пояснил он. — Если вы дадите слово, что не начините его ядом. Поступать так с шотландским лососем было бы неслыханным кощунством.

— Утром? — устало переспросила Жизлен. Сгущались сумерки, карета явно замедляла ход, и Николас принялся разглядывать в окно знакомую подъездную аллею. Охотничий дом был уже виден, и даже в наступающей темноте было заметно, что пролетевшие годы не пошли ему на пользу. Часть крыши провалилась, и он подумал, что в доме, должно быть, поселились какие-нибудь звери. Оставалось лишь надеяться, что они окажутся съедобными. Трак был отличным охотником, а они все здорово проголодались.

— Если вы этого не заметили, ma petite, — пробормотал он, — то мы приехали. Путешествие окончено.

Блэкторн ожидал увидеть хоть какие-то признаки облегчения на лице Жизлен, но заметил только все возрастающее беспокойство. «В общем-то это вполне объяснимое», — подумал он.

— И что будет дальше? — спросила Жизлен, совершенно бесстрастно, и Николас вновь усомнился, что все эти годы она действительно провела в монастыре. С ней должно быть происходило что-то такое, что научило ее глубоко скрывать свои подлинные чувства, и порой смотреть на окружающий мир невидящими глазами.

— Дальше? — переспросил он. — Дальше, моя милая, вы приготовите мне обед. Что-нибудь основательное, я умираю от голода.

— А как насчет вашего повара?

— Выгляните-ка в окно, Жизлен, и посмотрите куда мы приехали. Мой охотничий дом лишился даже крыши, не говоря уж о слугах. Если мы хотим сегодня поужинать, нам придется что-нибудь придумать. Пожалуй, я предпочту яд кулинарным ухищрениям Трака. Ваша стряпня, по крайней мере, на вкус не кажется отравой.

Жизлен выглянула из окна, и увидела заброшенное строение как раз в тот момент, когда Трактирщик остановил усталых лошадей, но если она и почувствовала разочарование, то, как всегда, не показала виду.

— Интересно, из чего же я должна готовить? — спросила она, и Блэкторн понял, что она готова этим заняться.

— Кое-что у нас с собой есть. Сахар, мука, кофе и бренди. Может быть, Трак сумеет раздобыть что-нибудь свежее. А в остальном я рассчитываю на вас — вы, французы, бесконечно изобретательны.

Он не стал ждать Трактирщика и, устало потянувшись, выпрыгнул из кареты. Воздух было сырой и холодный — густой пар вырывался изо рта при каждом выдохе, и он рассеянно подумал, что за последние несколько часов основательно промерз, и даже этого не заметил.

Он повернулся к Жизлен. Она стояла у дверцы кареты со связанными руками и смотрела поверх него на полуразрушенный дом.

— Я ожидала, что ваше жилище будет выглядеть именно так, — ядовито сказала она.

Николас надеялся, что она споткнется, спускаясь на землю, и он непременно подхватит ее, но ошибся. Он понимал, что и без того может дотронуться до нее — кроме него самого некому было пресечь его желание. Но он хотел подождать. Насладиться предвкушением…

Дом достался ему от отца — остатки промотанного наследства. Никто из Блэкторнов не был большим поклонником Шотландии, пожалуй, Николас представлял собой единственное исключение, и сейчас его по-настоящему опечалило состояние любимого старого дома. Но он отогнал грустные мысли. Трактирщик сделает его пригодным для жилья, он сумеет придать сносный вид даже самой страшной трущобе.

Вутри дом выглядел еще хуже, чем снаружи. Над гостиной провалилась крыша, и пол был завален ветками и мусором. Николас понял, что одной из причин разрушения стал пожар. В глубине дом сохранился лучше: две комнаты уцелели, хотя неизвестно, в каком состоянии был огромный камин. Одну из комнат использовали под кладовку, другая была спальней. Трактирщик и Жизлен, стоя по обе стороны от Блэкторна, наблюдали его замешательство.

— Похоже, нам придется как следует поработать, — бодро сказал он. — Но вначале главное. Трак отыщет для нас что-нибудь съедобное. Кролика, куропатку, в общем что-то, чем можно набить наши пустые желудки. За следующим поворотом дороги ферма — может, там ты добудешь яиц, молока и даже масла. Представляю, какое чудо сумеет сотворить Жизлен, если у нее будут такие продукты.

— Я пошел, — кивнув ответил Трактирщик, — только вот выгружу вещи. Ваши вещи принести сюда?

— Пожалуй, эта комната сохранилась лучше других, — ответил Николас, оглядывая провалившуюся кровать и заваленный мусором очаг.

— А саквояж Мамзель?

— Тоже сюда, — не раздумывая, распорядился Николас.

Его слова встревожили Жизлен, но она постаралась этого не показать.

— Если бы вы развязали мне руки, — спокойно произнесла она, — я бы посмотрела, можно ли пользоваться кухней.

— Кухня была в западном крыле дома, а оно целиком разрушено. Вам придется воспользоваться этим камином, если, конечно, труба не забита птичьими гнездами или чем-нибудь вроде этого.

— Прекрасно, — согласилась она, терпеливо протягивая ему руки.

Трактирщик уже ушел, и они остались вдвоем в плохо освещенном помещении.

— Мне почему-то кажется, что освобождать вас очень опасно, — пробормотал себе под нос Николас, не двигаясь с места.

— Но я не смогу работать со связанными руками, — сказала Жизлен, и в голосе ее послышалось напряжение.

— Но зато и не сможете воткнуть мне нож в спину.

— Ну что ж, — вздохнул она, и снова опустила руки.

Радуясь, что у него появился предлог для того, чтобы дотронуться до нее, Николас схватил их, и почувствовал, как она вздрогнула, как ему показалось не только от страха и ненависти.

— Думаю, бессмысленно просить вас дать честное слово, — сказал он.

— Смотря о чем вы хотите просить.

— Чтобы вы не пытались сегодня меня убить. Не такая уж большая любезность, не так ли? Даже такое кровожадное создание, как вы, тоже нуждается в приличном обеде и спокойном сне.

— А мне что, будет сегодня позволено спокойно спать? — спросила Жизлен, пристально глядя на неширокую постель.

— Разумеется, — ответил он без колебаний. Пускай выспится, он намерен так ее утомить, что она проспит несколько дней подряд.

Жизлен не поверила ему, но в знак согласия кивнула.

— Договорились. Даю честное слово.

Николас все еще держал в своих руках ее стянутые платком запястья.

— А почему я должен вам верить? — спросил он.

— Потому что в отличие от вас, я знаю, что такое честь. Если я даю слово, то никогда не нарушаю его.

Он ей поверил. У большинства женщин, с которыми ему доводилось иметь дело, представления о чести и правдивости были весьма смутными, но Николас успел убедиться в том, что у Жизлен было очень мало общего с шустрыми вдовушками и ветреными барышнями, с которыми он привык водить дружбу. Уже в пятнадцать лет она была не такой, как все. Он должен был тогда догадаться, что она станет удивительной женщиной.

Он развязал шейный платок и засунул его в карман.

— Посмотрите, что вы сможете приготовить, а я разожгу огонь.

Похоже, она не верила своим глазам. Когда Жизлен повернулась в нему спиной, Блэкторн с восхищением отметил, что она движется с какой-то особой природной грацией, несмотря на то, что платье Элин было ей слишком велико. «Наверное, совсем без одежды она выглядит еще изящнее», — мечтательно подумал Николас. Ему не терпелось в этом убедиться. Он и так слишком долго откладывал это удовольствие, а потаскуха в последней гостинице не только не умерила его аппетита, но скорее еще больше разожгла его вожделение.

Но пока что он должен был растопить камин. Если он намерен освободить Жизлен де Лориньи от одежды, а он собирался непременно этим заняться, то здесь должно быть тепло, чтобы он мог доставить ей как можно больше удовольствия. А она ему.

Огонь, разгоревшийся в камине, согревал только половину комнаты, но не больше. Жизлен удивило, что столь бессмысленное создание, как Николас Блэкторн, оказалось способным сделать что-то полезное. Однако он не только умело развел огонь, прочистив дымоход и освободив его от птичьих гнезд и мусора, но и придвинул кровать ближе к середине комнаты, спугнув, правда, семейство полевых мышей, поселившихся в старом матрасе. На кровати не было постельного белья, и он принес из кареты полости и накрыл ими грубое полотно. Жизлен обратила внимание, что он использовал все это для того, чтобы застелить только одну постель, и задумалась о том, кто где будет спать. Едва ли Николас предполагал, что все они втроем могут уместиться на продавленном матрасе. Хотя, пожалуй, так было бы даже теплее и спокойнее. «А впрочем, кто знает», — подумала она, вспомнив кое-что из того, о чем слышала от более опытных женщин в Париже.

Жизлен потребовалось огромное усилие воли, чтобы не сбежать, после того как он ушел, оставив ее наедине с весьма скудным набором продуктов. Но она дала ему слово, и даже если он не ожидал, что она его сдержит, то она должна оставаться честна перед собою.

Блэкторн даже раздобыл метлу где-то в разрушенной части дома, но поднятые им тучи пыли чуть не испортили то, что она готовила на ужин, и Жизлен, забрав у него инструмент, которым он так неловко пользовался, уговорила его посидеть у огня, досадуя на себя за то, что не испытывает сейчас к нему прежней злости.

Трактирщик выполнил поручение лучше, чем можно было ожидать, добыв масла, сливок, яиц и кусок острого, выдержанного сыра. Пока мужчины чем-то занимались в соседней комнате, Жизлен сотворила настоящее чудо — сладкий крем с яблоками, оставшимися от прошлогоднего урожая, крестьянский омлет с картофелем и еще сварила кофе, настоящий, чудесный кофе. Если бы была ее воля, она бы завершила трапезу этим чудесным напитком. Пожалуй, если что-то в жизни и доставляло ей удовольствие, так это был кофе, и она с наслаждением вдыхала его аромат, пока он закипал на огне. У стола было только три ноги, и Жизлен подтащила его к стене. Она аккуратно разложила омлет по тарелкам, разлила кофе в кружки, и, присев, стала ждать. Она не надеялась на благодарность, и не услышала ее. Николас шлепнулся на стул, что само по себе было весьма неразумно, учитывая ветхость всего, что их окружало, протянул руку и, забрав ее тарелку, поменял на свою.

— Вы не возражаете, я надеюсь? — с деланной любезностью спросил он.

— Ничуть, — ответила Жизлен.

Трактирщик внимательно следил за происходящим, и его маленькие хитрые глазки бегали туда-сюда.

— Может, лучше возьмете мою? — спросил он, и взял тарелку своего хозяина. — Мамзель уж очень хитрая.

— Если хотите, я съем все, — предложила Жизлен, — я проголодалась, а еда остынет, пока вы спорите. Выберете себе наконец тарелки и дайте мне спокойно поужинать.

Николас откинулся на спинку стула.

— Насколько я понимаю, это вызов. Нельзя, чтобы она считала нас трусами, Трак. У каждого из нас есть один шанс из трех остаться в живых. Если, конечно, она не решила угрохать разом нас обоих, а заодно и себя, как в трагедии Шекспира.

— Поверьте, — сказала Жизлен, — что я теперь не желаю умирать только ради того, чтобы вы получили по заслугам.

Блэкторн с Трактирщиком уже успели откупорить бутылку бренди, пока были в соседней комнате, и теперь, взяв ее кружку, он плеснул в нее солидную порцию крепкого напитка.

— Обойдемся без мук, я правильно понял? Отлично. Мучиться очень утомительно.

— Вероятно, вы судите по собственному опыту.

— Но я-то был вынужден терпеть. А вообще святые ужасно скучны, я предпочитаю грешников.

— Не сомневаюсь.

Омлет получился нежнейший, несмотря на то, что она не положила в него специй, опасаясь, что Блэкторн, приняв тмин за какой-нибудь неизвестный ему вид мышьяка, выкинет все в огонь.

Когда наконец он приступил к еде, она заметила, что аппетит у него лучше, чем в предыдущие дни. В его глазах зажглись странные огоньки и это насторожило Жизлен. Похоже, что, увезя, ее из Энсли-Холла, он не овладел ею, ожидая подходящего момента, а теперь час настал. Впрочем, она не знала, ощущает она испуг или облегчение. Его слова подтвердили ее подозрения.

— Я хочу, чтобы ты сходил в город, Трак, — сказал он как бы между прочим, берясь за кружку, которую он, покончив с кофе, наполнял бренди. — Мы проезжали мимо гостиницы, до нее миль пять не больше, ты можешь снять там себе комнату. И узнай, нет ли каких-нибудь вестей из Лондона. Думаю, Джейсон Харгроув выздоравливает, иначе бы мы что-нибудь о нем услышали. И еще, спроси, нельзя ли найти мастеров, чтобы починили крышу. Кроме того, присмотрись, нет ли там девушки с такой же фигурой, как у Мамзель. Она, наверное, устала ходить в одежде великанши.

— Элин не великанша, — возмутилась Жизлен.

— Значит, все же есть человек, который вам не безразличен. А я-то думал, вы разучились чувствовать, — сказал Николас. — Только не думайте, что Элин сможет вам помочь. Возможно, она к вам тоже привязана, только едва ли станет гоняться за вами по всей стране. Больше вы ее не увидите, моя крошка. Смиритесь с этим.

— Я смирилась три дня назад, когда вы утащили меня из Энсли-Холла.

— Это было четыре дня назад. Приятно слышать, что время для вас более стремительно промелькнуло. Я понимаю, что был неоправданно жесток, тогда как вы хотели всего-навсего меня убить. Случается, что меня выводят из себя сущие пустяки. — Он сделал еще глоток. Трактирщик встал и направился к двери.

— Когда мне вернуться? — спросил он, и Жизлен впервые заметила, что, обращаясь к хозяину, он почти никогда не употребляет ни имени, ни титула.

Николас даже не взглянул на него, — он улыбался Жизлен мечтательной и сочувствующей улыбкой.

— Завтра к вечеру, — ответил он. — Отдыхай. «Значит, вопрос, где кому спать решен», — думала она, стараясь не выказать беспокойства. Она поднялась, неторопливо убрала со стола, убеждая себя не отчаиваться. Она переживала и худшее. Как-нибудь переживет и Николаса Блэкторна.

Недели после того, как они с Шарлем-Луи добрались до Парижа, превратились в сплошной кошмар. Днем они прятались, опасаясь разъяренной черни — потому что даже грубая одежда не могла скрыть их благородного происхождения. Когда становилось темно, они добывали еду и спасались от тех, кто царствовал по ночам.

Жизлен помнила день, когда это случилось, помнила слишком хорошо. Двадцать третьего термидора по новому французскому календарю. Они голодали уже двое суток, и Шарль-Луи плакал, не переставая. Она оставила его на дорожке позади пивной, считая, что это достаточно безопасное место, а сама пошла искать хоть какой-нибудь еды. Она нашла куда больше, чем предполагала.

Жан-Люк Мальвивэ. Она не могла забыть его лица — маленькие лукавые глазки, длинный острый нос, тонкие губы. Она понимала, что он был тогда молод, но ей, в ее восемнадцать лет, он показался очень взрослым. Скорее всего ему было не больше тридцати, но по его лицу невозможно было определить возраст. Оно было порочным, хотя тогда она этого не поняла.

Он нашел ее, когда она стояла на коленях возле мужчины, только что вышедшего из пивной. Мужчина смог сделать всего несколько шагов — до того он был пьян, а потом свалился прямо на тротуар.

Жизлен наблюдала за ним из-за угла, и, быстро подскочив, принялась опустошать его туго набитый кошелек, когда чья-то сердитая рука, схватив ее за плечо, с силой потянула вверх. Мужчина выругался, когда свет упал на ее лицо.

— Есть лучшие способы зарабатывать на жизнь, красавица, — сказал он, откидывая грязной рукой волосы, закрывавшие ей лицо. Она и сама была не чище после нескольких недель жизни на улицах, но отпрянула в отвращении.

— Как тебя зовут? — спросил он. — Ты, наверное, недавно в городе, раз еще не научилась сводить концы с концами. Я могу отвести тебя туда, где у тебя будет красивая одежда, где ты сможешь принять ванну, если захочешь, и где тебя будет вдоволь еды. Много, очень много еды.

Жизлен смотрела на него, онемев от растерянности. Она все еще была наивна, несмотря на недели, проведенные в Париже, и не поняла, о чем он говорит. А еще она боялась заговорить.

Она попробовала вырваться, но ничего не получилось. Она хотела позвать на помощь, но, не успев открыть рот, уже знала, что навлечет на себя вместо одной беды две. Ей оставалось лишь плестись за ним, спотыкаясь, по улицам, а он оставлял без внимания ее жалкие попытки сопротивляться.

— Тебе понравится у мадам Клод, — заверил ее Мальвивэ. — Надо только быть послушной, и ты заживешь гораздо лучше. Радуйся, что тебе посчастливилось родиться с хорошеньким личиком. Это лучше, чем голодать на улице, девочка.

Дом оказался даже слишком теплым, и был полон девушек с молодыми лицами и глазами старух, с чистыми руками и ухоженным телом. Когда она пробовала драться, ее били, когда отказывалась говорить, ее принуждали. Мадам Клод окинула ее опытным взглядом, и ее угрюмое лицо стало довольным, и она дала Мальвивэ горсть монет. Она обрадовалась еще больше, когда грубая служанка, которая купала Жизлен и бессовестно ее разглядывала, сообщила ей, что к ним попала последняя живая девственница в распутном городе Париже.

— Нам повезло, — согласилась мадам Клод, — мы хорошо на ней заработаем. Пожалуй, надо будет дать Мальвивэ лишнее су, он привел ко мне настоящее сокровище.

Она тогда впервые услышала его имя, имя человека, который продал ее в публичный дом за горсть монет. Прошло время, много времени, и она убила его за то, что он с ней сделал. Вот так убьет она и Николаса Блэкторна.

Трактирщик принес ей воды, прежде чем уйти. Она не была расположена стать служанкой и судомойкой Блэкторна, но мытье посуды оттягивало уже близкую развязку. И, чувствуя на себе взгляд его безжалостных темных глаз, Жизлен впервые за много, много лет струсила.

Она принялась скоблить деревянный стол. Она была француженкой и потому знала, как это делается. Вскоре на трехногом столе не осталось ни единого пятнышка. Николас молча сидел, вытянув ноги, распустив шейный платок и наблюдал, как она хлопочет.

— Может, остановитесь? — лениво поинтересовался он, как раз, когда она решала, не помыть ли ей пол, — или вы все еще надеетесь оттянуть неизбежное?

Жизлен стояла очень тихо и смотрела на него.

Она не собиралась снова с ним бороться, давно поняв, что это бесполезно. Ножа у нее не было — предусмотрительный Трактирщик позаботился об этом — она ничего не могла сделать, разве что толкнуть его в огонь.

— Я не намерена помогать вам меня насиловать.

Николас улыбнулся, и показался ей сейчас особенно красивым в мерцающем свете камина.

Она почему-то вдруг с ужасом подумала, что ей будет трудно устоять перед ним.

— Я очень хорошо умею заставлять людей делать то, что мне хочется, — сказал он мягко, и поднялся с места. Его фигура отбрасывала длинную тень, и он показался ей еще более высоким, чем был на самом деле, и очень опасным. «Воображение тут не при чем», — подумала Жизлен. Ей очень не хотелось признаваться себе в том, что она поняла причину своего страха.

Николас медленно, осторожно ступая, прошел по комнате. Она застыла на месте, ожидая, и уговаривала себя не двигаться, когда он дотронулся до нее, закрыть глаза, и погрузиться в себя, и тогда все скоро кончится. Убеждала себя, что, начав сопротивляться, сделает хуже.

Но, когда он протянул руку и коснулся ее плеча, она, не выдержав, размахнулась и с силой ударила его по красивому высокомерному лицу.

11

Николас отпрянул от неожиданности, но не убрал руки с ее плеча.

— Вы ведете себя неразумно, Жизлен, — тихо сказал он, и в его небрежном тоне зазвенел гнев, которого он не мог скрыть. — Разве вам неизвестно, что обо мне говорят?

— Уберите руки! — она попробовала вырываться, но его пальцы теперь уже больно впились в ее плечо.

— Обо мне говорят, что я сумасшедший. Совсем пропащий человек, без совести и чести. Говорят, что тот, кто попадается на моем пути, рискует жизнью, и большинство старается держаться подальше от меня и моего буйного нрава.

— Это правда?

— Что именно?

— Что вы сумасшедший.

Он молча, довольно долго смотрел на нее, а потом произнес:

— Вероятно да, потому что я, несмотря ни на что, хочу вас. — Он прижал ее к себе и поймал губами ее рот. Жизлен напрасно пыталась вырваться, он был слишком большой, слишком сильный, его руки слишком крепко прижимали ее к его возбужденному телу. Она пыталась отталкивать его, но руки ее были зажаты, пыталась освободиться от его хищного рта, который источал запах бренди, кофе, решительности и желания. А она бы предпочла, чтобы это был запах яда. Она ненадолго затихла, а потом с силой ударила его коленом в пах.

И все же, он оказался слишком ловким, и, успев увернуться, схватил ее и, повалив на кровать, подмял под себя, так и не отпустив ее губ, а ей хотелось кричать.

Все бесполезно. Ее никто не услышит. Она уже не раз переживала насилие. Переживет и теперь. Жизлен закрыла глаза, и перестала его видеть, исчезла, спряталась в тесное маленькое пространство внутри себя, туда, куда не проникнуть ни ему, ни кому-то другому.

Она плохо понимала, что произошло, когда он оторвался от нее. Она лежала спокойно, ожидая, что он начнет срывать с нее одежду. Но, вероятно, он решил вести себя спокойней, просто задрать ей юбку, накрыть с головой, а потом, когда все будет кончено, опустить. Для нее это больше не имело значения. Она сейчас ничего не ощущала.

Его руки скользнули по ее щеке, пальцы запутались в длинных, распущенных волосах, шелк манжет коснулся саднящих губ. Она ждала, ждала жестокости, которая бы помогла ей впасть в забытье, но ничего не было. Ничего, кроме потрескивания дров в камине и его дыхания, тяжелого, но постепенно становившегося более мерным.

И, наконец, неохотно, когда тишина окончательно заполнила комнату, Жизлен открыла глаза. Оседлав ее, он смотрел сверху вниз со странным выражением.

— Вы вернулись, — сказал он.

Она напряглась, ожидая, что он снова примется за свое. Но он не двигался, и лишь зажав ее лицо меж ладоней, продолжал напряженно вглядываться в ее глаза.

— Вернулась? — спросила она почти шепотом. Ее голос стал хриплым, как будто она долго кричала.

— Из того крохотного мира, где вы прячетесь, — сказал он, поглаживая большими пальцами ее мягкие губы.

Когда-то давно, одна женщина, много старше ее, в гостинице, где она работала на кухне, пыталась ей объяснить, в чем состоит радость супружеской жизни. Старая женщина уверяла, что дело не в самом акте любви, значение которого, как она полагала, многие склонны преувеличивать, а в ласках до и после него. Близость — это просто сделка, на которую вынуждена идти женщина.

Тогда Жизлен с недоверием отнеслась к услышанному. Никакие ласки ни до, ни после не могли сделать все это хотя бы приемлемым для нее. Кроме того, другая женщина, мать шестерых жизнерадостных детишек в отличие от старой Мэг утверждала, что с подходящим мужчиной — постель не цена, которую приходится платить, а награда. Последнее поразило Жизлен еще больше и показалось ей вовсе не правдоподобным. Однако, лежа сейчас под Николасом, который гладил ее по голове, она начинала понимать, что прикосновение мужчины способно доставлять удовольствие, и поэтому некоторые женщины готовы платить любую цену.

Ей понадобилась незаурядная сила воли, чтобы не разомлеть от приятного тепла его рук, гладивших ее по лицу.

— Приступайте побыстрее к тому, что вы вознамерились сделать, — зло сказала она, — мне бы хотелось немного поспать.

Она собиралась вывести его из себя, но у нее ничего не вышло. Блэкторн добродушно усмехнулся.

— Понимаете, моя маленькая, ужасно трудно насиловать женщину, если она не сопротивляется, а заниматься с ней любовью, если она впадает в транс, ничуть не легче.

— О, извините меня.

— Мне не кажется, что у меня есть хотя бы ничтожный шанс убедить вас отнестись благосклонно к моим планам. Нет? Ну, в таком случае, нам обоим, наверное, лучше немного поспать.

Как ни странно, Николас оставил ее в покое и улегся рядом. Как только он немного отодвинулся, она попробовала соскочить с кровати, но его рука тут же потянулась к ней и снова схватила за запястье.

— Это совсем не означает, что я отпускаю вас, — сказал он, — приподнимаясь на локте. — Я нуждаюсь в отдыхе не меньше, чем вы, а честно говоря, мое благополучие беспокоит меня куда больше, чем ваше. А выспаться я смогу, лишь зная, что вы под присмотром. Я пытался уговорить вас получить немного удовольствия, но игра явно не стоит свеч, придется прибегнуть к помощи платка.

— Платка? — переспросила Жизлен, и глаза ее расширились от удивления.

— Платка, — подтвердил Блэкторн, вставая с постели.

Она снова попробовала убежать, но он схватил ее за талию и не церемонясь с силой швырнул на кровать.

— На вашем месте я бы не стал больше этого делать. Следующий раз, если мне придется швырять вас на кровать, я не посмотрю на то, что вы так безучастны. Советую вам не дергаться.

— Mersi, — ядовито ответила она.

— Вы никогда не сдаетесь, не так ли? — спросил он, присаживаясь и снова беря ее за запястья, и уже привычным движением доставая шейный платок. Лишь легкое напряжение пальцев выдавало его волнение, когда он связывал ей руки за спиной.

— Это именно то, что меня в вас восхищает, Жизлен. — Наклонившись вперед, он поднял ее юбки, обнажая ноги, и она вскочила.

— Вы обещали… — начала она, вырываясь.

— Я ничего не обещал, — ответил он совершенно безразлично. — Я овладею вами тогда и там, где захочу. И как захочу. А сейчас я всего-навсего на-мерен связать вам коленки. Мне не хочется думать, что вы ползаете где-то рядом, в поисках оружия, вместо того, чтобы как следует выспаться. — Он посмотрел на нее и вздохнул. — У меня такое ощущение, моя радость, что эта ночь окажется очень длинной. — Он вытянулся рядом с ней, а она старалась отодвинуться как можно дальше, но продавленная кровать заставляла ее каждый раз скатываться к нему.

— Остается только решить, как мы поступим с вашим ротиком, дорогая.

— Что вы можете с ним сделать? Разве что тоже завязать платком, — с удивлением сказала она.

— А вот тут вы ошибаетесь, — он скользнул к ней, взялся за ее лицо своими длинными пальцами и нежно прижался губами к ее рту.

— Перестаньте, — сказала она, пытаясь отдернуть голову.

— Позвольте мне хотя бы такую малость, — сказал он. — Раз уж я сегодня послушный. — Он опять поцеловал ее столь же нежно, приник к ее губам, и раздвинул их на этот раз языком, но не грубо, а лишь дразня ее, лаская, и теснее прижимаясь к ней своим длинным стройным телом.

Закрыв глаза, Жизлен думала, как ей устоять против этого самого соблазнительного из нападений. Даже сквозь толщу юбок она чувствовала, что он возбужден, несмотря на то, что решил не овладевать ею. Возможно, он все же надеялся ее соблазнить? Она просто обязана ему показать, что его надежды тщетны.

Однако он ничего не требовал от нее, довольствуясь тем, что очень бережно держит ее в объятиях, и целует ее трепещущие губы, опущенные веки, а потом нежную мочку уха. Внутри у нее бушевал огонь, который она сочла за отвращение.

Жизлен прикрыла веки плотнее, пытаясь успокоить часто забившееся сердце, и, когда он снова коснулся ее губ, сначала верхней, а потом принялся легонько покусывать нижнюю, ее рот непроизвольно раскрылся, чтобы не отпустить его, чтобы поцеловать в ответ. Он удовлетворенно вздохнул, и теплая волна захлестнула Жизлен.

Крин отчаянья вырвался у нее, когда она вдруг поняла, что делает. Она пыталась отстраниться, но, несмотря на всю нежность поцелуя, его руки держали ее по-прежнему безжалостно.

— Что случилось, Жизлен, — пробормотал он, — испугались, что вам это может понравиться?

Она смотрела на него, и ужас охватывал ее оттого, что ей хотелось целовать его еще и еще. Это был наркотик, который лишает здравого смысла, ощущения опасности, чести, прошлого и будущего. Только влажная сладость его поцелуя имела сейчас для нее значение.

— Если вы еще раз меня поцелуете, я убью вас, — с негодованием сказала она. Блэкторн покачал головой.

— Придумайте что-нибудь новое, мой ангел. Вы давно собираетесь вспороть мне живот, лишь только представится случай. Так что пока я могу получить удовольствие.

— Изнасиловав связанную женщину?

— Нет, любовь моя. Соблазнив женщину, ко-торая не знает, ненавидит меня или по-прежнему находится во власти юношеской любви, которую так и не смогла преодолеть.

И потом, словно почувствовав, что нанес ей этими словами последний удар, он быстро отпустил ее, но крепко поцеловав напоследок.

Жизлен снова отодвинулась к краю кровати и снова скатилась к нему.

— Я бы не стал этого делать на вашем месте, — задумчиво произнес из темноты его голос. — Если вы все время будете прыгать по мне, я могу пожалеть о первом благородном поступке, который совершил за последние двадцать лет. Жизлен затихла, опасаясь, что он снова дотронется до нее. Ее сердце, ставшее нечувствительным к злу, грубости и даже насилию, было на редкость неравнодушно к нежности. А Николас, судя по всему, уже в этом убедился. Он был умен, и понял, что ему требуется всего лишь постараться быть с ней нежным, и тогда она станет беззащитной. Ей же оставалось лишь удивляться, почему он остановился на полпути.

Возможно, дай-то Господи, он не так уж ее и желает. Может, это просто игра в кошки-мышки. Но она вспомнила о том, как напряженно было ее тело, когда он прижался к ней, и ее сомнения развеялись.

Жизлен захотелось заплакать. Она убеждала себя, что не должна этого делать. Хорошо, что у нее не получается. Если она заплачет, он сразу услышит, и станет ее утешать. А уж она-то знает, к чему приводит жалость.

Она замрет, затаив дыхание, заставит свое сердце не биться так часто. Она не выдаст своего замешательства, волнения, тем более теперь, когда он догадался о причине.

Николас не был сейчас тем красивым юношей, в которого она влюбилась, будучи беззаботной девочкой. Он не был красивым молодым англичанином с лицом ангела, который улыбался ей, брал ее маленькую руку в свою и заглядывал ей в глаза. Того юноши никогда не было. Был негодяй, который издевался над ней, предал, который бросил ее семью, зная о грядущей опасности. Игрок, пьяница, бабник и убийца, он был виноват во всех ее несчастьях и, только убив его, она восстановит справедливость.

Глупое, глупое упорство с ее стороны. Убийство Николаса Блэкторна не вернет ее родителей, не вернет спокойной, беспечной жизни. Не спасет Шарля-Луи от тех невзгод, что уготованы ему судьбой. Не вернет ей всего того, что она утратила. Месть не заполнит пустоты в ее сердце. Она знает и так, что, добившись справедливости, взвалит новую тяжесть на свои слабые плечи. Николас Блэкторн, как он ни плох, не может сравниться с дьяволом во плоти, каким был Жан-Люк Мальвивэ. А тень убитого ею Мальвивэ будет преследовать ее до гробовой доски.

Жизлен услышала рядом с собой негромкий звук, который испугал ее, но, прислушавшись, поняла, что ее враг заснул, забыв о том, что собирался мучить ее всю ночь. Жизлен хотелось лягнуть его, хотелось скатиться с кровати и убежать, пуская связанные ноги, и заставив их прыгать до самой границы Шотландии.

Она убедила себя, что лучше не рисковать. Придется тихо лежать, прижавшись к его разогревшемуся ото сна телу. Жизлен закрыла глаза, сказав себе, что подремлет только минутку. На кровати не было подушки и ей оставалось положить усталую голову только ему на плечо.

Николас зашевелился во сне, когда она головой уткнулась в его шею, устроил ее поудобнее, откинул с лица упавшие волосы. Потом он не вспомнит об этом, говорила она себе, засыпая. Он привык спать со случайными женщинами, и его движения наверняка бессознательны.

И все же, сквозь замутненное сном сознание, Жизлен подумала, что на его губах, когда он касался ее, промелькнула улыбка, и что эта улыбка впервые была непритворной.

Достопочтенный сэр Энтони Уилтон-Грининг был доволен. За два дня пути они одолели большое расстояние, так что завтра должны нагнать Николаса Блэкторна и его предполагаемую жертву.

По дороге им попадались приличные гостиницы, а на почтовых станциях оказывались неплохие лошади. Любезная мисс Биннерстоун спала как сурок, по меньшей мере двадцать четыре часа в сутки. Его лакей, Хиггинс, тоже не был назойлив, и ему не понадобилось тратить много усилий, чтобы Элин почувствовала себя свободно. К концу первого дня она болтала с ним, почти так же непринужденно, как в те времена, когда была забавным ребенком, и нелепая девичья влюбленность не мешала их приятельским отношениям.

Возможно, тогда он должен был вести себя иначе. Ей было около семнадцати, когда она неожиданно начала краснеть, заикаться, и неотрывно смотреть на него, когда, как ей казалось, он этого не замечает. Она уже тогда была очень хорошенькая — с мягкими кудряшками и робкой улыбкой, и он был не прочь откликнуться на это ее обожание, но она была младшей сестрой его лучшего друга, а с подобным не шутят. Любой жест с его стороны был бы воспринят слишком серьезно, а он совсем еще не был готов к семейной жизни. В Лондоне было столько женщин, столько лошадей, столько возможностей. Разумеется, у него была бы сейчас куда более устроенная жизнь, если бы он предоставил Элин Фицуотер то, чего она бессознательно желала. Они бы уже были женаты лет восемь, имели бы по меньшей мере двоих детей, — награда за тяготы супружеской жизни, — и не мчались бы в Шотлан-дию в обществе ее компаньонки и его лакея в самую сырую из всех весен, памятных старожилам. К тому же ему не пришлось бы в одиночестве ночевать в гостиничных номерах, думая о ней, в то время как Элин мирно почивала за стенкой.

Тони не знал, получил ли Кармайкл его короткое письмо, в котором он сдержанно и просто сообщал, что намерен жениться на его сестре, и предоставлял ему самому решать, помещать ли сообщение в «Тайме». Поскольку в последнее время Тони преследовали неудачи, то не исключено, что его приятель тоже пустился вслед за ними, точно так же, как они за Блэкторном.

Господи, ну и морока! Чем ближе они прибли-жались к цели, тем неувереннее он начинал себя чувствовать. Элин обращалась с ним с поистине сестринской непосредственностью, как было в ту пору, когда она еще не стала по нему вздыхать. А как раз сейчас их отношениям совсем не помешала бы романтическая восторженность. У него зародилось подозрение, что она стала воспринимать его как престарелого дядюшку.

Он был всего на десять лет старше ее, черт возьми! Можно сказать только-только достиг зрелости! Если бы они были в Лондоне, она бы смотрела на него совсем по-другому — он считался весьма сто-ящим женихом — с приличным состоянием, без дурных привычек, к тому же отнюдь не лишенный внешней привлекательности. Так что Тони не мог себе взять в толк, как девушка, столь заинтересованная им прежде, теперь могла быть до того равнодушной.

Он посмотрел настоявший перед ним стакан вина. Элин улеглась в постель вместе со своей проклятой компаньонкой. Везет же некоторым. Интересно, в чем Элин спит? Она ужасно любит яркие цвета и не исключено, что и для ночи выбирает не простые девичьи льняные белые сорочки, а отдает предпочтение чему-нибудь персиково-розовому.

Тони беспокойно заерзал на стуле, подумав, что и тело у Элин скорей всего персиково-розовое. Господи, кажется, на этот раз сходит с ума он. Он слишком давно обходился без женщин. Правда, с тех пор, как Тони поселился в городе, он позволял себе вкушать все радости жизни, достойные настоящего мужчины, а, следовательно, какая-нибудь птичка всегда могла рассчитывать на его покровительство. Он всегда старался быть джентльменом, и когда очередной роман подходил к завершению, проявлял щедрость.

Прежде Тони никогда не оказывался во власти желания. Но отчего-то соседство с Элин в тесноте кареты растревожило его. Она даже стала ему сниться. А ведь он и припомнить не мог, когда ему в последний раз снилась женщина.

Если они будут двигаться с той же скоростью, то вот-вот нагонят Блэкторна. Тогда ему придется действовать, хотя, конечно, совсем не хочется излишне напрягать силы. Но он ведь уже однажды был проучен. Пора, пора проявить большую решительность. Соглядатаев придется устранить.

Элин лежала без сна в теплой, мягкой постели, а Бинни посапывала возле нее. Ей было непонятно, почему на этот раз Бинни буквально прилипла к ней, не отпуская от себя ни на шаг ни днем ни ночью, хотя Элин не ощущала никакой угрозы для своей репутации.

Она даже гордилась тем, как умело ведет себя в этот раз с Тони. Она не позволяла себе ни малейшего кокетства, была дружелюбна, весела, благоразумна, то есть старалась сделать так, чтобы вынужденное общение не оказалось ему в тягость. Она ни разу не позволила себе хоть чем-то выдать возрастающее с каждым часом постыдное влечение, которое испытывала к нему.

Элин убеждала себя, что все давно позади, что она переросла все эти девичьи глупости, и теперь должна просто получать удовольствие от его общества, не краснея, не заикаясь и не предаваясь глупым фантазиям.

Ах, если бы он женился на мисс Стэнли! Они так подходили друг другу. Она вполне смогла бы стать крестной матерью одному из его детишек, и тогда уж романтической чепухе точно пришел бы конец. Но пока он еще не женат, пока он доступен, вопреки здравому смыслу, все же существует вероятность, что ему понадобится именно она.

Каждое утро Элин жестоко ругала себя, корила за нелепые мечты. Каждую ночь она снова думала о том, что его дверь всего в нескольких шагах, и ей становилось жарко. Все же хотя бы раз, всего один раз, она бы не отказалась разделить постель с кем-то, кто только не будет храпеть.

Тони полагает, что они догонят Николаса Блэкторна меньше, чем через два дня. О том, что будет дальше, она не думала, желая лишь спасти Жизлен. А что если Тони прав? Если Жизлен уехала потому, что сама захотела? Этот Николас Блэкторн способен уговорить даже законченную старую деву снять с себя шелковый чепец. Вдруг ему все же удалось убедить Жилли перестать ненавидеть мужчин?

Нет, это маловероятно. Скорее всего Жилли уедет с ними. Вот только один запоздалый вопрос все чаще тревожил, — что если Николас не отпустит ее подругу?

Тони не обратил внимания на ее сомнения. Его даже возмутили ее опасения насчет того, что Николас может вызвать его на дуэль. Но подобный исход событий вовсе не противоречил здравому смыслу. Насколько ей было известно, Тони пока ни разу не дрался на дуэли, Николас же успел убить двух противников.

И почему все так запуталось? Зачем только Николас Блэкторн явился в Энсли-Холл! Элин привыкла к спокойной жизни, привыкла думать о том, что впереди ее ждет будущее, лишенное мужа и детей, но зато богатое дружбой с такими дорогими ей людьми, как Жилли и Тони.

Но отчего-то вдруг дружбы ей стало недостаточно, и она принялась думать о Тони самым нескром-ным и недостойным воспитанной леди образом. И чем больше она старалась, отогнав от себя нелепые фантазии, вести себя с ним как с родственником, тем пуще они ее одолевали.

Иногда она мечтала, чтобы их путешествие скорее завершилось. Мечтала о спокойствии Энсли-Холла и о привычных удобствах. А на другой день ей хотелось, чтобы их путешествие никогда не кончалось. Общество Тони влекло ее, причиняло боль так же, как и глупые грезы, но она так не хотела лишиться их, лишиться его, пускай ей и был отпущен недолгий срок.

Бинни шумно вздохнула во сне, повернулась на бок и стала храпеть потише. Интересно, а Тони храпит? А в чем он спит? Как это все у них было с Карлоттой или с другими его возлюбленными?

Она этого никогда не узнает. А Тони никогда не поймет, что она так и не сумела излечиться от своей первой любви. Только теперь эта любовь перестала быть детской. Элин вовсе не хотелось танцевать с ним на балу, флиртовать, играя в шарады, и даже торжественно и шумно венчаться в соборе святого Павла, чтобы вся семья могла ею гордиться.

Ей хотелось лежать рядом с ним обнаженной. Иметь от него детей. Целовать его в губы. Хотелось, чтобы его серые глаза светились теплотой и желанием, когда он смотрит на нее.

Грезы. Глупые фантазии. Она должна вернуться в Энсли-Холл к своим мирным занятиям. Ей необходим здравый смысл Жизлен, чтобы прийти в себя.

Но, Боже, не дай этому случиться слишком скоро!

Пусть будет еще немного, а потом она снова станет прежней благонравной Элин.

12

Жизлен было тепло, уютно и спокойно. Ей казалось, что она снова в Сан Дут, все еще девочка, что ее маленький братик заснул в своей детской, а родители ушли на свою половину. Ей, должно быть, сейчас никак не больше пятнадцати, потому, что потом ее жизнь превратилась в сплошную череду мрачных событий, и с тех пор она никогда не чувствовала себя счастливой.

Возможно, все это происходило не наяву. Бесконечный кошмар, полный смерти и отчаяния окажется сном и, если она откроет глаза, то увидит бледно-розовые обтянутые шелком стены. Увидит голубое небо и певчих птиц.

Небо в Сан Дут всегда было голубым. Птицы всегда пели. До того дня, когда родителей увели, а они с Шарлем-Луи пошли за ними следом. Наверное, на улице все еще темно, озорной свет не проникает сквозь ее опущенные веки. Только вот по чему-то одеяло кажется не таким воздушным, как всегда, и подушка под головой более жесткая, словно сделана из костей и мышц, а не из пуха.

Но у нее под головой должна быть пуховая подушка, а если это не так, то она не в Сан Дут, и кошмар снова станет явью. Значит, нет ни спокойствия, ни безопасности — есть только страх.

Одной рукой Блэкторн обнимал ее за талию, крепко прижимая к себе, другая запуталась в ее вьющихся каштановых волосах. Жизлен без труда вспомнила картину, представшую перед ней в треклятой гостинице. Может, и она найдет горсть монет возле кровати?

Но она-то не заработала денег. И не заработает. Он не сможет ее купить. Может похитить, сделать своей пленницей, взять силой, даже убить. Но только не купить ее расположения.

Плечо мужчины не может быть удобным. Тем более если этот мужчина худощав и мускулист, как Николас Блэкторн. Однако ей было удобно. Его подбородок упирался в ее лоб, и она приказала себе не шевелиться, иначе он может проснуться и довершит то, от чего отказался вечером. Рисковать Жизлен совсем не хотелось. Единственное, что ей оставалось, — замереть в его объятиях, прижавшись к его горячему, сильному телу.

