загрузка...
Перескочить к меню

Любовный узел, или Испытание верностью (fb2)

- Любовный узел, или Испытание верностью (пер. И. А. Забелина) (и.с. Любовь и корона) 1.65 Мб, 502с. (скачать fb2) - Элизабет Чедвик

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Элизабет Чедвик Любовный узел, или Испытание верностью

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

В период с 1154 до 1199 г. продолжалось складывание английской нации, но королевские династии сходили со сцены одна за другой. Единственный сын Генриха I (преемника Вильгельма Завоевателя) утонул в 1120 г. Для того, чтобы сохранить право наследования королевского престола для своей семьи, Генрих заставил баронов принести присягу на верноподданничество его дочери Матильде. В 1129 г. он сочетал ее вторым браком с Готфридом (Жоффруа) Плантагенетом Анжуйским, от которого она родила сына Генриха (будущий Генрих II Плантагенет). Когда Генрих I умер (1 декабря 1135 г.), один из его баронов, Стефан Блуа, внук Вильгельма Завоевателя и племянник Генриха, сразу же поспешил в Лондон и заставил провозгласить себя королем. Вскоре он завладел всем государством, и, хотя Стефан был вынужден уступить Нортумберленд и Кумберленд шотландскому королю Дэвиду и его сыну, никто не оспаривал у него престола в течение некоторого времени, пока он не возмутил против себя Роберта Глостера, сводного брата Матильды, и последний не поднял восстания в пользу своей сестры. Вследствие жестокого обращения Стефана со священниками он восстановил против себя всю английскую церковь; возмутились также и некоторые из баронов. Силы обеих борющихся сторон были почти равны, но тут (1139 г.) прибыла в Англию с нормандским войском Матильда, и 2 февраля 1141 г. она одержала победу при Линкольне, после которой Стефан попал к ней в плен. Через короткое время она была изгнана жителями Лондона и вынуждена освободить Стефана взамен тоже взятого в плен ее сводного брата, со смертью которого (31 октября 1147 г.) она отказалась от борьбы за английский престол. Стефан с трудом восстанавливал в стране порядок, чтобы обеспечить переход престола к своему сыну Евстахию (Евстазию), но не имел успеха. Муж Матильды присоединил к своему наследственному владению Анжу завоеванную им Нормандию и передал ее в виде герцогства своему сыну Генриху. После смерти отца (1150 г.) сын выступил в защиту прав его матери на английский королевский престол. Получив в 1152 г. кроме Анжу и Нормандии еще и Аквитанию в виде приданого за своей женой, он в 1153 г. вторгся в Англию и, как храбрый воин и умелый полководец, брал крепость за крепостью. Стефан вступить с ним в открытый бой не решался. Тут скоропостижно скончался сын Стефана, Евстахий. Стефан заключил с Генрихом Плантагенетом мирный договор в Веллингтоне, согласно которому английская корона оставалась за Стефаном, но с тем условием, чтобы она после его смерти перешла к Генриху, что и произошло в 1154 г.

ГЛАВА 1

ДЕНСКИЙ ЛЕС, ГЛОСТЕРШИР, ЛЕТО 1140 ГОДА

Оливер Паскаль натянул удила Героя, принюхался и сказал:

– Дым.

Его напарник по оружию Гавейн де Брион тоже придержал коня и глубоко втянул в себя воздух.

– Поблизости только охотничье имение близ Пенфоса. Его держит Аймери де Сенс для графа Роберта.

Оливер что-то буркнул и поерзал в седле, чтобы снять напряжение с ноющих ягодиц. Новые седла – просто ад, а этому, купленному у бристольского ремесленника, и недели нет. Чтобы придать ему удобную форму, придется проездить не меньше месяца. Единственно, чего хотелось Оливеру, это перебраться через Северн на переправе и доскакать до имения графа в Бристоле, где его наверняка ждали горячая трапеза и ночлег. С тех пор как король Стефан и его двоюродная сестра Матильда намертво сцепились в схватке за английский трон, города и земли терзала гражданская война, поэтому возможность спокойно заснуть предоставлялась редко.

Человек, сильнее пострадавший от грабежей и других превратностей войны, поехал бы дальше, но Оливера до сих пор привлекала игра, в которой на набег отвечали набегом, за бойнями следовало мародерство, и все это стало настолько привычным, что мораль и обычные человеческие чувства погибли, как под ударами дубины. Основную часть конфликта он пропустил, пока брел паломником по каменистой земле к Гробу Господню в Иерусалиме с молитвами о душе своей покойной супруги. Всего шесть месяцев назад вернулся Оливер в горящий, истекающий кровью край и, подобно многим, обнаружил, что остался без земли.

Гавейн, который был пятью годами моложе – ему было двадцать один, – но гораздо опытнее в мирских делах, ослабил узду и приготовился повернуть.

– Может быть, просто жгут уголь.

– Ты и правда так считаешь?

– Нам тут делать нечего, – пожал плечами Гавейн. – Вмешиваться неразумно.

Оливер покачал головой.

– Пожалуй, что и неразумно, но не можем же мы просто взять и уехать.

Молодой рыцарь вздохнул. Взгляд его голубых глаз под тенью шлема не выражал ничего, кроме усталости.

– Твоя совесть давит тебя, как мельничный жернов. Оливер сжал губы. В отличие от своих сверстников он был гладко выбрит, потому что, несмотря на льняной цвет волос, борода его, позволь ей только расти, горела ярко-рыжим цветом, и это заставляло Оливера ощущать себя каким-то уродцем.

– Предоставь моей совести тащить меня куда ей угодно и займись собственной, – холодно бросил он, пустив Героя мерной рысью туда, откуда несло гарью.

Гавейн секунду поколебался, закатил глаза и, дав шпоры собственному скакуну, последовал за напарником.

Примерно через полмили запах дыма усилился. Всякая надежда, что источником его может быть мирный, домашний, огонь, исчезла. Когда рыцари свернули на основную дорогу к Пенфосу, в воздухе повисло дымное марево. Лошади начали упираться, поэтому обоим всадникам пришлось спешиться и продвигаться дальше, ведя их на поводу.

Пенфос был окружен острым частоколом, на который пошли дубовые стволы из ближнего леса. Внутрь вели дубовые же ворота, крепящиеся пеньковыми веревками. Теперь они криво болтались на одной петле, а за ними в языках пламени и густых клубах черного дыма гибли соломенные крыши основного здания и пристроек.

Обнажив мечи, Оливер и Гавейн осторожно вышли из-за деревьев и приблизились к частоколу. Поперек входа лежало тело мужчины с зияющей раной в горле. Вся одежда, кроме набедренной повязки, испачканной при агонии, была с него сорвана. Рядом валялась огромная черная собака с рассеченной грудью.

Гавейн поморщился и нервно огляделся по сторонам.

– Лучше уйти. Мы тут ничем не поможем, а те, кто сделал это, должно быть, еще поблизости.

Не обратив на него внимания, Оливер вошел внутрь частокола. На него обрушились хлопья сажи, танцующие в огненных вихрях, и волны жара. Весь двор был беспорядочно усеян телами. Бойня, судя по числу ударов в спину, произошла во время бегства. Вооруженные и безоружные; мужчины, женщины, дети. Рот Оливера наполнился слюной. Он судорожно сжал рукоять меча, чтобы не отбросить его от себя далеко в сторону.

– Такого я еще не видел за все три года странствий по самым диким местам Господней земли, – хрипло пробормотал рыцарь.

– Ну и привыкай.

Дрожь в голосе Гавейна и его рука, сжавшая крест на груди, противоречили черствости сказанной фразы.

Оливер двинулся дальше. Сверкающая масса золотистых волос заставила его подойти к телу одной из женщин. Она лежала на спине с широко раскинутыми ногами. Глаза были открыты, но ничего не выражали. Скула вспухла, рассеченные губы тоже, однако женщина еще дышала.

Оливер упал на колени рядом с ней.

– Господи помилуй! Эмис! Эмис, ты меня слышишь?

– Ты ее знаешь? – голос Гавейна пугал.

– Давно, – ответил Оливер, не оглядываясь. – Она была под опекой графа Роберта тогда же, когда и моя жена. Я мог жениться на ней, а не на Эмме. Иисусе милосердный, просто поверить не могу!

Он сдвинул ноги женщины и прикрыл подолом платья грязные, окровавленные бедра.

Женщина повернула голову и посмотрела на Оливера, однако во взгляде ее темных сапфировых глаз не отразилось ничего.

Гавейн нервно потянул себя за коротко подстриженную бородку, окаймлявшую подбородок.