Он развязал ее ночью, и она этого не заметила, и сама обвила его рукой, прильнула, как беззащитная и слабая женщина. Нелепость. Неожиданно она почувствовала, что он проснулся, и поняла, что выжидать бессмысленно.

— Дайте мне встать, — сказала она негромко, но решительно, понимая, что сможет освободиться от него, лишь если он пожелает ее отпустить. А он, судя по всему, не собирался пока этого делать.

Его рука скользнула по ее подбородку, осторожно, ласково, и эта нежность заставила ее затрепетать. Он повернул ее лицо к себе.

— Вы пережили ночь, Жизлен, — пробормотал он, — ваша честь не пострадала. Не кажется ли вам, что я заслуживаю вознаграждения за мою воздержанность?

Она не успела объяснить ему, чего он заслуживает, как его губы уже накрыли ее рот, не дав говорить. Но только она подняла руку, чтобы оттолкнуть его, как он, скатившись на край постели, сел и откинул со лба длинные, спутанные волосы. Через минуту он повернулся и снова с любопытством взглянул на нее.

— Мой друг не поверит мне, — сказал он.

— У вас есть друзья? Меня это удивляет.

— Мы все еще воюем? Может, все-таки мне надо было вами овладеть? Вы бы тогда не чувствовали себя победительницей.

Он встал, потянулся, и мгновение она смотрела на него, как завороженная. Он был удивительно высок, длинноног, худощав, но при этом мускулист и грациозен. Это необъяснимая, дьявольская несправедливость, что такой злодей столь привлекателен, необычайно затрудняло ее задачу.

— Размечтались о яде, наверное? — поинтересовался он. — Вам придется подождать. Я предполагаю надолго осесть в деревне. Мы станем парочкой из пасторали — вы будете готовить, а я удить рыбу и охотиться, как примерный деревенский джентльмен. А по вечерам, сидя возле камина, и держась за руки, будем беседовать о нашей счастливой жизни.

— Охотиться? — Жизлен с опозданием заметила, что ее юбки задрались выше колен, и поторопилась их опустить, но Блэкторн не обратил на это никакого внимания.

— Я упомянул об охоте? Вот болван. Теперь вы будете знать, что у меня есть ружье. Может быть, мне снова придется вас связать. Не хотелось бы получить пулю в спину.

— Но я могу выстрелить вам в грудь, — сказала она.

— Заманчивое предложение, к тому же я отлично представляю, какой именно участок моего тела вы выберете в качестве мишени. Я все же предпочту спину. — Он посмотрел на нее сверху вниз. — Не собираетесь ли вы валяться в постели целый день? Может, соизволите приготовить мне что-нибудь на завтрак?

— Я ваша пленница, а не служанка, — возмутилась Жизлен.

— Если вы предпочтете все время оставаться в постели, то и у меня может появиться соблазн присоединиться к вам. У меня есть и другие желания, которые вы можете удовлетворить.

Жизлен встала и отошла от него подальше.

— Отлично. Я уверен, что и вы с удовольствием выпьете кофе. И, судя по вчерашнему ужину, вы умеете творить чудеса из яиц. Я страшно голоден.

Блэкторн снова дразнил ее, и, к сожалению, не без успеха. Будь у нее хоть что-нибудь под рукой, она бы швырнула это в него не задумываясь. Он казался сейчас удивительно добродушным в этой мрачной, убогой комнате, будто ночью сбросил с себя циничную и злую оболочку, и Жизлен неожиданно испугалась, что его улыбка снова как когда-то заворожит ее.

Вероятно и он понял, что может заставить ее покориться. Быстро и решительно он пересек комнату, не дав ей убежать. Он не тронул ее, что само по себе было удивительно, — он старался коснуться ее при каждом удобном случае, — пробежать рукой по волосам, потрепать по щеке, взять за руку, напомнив ей, что она в плену. Он стоял совсем близко в расстегнутой рубашке, и она не могла решить, куда безопасней смотреть — на его наглое, но бесконечно привлекательное лицо или на обнаженную грудь, и выбрала наконец левое плечо.

— А почему бы нам не заключить временное перемирие, Жизлен? — неожиданно спросил Николас, и предложение его прозвучало вполне разумно. — Ну зачем вам опять со мной сражаться? Если вы меня выведете из себя, я просто-напросто привяжу вас к кровати. Вам это наверняка совсем не понравится, хотя меня, вероятно, развлечет… Может, нам стоит пожить один день в мире, прежде чем мы начнем снова воевать?

Жизлен подумала, не попросить ли его отпустить ее, но тут же отказалась от этой мысли. Он не тот человек, чтобы проявить милосердие, а гордость — единственное оружие, которое у нее осталось. Если она унизится, то останется совсем беззащитной.

— Чего вы от меня хотите? — спросила она, не желая идти на уступки. Он пожал плечами.

— Честное слово, не знаю, моя крошка. Может, я оставлю вас в покое, а может, и нет. Я еще не решил.

— И вы, значит, хотите, чтобы я вела себя как примерное дитя, пока вы будете думать, убить вам меня или нет?

— Вы не должны обижаться. Ведь вы первая, задумав убийство, испортили наши чудные отношения.

— У нас нет никаких отношений.

— О, вот тут я с вами не согласен. Отношения у нас как раз есть. Я пока только не знаю, какие. Так что вы сами решаете, Жизлен? Что у нас сегодня, день мира, или день войны?

Жизлен понимала, что уступить даже в такой малости, значит, сделать шаг к поражению. Но она тоже смертельно устала. Ее тело впервые за долгое время немного согрелось и отдохнуло, и близость другого человеческого существа заставила ее смягчиться. Если бы на его месте оказался сейчас кто угодно, она бы чувствовала то же самое.

— На один день, — сказала она, — и с одним условием.

Николас вздохнул и откинул со лба волосы.

— Так и думал, что вы поставите условие. Какое?

— Что вы не станете до меня дотрагиваться.

Его рот скривила насмешливая гримаса.

— Совсем?

— Совсем. Мне не нравится, когда меня трогают. Оставьте меня в покое на один день, и я откажусь от удовольствия воткнуть вам нож между ребер.

— У вас нет ножа.

— Но если вы хотите, чтобы я вам готовила, мне он понадобится.

— Решено. Думаю, один день я смогу сдерживать мои животные инстинкты, — ответил он, наблюдая за ней из-под чуть приспущенных век. — Все женщины умеют лежать на спине и задирать юбки, но редкие из них умеют готовить.

— Вы обещаете?

— Обещаю, — он приблизился к ней на шаг, и был сейчас так близко, что она ощущала его тепло, и волнение, которое она испытала, говорило о том, что ему вовсе не обязательно касаться ее. — Мне очень интересно, моя птичка, почему вас совершенно не смущает то, что я намеренно груб с вами. Вы даже не краснеете. Я-то полагал, что годы, проведенные в монастыре, сделали из вас еще большую ханжу, чем моя сестрица Элин.

— Я никогда не была в монастыре.

Жизлен думала, что ее признание разозлит Блэкторна или хотя бы удивит, но он почему-то улыбнулся и ответил:

— Я знаю.

А потом повернулся и ушел, а ей оставалось лишь сожалеть, что в руке у нее не оказалось сейчас ножа. Немного успокоившись, она вспомнила о его обещании. У нее есть целый день, чтобы собраться с силами. Целый день, чтобы заставить его ей поверить. А потом, или она сумеет убежать, или он умрет.

«Господи, ну что за идиотское благородство», — думал Николас несколько часов спустя. — Он, наверное, был не в себе, когда решил увезти с собой Жизлен де Лориньи. Нет, дело, конечно, было не в алкоголе — скорее всего крысиный яд, попав в его организм, лишил его на время здравого смысла.

Нельзя, конечно, сказать, что прежде он жил, всегда руководствуясь лишь здравым смыслом. Джейсон Харгроув и его женушка — неопровержимое тому доказательство. Он должен был держаться подальше от Мелиссы с самого начала, зная, что за грубая скотина ее муж, и чувствуя, что она намеренно его провоцирует. Он же поддался минутному желанию, и будет теперь еще долго пожинать плоды своего легкомыслия.

Дальше он совершил еще две ошибки — увез свою мстительную пленницу с собой, да к тому же в Шотландию. Причем природа двух этих ошибок была одинакова. И то и другое показалось ему соблазнительным, хотя и не в привычном смысле этого слова. Он не лукавил, когда сказал Жизлен, что любая женщина способна удовлетворить его желания — ему было не столь уж важно, кто окажется с ним в постели, — лишь бы была здорова, и мало-мальски привлекательна.

К Жизлен его влекло так же, как влекло бы к любой красивой женщине. Но ее пылкость и отвага тронули его душу. Она стала ему не безразлична, и он нарушил правило, которому следовал неукоснительно — никогда и ни о ком, кроме себя, не заботиться.

То же относилось и к Шотландии. Он забыл, что любил эту страну с ее прозрачным воздухом, солнечным светом, запахом мокрой земли, не похожую на суетливый Лондон с его переполненным и салонами, где используют крепкие духи, чтобы перебить дух, исходящий от не слишком чистого тела. Он давно привык к людным сборищам, свыкся с этой жизнью.

Но Шотландия напоминала ему о детстве, все же не совсем лишенном радостей. И ему захотелось вернуться туда, чтобы обрести способность снова дышать легко и свободно, улыбаться и быть счастливым. Но проклятый рассудок подсказывал, что все уже давно позади, и что у последнего из безумных Блэкторнов не может быть надежды на свет и радость.

Он, конечно, не мог ожидать, что Жизлен все изменит. Странно, что она вынудила его дать обещание. Он не был намерен его сдержать, но решил, что лучше усыпить ее подозрительность, чтобы добиться от нее еще более бурной реакции.

Он понял, что Жизлен очень чувствительна к его прикосновениям, и именно это убедило его, что прошедшие годы она провела отнюдь не в монастыре. Она и сама не замечает, что с ней творится, когда он до нее дотрагивается. Если он касался ее маленькой, красивой груди, ее соски становились упругими, если он целовал ее в губы, ей хотелось ответить ему, хотя она и противилась собственному желанию. Сердце ее колотилось, кожа становилась горячей. Он переспал с достаточным числом женщин, чтобы знать, как проявляется у них возбуждение, но не встречал ни одной, которая бы этому сопротивлялась, а Жизлен сопротивлялась своим собственным ощущениям с тем же упорством, с каким противостояла ему.

Возможно, именно так он и отомстит ей — подчинит себе ее тело. Он знает толк в любви. Знает, как доставить наслаждение женщине, и употребит свое умение, для того чтобы лишить невинности, а заодно и избавить от непомерной гордости маленькую Жизлен де Лориньи. Правда, вопреки обыкновению, его немного смущало то, что он не решил, что будет делать с ней после. Лучше не думать об этом. Забыть, что однажды он уже оставил ее, и разрушил ей жизнь. Он в ответе только за самого себя, хотя и собственную судьбу не склонен воспринимать слишком серьезно.

Взошло солнце, согрело землю, и бесконечный дождь прекратился. Странно, что Шотландию считают холодной страной, погода здесь куда более ласковая и теплая, чем в Англии.

Трактирщик, конечно, поступил разумно, спрятав ружье, вот только жаль, что не сказал куда. Придется им обойтись без дичи, а, впрочем, это и к лучшему. Почему-то сегодня ему не хочется убивать.

Форель — совсем другое дело. Очевидно, Трак решил, что с помощью рыболовного крючка Жизлен не сможет причинить никому вреда. Рано утром Николас отправился к быстрому ручью, на который впервые набрел, когда ему было десять. Жизлен долго смотрела ему вслед.

Она выглядела нелепо в ярком платье его сестры, которое было ей велико. Он не подумал о том, какие они разные, приказав Трактирщику упаковать для нее вещи Элин.

Она высоко закатала рукава и подвязала юбку на тонкой талии, чтобы не споткнуться. Надо сказать, что цвет платья был ей к лицу больше, чем ее хозяйке. Может, он и возьмет Жизлен с собой в Лондон. Нарядит так, как она и должна быть одета, — в дорогие шелка, и еще в бриллианты. «Эта женщина создана для того, чтобы носить бриллианты», — подумал он, пробираясь сквозь густой кустарник.

Увы, этого он никак не сможет ей обеспечить.

Даже если бы у него и были деньги, он бы не стал тратить их на женщину. Быть может, он найдет способ устроить ее будущее. Например, обучив плотским радостям, отвезет в Лондон, а там отдаст тому, кто сможет содержать ее в роскоши. Пожалуй, это весьма разумный выход.

Конечно, если он сделает из единственной дочери графа де Лориньи даму полусвета, кому-то это может и не понравиться. Но ее отец умер, имущество разграблено, а подобная участь все же лучше, чем жизнь служанки.

Отчего-то ему не хотелось сейчас думать об этом. Не хотелось даже гадать, сдержит ли она слово, дождавшись его в развалившемся охотничьем доме. Подобные мысли навевали тоску, мешали насладиться красотой этого дня. А Николас не любил подолгу грустить.

В конце концов форель или лосось сейчас куда важнее, чем будущее маленькой французской злоумышленницы. С ней он разберется попозже.

Берег небольшой речки сильно зарос за последние двадцать с лишним лет, с тех пор как он рыбачил тут в последний раз. Он не сразу нашел подходящее место, но вскоре, наладив старые рыболовные снасти, найденные Трактирщиком в доме, уже стоял по пояс в воде, ожидая первой добычи. Сейчас надо выкинуть все из головы и сосредоточиться. Остальное потом.

Николас задремал, разомлев на солнце. Прошло несколько часов, и Жизлен сама пришла к нему. Она не старалась приблизиться неслышно. Он услыхал, что она идет, потому что ветки похрустывали у нее под ногами. Она пробралась сквозь густой кустарник к воде и улыбнулась. Он не двигался, лениво лежа на траве и размышляя о том, что привело ее сюда. Может, она решила нарушить уговор? Он и прежде не встречал ни одной женщины, которая была бы способна сдерживать данное слово, и было бы странно, если бы эта, с ее воинственными наклонностями, отличалась от всех остальных. Кроме того, он честно предупредил ее, что непременно нарушит свои обещания. Почему же она должна считать связанной себя?

Он оставил ей нож. На всякий случай не очень острый, но у нее было достаточно времени, чтобы его наточить. Он ушел несколько часов назад, и его пустой желудок подсказывал, что пришло время поесть. А вдруг ей повезло больше, чем ему, и она нашла ружье?

Эта мысль озадачила его. Он не сомневался, что сумеет отразить удар ножа, тем более, если на него нападет женщина. Ружье — совсем другое дело. Она может снести ему голову с двадцати шагов. Однако и это едва ли возможно. Сомнительно, что ей удалось разобраться, как его заряжать.

Жизлен ступала медленно и, судя по тому, что она немного задыхалась, несла что-то тяжелое. К реке подойти было действительно трудно, он протоптал тропку, а она была сильной и ловкой. Наверное, все же она нашла ружье.

Она уже приближалась к нему с весьма решительным видом. Ну и дурак же он, что оставил такой заметный след. А еще глупее, что он ей поверил.

Жизлен подошла к нему уже так близко, что он не мог спрятаться. И вообще, не хватало только залезть в кусты. «Дело, собственно, даже и не в достоинстве, — вздыхая подумал он, — просто его жизнь не стоит того, чтобы ею дорожить».

Солнечные лучи, проникавшие сквозь его неплотно прикрытые веки, стали вдруг менее яркими и Николас понял, что она стоит над ним. Он ощутил запах цветов и мыла, и замер в ожидании ружейного выстрела.

— Николас, — произнесла она после долгого молчания.

Он открыл глаза, полагая, что увидит ружейное дуло, а увидел Жизлен с корзиной в руках, больше всего напоминавшую сейчас пастушку.

Он сел и уставился на нее. Она ухитрилась искупаться. Ее каштановые волосы еще не просохли, и мокрыми тяжелыми прядями свисали на шее, лишь на концах начиная завиваться. Кроме того, она сумела как-то подогнать на себя одежду. На ней по-прежнему было одно из платьев, которые они прихватили с собой, но она укоротила рукава и подол, возможно с помощью ножа, который он ей оставил. Две верхние пуговицы были расстегнуты, и ничего соблазнительней тех нескольких дюймов влажной и розоватой кожи, которая виднелась оттуда, он еще не видел никогда прежде.

— Вы испытываете мое терпение, красавица, — медленно произнес он, — если уж мне не дозволено дотрагиваться до вас, то вы бы хоть постарались не выглядеть столь восхитительно.

Она вспыхнула, и это удивило его. Он не думал, что она может смутиться. Но краска мгновенно сошла с ее лица, и на нем снова появилось упрямое выражение, которое делало ее только миловиднее.

— Я принесла вам поесть.

— Неужели? Как вы предусмотрительны. Что склонило вашу оледеневшую душу к милосердию? — он протянул руку, чтобы взять у нее корзину.

— Я бы на вашем месте не торопилась судить о моей душе, в то время как ваша собственная отнюдь небезгрешна.

— Справедливо. Вы ведь на самом-то деле никого не убили, в то время как я в этом весьма преуспел. Правда, моя последняя жертва кажется выздоравливает.

Ему надоело ждать, пока она протянет ему корзину, и, забрав ее, он заглянул внутрь.

— Здесь слишком много еды для одного человека. Неужели я могу надеяться, что вы разделите со мной трапезу?

— Я не знала, позволите ли вы мне отказаться. Разве вы мне доверяете? — сказала она неуверенно.

— Ничуть, — ответил он. — Вы так и будете надо мной стоять, или все же сядете?

Жизлен села.

— У меня не было большого выбора, — предупредила она, пока он доставал из корзины еще теплый хлеб, масло и сыр. Жизлен прихватила и бутылку вина, достав ее из сундука, что взял с собой Трактирщик, и Блэкторн подумал, что она, быть может, надеется, что он опьянеет, хотя чтобы напиться до бесчувствия, ему требуется куда больше одной бутылки.

Она принесла с собой нож, который, как он и предполагал, стал куда острее. Они принялись молча есть, прислушиваясь к журчанию воды в ручье и шелесту листвы. Эта идиллия казалась странной Николасу, который неторопливо поглощал показавшуюся ему самой вкусной за последние двадцать лет еду, исподтишка поглядывая на Жизлен. Они были смертельными врагами, она ненавидела и боялась его, но трудно было представить себе более мирную картину. А потом он же нарушил этот мир, не умышленно, но нарушил.

— Почему бы вам не рассказать мне, как вы попали в служанки к моей милой сестрице Элин? Раз вы признались, что вашим прибежищем не был монастырь, то мне было бы интересно узнать, как вам удалось пережить террор.

Жизлен побледнела. Он, разумеется, предполагал, что такое может быть, но видел впервые. Ее чуть розоватая, фарфоровая кожа стала белой как полотно.

— Перемирие не означает, что я должна развлекать вас, — еле выговорила она.

Конечно же, Жизлен еще предстоит развлекать его, только сейчас ему не хотелось ей об этом напоминать.

— Хотите вина? — спросил он вместо этого, — вы забыли стаканы, так что нам придется пить из бутылки.

Он сделал большой глоток. Святотатство, конечно, так обращаться с превосходным кларетом, и все же вине показалось ему сейчас гораздо вкуснее, чем то, которое подавали в ирландском хрустале лондонских гостиных.

— Нет, спасибо, — Жизлен хотела встать, во он поймал ее руку.

— Выпейте вина, — попросил он ласково. Жизлен замерла.

— Вы обещали, что не станете дотрагиваться до меня.

— Выполните мою просьбу, и я отпущу вас. Она взяла бутылку свободной рукой, поднесла ко рту и сделала большой глоток. Он наблюдал за ней со смешанными чувствами. Николас надеялся в глубине души, что Жизлен станет упорствовать, и тогда он сможет продолжать настаивать на своем. Блэкторн отпустил ее запястье, хотя больше всего ему хотелось притянуть ее к себе, и улыбнулся холодной, любезной улыбкой.

— Не так уж это трудно, не правда ли? Ведь жить гораздо легче, если умеешь договориться с людьми.

Жизлен вскочила на ноги, опрокинув бутылку. Блэкторн лишь с легким сожалением смотрел, как уходит в землю темная жидкость.

— Мы никогда не договоримся, — сказала она, — я никогда не уступлю.

— Почему же вы тогда согласились на перемирие?

С решимостью, которая поразила бы любого, будь он на его месте, она сказала:

— Чтобы отвлечь мою будущую жертву, — а потом повернулась и, не произнеся больше ни слова, ушла.

Он смотрел ей вслед с молчаливым восхищением.

Если все французы столь же решительны, то слава Богу, что Наполеон согласился на Амьенский мир. В противном случае Англия бы попала в хорошую переделку.

13

У Жизлен дрожали руки, когда она пробиралась сквозь густые прибрежные заросли. Подальше от реки, подальше от ее безжалостного похитителя. Просто поразительно, как ему всегда так просто удается разозлить ее, и заставить волноваться. У нее и прежде бывали враги — злые, жестокие, непримиримые. Но она научилась уходить в себя, смирять свои чувства и мысли и смотреть на этих людей трезво. Так почему Николас Блэкторн заставляет ее терять самообладание?

Лес был старый и красивый, солнечный свет, проникая сквозь кроны деревьев, дробился и пятнами падал на землю. Она вспомнила леса вокруг Сан Дут, вековые дубы и стройные каштаны, запах сырой весенней земли, писк требующих еды птенцов. Если бы только она могла вернуться в те счастливые времена. Почему тогда она не умела ценить все это, а принимала как должное?

Деревья поредели, и Жизлен очутилась на опушке, зеленеющей молодой, нежной травой. Она опустилась на колени, потом легла навзничь и глубоко вздохнула, словно хотела вобрать в себя свежесть и тепло земли. Она не ощущала такую близость природы ни разу с тех пор, как начался террор. Может, она снова сумеет обрести силы?

Лежа на спине, она наслаждалась солнечными лучами, любовалась восхитительным днем. Ах, если бы ее мысли и сердце стали снова свободны, впитав великую силу природы.

Но воспоминания не отступали, те самые воспоминания, которые все эти годы она с таким упорством гнала от себя. Они особенно мучили ее по ночам, во сне, когда мозг был ей не подвластен. Днем у нее хватало воли, чтобы не поддаваться, не воскрешать в памяти отчаяние, горе и ужас.

Но сегодня все иначе. Сегодня, лежа на мягкой траве в напоенном ароматами лесу, она позволит себе добровольно предаться воспомина-ниям. Иначе ее решимость ослабеет, и, если Николас снова обнимет ее, прильнет к ее губам, она может совершить глупую ошибку, и тогда все пропало.

Ее теперешнюю слабость не так уж трудно объяснить. Жизнь у нее стала куда проще в последние времена. Годы, которые она провела в «Красном петухе», учась готовить, тоже были сравнительно мирными, на нее нашли тогда своего рода глухота и немота, благодаря которым девять лет промелькнули так стремительно, что она их почти не заметила. Старенькая гостиница стала для нее чем-то вроде дома, несмотря на то, что она ненавидела окраины Парижа. Если бы ей и хотелось, Жизлен ни за что не смогла забыть той ужасной ночи, когда она приплелась туда впервые, изможденная, потерявшая последнюю надежду, не в силах даже плакать. Жизлен простояла много часов на мосту под проливным дождем, глядя в грязные, быстрые воды Сены. Она ждала. Ждала, пока у нее появится решимость, чтобы броситься вниз, и свести счеты с жизнью.

Дождь смыл кровь с ее рук, кровь Мальвивэ. Одежда давно промокла насквозь, по спине стекали ледяные струи. Она дошла до края, преступила черту, стала такой, как они, и эта мысль смертельно ранила ее душу.

Позади было столько ночей. Столько чудо-вищных ночей. Ночь, когда они с Шарлем-Луи наконец добрели до Парижа, и увидели, что труп их дяди болтается над улицей на веревке. Ночь, когда Мальвивэ продал ее мадам Клод, а та, в свою очередь, уступила самому знатному просителю, пьяному английскому дворянину, с могучим телом и вкусом к жестокости.

Вначале Жизлен была до того подавлена, что смотрела на все как бы со стороны, так, будто это происходит не с ней. В то время она была счастлива, счастлива оттого, что обладает подобным свойством. Пока не увидела его.

Ее вели по лестнице наверх к тому самому англичанину, когда она заглянула в одну из комнат. Две самые молоденькие девушки развлекали там элегантно одетого мужчину, и все трое смеялись весело и беспечно. Их смех нарушил ее оцепенение, и у нее вырвался стон.

Те трое, вероятно, услышали. Мужчина обернулся, и она узнала в нем юношу неземной красоты, Николаса Блэкторна. Он был пьян, и не узнавая смотрел, как ее тащат по лестнице. Не в силах вырваться из грубых рук, она выкрикнула его имя. А он только пожал плечами, повернулся к девушкам, и она опять услышала смех.

Знатный английский извращенец не просто обожал девственниц, но еще и предпочитал, чтобы они оказывали ему сопротивление.

Жизлен лежала, привязанная к кровати, ждала, прислушиваясь, и до нее еще долго доносился смех и стоны, и еще какие-то незнакомые ей ритмичные звуки, а боль в ее сердце постепенно становилась невыносимой, превращаясь в ненависть, столь отчаянную, что сжигала ее изнутри. Ненависть ее была обращена не на задыхающееся чудовище, несколько часов спустя лишившее ее девственности, а на Николаса Блэкторна, развлекавшегося в парижском борделе, пока ее насиловали.

Она хоть и не забыла о нем окончательно, но старалась не думать. Его предательство глубоко задело ее, но необходимость заботиться о Шарле-Луи, попытки узнать что-то о родителях, отнимали у нее столько сил, что ей было некогда копаться в собственных чувствах. Она не имела права позволить себе подобную роскошь. Однако, лежа сейчас в этой мягкой постели, униженная и истекающая кровью, она ощущала жалость к себе и еще раз обвинила Николаса Блэкторна во всех своих бедах.

Мадам Клод, как выяснилось, недооценила ее.

— Граф остался очень доволен тобой вчера, chиrie, — ворковала она. — Хотя ты уже больше не девочка, он не утратил к тебе интереса. Он может быть очень щедр, chиrie, к нам обеим. Жизнь у нас наверняка покажется тебе привлекательней, чем ты себе представляла.

Жизлен не отвечала, а только с глубоко затаенной яростью смотрела на старую ведьму. Мадам Клод это было безразлично.

— Ты, разумеется, не должна успокаиваться. Больше всего графу понравилось, как ты сопротивлялась. Сомневаюсь, что ему придется по вкусу покорность, если не он сам ее добьется. Не бойся, что тебе придется работать только с мужчинами вроде графа. Среди наших гостей много таких, как он, но мы развлекаем людей разного возраста, разного пола. Если ты отдаешь предпочтение женщинам, то я знаю жену одного высокопоставленного правительственного чиновника, которая наверняка придет от тебя в восторг. Вчера о тебе спрашивал один молодой человек.

Последние слова мадам заставили Жизлен потерять самообладание.

— Какой молодой человек? — спросила она, и это были первые внятные слова, которые она произнесла с тех пор, как Мальвивэ ее сюда притащил.

Мадам Клод уставилась на нее с искренним изумлением.

— Ты говоришь, как аристократка, — сказала она. — Если бы я знала, то повысила бы цену, — она заметно огорчилась, — ну ничего не поделаешь. Впрочем, ты заработало недурно. И не забивай себе голову этим молодым человеком. Пока ты будешь находиться в распоряжении графа столько, сколько он пожелает. Ему все быстро надоедает, так что скорее всего несколько недель у тебя будут другие партнеры, но к тому времени молодой англичанин уедет из Парижа. Он не очень огорчился, когда я сказала, что ты занята. Не волнуйся — найдутся и другие красавцы, чтобы ты могла отдохнуть от таких, как граф.

Короткая вспышка надежды погасла в душе Жизлен. Он не узнал ее, это она поняла, хотя что-то в ней привлекло его. Но, вероятно, это было не дремавшее в нем воспоминание, или внезапное сочувствие к беспомощной жертве, а мимолетный интерес, который быстро угас. Жизлен села на кровати, и мысль ее лихорадочно заработала. Самое главное, как можно скорее выбраться отсюда и найти Шарля-Луи. А для этого требуются смекалка и ловкость.

— Мне кажется, — медленно начала она, — что с тем молодым красавчиком мне было бы приятнее. — Она говорила чуть развязно, боясь переборщить. Чутье подсказывало ей, что надо действовать осмотрительно. Мадам Клод просияла.

— Я была уверена, что ты окажешься умницей. Тебе придется по вкусу эта работа. Что может быть лучше для женщины? Тебе платят за то, что мужчины обычно получают от нас бесплатно. Кроме того, ты научишься заставлять их вести себя так, как хочется тебе. Научишься получать удовольствие, и жить легко и праздно. Поработать несколько часов ночью, лежа на спине, куда проще, чем целыми днями гнуть спину в швейной мастерской.

— Я не умею шить.

— Вот видишь! Ты сделала разумный выбор, моя милая. Ты далеко пойдешь в нашем деле, увидишь, что я права.

Жизлен промолчала. Сделала правильный выбор? Она? При чем здесь выбор, если ее притащили силком в это проклятое место. Но она еще сумеет сделать выбор — никогда больше не будет она бессловесной жертвой.

Чтобы подготовиться к побегу, ей понадобилось два дня. Два дня терпеть новые посещения графа, два дня сносить изощренную жестокость, с которой он измывался над ее телом. Два дня выслушивать его лживые похвалы и восторженные вздохи. Два дня страдать от боли и унижения, считавшихся проявлениями любви.

Отпустив ее, граф сладострастно улыбнулся.

— Будь я проклят, если не увезу тебя с собой в Англию, — сказал он. — Ты покорила мое сердце, девочка, — протянув руку, он ущипнул ее за грудь, так что она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. — У меня есть друзья, которым наверняка понравится такая чудесная мышка, как ты. А я всегда ужасно любил подсматривать.

Он сел, чуть задыхаясь, к ней спиной, а она с отвращением смотрела на его гладкую белую дряблую кожу. Потом оглядела свое оскверненное тело, и ее решимость окрепла.

— Тебе ведь понравилось, правда? — не унимался он, беря свою одежду. — Ты пока еще немного сопротивляешься, но именно это мне всегда нравилось в проститутках. Я очень хорошо умею учить послушанию. Даже не вспомню, когда последний раз я был так доволен девкой.

Большая ваза была сделана из тяжелого, дешевого фаянса. Едва ли Жизлен удалось бы утихомирить его, если бы она воспользовалась изящным китайским фарфором из Сан Дут. Кошмарный звук, послышавшийся, когда она обрушила эту вазу на его голову, говорил о том, что она раскроила ему череп, и он беззвучно соскользнул на пол.

Жизлен не была уверена, что убила его. Выбравшись из постели, она оглядела его. Несмотря на чуть изумленное выражение лица, казалось, что он глубоко спит.

Жаль, она-то хотела его убить. Если бы у нее был нож, она бы с ним разделалась. Но сейчас ей оставалось только оставить на полу его обнаженное тело. Она задержалась лишь на секунду, чтобы выплеснуть ему на живот содержимое ночного горшка.

Ей нечего было надеть, кроме белоснежной ночной сорочки, которую граф с таким наслаждением недавно с нее содрал. Тогда, прихватив с собой его широченные штаны и рубашку, она залезла на подоконник. Она, которая смертельно боялась высоты, даже не заметила, что ей предстоит прыгать со второго этажа.

Упав, она подвернула ногу, но даже не вскрикнула. Не прошло и минуты, как, торопясь отыскать брата, Жизлен, прихрамывая, скрылась в темноте. В те недели, когда им с Шарлем-Луи пришлось проводить на улицах, они сторонились людей, опасаясь кому-то довериться. Единственным исключением был старьевщик, которого все называли Старым Скелетом. Он бродил по Парижу и таскал за собой тележку, покупая у одних и продавая другим ненужные вещи. Он был человеком без возраста. Говорили, что он принадлежит к гонимой расе иудеев и что его слезящиеся старческие глаза куда более зорки, чем глаза молодых. Он был добр к Шарлю-Луи, делился с ним куском хлеба, который не был лишним у него самого, предупреждал Жизлен, когда поблизости оказывалась толпа пьяных мародеров.

Жизлен в свою очередь приносила ему вещицы, которые, как ей казалось, он смог бы продать, ничего не прося взамен. Загадочная дружба установилась между ними. Если кто-то и знал, где Шарль-Луи, то только он один.

Ей удалось отыскать их лишь к концу второго дня в самом ужасном из всех мест в городе.

Жизлен сознательно избегала пляс де ла Революсьон все то время, что они были в Париже. Каждый день она узнавала новые имена людей, которые были там обезглавлены. Она рыдала, когда умер король, а вслед за ним маленькая, глупая королева. Но в тот день она не могла туда не прийти. В тот день среди приговоренных к смерти оказались ее родители.

Она и сама не знала, что заставило ее приблизиться к этому пропитанному кровью месту. Возможно, родители предпочли бы встретить свою неминуемую смерть, думая, что она в безопасности, вдалеке от того кошмара, в который превратился Париж.

Но у нее не было выбора. Она просто должна была там находиться. Она не могла позволить им умереть в окружении свирепой черни, думая, что их некому даже оплакать.

Они не заметили ее, когда их везли в телеге под возгласы обезумевших от вида крови зевак. Они не заметили ее, поднимаясь на эшафот, и она была этому рада. У нее перехватило дыхание, когда опустился нож, но она не заплакала. Она разучилась плакать.

Она услышала крик, короткий, надрывный, внезапно оборвавшийся, и в заполнившей площадь толпе разглядела фигурку брата, вырывающегося из рук Старого Скелета.

Следующая жертва поднялась на эшафот, и никто не обратил внимания на этот крик. Ей не сразу удалось пробраться к ним, но, когда она обняла Шарля-Луи, он уже затих. С тех пор она ни разу не слышала, чтобы он произнес хоть слово.

Оба они, и она, и Старый Скелет, следили, чтобы мальчик был сыт и не мерз. Он ушел в себя, словно вновь вернувшись в младенчество, и с трудом сознавал даже насущные потребности организма. Жизлен ухитрилась выкроить несколько су, чтобы заплатить доктору, но тот только покачал головой, бессильный помочь ее брату. Испуг, сказал он, мог повлиять на мозг. Ребенку кажется, что он нашел безопасное место, где никто не причинит ему зла. И лишь Бог ведает, сбросит ли он с себя им же

Свитый кокон. Жизлен делала все, что было в ее силах, чтобы уберечь брата, — не отпускала от себя, пыталась хоть чем-то накормить, хотя это становилось все труднее и труднее, потому что приближалась зима. Однажды Старый Скелет явился к ней с предложением.

— Еды больше нет, — сказал он.

Жизлен горько усмехнулась.

— Что тут нового? Мы голодаем уже много дней.

— Были хоть крохи, которые ты скормила своему братцу. Сейчас уже ноябрь. Мальчик замерзнет на улице. Он часто забывает надеть пальто. Ему нужны башмаки, одеяло, нормальная пища. Как и тебе.

Жизлен притихла, начав догадываться о том, что он придумал. Она не рассказывала старику, где пробыла два дня в июле, но он был стар и мудр, как сама вечность, и не мог не понять.

Она стала злой и холодной в последние несколько месяцев. В сердце ее осталось место разве что для Шарля-Луи. Даже Старого Скелета она терпела с трудом. Но поскольку и ему были безразличны те, кто его окружал, они находили общий язык.

— Ты рассказываешь мне то, что я прекрасно знаю и без тебя. Что ты можешь мне посовето-вать? — спросила она спокойно.

— То, что само собой разумеется. У тебя есть возможность кое-что продать. Не многие богачи с улиц Парижа могут позволить себе не продавать того, что имеют.

— Заткнись, — прошипела она, бросив беспокойный взгляд на брата. Несмотря на тяжелую жизнь и плохую еду, он вырос. Его одежда стала ему мала и превратилась в лохмотья. Ему было уже тринадцать, но взгляд его оставался младенческим.

— Не бойся, Жизлен. Его уши слышат, но рассудок ничего не воспринимает. Он не узнает, если ты решишь продать себя, чтобы накормить и одеть его.

Наконец все было произнесено вслух. Вдруг она представила себе, что задыхающийся, потный англичанин снова измывается над ее телом.

— Нет! — закричала Жизлен, не в силах сдержать возмущения. Скелет лишь пожал плечами.

— Я забыл. У аристократов свои правила.

— Я стану убивать, — ответила она голосом, полным отчаянья, — стану сбивать с ног людей и отбирать у них кошельки. Я готова ограбить могилы своих близких. Но я не могу торговать собой на улицах. Я сойду с ума.

— Карманнику трудно прокормить и себя, не то что троих, — заметил старик. Жизлен не смогла сдержать усмешки.

— Ты хочешь прожить на то, что я заработаю проституцией?

— Но это естественно. Я буду находить клиентов и следить, чтобы тебе ничего не угрожало.

— Ты сможешь меня защитить? — она горько усмехнулась.

— Никто не сможет тебя защитить. Никто не сможет защитить никого из нас. Но я могу помочь. Однажды ты такое пережила — и не пытайся отпираться. Я слишком давно обитаю на улицах Парижа, чтобы не понять, где ты пропадала этим летом. Ты выжила, но не разбогатела. Теперь можешь попробовать еще раз за хорошую плату.

— Иди ты к черту, я не могу… — ее возмущенные крики внезапно прервал кашель Шарля-Луи.

— Он нуждается в теплом одеяле, — безжалостно повторял Скелет своим надтреснутым голосом. — Он нуждается в горячем супе и лекарстве. Иначе он умрет, умрет раньше тебя, он же много слабее. Ты что, хочешь это увидеть?

Жизлен задрожала. Было холодно, очень холод-но. Она вспомнила мадам Клод, вспомнила ее отвратительное, наглое лицо, тонкие простыни в ее заведении и ее грубых клиентов. Вспомнила о безумном старом графе, любителе наслаждаться страданиями. Вспомнила о Николасе Блэкторне, принявшем ее за одну из бесчисленных девок.

— Я не вернусь туда, — сердито сказала она.

— Тебе и не надо никуда возвращаться. Месье Поркэн, мясник, спрашивал у меня, не хочешь ли ты заработать немного денег. Ты сходишь к нему домой, а он тебе заплатит. — Если бы он говорил с ней сочувственно, по-доброму, она бы отказалась. Он же говорил об этом как о чем-то само собой разумеющемся. — Часок, а может, и меньше, Жизлен. Полежишь на спине, и подумаешь, как тебе лучше потратить несколько лишних франков. Ну неужели ты откажешься?

Она и сама не знала. А потом поняла, что не станет, не может отказаться. Если уж она выжила после того, как ее привязали и изнасиловали, то уж как-нибудь сумеет удовлетворить нехитрые потребности господина Поркэна. Он был не злой человек, — раз или два он давал ей мясные обрезки для брата, и глаза у него были грустные, а не жестокие. Она возьмет у него деньги и сумеет выжить.

Кончилось тем, что она пошла на это трижды. Два раза с господином Поркэном, когда голод хватал за горло, и у Шарля-Луи сквозь бледную кожу стали просвечивать кости. Она благословляла младенческую немоту, которая сковала его уста. Он не знал, чем она занимается ради него. Он не должен никогда узнать о позоре, который выбрала его сестра.

Третий раз стал последним, и она так и не узнала, считать ли и его грехом, легшим на ее душу, так как дело не дошло до конца. Собственно, это было не так уж и важно. Душу она давным-давно потеряла. Бога она потеряла немногим позже.

— Я не пойду, — сказала она Старому Скелету, когда он сказал ей, что кто-то еще нуждается в ее услугах, — господин Поркэн одно — он добрый, ничего не требует от меня и никогда не задерживает. Я не пойду к незнакомому…

— Поркэна сегодня забрали, — объяснил ей старик, слишком усталый, чтобы выказывать сочув-ствие. — Его выдал член районного комитета. С такими, как Поркэн, они долго не церемонятся. Мадам Гильотине нужна работа.

Жизлен выслушала его историю без особого сожаления, хотя и потеряла человека, который по-своему был к ней добр.

— Значит, ты уже нашел замену? — спросила она. Старый Скелет покачал головой.

— Я не при чем. Это человек, который выдал Поркэна. У него свои причины.

Жизлен почувствовала, как ее начинает понемногу охватывать страх.

— Какие?

— Магазин Поркэна приносит хороший доход… Он хотел его получить. А еще он хотел получить тебя.

Жизлен пожала плечами.

— Мне кажется, прибыльное дело куда заманчивее, — сказала она равнодушно. — Я не намерена брать на себя ответственность…

— Глупая аристократка! — сплюнул старик. — Это не шутки. Этот человек опасен. Он спрашивал о тебе. Ты не можешь отказаться.

— Могу! Я могу выбирать!

— Он найдет тебя. Он влиятельный человек, и становится влиятельней с каждым днем. Он — один из вождей нового общества. Умеет нанести удар в спину, найти слабое место. Он сумел занять высокое положение в революционном правительстве. Его не остановишь.

— Я не…

— Пойдешь. Ты пойдешь к нему и будешь делать все, что он прикажет. Если ты откажешься, Шарль-Луи умрет.

— Откуда он мог узнать о нас, обо мне, о Шарле-Луи?

— Ты заметна, Жизлен. Хоть ты и прячешься в тень, люди знают об аристократке и ее брате. Ты слишком красива даже в лохмотьях, чтобы оставаться незамеченной. А цель этого человека — знать все. Не думай, что ты сможешь защитить Шарля-Луи. От него нельзя никого защитить. Самое большее, на что ты можешь надеяться, это удовлетворить его желание.

Она еще раз взглянула на Шарля-Луи. Его глаза были закрыты, спутанные волосы падали на истощенное лицо, худая грудь с усилием приподнималась. Он слышал каждое слово. Ей оставалось лишь надеяться, что Старый Скелет прав и что он ничего не понимает.

— Когда? — спросила она, понимая, что у нее нет выбора. — Где?

— В доме Поркэна. Он уже стал хозяином. Не верь, если он притворится великодушным. Это волк, который ради своего удовольствия, готов перегрызть горло любому. Будь осторожна.

— И кто же этот волк? — спросила она устало.

— Его зовут Жан-Люк Мальвивэ.

Жизлен не сразу поняла, где она находится. Она лежала на шотландском лугу, над ее головой светило солнце, сладкий запах цветов щекотал ей ноздри. Земля под ней была твердой, но не тверже мостовых Парижа, солнце теплым, а небо удивительно голубым. Темные, зловонные городские улицы давно исчезли. Ноги ее больше никогда не будет во Франции.

Кажется, впервые она обрадовалась тому, что они с Николасом заключили перемирие. Если бы ей не была дорога ее честь, она бы уже сбежала, была бы далеко от него. Но она дала слово и намеревалась сдержать его. Кроме того, этот день мира, покоя, и солнечного света возвратил ей то, что она давным-давно утратила.