– Она тяжело ранена?

– Не знаю. Похоже, ее сбили ударом с ног и изнасиловали. Мы не можем бросить ее здесь. Ступай, приведи лошадей.

Под пустым взором женщины Оливер чувствовал себя совершенно беспомощным. Он хорошо помнил их первую встречу, потому что это событие было неразрывно связано с воспоминаниями об Эмме. Весна 1129 года, сад графа Роберта. Именно там он и встретил – совершенно неожиданно – двух молоденьких, захихикавших от смущения девушек, двух кузин четырнадцати и пятнадцати лет от роду. Они играли в мяч. Старшая, Эмис, обладала копной золотых волос, зрелыми формами и умела кинуть сквозь ресницы такой взгляд, от которого мгновенно вскипала кровь любого мужчины. Эмма, его будущая жена, была худенькой и бледной, но улыбка, загоравшаяся на почти лишенном красок лице, превращала ее в настоящую красавицу. А сам Оливер был тогда нескладным пятнадцатилетним юнцом, который вопреки настоятельному желанию родителей вовсе не торопился жениться. Встреча с Эммой все изменила. Теперь же она лежала в могиле вместе с дочерью, которой так и не смогла дать жизни, несмотря на трое суток родовых мук.

В год их свадьбы Эмис стала одной из наложниц старого короля Генриха и родила ему крепкого, здорового сына. С тех пор Оливер изредка слышал о ней, но встречаться им больше не приходилось. До этого дня.

– Да шевелись же, Гавейн! Вот проклятье! Перестань наконец пялиться и сходи за лошадьми!

Оливер буквально прорычал эти слова, однако его спутник так и не двинулся с места. Оливер поднял голову, огляделся и только набрал в грудь побольше воздуху, собираясь закричать уже по-настоящему, как вдруг увидел молодую женщину, которая прижималась к стене основного здания с деревянной чашей в руках. Она была одета в платье из темно-золотистой шерсти, накинутое поверх сине-зеленой льняной рубахи. Контрастное сочетание ярких цветов и покрой одежды свидетельствовали о благородном происхождении. Две тяжелые черные, как вороново крыло, косы спадали ниже подола верхнего платья дюймов на двенадцать. Женщина осторожно пятилась вдоль стены, но поняв, что ее заметили, резко повернулась и кинулась бежать.

– Подожди! – крикнул Оливер. – Мы не причиним тебе вреда!

Гавейн рванулся было за ней, но успел преодолеть не больше дюжины ярдов, как воздух вспорол знакомый свист и рыцарь споткнулся на бегу. Стрела пробила кольчугу, засев в ключице.

Оливер вскочил на ноги, дико озираясь; его рука метнулась к рукояти меча.

– Брось оружие!

Голос был спокоен и холоден, как у опытного, закаленного в боях воина. Однако противостоял Оливеру долговязый мальчик девяти или десяти лет. Лук в детских руках был натянут до отказа, наконечник стрелы смотрел прямо в грудь рыцаря.

Оливер медленно опустил меч.

– Мы не грабители. Мы хотим помочь.

В ушах стучало, словно сердце бешено напоминало, насколько быстро и легко его остановить. Краем глаза Оливер видел, как Гавейн с проклятиями пытается вытащить древко из своего плеча.

Лицо мальчика было серо, как пепел.

– Отойди от нее! – буквально выплюнул он. – Отойди от моей мамы!

– От твоей мамы?

Оливер не рискнул отвести глаз от паренька, чтобы посмотреть на Эмис. Выходит, перед ним стоит сын, которого она родила королю Генриху.

– Я знаю леди Эмис, мальчик. Мы с ней старые друзья. – Оливер успокоительно поднял руку. – Я отвезу вас обоих в безопасное место, клянусь.

Рука ребенка дрогнула. В следующее мгновение он спустит тетиву и на этот раз вряд ли промахнется. Оливер воспользовался этой секундой и ринулся вперед, кидаясь на бегу из стороны в сторону. Слетевшая с тетивы стрела пропела у его уха, как рожок. Мальчишка снова натянул лук, и тут Оливер ударил. Мужчина и ребенок покатились в пыль, причем рыцарю вскоре пришлось убедиться, что он борется с противником вертким, как угорь из реки Северн. Острый локоть заехал ему в ребра, вызвав взрыв боли. В глазной впадине очутился кулак, который мгновенно разжался. Парень явно собрался выдавить ему глаз. Оливер перестал уступать ему, стукнул мальчишку кулаком и уселся сверху.

– Господи! – выдохнул он. – Единственное безопасное место для тебя – крепкая клетка!

Ребенок лежал под ним неподвижно. Оливер осторожно ослабил хватку, однако был готов в любое мгновение снова сжать руки.

– Я сказал правду, – заговорил он по-прежнему задыхаясь, но стараясь, чтобы голос звучал не менее убедительно, чем раньше. – Я знаю твою мать и могу помочь.

Напряжение длилось еще несколько секунд, затем боевой свет угас в глазах мальчика. Они наполнились слезами. На его виске, в том месте, куда угодил кулак Оливера, медленно вспухал синяк.

– Я охотился на белок с луком, – проговорил, всхлипывая, мальчик, – увидел, как отсюда едут всадники с окровавленными мечами. Побежал домой и обнаружил… обнаружил…

Слова застряли в содрогающемся от сдерживаемого плача горле.

– Тише, тише, мальчик. Не надо.

Оливер встал, чувствуя себя весьма неловко. Ничего удивительного, что ребенок повел себя так. Гораздо поразительнее, что он вообще не спрятался в каком-нибудь уголке незаметным комком.

Гавейн подошел к ним, сжимая в руке стрелу. Оливер коротко глянул в его побелевшее лицо.

– Ты ранен?

– Не столько ранен, сколько ушиблен. Спасибо хорошей кольчуге, – проговорил Гавейн с болезненной гримасой. – Слава Богу, лук детский, не то лежать бы мне мертвым. Однако приятного мало. Да и починка встанет больше чем в полмарки.

Рыцарь прижал к ране край гамбезона,[1] чтобы остановить кровь, и кинул на мальчика желчный взгляд.

– Говорил же, что незачем было сюда сворачивать.

– Первой должна говорить совесть, – оборвал его Оливер и кивком головы указал на лежащую в пыли женщину. Она еще дышала, но выглядела, как мертвая. – Это его мать. Оглядись вокруг. Сам бы ты что сделал на его месте?

Прежде чем Гавейн успел ответить, мальчик вскочил на ноги и опрометью кинулся к другой, более молодой женщине, которая пыталась убежать, но остановилась, когда ребенок напал на рыцарей.

– Кэтрин! – всхлипнул он.

Женщина обвила его руками и прижалась щекой к волосам.

– А я с твоих слов понял, что его мать – вот эта, – озадаченно пробормотал Гавейн.

– Правильно.

Оливер вернулся к Эмис, снял плащ и заботливо укрыл ее. Глаза женщины уже прояснились и слегка расширились, потому что она узнала подошедшего к ней человека.

– Ты пропустил много пиров, Оливер, – шепнула она с горькой полуулыбкой.

– Я пропустил их больше десяти лет назад, Эмис. Послушай, у нас есть лошади. Мы отвезем тебя в безопасное место, где за тобой будут ухаживать.

Женщина захрипела, подтянула колени к животу, обхватила их прямыми, негнущимися руками и с трудом выдохнула:

– Поздно!

Другая женщина поспешно подошла и склонилась над Эмис. Следом приблизился мальчик.

– Я знала, что это случится! – мрачно пробормотала она, быстро опустившись рядом. – Это грозило уже несколько дней, а после того, что они с ней сделали…

– Что именно случится? – жестко перебил ее Оливер.

– Она беременна, а носит тяжело. В последний месяц открылось слабое кровотечение. Отец там, у ворот. Аймери де Сенс. Они зарезали его, как борова на день Святого Мартина, а ее изнасиловали, когда он умер. Один за другим, по очереди. Ричард, принеси мне воды.

Женщина дала мальчику деревянную чашу и взглянула на Оливера ясными зелеными глазами.

– Я приняла вас за мародеров, пришедших поживиться на костях.

Мальчик рысцой кинулся к колодцу. Оливер посмотрел ему вслед, затем покачал головой.

– Мы направлялись к переправе через Северн, но свернули с дороги из-за донесшегося туда дыма.

Он окинул женщину любопытным взглядом. Какой странный звонкий акцент у ее французского. Мальчик назвал ее Кэтрин. Наверное, уроженка Уэльса.