Жизлен села и с наслаждением огляделась вокруг. Она не слишком часто задумывалась о будущем — жизнь это просто путь, по которому надо двигаться день за днем, и роптать столь же бессмысленно, как и надеяться. И все же, если ветры судьбы будут к ней благосклонны, она бы хотела жить в деревне. Где-нибудь вдали от городского зловония и людей, там, где растут деревья и цветы, поют птицы, пахнет мокрой землей и бегут быстрые ручьи.

Ей нравилось это место. Голубовато-багряные горы вдали, вековые деревья, каменистая почва. Она никогда прежде не бывала в таком краю — уединенном и мирном. Пожалуй, здесь она могла бы чувствовать себя счастливой.

Жизлен сомневалась, что найдет сейчас какие-нибудь ягоды, но неторопливо поднялась. Волосы ее высохли и спутались, и ей захотелось обрезать их только что наточенным ножом, который дал ей Николас. Она не смогла этого сделать. Жертвам мадам Гильотины волосы обрезали заранее, чтобы они не мешали работе ножа. Каждый раз, когда ей хотелось подстричь свои локоны, она начинала ощущать холод металла на шее.

Ягод не было, зато были цветы. Она нагнулась, вдохнула аромат и только собиралась сорвать нежное растение, как услышала знакомый, выводящий ее из терпения голос.

— Самая настоящая пастораль, Жизлен, — произнес Блэкторн. — Мария-Антуанетта в роли пастушки. Если бы я знал, что вы столь падки до деревенских радостей, мы бы сделали остановку раньше.

Жизлен замерла, но запах цветов был слишком раздражающим, и она, медленно выпрямившись, взглянула на него и спросила:

— Как ваш улов?

Это был вежливый вопрос, но он не ответил, а покачал головой и приблизился к ней.

— Пока никак, — ответил он.

Она отскочила, когда он подошел к ней совсем близко.

— Вы дали слово, что не будете до меня дотрагиваться, — сказала она, не замечая, что голос выдает ее испуг. На его лице снова появилась коварная ухмылка.

— Ну что вам ответить, моя милая, я, как всегда, солгал.

14

Жизлен смотрела на него, как перепуганная серна, своими огромными темными глазами. Она редко выглядела испуганной, но сейчас явно боялась.

— Я хочу всего лишь вас поцеловать, ma petite, — тихо и вкрадчиво произнес Николас голосом, которым обычно усмирял норовистых лошадей и встревоженных женщин. Он знал, что ни одна не может устоять перед этим ласкающим слух мурлыканьем.

Жизлен, конечно, крепкий орешек. Она не из тех, кого легко приручить — женщину, которая не раздумывая прибегает к помощи яда, не так-то просто выбить из колеи. Но все же что-то заставило ее трепетать, когда он близко, и это ему очень нравилось.

— Вы обещали, — повторила она, отступая.

— У меня ведь нет совести, я предупреждал, — уверенно сказал он. — Кроме того, сегодня чудесный день — ласковый ветерок, и рядом прелестная женщина. От подобного соблазна не устоять даже самой святой душе.

— А вы, конечно же… — она оступилась, попятившись, а он, не дав ей упасть, притянул к себе. Жизлен оттолкнула его, но не так решительно, как могла бы.

— Всего один поцелуй, любовь моя, — произнес он, взял ее за подбородок и, приподняв ей голову кверху, поцеловал в губы. Жизлен затихла, ощущая пробежавшую по телу легкую дрожь, и не понимая, чем она вызвана — ненавистью или желанием.

Николас посмотрел на нее. Она закрыла глаза и побледнела.

— Откройте ваш ротик, — пробормотал он. — Чем скорее вы сдадитесь, тем быстрее все кончится. Это ведь только обычный поцелуй, и ничего больше.

Легким нажатием пальцев он заставил Жизлен приоткрыть рот, и принялся целовать ее, медленно, чуть лениво, используя все известные ему ухищрения. Застыв в его руках, она на этот раз не сопротивлялась. Ее напряженное тело становилось все податливей. Николас слышал, как жужжат невдалеке пчелы, поют птицы, шумит над их головами листва, и ему просто отчаянно захотелось кинуть Жизлен на сладко пахнущую траву и, содрав одежду с нее и с себя, упиваться ее телом.

Он и сам не знал, что остановило его. Разумеется, не отсутствие желания. Он чувствовал сейчас себя как несдержанный мальчишка, готовый потерять голову от одного ее прикосновения. Возможно, когда ее руки в беспомощной мольбе сжали его плечи, он впервые в жизни захотел повести себя благородно.

Он осторожно отпустил ее, провел губами по ее щеке, убедился, что она твердо стоит на ногах, и отпустил.

— Вот видите, — сказал он совершенно как ни в чем не бывало, — обычный поцелуй, и ничего больше.

— Если это был обычный поцелуй, — ответила она, — то мне трудно представить себе необычный.

— Я продемонстрирую его вам, как только вы захотите, — ответил Николас, и снова потянулся к ней, но на этот раз она проворно отскочила. — Куда вы идете? — спросил он.

— Домой. Если вам не удалось наловить рыбы, то придется мне что-нибудь придумать. Этого древнего петуха, которого притащил Трактирщик, придется варить целый день, чтобы он стал съедобным.

— Вы, вероятно, хотите, чтобы я свернул ему шею? — он страдальчески закатил глаза.

— Вовсе нет, — ответила Жизлен с усмешкой, — я сама отлично умею резать… петухов.

Не удержавшись, Николас расхохотался, и она впервые убедилась, что он может беззаботно смеяться.

— Слава Богу, что вы еще не отравили несчастное создание.

Жизлен смотрела на него так, будто не видела никогда прежде, расширившимися от волнения огромными глазами, чуть приоткрыв от удивления рот, будто перед ней сейчас оказалось привидение.

— Что вас так потрясло? — спросил Николас добродушно, — я что, разгадал ваши тайные намерения?

Жизлен даже не улыбнулась его шутке. Она смотрела на него, бледная как полотно. А потом повернулась и побежала.

Николас чуть было не бросился за ней вслед, но удержался и, застыв на месте, смотрел, как она стремительно летит через луг, а ее каштановые волосы и длинная юбка развеваются на ветру. Она сейчас напоминала Блэкторну лесную фею, невинную и загадочную, и хотя он знал, что ничего не стоит ее догнать, ему отчего-то вдруг расхотелось, и его внезапная веселость быстро погасла.

Блэкторн оставил рыболовные снасти возле реки, когда пошел искать Жизлен, и сейчас решил за ними вернуться. Его недавняя умиротворенность угасла вместе с уходящими лучами солнца, когда он подходил к развалюхе, которая была когда-то элегантным охотничьим домом. Густой дым валил из трубы, и это означало, что внутри стало опять сыро. Остановившись, он осмотрел старый дом, думая о том, смог ли еще спасти его, если бы жизнь сложилась иначе. Разрушение началось давно, сказалось пренебрежение, с которым его предки и он десятилетиями относились к этому месту, а пожар лишь довершил дело. Его суровый отец не увлекался легкомысленными развлечениями вроде охоты, а безумные Блэкторны были известны своим презрением к собственности. Возможно, здесь все стало приходить в запустение еще при деде.

Дед был убит в кровати у своей замужней любовницы. Один из дядьев умер от раны, полученной на дуэли, другой покончил жизнь самоубийством. Неудивительно, что и дом в Шотландии почти что лежал в руинах. Блэкторны были слишком увлечены саморазрушением, чтобы обращать внимание на то, как приходит в негодность их деревенский дом.

Сколько надо денег, чтобы все привести здесь в порядок? Николас не сомневался, что гораздо больше, чем сейчас имеется у него в наличии. Он и сам не знал, почему цепляется за все это, — пятьсот акров охотничьих угодий, окружавших дом, можно было давным-давно продать, чтобы расплатиться хоть частично с бесчисленными долгами. Но он не сделал этого до сих пор, причем, вероятнее всего, лишь под воздействием сентиментальных Чувств.

В его жизни не было места чувствам, теплу, слабости. Красота природы сбивала его с толку, заставляя думать иначе, хотя он давно знал, что может рассчитывать только на себя. И еще ему вдруг стало очевидно, что недавняя идея взять Жизлен с собой в Лондон, неисполнима. Ее присутствие лишает его уверенности в себе. Она становилась ему не безразлична, а этого он не мог допустить.

Присутствия Трактирщика нигде не было видно, и это обстоятельство одновременно обрадовало и обеспокоило его. Он лишь слегка поморщился, увидев останки петуха, которого зарезала и выпотрошила Жизлен. «Видимо, все кухарки не брезгливы», — подумал он.

Петух, возможно, и был старым, и жестким, но запах в комнате стоял восхитительный. Жизлен с беспокойством взглянула на него из дальнего угла, и он с сожалением отметил, что она забрала в узел свои шелковистые длинные волосы.

Николас устал ждать. Она здесь, в его власти, и он хочет ею овладеть. Так почему же он должен колебаться? Блэкторн всегда гордился своей несдержанностью — его потребности и желания должны удовлетворяться, и не важно какой ценой. Он не намерен сейчас снова проявлять нерешительность. Если он покажет Жизлен свою слабость, то в конце концов она перережет ему глотку или заставит наглотаться яда. Даже ее неподатливые губы так соблазнительны! А сгорающая от нетерпения служанка лишь испортила ему аппетит несколько дней назад. Нет, другая ее не заменит. Он хочет, чтобы именно тело Жизлен содрогалось под ним в истоме, и он этого добьется.

Поняв, что ее время истекло, Жизлен приняла это как нечто неотвратимое. Он овладеет ее телом. Ничего другого и нельзя было ждать. Пожалуй, она должна быть этому даже рада, потому что он даст ей повод возненавидеть его еще сильней. Сейчас, когда ее ненависть немного утихла, ей даже полезно снова разъяриться.

Если бы он сегодня не улыбался! Все словно нарочно складывалось так, чтобы поколебать ее ре-шимость. Злой сатир исчез, а вместо него явился усталый деревенский джентльмен, остроумный, добродушный и способный растопить своей улыбкой сердце горгоны. Она, как могла, старалась сделать свою душу нечувствительной, но все же порой становилась уязвимой, а его улыбка сегодня напоминала солнечный свет посреди зимы.

Правда, сейчас его лицо снова стало угрюмым. Она бы, пожалуй, решила, что последние несколько часов он провел наедине с бутылкой бренди, если бы не знала, что это не так.

— Я устал от ожидания, — сказал он, и в его тоне слышалось легкое пренебрежение.

Жизлен замерла. Вода, покрывавшая куриную тушку, еще не достаточно нагрелась, чтобы ее можно было использовать для защиты, и кроме того, она не была уверена, что у нее это получится. Как далеко сможет она бросить тяжелый чугунок? Конечно, если бы ей удалось обрушить его прямо на голову Николаса, то она бы вполне могла его убить. Но он значительно выше, и едва ли согласится нагнуться, чтобы стать более удобной мишенью.

У нее еще есть нож, которым она прирезала несчастную птицу. Несмотря на свои кровожадные речи, Жизлен совсем не любила орудовать ножом, даже если ей предстояло расправиться с таким жалким и глупым созданием, как курица. Ее до сих пор немного подташнивало, когда она вспоминала, как вонзился нож в живую плоть, и она искренне сомневалась, что способна совершить подобное действие еще раз, хоть ей и необходимо расправиться с мужчиной, который, глядя на нее одновременно с издевкой и сладострастием, доводит до бешенства.

Но она не беззащитна. Она никогда не была беззащитна. Пока у нее целы голова и язык, она сумеет с ним справиться.

— Стойте, — сказала она. — Не приближайтесь ко мне,

— Стойте? — переспросил он. — Но мне кажется, вы сейчас не можете диктовать мне условия.

— Насилие тоже относится к одному из ваших многочисленных увлечений? Я знала, что вы чудовище, но думала и у вас есть какие-то правила.

— Я еще никогда в жизни не насиловал ни одной женщины, — произнес он, медленно двигаясь к ней. — Но на этот раз, пожалуй, стоит испытать свежее ощущение. Если, конечно, до этого дойдет. Впрочем, мне так не кажется.

Жизлен просто чуть не лопнула от злости.

— Думаете, я сдамся? Думаете, я так вами очарована, что стоит вам до меня дотронуться, как я растаю?

— Нет. Я просто думаю, что вы весьма разумная француженка, и понимаете, что я гораздо сильнее. Вы потеряете время, если будете сопротивляться. Тем более, я начинаю приходить к заключению, что ваша невинность тут совершенно ни при чем.

Она сумела перенять его тон.

— Неужели вы усомнились в моей непорочности? Помилуйте, сэр, какое оскорбление!

— Вы не могли долго жить в Париже и остаться девственницей.

— Я счастлива, что вы тем не менее находите меня достойной вашего внимания, — сказала она ехидно, заглядывая в чугунок, где вот-вот должна была закипеть вода. — Но если вы рассчитываете найти во мне искушенную в любовных утехах партнершу, то вас ожидает глубокое разочарование.

— Не рассчитываю, — ответил он и подошел совсем близко. — Как видно, ваш опыт совсем не привил вам охоты к этому занятию. Вы подавляете свои порывы каждый раз, когда я вас касаюсь.

— Я убью вас!

Блэкторн пожал плечами и мрачно улыбнулся.

— Как угодно. Убеждайте себя как хотите, если вам от этого сделается легче; что стоны, которые вы издаете — выражают протест; что то, как извивается подо мной ваше тело свидетельствует об отвращении; что вы целуете меня потому, что я вас к этому вынуждаю. Для меня все это не имеет значения.

Вода почти закипела. Жизлен подошла ближе к очагу, надеясь, что это покажется ему естественным, — кухарка всегда озабоченно следит за тем, как поспевает обед.

— Если вы дотронетесь до меня, то я вас ударю, — прошипела она, осторожно приподнимая чугунок и прикидывая, сколько он весит. Он оказался чертовски тяжелым.

— Если я дотронусь до вас, вы подчинитесь. Показать? — Николас протянул руку. Кровать находилась как раз у него за спиной, и Жизлен понимала, что ему ничего не стоит кинуть ее туда, и овладеть ею с той же легкостью, с какой это проделывал мясник в Париже.

— Троньте меня, и я убью вас, — она в конце концов может толкнуть чугунок, и плеснуть кипятком ему на ноги. Заодно и на свои, но она перетерпит боль, а потом убежит.

— Вы уже повторяли это тысячу раз, — терпеливо сказал он, — но знаете ли, моя милая убийца, я готов на это пойти.

Стремительно наклонившись к очагу, она хотела толкнуть чугунок, но цепкие руки Николаса уже успели сковать ее запястья.

— Вот вы и попались, любовь моя, — сказал он.

— Это называется насилием.

— Нет, — ответил Николас, — не называется. Она пережила его пылкий поцелуй, пережила то, как он с силой потащил ее за собой и, швырнув на кровать, прижал своим коленом ей ноги, которыми она пыталась брыкаться. Пережила прикосновение его рук и то, как он прижимался к ней своим воз-бужденным телом, но вот нежности, ощущения внезапного тепла внизу живота и в груди, и еще проклятой тоски, которая охватила ее душу, она вынести не могла. Подняв голову, Блэкторн взглянул на нее и его глаза блеснули в полутьме.

— Вот видите, Жизлен, насилие здесь не при чем. Он снова хотел поцеловать ее, но она знала, что стоит его губам снова коснуться ее-и она пропала. Отворачиваясь, она с трудом выговорила:

— Я не стану вас убивать.

— Я так и думал, — ответил он, усмехнувшись.

— Я убью себя.

Эти слова заставили его остановиться. То, что она сказала, прозвучало коротко и убедительно, и она сама себе поверила. Николас был достаточно умен, чтобы это сразу почувствовать.

— Не надо трагедий, — произнес он беспечно. — Мы ведь уже выяснили, что вам не в первой. И потом, что скажет ваш католический Бог?

— Мой католический Бог умер на гильотине. Я — настоящее дитя революции, у меня нет веры. Если загробная жизнь существует, то она должна быть лучше, чем эта. Если вы будете продолжать, я это непременно выясню.

— Я вам не позволю.

Она медленно покачала головой.

— Вы можете не позволить мне убить вас, но вам куда трудней не позволить мне убить себя. Вокруг столько скал, рек, морей. Я могу выпрыгнуть на ходу из кареты, могу убить себя ножом, а вы и оглянуться не успеете. Вы не сможете мне помешать.

— А что заставляет вас думать, что мне есть до этого дело?

Жизлен выиграла первый раунд схватки и почувствовала это. Горько улыбнувшись, она ответила,

— Вам нет дела до меня, но не исключено, что вам не дают покоя жалкие остатки вашей собственной совести. Я буду преследовать вас по ночам. Я сведу вас с ума.

— Милая моя Жизлен, — устало ответил он, — это все чепуха по сравнению с тем, что вы уже со мной сделали. И я думаю, мне повезло.

Он снова прильнул к ней в долгом поцелуе. Жизлен хотелось кричать от возмущения, ей хотелось оттолкнуть его плечи, но вместо этого ру-ки ее обвились вокруг его шеи, она прижала его ближе к себе и впервые в своей жизни ответила на поцелуй.

Это было настоящее чудо, ей казалось, что она плывет, тонет, растворяется в соблазнительной сладости этого мига. Ей захотелось, чтобы он длился вечно.

— Гм… — знакомый голос Трактирщика проник сквозь похожий на сон туман, который обволакивал Жизлен. — Блэкторн…

— Убирайся к черту, Трак! — свирепо сказал Николас, не оглянувшись на своего бесцеремонно-го слугу, — сейчас же!

— Простите, сэр, но этого я как раз никак не могу сделать. У нас неприятности, и медлить нельзя.

На мгновение Николас оторвался от Жизлен, зарылся лицом в ее волосы, и она услыхала, как тяжело он дышит, пытаясь справиться с собой. Потом он вскочил с кровати, быстро отпустив ее, и ей захотелось сжаться от стыда и огорчения.

— Лучше бы новости оказались хорошими, — прорычал он, — и Жизлен почувствовала, что его охватило сейчас почти такое же бешенство, как когда он гнался за почтовой каретой.

На Трактирщика его слова не произвели никакого впечатления.

— Новости хуже некуда! — без обиняков сказал он. — Дейсон Харгроув с неделю как умер. Это и так нехорошо, а притом его женушка, чтобы ей посочувствовали, рассказывает на каждом углу историю, из которой получается, что вы отпетый негодяй.

Жизлен села, потянулась за своей одеждой, и вдруг с удивлением осознала, что ее платье даже не расстегнуто. Она только ощущала себя обнаженной в его руках.

— Николас Блэкторн негодяй? — спросила она, стараясь, чтобы ее голос звучал беспечно. — Кто может в это поверить?

Блэкторн искоса взглянул на нее.

— Вы быстро приходите в себя, ma petite, — пробормотал он, и Жизлен пожалела о своей несдержанности.

— Она уверяет, что вы ее изнасиловали, — отважно продолжал Трактирщик, — и что вместо того, чтобы честно драться на дуэли, вы выстрелили в спину ее мужу.

— Никогда в жизни не изнасиловал ни одной женщины, — пробурчал Николас, ничуть не смутившись от перечня предъявленных ему обвинений, — пока, — добавил он, многозначительно взглянув на Жизлен, которая соскользнула с постели и подошла к огню. — Мы с тобой оба знаем правду о моем поединке с ее мужем, не говоря уж о секундантах. Но, разумеется, никому и в голову не пришло вступиться за меня?

— Я не слыхал. За вами гонятся, вот это факт. Обвинение выдвинуто, а мировой судья только и ждал случая показать себя героем. И это еще не все.

— И так достаточно, — вздохнул Николас.

— Ее хозяйка разыскивает вас, — Трактирщик кивнул в сторону Жизлен.

— Элин? — испуганно переспросила Жизлен.

— Не могу поверить! Моя чинная сестрица не позволит себе отправиться вслед за служанкой. Впрочем, Мамзель не просто служанка, не так ли? И все же не могу себе представить. Ее братец Кармайкл этого не допустит.

— Он скорей всего не знает. Она не одна. Она едет с мужчиной по имени Уилтон-Грининг, и чтобы явиться сюда, им потребуется не более дня.

— Боже, помоги нам, — пробормотал Николас, и потянулся за бутылкой бренди. — Жизлен с изумлением увидела, как он льет его себе прямо в глотку. — А откуда ты все это знаешь?

— Этот господин послал вперед записку, чтобы заказать комнаты в гостинице. А хозяйка, веселая вдовушка, ужасно любит поболтать.

— Я знал, что могу на тебя положиться, — сказал Николас, подходя к камину. Жизлен отступила, чтобы он не смог до нее дотянуться, и Николас улыбнулся ей чуть насмешливо, но с пониманием. — Что ты предлагаешь? — спросил он Трактирщика.

— Два корабля отплывают из Данстера. Один во Францию, более новый и удобный. Второй в Голландию, старый и не быстроходный. Зачем вам нужно в Голландию? Я заказал места на французском корабле.

— Для нас троих, надеюсь? — вкрадчиво спросил Николас.

— Да.

Утвердительный ответ Трактирщика заставил Жизлен вскрикнуть от ужаса.

— Нет! — не выдержав, воскликнула она. Николас посмотрел на нее.

— Вы не любите морских путешествий, моя крошка? Страдаете морской болезнью? Не волнуйтесь, я буду поддерживать вам голову.

— Я не вернусь во Францию.

— Голландией сейчас все равно владеют французы, так что я не пойму, какая вам разница.

— Не могу, — сказала она, чувствуя, что в голосе ее слышится отчаяние, и ненавидя себя за это. Умоляю, куда угодно, но только не во Францию!

— Умоляю, Жизлен? Неужели я действительно слышу, что вы умоляете? Вы угрожали, просили, но чтобы вы умоляли, такого еще не бывало. Дайте-ка мне насладиться этим.

— Французский корабль лучше, — вмешался Трактирщик. — Он отплывает на день раньше, а значит, вы и рискуете на день меньше.

Николас снова, как бы между прочим, взглянул на нее. Она позволила ему получить неограниченную власть над собой, и теперь бессмысленно было притворяться, что это не так. Теперь, когда он знает, чего она больше всего боится, он сможет ей отомстить шутя, и она с этим ничего не может сделать.

— Мы сядем на второй корабль, — сказал Блэкторн отворачиваясь. Он мог больше не спешить, чтобы унизить ее. — Я мечтаю увидеть Голландию. Ты же знаешь, что я обожаю… сыр. И кроме того, оттуда мы можем поехать в Венецию. Не думаю, что Жизлен видела когда-нибудь Канале Гранде. Что скажете, моя радость?

Жизлен почувствовала такое облегчение, что у нее даже не было сил ответить, — молча кивнув, она отвернулась и стала смотреть на чугунок. У нее защипало глаза, и она стала убеждать себя, что это от пара.

— Как пожелаете, — ответил Трактирщик. — На вашем месте я не стал бы задерживаться здесь столь долго. Все знают, что этот дом принадлежит вам — так что скорее всего вас и будут искать здесь.

— Тони Уилтон-Грининг, конечно, знает, — сказал Николас, — хотя должен сказать, мне трудно поверить, что он проявил подобную резвость. Он, наверное, влюбился в мою скромную сестрицу Элин. — На мгновение лицо его помрачнело. — Или в вас, ma mia. Может, Тони промышлял в людской?

— Не говорите гадостей, — возмутилась Жизлен, и от злости у нее даже перестало щипать глаза.

— Я его не осуждаю, — сказал Николас. — Но ради нашего общего блага я должен согласиться с Трактирщиком. Как только мы покончим с вашим изысканнейшим обедом, мы снова пустимся в дорогу. Мне вовсе не светит убивать кого-нибудь еще, а если Тони не изменился с тех пор, каким я знал его в Кембридже, то от него просто так не отвяжешься. Кроме того, я не хочу лишиться моей добычи.

— Нам потребуется почти целый день, чтобы добраться до Данстера, — согласился Трактирщик. — В карете не доедешь так быстро, как верхом.

— Не вешайте носа, — сказал Николас, обращаясь к Жизлен, и чуть поглаживая ее по щеке, — скоро мы найдем новую постель.

Жизлен опять получила передышку. Как-нибудь по пути из этого уединенного места в порт она найдет способ убежать. Ей надо всего-навсего ускользнуть и затаиться, дождаться, пока приедет Элин. Если уж ей удалось спрятаться от всего этого кошмара в Париже, она сумеет как-нибудь скрыться от этого человека, пусть он и сумел ее раскусить.

Жизлен даже показалось, что Николас пожалел ее, когда сказал Траку, что они поплывут в Голландию. Она напрасно выдала свое волнение. Он мог плыть во Францию, если ему хотелось, потому что она ни за что не ступит на борт корабля, никогда не ступит и на французскую землю. Она поклялась в этом себе, и эта клятва еще более верная, чем обещание отомстить за себя.

Но почему Блэкторн решил продемонстрировать столь благородный жест? То, что она боится вернуться на родину, должно было лишь усилить его решимость отвезти ее именно туда. Почему она стала так часто забывать, что Николас ее враг, виновник ее трагедии, тот, кто ее погубил?

«Боже, помоги мне, ну зачем же я ответила на его поцелуй?»

15

Сэр Энтони Уилтон-Грининг никогда не считал себя человеком слишком жестоким. Он всегда твердо знал, чего ему хочется, и умел добиваться этого без лишнего шума, а не идти на пролом. Таким образом идея вывести из строя почтенную мисс Биннерстоун немного пугала его, но в то же время казалась очень заманчивой.

Она, как могла, старалась оберегать от него свою бессловесную маленькую овечку, хотя за три дня дороги выяснилось, что Элин отнюдь не беспомощна, и куда более решительна, чем могло показаться на первый взгляд. Но мисс Биннерстоун знала, что ее благополучие продлится до тех пор, пока Элин будет оставаться в девицах, а потому в меру своих сил старалась не допустить здесь ни малейших изменений и даже делила с Элин постель, хотя в этом не было ровно никакой необходимости.

Вероятно, ему должно было льстить, что Бинни считает его непорядочным и наглым человеком, который способен вломиться в девственно-непорочную спальню Элин, но Тони не мог скрыть досады. Интересно, за кого она его принимает, за Николаса Блэкторна? Энтони Уилтон-Грининг никогда в жизни не совершил ни одного низкого, бесчестного поступка. Правда, до сегодняшнего дня.

— Где Бинни? — спросила Элин, садясь утром в карету. Лицо Тони стало озабоченным.

— Уехала, — коротко ответил он, думая о женщине, которую запер наверху и которая сейчас, отчаянно причитая, колотила в дверь спальни.

— Не валяй дурака, Тони, я только что видела ее, — сказала Элин без тени беспокойства.

— Я обещал ей, что сам сообщу тебе ужасную новость. — Тони говорил серьезно, сам удивляясь открывшемуся в нем актерскому дару. — Ей сообщили, что ее сестра при смерти.

— Сестра? Бинни никогда не говорила, что у нее есть сестра. Я считала, что она — единственный ребенок в семье.

— Сводная сестра.

— Но она никогда…

— Она не хотела об этом говорить, — продолжал Тони, все больше увлекаясь. — Они почти никогда не встречались, потому что ее мать была глубоко оскорблена этой историей, но сейчас, когда сестра, возможно, уже на смертном одре, Бинни ничего не оставалось, кроме того, как к ней помчаться. Я дал ей денег, чтобы она смогла нанять отдельную карету, а Хиггинс проводит ее.

— Просто невероятно! — сказала Элин.

— Ужасно, — скорбно ответил Тони.

— Значит, твой лакей тоже не едет дальше с нами?

— Хиггинс меня попросил. Бинни страшно огорчило, что она вынуждена покинуть тебя именно тот момент, когда она так тебе необходима, но кровь — не водица, сама понимаешь. И потом, дело идет о жизни и смерти, — старался говорить он как можно серьезней.

Элин удивленно пожала плечами.

— Невероятно, — снова повторила она, — ну что ж, по крайней мере хорошо, что она тебе доверяет.

Тони не знал, что на это ответить, но поскольку карета уже тронулась с места, чтобы преодолеть последний отрезок пути до Шотландии, он решил рискнуть.

— А разве кто-то во мне сомневался?

— Не я, конечно, — простодушно объяснила Элин. — На ней была сегодня накидка не слишком радующего глаз желтого цвета, и кроме того, Бинни, до того как Хиггинс ее изолировал, успела затянуть ее волосы в тугой узел. И все же она выглядела весьма привлекательно. — Я-то знаю не хуже тебя, что с твоей стороны мне ничего не грозит, — продолжала Элин, не чувствуя, какими опасными становятся намерения Тони.

— Не понимаю, о чем ты? — спросил он, размышляя о том, сколь туго она затянута под своим чересчур пышным платьем, и как будет выглядеть в чем-нибудь менее замысловатом, с мягкими линиями, облегающими ее округлые формы, или вообще без всего.

— В обществе все знают, что репутация сэра Энтони Уилтон-Грининга безупречна. Никому даже в голову не придет, что ты способен на непорядочный поступок. Да что говорить, ты для меня все равно, что родной дядя.

Тони уставился на нее, не в силах вымолвить ни слова от возмущения.

— Дядя? — наконец выговорил он.

— Ну или старший брат, — успокоила его Элин, — мне кажется, ты просто по природе своей не способен не только совершить, но и задумать что-нибудь недостойное. Ты совсем не похож на распутника.

Каждый мужчина в душе считает себя хоть немного распутником. Услышав как неделикатно отказывает ему в этом женщина, на которую пал его выбор, Тони ощутил, что в нем начинают пробуждаться самые низменные инстинкты.

— Я, конечно, не Николас Блэкторн, это уж точно, — сказал он, недовольно пыхтя. Элин рассмеялась.

— Ну, разумеется! И меня это как раз очень устраивает, мне с тобой так спокойно, Тони. Мы можем общаться, совершенно не думая о всяких там условностях. А Николас, Николас уж очень… непредсказуемый. Хоть мы с ним и дальние родственники, никогда не знаешь, что взбредет ему в голову.

Тони заскрипел зубами. Он бы совсем не возражал, если бы Элин чувствовала себя с ним чуть менее спокойно.

— Может, мне стоит выработать в себе некоторую непредсказуемость, как у Блэкторна. Мне не очень нравится, когда меня считают таким уж степенным и предсказуемым, — сказал он, надеясь, что она с ним не согласится.

— Степенным и предсказуемым? — переспросила Элин, сопроводив свои слова легким смешком, который еще больше раздосадовал ее спутника. — Честно говоря, я не так уж сожалею, что Бинни отправилась к своей сестре, хотя, конечно, я ей сочувствую.

Это уже звучало немного более обнадеживающе.

— И почему же ты не сожалеешь?

— Она стала слишком подозрительна. С одной стороны, я это понимаю — она считает, что ее будущее целиком зависит от меня. Она непрерывно предостерегала меня на твой счет. Думаю, она опасалась, что ты не сможешь сдержать тех животных инстинктов, которые есть у каждого мужчины, и нанесешь мне оскорбление. Ну слышал ли ты что-нибудь смешнее?

— Очень смешно, — прорычал Тони.

— Ей не часто приходится общаться с мужчинами, и она считает, что они просто дикие звери, которым достаточно взглянуть на женщину, чтобы начать вести себя грубо. Я пробовала объяснить ей, насколько ты безобиден, но она и слушать не желает.

— Безобиден? — переспросил Тони мрачно. Красивые брови Элин неожиданно поползли кверху.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Тони? Ты сегодня какой-то удрученный.

«Обезумевший», — подумал он, все еще стараясь не показывать виду, — жадный, возбужденный и растерянный. Интересно, что бы сделала его любезная Элин, если бы он заключил ее в объятия и показал ей, до чего он на самом деле не безобиден». Его почти совсем пропавшее чувство юмора вернулось к нему, и он беззаботно улыбнулся.

— Должен признаться тебе, Элин, ангел мой, что даже самым флегматичным мужчинам не очень нравится, если их находят слишком надежными, предсказуемыми и совершенно безобидными.

Устроившись поудобнее, Элин одарила его очаровательной улыбкой и сказала:

— Но, Тони, ты ведь не хотел бы, чтобы я вдруг стала питать к тебе романтические чувства? Только подумай, как это было бы неудобно!

Он уже думал об этом. Думал всего несколько дней назад, что хочет иметь преданную, заботливую жену, с покладистым, мягким характером и без всяких там претензий, относящихся к области чувств.

И вот теперь, как ни нелепо это выглядит, захотел именно этих претензий. Захотел, чтобы Элин вздыхала, краснела и трепетала. Захотел того безумного обожания, которое принимал как должное, когда ей было семнадцать. Провались он пропадом, этот покой!

Откинувшись, он вытянул перед собой свои длинные ноги и заставил себя улыбнуться.

— Разумеется, неудобно, особенно учитывая ненормальность положения, в котором мы с тобой оказались.

— А ты как раз самый нормальный из всех мужчин.

Это уже была последняя капля. Тони чуть не вскочил с сиденья, чтобы схватить ее, но тут незадачливый кучер попал в очередную ухабину, которые в изобилии встречаются на королевских дорогах, и он, потеряв равновесие, шлепнулся назад. Выругавшись себе под нос, он немного успокоился и взял себя в руки.

— Нормальнее не бывает, — согласился Тони, думая о пламенной миссис Биннерстоун и решил, что разумнее переменить предмет разговора, пока он ее не задушил.

— Мы приближаемся к границе, — сказал он, — и если нам повезет, то к ночи мы их нагоним. Вы с Жилли будете присматривать друг за другом, и все станет на свои места.

— Я же говорила тебе…

— Прошу тебя, не надо повторять, — попросил Тони, — мое мужское достоинство страдает каждый раз, когда я слышу, насколько я безобиден. Позволь мне сохранить хоть какие-то иллюзии. Мы поедем прямо в охотничий дом Блэкторна, заберем твою повариху и остановимся в маленькой гостинице, расположенной всего в нескольких милях оттуда, я уже заказал комнаты. День будет нелегким, но стоит потерпеть.

— А что, если он ее не отпустит? — спросила Элин.

— А что, если она не захочет уезжать? — в свою очередь поинтересовался Тони.

— Я же говорила тебе, она ненавидит мужчин.

— Николас вполне способен избавить ее от подобного предубеждения. За те пять дней, что они провели вместе, он вполне мог научить ее их любить, и даже очень.

— Не могу себе это представить, — честно призналась Элин.

Тони улыбнулся, неожиданно почувствовав себя более уверенно. Просто удивительно, как действует редкая наивность Элин на его мужское тщеславие. Он с радостью убедит ее в том, что она заблуждается на его счет, и объяснит, сколь привлекательной может быть физическая любовь.

— Мы решим все эти проблемы по мере их возникновения, — сказал он. — Я не собираюсь позволять Николасу Блэкторну держать в плену женщину, если она этого не хочет. Кроме того, он наверняка не знает, что его разыскивают, из-за того, что Харгроув умер. Думаю, когда он об этом услышит, то поторопится на континент, забыв о любовных утехах.

— Я надеюсь, — с сомнением сказала Элин, — только я боюсь за тебя. Тони. Тони снова сжал зубы.

— Я сумею за себя постоять, если дело дойдет даже до дуэли, радость моя.

— Но Николас бывает безжалостным. Тони посмотрел, как вздымается ее грудь под желтой материей.

— Я тоже, — решительно ответил он.

Леди Элин Фицуотер почувствовала себя неуверенно. Нельзя сказать, чтобы подобное состояние было для нее не характерно. Она всегда восхищалась решительностью Жилли, поскольку сама всегда была склонна взвешивать все за и против, опасаясь сделать неверный шаг. Если она решалась на что-то, не обдумав предварительно своего поступка, а также его возможных последствий, результат, как правило, бывал ужасен.

Например, предложение преподобного мистера Элвина Персера она приняла мгновенно — просто из благодарности, и еще потому, что ей очень хотелось иметь детей. Она знала, что Тони отныне для нее недоступен, и потому решила повести себя разумно, и быть счастливой настолько, насколько позволяли обстоятельства.

Хотя она и не любила вспоминать об этом, но ее согласие вступить в неравный брак, давало ей определенные преимущества. Элвин происходил из весьма скромной семьи, к тому же был младшим сыном, а следовательно, ему было не на что рассчитывать, кроме церковной карьеры. Женитьба на представительнице знатного рода была с его стороны весьма продуманным ходом, а самолюбию Элин подсознательно льстило ее превосходство, задетое в связи с этим только сильнее, когда он вскоре бросил ее. Если бы она не ощущала своего очевидного превосходства, разрыв не ранил бы ее так жестоко. Она не испытала бы столь горького стыда оттого, что какой-то, ничем не выдающийся и не имеющий перспектив священнослужитель не счел ее достойной себя.

Удар по самолюбию оказался почти непереносимым. Сочувственные взгляды, снисходительные замечания, всего этого она хлебнула сверх меры и потому вначале, как говорится, бежала куда глаза глядят.

Она поехала в Париж, как только был заключен мир, надеясь спрятаться там от всех знакомых. С неделю она была относительно спокойна и почти убедила себя, что все забудется, так как то, что в ее жизни появился и исчез преподобный Элвин Персер, не более чем минутная ошибка. А потом она случайно встретилась со старой приятельницей, одной из бывших поклонниц Тони, которая не стала скрывать от Элин, что она стала предметом насмешек лондонского света и что милый Тони от этого в ужасе.

Необходимость положить конец своему существованию стала в тот миг для нее очевидной, в этом городе роковой любви и неразделенной страсти.

Элин никогда не считала себя склонной к трагедиям, но перспектива вернуться в Лондон и подвергнуться осмеянию приводила ее в отчаяние.

Покинув преданную Бинни, она шла куда глаза глядят по улицам Парижа, не думая об опасности, которые могли ее подстерегать, и лишь надеясь, что у нее хватит смелости совершить то, на что она решилась. Она очутилась на мосту, в одной из самых убогих частей города, и глядя на быстрое течение мутных вод Сены, прикидывала, сколько пройдет времени, пока она утонет.

Элин уже вскарабкалась на каменный парапет, как вдруг из ночного тумана послышался голос, и на мгновение ей показалось, что она видит перед собой ангела, который, правда, отчего-то очень грубо к ней обратился.

— Нет ничего глупее, — произнес голос, на правильном, с чуть заметным французским акцентом английском, — чем убивать себя из-за мужчины.

Элин застыла, неловко опершись о каменный парапет, и заподозрила, что к ней обращается ее внутренний голос. А потом из густой мглы выступила завернутая в плащ женщина, и сердито на нее посмотрела.

— Сейчас же прекратите заниматься ерундой, — приказала она, и Элин разглядела маленькую миловидную француженку с невинным личиком, и огромными карими глазами. Она была в простой одежде, такой, какую носят люди из низов, но ее голос, и знание английского выдавали ее знатное происхождение.

— Я не пойму, какое вам до меня дело? — заставила выговорить себя Элин.

— У вас дурацкий вид, — как говорится, ни дать, ни взять. Недаром французы считают, что англичане ничего не могут толком сделать. Если уж вы решили умереть, так сделайте это так, чтобы никто этого не заметил.

— Я не знала, что тут кто-то есть.

— Улицы Парижа никогда не бывают пустыми, даже в полпятого утра.

Элин еще больше удивилась.

— Но сейчас же не полпятого утра? — спросила она простодушно.

На лице девушки появилось сочувствие, но почему-то оно совсем не было обидным.

— Pauvre petite*, — сказала она. — И давно вы бродите здесь, всеми покинутая? Сейчас только десять часов. Но вам давно пора спать. Слезайте оттуда и пойдемте со мной. Меня зовут Жизлен. * Бедная малышка (фр.).

Элин бросила последний, тоскливый взгляд на реку. От воды шел отвратительный запах. Почему-то именно это окончательно решило дело. Ей не хотелось умереть так бесславно. Все должно было быть романтично, ее бедное бледное тело накрыто белым, утопает в розах, а все вокруг чувствуют себя ужасно виноватыми из-за того, что так дурно с ней обошлись.

— Уже лучше, — сказала женщина, которая представилась как Жизлен, когда она слезла с парапета. — Ни один мужчина этого не стоит. Она подошла ближе, и Элин рассеянно отметила, что женщина очень тоненькая, гораздо меньше ее ростом и с маленькими, красивой формы, очень чистыми ручками. Чуть привстав, она поплотнее запахнула на Элин ее обшитую мехом накидку.

— Бродить по парижским улицам в пальто, которое может кормить семью целых полгода, ужасно глупо. Когда вы в последний раз ели?

— Я… не помню, — промямлила Элин.

— Я отведу вас в гостиницу, где я работаю. Я повариха, отличная повариха. Вы не сможете отказаться от моего рагу. Я вас накормлю, выслушаю и поговорю с вами так, как должна поговорить ваша мама.

— Моя мама умерла.

Жизлен пожала плечами.

— Моя тоже, но это вовсе не означает, что и вы должны поспешить вслед за ней. Пойдемте со мной, мадемуазель, и я научу вас, как быть сильной.

И чудо свершилось. Она послушалась. С помощью жареного мяса, свежего хлеба, уговоров и сочувствия, Жизлен помогла Элин снова обрести уверенность в себе взамен обезоруживающей жалости. Было около пяти утра, когда она, наняв карету, отправила Элин домой. И даже в этот час улицы Парижа не были пустынны.

Элин снова приехала к ней, удивив Жизлен, и удивляясь сама. Она вернулась к рагу из говядины и белому хлебу, к здравому смыслу и дружбе, подобной которой у нее прежде никогда не бывало. А когда пришло время возвращаться в Англию, она умолила Жилли поехать с ней.

Это было просто счастье, что она согласилась, хотя и с оттенком разочарования, так как настояла, что поедет лишь в качестве служанки. За последний год Элин не раз пыталась ликвидировать это препятствие, но Жилли всегда говорила с ней открыто, честно и заставляла ее смотреть на все прямо. Она была обязана ей жизнью. Мысль, что она была готова уничтожить себя из-за столь ничтожной личности, как Элвин Персер, приводила ее теперь в замешательство. Никогда больше она не позволит себе оказаться во власти чувств.

Наконец у нее появилась возможность отдать неоплатный долг. Она понятия не имела, зачем Николасу понадобилось похищать Жилли, но была уверена, что он вынудил ее уехать. Жилли была удивительно последовательна в том, что касалось недоверия к мужскому полу, и даже такой опасный повеса, как Николас Блэкторн, не мог изменить ее взглядов.

Ей несказанно повезло, что необходимость отдать долг Жилли совпала с возможностью провести время в компании Тони. Последние несколько дней стали настоящим раем, правда, по-своему мучительным. Рано или поздно, Тони найдет какую-нибудь хорошенькую юную мисс, только что закончившую школу и женится на ней. А она приедет на свадьбу с Кармайклом и Лиззи и будет улыбаться.

Конечно же, она так и поступит, ни за что не покажет, что ее сердце разбито. Ни взглядом, ни вздохом не выдаст она печальной правды, которую только что узнала. Она любила Тони ничуть не меньше, чем прежде.