– Как вам удалось уцелеть среди этой бойни? – спросил рыцарь, неопределенно махнув рукой в сторону двора.

– Я была в лесу, собирала дубовую кору для приготовления краски, но достаточно близко, чтобы все слышать и видеть, что сделали эти подонки. – Она снова склонилась над Эмис. – Неужели мы были в ссоре с кем-либо?

– Нам нужно доставить ее в безопасное место, – повторил Оливер.

У него сильно сосало под ложечкой. Лучше уж в полном одиночестве встать против целого войска, чем иметь дело с рожающей женщиной. Да и мысль о вооруженном отряде налетчиков в самом центре Глостершира отнюдь не успокаивала.

– Нет. Если ее тронуть, она истечет кровью. Я мало знаю, но это уж точно. – Женщина присела на пятки и скорбно посмотрела на Оливера. – Единственный шанс у нее появится только в том случае, если она будет лежать неподвижно.

– Здесь нет повитухи?

– Она мертва, – горько ответила женщина, указав рукой на тела, устилавшие двор. – А ближайшее жилье больше чем в десяти милях отсюда.

Оливер чертыхнулся про себя. Иисусе, Гавейн был прав! Нужно было поменьше прислушиваться к совести и оставить все как есть.

В этот момент вернулся мальчик. Он шел осторожно, чтобы не пролить из чаши ни капли воды. Кэтрин приняла у него сосуд и ласково приподняла голову Эмис, чтобы та могла напиться.

– Пойду поставлю палатку, – коротко бросил Оливер. Он чувствовал себя беспомощным, как крутящийся в бешеном потоке пучок соломы. – Идем, парень. Поможешь мне.

Мальчик поколебался, однако, повинуясь кивку Кэтрин и выдавленной улыбке матери, последовал за Оливером.


Ребенок Эмис родился в самом начале ночи мертвым. Он был залит материнской кровью, которая, несмотря на все усилия Кэтрин, продолжала то капать, то течь тонкой струйкой. Вышедший вслед за ним послед оказался порванным. Кэтрин знала, что, когда это случается, мать неизбежно умирает либо от потери крови, либо спустя несколько дней от гнойного воспаления.

Она сидела рядом с Эмис с красными по запястья руками и не смогла сдержать тихого всхлипа отчаяния. Рыжеволосый рыцарь отдал им на ночь свою палатку, развел перед входом костер, а сам со своим спутником и Ричардом устроился на другом краю двора, постаравшись создать для женщин хоть иллюзию уединения. Краешком глаза Кэтрин почти все время видела, как он ходит среди убитых, укладывает их на спину со скрещенными на груди руками и тихо бормочет молитвы. В промежутках между схватками Эмис назвала его имя и кое-что рассказала. Услышанное заставило Кэтрин еще внимательнее следить за спокойными, неторопливыми движениями рыцаря.

– Не надо, Кэтрин, – прошептала Эмис угасающим голосом. – Приходит час, когда смерть не обманешь.

– Миледи, я…

– Тише, спорить нам некогда. – Эмис провела языком по пересохшим губам, и Кэтрин помогла сделать ей еще глоток воды. – Приведи Оливера Паскаля. Я должна поговорить с ним. Быстро.

Кэтрин ополоснула руки и, вытирая их на ходу о свое платье, направилась к костру. Ричард сидел, обхватив колени, и пристально смотрел в огонь. Затем он посмотрел в лицо молодой женщины, скользнул взглядом по ее испачканной кровью одежде. Кэтрин едва не зарыдала в голос, однако справилась с собой и бесцветным, ничего не выражающим тоном сообщила Оливеру, что Эмис хочет его видеть.

Рыцарь тут же вскочил на ноги.

– Как она?

В его голосе звучала искренняя тревога. Кэтрин сжала губы и покачала головой.

– Остается уповать на Бога. Она потеряла ребенка и слишком много крови.

Рыцарь вздрогнул как от боли, но Кэтрин была слишком обуреваема собственными эмоциями, чтобы обратить на это внимание. Она опустилась на колени рядом с Ричардом и крепко обняла его.

Оливер пересек двор. За его спиной, там, где всего полдня тому назад высились строения, тлели угли. Насколько он понял со слов мальчика, Аймери де Сенс был человеком, который практически не имел врагов и предпочитал заниматься собственным домом. Пенфос пал жертвой случайного набега. Его разрушили просто ради того, чтобы разрушить, и кто-то получил от этого извращенное наслаждение. Дойдя до этого пункта рассуждений, Оливер содрогнулся. Интересно, как людям вообще удается жить среди себе подобных?

Он приблизился к палатке, согнулся, чтобы войти внутрь, присел рядом с Эмис. Его темный плащ покрывал женщину от горла до кончиков ступней, словно тело на погребальных носилках. На восковом лице темнели глубоко запавшие глаза. Сбоку валялась куча окровавленных лоскутов – бывшая нижняя рубаха.

На какое-то мгновение убогое окружение исчезло. Перед внутренним взором рыцаря предстал хорошо обставленный спальный покой в Эшбери, имении его брата. Ярко горит огонь; на огромной кровати орехового дерева неподвижно лежит бледная Эмма. Тело кажется совсем крошечным, холодные руки сложены на кресте, который священник вручил ей перед смертью. Если бы не заострившийся нос, не синеватый оттенок на висках и скулах, казалось бы, что она просто спит. Прошло уже пять лет, однако воспоминание было по-прежнему мучительным.

– Эмис? – Оливер встал на колени и взял ее за руку. Женщина повернула голову, с трудом разжала губы.

Пальцы судорожно сжались. Оливер почувствовал как по его телу пробежала холодная дрожь.

– Тебе известно, что Ричард – сын старого короля? – тихо шепнула Эмис.

– Да, конечно.

Какой скандал был в свое время! Шестнадцатилетняя девушка и человек, годящийся ей в дедушки. Идет молва, что нынешние беды Англии – Господня кара за пятьдесят лет разврата, в котором виновен Генрих.

– Это было так давно. Не знаю, куда лежит твой путь сейчас, но прошу… – Эмис сглотнула – Прошу тебя отвести Ричарда к его родне в Бристоль.

– Я служу его дяде, графу Роберту, поэтому обязан ехать туда в любом случае. Не беспокойся за мальчика. Я доставлю его в целости и сохранности.

По лицу женщины скользнула тень улыбки.

– Верю. На тебя всегда можно было положиться, как бы тебя не искушали.

Оливер вздрогнул. Эмис не знала, на сколько он был близок к тому, чтобы однажды поддаться искушению.

– Эмма разглядела это в тебе. Я завидовала ей. Рыцарь кашлянул и отвел глаза. Ему не хотелось думать об Эмме.

– Все в прошлом.

– Все свежо, как будто случилось только вчера, – возразила Эмис.

Оливеру захотелось вскочить на ноги и ринуться прочь. Она сказала чистую правду. Некоторые воспоминания со временем не утрачивают остроты и не мутнеют. Если Эмис завидовала Эмме, то сам он гораздо больше завидовал Эмис: и ее жизни, и тому, что у нее здоровый ребенок. Все это могло принадлежать ему, сделай он тогда иной выбор. А теперь вместо зависти он ощущал лишь усталость и ставшее слишком привычным чувство вины.

– Я хочу попросить тебя еще об одном одолжении, пока дышу, – прошептала Эмис.

Оливер сжал челюсти, сдерживая подкатывающееся к горлу рычание. Когда он вновь заговорил, слова лились нежно, его рука поглаживала ее кисть.

– Тебе стоит только назвать.

– Найди в Бристоле место для Кэтрин. Она вдова, родных нет. Она была мне преданной компаньонкой.

– Все будет, как тебе хочется.

– От моих желаний не осталось ничего, – горько улыбнулась Эмис. – Вчера было лучше.

Она закрыла глаза:

– В саду… Мы с Эммой…

Оливер прикоснулся рукой к ее горлу. Пульс еще бился, но уже дрожал. Дыхание слегка шевелило вздыбленные волоски волчьей шкуры, окаймлявшей его плащ. Затем волоски застыли, рот приоткрылся. Рыцарь выпустил кисть женщины и скрестил ей руки на груди. В саду. Она вспоминала о прошлом или говорила о том, куда ушла сейчас?

Он взял плащ и медленно вернулся к костру, у которого собрались живые.


Кэтрин, сидевшая рядом с мальчиком, поднялась и поспешила ему навстречу. Ее взгляд скользнул по лицу рыцаря, затем остановился на плаще, перекинутом через руку. Оливер заметил легкую дрожь, пробежавшую по ее телу.

– Я скажу ребенку, – тихо произнес он. – Ступай, приготовь ее, чтобы он смог взглянуть на мать, если захочет.

В глазах Кэтрин промелькнула враждебность.

– Это неправильно. Вы ему совсем чужой.

– В некоторых случаях так лучше. Ты же останешься, чтобы утешить его, не правда ли? Мне жаль, – добавил Оливер, кивнув в сторону палатки.

– Зря! – резко бросила молодая женщина. – Вы же о нас ничего не знаете!

Тут ее лицо болезненно искривилось, она слепо обогнула его и пошла в указанном направлении.

Рыцарь нахмурился, пригладил мех на своем плаще. Быть может, жалость как раз и вызвана тем, что он ничего не знал, пока не стало слишком поздно. Немного поколебавшись, он направился к огню и опустился рядом с мальчиком, заняв место Кэтрин.

– Можешь ничего не говорить, – быстро произнес Ричард. – Она умерла, я знаю.

– Поплачь, если хочется.

Оливер протянул руки к пламени, чувствуя, как в его тело вместе с теплом вливается жизнь. Сидевший с другой стороны костра Гавейн пошевелил поленья. В небо взметнулся рой желтых искр.

– Мне не хочется, – напряженно проговорил ребенок.

– Потом захочется. – Рыцарь взял флягу, протянутую Гавейном, сделал обжигающий глоток и передал ее мальчику. – Рано или поздно всем приходится плакать.

Ричард принял флягу, тоже глотнул и закашлялся от крепкого напитка, однако, когда кашель прекратился, сделал второй глоток, побольше.

– Лучше, что она умерла.

Жестокая фраза в устах десятилетнего мальчика. Ведь он говорит о только что усопшей матери!

– Почему?

Оливер отобрал у него флягу раньше, чем ребенок успел приложиться к ней третий раз. Ричард пожал плечами и мрачно пробормотал:

– Она всегда разрушала то, что имела.

Поскольку больше ничего не последовало, Оливер нарушил повиснувшее молчание сам:

– Я знал ее до твоего рождения, когда она была воспитанницей графа Роберта.

– Ты тоже спал с ней, как все прочие?

Оливер непроизвольно замахнулся, однако остановил ладонь у самого уха ребенка. Ричард не сделал попытки уклониться. Его глаза были пустыми и потемневшими от горя.

– Господи, парень, ты хоть думаешь, что говоришь?! Рыцарь опустил руку, провел рукой вдоль пояса и глубоко перевел дыхание.

– Нет, я не спал с ней, – заговорил он ровным голосом. В конце концов это была правда, и неважно, насколько легко он мог пополнить ряды «всех прочих». – Она была кузиной моей жены. Они дружили с детства. Последний раз я видел ее при дворе твоего отца, когда ты был младенцем.

– Мы оставались там недолго, – грубо бросил ребенок. – Тебе известно, что она не была замужем за Аймери де Сенсом? Он просто последний из моих «пап». Конечно, был, потому что сейчас он тоже мертв.

Пальцы Оливера судорожно сомкнулись на поясе. Ему пришлось поднапрячься, чтобы разжать их. Горе жжет ребенка, как свежая, открытая рана, отсюда и вызывающий тон. Однако в словах его, похоже, скрыта чистая правда. Эмис действительно отличалась ветреным, непостоянным нравом. У него был повод выяснить это. Родись она мужчиной, ей была бы предоставлена относительная свобода действий, женщине же одна дорога – в шлюхи. Жаль, что мальчику пришлось так рано узнать о темных сторонах взрослой жизни.

– Нет, я не знал, – ответил он тем же спокойным тоном, – но это ничего не меняет. Она была моим другом и родственницей моей жены.

Ричард нахмурился и потеребил кончик потрепанной ткани, обматывавшей его ногу.

– А что теперь будет со мной?

– Этого я не знаю. Я дал слово твоей матери отвезти тебя к сводному брату, графу Роберту, в Бристоль. Обещаю, что о тебе позаботятся.

– Обещать легко.

Тон мальчика был слишком взрослым для десяти лет. Оливер вздохнул и потер бритый подбородок, где уже появлялась рыжая щетина.

– Только не мне. И не в этих обстоятельствах. Я поклялся твоей матери доставить тебя в безопасное место. И Кэтрин тоже.

– А если я откажусь?

– Поскольку я уже дал слово, то, полагаю, придется мне привязать тебя к луке своего седла.

Мальчик коротко глянул на рыцаря, словно проверяя, говорит ли тот серьезно. Оливер это понял, поэтому смотрел на него достаточно долго, чтобы убедить в искренности своих намерений, затем поднялся на ноги.

– Хочешь навестить ее? Ричард молча покачал головой.

Оливер снова задумчиво потер подбородок, повернулся в другую сторону и пошарил по земле.

– Вот, – ворчливо произнес он. – Возьми мое одеяло, завернись в него и постарайся уснуть. Завтра предстоит долгий путь.

Ричард не двинулся. Тогда рыцарь сам набросил одеяло ему на плечи и отправился сначала проведать лошадей, а потом обойти еще раз сожженное имение.

Кэтрин, стоявшая на коленях у тела своей бывшей хозяйки, справилась с последними следами кровотечения, коротко всхлипнула и вытерла глаза костяшками пальцев. Она любила Эмис. Та приняла ее, вдову солдата, все имущество которой состояло в двух серебряных монетках по пенни да чалом муле, в число своей челяди. Почти три года Кэтрин осеняло ее щедрое, хотя и расчетливое покровительство. Компаньонка умела быть слепой, когда это требовалось, выражать сочувствие и хранить секреты, иногда становиться козлом отпущения и при этом всегда быть нужной – если не Эмис, то Ричарду. Что будет теперь с ней и с мальчиком, она не знала. Оставалось надеяться только, что Роберт Глостер проявит достаточно сострадания, чтобы принять нищих иждивенцев.

Между Кэтрин и костром мелькнула тень. Молодая женщина испуганно вскинула глаза, но вздохнула с облегчением, увидев Оливера Паскаля.

– Я не хотел напугать тебя, – сказал рыцарь, присев рядом на корточки. – Ступай, отдохни, а я пока покараулю. Завтра я заберу тебя и мальчика в Бристоль, путь будет долгим.

Кэтрин осторожно заглянула ему в глаза.

– Наверное, вас просила Эмис…

– Да, но я в любом случае направлялся именно туда. Я служу графу и обязан предстать перед ним.

Оливер с любопытством посмотрел на женщину, затем наклонился, чтобы подбросить в огонь еще дров.

– Эмис сказала, что ты – вдова, у которой не осталось родни, но ведь был же у тебя раньше какой-нибудь дом?

Кэтрин наблюдала, как он выбирает и подкладывает поленья. Даже странно, что пламя пожарища пощадило поленицу.

– Таким местом можно назвать Чепстоу, поскольку я родилась там, только вот не осталось никого, кто обрадовался бы моему возвращению, – ответила она, пожав плечами. – Моя мать была родом из Уэльса, а отец – сержант гарнизона в Чепстоу Муж служил там солдатом.

Кэтрин сжала губы, припомнив худощавое смуглое лицо Левиса и его зажигательную улыбку.

– Он тоже умер.

– Жалко.

Обычный ответ. Она столько раз слышала его от самых различных людей, но сейчас он раздражал, потому что значил не больше, чем камень перед порогом, положенный для того, чтобы удобнее было переступать.

– Эмис приехала в Чепстоу через шесть месяцев, после смерти моего мужа, – поспешно продолжила Кэтрин, чтобы договорить все до конца. – А когда собралась уезжать, я попросила взять меня с собой. Это было лучше, чем оставаться со своими воспоминаниями.

Оливер положил в огонь последнее полено, отряхнул руки и упер их в бедра.

– Я тоже солдат, – проговорил он, немного погодя. – Один из личных рыцарей Роберта Глостера, хотя и не по собственной воле. Мои родовые земли находились близ Мальмсбери, старший брат лишился их вместе с жизнью, когда встал на сторону королевы Матильды. Я его наследник, правда, лишенный наследства.

– Жаль, – отозвалась Кэтрин тем же вежливо безразличным тоном, что и рыцарь, чтобы отплатить ему той же монетой, но затем сочла себя должной добавить. – И мне жаль вашу жену. Эмис рассказывала о ней.

Оливер окинул ее долгим ровным взглядом.

– Жалость бесполезна, не так ли?

Кэтрин заморгала и отвернулась. Святая Мария, она не собиралась плакать перед этим мужчиной.