Конечно же, трястись день за днем в карете брата было не слишком приятно. Но присутствие Тони все меняло. Выйдя из этой кареты, она останется без него, и это недолгое сумасшедшее время больше никогда не вернется. Просто удивительно, что Господь оказался столь милостив, что лишил их назойливого общества Бинни. Сегодня, сейчас, Тони принадлежит только ей. И она была намерена воспользоваться этим сполна.

Странно, но отчего-то он был не очень доволен, когда она призналась ему, что не испытывает романтических чувств. Она полагала, что ему придутся по душе столь разумные речи, хотя они, конечно, и были насквозь лживы. А он вместо этого почти что обиделся.

Она ему не нужна — не может же он быть столь самонадеян, чтобы ожидать, что она будет сохнуть по нему, тогда как он не собирается отвечать взаимностью. Правда Жилли предупреждала, что большинство мужчин именно таковы. Но она всегда считала Тони другим. Теперь она не была уверена, потому что его странная реакция могла объясняться только одним — а такое объяснение как раз и казалось ей самым не правдоподобным.

Она постаралась больше не думать об этом. Тони сидел напротив и смотрел в окно. Молчать вдвоем им всегда было легко, и с тех пор, как они покинули дом Кармайкла, ничего не изменилось, Тони оставался Тони. Высокий, длинноногий, элегантный и иногда чуть заносчивый. Он мог заполучить любую невесту, стоило ему только захотеть. Ему надо только улыбнуться, взглянуть на женщину своими красивыми серыми глазами, и любая готова навеки отдать ему свое сердце. Как и сама Элин десять лет назад.

— Тони, — произнесла она неуверенно.

— Да, любовь моя, — отозвался он, чуть более встревоженно, чем обычно.

— Последние несколько дней доставили мне огромное удовольствие, — она отважилась произнести эти слова, пока у нее еще оставалось какое-то время.

Его большой, подвижный рот расползся в обворожительной улыбке, и ей почему-то вдруг стало любопытно, что она почувствует, если он прижмет ее к себе и поцелует. Поцелуи Элвина Персера были почтительными и осторожными. Ее еще никто не целовал пылко.

— Не понимаю, что заставляет тебя так говорить? — притворно удивился Тони. — Трястись в карете с утра до ночи, спать во второразрядных гостиницах вместе с мисс Биннерстоун… Удивительно, как тебе еще не захотелось выть от скуки.

Элин неожиданно забеспокоилась.

— А тебе скучно, Тони? — спросила она простодушно.

— Пока ничуть.

Она ему поверила. Глупая самонадеянность, конечно, но ей очень хотелось, чтобы ее общество доставляло ему удовольствие. Раз уж они друзья, то она имеет право хоть на какую-то часть его жизни.

— Как же ты намерен обходиться без своего слуги? — поинтересовалась она.

— Не сомневаюсь, что я отлично сумею одеться и побриться без посторонней помощи. А вот как ты обойдешься без мисс Биннерстоун, если, конечно, мы не отыщем Жизлен, пока не наступит ночь?

— А разве у тебя есть сомнения?

— Все наше предприятие в целом весьма сомнительно. Когда имеешь дело с личностью, вроде Николаса Блэкторна, ничего нельзя знать наверняка. Я надеюсь, то к вечеру все будет ясно, но обещать не могу.

Элин кивнула, просто потому, что больше ей ничего не оставалось.

— В гостинице наверняка найдется какая-нибудь служанка, которая сможет мне помочь.

— Я тоже могу тебе помочь, — как бы между прочим предложил Тони.

Элин покосилась на него, желая понять, что скрывается за безмятежным взглядом этих серых глаз. Если он и впрямь воспринимает ее как сестру, возможно, его предложение не так неприлично, как ей могло сперва показаться?

— Спасибо, но я все-таки надеюсь справиться сама, — сказала наконец она. Тони пожал плечами.

— Как угодно. Но если ты передумаешь, то имей в виду, что мне не раз приходилось помогать дамам раздеваться, так что у меня имеется некоторый опыт, — Тони снова откинулся на сиденье, и, взгля-нув на нее, добавил, — закрой рот, Элин.

Элин закрыла рот.

Начавшиийся вскоре после полудня частый и ровный дождь превратил дороги в море грязи. Даже отличный экипаж Кармайкла с трудом продвигался вперед, и хорошо продуманные планы Тони растворялись в потоках дождевой воды.

Кучер у него был надежный, Тони не сомневался, что они выбрались бы на сушу, если бы даже над ними разверзлись небеса. Медленный ход был неизбежным злом. Элин начинала дремать под шум стучавших по крыше капель, и он накрыл ее поплотнее пологом, борясь с недостойным, но очень сильным желанием разгладить материю на ее округлой груди. Они попадут во владения Блэкторна поздно. Возможно, Элин будет настаивать, чтобы Жизлен ночевала с ней в одной комнате. Блэкторн может начать возражать. В общем вскоре все выяснится, а значит, Тони было необходимо проявить решительность. Если кто-то и будет ночевать сегодня вместе с Элин, то только он.

Тони представил себе обшитую деревянными панелями спальню, мерцающий в камине огонь, широкую кровать с белоснежными простынями. Благодарение Богу, что у Блэкторна здесь собственный дом. Тони был сыт по горло гостиницами.

Он снова посмотрел на Элин. Непослушные золотистые пряди выбились из туго затя-нутого узла и упали на бледное лицо. Время для раздумий кончилось. Завтра в этот час они, возможно, уже будут возвращаться в Лондон. Он должен дать понять Элин, что она уедет туда с ним.

Конечно же, она уже забыла о тех нежных чувствах, что когда-то питала к нему. Конечно, он должен ей напомнить. Легкий флирт сейчас не годится. Пора переходить в наступление.

16

Тони никак не мог понять, которое сейчас время суток. Стемнело, дождь так и не прекратился, и, когда карета неожиданно и резко остановилась, он не успел испугаться, потому что сильный толчок бросил нему на колени восхитительную, благоухающую тяжесть. Поддавшись порыву, он схватил и крепко прижал к себе Элин, убеждая себя, что обязан ее защитить в случае возможной аварии. Он слышал удары ее сердца, и даже сквозь множество слоев одежды ощущал пленительную упругость груди. Она смотрела на него полными страха глазами, рот ее приоткрылся в молчаливом изумлении, и все это заставило Тони засомневаться в том, что она и на самом деле видит в нем только доброго дядюшку. Выяснить это было не так уж сложно. Оставалось лишь поцеловать ее и посмотреть, как она этому отнесется. Если она не отпрянет в ужасе, можно будет действовать порешительней. Элин, застыв, смотрела, как сокращается расстояние между их губами, но тут дверца кареты внезапно распахнулась и момент был упущен.

Кучер Тони, Дэнверс, человек исключительной скромности, если и видел, что леди Элин Фицуотер распростерлась поверх его хозяина в ожидании поцелуя, сделал вид, что ничего не заметил.

— У нас неприятности, сэр Энтони, — сообщил он.

Тони, не выказав ни малейшего смущения, отпустил Элин.

— Так я и думал, — сказал он бодро, — что случилось?

— Левый коренной захромал. Сейчас слишком темно, не разглядишь, что с ним, но сегодня он дальше не пойдет, это наверняка. Мы только что проехали ферму. Я могу узнать, не дадут ли они нам лошадь, только не думаю, что у них есть приу-ченная бегать в четверке. Но они могут приютить нас на ночь или одолжить повозку, чтобы мы могли добраться до владения Блэкторнов. По моим расчетам дотуда осталось не больше мили.

— Не повезло, — мрачно сказал Тони, выглядывая наружу. Дождь лил как из ведра, и дорога казалась непроходимой.

— Мы дождемся тебя здесь. Постарайся добыть теплое одеяло для ее светлости, чтобы леди Элин могла накрыться, если мы повезем ее на ферму в повозке.

Дэнверс кивнул, но как только он закрыл за собой дверцу, Элин сказала спокойно и очень решительно:

— Я не поеду на ферму.

— Что-что, прости?

— Ты слышал, что сказал твой кучер. Жизлен всего в миле отсюда. Если ты полагаешь, что я соглашусь провести ночь в фермерском доме, зная, что она совсем рядом и страдает…

— Совершенно не известно, страдает ли она. Вообще говоря, наше вторжение в столь поздний час может оказаться совсем неуместным. Будет куда разумней, если мы воспользуемся гостеприимством фермеров, и двинемся дальше утром, отдохнув и переждав этот ужасный ливень.

— Нет, Тони, — ответила Элин, плотнее запахиваясь в накидку и надевая на голову капор.

Тони до того удивился, что с минуту молча наблюдал, как она, взявшись за ручку, пробует открыть дверцу кареты, но быстро придя в себя, схватил ее за локоть и, позабыв об обходительности, втащил назад.

— Мы не можем блуждать под дождем в такой одежде, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Кончится тем, что мы провалимся в болото или попадем в еще худшую переделку.

— Я иду искать ее, Тони, сейчас же, — уперлась Элин.

— И как же ты собираешься ее найти?

— Пойду по дороге, которая наверняка идет к дому Николаса.

— Или к трясине. Будь благоразумна, Элин.

— Я иду.

Тони выругался, причем так выразительно, что Элин покраснела. Не говоря больше ни слова, он застегнул пальто, повязал голову поверх шляпы шарфом и, толкнув ногой дверцу кареты, опустил подножку. Сойдя вниз, он подал Элин руку.

— Пошли, — сказал он, вынужденный почти кричать, чтобы голоса его не заглушали вой ветра и шум дождя.

Элин спустилась следом за ним, и обрушившийся на нее шквал чуть не сбил ее с ног. Тони не стал ей помогать, и молча наблюдал, как она быстро промокла на дожде, как и он сам.

— Я не пойду на ферму, — еще раз предупредила она.

Он подумал, что мог бы поднять ее и перекинуть через плечо. Ему бы это удалось — Элин была женщина крупная, но и он был не из мелюзги, и вполне смог бы ее унести. В общем-то у него было две возможности: пройти полмили, таща на себе сердитую сопротивляющуюся женщину, или пройти милю вместе с решительной, но послушной женщиной. Поскольку, как он полагал, постель и еда в доме Блэкторна должны были быть значительно лучше, чем на простой ферме, то он предпочел выбрать вторую.

— Дэнверс, — страдальчески обратился он к кучеру, — отведи лошадей на ферму и оставайся там сам. А мы с ее светлостью идем к Блэкторну, — он взглянул на Элин. — Ты опасная женщина, тебе это известно? — спросил он ее, стараясь не обращать внимания на затекавшие за ворот капли дождя, — надеюсь, твоя повариха оправдает мои ожидания, и как следует накормит меня, когда мы доберемся.

Он подал Элин руку, ожидая, что она возьмется за нее.

Она этого не сделала. Она кинулась к нему, обвила руками его шею, и поцеловала, крепко, неловко и с удовольствием, прямо в губы.

— Благодарю тебя, Тони. Я знала, что могу на тебя рассчитывать.

Элин отпустила его, прежде чем он успел ответить.

— Я просто святой, — проворчал он, беря ее под руку.

И они двинулись вдвоем в темноту. Они определенно прошли уже больше мили. Нет, Элин, конечно, не смогла точно определить расстояние, но непрекращающийся дождь, грязь, в которой вязли ее ноги, пронизывающий насквозь ветер заставляли ее думать, что они были в пути уже не менее двенадцати часов. Рука Тони, сильная и уверенная, поддерживала ее, когда она спотыкалась и скользила, он почти что тащил ее сквозь этот ледянящий тело ад. Ну почему Николас не мог увезти Жилли в Корнуэлл, где всегда светит солнце? Почему не утащил ее куда-нибудь в Португалию, в любое солнечное и теплое место?

Элин чихнула раз, потом другой, но Тони не замедлил шаги, и ей оставалось только поспевать за ним. Она думала о чашке горячего шоколада или кофе, черного, крепкого и сладкого, какой умеет варить одна Жизлен. Если она и в самом деле стала подругой Николаса, она, может быть, и не захочет больше готовить. Подобный исход событий нанес бы непоправимый ущерб как желудку Элин, так и душе Жизлен.

— Мы уже должны были бы уже добраться, — пробормотал Тони себе под нос, — не понимаю, куда провалился этот чертов дом?

Элин беспокойно взглянула на него. Он так низко надвинул шляпу, что она почти не могла видеть его лица, но зато без труда представила себе сердитый блеск его обычно таких спокойных и добрых глаз. Он возненавидел ее, и был прав.

— Думаешь, мы не туда повернули? — едва слышно спросила она.

— Я великолепно ориентируюсь, — ответил Тони, — и полагаю, что пришли мы именно туда, куда надо, только здесь ничего нет, кроме заросшей подъездной дороги и нескольких заброшенных построек. Вокруг никаких признаков жизни.

Элин снова чихнула.

— Не знаю, как ты, Тони, а я чувствую, что мне необходимо спрятаться от дождя и если здесь есть хоть какая-то крыша, то я хочу ею воспользоваться.

Она ждала, что он напомнит ей о том, кому принадлежала глупая идея отправиться на поиски охотничьего дома Блэкторна. Но Тони промолчал, и она немного успокоилась.

— Пойдем скорей, — сказал он, и через несколько секунд они уже были под крышей ветхого строения.

Элин ничего не видела в темноте, но, к счастью, Тони чувствовал себя увереннее и, взяв ее за холодную, мокрую руку, уверенно провел через помещение с зияющими пустотой окнами и дырявой, пропускающей воду крышей в маленькую комнатку в глубине дома, где можно было кое-как укрыться от непогоды.

— Сядь, — приказал он ей голосом, который казался неестественно громким в царившей вокруг них тишине.

— Куда? — решилась она спросить, потирая замерзшие руки.

— За тобой кровать. Сядь и накройся покрывалом, а я пока посмотрю, можно ли развести огонь в камине.

— Возможно, труба засорена, — сказала Элин, присаживаясь на край матраса, который нашла на ощупь.

— Не думаю, тут остались угли.

— Ты хочешь сказать, что кто-то здесь был?

— Думаю, да. Боюсь, сегодня нас покинула удача, Элин, — он произнес это как ни в чем не бывало, и через несколько мгновений в камине загорелся огонь. — Очень любезно с их стороны, что они оставили нам немного дров, — добавил он, подбрасывая еще несколько поленьев и поднимаясь с колен. Посмотрев на каминную полку, он покачал головой. — Да, удача определенно покинула нас, — повторил он, снимая мокрое пальто и шляпу.

Элин дрожала, несмотря на то, что огонь быстро согревал помещение.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, дорогая, что это и есть охотничий дом Блэкторнов. Здесь нет ни уютных комнат, ни чистых постелей, ни горячей еды, и, хуже того, — нет Николаса Блэкторна и его жертвы.

— Ты уверен? — спросила Элин. Конечно, она ему поверила, но мысль о том, что они проделали весь этот путь напрасно, была непереносима.

— Посмотри, что написано над камином. Ты не забыла латынь? Девиз Блэкторнов очень прост, — Я преуспеваю. Нельзя сказать, что Николас и его предки свято следовали ему.

Элин не могла даже плакать. Она промокла до нитки, умирала от голода, замерзла так, что не могла двинуться. Но она сама притащила сюда Тони, и слезами ей за свои грехи не расплатиться.

Тони подошел к ней, присел рядом, и взял ее онемевшие руки в свои.

— Не огорчайся так, ягненочек, — сказал он так ласково, как только мог. — Мы их отыщем. Они не могли уехать далеко.

— Ты думаешь, они были здесь?

— Похоже, что так. Кто еще мог быть тут и оставить угли? Дай-ка я поищу, не осталось ли свечных огарков. Кто знает, может, мы найдем и чего-нибудь поесть… А ты пока сняла бы накидку и развесила ее возле огня. Ты должна ее высушить, прежде, чем снова наденешь.

— Если ты отыщешь хоть что-нибудь съедобное, — сказала Элин заискивающе, — я — твоя должница до самой смерти.

— Я не забуду этого обещания.

Тони исчез в соседней комнате, а Элин тем временем сняла накидку и осмотрелась вокруг. Обстановка в комнате была убогой — трехногий стол, два стула и провалившаяся кровать. Слава Богу, на кровати лежала старая полость из кареты. Она сейчас даже не думала, что там может оказаться полно блох, лишь бы хоть как-то согреться.

— Удача не покинула нас окончательно, — произнес Тони с порога, — у нас есть остатки тушеного цыпленка и кусок сыра. Но главное, я нашел вот это, — он протянул ей флягу.

— Вино? — спросила она.

— Даже лучше. Бренди. Снимай свои мокрые ботинки, Элин. Мы пробудем здесь несколько часов. — Тони упал на стул, на котором висело его начавшее дымиться пальто, и принялся снимать сапоги.

— Я надеюсь, ты не хочешь предложить мне переночевать здесь? — поинтересовалась Элин, стараясь не показывать, насколько смущает ее подобная перспектива.

— Я готов предложить тебе что угодно, лишь бы не возвращаться снова под дождь, и не идти назад, разыскивая собственные следы, а потом топать полмили до фермы. Здесь вполне удобно. Придется подчиниться обстоятельствам.

— Тони, здесь всего одна кровать, — решилась сказать Элин.

— Ты права, любовь моя, — весело ответил Тони, — но я тебе доверяю.

Элин была вынуждена рассмеяться.

— Во всяком случае никто об этом не узнает, — сказала она, расшнуровывая мокрые ботинки и подвигая их к огню.

— А даже если и узнают, то никто не поверит, что подобное могло произойти с двумя столь здравомыслящими созданиями, как мы с тобой.

Он искоса взглянул на нее.

— У меня начинают появляться сомнения насчет твоего здравомыслия, Элин Фицуотер. Откровенно говоря, мне кажется, что ты действуешь разлагающе на мою добродетельную натуру. Стоит мне побыть в твоем обществе, и я начинаю терять голову. Выпей немного бренди.

Элин взглянула на серебряную фляжку.

— Мне, наверное, не стоит пить, — произнесла она с сомнением.

— Нет ничего лучше, чтобы согреться как следует. Не бойся, если ты выпьешь слишком много, то просто заснешь. Ничего страшного.

Элин помнила, что ее предыдущее знакомство со спиртным окончилось хихиканьем и легкой дурнотой. Так что, если она сделает глоток-другой, ничего страшного действительно не произойдет. Тони не раз слышал, как она хихикает.

Ей обожгло горло, но тепло, сосредоточившись сперва в животе, вскоре разлилось по всему телу.

— Очень приятно, — вежливо заметила она, и снова поднеся фляжку к горлу, сделала глоток побольше. Она бросила подозрительный взгляд на Тони, прикидывая, не намерен ли он предупредить ее относительно опасности злоупотребления бренди. Тони не шелохнулся, и только изредка посматривал на нее, сидя поодаль с непроницаемым лицом.

«Будь что будет», — подумала она и сделала третий глоток.

— А ты разве не хочешь немного? — поинтересовалась она.

— Неужели ты собираешься выпить все одна? — лениво спросил Тони.

— Я пока не решила, — гордо ответила Элин. Ей показалось, что немного гордости ей сейчас не повредит. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги в одних чулках, прическа ее растрепалась, а рядом с ней не было ни одного достойного уважения человека, кроме, разумеется, весьма достойного сэра Энтони Уилтона-Грининга. Она ему так и сказала.

— Не могу понять, что заставляет тебя ежеминутно напоминать мне о том, какой я достойный и надежный, — произнес Тони, снова начиная чувствовать себя уязвленным, — у тебя просто навязчивая идея. Почему?

Элин стало совсем тепло. Ее тонкое шелковое платье было скромное, с пуговичками, застегивающимися под самой шеей. Расстегнув две верхние, она вытянула ноги на постели и спросила:

— А разве это не так?

— Не совсем. Я позволяю себе кое-какие пустяки, правда, они касаются только меня. Делаю то, что мне приятно, — он откинулся на спинку стула и поглядывал на нее из-под чуть приспущенных век.

— Я бы тоже так хотела, — заявила Элин, сделав еще глоток восхитительного бренди, она коснулась рукой своих волос. Часть шпилек давно выскочила, так что ей показалось, что лучше уж совсем их распустить. Никто, кроме Тони, все равно не увидит, а ему наверняка это безразлично.

— Ты не против? — спросила она.

— Не против чего?

— Если я распущу волосы? — она уже собралась осуществить свое намерение, хотя задача и оказа-лась непростой, так как в одной руке она все еще держала фляжку с бренди. Бинни использовала сегодня куда больше шпилек, чем требовалось, и заставила Элин целый день терпеть головную боль. Еще одна, последняя шпилька, и волосы накрыли ей плечи шелковой волной.

— Вовсе нет, — поторопился сказать Тони, — а куда ты положила шпильки?

— В кровать.

— Этого я как раз и боялся. Боюсь, мисс Биннерстоун их заколдовала. Если ночью я забудусь и попытаюсь скомпрометировать тебя, они, возможно, оживут и вопьются в меня.

Элин хихикнула.

— Сомневаюсь, — сказала она.

— Сомневаешься в чем?

— И в том и в другом. Что ты нанесешь мне оскорбление и что шпильки вопьются в тебя. Мне с тобой так спокойно, — с умиротворением заключила она, сползая на провалившуюся постель, и по-прежнему не выпуская из руки фляжки.

Тони встал и подошел к кровати, Элин плохо видела его лицо в полутьме. Она только могла себе представить, как он смотрит на нее, — снисходительно, ласково, по-отечески.

— По-моему, тебе достаточно пить, — произнес он, отнимая у нее фляжку. — Первый раз вижу, чтобы человек так быстро напился.

Элин хихикнула.

— Очень стыдно, — согласилась она.

— Пожалуй, — пробормотал Тони, становясь на колени возле кровати, и Элин теперь разглядела его как следует. — Ты ужасная, ужасная бесстыдница.

«Все дело, наверное, в бренди», — решила она. Но Тони почему-то смотрел на нее не снисходительно, и не по-отечески. Его глаза горели каким-то странным хищным огнем, и, надо сказать, что для такого респектабельного господина, как он, вид у него был весьма необычный.

— Я хочу поспать, — сообщила, чуть запинаясь, Элин, — смотри, не разбуди меня, когда будешь ложиться.

Тони смотрел на нее сверху вниз. Смежив веки и шумно дыша чуть приоткрытым ртом, она крепко заснула. У нее были такие восхитительные, веером лежавшие на белых щеках ресницы, что глядя на них Тони подумал, что этих ресниц в отличие от ресниц Божественной Карлотты никогда не касалась краска. Она была пьяна, его милая Элин, пьяна до бесчувствия, и совсем не страшилась опасности, грозившей ей со стороны уравновешенного и почтенного человека, который стоял возле нее на коленях.

Он встал, одним глотком прикончил бренди, не жалея о том, что ему досталось так мало. Его устраивала покорная Элин. Он предпочитал ощутить ее вкус, а не вкус бренди.

Он не спешил, наслаждаясь предвкушением. Раздув посильнее огонь, чтобы комната равномер-нее нагрелась, он снял камзол и развязал шейный платок. Когда он скользнул в постель, Элин почти не шелохнулась. Он лежал на боку, чувствуя себя как голодный человек, который, попав на пир, не знает, какое кушанье сперва попробовать. Решив, что неплохо начать с шелковистых волос, он взял одну прядь и намотал ее на палец, наслаждаясь тем, какая она мягкая и восхитительная. Потом поднес локон к своему лицу и, вдыхая цветочный аромат, провел им по своей щеке. Элин, может, и не знает, какие у нее красивые волосы. Иначе она не стала бы их так туго затягивать.

Отпустив локон, он провел пальцем по ее чуть приоткрытым губам. Они показались ему удивительно мягкими. Ему хотелось упиваться ее дыханием, ее сладостью. Хотелось заключить ее в объятия, прижать к своему сердцу, хотелось слиться с ней во всех смыслах, которые имеет это слово.

Он коснулся ее губ своими, и она, легко и свободно вздохнув, прижалась к нему плотнее. Тогда он поцеловал ее, и когда он отпустил ее на этот раз, она сонно запротестовала.

Тони на мгновение замер. У мужчины должны быть правила, кодекс чести, которого он обязан придерживаться на протяжении всей жизни. Кажется, сейчас кодекс его чести подвергается серьезному испытанию.

«Вероятно, сказывается влияние Блэкторна, — решил он. — Николас скорее всего упражнялся с подружкой Элин на этой самой постели, над ней до сих пор витает дух порока».

И все же он знал, что его нарастающее вожделение никак не связано с Николасом Блэкторном, а имеет отношение только к его внезапно усилившемуся и не поддающемуся рациональному объяснению влечению к лежащей рядом с ним женщине. Почему-то она вдруг стала значить для него больше, чем весь мир. И если это и объяснялось тем, что желание, которое он испытывал, буквально съедало его изнутри, то только отчасти.

Он бы сумел раздеть Элин и овладеть ею, не дав ей осознать, что надежный старина Тони ее скомпрометировал. Это бы решило множество проблем, но и повлекло бы за собой новые осложнения.

Еще один поцелуй, просто чтобы быть уверенным, что это возможно. Одно прикосновение, чтобы убедиться, что он может выжить. Он снова приник к ее губам, заставив их разомкнуться, и рука его легла ей на грудь.

На этот раз застонал он. Ее грудь под его рукой была такой упругой и округлой, сосок напрягся под его ищущими пальцами. Рот ее приоткрылся шире, и он поцеловал ее так, как еще ни разу не целовал ни одной женщины из общества, так как вообще ни разу не целовал ни одной женщины.

Прервав поцелуй, он задохнулся, тело его содрогалось от вынужденного воздержания. Глаза Элин вдруг приоткрылись, она взглянула на него с сонным удивлением, а потом улыбнулась зазывной, чуть пьяной улыбкой, и потянувшись, коснулась его губ, все еще влажных от поцелуя.

А потом она уронила руку на матрас, снова закрыла глаза и захрапела.

Тони вдруг стало смешно от того, что у него такая невозвышенная возлюбленная, от того, что он невоздержан, л от того, в какую переделку они оба попали. Если они найдут завтра Жизлен, а он в этом почти не сомневался, им придется сразу отправиться в Энсли-Холл. А он все же опасно медлил.

Он провалился в углубление рядом с Элин и уставился в потолок, стараясь усмирить свою бунтующую плоть. Он повел себя совершенно непозволительно, но не он один в этом виноват. Если бы все зависело только от него, он бы оставил Элин в Энсли-Холле, обратился бы, как это принято, к Кармайклу и, попросив ее руки, принялся бы ухаживать за ней. Пылкости он бы обучил ее позднее.

А вообще-то это она обучила его пылкости. Обучала тому, чего он прежде не ведал, просто находясь с ним рядом. Одно он, однако, знал наверняка, — если он не женится на ней в ближайшее время, его дрогнувшее благородство потерпит полное фиаско.

Он повернул голову и стал наблюдать за Элин.

Ее длинные светлые волосы разметались по постели, и ему захотелось в них порыться. Спать с ней рядом и не заниматься любовью было адской мукой. Не лежать возле нее было бы еще хуже.

Она легко и изящно подвинулась, когда он чуть потянул ее к себе, и вздохнув, поудобнее устроилась на его руке. Ее тело было теплым, упругим и восхитительным. Сдерживая отчаянное желание крепко прижать ее к себе, он, едва касаясь, погладил ее по руке.

Ночь, судя по всему, обещала быть очень длинной.

КОНТИНЕНТ

17

Она солгала ему. Жизлен поняла это позднее, много позднее, когда у нее появилось время подумать. Она солгала и себе и поверила в это. Она бы не сумела убить себя, как бы ей этого ни хотелось. Его прикосновения лишили ее разума, лишили надежды. И все же она не смогла бы выпрыгнуть на ходу из кареты, не смогла бы броситься за борт корабля в Северном море.

Наверное, если бы он вез ее во Францию, место, ужаснее которого для нее не было на свете, она бы все равно не смогла на это решиться.

Нелепо, что она сравнивает то, что происходит с ней сейчас, с той темной бездной, в которой она оказалась десять лет назад. Она пошла тогда к Мальвивэ. Пошла к виновнику ее падения, пошла, зная, что ей предстоит отдать ему свое тело, чтобы получить деньги и накормить брата и чтобы спастись от всесильного районного комитета. Она считала, что, поступив так, выживет. Выживет с помощью все того же несложного трюка, — уйдет в себя, и все вокруг исчезнет.

Но Жизлен переоценила свои силы, и ей лишь казалось, что она убила в себе чувства. Ярость. Ненависть. Месть. Этот человек не был неловким, незлобливым мясником, ищущим минутного удовольствия. Не был пьяным, развратным британским джентльменом — любителем девственниц.

Мальвивэ был зловещим и могущественным. Он ждал ее в лавке мясника, где, правда, уже ничто не напоминало о месье Поркэне. Куски мяса убрали, и обстановка стала богаче — те, кто стоял у власти, теперь хорошо платили ему.

Он сидел в слабоосвещенной комнате, попивая вино Поркэне.

— Закрой за собой дверь, — приказал он грубым, вульгарным голосом, который она часто слышала в своих страшных снах.

Жизлен послушалась и остановилась в темном углу. Она не знала, помнит ли он ее, или продажа молоденьких девушек была обычным делом на его пути наверх.

Его слова рассеяли ее сомнения.

— Ты предпочитаешь жить на улице, а не в заведении мадам Клод? Я думал, у тебя больше здравого смысла. Подойди ближе.

Жизлен молча подчинялась его приказанию.

— Верно. Ты еще вполне хорошенькая. Если бы не Старый Скелет, ты бы уже умерла. Я часто вспоминал о тебе, жаль, что тот жирный английский аристократ стал первым, но мне были нужны деньги. Так бывает всегда. Кроме того, я знал, что мое время еще придет.

Рука Жизлен сжала рукоять лежавшего у нее в кармане ножа, который она всегда носила с собой. Холод стального лезвия успокаивал ее. Чем больше говорил Мальвивэ, тем сильнее сжималась ее рука.

Ей было нелегко с Поркэном. С этим чудовищем будет непереносимо.

— Я хочу поскорее вернуться, — сказала она с досадой, — нельзя ли покончить со всем этим побыстрей?

— Какое рвение! — с издевкой сказал Мальвивэ. — И этот чудный говорок. Так говорят аристократы. Я сам никогда не слышал, но мне рассказывали. Тебя называют Герцогиней мостовых. Я хочу, чтобы ты разговаривала со мной, пока я буду с тобой заниматься. Твой голос дополнит удовольствие.

Жизлен задрожала и инстинктивно отступила назад.

— И еще, — сказал Мальвивэ, — тебе не к кому возвращаться.

Она остановилась, выжидая.

— С прискорбием сообщаю тебе, что твой братец умер. Представь себе, маленький бедный дурачок понял, что ты торгуешь собой ради него. Думаю, он не вынес стыда. Никто не знает наверняка, но скорей всего он бросился в Сену.

— Вы лжете, — произнесла Жизлен, и голос ее задрожал от внезапной растерянности, — я ушла от него всего час назад.

— Мои люди работают быстро. Твой братец умер, Герцогиня, и никогда не вернется. А ты останешься со мной, и будешь делать то, что я прикажу или последуешь за ним. Ну-ка, поглядим, с чего нам начать? — он сидел на стуле, и на его темном лице играла дьявольская улыбка. — Почему бы тебе не встать на колени? Пожалуй, так будет интересней. — Жизлен не двигалась. — На колени, дрянь, — вдруг взревел Мальвивэ.

Потом она так и не смогла вспомнить, как это случилось. В руке у нее оказался нож, кругом была кровь, а он вскрикнул визгливым высоким голосом, как свинья под ножом мясника. А потом стало тихо, и она выскочила на улицу и бежала, бежала:

Он не обманул ее. Брата нигде не было. Старый Скелет лежал в грязном снегу, а она даже не поинтересовалась, жив ли он. У нее отобрали единственное, что привязывало ее к жизни, теперь все остальное не имело значения.

И все же надежда жила в ней еще несколько часов. Те несколько часов, что она бродила по улицам и искала Шарля-Луи, не беспокоясь больше, что ее говор выдаст в ней аристократку. Не беспокоясь, что крестьянских детей не зовут Шарль-Луи.

Никто ее не тронул, никто не отозвался на ее отчаянные призывы. Люди отшатывались в сторону, когда она брела по улицам, одни открещивались от нее как от черта, другие закрывались своими лохмотьями. Бедноте Парижа было некогда сочувствовать еще одной потерянной душе.

Никто не трогал ее и никто не внимал мольбам.

В конце концов она подошла к мосту и стала смотреть в бездонную глубину Сены.

«Шарль-Луи», — шепнула она последний раз, и голос ее, надломившись, затих.

Она так и не знала, что остановило ее тогда. Не надежда — последняя надежда растаяла, когда исчез брат, не голос из тумана, как впоследствии, когда она нашла на том же месте Элин, не запоздалое раскаяние, которое заставило ее побояться попасть в ад.

Пожалуй, единственное, что как-то объясняло, почему в ту бесконечную ночь она не совершила рокового поступка, была неожиданно пришедшая к ней уверенность, что эти люди не должны победить. Что дьявольские силы, которые ополчились против нее, не имеют права восторжествовать. У нее убили родителей и украли брата. Ее обобрали до последней нитки. Вначале Николас Блэкторн втоптал в грязь ее детскую восторженность, а потом, пройдя через голод, холод и одиночество, она решилась на то, хуже чего не бывает — продала свое тело за деньги, и теперь невинности ей не вернуть.

Она может сейчас умереть — еще одна жертва, доведенная до отчаяния жестокой судьбой, но может и восстать из пепла, как птица-феникс. Может бороться, бороться и никогда не сдаваться.

Маленькая, убогая гостиничка оказалась совсем близко, ее уютный свет проглядывал сквозь густой туман. Она вошла туда, не обращая внимания на то, что у нее на одежде кровь, и наконец ей повезло. «Красным петухом» владели муж и жена, мужу даже и в голову не приходило домогаться ее, а Марта, жена, оказалась приветливой и добросердечной. Жизлен дали такую теплую лепешку и миску супа, а утром она начала работать на кухне.

Она дважды виделась со Старым Скелетом. Первый раз, когда она пришла, чтобы забрать свои жалкие пожитки. Он не спросил, что случилось с Мальвивэ, а она ему не сказала. Еще одной смерти в Париже никто не заметил. Она ушла, не сказав ему ни слова, так как их общая скорбь по Шарлю-Луи не нуждалась в словах.

Последовавшие за этим годы оказались сравнительно мирными. Постепенно охватившее Париж безумие утихло, отступило вместе с царством террора. С приходом к власти Наполеона появились надежды на лучшее, и «Красный петух» процветал, Марта постепенно передала все обязанности по кухне своей прилежной ученице. Мужчины, посещавшие заведение, знали, что от кухарки надо держаться подальше — у нее был всегда под рукой нож, и не дай Бог, если какой-нибудь недотепа решался хотя бы заговорить с ней. И пока она не встретила на том же мосту бледной английской розы, существование ее было вполне сносным.

Жизлен понимала, что, остановив молодую женщину, вернув ее снова в мир живых, налагает на себя большую ответственность. Она больше не хотела ни за кого отвечать. Но у нее не было выбора. Человеколюбие, о котором, как ей казалось, она давно забыла, дало о себе знать, и не позволив леди Элин Фицуотер выбрать смерть, она и сама вернулась к жизни.

Старого Скелета она видела в последний раз перед самым отъездом в Англию. Пролетевшие годы не изменили его — он как и прежде был жалок, оборван и немногословен. И снова имя Шарля-Луи не было произнесено, так же, как и имя Мальвивэ. Но, уходя, она сунула ему в руку половину своих жалких сбережений, и сделала то, чего никогда прежде не делала — поцеловала его на прощание.

А сейчас ей некуда отступать. Нельзя вернуться на мост возле «Красного петуха», нельзя предаться утешительным мечтам о вечной тишине. Там ее родители вместе с Шарлем-Луи, а она обречена продолжать борьбу за жизнь. И она будет бороться.

Путь до портового шотландского города Данстера они проделали быстро и почти не разговаривая. Жизлен была все время настороже и еще больше чем всегда хотела убежать, но безразличие Николаса было лишь кажущимся, а Трактирщик и не скрывал своих подозрений. Один из двоих неизменно находился возле нее, когда они останавливались. Она не была уверена, что они сели на голландский корабль, а не на французский, и не могла этого проверить. Она с тоской поглядывала на темные воды гавани, но ее стражи не отходили от нее ни на шаг. Она не знала, поверил ли ей Николас, когда она угрожала покончить с собой. Лицо ее не выражало ничего, кроме неприязни.

Когда начался утренний прилив, они отплыли. Стоя на палубе, Жизлен наблюдала, как исчезает из вида окутанная туманной мглой суша, и если бы она не разучилась плакать, то наверняка бы сейчас разрыдалась.

Она повернулась и посмотрела на человека, стоявшего рядом и наблюдавшего за ней чуть затуманившимся взглядом, не обращая внимания на исчезающую из вида береговую полосу. Ветер откидывал назад его длинные темные волосы, открывая его высокомерное, красивое лицо.

— Вы выиграли, — коротко сказала она.

— Выиграл?

— Вы спаслись. Удрали из Англии, и вас не успели схватить, чтобы предъявить обвинение в убийстве. И Элин с ее другом не догнали нас. Вы победили.

— Вы полагаете? — спросил Николас, — я бы не спешил этого утверждать. Пока. — Едва заметное лукавство в его взгляде насторожило ее. — Вы по-прежнему намерены прыгнуть за борт, ma mie?

Гавань уже растворилась в тумане, и морская пучина под быстро набирающим скорость кораблем казалась черной и бездонной.

— А что вы собираетесь предложить мне взамен? Блэкторн улыбнулся, губы его чуть тронула улыбка.

— Внизу есть каюта. Удобная, с широкой постелью. Путешествие займет три дня — у нас есть время сделать наше знакомство еще более близким, и теперь нам никто не помешает.

Жизлен ничего не ответила, и снова стала смотреть в море. Она, черт возьми, не хотела сейчас умирать! И не хотела, чтобы он дотрагивался до нее своими сильными белыми руками.

— Ну так что, Мамзель, смерть или бесчестье? Жизлен не могла в эту минуту ни о чем думать. Корабль начинало болтать, и она ощутила неустройство в желудке, как в тот раз, когда они с Элин год назад плыли в Англию. Если у нее опять начнется морская болезнь, то, быть может, она действительно предпочтет умереть.

Борт, на который она опиралась, был широким, она оперлась на него обеими руками, а Николас не спешил ее останавливать.

— Я бы предпочла объятия моря, — сказала она.

— Неужели? — спросил он с сомнением, — тогда не робейте. Вам помочь?

Борт был высоким, а она очень маленькой. Она зло взглянула на Николаса.

— Я справлюсь сама, — ответила она, — я просто жду, чтобы волнение немного улеглось.

— Боюсь, что этого не случится. Северное море известно своей суровостью. Думаю, нас будет болтать всю дорогу до Голландии.

— Значит, мы плывем в Голландию?

— А разве я вам не сказал?

— Уж извините, но я не всегда доверяю тому, что вы говорите.

— Извиняю, — ответил он с любезным поклоном и Жизлен захотелось съездить его по наглой физиономии. — Так вы еще не надумали спуститься в каюту?

— Чтобы вы продолжали надо мной издеваться? Ни за что.

— Нет, любовь моя. Чтобы вы могли удовлетворить свои самые насущные нужды. Ваше лицо только что приобрело самый редкий зеленоватый оттенок из всех, что мне доводилось видеть, и я подумал, что вы захотите остаться одна. Но если вы предпочитаете, чтобы вас выкатило прямо на палубе, то не стесняйтесь.

Жизлен посмотрела на него. Если бы это было в ее власти, то, пожалуй, она бы не отказалась, чтобы ее стошнило прямо на него, но дурнота становилась до того непереносимой, что даже ненависть померкла рядом с необходимостью воспользоваться кроватью и умывальным тазом.

— В каюту, — проговорила она слабым голосом. И отошла на несколько шагов от борта.

— Pauvre petite, — пробормотал он, — зато вам снова удалось спастись от злого волка.

— Не уверена, — простонала она, — я бы, возможно, предпочла вас морской болезни.

Он расхохотался безжалостным смехом человека, не знакомого с этим недугом.

— Моя дорогая, подобные комплименты ущемляют мое мужское самолюбие. Продолжайте в том же духе, и я просто умру от огорчения.

Жизлен была слишком озабочена тем, что съеденный утром завтрак все еще оставался у нее в желудке, чтобы обратить внимание на убранство каюты. Она только почувствовала, что матрас под ней очень мягкий, свет, к счастью, неяркий, что корабль болтает еще сильней и что Блэкторн смотрит на нее сверху вниз с поистине дьявольской ухмылкой.

— Если вы не хотите, чтобы пострадала ваша элегантнейшая одежда, — заставила выговорить себя Жизлен, — то поступите благоразумно, если уйдете отсюда. Мне сейчас станет нехорошо.

— Мудрый совет, любовь моя. Но вначале примите от меня знак внимания.

Жизлен испугалась, что он захочет ее поцеловать. Но Блэкторн был достаточно сообразителен, чтобы этого не делать. Он только сунул ей в руки в таз для умывания и ушел. Как раз вовремя.

— Где Мамзель? — спросил Трактирщик, появляясь в двери каюты поменьше той, которую Николас вынужден был разделить со своим слугой.

— У себя. Думаю, мы теперь, пока не окажемся на суше, услышим от нее только одни стоны, — произнес Николас небрежно, наливая в стакан бренди. Будучи человеком без предрассудков, он протянул бутылку Трактирщику. Трактирщик в ответ покачал головой.

— Вот что мне хотелось бы знать, — сказал он, усаживаясь напротив. — О чем вы думали, когда потащили ее с собой?

— По-моему, ответ очевиден.

— Нет, сэр, — решительно заявил слуга, — времени у вас было хоть отбавляй, чтобы насладиться ею, пока я выяснял, что к чему. Не такая уж она и красавица, если вы спросите меня, и не больно искушена в любви, это ясно.

— Не спорю, — согласился Николас.

— Тогда в чем же дело? Почему мы тащили ее с собой через всю Англию и Шотландию? Почему отправились на этой дырявой посудине в Голландию, вместо того чтобы поплыть во Францию? Почему вы не оставили ее в Данстере? Ваша сестра и тот, кто ее сопровождает, забрали бы ее с собой, и все в порядке. Что уж глупо, то глупо.

— Я не уверен, Трак, что смогу тебе объяснить, — вздохнув, ответил Николас.

— Она не подарок, это ясно. Она пыталась вас прикончить, а вы вовсе не желаете отплатить ей тем же. Многие хотели убить вас, и чаще не без причины. Так почему вы не отпустите бедную крошку.

— Бедную крошку? — переспросил Николас, — а я и не подозревал, что она вызывает у тебя сочувствие, Трак. Ведь мы говорим о женщине, которая стукнула тебя бадьей по голове и потом бросила в кусты.

— Она опасная маленькая разбойница, это ясно. Но мне не нравится, когда ее обижают.

Николас осторожно поставил стакан на стол.

— Как давно ты со мной знаком, Трак?

— Больше десяти лет, ваша светлость.

— Можешь не называть меня так, к чему церемонии. Ты задаешь мне вопросы, которые ни один слуга не позволит себе задавать хозяину, — так что давай говорить на равных. Почему я, по-твоему, должен ее отпустить? Почему вдруг ты так сочувствуешь ближнему? Или ближней?

— Мне ее жалко, — упрямо твердил Трактирщик. — Что бы вы ни вытворяли, она продолжает бороться. Что-то во мне противится тому, чтобы она потерпела поражение.

— Ты мечтатель, Трак, я никогда не замечал этого за тобой, — пробормотал Блэкторн. — Откровенно говоря, я чувствую точно то же самое. Хотя это весьма непоследовательно, правда?

Трактирщик кивнул.

— Но я беспокоюсь не только о ней. Я беспокоюсь о вас.

Николас широко раскрыл глаза от удивления.

— Мне становится все интереснее, Трак. Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было, включая моих покойных родителей. Что заставляет тебя обо мне беспокоиться?

— Она вас погубит.

— Не дури! Такая малютка? Одной крохотной француженке меня не одолеть. Я сам пятнадцать лет прилагал столько стараний и ничего не добился, — он холодно улыбнулся. — Так почему же я должен опасаться того, что Жизлен де Лориньи сумеет справиться с тем, что не удалось ни мне самому, ни всем прочим?

— Она делает вас слабым, — ответил Трактирщик. — Я наблюдал, как вы смотрите на нее, когда в комнате темно, а она чем-то занята. Вы становитесь похожи на лунатика, и это правда, с которой не поспоришь.

Николас захохотал.

— Так ты считаешь меня влюбленным идиотом, Трак? Забудь о помешанных Блэкторнах. По-моему, это мне следует беспокоиться о твоем здоровье.

— Нет, такого я бы не сказал. Но вы… не похожи на себя. Вы даже до сих пор не переспали с ней, разве я не прав?

— Что за наглость, Трак, — мягко сказал Николас, — тебе что за дело? А если она мне просто не нравится?

— Было время, когда вы не пропускали ни одной юбки, — не растерялся Трактирщик. — Вы хотите ее, она уже почти целую неделю в вашем распоряжении, и еще ни разу не уложили ее на спину. Вы потащили ее на континент, оставили одну в каюте, и еще спрашиваете, почему я беспокоюсь.

— У нее морская болезнь, Трак. Позволь мне проявить великодушие. Если это тебя успокоит, я изнасилую ее, как только мы окажемся на сушу. А ты будешь смотреть, если захочешь.

— Я уже насмотрелся. Но почему-то мне кажется, что с ней вам не понадобятся зрители. Николас начинал терять терпение.

— Ты, может, сам размечтался о ней, а, дружище? В конце концов она всего-навсего кухарка. Чем не пара слуге? Может, тебе вдруг захочется осесть, обзавестись дюжиной наследников, и стать, например, дворецким?

Трактирщик отрицательно покачал головой, не желая попадаться на крючок.

— Она не для таких, как я. Я умею отличить госпожу от служанки, неважно, англичанка она или француженка, и она не обычная кухарка. Меня не проведешь.

— По-моему, ты решил довести до меня свои соображения, независимо от того, интересны они мне или нет, — сказал Николас, устало вздыхая.

— Верно. Она подходит вам. Она знает это и сопротивляется, как бешеная. Вы тоже это знаете, и если вы еще хоть что-то соображаете, то вышвырнете ее за борт. Она погубит вас, Блэкторн. Она погубит вас, а заодно и меня, если вы от нее не избавитесь.

— Не выдумывай, ради Бога! Ну неужели такое под силу маленькой француженке?

— Вы влюбились в нее, — Трактирщик произнес это спокойно, почти без выражения. — Она почувствует это, воспользуется, а потом бросит вас. Они все так поступают, сами знаете. И в следующий раз на дуэли вы будете рассеянны. Или может, когда будете ехать верхом. Вы зайдете слишком далеко, и вам придет конец.

— Трак, — терпеливо сказал Николас, — я и так уже давно рассеян на дуэлях и когда езжу верхом. Я гоняюсь за смертью больше десяти лет. Если связь с Жизлен де Лориньи приблизит мой конец, я буду только рад. Выпей, дружище, тебе это необходимо.

— Нет, спасибо, — с достоинством ответил Трактирщик, поднимаясь, — а вы подумайте о том, что я вам сказал. Если уж вам приспичило с ней переспать, то безопасней всего будет бросить ее в Голландии.

— Милый мой Трак, — возразил Николас, — ну когда я заботился о своей безопасности?

Трактирщик оставил его, продолжая недовольно бормотать что-то себе под нос. Николас, удивленно приподняв бровь, смотрел, как он уходит. Черт бы его побрал, но в том, что он говорил, была доля истины. Он позволил Жизлен проникнуть к нему в душу, чего не позволял ни одной женщине на протяжении всей своей одинокой жизни. Кроме разве что одной невинной французской девочки, с которой был знаком целую вечность назад.

Он мог овладеть ею много раз. Когда привязал к кровати в Энсли-Холле, или в любой из гос-тиниц, где они останавливались. На узкой постели в охотничьем доме. И каждый раз что-то мешало ему. Он называл это ощущение по-разному, то ленью, то сочувствием, то уверял себя, что хочет продлить ее мучения. Только недостаток желания никогда не был причиной. Он пытался удовлетворить это желание с девушкой в гостинице, но их совместные усилия лишь раззадорили его аппетит.

Трактирщик был прав, прав, черт возьми! Он стал излишне сентиментален. Но, если бы все, что он чувствовал, сводилось лишь к вожделению, он бы давным-давно что-то предпринял. Не стал бы прислушиваться к своей совести. И, конечно, не пошел бы к другой женщине.

Его совсем не тревожила мысль об опасности, что исходила от нее. Но вот сознание собственной слабости было для него непереносимо.

Он должен перестать чувствовать себя уязвимым. В его жизни нет места доброте и теплу.

Всему виной Шотландия. Он знал, что нечестивые, вроде него, не могут обрести покой, а пробуждение весны в деревне вселило в него надежду. Для него не существует ни красоты, ни нежности, и те, кто сулят это ему — лжецы.

Шотландия — земля с каменистой почвой, суровым климатом и вечным одиночеством оказалась обманом. И Жизлен с ее раненым взором и ожесточившейся душой — тоже обман.

Ему нельзя проявлять слабость. Он не может, не должен этого себе позволять. Он давно привык рассчитывать только на себя, и Жизлен, судя по всему, усвоила тот же суровый урок. Она не ждет от него снисхождения. Он снова ощутил, как вокруг него сгущается сумрак. Безумные Блэкторны. Он не станет разрушать легенду.

Встав, он поставил на стол бутылку и пошёл к ней в каюту.

Жизлен, конечно, пока еще наверняка того же восхитительного зеленоватого оттенка, но она обычно быстро приходит в себя. Несмотря на изрядное количество выпитого бренди, он уверенно ступал по ходившей ходуном палубе. Не постучав, он распахнул дверь.

Ей без сомнения было очень худо. Он убрал таз, и, вернувшись, встал над ней, наблюдая. Бледное лицо покрыли капли пота, под закрытыми глазами проступили багровые синяки.

Она заговорила по-французски как раз перед тем, как он внес ее в каюту. С тех пор, как они были вместе, он избегал говорить с ней на этом языке, избегал намеренно. Французский напоминал ему о прошлом. Английский Жизлен был правильным, но с легким простонародным акцентом, который мог обмануть лишь не слишком внимательного собеседника.

Но французский ее был восхитителен — неподражаемый язык аристократов. Он напоминал ему об ушедших днях, о навеки утраченной юности, о жизни, уничтоженной сословным высокомерием знати и ненавистью простого люда.

Он откинул с ее лица густые каштановые волосы, но она не шелохнулась, измученная недомоганием. Наклонившись, он принялся нашептывать ей на ухо ласковые слова, слова любви, на беглом, мелодичном французском. Видимо, в полудреме она что-то расслышала, потому что уголки ее губ тронула едва заметная улыбка, и он содрогнулся от желания овладеть ею сейчас же.

Отшатнувшись от нее, пока его не охватило безумие, он ушел и лишь поздно ночью, допивая бренди, на этот раз в компании Трактирщика, он вспомнил, что именно сказал ей, сам того не сознавая.

Он сказал ей, что она красавица, его драгоценное дитя, ангел, спустившийся к нему с небес во мраке ночи. Он сказал ей, что она — его душа, его жизнь, его спасение.

И, Боже, помоги ему, он сказал самое ужасное. Сказал, что любит ее. И он и сейчас не был уверен, что сказал не правду.

18

Корабль больше не двигался. Жизлен, едва дыша, ничком лежала на койке, не решаясь подняться. Несколькими часами раньше она попробовала сесть, но перед глазами у нее поплыли круги и она упала на пол. Она бы, конечно, собравшись с силами, снова заползла на постель, но он вошел, поднял ее и уложил, бормоча что-то ей на ухо на языке, которого она не слышала с самой юности. Она почти забыла, как он звучит — выговор парижских улиц сильно отличался от мягкого и мелодичного языка изгнанной аристократии. Она позволила себе разнежиться, пока Блэкторн говорил с ней, накрывая ее дрожащее ослабевшее тело легким покрывалом. Она позволила себе представить, что ей снова пятнадцать и что у нее все впереди.

Жизлен не хотелось открывать глаза, чтобы снова увидеть, как раскачивается во все стороны каюта. Она не представляла, сколько времени находится в этом ужасном помещении, но они, разумеется, еще не могли добраться до континента.

Неожиданно ей показалось, что она не одна в каюте. Ее притупившиеся чувства подсказали ей это, и постепенно она осознала, что это не мираж. Она осторожно приоткрыла один глаз и увидела загорелый профиль сидящего в углу слуги-оруженосца-лакея Блэкторна.

— Проснулись, — произнес он, — время идет. Если вы с нами — лучше вставайте.

Жизлен даже не шелохнулась.

— А что, я могу выбирать?

— Нет, его светлость не желает вас отпускать. Что-то в голосе Трактирщика заставило ее насторожиться. Она с трудом села, но стены, вначале качнувшись, быстро встали на свои места.

— А ты думаешь, что ему лучше было бы меня отпустить? — спросила она осторожно.

Трактирщик кивнул.

— Ага. Вы ему только в обузу, а он до того упрямый, что не желает ничего слышать. Он и сам не знает, на что вы ему, но у него не хватает здравого смысла, чтобы вас отпустить.

— Ты можешь мне помочь.

Трактирщик посмотрел на нее изумленно.

— А к чему мне это?

— Ты прав — я для него только обуза. За ним охотятся власти, потому что он убил человека…

— Что вы об этом знаете? — презрительно фыркнул Трак. — Я там был Мамзель. Это была честная драка, а не то, что хотел устроить Джейсон Харгроув. Убить Блэкторна, вот чего ему было надо, и это после того, как мой хозяин уступил. И даже потом Блэкторн постарался только ранить его. Но болвану нельзя было угодить.

— Весьма благородно со стороны Блэкторна, — слабым голосом сказала Жизлен.

— И потом мы уже добрались до континента. Никто сюда за ним не поедет.

— Уже! Сколько времени мы были в море?

— Вы хотите узнать, сколько дней вас выворачивало наизнанку? Три дня. Жестоко, но справедливо. Ровно столько, сколько недавно Блэкторн страдал от гастрита.

— А что слышно о его сестре? Я думала, она помчится за нами вдогонку? — Жизлен все еще хваталась за спасительную соломинку.

— Разве он испугается леди Элин? — Трактирщик ухмыльнулся. — Ничего подобного. И Блэкторну все равно, сколько там ее сопровождает мужчин. Им не угнаться за ним, если он не захочет.

— Тогда почему ты считаешь, что он должен меня отпустить?

Жизлен все еще трудно было собраться с мыслями и сообразить что к чему.

— Если бы я точно знал, то постарался бы вам помочь, — проворчал Трак, — а я только уверен, что вы ему в обузу и что без вас ему будет лучше. Он с вами не спал, так что это тут не при чем. Вы не в его вкусе, он любит, чтобы была пухленькая, беленькая глупышка. А если я чего не могу сам себе объяснить, то это меня всегда тревожит.

Наверное, она сошла с ума, или еще не совсем оправилась от морской болезни, но новость, что Блэкторн предпочитает крупных светловолосых дурочек была ей неприятна. Впрочем, она должна благодарить Бога, что оказалась не в его вкусе.

— Вам будет куда проще путешествовать без меня, — постаралась она сказать как можно равно-душней. — Твой хозяин действительно просто упрямится. Если я затеряюсь в порту, то он в конце концов будет даже рад, что ему не пришлось самому принимать решение.

— Нет, я не хочу, чтобы за меня решали, моя крошка, — донесся с порога холодный и сдержанный голос Блэкторна.

Жизлен не обратила внимания, что дверь все это время была открыта настежь, а Блэкторн подошел бесшумно.

— Очень мило с вашей стороны, что вы обо мне беспокоитесь, но если я возьму вас с собой, меня это нисколько не затруднит. Пока во всяком случае.

Жизлен с опаской взглянула на него. Человек, который приходил к ней во время показавшегося ей бесконечным плавания, тот, кто менял влажные полотенца у нее на лбу, и нашептывал ласковые слова по-французски, тот, кто не побрезговав держал таз, когда ее мучила рвота, испарился. На его месте снова оказался неприятель, который мог, если хотел, запугать ее. Жестокий, бессердечный противник, не желающий прислушиваться к доводам рассудка и мольбам.

Она сейчас была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Трактирщик по-прежнему оставался в углу, и судя по всему, не беспокоился о том, что хозяин мог услышать его слова, и это лишний раз подтверждало, что их связывают не совсем обычные отношения. Значит, она не должна терять надежды, если Траку не нравится, что она с ним, он, возможно, поможет ей убежать.

— Пошли, Жизлен, — сказал Блэкторн, заходя в каюту, и заполняя собой тесное помещение, от чего она почувствовала себя еще более крошечной и жалкой. Но не беспомощной. Он подал ей руку, уверенную, сильную. Она сделал вид, что не замечает.

— Пошли, — повторил он, — вас ждет суша.

Она, наверное, пошла бы за дьяволом, лишь бы покинуть корабль. Она попыталась встать, не глядя на Блэкторна, но он был не тот человек, на которого можно не обращать внимания. Решительно схватив ее за руку, он заставил ее подняться. На самом деле она нуждалась в его поддержке — ноги у нее подгибались от слабости. «Ненадолго, — уговаривала она себя, — только, чтобы сойти с этой проклятой посудины». Ей необходимо было умыться, расчесать волосы, поискать что-нибудь поприличнее среди вещей Элин и даже постараться хоть что-нибудь проглотить, хотя даже мысль об этом заставила ее содрогаться. А потом она сумеет придумать, как ей сбежать. И уж на этот раз не ошибется.

Дороги Голландии оказались ровнее английских. Наемная карета с удобными мягкими сиденьями выигрывала по сравнению с развалюхой Блэкторна. К тому же в ней было просторнее, так что и расстояние между нею и Блэкторном было гораздо большим.

Он следил за Жизлен, не отрывая глаз. Поза его была ленивой, он вытянул ноги, а руки, прикрытые кружевными манжетами, скрестил на коленях. Он прикрыл глаза, и на губах у него была улыбка, которая заставляла ее тревожиться. Ей оставалось постараться ничем не выдать этого беспокойства.

Что-то изменилось. Что-то между ними произошло, и эта перемена не сулила ей ничего хорошего. Похоже, что Блэкторн принял решение, и каким бы оно ни было, едва ли оно в ее пользу.

Когда они, наконец, остановились, было уже поздно. Гостиница тоже оказалась приличнее тех, что давали им пристанище в Англии, и если бы Жизлен не одолевали иные заботы, она бы задумалась над тем, дешевле ли на континенте жилье или Блэкторн перестал бояться преследователей.

Возможно, он учел и первое, и второе, но сейчас, когда она осталась одна в более теплой и уютной комнате, чем те, что они снимали в Англии, ей было о чем поразмыслить.

Крепко обхватив себя руками, она мерила шагами комнату, нетерпеливо отбрасывая ногой подол слишком длинной юбки. У нее не было причины подозревать, что предстоящая ночь будет отличаться от всех остальных. Если верить Трактирщику, она не в его вкусе. Здесь же в зале работали именно такие, которые ему нравились, светловолосые радостные толстушки. Она успела заметить двух, перед тем, как Трактирщик отвел ее наверх. Справедливо было бы предположить, что Блэкторн найдет успокоение в их пылких объятиях.

Справедливо, но она этому не верила. Она знала, что сегодня ночью он придет к ней. А он знал, что и она догадывается об этом. Лишним подтверждением служил и поднос с обедом, на котором отсутствовал столь необходимый предмет, как нож.

Она почти не притронулась к еде, не пригубила вина, опасаясь опьянеть. Она сумела не подпустить его к себе до сих пор. Быть может, сумеет защититься еще раз.

Тянулись часы. В очаге теплился огонь, издалека до Жизлен долетал смех, которого не заглушали толстые бревенчатые стены старого дома. Возможно, ее опасения оказались напрасными.

Сбросив туфли, она забралась на высокую кровать, мягкую, пахнущую свежим бельем. Тонкие простыни, пожалуй, могли бы сделать честь самому Энсли-Холлу. Кровать была широкой, и, судя по всему, она могла безраздельно ею владеть. Не раздеваясь, она улеглась, и стала разглядывать пляшущие по стенам тени. Пожалуй, чувство, которое она испытывала, нельзя было назвать разочарованием.

«Впрочем, можно», — подумала Жизлен, решив быть честной сама с собой. Она была разочарована не потому, что он не сделал ее объектом своего внимания, а потому, что сражение, которое готовилось давно, никак не могло начаться. Рано или поздно нарастающее напряжение окончится взрывом, и она была к этому готова, готова снова бороться. То, что она осталась сейчас одна, показалось ей ненормальным. Нет, все же это вызывало у нее разочарование.

Она снова услыхала взрывы смеха и сжала кулаки. «Слава Богу, на свете есть веселые служанки, — сказала она себе, впиваясь ногтями в ладони, — слава Богу, у нее есть целая ночь, чтобы отдохнуть. Слава Богу…»

Звук открывающейся двери разом заставил ее перестать возносить хвалы Господу. В комнату небрежной походкой вошел Блэкторн, отблеск свечи, которую он держал в руке, делал его лицо хищным. Его намерения не вызывали сомнений.

Жизлен торопливо села, проклиная себя за то, что не рассчитала. Если бы она выждала еще минут десять, то хотя бы встретилась с ним лицом к лицу, а не лежа в постели.

Он улыбнулся ей. Это был дурной знак. Улыбка лишь чуть тронула его губы и не отразилась в глазах.

— Вы не будете возражать, если я запру дверь? — спросил он, и повернул ключ, не дожидаясь ответа. — Мне не хочется, чтобы сегодня нам помешали. Не думаю, правда, что кому-то это придет в голову. Моя репутация известна далеко за пределами Англии. Большинство людей тысячу раз подумает, прежде чем встать на моем пути.

Жизлен прислонилась к спинке кровати. В глазах Блэкторна не было ни света, ни нежности, ни милосердия. Он решил ею овладеть, и, что бы она ни сказала и ни сделала, ей не остановить его.

Она предприняла последнюю, отчаянную попытку.

— Вы ведь на самом деле не хотите меня, — начала она, глядя, как он снимает элегантный камзол, — и сами это знаете. — Если вам понадобилась женщина, то почему вы не взяли одну из тех, что работают внизу? Я уверена, у них куда больше охоты и опыта.

— Они меня не интересуют, — ответил Николас, терпеливо развязывая шейный платок длинными пальцами. — Мне нужны вы. — Он сел на стул и принялся стаскивать сапоги. Жизлен застыла, наблюдая за ним, и понимая, что ей некуда скрыться.

Подходя к ней, он расстегнул рубашку и показался ей в темноте еще больше. Это был не старый, задыхающийся граф, не неловкий коротышка-мясник. Это был ее злейший враг — человек невиданной красоты и разящего наповал обаяния. Человек, который хотел причинить ей боль и наказать ее. Человек, который этого добьется, доставив ей наслаждение.

Ей оставалось только надеяться, что это ему не удастся.

— Не надо, — снова сказала она.

— Вы же знали, что рано или поздно это произойдет. — Протянув руку, он дотронулся до ее каштановых длинных волос. — Разве не так?

Она не стала отвечать, и тогда он, отделив одну прядь, потянул за нее.

— Разве не так? — повторил он.

— Я не могу вас остановить. Он кивнул, соглашаясь.

— Вы можете грозить, что убьете меня, грозить, что убьете себя, можете кричать, брыкаться и бить меня, если вам угодно. Но вы не сможете мне помешать.

— Ну что ж, ладно.

Он уставился на нее, вдруг удивившись, и отпустил ее локон.

— Ладно? — переспросил он.

— Я не могу вас остановить. И не хочу, чтобы вы меня принуждали. Приступайте. — Жизлен легла навзничь, плотно прижала руки к бокам, и глядя в потолок, стала ждать.

Она рассчитывала, что он взорвется. Напрасно. Она ощутила прикосновения его пальцев, которые нащупав застежку на платье Элин, одну за другой расстегнули пуговицы.

— Вам совсем не обязательно так стараться, — процедила она сквозь сжатые зубы. — Проще всего задрать мне юбку.

Блэкторн лишь усмехнулся в ответ.

— У вас имеется некоторый опыт, не так ли? Мне мало того, что у вас между ног, ma mie. Мне нужно ваше тело. — Он заставил ее сесть, и спустил платье с ее плеч.

— Мое тело в вашем распоряжении, месье, — любезно ответила Жизлен, не помогая ему раздеть себя. Ее рубашка, сшитая из тонкого полотна, доставала ей лишь до колен, и она понадеялась, что он оставит ей хоть такую малость. Напрасно. Стянув с ее ног белые шелковые чулки, он отбросил их в сторону, а затем снял рубашку, и теперь она лежала перед ним нагая, стараясь не двигаться, а он беззастенчиво разглядывал ее.

— До чего же вы маленькая, моя радость, — пробормотал он, не дотрагиваясь до нее, а лишь скользя глазами по ее маленькой округлой груди, плоскому животу, узким бедрам. — Вполне можно представить, что вам все еще пятнадцать. Я помню все, словно это было вчера.

Он, пожалуй, не мог произнести ничего, что бы разъярило ее сильнее.

— Ублюдок, — прошипела она, ища чем бы прикрыться. — Мне никогда больше не будет пятнадцать, Я ненавижу, ненавижу вас…

Он накрыл ее тело своим, прижимая ее к мягкому матрасу, и там, где его рубашка была расстегнута, Жизлен ощутила, как горячо его тело, и вздрогнула.

— Вам никогда больше не будет пятнадцать, — согласился он, глядя на нее в упор, и глаза его блеснули в темноте.

Его тяжесть творила с ней что-то непонятное. Она чувствовала, как он возбужден, и вдруг ей стало до того страшно, что она не стерпела.

— Ради любви к Господу, Николас, — прошептала она, — не делайте этого со мной, ради всего святого, отпустите меня.

На мгновение он застыл, и у нее мелькнула надежда, что на этот раз она нашла нужные слова.

— С чего это вы решили, что я способен испытывать жалость? И любить Бога, и быть снисходительным? Я — дурной человек, Жизлен. И я намерен доказать вам, что очень дурной.

Он опустил голову, застя ей свет, и прижался губами к ее рту. Она выгнулась, в последний раз пытаясь сбросить его, но он, не обращая внимания на ее движение, заставил Жизлен, держа еще крепче ее голову, несмотря на то, что она била его кулаками, разомкнуть губы.

Сражение было проиграно, и Жизлен это почувствовала. Не потому, что он был слишком сильным, не потому, что он мог сделать с ней, что угодно. Если бы она продолжала бороться, возможно, она бы остановила его. Она не верила, что он станет ее насиловать, несмотря на его стремление доказать ей, насколько он порочен. Она проиграла потому, что не могла бороться. Его поцелуй был слишком сладок, и вызывал глубоко затаенное желание ответить. Чем больше она противилась, тем сильней ей хотелось, чтобы он ее целовал.

Отчего-то ее руки сами собой обвились вокруг его шеи. Отчего-то губы поддались и ответили на его поцелуй, а тело расслабилось под его тяжестью. Его руки скользнули вниз, и накрыли ее маленькие груди, и она словно издалека услыхала непроизвольно вырвавшийся у нее стон наслаждения. Услыхала с возрастающим ужасом.

Она заставила себя снова вытянуть руки вдоль тела, заставила себя задержать дыхание и лежать неподвижно. Он поднял голову, чтобы взглянуть на нее, и в глазах его мелькнула злоба.

— Не желаете сдавать последние укрепления? — спросил он, и его голос показался ей более хриплым, чем обычно. — Вы намерены лежать и делать вид, что не замечаете меня, пока я буду дурно с вами обращаться? Не получится.

Жизлен постаралась не показать, как напугало ее то, что он видит ее насквозь.

— Делайте, что хотите, — сказала она, предательски срывающимся голосом. — Я не могу вам помешать.

— Но не можете и обмануть, — сказал он, — я знаю много способов заставить вас перестать владеть своим телом, — и он коснулся губами ее груди.

Жизлен задрожала, пальцы ее вцепились в простыню, и она попыталась подавить непроизвольную судорогу, которая пробежала по ней. Почти отчаявшись, она попробовала скрыться в темное безопасное убежище, но у нее ничего не вышло. Ей некуда было спрятаться, была только ночь и сильное, прижимающееся к ней тело Николаса, его губы, целующие ее грудь, длинные пальцы, ласкающие живот, бедра. Она уперлась пятками в матрас и прикусила губу.

— Вот видите, ваше тело снова выдает вас, — шептал он, наклоняясь к ней.

Она не могла и не стала останавливать его. Он делал с ней то, что не делал прежде никто из мужчин, касался ее так, что она пугалась, когда его пальцы, погружаясь в ее огненное тепло, заставляли ее испытывать неодолимое желание.

А потом он приподнялся над ней и она почувствовала, что он расстегивает панталоны. Она закрыла глаза, и попыталась снова спрятаться словно бабочка в куколку, и ей даже показалось, что на этот раз у нее получается, но все растаяло, как в тумане, когда он снова прильнул к ней.

На мгновение она затихла под его крупным телом, его расстегнутая рубашка накрыла их обоих. Это было совсем не похоже на то, что она помнила. На этот раз спасения не было, и когда он начал медленно двигаться, ее бедра, следуя вековому инстинкту, выгнулись ему навстречу.

Она велела себе представить, что это Поркэн пыхтит и потеет над ней. Она сказала себе, что это старый граф, от которого несет чесноком. Она не смогла себя убедить, поскольку ее собственное желание предательски нарастало. Она приказывала себе бороться, но, как только она начинала извиваться под ним, он проникал в нее сильнее и глубже, и неподвластное ей тело отвечало восторгом.

Она хотела его, нуждалась в нем, в его губах, руках, ласках, нуждалась в чем-то, чему она не могла найти названия.

Она откинула голову, протестуя против его власти над ней, но он, как он и говорил, был безжалостен.

— Не сопротивляйтесь, мой ангел, — прошептал он, — я не отпущу вас, пока не заставлю испытать наслаждение.

Она всхлипнула, и тут же возненавидела себя за это. Он снова поцеловал ее, и она ответила. Приподняв ее бедра, он потянул ее вверх на себя, его тело напряглось в ее руках, и она услыхала, как его последний стон сливается с ее собственным. И ей захотелось оплакать невинность, которую она на этот раз поистине утратила.

Жизлен затихла, ненавидя его, ненавидя себя. Ее лицо было мокрым от пота и чего-то еще, скорее всего от слез, в чем ей совсем не хотелось признаваться. Она попыталась умерить свое часто бьющееся сердце, успокоить прерывистое дыхание. Он все еще был сверху, и она ощутила, как по его телу пробежала судорога. А потом, резко оторвавшись от нее, он встал с постели, и не заботясь о том, чтобы застегнуть одежду, посмотрел на нее.

Она не могла взглянуть ему в лицо, опасаясь выдать собственное предательство. Свернувшись в комок, она заткнула себе рот кулаком, чтобы не застонать от отчаяния, и закрыла глаза.

Торопливые руки накинули на нее мягкую полотняную простыню, и через секунду она услышала, как в двери защелкнулся замок и повернулся ключ.

По крайней мере, он не остался с ней. По крайней мере, он оставил ее, позволив самой пережить горечь поражения. Он выиграл, лишив ее иллюзии, что ее плоть подвластна ей. И, хуже того, он избавил ее от заблуждения, что ее душа очерствела.

Боже! Как же она ненавидела его! Ненавидела его небрежную холодность, его умение подчинить себе ее тело. Она ненавидела его всем сердцем, но именно благодаря ему она узнала, что у нее все еще есть сердце и что оно по-прежнему принадлежит ему.

Николас не придет сегодня снова, она это знала. Он даже может быть уедет в Венецию, а ее оставит здесь. Так будет лучше для них обоих. Жизлен лежала в постели, ощущая, что ее влажное тело все еще трепещет, и надеялась, что хотя бы однажды Господь окажется к ней милосерден и что мужчина, которого она имеет глупость все еще любить, бросит ее, и она его больше никогда не увидит.

Зал был пуст, когда Николас, бесшумно ступая в одних чулках, вошел туда. Он кое-как поправил на себе одежду, застегнул панталоны и запахнул рубашку. Трактирщик, вероятно, взял с собой одну, а может, и обеих девиц, хозяин лег спать, и он остался сейчас один в темноте.

Он уселся возле печки. «Голландцы удивительно чистоплотный народ», — подумал Николас устало. Нигде ни единого пятнышка, все убрано на ночь, в том числе и его бутылка бренди. Не имеет значения. Даже бренди не способен стереть воспоминания о Жизлен, жалкой, свернувшейся в постели, и дрожащей от горя, ничто не поможет ему побороть отвращение к себе.

Она победила. Он так и не сумел заставить ее испытать высшее блаженство — впервые на его памяти его собственное нарастающее желание, которое он не смог обуздать, не позволило ему этого добиться. Но самое ужасное, что она сама ничего не поняла. Он все же сумел доказать ей, как она беспомощна, когда пытается сопротивляться. «Могу собой гордиться», — подумал он с кислой улыбкой. Если в нем осталась хоть капля порядочности, он завтра оставит ее. Соберет все свои карманные деньги, попросит хозяина ей передать, и никогда больше ее не увидит.

Но он прекрасно знал, что давно забыл, что такое порядочность. Он не отпустит ее от себя. Он не отпустит ее из своей постели. Он будет заниматься с ней любовью столько, сколько хватит сил. Пока ему не удастся заставить себя перестать думать о ней, и не удастся заставить ее перестать думать о нем. Иначе они друг друга уничтожат. И если он не испытывает страха за себя, то до сих пор с трудом верит, что она не погибла во время террора. Он не хочет, чтобы она погибла сейчас. Тем более от его руки.

19

— Но, Тони, — жалобно верещала Элин, едва поспевая за своим спутником, который стремительно шагал по изысканнейшим коридорам лучшего отеля Вены, — почему ты сказал, что мы женаты?

Тони резко остановился, и Элин чуть не наскочила на него. — Потому что, милая моя, — терпеливо принялся объяснять он, — в Вене сейчас наверняка можно встретить представителей английского света. И мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы твоя репутация не пострадала.

— По-моему, опасаться уже нечего, — простодушно ответила Элин, — мы с тобой путешествуем вдвоем больше двух недель. Мы проехали через всю Шотландию, приплыли на континент и добрались до Австрии без моей компаньонки и твоего лакея. Я думаю, — добавила она беспечно, — что я уже опозорена.

— Могу я попросить тебя не кричать об этом на весь мир, — процедил Тони сквозь зубы и, взяв ее за руку, потащил мимо любопытных постояльцев. — Мы еще вполне можем всех обмануть, если будем осмотрительны.

— Я умею вести себя очень осторожно, — ответила Элин.

— Дорогая, ты самая честная женщина из всех, кого я когда-либо знал. Хитрость и обман не для тебя. Так что уж, пожалуйста, позволь мне взять на себя заботу о том, чтобы тебя не коснулись никакие сплетни. Я бы хотел, чтобы ты оставалась в отеле, в своей комнате, пока я буду пытаться хоть что-то выяснить. Я не могу понять, зачем Николасу понадобилось тащить Жизлен в Вену, но поскольку те люди, которых мы спрашивали, слышали их разговор, то нам оставалось приехать только сюда. Если бы ты согласилась вернуться домой!

— Ну не могу я, Тони! — ныла Элин, пока он открывал белую дверь гостиничного номера. — Раз уж мы забрались в эдакую даль, неужели можно так просто сдаться. Я бы все равно поехала, даже одна…

— Я знаю, — ответил он, и в голосе его послышалось страдание. — Вот потому-то я и здесь. Я уже и так сделал все возможное, чтобы испортить твою репутацию, и не намерен тебя бросать.

— Милый Тони, — ответила она, — ты принимаешь все слишком близко к сердцу, — Элин оглядела изящно обставленную гостиную. — Как здесь чудесно! — восхитилась она, подхода к столу, чтобы вдохнуть аромат стоявших в хрустальной вазе роз. — Знаешь, я ведь ни разу не жила в настоящем отеле.

— А как насчет Парижа? — поинтересовался Тони, снимая шляпу и перчатки. — Ты же была там, после…

— После того, как меня бросили? — уточнила Элин с поразительным равнодушием. Отчего-то старая боль совсем прошла, и это лишь подтверждало, что пострадало ее самолюбие, а не сердце. — Была. Но я жила у одной из сестер Лиззи. Скажи, а в отелях очень шумно?

— Не более, чем в деревенских гостиницах.

— Знаешь, Тони, мне здесь очень нравится, — сказала она простодушно, — а как ты думаешь, мы сможем пожить здесь несколько дней, когда догоним Жизлен? Она замечательная компаньонка, и нам тогда совсем не придется бояться сплетен.

— Давай поговорим об этом после того, как я узнаю, где сейчас находится пропавшая парочка, — ответил Тони устало и заглянул в спальню. Вероятно то, что он увидел, не очень его обрадовало, потому что его лицо стало подозрительно хмурым. — Я пойду и постараюсь что-нибудь выяснить. И я не хочу, чтобы ты без меня выходила из этой комнаты.

— Ты говоришь так, будто ты мой папа, — огрызнулась Элин и состроила ему злобную гримасу.

— Очень печально, что ты в свое время так и не научилась его слушаться.

— А вот тут ты не прав. Я всю жизнь вела себя безропотно и послушно. Верная долгу дочь, готовая прийти на помощь сестра, верная подруга-К тому же до конца своих дней я буду оставаться доброй тетушкой для своих племянников и племянниц. Так что короткий миг безумия не в счет, если речь идет о такой во всех отношениях безупречной жизни, как моя.

Тони, перестав хмуриться, внимательно посмотрел на нее.

— Значит, вот как ты видишь свое будущее? — вкрадчиво спросил он.

Элин не хотелось сейчас на него смотреть. В последние несколько дней ее влечение к нему возросло просто неслыханно. Ей необходимы были его надежность, доброта, мягкий юмор, и еще то, чему она не решалась дать названия, то, что она испытывала, любуясь его красивым лицом, сильной фигурой, чуть сонными серыми глазами и ласковой улыбкой. Она отвернулась, и, подойдя к широкому окну, выглянула в окружавший отель красивый парк.

— Такова доля большинства женщин, — сказала она. — Мы делаем то, что нам велят, подчиняемся воле других, лишенные права выбирать. Слушаемся наших родителей, братьев, мужей, а потом детей. В общем делаем то, чего от нас ждут.

— Но у тебя нет мужа.

Она повернулась и посмотрела на Тони, но его лицо оставалось совершенно бесстрастным.

— Нет.

— Знаешь, хорошо, что так получилось. Персер бы тебе не подошел. Он был просто практичный негодяй. Засадил бы тебя в какой-нибудь приход с дюжиной наследников, а сам бы проматывал твое наследство. Ты достойна лучшего.

— Но у меня не было более завидных предложений, — печально ответила Элин, — и кроме того, я люблю детей.

— Я тоже.

Элин уставилась на него, ничего не понимая. Но она не успела задать ему вопрос, потому что он уже подошел к двери.

— Я точно не знаю, когда вернусь. Ты побудешь здесь. Договорились?

Элин посмотрела на яркое солнце, светившее за окном.

— Если ты настаиваешь, — согласилась она неохотно.

— Настаиваю.

Когда дверь за ним закрылась, Элин так и осталась стоять возле окна. На улице было много людей, хорошо одетых, веселых, и среди них много детей. В конце концов приключение оказалось не столь уж опасным. В отличие от общества Тони. Постепенно удовольствие, которое она получала от его присутствия сменилось чем-то вроде разочарования. С той самой ночи, что они провели в Шотландии, он был с ней исключительно корректен, но пока они ехали в карете и плыли на корабле, все ее попытки подразнить его и раззадорить ни к чему не привели. Это началось после того, как они спали в одной постели. Элин не помнила, как это было, и стеснялась спросить. Когда она проснулась утром, у нее болела голова, ныло сердце и горело во рту. Она лежала в убогой лачуге, накрытая пальто Тони. И она была почти уверена, что помнит ощущение его рук, касающихся ее, — ласковых, уверенных, возбуждающих.

Тони она нашла на улице, он разговаривал с Дэнверсом, который приехал, сменив лошадей, и привез завтрак. Вначале Тони избегал ее взгляда, а когда их глаза встретились, ей показалось, что он смотрит на нее как-то странно, по-дружески, но отстраненно. Образцовый друг семьи. Ни разу в продолжении долгого путешествия по морю до Германии и длинной дороги до Вены он ни разу не упомянул о той ночи. Но что-то заставляло ее молчать, держать язык за зубами, скорее всего страх, что ему не понравится то, о чем она стала догадываться. Элин не боялась узнать, что он осмелился до нее дотронуться, когда она была пьяна, куда больше она боялась, что он остался к ней равнодушен.

Она дразнила его, уверяя, что он слишком уравновешен, доказывая скорее себе, что он относится к ней по-братски. Но после ночи в Шотландии Тони не отвечал на ее подковырки. Он был спокоен, собран, почти сердит, и то и дело странно на нее посматривал. Он не кокетничал с ней, почти не касался ее, лишь изредка помогая там, где положено помогать даме. В общем он обращался с ней так, будто она была ядом, и она не могла его за это винить.

Что и говорить, — это из-за нее он попал в эту переделку. Он, разумеется, уверен, что общество возложит на него ответственность за ее погубленную репутацию. Кроме того, он знает, что все окружающие, и в том числе ее брат, его лучший друг, предпишут ему одно-единственное средство. Она не пойдет на этот шаг, не выйдет за него, кто бы на этом ни настаивал. Лучше она будет жить в деревне, всеми забытая, чем поступит так с человеком, которого любит.

Ему нужна юная девочка, только что из классной комнаты, та, что станет обожать его, ничего не требуя взамен, и наградит потомством. Она же ему не подходит.

Элин не была убеждена, что до этого дойдет. Они ни с кем не встречались во время путешествия, к тому же она давно жила достаточно уединенно, чтобы ее отсутствие было заметно. Сэр Энтони — другое дело, но поступки мужчин судят по другим меркам.

Лиззи, конечно, станет ее выгораживать, даже если Кармайкл придет в ярость. Лиззи очень уравновешенная и добрая, она могла бы усмирить даже самого властного из мужчин, а Кармайкл не из них. Кармайкл может сколько угодно кипятиться, но Лиззи, если нужно, всегда умеет его утихомирить.

«Значит, остается только подчиниться обстоятельствам», — мрачно подумала Элин. Придется ей сидеть взаперти в этом отеле в теплый солнечный денек, в то время как ей так хочется подышать свежим воздухом, насладиться весенней свежестью. Вообще-то Тони едва ли узнает, если она совершит короткую прогулку.

Элин огляделась по сторонам, заметила дверь в соседнее помещение, и опять вспомнила кислую физионимию Тони. Что ему там не понравилось? Толкнув дверь, она остановилась на пороге и удивилась еще пуще. За дверью была спальня, красиво обставленная спальня, с очень широкой постелью, на которой горкой вздымались шелковые подушки. С виду кровать была очень удобной. Интересно, почему нахмурился Тони?

Ее саквояж был уже распакован услужливыми горничными. Она подошла к шкафу, чтобы взять легкую шаль, и отскочила в испуге. Ее вещи были разобраны, а одежда аккуратно разложена по полкам вместе с бельем Тони.

Она захлопнула дверцу. Вероятно, произошла ошибка. Но в глубине души Элин знала, что это не так. Тони записал их в книге гостей как мистера и миссис Смит-Джоунс из Лондона. Значит, он нахмурился, увидев кровать. Бедняга, наверное, подумал, что им снова придется спать вместо.

Теперь она знает, как успокоить его. Конечно, его решения снять один номер на двоих не изменишь. Большой, беспокойный город вроде Вены не то место, где женщина может оставаться одна, без защиты, пусть и в таком шикарном месте, как этот отель. Он, конечно же, заботился только о ней. Но она настоит, чтобы он лег на кровать, а она на диване в гостиной. Она, конечно, женщина крупная, но Тони куда крупнее ее. Эта кровать ему подойдет. Если он начнет спорить, то на этот раз она не уступит.

«Милый Тони, — подумала она, внезапно почувствовав, что у нее защипало глаза. — Всегда готов принести себя в жертву. Насколько лучше он бы| чувствовал себя сейчас в Лондоне, живя так, как привык, посещая клуб, балы и скачки. Пытаясь выручить Жилли, она доставила кучу неприятностей Тони. Им всем необходимо поскорей выпутаться из этой дурацкой истории, в которую они влипли из-за Николаса Блэкторна.

Она бы не огорчилась, если бы Тони убил его на дуэли. Нет, это опасно, Николас вполне может сам убить Тони — он уже не раз доказывал, как он опасен и безжалостен. И кроме того, Тони не любитель убивать. А если он и положит конец непутевой, беспокойной жизни Николаса, то скандала не избежать.

Если им наконец повезет, Тони сумеет вернуть ей Жилли. Они с Жилли займут одну комнату, а Тони может поселиться рядом, приличия будут соблюдены, и, сколько бы ни возмущался Кар-майкл, Тони не придется приносить себя в жертву. А она, когда потянутся чередой пустые, долгие годы, которые ей предстоит прожить в одиночестве, будет вспоминать о своем приключении и о том, как Тони иногда посматривал на нее, не как на тетушку, сестру или дочь, а как на женщину.

И, пожалуй, она не станет проводить целый день взаперти в этой комнате. Они тряслись сегодня в карете с раннего утра, и еще много дней до этого. Она предпримет короткую и быструю прогулку по воздуху. Если кто-то ее заметит и окликнет, она сумеет оборвать любого. А Тони ничего не узнает.

На улице оказалось прохладнее, чем ей казалось, и она пожалела, что так и не взяла шали. Она была не в состоянии еще раз открыть этот проклятый шкаф, слишком взволнованная видом их лежащего рядом белья. Элин обхватила себя руками, ветер со всей силы трепал ее юбки. Заколебавшись, она чуть не повернула назад, но потом приободренная мыслью о том, что проехала пол-Европы в поисках своей лучшей подруги, решила, что холод ей не помеха.