– Я должна идти к Ричарду, – сказала она, сделав движение, чтобы встать.

Оливер скривился.

– Только учти, что он зол – на нее, не на меня. И злость не дает излиться горю. Он спросил, спал ли я с его матерью, как «все прочие».

Он перевел взгляд на закутанное в покрывало тело женщины. Красный огонь костра осветил край ее одежды.

– Интересно, сколько их было, «всех прочих»?

– Это важно для него или для вас?

Кэтрин увидела, как сдвинулись его брови и заходила челюсть.

– Разумеется, для него, – сухо проговорил рыцарь. – Не бойтесь, я не собираюсь разыгрывать из себя судью.

– А я и не боюсь вашего суда, – резко бросила молодая женщина. Интересно, что же он делает, если не пытается судить? – Да, она любила компанию мужчин. Да, она пускала их в свою постель, даже если было разумнее воздержаться, но о Ричарде всегда хорошо заботилась. У нее было слишком мягкое сердце, и она искала любви даже там, где не положено, но если это грех – тогда большая половина нас проклята!

Кэтрин перевела дух, потому что голос ее предательски дрогнул.

Рыцарь уставился на нее, слегка приоткрыв рот от изумления. В иных обстоятельствах это было бы смешно. Из костра выскочил уголек и лег между ними.

– А остальные будут прокляты или обойдутся без этого, – парировал Оливер, глядя на быстро тускнеющий кусочек, но взгляд его выражал не столько вызов, сколько слегка тронутое ядом сожаление. Затем он покаянно махнул рукой. – Ступай, отдохни. Завтра будет долгий день.

С последним спорить не приходилось. На сегодня у Кэтрин не осталось ни чувств, ни мыслей. Судя по устало поникшим плечам Оливера Паскаля – у него тоже.

ГЛАВА 2

Рассвет пришел хмурый, в воздухе висел мелкий дождь. Запах дыма пропитал одежду, волосы, кожу. Он попадал в грудь с каждым вдохом, поэтому всем хотелось поскорее покинуть руины Пенфоса. Было невозможно забрать с собой всех погибших или выкопать им могилы силами трех взрослых и одного ребенка. В Бристоль везли только тело Эмис. Поскольку она была воспитанницей графа Роберта и матерью Ричарда, ее следовало похоронить в церкви Святого Петра. Остальных погибших положили во дворе и прикрыли зелеными ветвями, нарубленными в лесу боевым топором Гавейна. Оливер быстро помолился над ними в знак уважения, но не стал медлить. Все необходимые обряды будут совершены священником и похоронной командой, которая прибудет из Бристоля через несколько дней.

Чтобы увезти тело Эмис, пришлось перераспределить поклажу. Большую часть продовольствия навьючили на гнедого жеребца Гавейна, а поверх тюков посадили щуплого Роберта. Оливер проследил, как Гавейн помог мальчику залезть на рыжевато-коричневый круп. Этим утром Ричард выглядел угрюмым, избегал любых разговоров, однако злость в его душе явно еще не улеглась. Оливер прекрасно понимал его. Оставалось только надеяться, что надежно защищенный бристольский замок и близость родни помогут мальчику прийти в себя.

Кэтрин, судя по словам, которыми он обменялся с ней прошлой ночью, тоже понимала это. К утру ее глаза покраснели и припухли. Оливер сомневался, что только от дыма. По крайней мере, она умела и смогла плакать.

Рыцарь вспрыгнул в седло, наклонился и протянул молодой женщине руку.

– Обопритесь мне на ногу и держитесь за руку, – велел он.

– Я знаю что делать, – отрывисто бросила Кэтрин, подоткнув полу юбки за пояс. – Мой отец и муж были солдатами. Я научилась ездить верхом раньше, чем ходить.

Оливер покрепче сжал губы, чтобы подавить улыбку и удержаться от искушения ответить. Ясно, что эта женщина не любит быть кому-либо обязанной.

Рука, которую она вложила в его, была холодной, огрубевшей от работы, с короткими ногтями. На безымянном пальце блестели два кольца: одно у самого основания, второе чуть выше сустава. Оба золотые, с гравировкой. Судя по всему ее муж был редкой птицей, то есть богатым солдатом. Большинство солдат служат за пищу и оружие. Денег на роскошь им остается немного.

Оливер втащил женщину на спину коня, и она уселась не боком, как сделала бы это леди благородного происхождения, а прямо, как мужчина.

Рыцарь не смог сдержать улыбки, от которой ярко засияли его темно-серые глаза и появились две ямочки на щеках.

Кэтрин сердито уставилась на него.

– Что вас так позабавило?

– Нет, ничего. Я не забавляюсь, а восхищаюсь, – ответил Оливер, по-прежнему широко улыбаясь.

Ее чулки были чудесного фривольного красного цвета и изящно обтягивали щиколотку и икру.

Проследив за взглядом рыцаря, женщина попыталась одернуть подол, но тут же откинулась назад и выпрямилась, недовольно пробормотав:

– Пяльтесь, если уж вам так нравится, только постарайтесь, чтобы глаза не выскочили раньше, чем мы очутимся в Бристоле.

– Спасибо, постараюсь, – серьезно ответил Оливер, нисколько не смутившись. – Виной всему опять восхищение, причем не чулками, хоть они и красивы, а вашей храбростью.

Глаза Кэтрин раздраженно блеснули.

– Не расхваливайте меня, я не лошадь.

Оливер, по-прежнему ухмыляясь, перевел взгляд на уши коня.

– Держитесь за мой пояс, – распорядился он. – Я уже понял, что вы родились и выросли в седле, но если свалитесь, то погубите не только очаровательные чулочки.

Рыцарь спиной чувствовал, что Кэтрин рассердилась еще больше, однако короткая перепалка несколько разрядила мрачную ситуацию, а это было уже неплохо. Рыцарь подобрал поводья, Герой пошел боком и попытался встать на дыбы. Сзади сдавленно вскрикнули, и в его пояс вцепились две руки.

– Вы нарочно! – послышался возмущенный вопль.

– Клянусь, что нет! – запротестовал Оливер, но испортил свое заявление невольным смешком.

Он ожидал, что руки исчезнут, однако они остались. В гробовом молчании маленький отряд выехал из ворот, оставив за спиной обгоревшие развалины Пенфоса.


Сначала Кэтрин сидела позади Оливера и упорно дулась. Рыцарь предоставил ей в этом полную свободу: он не пытался ни развлечь свою спутницу, ни ухудшить ее настроение какими-нибудь колкими замечаниями.

В двенадцати дюймах от глаз молодой женщины в такт хода лошади покачивалась одетая в кольчугу спина. Сквозь звенья виднелся стеганый льняной подкольчужник с темными пятнами от стали. Пояс, за который держалась Кэтрин, был из прекрасно выделанной оленьей кожи с тисненым узором из дубовых листьев. К нему на равных расстояниях крепились оловянные медальоны, какие носят паломники. Кэтрин узнала лодку Св. Джеймса, меч Санта Фе и пальмовую ветвь Иерусалима. Наверное, рыцарь лично побывал во всех этих святых местах, потому что кожу его покрывал загар, который нельзя получить под солнцем Англии.

Гнев молодой женщины начал незаметно проходить. Она поспешно оживила в памяти момент, когда садилась на лошадь. Как расширились глаза рыцаря при виде ее манеры держаться на коне и алых чулок! Губы Кэтрин невольно сложились в улыбку. Ведь действительно забавная ситуация. Левис тоже посмеялся бы. А потом его рука скользнула бы вверх по ее ноге к бедру и… Кэтрин покрепче взялась за красивый пояс Оливера и мысленно дала себе подзатыльник. Алые чулки – это, конечно, хорошо, только подобные мысленные картинки не к месту и не ко времени.

Рыцарь должно быть почувствовал ее движение, потому что слегка обернулся. Кэтрин быстро опустила веки, чтобы не встретиться с ним глазами, поэтому не заметила ни взгляда, каким Оливер еще раз окинул красные чулочки, ни улыбки, которую он постарался согнать с лица, прежде чем снова посмотреть вперед.

Дождь перестал моросить, тучи начали постепенно расходиться. Между ними проглядывало клочками яркое голубое небо. Кэтрин принялась глядеть по сторонам. Многообразие оттенков развернувшейся с началом лета в полную силу зелени буквально ослепляло: каждое дерево радовало своим цветом, а пробегавшие по небу облака делали листву то бледно-золотой в лучах солнца, то темно-изумрудной в отбрасываемой ими тени.