Вознамерившись хорошо провести время, она решительно двинулась вперед, но вдруг чей-то голос прервал ее размышления. Знакомый, говорящий по-английски голос. Голос, заставивший ее застыть на месте.

— Кого я вижу, неужели это леди Элин? — долетела до нее кокетливая интонация. Она совершила ошибку, когда, услышав первые слова, замедлила шаг, и теперь не смогла сделать вид, что не слышит. — Леди Элин Фицуотер?

Элин повернулась, и сердце у нее ушло в пятки. Из всех, кого можно было встретить, проделав бесконечное количество миль, никого хуже Огасты Арбетнот нельзя было придумать.

Изобразив на лице вежливую улыбку, Элин направилась к сидевшей на мраморной скамейке даме, выглядывавшей из-под множества слоев одежды.

— Леди Арбетнот, — промурлыкала Элин, пожимая протянутую ей руку, напоминавшую ей когтистую лапу, и с ужасом осознавая, что она вышла на улицу без перчаток. — Как приятно видеть вас, я и понятия не имела, что вы в Вене.

— Мой муж получил назначение сюда в прошлом году. Оказывается, мне повезло, что наш дом красят. Я совершенно не переношу запаха, и мы с Баррисом переехали на неделю в отель. Иначе мы бы с вами не встретились. Моя дочь будет счастлива повидаться с вами.

Леди Арбетнот была самой знаменитой сплетницей Лондона. Дочь герцога, она строго следила, чтобы те, кто удостоился чести считать себя с нею знакомым, неустанно следовал правилам хорошего тона. Элин заслуживала ее одобрения с тех пор, пока добровольно не поселилась в деревне, но сейчас леди Арбетнот, по всей видимости, была готова простить ей столь неприличный поступок, ради удовольствия узнать последние сплетни из Англии.

— А как Корделия? — спросила Элин, дрожа на ярком солнечном свете и молясь, чтобы ее как-нибудь пронесло.

Все было напрасно. Глаза леди Арбетнот опасно сузились, когда она заметила, что на Элин нет перчаток.

— А где ваша горничная, моя дорогая? — сухо поинтересовалась она. — Кто сопровождает вас в таком далеком путешествии? Буду ли я иметь удовольствие увидеть сегодня вашу невестку Фицуотер?

— Лиззи в Англии. Она ждет ре…

Лицо леди Арбетнот стало каменным, так как Элин чуть было не совершила страшного преступления, вслух упомянув о беременности.

— В таком случае, кто сопровождает вас? — повторила она.

Элин тщетно перебирала в уме настоящих и воображаемых родственников, которых можно было бы принести в жертву любопытству леди Арбетнот.

— Я — э-э, это.., — заикалась она, чувствуя, что краснеет.

— Понимаю, — произнесла леди Арбетнот, поднимаясь и бросая на Элин взгляд, полный негодования. — Я потрясена. — Она повернулась и заспешила прочь именно в тот момент, когда к ним с приветливой улыбкой на хорошеньком личике подходила ее дочь Корделия.

Мать успела поймать ее и, шипя ей что-то на ухо, потащила подальше от Элин. Улыбка исчезла с лица Корделии, и растерянная Элин лишилась возможности поздороваться со своей старой подругой.

— Разве я не предупреждал тебя, чтобы ты не выходила из комнаты? — послышался рядом усталый голос Тони.

Элин смахнула с лица слезы, прежде чем повернуться к нему.

— Предупреждал. А теперь я все испортила. Ты вправе сердиться на меня. Тони, — сказала она несчастным голосом, — но я не смогла…

— Я не сержусь, моя радость, — сказал он мягко, протянул руку и смахнул последнюю слезинку с ее щеки. — Но не думаешь ли ты, что нам лучше вернуться в номер? Я расскажу тебе последние новости. Боюсь, они не слишком утешительны.

Элин вздохнула, постаралась бодро ему улыбнуться, понимая, что ее глупое поведение погубило их обоих.

— Все-таки сегодня ужасно несчастный день, — сказала она вздохнув, взяла его под руку, и они направились в отель.

Тони взглянул на заходящее солнце.

— День еще не кончился, — пробормотал он, — вполне возможно, что нам еще удастся кое-что решить.

Тони не спеша отвел Элин назад в номер, и терпеливо ждал, пока она возьмет себя в руки. Он бы с удовольствием прихлопнул эту идиотку Арбетнот, и прижав к себе Элин, взял бы ее на руки, отнес в эту проклятую спальню и занимался бы с ней любовью, пока все ее слезы не просохнут. Тони просто дрожал от нетерпения, и ему понадобилось незаурядное мужество, чтобы даже не дотронувшись до нее, сесть на стул и с безразличным видом наблюдать, как она беспокойно ходит по комнате.

— Они в Венеции, — сказал он без предисловий, — не в Вене.

— Ой, нет, Тони! — вскричала Элин, — не может быть.

— Может. Я заехал к одному старому другу, которому вполне можно доверять, он в курсе последних новостей. Они только что приехали в Италию. Кто-то видел, как он нес ее на руках, и Кастерс слышал, что они очень близки. Не думаю, чтобы наше вмешательство действительно требовалось.

Элин застыла. Лицо ее вытянулось, из глаз снова закапали слезы. Бесшумные, разрывающие душу слезы. Тони всегда терпеть не мог женских слез. Карлотта, его последняя возлюбленная, прибегала к этой уловке, чтобы выудить у него очередную побрякушку. Его сестры вечно донимали его своими капризами, мать любила всплакнуть, чтобы он почувствовал себя виноватым. На слезы Элин он смотрел растерянно.

— Ох, Тони, — сказала она, всхлипнув, — я не верю. Я не знаю, что он с ней сделал, чтобы заставить ее подчиниться.

— Думаю, я могу себе представить, — сухо ответил Тони.

— Но тебя я погубила. Сплетницы хуже леди Арбетнот нету во всем мире. Все узнают о нас, а мы… нам даже не удалось спасти Жилли.

Встав со стула и подойдя к ней. Тони прервал ее жалобные причитания. Он все еще не касался ее, опасаясь, что утешение, которое он был готов ей предложить, может легко перерасти во что-то более интимное, а он не знал, как Элин это воспримет.

— Завтра мы едем в Венецию, — сказал он спокойно.

Элин перестала всхлипывать.

— Завтра?

— Ты же не успокоишься, пока сама не увидишь Жилли, правда? К тому же я не думаю, что нам стоит оставаться в Вене после твоей недавней встречи. Мы исчезнем; как будто никогда здесь и не были, и тогда, быть может, все решат, что леди Арбетнот лжет.

— Тони, — Элин помотала головой, — это не получится. Я здорово влипла. Если бы я осталась здесь, как ты мне велел, такого бы не случилось. Никто бы не заметил, что я уехала из Энсли-Холла, и никому нет дела, чем занят неженатый мужчина. Я не беспокоюсь о себе, но мне ненавистна мысль, что я втравила тебя в такую историю.

— Ничего не случилось, — ответил он, чувствуя, что момент настал. Впервые в жизни от решительных действий его удерживала не лень, а неуверенность, которой он не ощущал годами, опасение, что она откажет. — Дело в том, Элин… — начал он, и его голос отчего-то стал необычно низким. Протянув руки, он взял ее за предплечья и повернул к себе лицом, — что, я…

Взволнованный стук в дверь не дал ему договорить. Отступив на шаг, он отпустил ее.

— Что ты, Тони? — спросила Элин, не двигаясь, и неожиданно успокаиваясь.

— Я, пожалуй, открою дверь, — сказал он, отходя от нее.

— Договаривай. Что ты хотел сказать? — потребовала Элин, идя за ним.

— Договорю, когда буду уверен, что нас не прервут, — ответил Тони смущенно и открыл белую дверь.

Он чуть было не захлопнул ее снова. Леди Арбетнот стояла и смотрела на них сверкающими от возбуждения глазами.

— Моя дорогая! — проворковала она. Распахивая дверь настежь, она чуть не ударила Тони по носу, и схватив Элин, прижала ее к своей обширной груди. — Почему же вы не объяснили? Я только что получила «Тайме» за прошлую неделю, и чувствую себя просто негодницей, оттого что позволила себе сделать столь непристойные выводы. Но, милочка, одно слово — и все подозрения бы рассеялись!

Элин беспомощно застыла в ее объятьях, но тут старая ведьма отпустила ее. Миледи двинулась на Тони, крепко зажав в руке газету, которую она использовала, чтобы игриво шлепнуть его, — А вы, мой милый, ну какой же бесстыдник! Я понимаю, я сама была молодой и знаю, что такое романтика. Вам повезло, что я такая скрытная, и ни с кем не успела поделиться своими подозрениями, — визгливо продолжала она, — но я так счастлива, что узнала правду! — и она притворно вздохнула.

Тони, к которому она давно приглядывалась, считая его подходящей партией для своей старшей дочери, постарался изобразить на лице подобие улыбки.

— Вы очень любезны, — процедил он сквозь зубы.

— Корделия будет счастлива с вами встретиться, — тараторила леди Арбетнот, снова обращаясь к потрясенной Элин.

— Мы уезжаем завтра в Венецию, — ответил Тони, — я уверен, они смогут увидеться, когда мы вернемся в Лондон.

Лицо леди Арбетнот снова посуровело.

— Это будет чудесно, — ответила она, и снова повернувшись к Элин, продолжила, — поздравляю, милая девочка. Я уверена, что вы будете счастливы. И она удалилась, сунув Тони лондонскую «Таймс» недельной давности.

Он тихо прикрыл за ней дверь и повернул ключ, чтобы больше им никто не смог помешать. Ему показалось, что шейный платок душит его. В комнате стало невыносимо, жарко, а Элин уставилась на него в немом изумлении, слегка приоткрыв рот. Ему так захотелось поцеловать ее, заставить открыть его еще шире.

— Я… я не понимаю, — еле выговорила она.

— Думаю, я сумею тебе объяснить, — он протянул ей газету, и отойдя к окну, стал ждать, что она скажет.

Элин долго молчала.

— Здесь написано, что мы поженились, — произнесла она огорченно. — Кармайкл дал объявление.

— Да, — подтвердил Тони безучастно.

— О, Господи, Тони, — сказала Элин еще жалобнее. Я так перед тобой виновата! Как мог Кармайкл так поступить! Устроить тебе такое… Я буду все отрицать, скажу, что это был розыгрыш, заставлю Кармайкла дать опровержение…

— Я сам попросил Кармайкла это сделать.

— Мы можем… Что? — она запнулась, — ты…что?

— Я попросил его сделать это.

— Нет, Тони!

Он посмотрел на нее. У нее был ужасно несчастный вид, у его Элин. Глаза покраснели от слез, губы дрожали.

— Да, Элин. С той минуты, как мы покинули Энсли-Холл все было решено. Иначе ты бы не могла провести ни одной ночи с неженатым мужчиной, не скомпрометировав себя.

— Но ты заверил меня, что никто не узнает! Сказал…

— Я сказал, что никто не узнает того, чего я не захочу. Мне необходимо было поставить в известность твоего брата. Он доверяет мне, знает, что я никогда не поступлю недостойно. Возможно, когда мы вернемся в Лондон, о нас немного посплетничают, но ничего страшного не случится.

— Я этого не сделаю.

— Не сделаешь чего, моя милая?

— Не выйду за тебя замуж, — вид у нее стал упрямый и очень, очень сердитый. Дело принимало куда более серьезный оборот, чем он предполагал.

— Разумеется, выйдешь, — произнес он спокойно, стараясь не потерять терпения. — У тебя нет другого выхода.

— Вот именно поэтому я и не выйду за тебя. Я не намерена выходить за тебя замуж. Я не желаю, чтобы условности вынудили тебя жениться на мне не по любви, в то время как твое сердце принадлежит другой.

— И кому же, по-твоему, оно принадлежит? — спросил он, усмехаясь.

Элин немного смутилась.

— Ну, я не думаю, что Карлотте, — сказала она задумчиво, — скорее всего ты просто еще сам не знаешь, но рано или поздно ты найдешь кого-нибудь…

— Я уже нашел, — ответил он очень ласково.

Элин изумленно уставилась на него.

— Ты не можешь хотеть на мне жениться, я погубила себя, скомпрометировала так, что ничего…

— Поскольку я этому способствовал, то я по праву могу надеяться на вознаграждение, — он двинулся к Элин очень осторожно и медленно, опасаясь ее спугнуть.

— Я не выйду за тебя, — твердила Элин, уставясь в пол, и не замечая, что он близко, — я не…

Он обнял ее и прижал к себе.

— Обязательно выйдешь. Я старался как мог ухаживать за тобой последние полтора года, а ты не обращала на меня внимания. Это не ты впутала меня в эту историю, а я тебя. В тот миг, когда мы отправились на поиски Жизлен, я знал, что наше путешествие окончится свадьбой, и тем самым избавит меня от множества хлопот. Я ошибся, — пояснил он, застенчиво улыбаясь, — боюсь, с тобой так просто не договоришься.

Элин подняла на него глаза, полные печали.

— Нет, Тони, я не хочу, чтобы ты попадался в ловушку, и не выйду за тебя только из-за того, что противные старые ведьмы вроде леди Арбетнот всегда готовы сделать непристойные выводы. Ты не оскорбил меня, мне было с тобой спокойно, как с родным дядей, и ты просто дурачишь меня, потому, что у тебя преувеличенное чувство ответственности. Не получится! Мы не сделали ничего дурного, и у нас нет причины, для того чтобы вступить в брак.

Тони уставился на нее в немом отчаянье.

— У нас множество причин, для того чтобы вступить в брак, — начал он, но Элин снова перебила его.

— Я не выйду замуж из-за того, что общество склонно делать не правильные выводы, — сказала она твердо, явно довольная тем, что он ее уговаривает.

— Прекрасно, — ответил Тони, и после недолгого раздумья, схватив ее в охапку, потащил в спальню.

20

Элин не была легкой, как перышко, но испуг мешал ей сопротивляться.

— Что ты делаешь? — воскликнула она, когда Тони усадил ее на высокую, широкую постель, воспоминание о которой не давало ему покоя с тех пор, как он увидел ее.

— Если ты не желаешь стать моей женой, оттого что твоя репутация на самом деле не погублена, значит, у меня не остается другого выхода, как только погубить ее. — Освободившись от камзола, Тони швырнул его в сторону. — И мне осточертело слушать, как ты сравниваешь меня с каким-то мифическим родственником, тогда как мои чувства к тебе никогда не были отеческими. Я мужчина, Элин. Мужчина, который желает тебя, и намерен заполучить.

— Тони! — только и смогла выговорить потрясенная Элин.

Ее золотистые волосы рассыпались по плечам. Он хотел поскорей зарыться в них, но мысль о том, что он совсем близок к тому, чтобы осуществить свое намерение, сделала его пальцы неловкими, и он с трудом развязал шейный платок.

Элин не отпрянула от него, когда он, сев на кровать, принялся снимать сапоги.

— Ты какой-то странный, Тони, — сказала она, вставая на колени возле него. Один сапог с шумом ударился об пол. — Ты же сам знаешь, что не намерен жениться на мне. Ты ведь считаешь меня сестрой. — Второй сапог последовал за первым, и Тони повернулся к ней.

— Так ты не понимаешь? — спросил он.

— Чего не понимаю?

— Какие чувства я к тебе испытываю? Иди сюда, Элин.

На этот раз она отползла, чтобы он не смог до нее дотянуться, но он ловко схватил ее за талию, и они оба упали на кровать.

— Тони, ты не…

— Нет, Элин, должен, — сказал он безжалостно. А потом его рот заставил ее замолчать, и он целовал ее так, как давно мечтал, — долго, сильно, напористо, надеясь, что заставит поверить.

Элин сдалась. Она лежала очень тихо, а он ласкал и дразнил ее, пока ее руки не сомкнулись вокруг его шеи, и она не поцеловала его в ответ, со всей пылкой неискушенностью, на которую была способна.

Он ужасно долго возился с ее одеждой, а потом со своей. Ее волнение нарастало с каждым разом, когда он предпринимал следующий шаг, — снял чулки с ее длинных ног, коснулся губами ее пышной, округлой груди, когда руки его скользнули ниже, к животу, бедрам. Но ему удавалось быстро успокоить ее, и они преодолевали очередное препятствие, пока, наконец, она не лежала у него в объятиях, охваченная желанием, закрыв глаза и учащенно дыша. Он склонился над ее белоснежными красивыми бедрами, чувствуя, что ее тело готово принять его.

— Я не хочу сделать тебе больно, любовь моя, — прошептал он ей на ухо, оттягивая то, что неминуемо должно было вот-вот случиться. Он покрывался потом, мышцы его дрожали от неимоверного напряжения, которое он испытывал, стараясь сдерживать себя.

Ее глаза широко открылись, когда она поняла, что он делает.

— Тони! — только и смогла сказать она, вскрикнув от боли.

— Не двигайся, — выдохнул он, прижимая ее к кровати.

Она послушалась, напоследок жалобно вскрикнув, и застыла под ним. Даже не двигаясь, а лишь ощущая под собой ее тело, ее нежный аромат, он ощущал крайнюю степень блаженства. Он вцепился руками в простыню, оттягивая последний миг и почувствовал, что способен еще собою владеть.

— Я не уверена, что мне это нравится, — послышался вдруг спокойный и трезвый голос Элин. — Если ты надеешься таким способом уговорить меня выйти за тебя замуж, то я думаю, ничего не получится.

Тони поднял голову, чтобы посмотреть на нее, Она показалась ему сердитой, волна желания угасла. Он не был намерен отступать.

— Элин, — сказал он добродушно, — заткнись. Выгнувшись, он плотнее прижался к ней, и она снова вскрикнула. Он надеялся, что не только от боли. Он снова попробовал ритмично двигаться, и руки его еще крепче вцепились в кровать.

Кровать, огромная, дорогая кровать лучшего отеля в Вене, скрипела, под ними. Руки ее обвились вокруг его шеи и по легкой дрожи, которая побежала по ее телу, он начал чувствовать, что она отвечает ему. Тело ее приподнялось, она обвилась вокруг него, ногти вцепились ему в спину, но он не дал ей застонать, накрыв ее губы своими. Еще мгновение, и он перестал сдерживаться, а их тела и души слились в последней, блаженной судороге.

Тони расслабился, понимая, что он слишком! тяжелый, чтобы она могла выдержать целиком» его вес, но он был слишком утомлен, чтобы вести к себя благородно. Когда он пришел в себя настолько, что смог отпустить ее, она прижалась к нему еще» теснее, уткнулась мокрым от слез лицом ему в плечо.

— Не оставляй меня, — прошептала она очень смущенно. Он никогда не думал, что его Элин может быть такой робкой.

Он поднял голову, чтобы взглянуть на нее, но она отвернулась, явно растерянная.

— Сейчас надо подождать, — мягко проговорил он, и стал целовать ее веки, скулы, нос, стирая следы слез с ее бледной кожи. Он поцеловал уголок ее рта, нежно, дразняще, и она, наконец, повернувшись, поцеловала его в ответ, еще крепче сжимая в объятиях. На этот раз, когда он снова поднял голову и посмотрел на нее, она не отвернулась.

— Так лучше, — пробормотал он, зарываясь в ее волосы, — я убедил тебя?

— В чем? — спросила Элин слабым, чуть смущенным голосом.

— Что ты должна выйти за меня замуж. Она не желала сдаваться, он вынужден был это признать. Суровая морщина прорезала ее лоб.

— Только потому, что…

— И поэтому тоже. Я только что постарался, как мог, показать тебе, какова истинная причина, побуждающая меня на тебе жениться, но если тебе этого не достаточно, я буду более чем счастлив повторить все сначала.

— Сначала? — жалобно переспросила Элин, — не уверена, что смогу это вынести.

— У тебя будет время прийти в себя, — ответил Тони, целуя ее во влажное от пота плечо. — Не валяй дурака, Элин, если ты не выйдешь за меня, Кармайклу придется вызвать меня на дуэль, а я не представляю себе, как буду драться на дуэли с лучшим другом.

— Ах, значит, вот почему ты хочешь жениться на мне? — не унималась Элин. — Ну, кроме вот этого, — она смущенно показала на постель.

— Это, моя кошечка, называется заниматься любовью. Этому существует разумеется множество названий, и некоторые из них не слишком красивы, но когда это делаем мы с тобой, то несомненно занимаемся любовью. И именно поэтому мы поженимся. Не потому, что Кармайкл проткнет мне печенку. Не потому, что очередная леди Арбетнот испортит нам репутацию. И не потому, что то, чем мы занимались в постели, так уж восхитительно. Мы поженимся не потому, что я только что лишил тебя невинности, и не потому, что ты проявила ко мне благосклонность.

Наконец-то ему удалось заставить ее улыбнуться.

— Тогда почему же мы поженимся?

Ему захотелось возблагодарить небеса за то, что она, наконец, перестала отпираться.

— Потому, что я люблю тебя, моя радость. Полюбил задолго до того, как ты согласилась стать, невестой этого идиота-священника. Я просто всегда опаздываю.

— Мне надо было бы убить тебя, — сказала Элин твердо, не так уж обрадовавшись тому, что она услышала. — Представляешь, скольких неприятностей удалось бы нам избежать, если бы ты признался раньше.

— Верно, — согласился Тони, — но согласись, что решившись, я повел себя смело. Я предварительно договорился с англиканским священником, что он обвенчает нас, — добавил он, собирая свою одежду. — Мне жаль, что мы не можем подождать и обвенчаться в соборе Святого Павла в присутствии твоего брата, но, боюсь, раз мы уехали самовольно, это исключено.

Элин села, обернула вокруг себя простыню, и посмотрела на него с нескрываемым любопытством, Тони вдруг снова ощутил неуверенность. Повернувшись к ней, он спросил:

— Ты ведь станешь моей женой, правда? Ты же не до конца избавилась от чувства, которое испытывала ко мне восемь лет назад?

— Конечно, избавилась, — ответила Элин, и Тони замер от испуга. — Мое детское помешательство превратилось в самое настоящее безумие.

Он улыбнулся, откинулся назад, и, потянувшись к ней, поцеловал ее коротким, властным поцелуем.

— Совсем не безумие, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я попробовал вернуть сюда мисс Биннерстоун?

— Но ведь она со своей сестрой.

— Не совсем. Я… э-ээ… приказал моему слуге задержать ее. Я хотел подстроить что-нибудь, чбы она, например, растянула ногу, но побоялся покалечить ее всерьез, и тогда велел Хиггинсу запереть ее в комнате, когда мы будем уезжать.

— Ты похитил мою компаньонку? — поразилась Элин.

— Боюсь, что да, — признался Тони, опасаясь навлечь на себя ее гнев.

— Наверное, ты действительно меня любишь, — сказала изумленно Элин и коснулась его лица. Это была ее первая ласка, и он чуть было не уложил ее снова в постель.

— Мы постараемся возместить ей ущерб, — сказал он.

— Ты оказался опасным человеком, — удовлетворенно вздохнула Элин.

— Ты обязательно исправишь меня, — ответил Тони, скромно потупив взор.

— Боюсь, мне не хватит на это целой жизни, — промурлыкала Элин, сползая вниз. Зови священника.

Венеция. Город, выстроенный на сваях посреди лагуны, добраться до которого можно только по воде. Жизлен, пожалуй, готова была лучше вернуться в Париж с его кошмарами, чем пережить еще один приступ морской болезни. На этот раз путешествие к ее великому счастью оказалось коротким, вода тихой, и когда они высадились на широкой площади, она не испытывала дурноты.

Она взглянула на высокого человека, который стоял рядом с ней. Дорога через континент в Италию была недолгой. Миновав Францию, они проехали через Ганновер, Баварию и Австрийскую империю. Они всегда ехали быстро, но в последнюю неделю Блэкторн приказывал гнать так, что оставалось лишь удивляться, почему они до сих пор живы.

Он приходил к ней на следующую ночь. Она лежала в постели, тихо, ожидая его, боясь и желая, чтобы он был рядом.

Она знала, что ей надо делать. Надо снова заставить тело себе повиноваться. Если ей больше не удается спастись, затаившись в глубине собственного сердца, то она должна хотя бы научиться скрывать от него ответные чувства. Она будет лежать неподвижно, сумеет сделать так, чтобы ее дыхание оставалось ровным, сожмет кулаки, чтобы не обнимать его. Она отвернется, чтобы он не смог целовать ее, и он не заставит ее ему отвечать. Она постарается обмануть его, показав, что осталась равнодушной к тому, что он сделал с ней. Она даже сумеет обмануть себя.

Он посмотрел на нее, и лицо его было мрачным и озабоченным.

— Попранная честь? — спросил он язвительно. — Что-то не похоже, чтобы вы жаждали моего возвращения. Поверьте, я способен доставить вам куда большее наслаждение, чем прошлой ночью.

Жизлен не ответила, сделала вид, что не слышит. Воспоминание о том, что ей доставили наслаждение его ласки, было непереносимым. — Вам нечего сказать мне, любовь моя? — не отступал он и, приблизившись к кровати, взяв ее за подбородок поднял ее лицо кверху. Наклонившись, он дотронулся губами до ее рта, ласково, едва касаясь, и сердце Жизлен болезненно сжалось. Он снова выпрямился, и в глазах его застыл вопрос.

— Как хотите, Жизлен. Вы можете приказать мне уйти.

Ее губы были влажными от его поцелуя. Кожа горячей и чувствительной, дыхание частым, и ей ужасно хотелось, запустив руки в его черные волосы, притянуть его к себе.

— Уходите, — произнесла она спокойно и отчетливо.

И он повернулся и ушел, не сказав больше ни слова. Она сидела в кровати, замерев, испытывая одновременно страх и изумление. Он — человек без чести. Почему же он вдруг послушался?

Больше он не приходил. Больше он до нее не дотрагивался. И на этот раз это не было перемирием. Это была настоящая битва, готовая ежеминутно взорваться вспышкой страстей. А Жизлен и сама не знала, ждет она этой минуты или боится ее.

Николас шел впереди нее по булыжной мостовой Венеции, оглядываясь по сторонам с усталым равнодушием. Она остановилась, решив не спешить за ним, а он повернулся и так холодно посмотрел на нее, что она готова была поверить, что стала ему безразлична.

— Вы желаете провести целый день на улице, Мамзель? — поинтересовался он, — а я думал, вас утомила дорога.

— А разве вы не хотите нанять карету? Блэкторн усмехнулся.

— В Венеции нет лошадей, нет экипажей на колесах. Если вы желаете, чтобы вас отвезли в Палаццо Верди, то вам придется воспользоваться лодкой.

— Только не лодка! — взмолилась Жизлен, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Вы хотите сказать, что иного способа передвигаться по этому городу нет?

— По воде, любовь моя. Или пешком.

— Мне нужны новые туфли.

— Вы привыкнете плавать по каналам, и вас не будет выворачивать наизнанку.

— Есть вещи, которые нам не подвластны, милорд, — ответила она скромно. — А что такое Палаццо Верди?

— Дворец моего друга, чьи карманы настолько пусты, что он готов поверить моим сомнительным кредитам.

— Дворец? — поразилась Жизлен.

— Венецианские дворцы гораздо более скромны, чем английские или французские, — небрежно ответил Николас. — Кроме того, я, как ни как, английский дворянин, и это накладывает на меня определенные обязательства.

Ворча что-то себе под нос, к ним подошел Трактирщик.

— Вам придется раздобыть денег Блэкторн, — сказал он. Эта прогулка по Европе не пошла на пользу нашим карманам. Лучше бы мы поехали прямо Париж.

Как всегда, Николаса ничуть не удивило то, что слуга говорит с ним на равных.

— Дама отказывалась ехать в Париж, — ответил он.

Трактирщик странно на нее посмотрел. После первой ночи, которую они провели на континенте, когда Николас пришел к ней в комнату, отношение к ней Трактирщика изменилось. Он не смотрел на нее, старался заговаривать только тогда, когда это было необходимо, держался по возможности в стороне. Жизлен не могла понять, в чем причина. Возможно, он ревновал, — хоть это, конечно, и выглядело странно, но она знала, что слуги часто бывают собственниками, — или чувствовал себя перед ней виноватым.

Виноват был только Николас, хоть он и не желал в этом признаться. Она посмотрела на него при ярком свете итальянского солнца, на его сильное тело, красивое лицо, язвительную улыбку, и подумала о том, сколько еще ей предстоит терпеть.

Он оказался прав. Палаццо Верди оказалось более чем скромным. Сырой полуразрушенный дом был куда хуже людской в Энсли-Холле, ему было далеко даже до незамысловатого уюта «Красного петуха». Немногочисленные слуги говорили только по-итальянски, были бедно одеты и нерасторопны и беспорядок вокруг был невообразимый.

Жизлен не приходилось оказываться в подобной грязи с тех пор, как она покинула улицы Парижа.

Она вошла вслед за Николасом в салон, и он остановился, оглядывая пыль и плесень.

— Похоже, де Бруни не слишком заботится о чистоте, — сказал он небрежно, и, повернувшись к Жизлен, добавил, — я ухожу.

Ее очень удивило, что он счел необходимым ее предупредить, и она, не удержавшись, спросила:

— Вы вернетесь к ночи?

— Могу ли я тешить себя надеждой, что вы передумали, и позволите мне разделить с вами постель? — поинтересовался он насмешливо.

— Нет, — ответила она.

— Ну, что ж, я полагаю, сегодня ночью у меня найдется другое занятие. Я должен пополнить наш быстро тающий капитал, как верно заметил Трак, а самый надежный способ сделать это — посетить игорный дом.

— А если вы проиграете?

— Дорогая, я никогда не проигрываю.

— Вы что, передергиваете карту? — Жизлен сказала это намеренно, чтобы вывести его из терпения.

Глаза Блэкторна сузились, но он не показал ей, что его чувства задеты.

— Нет, — спокойно сказал он, — я просто очень хорошо играю. — Он еще раз осмотрелся вокруг с явным неудовольствием. — Сделайте, что вы найдете нужным, чтобы вам было тут удобней. Трак поможет вам, потому что здешние слуги, кажется, не способны понять ни одного английского слова. — Он подошел к ней и взял ее за подбородок, — и не вздумайте убежать, ma petite, — я пока еще не собираюсь вас отпускать.

Жизлен вдруг неприятно поразилась, подумав, что она и не собирается бежать. Она сказала себе, что просто хочет усыпить его бдительность. Здесь, в Венеции, где у него столько возможностей развлечься, он наверняка оставит ее в покое, и у нее будет время все как следует обдумать.

— Вы найдете меня здесь, когда вернетесь, — ответила она, желая, чтобы он не прикасался к ней.

Желая, чтобы он прикоснулся к ней своими красивыми губами.

Он не целовал ее с тех пор, как она приказала ему уйти. Но Николас Блэкторн был не из тех, кто подчиняется. Если бы он хотел ее поцеловать, его бы ничего не остановило.

На мгновение ей показалось, что его длинные пальцы сейчас приласкают ее. На мгновение ей показалось, что сожаление и страсть затаились в его темных глазах. Но он резко повернулся и ушел.

Она стояла одна посреди комнаты и старалась собраться с мыслями. Вокруг пахло плесенью и рыбой, и ей не хотелось так жить. Расправив плечи, Жизлен отправилась в холл и застала там Трака, который кричал на слуг.

— Убрать, — говорил он громко и медленно, вы должны убрать.

— Они не придурки и не глухие, — попыталась успокоить его Жизлен, разглядывая трех женщин и двоих мужчин, из которых состоял обслуживающий персонал Бруни. Все они были плохо одеты, неряшливы, явно недовольны вторжением в дом иностранцев, и искренне не понимали, чего от них хочет Трактирщик. — Они не понимают по-английски, — добавила она.

— Чертовы иноземцы, — выругался Трактирщик.

— Мне кажется, это мы иноземцы, — сказала Жизлен. Она повернулась к старшей из женщин, решив по тому, как та выглядела и вела себя, что это экономка. — Послушайте, — обратилась она к ней на беглом итальянском, которому обучила ее когда-то гувернантка. — Этот дом позорит не только всех вас, но и вообще жителей Венеции. Неужели вам хочется, чтобы его светлость, вернувшись в Англию, рассказывал, что ваш город населен свиньями, которые валяются в собственном навозе?

Один из мужчин двинулся к ней, и в его темных глазах сверкнул гнев, но женщина движением руки заставила его остановиться.

— А почему мы должны убирать для таких, как вы? — спросила она, и ее итальянский показался Жизлен более плавным и красивым, чем ее собственный.

— Только для того, чтобы вы сами могли гордиться собой, вот и все, — твердо сказала она. — Если вашему хозяину все безразлично, то нам — нет. Если вы не сможете привести этот дом в порядок, то мы найдем людей, у которых это получится.

— Вы не сможете выставить нас на улицу, — с горячностью ответил младший из мужчин.

— Я смогу выбросить вас в канал, если захочу, — мрачно ответила Жизлен. — Решайте сами. Я бы хотела, чтобы вы начали с салона, вымыли пол, выкинули мусор. Потом уберете кухню, и нам понадобятся, — она чуть замялась, — три спальни. Одна для господина Трактирщика, другая для господина Блэкторна и третья — для меня. Все должно быть готово к вечеру. Вам понятно?

— Три спальни, синьора? — черные глаза экономки глядели на нее с сочувствием. — Тогда, может быть, лучше две пососедству?

Если женщина надеялась, что Жизлен покраснеет, то она просто не знала, с кем имеет дело…

— Я уверена, что его светлость господин Блэкторн сумеет меня найти, если пожелает, — сказала она резко. — Может быть, все же начать с кухни? Я проголодалась, но я не смогу взять в рот еду, приготовленную в доме, где царит такой беспорядок. Отведите-ка меня туда. — И она принялась закатывать широкие рукава платья.

Вероятно, она удивила экономку.

— Мы начнем..? — переспросила она. — Может, я чего не поняла?

— Вы все правильно поняли. Мы будем работать вместе. Я привыкла к труду и презираю лень. На кухню, синьора.

— Меня зовут Луиза, синьора, — сказала женщина, с трудом оправившись от удивления. — Сюда, пожалуйста.

Жизлен пошла за Луизой, другие слуги последовали за ними, а замыкал процессию изумленный Трактирщик.

— Закрой рот, Трак, — ласково сказала Жизлен, — иначе подцепишь какую-нибудь опасную болезнь, здесь отравленный воздух. Пойди поищи рынок и принеси нам каких-нибудь продуктов.

— Но я не знаю ни слова по-итальянски, Мамзель, — возразил Трактирщик, потрясенный тем, что она говорит на этом языке.

— У тебя есть деньги и этого достаточно, — и Жизлен смело шагнула в чрево сырого, старого дома, который лишь в насмешку можно было назвать дворцом.

В час ночи она впервые с тех пор, как они высадились на континент, улыбнулась. Хотя дом еще не был убран целиком, самый большой салон и спальни имели вполне приличный Вид. Кухня оказалась в лучшем состоянии, чем жилые помещения, что, впрочем, не показалось странным Жизлен. Она догадалась, что нерадивость слуг объяснялась скорее нежеланием работать у хозяина-иностранца, а не врожденной ленью.

Тем не менее она здорово потрудилась бок о бок с ними — скребла, мыла, подметала, и, когда Трактирщик вернулся с двумя корзинами, полными до верху хлеба, фруктов, риса и рыбы, она заставила работать и его, не обращая внимания на его сетования.

Жизлен очень устала. Тело ее ныло, зато душа наслаждалась, когда они, усевшись все вместе вокруг чистого стола, ели незамысловатую еду, которую приготовила она вместе с Луизой.

Тем временем молодой слуга, Гвидо, который был прежде так враждебно настроен, ната-скал для нее наверх горячей воды, чтобы она могла принять ванну, а одна из служанок дала ей чистые простыни. Жизлен завоевала их расположение. Если бы дело дошло до войны между нею и иностранцем, который платил им жалованье, они бы сейчас наверняка встали на ее защиту.

Ванна была полна восхитительной горячей воды. Она как следует оттерла свое тело, несколько раз вымыла голову. Белая ночная сорочка была сшита из толстого полотна, мягкого от бесчисленных стирок, и доставала до самого пола. Забравшись в чистую узкую постель, которую приготовили для нее в маленькой комнате, находившейся в передней части дома, Жизлен ощутила наслаждение.

Для Николаса приготовили комнату хозяина. Его одежду выстирали и повесили сушиться, сырой полог сняли с кровати, вытрясли и проветрили на воздухе, полы вымели и вымыли. Но и безупречно чистый, дворец выглядел обветшалым и мрачным. Подходящее жилье для британского распутника.

Хотя она очень устала, сон пришел к ней не сразу. Утомленная тяжелой работой и горячей ванной, Жизлен все же не могла успокоиться, | что-то мешало ей. И уже начав засыпать, она вдруг с ужасом осознала, что ей не хватает Николаса.

Когда она проснулась, свет в комнате был тусклым и чуть зеленоватым. У нее не было часов, и она могла лишь догадываться, что время близится к полудню и что она не одна в маленькой комнате, которую выбрала для себя.

Жизлен открыла глаза. На единственном стуле, который был в комнате, сидел Николас. Он вытянул ноги и чувствовал себя непринужденно. Он был одет в черное с головы до ног, длинные спутанные волосы падали ему на лицо.

Она не ожидала от него благодарности за то, что дом приведен в порядок, и, слава Богу, не получила ее. Он просто смотрел на нее, и напряжение постепенно нарастало.

— Да, — произнес он наконец, и она не стала притворяться, что не поняла его.

Он встал, подошел к ней и протянув руку, дотронулся до простой ночной сорочки.

— Где вы это взяли?

— Мне одолжила ее одна из служанок.

— Вам больше не придется надевать то, что носят слуги. Сегодня придет портниха и снимет с вас мерку.

— Я не приму от вас ничего.

Блэкторн наклонился над ней, и с трудом сдерживая откровенную ярость, прошипел:

— Вы примите от меня все, что я захочу. Одежду, пищу, драгоценности. Точно так же, как приняли мое тело.

— Вы не оставили мне выбора.

— Вот именно. Помните об этом, прошу вас, — выпрямившись, он отошел, и Жизлен представила себе, что он может сейчас чувствовать. — Мы приглашены к маркизе Брамли сегодня вечером, и примем приглашение.

— Вы возьмете с собой пленницу? — съязвила Жизлен, не желая признавать поражения.

Его улыбка в утреннем свете показалась ей еще более холодной, чем прежде.

— Я возьму с собой послушную любовницу в красивом платье и драгоценностях. У меня была удачная ночь.

Жизлен смотрела, как он уходит. Она не хотела получить от него красивую одежду. Она не хотела его драгоценностей. Она не хотела быть его содержанкой.

Но было то, чего она очень хотела, что-то, чего он не мог ей дать, ибо у него этого просто не было, — способности любить.

И с ее стороны было величайшей глупостью этого желать.

21

Жизлен не носила такой дорогой одежды больше десяти лет. Она стояла, притихнув, пока синьора Баньоли снимала с нее мерку, что-то закалывала и прилаживала, бормоча себе под нос непонятные ей слова. Николас сидел, развалясь в кресле, и наблюдал. Жизлен не знала, да и не хотела знать, как относится портниха к тому, что джентльмен наблюдает за ее занятиями. Скорее всего она привыкла к подобному. Она не могла не заметить, что на пальце у Жизлен нет обручального кольца, и наверняка пришла к определенным выводам, причем вполне справедливым.

Жизлен посмотрела на себя в зеркало и застыла. Слуги прибрали в гардеробной, которая находилась по соседству с хозяйской спальней, и она одевалась там, не желая воевать с Николасом. Ее платье было сшито из шелка глубокого, темно-розового цвета, низкий вырез открывал шею, а облегающий силуэт подчеркивал стройность фигуры. Платье не было вызывающим — оно было предназначено для молодой и красивой женщины. Она сама причесалась, удивляясь, что у нее это так ловко получается. На ней было великолепное кружевное белье, тончайшие шелковые чулки и изящные, сидевшие точно по ноге, туфли, расшитые драгоценными камнями. Она посмотрела на свое отражение, и когда из зеркала на нее взглянула очаровательная женщина, ей захотелось разрыдаться.

Это все был обман, сплошной обман. Где та девочка, что торговала своим телом, чтобы накормить брата? Где та девочка, что убила человека, который довел ее до подобного позора, где та, что сделала все, чтобы убить другого мужчину, которого она обвиняла в своих несчастьях? Где та женщина, что работала бок о бок с простыми людьми в Париже? Где повариха из английской усадьбы? Где подруга Элин? Где та, что лежала безмолвно и неподвижно рядом с Николасом Блэкторном?

Все они были, все они исчезли. У красавицы, которая глядела на нее сейчас, были нежные губы, ласковый взор и жаждущее любви сердце. И лишь надежда, что Николас не станет вглядываться в нее слишком пристально, давала ей силы.

Жизлен неторопливо и легко спустилась по ступенькам, чувствуя, что он наблюдает за ней, хотя в его глазах ничего не отражалось. Тонкий рот искривился в самодовольной ухмылке, и он с шутливой любезностью склонился над ее рукой.

— Вы поражаете меня, Мамзель, — пробормотал он. — Вам не хватает лишь драгоценностей, чтобы ваш наряд стал совершенным.

Она отняла у него руку.

— Я не надену ваших драгоценностей.

— Вы будете делать все, что я вам прикажу, — с удовольствием повторил он, поймав ее запястье, и ведя за собой. Ей оставалось лишь повиноваться, и молча ждать, пока он застегнет на ее тонкой шее колье из сверкающих бриллиантов. Когда-то отец сказал ей, что она всегда должна носить бриллианты. Судя по всему, Николас придерживался того же мнения.

— Вот теперь просто великолепно, ma mie, — сказал он, — боюсь, нам придется добираться по воде до дворца леди Брамли. Сделайте одолжение, постарайтесь не испачкать это чудесное платье.

Он хотел разозлить ее. Но ее злость куда-то исчезла, осталось только отчаяние. Она не ответила, и Николас взял ее под руку и вывел на прохладный ночной воздух.

Жизлен с трудом терпела шум и духоту переполненного зала. Короткая поездка в гондоле не доставила ей большого удовольствия, а громадная толпа ярко одетых людей, громко болтающих по-французски, подействовала на нее удручающе. Ее пальцы впились в рукав черного камзола ее кавалера, и она даже не замечала, с каким любопытством он за ней наблюдает. Она двигалась словно в тумане, вежливо и с достоинством отвечая, когда Николас ее кому-то представлял, старая привычка давала о себе знать. Прошло несколько часов, прежде чем она наконец перестала цепляться за него, глубоко вздохнула и решила, что вполне может это пережить. А потом она повернулась, когда Блэкторн что-то сказал ей, и взглянула прямо в глаза человека, которого она очень надеялась больше никогда не встретить.

Она не знала его имени, знала только, что он — английский граф. Он постарел за те годы, что она его не видела, а видела она его лишь при тусклом свете свечи, ослепленная ненавистью и ужасом. Он лежал тогда на полу в заведенье мадам Клод без сознания. Она считала, что убила его.

И все же он не особенно изменился, — те же влажные, пухлые губы, дряблые щеки в красных прожилках, толстый нос. И глаза все такие же — водянистые, светлые, жадные.

— Это ваша маленькая подружка, Блэкторн? — промурлыкал он, подходя до того близко, что Жизлен ощутила запах его надушенного, разгоряченного тела.

Если бы она не была настолько растеряна, возможно, она бы заметила, как холодно держится с ним Николас.

— Мадемуазель де Лориньи, — произнес он неохотно, но любезно, — могу я представить вам графа Рэксома?

— Мы встречались, — охотно ответил Рэксом, облизывая толстые розовые губы.

Жизлен изо всех сил старалась сохранять спокойствие.

— Мсье, должно быть, ошибается, — сказала она голосом, дрогнувшим от боли, который выдал ее, если не всем, то Николасу.

— Чепуха, я никогда не забуду знакомого лица или тела, как в этом случае, — игриво ответил граф. — Но я не злопамятен. Я вспоминал вас очень часто. Не знал, что с вами случилось. Мадам Клод старалась подобрать вам замену, ни никто не мог сравниться с вами. Девственницы попадаются не так уж часто.

Николас что-то ответил ему тихо, но резко, и Жизлен ничего не поняла от волнения. Она повернулась и хотела убежать, но Николас, крепко схватив ее за руку, медленно повел через зал.

— Уж не собирались ли вы пуститься наутек, ma mie? — еле слышно проговорил он. — Я не думаю, что следует давать еще больше поводов для сплетен.

Ей было нечего ему ответить, трудно что-то объяснить. Она шла рядом с ним, плохо понимая, что делается вокруг, пока он медленно уводил ее из переполненного помещения, остановившись, чтобы попрощаться с хозяйкой.

Гондола медленно скользила по темной воде канала. Он молча сидел напротив нее, и впервые душевная боль оказалась сильней дурноты, Жизлен не могла ни о чем думать, ничего загадывать, не представляла, что произойдет в следующее мгновение, не говоря уж о последующих днях. Она пробовала понять, заставит ли его недавнее открытие отпустить ее, но ей не хотелось сейчас об этом думать, она не испытывала ни радости, ни огорчения. Она ощущала одну пустоту.

Все уже легли спать. Войдя в дом, они не увидели ни Трактирщика, ни других слуг.

— Поднимайтесь наверх, — сказал Николас, и это были первые слова, которые он произнес с тех пор, как они покинули званый вечер. — Я сейчас приду.

Ей хотелось броситься к его ногам, умоляя простить ее за то, в чем она не была виновата, за то, в чем был виноват он. И она с ужасом осознала, как далеко зашла ее нелепая любовь. Она повернулась, не сказав ни единого слова, и стала подниматься по ступенькам, гордо подняв голову и прямо держа спину.

Николас смотрел, как она уходит. Смотрел на ее узкую, прямую и такую изящную фигуру, обтянутую розовым шелком. Он вошел в темный салон, приблизился к окну и стал смотреть на посеребренный лунным светом канал. Ярость, охватившая его, была до того сильной, что ему казалось, она разорвет его на части. Ему хотелось убивать. Ему необходимо было остыть, прежде чем он коснется Жизлен.

Жизлен сидела в кресле, аккуратно сложив руки на коленях, когда он вошел. Она не обращала на него внимания, продолжая смотреть на пол, пока он не сунул стакана с бренди в ее холодные, как лед, руки.

Николас уже снял сапоги и камзол. Он отошел к окну, понимая, что его близость лишь усилит ее волнение, и, опершись о подоконник, стал за ней наблюдать.

— У мадам Клод? — тихо спросил он. Она вздрогнула, он заметил пробежавшую по телу судорогу, и ему ужасно захотелось подойти к ней, обнять, прижать к себе, и не отпускать, пока она не успокоится. Он не двинулся с места, боясь испугать ее, боясь дотронуться до нее. Боясь, что, если и в этот раз она скажет нет, он не послу-шается.

— Я видела вас там, — произнесла Жизлен, и голос ее был далеким, словно из иного мира, — в ту ночь этот человек изнасиловал меня. Меня тащили наверх, но я слышала ваш голос. Вы были там.

— Вполне возможно, — он ответил ей спокойно и холодно. — Я вас не видел.

— Нет, видели. Вы спрашивали у мадам Клод, когда я буду свободна.

— Как вы туда попали?

— Меня привел один человек. Он нашел меня на улице, когда я залезла в карман пьяницы, и он привел меня туда и продал этой ужасной женщине, а она предложила меня знатному гостю. Кажется, вы называли его графом Рэксомом.

— У него отвратительная репутация.

— Он любит девственниц. И любит причинять боль.

— Как долго вы там оставались?

— Вполне достаточно.

— Сколько?

— Вы хотите узнать, насколько я развращена? Нравилось ли мне там? Научилась ли я каким-нибудь фокусам, которые могут прийтись вам по вкусу? — Голос ее срывался, она была близка к истерике.

— Нет, — ответил Блэкторн, не скрывая досады, — я должен знать, сколько мне заставить его страдать, перед тем как я убью его.

Она горько усмехнулась.

— Месть не поможет. Вам не кажется, что я, наконец, это хорошо усвоила? Почему вам захотелось его убить? Вы что, убьете всех мужчин, которым я продавала свое тело?

Николас сделал глоток бренди.

— Не исключено, — ответил он задумчиво, — если у меня хватит времени. А сколько их было?

Жизлен встала и подошла к нему.

— Я торговала собой на улицах Парижа, — тихо сказала она, — старый еврей находил для меня клиентов.

Он оглядел ее с головы до ног, а потом с пониманием кивнул.

— Звучит трагически, согласен, — сказал он, а потом голос его стал жестким. — Вы выжили, Жизлен. Вы делали то, что были вынуждены делать. Пустая трата времени — причитать и жалеть себя. Мне наплевать, скольких мужчин вы обслужили в парижских трущобах. Если вам это принесет облегчение, я готов поубивать их всех, я, только не убежден, что сумею всех отыскать. Мне это безразлично. Не безразлично вам. Вы презираете себя за то, что выжили, и я никак не пойму, почему.

— Потому что Шарля-Луи нет! — крикнула она.

Он помолчал.

— Ваш брат, — сказал он тихо. — Выделали это ради него, да?

— Не имеет значения, почему я это делала.

— Имеет. Если вы делали это ради кого-то кого вы любили, то с вашей стороны еще большая глупость презирать себя за это.

— Глупость, — повторила она голосом полным отчаяния и, отвернувшись от него, продолжила, — думать, что я смогу найти покой, кому-то довериться, полю… — она не смогла договорить, задохнувшись.

Схватив ее за руку, он повернул ее к себе.

— Вы не договорили, мадемуазель, — сказал он спокойно, — полюбить? — она попыталась вырваться, но он был слишком сильным. Он прижал ее к себе, без труда зажав ее запястья одной рукой, а второй приподнимая ее гневное, взволнованное лицо кверху, — так договаривайте, — повторил он хрипло.

— Это вас я хочу убить, — кричала она, плохо понимая смысл своих слов, — вы виноваты во всем…

— Ох, оставьте же это Жизлен, — не выдержал он, — алчность вашего отца принесла несчастье вашей семье. Я был глупым, самонадеянным мальчишкой, согласен. Но не я продал вас в публичный дом, не я изнасиловал и обесчестил вас. — Он грубо отшвырнул ее от себя, чувствуя, что теряет терпение. — Если вы уверены, что хотите меня убить, хватит болтать, убивайте!

Она сейчас почти ничего не соображала, дыхание ее стало прерывистым, взгляд безумным.

— Если бы я могла…

Достав нож из заднего кармана панталон, он вложил его в ее руку. Это был большой и очень острый нож, его стальное лезвие поблескивало при свете свечи.

— Вы хотите меня убить, — повторил он, разрывая на себе белоснежную рубашку и подставляя грудь под удар, — так давайте.

Она в ужасе взглянула на нож, потом перевела взгляд на него.

— Давайте! — грохотал он, хватая ее за руку и заставляя нацелить на него острие.

Она закричала, стала вырываться и лезвие, скользнув по его телу, порезало ему плечо. Он почти не ощутил боли, только почувствовал, как сочится кровь из глубокого пореза. Он отпустил Жизлен, и она, отпрянув в ужасе смотрела на него, продолжая сжимать в руке окровавленный нож.

— Не получается, да? — спросил он, надвигаясь на нее. — У вас есть две возможности, Жизлен. Вам придется или убить меня, или полюбить. Решайте.

Николас смотрел, как ее пальцы снова сжимаются на рукоятке, не зная, на что она решится на этот раз. Он стоял напротив нее в пропитанной кровью рубашке и ждал.

— О Господи, — сказала Жизлен дрогнувшим голосом.

Нож со звоном ударился об пол, и она бросилась к нему в объятия.

Он поймал ее, и его охватило торжество. Шелковое платье трещало под его нетерпеливыми пальцами, он положил ее на постель, и сам опустился рядом, впопыхах сдирая с себя одежду. Она так давно не позволяла ему касаться себя, что ему казалось, он сходит с ума. Он поцеловал ее, она ему ответила, и он ощутил вкус слез на ее щеке. Ему хотелось зарыться в нее, утонуть в ее жаркой плоти. Она гладила его по голове, и прижимала к себе все теснее. Он целовал ее грудь, живот, бедра с той изощренностью, которую приобрел, когда спал с бесчисленными, безликими женщинами, встречи с которыми лишь предвосхитили этот миг, эту женщину, и то наслаждение, которое он хотел ей дать. Его кровь стекала на ее белую кожу, и это вызывало в нем какой-то дикарский восторг. Она пометила его, он пометил ее. И теперь они были связаны, соединены навек.

Он почувствовал, как напряглись ее руки, услышал как она застонала и поняв, что она приближается к высшей точке наслаждения, взял ее руки и прижав их к матрасу, замедлил свои движения, но по ее телу пробежала судорога, и потеряв способность собой управлять, он последовал за ней, Слыша, как она вскрикнула, растворяясь в блаженстве.

Когда Жизлен немного пришла в себя, она попыталась отвернуться от него, хотя он все еще не освободил ее от тяжести своего тела.

— Не мучай меня, Николас, — попросила она жалобно, — не унижай, позволь мне уйти, я умоляю тебя.

— Я думал, я сумел тебе объяснить, — ответил он терпеливо, целуя ее веки, — ты теперь никогда не оставишь меня. — Он откинул с ее лица мокрые от слез пряди, глядя с невыразимой нежностью.

— Не делай этого со мной, — взмолилась она, — ради всего святого, не будь добрым. Ты знаешь, кто я, кем я стала.

— Я знаю, кто ты, — согласился он спокойно. — Ты — очень опасная женщина. Страстная, смелая, решительная. Если бы я мог бросить тебя, любовь моя, я бы непременно так и поступил, но я не могу.

— Николас…

— Ш-шш, — сказал он, отпуская ее, поворачиваясь на бок и снова обнимая, — ш-шш. Успокойся, все эти слезы и причитания — пустая трата времени. Ты не в силах изменить прошлое, и месть тебе не поможет.

— Не будь добрым, — шептала Жизлен. — Ради Бога, Николас, ну не будь же добрым!

— Я никогда не бываю добрым, — ответил он, — ты могла давно в этом убедиться. Я люблю только себя, у меня нет чести, я распутный и злой. И тебе все это известно лучше, чем кому бы то ни было.

— Николас…

— И, чтобы доказать тебе это, я намерен снова заняться любовью, не обращая внимания на твое благородное раскаяние, и на те чувства, которые ты, возможно, сейчас испытываешь. Я хочу начать сначала и выяснить, чему ты научилась у тех сотен или тысяч мужчин, с которыми лежала на улицах Парижа, — сказал он, явно подразнивая ее.

— Не шути так, прошу тебя, — попросила Жизлен, пряча от него лицо, но, поскольку на этот раз она уткнулась ему в плечо, он был доволен. — Их было трое, — сказала она очень тихо.

— Три сотни? — уточнил он, и его ловкие пальцы стали поглаживать ее узкую гладкую спину, чувствуя, как становится под ними теплой и живой ее кожа.

— Трое мужчин. Вернее, два с половиной.

Он остановился на секунду, стараясь удержаться от смеха.

— Как же тебе удалось обслужить двоих мужчин и еще половину? Мне что-то трудно разобраться в подобной арифметике. Только не думай, что ты обязана мне объяснять, я же сказал тебе, это не имеет никакого значения, сколько их было. Мне просто любопытно. — Его руки опустились ниже, к ее маленьким круглым ягодицам, и он прижал ее к себе ближе.

— Первым был граф, — прошептала Жизлен, — потом мсье Поркэн, мясник. Но потом Мальвивэ захотел, чтобы я… — голос ее дрогнул, но она не заплакала, а, взглянув на него, закончила, — я убила его.

— Ты всегда была кровожадной девочкой, — сказал он добродушно, и ловко закинул на свое возбужденное тело ее ногу, — и почему же ты убила этого… как ты его называешь? Мальвивэ?

— Это тот самый человек, который продал меня мадам Клод, — честно ответила она.

— Да, в таком случае, пожалуй, он заслуживал этого больше, чем я, — согласился Николас, прижимая ее к себе все теснее, пока не почувствовал, что снова возбужден и желает ее. — Ты использовала яд?

— Я не понимаю, — закричала она, хватая его за плечи, — как ты можешь над этим смеяться?

— Разве ты до сих пор не поняла, мой ангел, что всегда можно либо плакать, либо смеяться? — он вытер ее мокрое лицо, — я просто думал, что сегодня ты уже наплакалась вволю, — и он снова овладел ею, повернувшись на спину, и легко поднимая ее на себя.

Она удивилась, и заколебавшись попробовала освободиться от него. Ему стало очевидно, что ее порочное прошлое было лишь мимолетным эпизодом, и он с наслаждением подумал, что ему еще многому предстоит ее научить.

— Николас! — испуганно взмолилась она. Сделав над собой усилие, он улыбнулся.

— Мне кажется, ты все выдумала. Ты действительно провела последние десять лет в монастыре. Будь храброй, моя девочка. Тебе еще это понравится, — его пальцы сжали ее бедра, поскольку она все пыталась вырваться. — Пожалуйста, — попросил он.

Он еще никогда не просил ни о чем ни одну женщину. И Жизлен отчего-то об этом догадалась. Она закрыла глаза, и руки ее сильнее вцепились в его плечи, но она больше не пыталась освободиться от него.

Жизлен была прилежной ученицей, и преодолев застенчивость, она, обливаясь потом и содрогаясь от страсти, училась получать и доставлять удовольствие. И на этот раз их блаженные стоны, слившись, разнеслись над тихой водой канала.

Она застыла возле него — маленький комок удовлетворенной женской плоти, и он обнял ее, чувствуя, как на него накатывает сонная усталость. Рана у него на плече ныла, но он и не подумал обратить на нее внимание. Это была совсем небольшая расплата за то, чтобы получить Жизлен. Если бы понадобилось, он бы не задумываясь, позволил ей отрубить себе руку, лишь бы насладиться мгновениями, которые они только что пережили.

Она была до того маленькая, до того страстная, до того сильная, и ужасно беззащитная. Он никогда прежде не встречал подобных женщин. Он нуждался в ней, он, который никогда прежде не нуждался ни в одной живой душе. Он не допустит, чтобы кто-то снова причинил ей зло. Он сам заставил ее страдать, и искупит вину, оградив ее от тех, кому захочется снова причинить ей боль.

Он немного подождал и убедился, что она спит так глубоко, что ее не может ничего разбудить. Он тоже хотел спать, хотел зарыться в нее и вдыхать ее аромат.

Но ему предстояло дело поважнее, и его нельзя было отложить. Венеция ничем не отличалась от тех городов, куда съезжались люди со всего света. Игорные дома были открыты здесь до утра, а игра длилась порой до завтрака. Он останавливался трижды, прежде чем нашел, наконец, графа Рэксома, глубоко погруженного в игру в фараона в одном из лучших заведений.

Граф, вероятно, почувствовал, что над ним нависла чья-то высокая фигура. Он поднял глаза, и Николас увидел, что он не пьян. Это не имело значения, — пьяному или трезвому ему предстояло умереть. Независимо от того, каковы будут условия его светлости, дуэль с Николасом Блэкторном могла иметь только один финал. Он просто доставит больше удовольствия обществу, если окажется трезвым.

— Вы, Блэкторн? — спросил граф, поднимая голову, — и в глазах его мелькнула злоба, — я надеялся, что еще увижу вас. Меня интересует ваша маленькая подружка. У нас с ней незаконченное дельце, понимаете? Что если мы сыграем на нее? В пикет? Можем играть хоть ночь, хоть неделю. Победитель забирает все.

— Я намерен убить вас, Рэксом, — произнес Николас мягким, вежливым тоном.

— Не дурите, старина. Люди не убивают друг друга из-за девки. Я почувствовал, что вы недовольны, когда узнал девчонку, но у меня всегда была отличная память. Пошли приятель, выпьем вместе… — он протянул Николасу хрустальный стакан, но взгляд его стал беспокойным.

Николас взял стакан своей сильной белой рукой.

— Вы совершенно правы, благородные люди не дерутся из-за шлюх, но поскольку дама, о которой идет речь, моя невеста, то я думаю, вы согласитесь, что здесь иной случай.

Рэксом был искренне изумлен.

— Неужели, старина, я, вероятно, ошибся. Примите мои извинения…

— Это недостаточно, — сказал Николас, и выплеснул содержимое стакана ему в лицо.

В комнате стало тихо. Рэксом вытащил из рукава обшитый кружевом носовой платок и вытер лицо. Он побледнел, и не случайно. Он не мог извиниться еще раз, тем более после оскорбления, свидетелями которого оказались все присутствующие. Посмотрев на Николаса, он понял, что умрет.

— Я принимаю ваш вызов, — произнес он, и голос его едва слышно дрогнул.

Николас рассчитывал быстро и безжалостно с ним разделаться и вернуться в объятия Жизлен до того, как она поймет, что его нет рядом. Он сделал все что мог, чтобы утомить ее, а ее собственное волнение добавилось к этому, поэтому он был почти уверен, что она проспит долго. Он потерял счет своим дуэлям, иногда он дрался из-за сущих пустяков, ему мог не понравиться чей-то камзол или голос. «Причина, по которой он убил Джейсона Харгроува, была сродни этим. Никто из тех, с кем он дрался, ни один из тех, кого он убил, не заслуживали этого в отличие от милорда Рэксома.

Но в этом-то и было все дело. Ненависть ослепляла его. Гнев сделал слабым. Ярость переполняла его. В Венеции относились к подобным историям легко. Если два английских джентльмена желают решить вопрос чести здесь и сейчас, столы убирают с дороги, выбирают секундантов и приступают к делу.

То, что схватка решилась в его пользу, не приносило Николасу удовлетворения. Даже почти потеряв рассудок от бешенства, он не получил ни единой царапины. Он дрался, как одержимый, и его умение владеть шпагой, и прежде весьма искусное, стало сверхъестественным.

Но Рэксом не желал умереть легко. Это продолжалось чертовски долго, все кругом было в крови, проклятый трус в конце концов заплакал, и все ужаснулись, увидев его слезы.

— Чертовски дурной тон, — пробормотал, когда наконец все было кончено, Хоптон, приятель Блэкторна, который предложил быть его секундантом. — Он был негодяй, и мы все это знали, но вот уж не думал, что благородным мстителем будете вы, Блэкторн.

— Приятно, не правда ли? — глухо спросил Николас, глядя на кровь у себя на руках.

Его секундант снова глянул на тело Рэксома и содрогнулся.

— Не особенно, — сказал он, — смерть никогда не бывает приятной, даже если покойный ее заслуживал.

— Да, — согласился Николас, — не бывает. — И вышел навстречу венецианскому рассвету с окровавленными руками и окровавленной душой, в надежде получить отпущение грехов.

22

Когда Жизлен проснулась, комната показалась ей мрачной, отблески зеленовато-синего света плясали по потолку. Она тихо лежала в постели, наслаждаясь мягкостью матраса, наслаждаясь непередаваемым ощущением благополучия, которое переполняло ее. Она была одна в постели, что, конечно, ее огорчило, но, однако, и это обстоятельство не могло заставить ее перестать ощущать почти что животное наслаждение.

Она повернулась на спину, неожиданно поморщилась от болезненного ощущения в мышцах, и стала снова смотреть, как двигаются тени. Рассветные лучи, отражаясь в воде канала, превращали комнату в загадочное, волшебное место.

Правда, обернув вокруг себя простыню, и подойдя к окошку, Жизлен поняла, что солнце заходит, а не встает. Она проспала почти целый день.

Она посмотрела на свое тело, лишь погружаясь в горячую, душистую ванну. Запекшаяся кровь — свидетельство того, что он ею обладал. Она оглядела себя снова, и ее бросило в жар. Ей захотелось узнать, где Николас. Она оделась в платье простого фасона. «Странно, — думала она, усаживаясь на диван в салоне, — мне, наверное, надо было бы сейчас одеться в красное». После самой пылкой ночи в своей жизни, она неожиданно почувствовала себя снова такой же юной, как десять лет назад.

Где же он? Она не могла и не хотела сейчас верить, что он бросил ее, вняв ее мольбам. Это была бы уже невиданная жестокость — сломить ее сопротивление только для того, чтобы потом выбросить вон. Он уверял ее, что никогда не отпустит, и оказалось, что она поверила ему. Она будет с ним всегда. Или умрет.

Трактирщик волновался. Он утверждал, что не знает, где может быть Николас, но его угрюмое лицо было напряженным. Его беспокойство передалось Жизлен, и у нее защемило сердце.

Слуги ушли спать. Трактирщик пошел искать Блэкторна, хотя и сказал, что отправляется просто прогуляться. Жизлен, ожидая, как потерянная, бродила по дворцу.

Она поднялась наверх уже за полночь. Дом был пустынен и тих, и она, миновав дверь своей маленькой комнаты, прошла в хозяйскую спальню. Свеча, которую она принесла, едва теплилась и, поставив ее на стол, она принялась искать канделябр.

— Не надо, — раздался из темноты голос Николаса.

Жизлен захотелось расплакаться, такое она почувствовала облегчение. Задрожав, она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней. Единственная свеча почти не давала света, но она смогла разглядеть, что он стоит возле окна и смотрит на звездное небо.

— Ты здесь давно? — спросила она. Он повернулся, и приняв небрежную позу, посмотрел на нее с ухмылкой, которой она надеялась больше никогда не увидеть.

— Не очень. Он умер.

Она не сразу поняла, о чем он говорит. На нем была пыльная черная одежда, волосы небрежно упали на бледное, напряженное лицо.

— Кто?

— Рэксом, — сказал он, — я вступился за твою честь, дорогая. Кто теперь отомстит за зло, которое причинил тебе я?

— Ты убил его?

— Неужели ты сомневаешься? — он небрежно махнул рукой. Я знаю, как убивать. Хотя я, кажется, превзошел сам себя — двое всего за один сезон. Ну что ты так испугалась? Я вызвал его. Полно свидетелей, которые могут подтвердить, что дуэль была честной. Нам не придется бежать из Венеции.

Жизлен слышала в его голосе отчаяние, причины которого она не могла угадать. Не говоря ни слова, она приблизилась к нему. И поняла, что у ее злого, бессердечного и безумного Николаса есть душа.

Она дотянулась и приложила ладони к его щекам.

— Николас, — прошептала она, — я перед тобой виновата.

Он попытался освободиться от ее ласковых рук.

— Виновата? Почему ты должна чувствовать себя виноватой? Еще одна смерть, больше, меньше, это уже не имеет значения, если кто-то и заслуживал смерти, так это Рэксом. Ты не первая и не последняя из его жертв, и тебе досталось далеко не хуже, чем прочим. Он бесславно умер — лежал в луже крови и просил пощады, даже тогда, когда жизнь уже покидала его.

— О Господи, — прошептала она, обнимая его за шею, — Николас… Он оттолкнул ее.

— Я сейчас не в настроении, — сказал он, горько усмехнувшись. — Я не хотел возвращаться сюда, но радости Венеции не для меня. Я избавлю тебя от своего присутствия…

Жизлен схватила его за руку, удерживая.

— Николас, — сказала она, — я люблю тебя.

— Не надо, — фыркнул он, но не убрал руки, — неужели ты не понимаешь? Неужели я не доказывал тебе раз за разом, что я чудовище, недостойное любви, недостойное ничего…

— Я люблю тебя, — повторила она, беря его за вторую руку, и заставляя себя обнять, — я люблю тебя.

Он издал странный, похожий на стон звук, и уронил голову ей на плечо. Жизлен почувствовала, что его бьет дрожь, и держала его осторожно, как обиженного ребенка, так, как она обнимала бы своего пропавшего брата. А потом она подняла голову и коснулась его рта своими губами.

Он позволил ей себя поцеловать, потом ответил, но она отстранила его, и расстегнув костяные пуговицы на его рубашке, сняла ее с его плеч. Найдя рану, которую она нанесла ему, она пробежала губами по длинному рубцу. Она поцеловала его плечи, грудь, касалась губами мускулистого живота.

Он притянул ее к себе, и теперь уже он поцеловал ее глубоким и долгим поцелуем, поцелуем, на который она ответила. Подхватив ее на руки, он бережно отнес ее на постель. Жизлен чувствовала себя растерянной, испуганной и взволнованной, как никогда прежде, словно он отнял у нее все — волю, силу, гнев. Она существовала только для него. Она обнимала и укачивала его, как ребенка, гладила по голове, и плакала от жалости к нему. И еще она ощущала на своей коже его слезы.

В те дни их жизнь напоминала идиллию, мечту. Они подолгу валялись в постели, занимаясь любовью без жара и страсти, но сладостно и томно, и фантазия их не знала предела. Он не мог насытиться ею, она не могла насытиться им.

Жизлен понимала, что рано или поздно счастью наступит конец, но когда она начинала думать об этом, у нее замирало сердце, стыла кровь и к глазам подступали слезы.

В конце концов ее прошлое снова напомнит о себе — даже сквозь туман, который застилал ей глаза, когда она попала к мадам Клод, она видела мужчин, которые оспаривали право обесчестить ее. Рэксом тогда выиграл, но найдутся и другие, которые вспомнят. И Николасу придется их убивать.

Ей было трудно существовать, зная об этом. Ее не пугала возможная гибель недостойных, чужих людей. Ее пугала возможная гибель ставшего ей близким человека.

Она считала его прежде таким сильным, таким холодным и бесчувственным, не способным ощущать ничего, кроме ярости. Он наградила его свойствами сверхчеловека, чтобы ей легче было держаться от него в стороне, а вместо этого оказалась в плену. Красивый юноша, которого она когда-то любила, никуда не исчез, как не исчез и ее мучитель. Распутник, предатель, пропащая душа, обиженный ребенок, который нуждался в ее любви, а она оказалась не в состоянии этого понять.

Ей хотелось дать ему эту любовь, прижать к своей груди его голову, успокоить измученную душу. Ей хотелось быть его возлюбленной, его матерью, его другом, его ребенком.

Но, оставшись с ним, она может окончательно погубить его, сделать то, к чему он долго стремился сам и чего избежал. Он изменился после смерти Рэксома, и она узнала о нем то, чего не знала прежде.

Приметы, которые заставили ее об этом догадываться, были едва заметны, незначительны, но тем не менее существенны. По утрам они лежали в постели, и он учил ее играть в пикет, только для того, чтобы позволить ей после выиграть у себя. Днем он возил ее в гондоле, и если Жизлен снова начинала ощущать дурноту, нес ее на руках по улицам, и хотя его галантность заставляла ее страдать еще больше, она ничего не говорила ему. По вечерам они ели холодного цыпленка прямо под звездами, а потом танцевали в темноте, и Николас тихо напевал старинную английскую мелодию. А ночью она обнимала его, когда он лежал без сна, и его преследовали призраки и мучило раскаяние.

Она терпеливо выслушивала его, когда он рассказывал ей о том, как его детские горести становились серьезнее, о том, как отец не желал признавать его, и о том, как ужасно он умер. Он рассказал ей о своей первой дуэли, когда он убил ни в чем не повинного юношу, о женщинах, которых он погубил, о состояниях, которые выигрывал и терял. Но больше всего его терзала вина перед пятнадцатилетней французской девочкой, которой он ранил сердце.

Жизлен выслушивала его, жалела его, но понимала, что этого не достаточно. Вера в которой ее воспитали, подтверждала, что покаяние исцеляет душу. И Николасу каждый раз, когда он признавался ей в некогда совершенном грехе, становилось легче, словно тяжкая ноша падала с его плеч. Он мог теперь снова улыбаться не с издевкой, а добродушно. Мог даже смеяться. Но все это лишь утверждало Жизлен в ее решении покинуть его.

Она должна, обязана оставить его. У нее нет иного выбора. Если она так поступит, он сперва разъяриться, но может быть сумеет полюбить ту, которая достойна любви больше, чем она. И тогда тени прошлого покинут его навеки. Если она останется с ним, этого не случиться никогда.

Она и сама не знала, куда может уйти. Она не знала, когда ощутит в себе достаточно сил, чтобы отказаться от единственной надежды на счастье. Но она должна уйти, пускай это и разобьет ей сердце, которое, как ей казалось, было давно разбито.

Во дворце был маленький внутренний дворик, заросший одичавшими растениями и по-своему очаровательный. Луиза изгнала Жизлен из кухни, не признав ее французских рецептов. Но сад не принадлежал никому, садовник давным-давно нашел себе другое занятие. Жизлен часто бывала там, — когда светило солнце, она возилась в земле и не думала о будущем. Она никогда не знала наверняка, как захочет Николас провести день. Он спал дольше, чем она, привыкнув к праздности, тогда как она не могла не трудиться. Он часто ухитрялся затащить ее обратно в постель к их взаимному удовольствию, но Жизлен никак не могла отделаться от ощущения, что они берут время у жизни взаймы, и что беда вот-вот постучится в дверь.

И куда быстрей, чем она предполагала. Как-то Николас остановился возле нее, когда она рыхлила землю, и сказала:

— Мы возвращаемся в Англию, не бойся, я обещаю тебе, что мы будем держаться от Франции в стороне, и постараемся как можно меньше плыть морем, хотя я до сих пор не могу понять, почему ты, с твоей силой воли, так подвержена морской болезни.

Жизлен не удалось заставить себя улыбнуться.

— Я не хочу в Англию. А разве ты можешь туда вернуться? Ведь тебя там ждут неприятности.

— Я все улажу, если захочу. У меня есть влиятельные друзья. Трактирщик поможет тебе уложить вещи…

— Оставь меня здесь…

Его лицо стало каменным. Впервые за долгое время он посмотрел на нее холодно и зло.

— Не говори чепухи.

— Будь благоразумен, Николас. Я тебе не нужна…

Он приблизился к ней столь стремительно, что она не успела договорить. Он поднял ее на ноги, и зажал ее лицо между своих ладоней. Он был такой сильный, такой высокий и отчего-то удивительно беззащитный.

— Ты нужна мне. Неужели я до сих пор тебе этого не доказал, любовь моя. Я никогда не отпущу тебя. Никогда.

Он поцеловал ее, и Жизлен обняла его, чувствуя, что любит его все сильней, и что с каждым мгновением ей становится все труднее отказаться от него. Она понимала, что не сможет даже проститься с ним, иначе он ее не отпустит, и смотрела на него, надеясь, что он разглядит, как печальна ее улыбка, ощутит, как трепетны руки и горяч прощальный поцелуй.

Она стояла неподвижно, глядя как он уходит, чтобы сделать последние распоряжения перед отъездом, и понимала, что время ее истекло. Мысли ее путались, слезы катились по щекам, и она презирала себя за нерешительность и слабость. Она не плакала десять лет, а теперь не могла остановиться.

До нее донесся какой-то шум, но она не двинулась с места, и лишь вытерла влажные глаза. А потом она услышала голос, который уже не надеялась услышать.

Она повернулась, и в изумлении уставилась на Элин Фицуотер и высокого мужчину, который стоял рядом с ней.

— Жилли! — воскликнула Элин.

И Жизлен, поддавшись нахлынувшим на нее чувствам, громко всхлипывая бросилась в радушные объятия Элин.

— Бедный мой ангел! — причитала Элин, прижимая ее к своей груди. — Ты так настрадалась. Ничего, наконец-то мы здесь. Тони больше ни за что не позволит ему тебя обижать.

Жизлен не могла вымолвить ни слова в ответ. Рыдания сотрясали ее, пока Элин вела ее в салон и усаживала на диван.

— Это не… — бормотала она, — я не могу…

— Успокойся, прошу тебя. Тони, узнай, нельзя ли попросить, чтобы нам подали чаю. Жилли надо выпить горячего крепкого чаю, чтобы успокоиться.

Жизлен улыбнулась сквозь слезы, и всхлипывая произнесла:

— Вы, англичане, считаете, что чай — лекарство от любых недугов.

— Так и есть. Потому мы все такие спокойные и уравновешенные.

— Спокойные и уравновешенные, как Николас Блэкторн?

— Что он сделал с тобой, Жилли? Это, наверное, было ужасно! Он обидел тебя? Ты его ненавидишь?

— Ты должна увезти меня от него, Элин.

— Не волнуйся, моя птичка. Мы с Тони сумеем тебя защитить. Если ты не хочешь оставаться с Николасом, клянусь, он никогда больше тебя не увидит. Тони позаботится об этом.

— Тони позаботится об этом, — повторила Жизлен, и ее взгляд упал на обручальное кольцо с сапфиром и бриллиантами на руке, которая обнимала ее, — понятно, — сказала она.

Элин покраснела.

— Я ведь всегда любила его, ты же знаешь. Жилли, я так счастлива! Ты даже себе не представляешь, что это такое!

— Нет, — едва слышно возразила Жизлен, — представляю.

— Не может быть, Жилли, — поразилась Элин, — но я думала, ты ненавидишь Николаса. Ты не можешь… не должна…

— Я люблю его.

— О Боже! Но почему именно его? Самого эгоистичного, жестокого, испорченного и беспутного человека на свете? Я убью его, честное слово, убью.

— Он почему-то у многих вызывает именно это желание, — усмехнувшись сказала Жизлен. — Мне надо выбраться отсюда. Скорей, пока Николас не вернулся. Я не знаю, куда он ушел, но он может вернуться с минуты на минуту.

— Мы увезем тебя, не волнуйся. Хотя, если ты его любишь, можно попробовать заставить его на тебе жениться…

— Нет! — воскликнула Жизлен, — это только все испортит.

Сэр Энтони Уилтон-Грининг вернулся, и его красивое и спокойное лицо выражало участие и решимость.

— Мы сделаем все, чтобы вам помочь, — заверил он Жизлен.

Жизлен почувствовала себя неловко.

— Я не уверена, что вы захотите…

— Конечно, захотим, — возмутилась Элин, — именно потому мы и проехали пол-Европы.

— Возможно, вы пожалеете. Я не заслуживаю уважения.

— Ну, что за чепуха! Ты всегда не любила говорить о своем прошлом, но я-то не дурочка. Я понимала, что твоя семья погибла во время террора. Ты наверняка происходишь из знатного рода — происхождение трудно скрыть.

— Я — дочь графа де Лориньи. Крестного отца Николаса Блэкторна.

Элин от изумления вытаращила глаза и открыла рот.

— Ну, об этом я, конечно, не догадывалась…

— Когда убили моих родителей, мы с братом жили на улицах Парижа, — она замолчала, потому что слова, которые она собиралась произнести, жгли ей сердце. — Я зарабатывала на хлеб единственным способом, который был мне доступен.

Хотя на пальце у Элин сверкало обручальное кольцо, она явно ничего не поняла. Зато сэр Энтони, схватив на лету смысл того, что сказала Жизлен, быстро встал между нею и своей женой, и Жизлен показалось, что он хочет защитить Элин от дурного влияния.

Взяв ее руки в свои, Энтони сказал:

— Это были тяжкие времена, мадемуазель. Никто не рискнет осуждать вас за то, чем вы были вынуждены заниматься, чтобы выжить.

Жизлен улыбнулась.

— То же самое сказал Николас.

— Что сказал Николас? — произнес надменный, сердитый голос.

Сэр Энтони, отпустив ее руки, обернулся и посмотрел на Николаса Блэкторна, который остановился в дверях. Глаза его сузились, лицо было неподвижным и бледным.

— Здравствуйте, Блэкторн, — радушно поприветствовал его сэр Энтони.

— И моя маленькая сестрица тоже здесь, — сказал Николас, входя в комнату, и по его напряженной осанке было видно, что он зол. — Чем мы обязаны удовольствию видеть вас обоих здесь?

— Мы забираем у тебя Жилли, — заявила Элин.

— Не забираете, — ответил Николас с напускной любезностью, — она останется со мной.

— Не валяйте дурака, Блэкторн, — вмешался сэр Энтони, — вы и так доставили ей много неприятностей. Она этого не заслуживает.

— Имеете на нее виды? — ехидно поинтересовался Николас, — если вы еще раз до нее дотронетесь, я проткну вам сердце.

Жизлен уже видела его таким, когда он вернулся после убийства графа Рэксома и не сомневалась, что он снова сможет убить. Ее охватил страх. Если он затеет дуэль с сэром Энтони, то либо оставит ее лучшую подругу вдовой, либо умрет сам.

— Перестань! — закричала она, — сэр Энтони женился на твоей сестре. Я его совершенно не интересую.

— Мужчина должен стать мертвецом для того, чтобы ты перестала его интересовать. Возможно, именно так и стоит поступить сэру Энтони.

— Можете мне помочь, — учтиво предложил сэр Энтони. — Я, правда, полагал, что вы немного устали убивать, но, возможно, и такое может войти в привычку.

— Попробуйте, не исключено что и вы почувствуете вкус к этому занятию, — сказал Николас с угрозой в голосе, — а я буду счастлив приобщить вас к нему, если хотите.

Элин поднялась и взяла ледяную руку Жизлен в свою.

— Пойдем, Жилли, — сказала она величественно, и стала подталкивать ее к двери, — пускай они сами все выяснят.

— Нет? — воскликнула Жизлен, повисая на ней, — они убьют друг друга!

— Ты не сможешь меня остановить, — взревел Николас, — иди к себе в комнату и жди меня там.

— Отличная мысль, — согласилась Элин, — идем.

— Ты не понимаешь, — причитала Жизлен, пока они поднимались по длинной винтовой лестнице. — Он убьет его, убьет твоего мужа и погибнет сам…

— Ты плохо знаешь Тони. Он сумеет поладить с Николасом. Я знаю, мой братец опасная личность, но я верю в благоразумие Тони. Мы пойдем в твою комнату, сложим вещи, и к тому времени, как они уладят отношения, мы будем подъезжать в нашему отелю.

— Элин!

Они уже добрались до лестничной площадки.

— Идем, Жилли, если, конечно, ты не хочешь остаться. Мне кажется, ты ему не безразлична. Я бы никогда не подумала, что Николас способен на какие-нибудь чувства, но, по-моему, ты можешь надеяться, если любишь его. Я впервые вижу, чтобы он вел себя с женщиной, как собственник.

— Разве ты не поняла, что я не могу остаться! Элин пожала плечами.

— Все французы ненормальные, — сказала она спокойно, — впрочем, для меня это не новость. Да, постой, вот что я вспомнила. Тебе пришло письмо, и я таскаю его с собой по всей Европе.

Элин замолчала, потому что с первого этажа до них донесся шум и опасное позвякивание клинка о клинок.

— Они дерутся, — произнесла Жизлен, холодея от ужаса.

— Тони сумеет защититься и не убьет Николаса, — успокоила ее Элин. — Давай помолимся.

— Я давно разучилась молиться.

— Напрасно, тебе стоит снова попробовать. Показывай, где твоя комната, и я все сложу, пока ты будешь читать письмо.

Жизлен хотелось побежать вниз и встать между мужчинами. Но Элин была выше, сильнее и решительней. Она толкнула дверь спальни, и, втащив за собой Жизлен, усадила ее в кресло и протянула ей скомканный листок.

Жизлен, ничего не понимая, смотрела на незнакомый почерк и думала лишь о том, что может случиться внизу. Элин, достав саквояж, деловито наполняла его одеждой.

— Кто мог узнать, где я? — недоумевала она, не решаясь начать читать потому, что ее охватил страх. Письмо было адресовано гражданке Жизлен де Лориньи, зловещее обращение. Кто мог знать, куда она исчезла? Она обманула даже толстую Марту из «Красного петуха».

Дрожащими руками она расправила мятый листок. Старый Скелет не умел ни читать, ни писать, но он знал, где найти священника, желающего заработать несколько су. Выяснить, куда она уехала, мог только он. От Старого Скелета невозможно было скрыться.

Когда она подняла голову, по щекам текли слезы.

— Мой брат жив, — сказала она и голос ее дрогнул, — он нашелся.

Элин, прекратив свое занятие, удивленно спросила:

— У тебя есть брат?

— Он живет в маленькой французской деревушке, в горах. Я должна ехать к нему, Элин.

Это необходимо, — она поднялась и вытерла слезы.

Элин не колебалась ни минуты.

— Естественно, — согласилась она и оглядела саквояж, который как раз только что закрыла. — Не знаю, уместятся ли в экипаже все вещи…

— Что ты имеешь в виду? — изумленно спросила Жизлен.

— Я поеду с тобой. Я привыкла к дороге, пока мы с Тони гонялись за тобой, и не намерена отпускать тебя одну. Я же знаю, как ты боишься возвращаться во Францию. Если я буду рядом, тебе будет хоть немного спокойнее.

Жизлен с усилием улыбнулась. Наивная Элин едва ли сумеет защитить ее от темных сил, которые угрожают ей на родине, — по сравнению с Жизлен она просто ребенок. Но Жизлен ужасно любила ее за решительность.

— Нет, — сказала она твердо. — Твой молодой муж ни за что такого не потерпит.

— Ты не хочешь разрешить ему поехать с нами?

— Ни в коем случае. Я должна ехать одна. В письме Старого Скелета действительно говорилось, что она должна приехать в маленькую горную деревню под названием Лантс без спутников, иначе шансы увидеть брата будут ничтожно малы. Элин пожала плечами и улыбнулась.

— Говорят, разлука делает любовь крепче, — сказала она. — Тони меня простит.

— Ты со мной не поедешь.

— Если ты не позволишь мне поехать с тобой, я прямо сейчас побегу вниз и все расскажу Николасу. Думаешь, тебе удастся уехать, если он узнает?

Жизлен смотрела на нее в немой растерянности.

— Ты стала очень властной и еще более решительной, Элин, — пробормотала она,

— Любовь творит чудеса, — ответила ее подруга.

— Тогда как же ты можешь оставить его?

— Он знает, что я в неоплатном долгу перед тобой. Он поймет, — сказала Элин упрямо.

Жизлен лихорадочно искала еще доводы, еще причины, чтобы остановить ее, но в конце концов сдалась. Ей оставалось только признать, что она нуждается в Элин, — ей предстояло не только ступить на землю, на которую она поклялась больше никогда не ступать, но и оставить Николаса. Больше Жизлен не колебалась.