Всплеск голубых крыльев и резкий крик сойки заставили молодую женщину подпрыгнуть. Где-то в лесу выкликала свою подругу кукушка. Монотонное повторение все тех же двух нот навевало сон. Дятел барабанил по стволу ясеня, выискивая под его серой корой насекомых. Кэтрин покосилась на Ричарда. Мальчик подпрыгивал на вьюках за спиной второго рыцаря и тоже, по-видимому, вглядывался в окружающий лес.

Ночью, в темноте, он свернулся калачиком и плотно прижался к ней. Кэтрин долго плакала, стараясь не зарыдать в голос. Она оплакивала и мать, и ребенка. Защищая Эмис перед Оливером, она не сказала всей правды. Эмис действительно заботилась о сыне, но так же, как заботилась бы о щенке или дорогой безделушке. Мальчика ласкали, любили и обнимали, пока ее внимание не отвлекалось на что-нибудь еще – как правило, на очередного мужчину, – и тут же отбрасывали прочь, пока новая игрушка тоже не приедалась. Кэтрин делала все, что было в ее силах, но ее постоянство, похоже, только усиливало разрушительное влияние материнских капризов. Ничего удивительного, что Ричард так сердит.

А в Бристоле их подкарауливает неизвестность в лице королевской родни. Интересно, какой прием ждет там Ричарда и ее… если их вообще ждут. Вполне вероятно, что их просто выгонят, предоставив выпрашивать подаяние среди маркитанок и прочего люда, обслуживающих войска Глостера. Может быть, стоит направиться в лагерь короля Стефана. В конце концов он кузен Ричарда. Да и сама Кэтрин не испытывала к нему никаких сильных чувств: ни неприязни, ни особой преданности. Не так уж важно, кто правит страной. Был бы мир. Перед внутренним взором молодой женщины встали картины вчерашнего побоища, и она покрепче стиснула веки, чтобы избавиться от них. Когда Кэтрин открыла глаза, перед ними заплясали яркие пятна, которые никак не удавалось прогнать из поля зрения. Она с ужасом узнала симптомы приближающейся отчаянной мигрени.

Эта болезнь преследовала ее с момента первой менструации. Она всегда наступала внезапно, но чаще, когда Кэтрин чувствовала себя расстроенной или усталой. Головные боли были настолько мучительны и так высасывали все силы, что она дико пугалась даже первых искорок перед глазами. Иногда в разгар лета ее заставляли впадать в панику замеченные краем зрения блики на воде или солнечные зайчики, потому что вслед за яркими пятнами неминуемо приходила мигрень. Какое облегчение наступало, когда Кэтрин убеждалась в своей ошибке! Но сегодня надеяться на пощаду не приходилось. Пятна слились в одно, закрыли собой все окружающее, а желудок принялся сжиматься при каждом шаге лошади. Боль, пока еще терпимая, лизала лоб, ища, где бы ей угнездиться по-настоящему. Кэтрин закрыла глаза. Яркое пятно почернело, только края его отливали дрожащим серебряным светом. Сердце билось в ушах, и с каждым ударом в мозг впивались раскаленные иглы. Женщина стиснула зубы, но, несмотря на это, рот неотвратимо заполнился слюной.

– Стойте! – прохрипела она Оливеру, сглотнув. – Скорей! Он резко дернул поводья и круто повернулся:

– Какого?..

Но Кэтрин уже соскользнула с крупа серого жеребца и припала к дереву. Ее рвало.

Когда приступ прошел, женщина почувствовала себя немного лучше. Боль проходила над ней волнами, заставляя череп трещать, как будто его било о скалы. Ей удалось только свернуться калачиком и перевести дух.

Оливер, окаменев в седле, не сводил с нее глаз. Уж не зараза ли это, которая перейдет на всех, кто был рядом? Именно так начинается сыпной тиф. Три года назад была вспышка в Яффе, в порту, где собирались крестоносцы. Тогда от этой болезни погибли сотни людей.

– Что с ней стряслось? – голос и расширившиеся глаза Гавейна выдавали тот же страх, который не выразил вслух Оливер.

– Не знаю. Если зараза, то бросать ее здесь уже нет смысла. Мы либо заболеем, либо нет. Все в руках Господа, – раздраженно буркнул рыцарь, сердясь на самого себя, и спешился.

Ричард тоже соскочил с вьюков позади Гавейна и насмешливо сказал:

– Это всего лишь один из ее приступов головной боли. Бояться нечего.

– Один из приступов головной боли? – переспросил Оливер.

При виде того, как мальчик подошел к Кэтрин и обнял ее, ему стало стыдно.

– Они у нее иногда случаются, и тогда ей приходится лежать в темноте. Лекарь говорит, чтобы вылечиться, нужно разрезать живую лягушку и положить ее кишки на лоб, тогда они вытянут все дурные соки. Только Кэтрин ни разу не попыталась это испробовать.

– Ничего удивительного, – скривился Оливер.

Он вернулся к лошади и отцепил от седла сумку из оленьей кожи. Эта потертая, покрытая пятнами сумка сопровождала его во всех походах уже четыре года. В ней хранились жгут, льняные бинты, чтобы перевязывать раны и накладывать шины, небольшие ножницы, иголка и нитки. Были и сухие травы в небольших льняных мешочках. Различить содержимое мешочков можно было по цвету завязывающих их шерстяных ниток.

– Разведи костер, – велел рыцарь Гавейну. – Может быть, ей поможет отвар девичьей ромашки с мятой. По крайней мере так уверяет Этель.

Развязав один из мешочков, он покрошил несколько сухих стебельков и цветочных головок в маленький котелок, который извлек из поклажи, затем ненадолго углубился в лес и вскоре вернулся с пучком лесной мяты. Эта трава тоже очутилась в котелке. Оливер налил туда воды из своей кожаной фляги и поставил котелок закипать на огонь, который Гавейн успел развести, подпалив с помощью кремня небольшую кучку сухих веток.

Кэтрин прислонилась спиной к стволу березы. Тень листвы заставила кожу на ее лице казаться еще зеленее, чем она была.

– И часто у нее бывают эти приступы? – поинтересовался Оливер, когда над котелком стал подниматься пар, а вода приобрела темно-золотистый цвет.

– Не знаю, – пожал плечами Ричард. – Наверное, каждый раз, как начинаются неприятности.

– Священник говорил, что в моей голове сидят дьяволы, – пробормотала Кэтрин, не открывая плотно сомкнутых глаз. – Он все порывался выбить их, но леди Эмис ни разу не дала ему попробовать.

– Когда я был в Риме, один костоправ говорил мне, что лучший способ избавиться от дьяволов в голове – сбрить с нее все волосы и проделать в черепе дыру, тогда демонам поневоле придется через нее убраться, – задумчиво проговорил Оливер. – Я далек от того, чтобы сомневаться в словах ученого человека, но сам всегда предпочитал обходиться отваром ромашки с мятой. Мне это отлично помогает наутро после ночи, проведенной за вином.

Кэтрин слегка содрогнулась, приоткрыла мутные, как со сна, глаза и тщетно попыталась сосредоточить взгляд на рыцаре.

– Если вы только попробуете приблизиться к моей голове, я убью вас.

– Все равно мой нож давно затупился, – весело отозвался тот, снял котелок с огня с помощью сложенного вдвое края плаща и перелил отвар в рог для питья.

Пока Оливер дул на воду и помешивал ее, чтобы побыстрее остудить, Гавейн затоптал огонь и отошел к лошадям.

– Вот, пей.

Рыцарь встал на колени рядом с Кэтрин, протянув ей рог.

Женщина сморщила нос. Пар пах весьма неприятно.

– Вы просто ублюдок, – жалобно прохныкала она, но все же взяла сосуд и поднесла его к губам дрожащими руками, чуть не промахнувшись мимо рта.

Вкус, как и следовало ожидать, был омерзительным. Кэтрин поперхнулась, но все же заставила себя проглотить варево.

– Я знаю, пить довольно противно, но обещаю, что боль станет легче, – в голосе Оливера прозвучал такой оптимизм, что она едва не возненавидела его за это. – Ты сможешь сесть на коня самостоятельно, или мне поднять тебя?

Кэтрин сглотнула. Перед глазами по-прежнему плясали яркие пятна, а питье едва держалось в бунтующем желудке.

– Сама справлюсь, – проговорила она сквозь зубы, усилием воли преодолела полуобморочное состояние, оперлась на предложенную руку, кое-как удержалась на ногах и заковыляла по направлению к серому жеребцу.

Бок лошади показался неприступным утесом. Оливер легко вспрыгнул в седло, едва коснувшись железного стремени. Гавейн с Ричардом уже сидели верхом и ждали.