— Выкини половину вещей, — приказала она, — если ты решила отправиться со мной, будь готова к тому, что ехать придется быстро и налегке.

— Я была уверена, что ты со мной согласишься, — обрадовалась Элин.

Раненый Николас, забившись в угол, посматривал поочередно то на свою кровоточившую руку, то на сэра Энтони Уилтона-Грининга. Тони был не в лучшем состоянии. Он занял угол напротив, и, если бы клинок чуть глубже вонзился в его правую руку, едва ли она бы сохранила подвижность.

— Вы владеете шпагой лучше, чем я предполагал, — пробурчал Николас.

— Но вы ведь и не хотели меня убивать, правда, Блэкторн? — Тони весело присвистнул. — Девушка влюблена в вас, я предан вашей сестре, и вся эта драка — пустое дело. Почему бы вам на ней не жениться? Вы бы избавили всех нас от множества хлопот.

— Сомневаюсь, что я ей нужен, — сквозь зубы процедил Николас, прислоняясь темноволосой головой к стене и глубоко вздыхая. — Жизлен уверена, что я погубил ее жизнь, и отчасти она права. Если бы она сделала глупость, и вышла за меня замуж, то я бы окончательно лишил ее надежды на счастливую жизнь. Проклятие безумных Блэкторнов, вы же знаете.

— Мне осточертело слышать про безумных Блэкторнов, — равнодушно ответил Тони. — Я не сомневаюсь, что у вас была целая куча помешанных предков, и вы, конечно, сделали все, что было в ваших силах, чтобы тоже не ударить лицом в грязь. Но это вовсе не значит, что вы не способны измениться. Если захотите.

— А зачем?

— Но, по-моему, все ясно. Почему бы вам ей не признаться?

— В чем?

— Что вы любите ее, дружище. Мне это стало очевидно, после того как я наблюдал вас вместе всего несколько минут. Вы считаете, что она все знает, но, могу поклясться, что вы ей ни разу этого не сказали.

— Вас это не касается.

— Касается, раз вы решили проткнуть меня шпагой, — не отступал Тони, — если вам действительно хочется жениться на этой девушке, скажите ей, что любите ее. Поверьте, это куда проще, чем вам кажется.

Подобная настойчивость заставила удивиться даже бесстрастного Николаса.

— Это что-то вроде отеческого совета? Жаль, что наш разговор не состоялся до того, как я попытался вас убить.

— Не имеет значения, дорогой друг. Я и не ждал от вас ничего другого, — Тони небрежно махнул рукой, — но если вы все же готовы послушаться меня, то я бы на вашем месте не откладывал. Подниметесь наверх и скажите ей всю правду.

Глаза Николаса снова сузились от подозрительности.

— Вы убеждены, что не заинтересованы лично?

— Я очень, очень заинтересован. Если Жизлен не захочет остаться с вами, я буду вынужден взять ее с собой, и тогда она будет третьим лишним во время чудесного медового месяца, и вы, возможно, снова захотите проткнуть меня насквозь. А я не убежден, что смогу еще раз легко от вас отделаться.

Николас заставил себя подняться, и, прислонившись к стене, старался успокоиться.

— Она никуда не поедет, — сказал он.

— Вы должны сказать ей «пожалуйста», — осторожно посоветовал Тони.

Наконец, решившись, Николас направился к двери, и столкнулся с озабоченным Трактирщиком.

— Вам это едва ли понравится, Блэкторн, — сказал он, — они обе уехали.

ФРАНЦИЯ

23

Двум женщинам понадобилось чуть больше недели, чтобы добраться до места. От границы до горной деревушки Лантс они ехали два дня, и Жизлен твердила себе, что ради того, чтобы спасти брата, она готова пробыть во Франции сколько потребуется. Италию они миновали быстро, проделав большую часть пути верхом.

Во Франции все было иначе. Как только они подъехали к границе, Жизлен решила принять меры предосторожности. Они надели на себя простую одежду и обменяли лошадей на крестьянскую повозку. Они ночевали в амбарах, канавах, ели хлеб, сыр и пили кислое красное вино, а если какой-нибудь мужчина имел глупость к ним приблизиться, Жизлен тут же ставила его на место, произнося парочку подходящих слов. Она была настроена непримиримо, — она потеряла Шарля-Луи, она отказалась от Николаса, человека, которого любила. Если она сумеет найти брата, то у нее появится надежда снова жить в согласии с собой и окружающими. Она преодолеет любые препятствия и вернет себе того, на кого сможет излить всю любовь, которую научил ее снова испытывать Николас.

— Что бы ни случилось, не произноси ни слова, — велела она Элин, когда они остановились возле дверей маленькой гостиницы, которая, судя по всему, была здесь единственным заведением подобного рода.

— Ты — моя двоюродная сестра из Дьеппа, дурочка, не умеющая говорить.

— Но почему? — возмутилась Элин, — я отлично говорю по-французски.

— Ты говоришь, как аристократка, простые люди говорят на другом языке. Кроме того, хоть твой французский действительно беглый, тебя выдает английская интонация. — Она посмотрела на подругу и заставила себя улыбнуться, — ты сама настояла на том, чтобы поехать со мной.

— Я не могла отпустить тебя одну. Я нужна тебе, хотя тебе кажется, что ты ни в ком не нуждаешься, а на самом деле тебе нужны люди.

— Да, — согласилась Жизлен, глядя на гостиницу, где ей предстояло все выяснить. — Мне нужны помощники, — она подумала о Николасе — обиженном мальчике, свирепом мужчине, нежном любовнике, душе столь же одинокой, как и она сама. Она стремилась к нему всем сердцем, всем своим существом знала, что так теперь будет всегда.

— Мы зайдем в эту таверну? — шепотом спросила Элин, явно стараясь не показать волнения. Жизлен удивленно на нее посмотрела.

— Чего ты испугалась? Не волнуйся, ты очень смешная, а оттого, что одежда тебе мала, ты выглядишь еще глупее. Если бы от тебя еще плохо пахло… жаль, что мы не прихватили с собой навозу.

— Ну что ж, хорошо, что тебе смешно, я постараюсь не подпускать никого близко и не разрешу себя обнюхивать.

— Ну, конечно, смешно, — ответила Жизлен. — Один человек сказал мне как-то, что можно либо смеяться, либо плакать. А я уже наплакалась вволю.

Вероятно, что-то в ее голосе выдало ее.

— А как насчет Николаса?

— А что Николас? — спросила она как ни в чем не бывало. — Он сейчас уже понял, что сумел легко от меня избавиться. Ему совершенно ни к чему чувствовать себя ответственным за меня. Он может продолжать жить, как жил прежде.

— Ты полагаешь, у Николаса есть чувство ответственности? — искренне изумилась Элин. — Жилли, ты пробыла с этим человеком достаточно долго и, конечно, знаешь его теперь лучше, чем я, но ты ему не безразлична.

— Я знаю его лучше, чем он знает себя. И я должна спасти его от него самого.

— Это ты умеешь, — согласилась Элин. — Ты спасла меня, пыталась спасти брата, так может, ты сумеешь использовать свои способности и с большей пользой?

Жизлен робко улыбнулась.

— Спасу себя, ты хочешь сказать? По-моему, это дело не стоящее.

Жизлен расправила плечи. Был прохладный весенний вечер, а ветхая одежда плохо защищала от холода. Если бы они могли погреться у очага, съесть по свежей лепешке, они бы ощутили райское блаженство. Но сперва надо было найти Старого Скелета.

— Пошли, Агнес, — обратилась она к Элин.

Элин недовольно поморщила нос.

— Лучше бы ты выбрала другое имя, это даже по-французски звучит по-дурацки.

— Чем глупее, тем лучше, Агнес. А теперь тише. Кто-нибудь может услышать, — они вошли в убогое помещение. — Постарайся держаться понеуклюжей, — прошептала Жизлен, и Элин послушно понурила голову и споткнулась о грубый деревянный порог.

Жизлен почувствовала, что у нее от страха вспотели ладони. Франция заставила ее снова испытать ужас, который, как ей казалось, остался в прошлом. Безымянная гостиница оказалась немного беднее «Красного петуха», места, которое она столько лет считала своим домом, и у нее вроде бы не было причины бояться.

Сразу же заметив хозяина, быстроглазого и ловкого, Жизлен направилась к нему, таща за собой Элин.

— Нам не нужны работники, — огрызнулся он, прежде чем она успела заговорить, — лучше вам узнать в монастыре — там часто нанимают людей на день. Если, конечно, вы не хотите заработать пару су, лежа на спине. Тогда, ясно, в монастыре вам делать нечего, — добавил он, нахально ухмыльнувшись.

— Мы не ищем работу, — ответила Жизлен, переходя на язык парижских улиц, который, правда, немного отличался от наречия здешних мест, но зато не выдавал ее принадлежности к высшему классу.

— Я ищу одного человека.

— Здесь их вон сколько, chиrie, — ответил хозяин, обведя рукой зал, полный посетителей, — ищи.

— Мне нужен старьевщик из Парижа.

— Из Парижа? Я понял по твоему выговору откуда ты. Ты, должно быть, говоришь о Старом Скелете. Мы его сюда не пускаем. Он грязный еврей. Чего тебе от него нужно?

Она давно придумала, что ей ответить, еще по дороге из Венеции.

— Он мне кое-что задолжал.

— Ты хочешь получить деньги с еврея? Ты, наверное, такая же безмозглая дурочка, как твоя подружка, — усмехаясь ответил хозяин, — и потом, у него нет денег. Он спит на улице и почти всегда голоден.

— У него есть то, что принадлежит мне, — твердо ответила Жизлен, — но не представляет ценности ни для кого другого. Я и моя бедная сестра проделали далекий путь, чтобы это добыть. Вы знаете, где его найти?

— Иногда он кормится в монастыре. Может, вы и отыщите его там. Идите вверх по улице, потом свернете на тропинку, а там увидите ворота. Они не открывают женщинам. Добрые братья благочестивы — они вполне могут подумать, что дьявол подослал к ним двух таких милашек, как вы. — Его глаза стали масляными, когда он вгляделся в Элин. — Может, хочешь оставить свою сестрицу здесь? Она не дурнушка, вполне сумеет заработать себе еду и место, чтобы переночевать.

— Нет, — ответила Жизлен, надеясь, что Элин не понимает диалекта, на котором говорил этот человек, — она несчастное создание и ничего не соображает.

— Еще лучше.

— Нет, — повторила Жизлен, хватая Элин за руку. — Она пойдет со мной.

— Как хочешь, — хозяин пожал плечами, — если передумаешь, я готов помочь тебе.

Элин дрожала, пока Жизлен уводила ее из темного и дымного помещения. Когда они, наконец, очутились на улице, она, набрав побольше воздуха, прошептала:

— Это было ужасно.

— Я надеялась, что ты не поймешь, — ответила Жизлен, ведя ее за собой по пустынной улице.

— И все эти мужчины, которые оглядывали нас, были просто отвратительны, особенно один, в углу. Ты его не заметила? Я еще никогда не видела таких черных, жестоких глаз.

— Я не обратила внимания, — сказала Жизлен. — Они все похожи, но чаще всего безобидны.

— Тот в углу не похож на безобидного, и не похож на всех остальных. Во-первых, он лучше одет, и потом он так внимательно наблюдал за нами. Мне стало не по себе.

Жизлен замедлила шаг и, сдерживая нетерпение, сказала:

— Я не могу остановиться на полпути, Элин, тем более, если мой брат совсем рядом. Я должна найти Старого Скелета, — он один знает, где Шарль-Луи. Если хочешь, мы найдем место и ты сможешь спрятаться, пока я буду его искать…

— Я иду с тобой, — проговорила Элин, собираясь с духом, — но ты не думаешь, что твой брат мог быть в гостинице…

— Шарль-Луи светлый блондин. Все мужчины в гостинице были темноволосы, это я сразу отметила.

— Почему ты не спросила хозяина о брате?

Жизлен покачала головой.

— От старых привычек не так легко отделаться, я давно научилась никому не доверять. Я не знаю, в опасности ли Шарль-Луи, но я не могу рисковать. Поторопись Элин, я не могу больше ждать.

Тропинка, которая вела к монастырю, оказалась узкой и извилистой. Ворота, когда они подошли, были заперты, а колокольчик, в который позвонила Жизлен, отозвался зловеще и тоскливо.

— Никто не ответит, — донесся из кустов надтреснутый старческий голос, и через секунду в сгущающихся сумерках Жизлен узнала знакомую, скрюченную фигуру Старого Скелета.

— Вот мы и встретились, Жизлен. Ты долго сюда добиралась.

Мгновение Жизлен не двигалась, а потом бросилась к нему и обняла.

— Твое письмо долго искало меня, старый друг.

— Кто эта девушка? — сказал он, показав на Элин. Старый Скелет должен был знать все.

— Моя подруга. Она привезла мне письмо. Где Шарль-Луи, Старый Скелет? Он еще в Лантсе? Здоров? Хочет меня видеть?

— Он здесь, — ответил старик, тяжело опускаясь на камень, — и вполне здоров, как мне кажется. Он ждет тебя.

— Но где же он?

— А как ты думаешь, Жизлен? — и он указал рукой в сторону глухой монастырской стены. — Он там, он там уже десять лет.

Лицо хозяина гостиницы стало подобострастным, когда сидевший в углу посетитель, поднявшись с места, подошел к нему.

— Я сделал, как вы велели, мсье, — поторопился сказать он, боязливо оглядываясь по сторонам. Эти новые господа из правительства оказались хуже прежних. Те не жалели чаевых, уже не говоря об улыбках. А этот правительственный чиновник из Парижа заставлял его холодеть от страха. Ни одного лишнего су, ни одного лишнего слова, а его вкрадчивый голос явно таил в себе угрозу. — Я сказал им, чтобы поднимались вверх, к монастырю. Они наверняка найдут там еврея.

— Надеюсь, ты не сказал, что я поджидаю девчонку?

— Как можно! — ответил хозяин голосом, в котором слышалось праведное возмущение. Я сделал все в точности, как вы приказали, ваша милость. Пришлось столько времени ждать…

— Слишком долго, — ответил человек, но наконец дождались. Приготовь мою карету.

— Уже темнеет, мсье.

— Я слишком долго сидел в этой вонючей дыре, — любезно ответил ему постоялец.

— Вы заберете женщин с собой?

— Только маленькую. Идиотку можешь взять себе, как вознаграждение за хлопоты. Хотя, не исключено, что она не та, за кого себя выдает.

— Я счастлив, что вы нашли возможным остановиться у меня. Могу ли я узнать ваше имя?

— Не знаю, зачем это тебе, — ответил постоялец, — но меня зовут Мальвивэ.

Хозяин снова поклонился.

— Вы оказали нам большую честь, месье, — повторил он. — Все будет сделано.

Улыбка Мальвивэ была холодной и отталкивающей.

— Не сомневаюсь, — ответил он.

Со стороны, где находились подсобные помещения, монастырь Святого Ансельма не был огорожен стеной. Старый Скелет пробирался в сумерках по горной дорожке с ловкостью горного козла, а Жизлен и Элин, спотыкаясь, едва поспевали за ним. Немного не доходя освещенного входа, он остановился и, протянув руку, остановил Элин.

— Мы подождем тебя внизу, — сказал он Жизлен, — что-то тут мне не нравится. Я так и не знаю, почему мне вдруг сообщили, где твой брат, хотя я пытался разыскивать его годами. Кому могло понадобиться, чтобы я, а значит, и ты узнали? И я не понимаю, зачем? Будь очень осторожна, малышка. У тебя есть нож?

— Шарль-Луи не может причинить мне зла.

— Он нет, — согласился Скелет, — но есть и другие, те, кто ждет и наблюдает. Когда ты вернешься, я расскажу тебе кое-что. Ты изменилась. Ты больше не ищешь смерти. Мои старые глаза видят, что ты нашла то, что заставляет тебя жить. Но будь осторожна. Во Франции до сих пор нельзя никому верить. Мы спустимся вниз и будем настороже.

Жизлен обняла и крепко прижала к себе его костлявое старое тело.

— Не знаю, как я смогу тебя за все отблагодарить? — прошептала она. Старик пожал плечами, скрывая смущение.

— Я беспокоился о тебе. Хорошо, если мне удалось тебе помочь. Не жди слишком многого, детка. Ты увидишь, он стал другим.

— Прожив здесь десять лет — я понимаю. Он захочет уйти со мной?

— Ты спросишь сама. Пойдемте, мадам, — мы постараемся, чтобы никто не испортил этой счастливой встречи.

Жизлен смотрела, как они исчезали за густым кустарником, брезгливая Элин старалась, чтобы ее крестьянская юбка не касалась грязных лохмотьев Скелета. Однако ее старый приятель, вероятно, не обращал на это внимания, потому что до Жизлен донесся его скрипучий голос. Обратившись к Элин, он спросил:

— Вы никогда не думали о том, чтобы поработать на улицах, мадам? Женщина вашей комплекции дорого стоит, можете поверить.

Жизлен улыбнулась, несмотря на страх, который теснился в ее груди. Она смотрела в сторону монастырской кухни и задавала себе множество вопросов. Что если Шарль-Луи изменился до неузнаваемости? Может ли он говорить? Оправился ли после всего, что они пережили, или по-прежнему несмышлен, как ребенок? Знает ли он, чем она занималась? Ненавидит ли ее за это? Или, может, это и вовсе не он?

Дверь подалась, хотя руки у нее дрожали. В кухне был всего один монах. Он склонился над большим чугунком, стоящим на плите, и что-то помешивал, целиком погруженный в свое занятие. У него было красивое, благородное лицо, смутно кого-то ей напоминавшее. Он был среднего роста, худощав и двигался с определенным изяществом, его обрамлявшие тонзуру волосы были светлыми и золотистыми. А потом он обернулся, почувствовав, что кто-то за ним наблюдает, и Жизлен взглянула прямо в красивые, живые и умные карие глаза Шарля-Луи.

— Жизлен, — произнес он, погрубевшим голосом и улыбнулся.

Она бросилась к нему, громко всхлипывая, обняла, и стала ощупывать, словно хотела убедиться, что он настоящий.

— Это ты, — бормотала она сквозь рыдания, — это и в самом деле ты.

— Ну конечно же, — ответил он, прижимая ее к себе, — я уже много лет здесь, и мне не грозит никакая опасность.

Вдруг, рассердившись, Жизлен оттолкнула его.

— Почему ты не дал мне знать? Почему не написал ни строчки? Я чуть не сошла с ума от горя и отчаяния! Как ты мог допустить, чтобы я поверила, что ты умер? Кроме тебя, у меня никого нет!

— Не правда, Жизлен, — мягко сказал ей брат, — ты есть сама у себя. Я никогда не встречал человека сильнее тебя. Я знаю, что ты сделала ради меня, но, чтобы мы оба выжили, нам надо было перестать заботиться друг о друге, — он ласково погладил ее по щеке. — Я убежал от Мальвивэ и его людей и скитался по городу, пока добрые люди не подобрали меня и не взяли с собой. Прошло много времени, прежде чем я вспомнил, кто я такой и откуда. Я пробыл здесь целый год и только потом заговорил. Я не знал, как мне тебя найти, и в конце концов решил, что так будет лучше. Ты должна была жить, не думая, что на тебе лежит забота о младшем брате.

— Черт бы тебя побрал, Шарль-Луи, — это должна была решить я сама!

— Старшая сестра всегда главная, да? — улыбнулся он, — ты бы не смогла принять верное решение. Потому я и сделал это вместо тебя. Я обрел мир, который не надеялся обрести. А ты?..

Жизлен покачала головой и заставила себя улыбнуться, хотя слезы и застилали ей глаза.

— У меня все хорошо, — сказала она, преодолевая душевную боль, которую причиняли ей воспоминания о Николасе Блэкторне. — Так почему же все-таки ты решил сообщить мне, где живешь?

— Я не сообщал. Я считал, что тебе лучше считать, что я умер. Шарля-Луи, которого ты когда-то знала, больше нет. Я брат Мартин, первоклассный повар, — сказал он, показывая на плиту. — Вероятно, это семейный талант. Правда, мама пришла бы в ужас?

Жизлен тоже улыбнулась, подумав о том, что сказала бы их мать, женщина не чуждая сословных предрассудков.

— Тогда как получилось, что я оказалась здесь?

Шарль-Луи пожал плечами, и Жизлен показалось, что его безмятежные глаза стали вдруг настороженными.

— Это-то меня как раз и беспокоит и Старого Скелета тоже. Я был поражен, когда он явился сюда. Он и сам толком не знает, откуда стало известно, где я. Кто-то сказал кому-то, тот передал другому. Старик очень подозрителен и недоверчив, ты сама знаешь, и он думает, что все неспроста.

Жизлен не покидало ощущение опасности с тех пор, как они уехал из Венеции, но она склонна была связывать его с тем, что покинула Николаса. Теперь же у нее вполне могли появиться более очевидные поводы для волнения.

— Ты кого-то подозреваешь? — спросила она.

— Уезжай из Лантса, из Франции, как можно скорей и незаметней, у меня дурное предчувствие, ma seur, а дурные предчувствия меня, увы, никогда не обманывают.

— Ну, а как же ты?

— Я? Мне здесь хорошо, и лучше не будет нигде. Никто здесь меня не найдет — церковь сейчас защищает и от государства. Не волнуйся обо мне, ты должна позаботиться о своей безопасности.

— И я больше никогда тебя не увижу? — помолчав спросила Жизлен.

— Так будет спокойней. То, что было в прошлом, — позади. У меня своя жизнь, я здоров и спокоен. Ты должна устроить свою.

Вот и все, что она обрела и утратила, проявив благородство. Жизлен хотелось плакать, кричать, умолять. Она потеряла однажды брата, и не хотела терять снова. Она потеряла Николаса, она не могла опять потерять все. Она не рискнула дотронуться до него, обнять на прощание.

— Мне будет тебя не хватать, мой маленький братик, — сказала она.

— Я давно тебя перерос, — ответил он, улыбнувшись, — иди с Богом.

Ей хотелось крикнуть ему, что она потеряла веру в Бога. Но ведь что-то, чего она даже не могла представить себе, принесло ему успокоение, и за это она возблагодарила Его. Ничего не ответив брату, Жизлен наклонилась над чугунком, и взяв ложку, запустила ее в весело булькавшее на огне варево.

— Маловато соли, брат Мартин, — сказала она, как ни в чем не бывало. — Да хранит тебя Господь!

Выскочив из кухни в сгустившуюся тьму, чтобы успеть сдержать предательские слезы, Жизлен бежала по тропинке между деревьев, оставляя позади своего вновь потерянного брата, и позабыв об опасности.

— Жизлен счастлива, мадам? — осторожно спросил Старый Скелет у Элин.

Элин устроилась на камне у ворот монастыря, стараясь насколько возможно, чтобы не показаться невежливой, держаться в отдалении от Старого Скелета. Она чувствовала себя с ним неловко, ее смущали его слишком зоркий взгляд, его лохмотья и к тому же он принадлежал к расе, которую принято было презирать. Правда, здесь, в темноте, в чужой стране, где на каждом шагу их подстерегала опасность, она понимала, что детские предрассудки могут ей только навредить. Но дурные привычки непросто искоренить. И, кроме того, почему она должна так уж всего бояться, наверное, она сама себе внушила неоправданный страх.

— Счастлива? — переспросила она, размышляя, — могла бы быть.

Старый Скелет вздохнул.

— Упрямится? Она всегда была с норовом. Хорошо, что у нее есть друзья. Вы, например. Правда, похоже, вы не совсем в своем уме, раз уж поехали с ней во Францию. Такая благородная английская леди…

— Вы же сказали, что я бы вполне могла подзаработать на улице, — удивилась Элин.

Старик рассмеялся.

— Могли бы, но вы стоите не меньше и в гостиной. Вы ее близкая подруга?

— Да. И мой муж, и мой двоюродный брат, Николас… — Элин запнулась.

— Двоюродный брат? Наверное, это человек, которого она любит.

— А почему вы думаете, что она влюблена?

Старый Скелет покачал головой.

— Я ее вижу насквозь. Я могу только надеяться, что она не станет уж очень противиться. Она… — он замолчал и прислушался, — кто-то идет. Элин соскользнула с камня.

— Кто?..

— Слушайте меня, — старческий голос стал твердым, — спрячьтесь, и что бы ни случилось, не показывайтесь. Вам, возможно, придется бежать за подмогой. Если произошло то, чего я опасался, то никому не станет легче, если вас тоже убьют.

— Тоже? А кого могут убить? — прошептала перепуганная Элин.

— Если нам повезет — никого. Но я чувствую, что удача нас покинула. Прячься, глупая английская девчонка. Прислушивайся и жди. Если хочешь помочь, прячься скорей.

Элин нырнула в кусты. Порвав платье и исцарапав лицо и руки, она улеглась на живот прямо в грязь и замерла, вдыхая сырой запах весенней земли. Старый Скелет остался один на дорожке,

Она нисколько не удивилась, когда появился мужчина, которого она испугалась в гостинице, и обратилась в слух, стараясь разобрать простонародный французский, так сильно отличавшийся от тех округлых фраз, которым обучала ее гувернантка мисс Плимпсон.

Вспомнив сейчас о чинной мисс Плимпсон, она чуть не захохотала, и ей пришлось укусить себя за руку. «Прислушивайся и жди», — приказал ей старик, и, пожалуй, ничего другого ей и не оставалось.

— Где они, старик? — спросил незнакомец.

— Уехали, — без колебаний ответил Скелет, — я так и знал, что это ты, Мальвивэ. Я догадался, когда услышал о смуглом приезжем из Парижа, хоть ты и старался не попадаться мне на глаза.

— Это не сложно. Тебя не пускают в приличное общество.

— Это ты-то приличное общество? Что тебе нужно от Жизлен?

— У нее ко мне должок, и я очень хочу, чтобы она заплатила. Заплатила сполна, душой, телом и кровью. Ты помог мне, старик. Странно, что ты сразу не догадался, чья это затея:

— Я стар, — печально ответил Скелет, — слишком стар, чтобы жить.

— Не спорю, — ответил собеседник, надвигаясь на него, и не прошло и мгновения, как Старый Скелет рухнул на землю.

Элин еще глубже впилась зубами в свою руку, чтобы подавить готовый вырваться у нее крик. Она ощутила на губах вкус собственной крови и грязи.

Страх сковал ее, и она подумала, что случилось самое страшное.

Она ошиблась. Человек подошел к камню, на котором она не так давно сидела, расправил свою дорогую коричневую накидку и приготовился ждать. Он ждал недолго. Через несколько минут из-за деревьев появилась Жизлен, не подозревавшая, что попалась в ловушку.

Она остановилась, как вкопанная, увидев перед собой распростертое на земле безжизненное тело Старого Скелета, и человека, который сидел возле него на камне.

— Мальвивэ? — спросила она хриплым голосом, и попятилась.

— Он самый. Ты ведь считала, что убила меня? Ты плохо знаешь простолюдинов, гражданка. Нас трудно убить.

Не слушая его, Жизлен опустилась на колени возле тела Старого Скелета и коснулась его с большой нежностью.

— Не так уж трудно, как я посмотрю.

— Он сделал свое дело. А где твоя английская подружка? Я не хочу терять ее из виду. Она может устроить мне неприятности. Я занял высокий пост в правительстве в последние годы и приложил для этого немало усилий. Власть моя почти безгранична, но я осторожен. Это маленькое приключение я предпринял тайком, дело касается только меня, и мне ни к чему, чтобы мои покровители об этом узнали. Жажда мести — свидетельство слабости, а Мальвивэ известен как человек, который никогда не бывает слабым.

— Она уехала, — ответила Жизлен.

— Не лги. Как могла выбраться в одиночку из этой горной деревушки знатная англичанка?

— Вы ее не найдете. Это ведь вы все затеяли?

— Конечно. Мне было не так уж просто тебя отыскать. Я даже чуть не бросил — старый еврей был упрям, из него не удалось ничего вытянуть, хотя я был уверен, что он знает, где ты. Толстуха в гостинице тоже ничего не сказала, даже перед смертью.

— Вы убили Марту?

— Она предала свое сословие, — оборвал ее Мальвивэ, — я почти перестал надеяться, и тут вспомнил о твоем братце. Его оказалось легко найти. А дальше я придумал, как подстроить тебе ловушку. Это заняло больше времени, чем я рассчитывал, но я научился быть терпеливым.

— Вы хотите убить меня? — спросила Жизлен, и Элин показалось, что она произнесла эти слова безразлично.

— Конечно, нет. Я увезу тебя в Париж.

— Вам придется убить меня.

— Возможно, дойдет и до этого, я всегда смогу доказать, что ты совершила не одно преступление против республики. Ты и твой брат-святоша. Мадам Гильотина давно скучает. Ей всегда можно снова дать работенку.

— Брата вы не посмеете тронуть! — ледяным тоном сказала Жизлен.

— Все еще защищаешь его? Со мной легко договориться. Карета ждет у подножия холма. Не поднимай шума, и я обещаю, что твой брат кончит дни в мире. Он меня не интересует, я не трогал его десять лет.

— А я?

— А тебя я хочу заставить пожалеть о том, что ты встретилась со мной.

Элин не могла ничем ей помочь. Старый Скелет не зря предупредил ее, и если она сейчас выдала себя, то сделала бы только хуже. Ей была видна маленькая, гордая фигурка Жизлен, и она услышала, как, кивнув в знак согласия, она спросила:

— Могу я взять с собой саквояж?

— Если там такие же лохмотья, как на тебе, то они тебе не понадобятся, любовница Мальвивэ должна выглядеть прилично, по крайней мере на людях.

— Там нет ничего ценного, — произнесла Жизлен с обманчивой любезностью, — несколько платьев, и еще травы, которые я использую, когда готовлю.

— Жаль, что я не зашел к тебе, когда услышал, что ты в «Красном петухе», — хмыкнул Мальвивэ, — но мне тогда было не до тебя, я пробивал себе дорогу. То, что ты умеешь готовить — это хорошо.

Я не ел как следует с тех пор, как приехал в эту глушь.

В лунном свете улыбка Жизлен казалась зловещей.

— Я могу приготовить что-нибудь вкусное, — негромко сказала она, и Элин показалось, что на нее повеяло ледяным холодом.

24

Элин лежала в кустах, застыв от ужаса. Она потеряла счет времени, стало совсем темно, взошла луна, и поднявшийся неожиданно ветер сбрасывал на нее с деревьев последние прошлогодние листья.

— Ты… еще здесь… девочка?

Она выскочила из укрытия, и подбежав к скрюченному телу, склонилась над ним, и взяла костлявую руку Скелета в свою.

— Вы живы, — всхлипнула она, — я подумала, он убил вас…

— Почти, — ответил старик. Слова застревали у него в горле, глаза его подернулись пеленой и закатились.

— Ты должна бежать за подмогой…

— Я постараюсь перевязать вас.

— Не для меня, глупое создание. Со мной все кончено, и я давно к этому готов, — он кашлянул, и изо рта у него вытекла струйка темной крови. — Ты должна помочь Жизлен. Я думал, я успею предупредить, что Мальвивэ жив и что это его затея. Он не способен прощать. Он приходил ко мне много лет назад, чтобы узнать, жива ли она, и я ответил, что она умерла. Я думал, он поверил. Нельзя недооценивать врага — вот урок, который должен усвоить каждый.

— Да, сэр, — всхлипнула Элин, гладя его руку.

— А теперь иди. Не стоит жалеть полумертвого старьевщика, тем более что он еврей. — Старый Скелет вздохнул. — Иди за подмогой, только не в гостиницу, там собралась шайка воров и негодяев. Мне ты не поможешь — моя рана смертельна, и я недолго протяну. Сейчас я даже не чувствую боли, мне только чертовски холодно. Иди, оставь меня.

— Нет, — ответила Элин, снимая рваную шаль, которой она обмотала плечи и накрывая ею несчастного умирающего.

— Не будь дурой, — простонал он, — я же сказал, ты мне не поможешь. Я скоро умру. Твой долг — спасти Жизлен.

Элин больше не колебалась. Она снова взяла его костлявую руку и почувствовала, что она холодна, как лед. Прижав ее к себе, она сказала:

— Никто не заслуживает того, чтобы умирать в одиночестве, Жизлен наверняка бы захотела, чтобы я осталась.

— Ты такая же упрямая, как она. Господи, спаси меня от упрямых христианок, с их чувством долга, — он замолчал, и его жалкое тело содрогнулось, — ну что ж, тогда оставайся, — простонал он, — в конце концов так и впрямь легче умереть.

Когда они нашли Элин, она стояла на коленях, все еще держа безжизненную руку и оплакивая умершего. Она слышала, как они приближались, но было уже поздно убегать и прятаться.

— Элин! — это был Тони, сильный, надежный Тони, который, спешившись, заключил ее в свои объятия. — Я готов тебя задушить! — сказал он, покрывая поцелуями ее заплаканное лицо, и прижимая к себе с такой силой, что ей показалось, у нее вот-вот треснут ребра.

— Если ты еще выкинешь что-нибудь подобное, я тебя поколочу, клянусь, что поколочу, попомни мое слово. Мы чуть не рехнулись, пока искали вас, черт побери, Элин… — он прервал свою гневливую тираду, целуя ее в губы.

— Это, конечно, весьма трогательно, — послышался знакомый язвительный голос, но на этот раз за внешним спокойствием его обладателя явно скрывалось волнение. — Над чьим телом ты столь горестно тут рыдала? И где Жизлен?

— О, Боже, Тони, он увез ее! — воскликнула Элин, освобождаясь от его объятий.

— Кто увез? — строго спросил Николас.

— Один человек… он убил Старого Скелета.., — заикалась Элин, показывая на лежащее в грязи тело.

— Говори толком! — вскричал Николас, теряя терпение, — какой человек? Куда увез?

— Его имя Мальвивэ. Я не знаю точно, когда они уехали, может быть, несколько часов назад. Он сказал, что его ждет карета, я пряталась за кустами, и я не все слышала…

— Мальвивэ, — повторил Николас, и его тихий голос был страшен, — она думала, что он мертв.

— Вероятно, оказалось что это не так, — сказал Тони, снова прижимая к себе Элин.

— Да, — ответил Николас, и его лицо исказила поистине зловещая улыбка. — Это удовольствие предстоит мне. И после этого кто-то еще будет утверждать, что Господь не справедлив? Куда они поехали? В Париж?

— Я не знаю, но думаю, да. Но что делать со Старым Скелетом? — содрогнувшись, спросила Элин, — мы не можем оставить здесь его тело.

Николас молча развернул лошадь и во весь опор погнал ее по узкой тропинке, не думая об опасности.

— Блэкторн, стойте! — крикнул ему вдогонку Тони, но Николас уже скрылся из вида. Тони, обернувшись, посмотрел на жену.

— Нам придется оставить тело на попечение добрых братьев, — сказал он. — Они найдут его утром, и сделают все, что положено, пойдем, дорогая. Мы должны побеспокоиться о том, чтобы этот безумец не сотворил чего-нибудь непоправимого. Если он погибнет, спасая Жизлен, сомневаюсь, что ей после этого захочется жить.

«Нам ни за что не нагнать карету», — думал Николас. Лошади и без того были загнаны бешеной скачкой, а жеребцу Тони к тому же теперь пришлось выдерживать вес не только хозяина, но и Элин. Николас не предложил взять ее к себе, не старался ехать помедленнее, словно не замечая, что они хотят нагнать его, одержимый стремлением поровняться с каретой Мальвивэ.

Француз, вероятно, был не намерен остановиться и на ночь, и они неслись вслед за ним в темноте, пока лошадь Николаса не рухнула под ним, и он не скатился на землю.

— Опомнитесь, Блэкторн! — крикнул Тони, — вы никому не поможете, если сломаете себе шею.

— Отдайте мне свою лошадь, — потребовал Николас.

— А нам прикажете остаться посреди дороги? Не валяйте дурака.

— Отдайте лошадь, черт побери, или я проткну вас насквозь, — заорал он.

— Послушайте, моя лошадь не в лучшем состоянии, чем ваша. Мы должны добраться до ближайшей деревни и поменять лошадей. Поймите, пока они в дороге, она в безопасности.

— Напрасно вы так думаете.

— Тогда вам придется его убить, ничего не поделаешь, вам не привыкать, — спокойно сказал Тони. — Хватит беситься, будьте благоразумны. Чем дольше мы будем стоять тут и препираться, тем позже догоним их.

— Будьте вы прокляты, — выругался Николас, беря лошадь под уздцы и двигаясь по направлению к смутно брезжившим вдали огням. Гнев и волнение ослепляли его. Мысль о том, что Жизлен, его мужественная, восхитительная Жизлен во власти того, кто продал ее в публичный дом, доводила его до безумия. Он должен убить его, после того как убедится, что она в безопасности, а потом он задаст ей хорошую трепку, чтобы больше не убегала от него.

Ему сейчас необходимо было везение, везение и больше ничего. Просто, чтобы лошадь не захромала, чтобы попутчики не задерживали его, чтобы бешеный бандит не мчался без остановки и чтобы ярость не ослепила его, толкнув на непоправимую ошибку. Жизнь впервые приобрела смысл. Он хотел жить, хотел жить вместе с Жизлен. Хотел жениться на ней, хотел, чтобы она родила ему детей, хотел, чтобы она состарилась рядом с ним. Он хотел покоя, который ему могла принести только она, и если у него этого не будет, то в другом он не нуждается.

Деревня оказалась довольно большой, с двумя гостиницами, и когда они остановились возле первой, Николас не сразу заметил, что во дворе стоит темная карета. Элин остановила его, пока он еще не успел попросить лошадей.

— Мне кажется, это карета того человека, — сказала она.

Николас обернулся и почувствовал, что его кипящая кровь становится ледяной.

— Почему ты так думаешь?

— Я видела такую в Лантсе. Я, конечно, могу ошибаться…

— Наверное, ты права, мне понадобится ваша помощь, Тони.

— Положитесь на меня.

— Постарайтесь задержать людей Мальвивэ, я не знаю, есть ли у него охрана, или он ездит только с кучером. Постарайтесь не подпускать ко мне никого.

— Ты хочешь спасти Жилли? — спросила Элин, соскальзывая с жеребца Тони в его надежные руки.

— Хочу, сестрица, и еще я хочу прикончить Мальвивэ.

— Прекрасно. Я надеюсь, ты заставишь его страдать, — невозмутимо сказала Элин.

Николас горько улыбнулся.

— Ты попала под влияние Жизлен, — заметил он, — рядом с ней все становятся кровожадными. Не волнуйся, он хорошенько помучается.

Найти Мальвивэ и Жизлен оказалось несложно. В гостинице имелась всего одна отдельная комната, и та, по словам хозяина, была занята важным лицом и его спутником в плаще… Но если мсье не сочтет за обиду и пройдет в общий зал…

Мсье не дослушал его, и оттолкнув к Тони, поспешил на второй этаж, перескакивая через две ступеньки, и вытаскивая на ходу шпагу.

Когда Николас распахнул дверь и те двое, что сидели там, подняли на него глаза, гнев ослепил его. Жизлен, похоже, чувствовала себя совсем неплохо, сидя напротив француза со стаканом кларета в руке, и он вдруг подумал, что ошибся в ней, но потом она посмотрела на него, и в глазах ее застыло такое отчаяние и такое торжество, что сердце его сжалось.

Мальвивэ встал, оттолкнув от себя стол, и Николас постарался сосредоточиться. Человек, стоявший рядом с Жизлен, был опасен, это было ясно и дураку. Он был ростом почти что с него, широк в кости, с большими, мясистыми руками, которые скорее всего плохо умели управляться со шпагой, но Николас не знал этого наверняка.

— Я бы не пил этого вина на вашем месте, — произнес Николас, опершись о дверной косяк, — она хорошо разбирается в ядах, и уже испробовала кое-что на мне. Уверяю вас, это очень неприятная смерть, я советую вам предпочесть мою шпагу.

Мальвивэ посмотрел на стакан, который был у него в руке, потом на неподвижное лицо Жизлен и швырнул стакан в камин.

— Я не стану драться с вами, — рявкнул он, — я не знаком с господскими забавами, у меня не было времени играть со шпагой. Если вы хотите получить назад девку, вам придется драться, как дерутся настоящие мужчины.

— И как же, по-вашему, дерутся настоящие мужчины? — спросил Николас, улыбаясь.

— На ножах.

— Нет! — прошептала Жизлен.

— Ваша дама что-то не слишком в вас верит. Я готов проявить великодушие, — уходите, оставьте нас, и я не отдам приказа вас арестовать.

Николас убрал шпагу.

— Я полагаю, у вас есть ножи?

— Николас, не надо, — молила Жизлен, — он убьет тебя.

— Не думаю, — он поймал отвратительный с виду нож, который кинул ему Мальвивэ. — Тони! — позвал он.

— Я здесь, — ответил Тони.

— Последи, чтобы нам не помешали.

— Боитесь проиграть, мсье? — подзуживал Мальвивэ.

— Боюсь, вы будете нечестно драться, Мальвивэ. — Николас снял камзол и пристально вгляделся в противника. Негодяй сделал неглупый выбор. Среди английских дворян не было принято драться на ножах. Но Николас привык делать не то, что принято.

Это была безобразная драка, лишенная как присущей сражению на шпагах ловкости, так и умения, необходимого, чтобы стрелять… Это была кровавая, грязная, пугающая своей жестокостью схватка, и когда Николас наконец приставил к горлу Мальвивэ нож, из раны у него на щеке текла кровь, он с трудом дышал, и рука его онемела.

— Проси пощады, — прохрипел он, — и я отпущу тебя. Глаза Мальвивэ были белыми от ярости.

— Если вы меня не отпустите, вас будут преследовать, вас схватят и отправят на гильотину. Если вы сохраните мне жизнь, я помогу вам спокойно уехать. Вы не хуже меня знаете, что миру вот-вот наступит конец. Это с самого начала был фарс, и только идиоты-англичане могли поверить. Без моей помощи вы не уедете из Франции.

— Может быть, и стоит принять ваши условия, — процедил Николас сквозь зубы, приподнял его и снова бросил на пол. — Присмотрите за ним, — приказал он Тони и, поднявшись на ноги, посмотрел на Жизлен.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я его убивал, правда? — обратился он к ней, — я сохраню ему жизнь, и это будет мой свадебный подарок тебе, но ты должна обещать, что выйдешь за меня замуж.

Жизлен чуть растерянно улыбнулась, глаза ее закрылись и она стала оседать на пол.

— Вот уж не думал, что предложение руки и сердца заставит ее упасть в обморок, — послышался голос Тони, но Николас уже подскочил к Жизлен и успел подхватить ее на руки.

— Это не обморок, черт побери, — сказал он испуганно, — она сама приняла яд.

Жизлен на секунду приоткрыла глаза и снова попыталась ему улыбнуться. — Прости, — прошептала она, — я не думала, что ты успеешь сюда вовремя.

— Пошлите скорее за доктором, — закричал Николас, в отчаянии прижимая к себе ее тело, — она умирает!

— Что случилось? Жилли? —