Кэтрин закрыла глаза, поставила ногу туда, где по ее расчетам должна была быть нога рыцаря, и почувствовала, как мускулистая рука тянет ее вверх. Она плюхнулась на круп, как мешок с капустой, и судорожно вцепилась в пояс паломника, потому что конь испуганно всхрапнул и присел на задние ноги.

Оливер пробормотал коню что-то успокоительное и дал удилами знак трогаться с места.

– Уже не так далеко, как кажется, – заговорил он, обращаясь на этот раз к женщине. – Скоро доберемся до переправы Шарпнес, пересечем реку, а там поскачем прямо к Бристолю.

Кэтрин тихо застонала. В данный момент любое расстояние представлялось ей чем-то нескончаемым.


Они переправились через Северн и, спустя пять часов неторопливой рыси, добрались до города Бристоля. Оливер мог бы очутиться там вдвое скорее, однако заставил себя сохранять терпение. Он грелся в теплых лучах заходящего солнца и рассказывал Ричарду о родне, к которой вез его: Роберте де Кэне, графе Глостере, и его жене, графине Мейбл. Рыцарь описывал роскошь двора и великолепие, которое не так уж давно воцарилось за укреплениями бристольского замка. Мальчик почти не отзывался, но время от времени рыцарь видел поднятые брови или ловил кинутый украдкой загоревшийся взгляд, а это свидетельствовало, что он говорит не только для собственных ушей. Кэтрин спала, прислонившись к его спине. Иногда она слегка всхрапывала, но не проснулась, даже когда Оливер остановился, чтобы сделать несколько глотков воды из фляжки и съесть ячменную лепешку из дорожных запасов. У переправы ее снова скрутило, но уже не так сильно; цвет лица понемногу восстанавливался.

– А Кэтрин позволят остаться со мной? – деловито спросил Ричард, запив последний кусок лепешки водой из фляги Оливера.

– Разумеется.

Мальчик так пристально уставился на него, что рыцарю пришлось перекреститься и поклясться честью.

– Но ведь ты будешь делать то, что прикажут. Оливер прикусил губу.

– Я поклялся служить графу Глостеру и королеве Матильде, поскольку признаю ее законной королевой, но слово, данное твоей матери, в равной степени обязывает меня заботиться о тебе и Кэтрин до тех пор, пока ваша судьба не будет устроена. – Он взял у Ричарда флягу, мимолетным движением пригладил его темные волосы и приторочил почти опустевший сосуд обратно к седлу. – Не волнуйся. Обещаю, что не умою руки, как только мы завидим ворота Бристоля.

Взгляд мальчика не смягчился. Оливер прищелкнул языком, чтобы пустить лошадь быстрее. Прошлой ночью у костра Ричард сказал, что обещать легко. Видно, недаром.

Кэтрин разбудил громкий, проревевший чуть ли не в самое ухо голос:

– Угри из Эйвона, госпожа! Свежепойманные! И часа не прошло!

Она резко открыла глаза и ошарашено уставилась на блестящую скользкую массу в тростниковой корзине всего в футе от ее лица. Хриплый голос принадлежал крепкой женщине, одетой в потрепанное платье из домотканой холстины, которая трясла своим товаром перед всеми прохожими, расхваливая его достоинство. Кэтрин резко выпрямилась и опять ужаснулась. Боль пронзила череп, от вида и запаха рыбы снова замутило.

– Угри из Эйвона, господин! Только что из реки! Женщина бежала рядом со стременем, подсовывая корзину прямо под нос Оливеру.

Кэтрин огляделась, сначала несколько растерянно, потому что никак не могла прийти в себя после сна, но потом до ее сознания постепенно дошло, что они прибыли в Бристоль. Шум и суета портового города, избранного Робертом Глостером в качестве своей резиденции, подействовали на женщину как физический удар. Она потерла лоб. Щека онемела. Прикоснувшись к ней пальцами, Кэтрин почувствовала вмятины, оставленные кольцами кольчуги.

– Найди корзину, в которую их можно положить, и я возьму дюжину, – сказал Оливер торговке и глянул через плечо на свою спутницу. – Проснулась? Как отвар, помог?

– Голова гудит, как колокольня на Пасху, а спать я могла бы еще неделю, – ответила Кэтрин, – но, по крайней мере, хотя бы думать снова можно.

– Сможешь подержать корзину с угрями? Торговка успела вернуться с небольшой тростниковой плетенкой, куда она торжественно поместила двенадцать скользких блестящих рыбин.

– Разве у меня есть выбор? – мрачно поинтересовалась Кэтрин, пока рыцарь расплачивался.

– Ты можешь отказаться.

– Давай сюда! – Кэтрин обреченно возвела глаза к небу и вцепилась в плетенку.

– Бог благослови вас, сэр, и вашу красавицу леди. А уж вкусны эти угри, самому королю впрок пойдут!

Оливер, посмеиваясь, поблагодарил женщину и поехал дальше. Кэтрин старалась не глядеть на покупку и отворачивала голову от запаха.

– Ох уж эти торговки! – мрачно хохотнул рыцарь. – Вечно сболтнут такое, что ни в какие ворота не лезет. Слышала, что она сказала?

Лицо Кэтрин вспыхнуло.

– Да, только она ошиблась.

– В чем ошиблась?

– Мы же не муж и жена.

– Ах это! – Оливер махнул рукой. – Нет, я говорю об угрях. Старый король Генрих умер, проглотив целое блюдо несвежих угрей. Они не просто не пошли ему впрок, а привели к смерти, из-за чего и разгорелась вся эта кровавая война. Можно сказать даже, что из-за блюда с рыбой род Паскалей лишился наследства, поскольку мой брат Саймон потерпел поражение и был убит, поддерживая королеву Матильду.

– И, несмотря на это, вы их все-таки едите? Рыцарь серьезно кивнул, признавая скрытый в словах Кэтрин намек.

– Вообще-то сейчас я купил угрей в подарок другу. Но твоя правда: я их ем, причем с жадностью, несмотря на все связанные с этим блюдом неприятности, которые постигли меня и моих родных. Этельреда так тушит угрей, что равной ей мастерицы не найдется во всех христианских землях. Устоять просто невозможно.

– О! – произнесла Кэтрин.

Она чувствовала облегчение, смешанное с разочарованием. Оказывается, в Бристоле есть женщина, которая заботится о нем и готовит ему. А она-то решила из его слов в Пенфосе, что рыцарь по-прежнему одинок.

Пока маленький отряд двигался по узким улочкам по направлению к замку, вид, звуки и запахи города совершенно поглотили молодую женщину. Последний раз она была в Бристоле с Левисом в первый год семейной жизни. Он купил тогда медный браслет и кусок грубого шелка для вуали. Он поцеловал ее прямо на улице, его темные глаза смеялись, а Кэтрин чувствовала себя счастливейшей из женщин. Теперь она ехала по той же самой улице, подпрыгивая за спиной человека, которого практически не знала, с корзинкой пахнущих илом угрей в руках, с раскатывающейся головой, а тело ее хозяйки, завернутое в одеяло, лежало поперек холки вьючного пони.

Призрак Левиса видел, как она проезжает мимо, но не узнал ее. Не отрывавшая глаз от стен замка и ярких знамен, которые свисали меж его зубцов, Кэтрин сама себя едва узнавала, – разве только по алым чулкам, которые до сих пор вызывающе выглядывали из-под края юбки.

ГЛАВА 3

Бристольский замок был переполнен солдатами-наемниками. За пять минут Кэтрин услышала не менее пяти языков, пока шла вместе с Оливером и Ричардом к главной башне. Гавейн остался приглядеть за лошадьми, а заодно и за угрями.

Здесь были люди самых разных родов и званий: полуголые пешие солдаты и бедные лучники из Уэльса, суровые, неразговорчивые люди, чьим ремеслом была война, отлично вооруженные рыцари с мечами у бедер. Однако пропасть между бедностью и богатством была не столь неизмеримой, какой выглядела на первый взгляд, потому что на лицах всех солдат, вне зависимости от занимаемого положения, читалось голодное ожидание. Оливер шел через эту толпу спокойно, время от времени отвечая улыбкой на приветствия знакомых, Кэтрин же чувствовала себя крайне неуютно. Старавшийся держаться поближе Ричард вцепился в ее руку. Голубые глаза мальчика потемнели. Кэтрин хотела было успокоить его, что все эти люди – союзники, но слова застряли в горле: очень уж похожи были они на тех, кто разрушил Пенфос и перебил всех его обитателей.

Их взгляды, вид оружия, ухмылки на суровых лицах, само их присутствие, – все это никогда не кончится и будет длиться вечно, как вход в преисподнюю, мелькнуло в голове у Кэтрин. Редкие лагерные костры только укрепляли эту мысль: они скорее грозили, чем успокаивали.

Один из солдат держал на цепи двух огромных мастифов. Когда женщина проходила мимо, псы рванулись в ее сторону с угрожающим рычанием. Хозяин резко осадил собак и расхохотался, поймав испуганный взгляд Кэтрин.

– Ты урвал сладкий кусочек, Паскаль! – проревел он, сопроводив вопль непристойным жестом правой руки.

– Отвали, де Лорис, – хрипло бросил Оливер с не менее непристойным жестом.

– С твоей добычей завалюсь запросто! – Солдат плотоядно облизнулся, оскалив грязные зубы.

Рука Оливера как бы невзначай коснулась рукояти меча. Насмешник в притворном ужасе попятился. Рыцарь совсем помрачнел и ускорил шаг.

– Теперь я вижу, что Бристоль действительно самое безопасное место, – едва выдохнула Кэтрин. Ее сердце стучало, как молот, каждый удар громом отзывался в голове.

– Когда собирается много солдат, среди них всегда найдутся болтливые бездельники.

Кэтрин содрогнулась. Видит Бог, она совсем не боялась похабных болтунов, хотя они были достаточно неприятны. Боялась она других, у которых грязные слова не расходились с гнусными делами, которые грабили и убивали. Когда собирается много солдат, среди них всегда найдутся и такие.

Они прошли мимо группы женщин в испачканных сажей платьях. Это были жены и подруги солдат с изможденными податливыми телами и обветренными лицами. Одна молодая женщина у костра кормила грудью младенца, рядом с ее подолом играли двое детей постарше. В нескольких шагах дальше продавала себя какая-то девка: возможные покупатели охотно мяли и тискали ее обнаженные груди. Кэтрин притянула Ричарда поближе к себе, стараясь заслонить неприглядное зрелище собственным телом.

Оливер никак не реагировал на происходящее. Вероятно, он давно привык к подобному окружению, но для Кэтрин с Ричардом это было настоящим кошмаром. Кэтрин споткнулась об обод колеса и едва не упала. Рыцарь подхватил ее и поставил на ноги. Его рука была очень сильной. Кэтрин показалось даже, что от его пальцев останутся синяки. Она была благодарна за поддержку, но одновременно встревожилась еще сильнее.

– Теперь уже недалеко, – подбодрил ее Оливер. – Лагерь для новичков всегда самое неприятное место.

Кэтрин высвободила руку, постаралась отряхнуть юбки, и тут заметила большое мокрое пятно: натекло из корзины с угрями. Стало быть, она мало чем отличается по внешнему виду от лагерных женщин. Сестры по плоти. Точнее, пока еще нет, но только благодаря Богу, а настроение у всевышнего куда как переменчиво…

– Я рада, – проговорила она вслух. – Боюсь, что дольше мне не выдержать.

Оливер покосился на нее. Кэтрин показалось, что в его взгляде кроме обычного для мужчины раздражения промелькнула некоторая озабоченность. Конечно, главное, чтобы она оставалась на ногах до тех пор, пока он не передаст их с Ричардом с рук на руки слугам графа Роберта. А тогда уже можно будет спокойно умыть руки и свободно отправиться поедать тушеных угрей в компании с так называемым другом.

Палатки и шатры постепенно становились красивее, кольчуги замелькали чаще, разговоры шли в основном на французском. Вместо сурового полотна и бурой кожи окраин лагеря засверкали яркие дорогие ткани и богатые вышивки. Разглядывали их по-прежнему, но никто не кричал и не пытался припугнуть. Чуть в стороне седобородый солдат обучал мужчин помоложе, как защищаться от брошенного копья. Окружающие наблюдали за его действиями с пристальным интересом.

У главной башни рыцаря и его спутников окликнули стражники в полном вооружении. Оливер что-то тихо ответил. Вероятно, его здесь хорошо знали, потому что их без всяких возражений пропустили в большой зал графа Роберта.

От царящей внутри сутолоки Кэтрин едва не лишилась последних остатков рассудка. За столами какие-то писари скрипели перьями, постоянно обмакивая их в чернила; солдаты, разбившись на группки, разговаривали, играли в азартные игры и возились с собаками; две женщины присматривали за котлом на огне, их дети затеяли игры и шумно гонялись друг за другом среди расставленных для ужина обеденных столов. Повсюду сновали слуги с корзинами для хлеба и кувшинами эля. Рядом с возвышенной частью зала – деисом – четыре менестреля настраивали свои инструменты. На самом возвышении важный слуга покрывал дощатую поверхность отдельного стола льняной вышитой скатертью и расставлял изысканные кубки из цветного стекла.

Стройный элегантный человек в голубой тунике заметил вошедших, тут же развернулся и кинулся им навстречу, изящно раздувая ноздри.

– Вы по делу?

– К самому графу, – ответил Оливер со сдержанным раздражением в голосе.

Кэтрин тоже заметила пренебрежительный взгляд, которым человек в голубом окинул их с Ричардом потрепанную одежду, но у нее уже не осталось сил ответить с должным презрением.

– Граф никогда никого не принимает до ужина, – высокомерно проговорил человек. – Я мог бы попробовать пристроить вас за одним из нижних столов, если…

– Ты всего лишь младший слуга графа, а не его герольд, – холодно сказал Оливер. – Можешь не сомневаться, что меня граф примет. А теперь немедленно пошли кого-нибудь доложить о моем приходе, иначе я поднимусь наверх и доложу о себе сам.

– Это невозможно! – по лицу слуги промелькнуло выражение ужаса.

– Тогда действуй или прощайся с жизнью.

Человек в голубом выпрямился во весь рост, но Оливер все равно был выше. Тогда слуга покосился на свободных от несения службы рыцарей, которые были в зале, однако Оливер быстро заставил его перевести взгляд обратно.

– Только попробуй пикнуть, чтобы меня вышвырнули, – заговорил он громче, – и я вырву тебе гортань, чтобы скормить ее вон тем собакам! Охотничье имение графа Роберта близ Пенфоса разрушено вооруженными разбойниками. Единственные свидетели – женщина и ребенок, в жилах которого, кстати, течет королевская кровь. Жаль, если данное известие повредит пищеварению, но лично я сыт всем этим уже по горло.

Люди, стоявшие поблизости, повернули к ним головы. Человек в голубом нервно облизнул губы.

– Сейчас, – проговорил он и, высоко задрав подбородок, зашагал к лестнице в башню.

– Самодовольный пузырь с поротой задницей, – пробормотал Оливер. – Считает, что раз уж ему доверено присматривать за солонкой графа и полоскательницей для рук, то все остальное тоже находится под его началом.

Кэтрин ничего не ответила. Поведение слуги только усилило страхи относительно приема, который мог оказать ей и Ричарду граф Роберт.

– Садись, – предложил Оливер, указав на скамьи, тянувшиеся вдоль стен зала.

Женщина покачала головой.

– Если я сяду, то уже не встану, ни ради графа, ни ради кого-либо еще.

Слуга вернулся, по-прежнему важный и с гордо поднятой головой, хотя и несколько поубавив спеси.

– Вам необычайно повезло. Граф согласился принять вас, – с выраженным неодобрением сообщил он и сделал знак мальчику с копной каштановых волос на голове и усыпанным желтыми веснушками курносым носом. – Томас проводит вас в его покои.

Мальчик выслушал распоряжение человека в голубом, почтительно сложив руки за спиной, глубоко поклонился и ответил «да, милорд».

Слегка умасленный «милорд» величественно удалился терзать прислужника, который накрывал стол на возвышении. Мальчик скорчил вслед голубой спине рожу, смешно сморщив нос, и расцепил руки. Оказалось, что он прятал за спиной толстый ломоть хлеба.

– Это для Брэна, моего пони, – доверительно сообщил паренек, старательно запихивая хлеб за пазуху. – Если старина Бардольф заметит, он меня высечет, – добавил он, мотнув головой в сторону человека в голубом.

– И часто тебя секут? – слегка насмешливо поинтересовался Оливер.

Томас покачал головой и по-прежнему доверительно сообщил:

– Я прыткий.

Затем он повел их по лестнице на следующий этаж к жилым покоям графа, время от времени внимательно поглядывая на Кэтрин и Роберта. Было ясно, что мальчик сгорает от любопытства, удовлетворить которое не позволяло воспитание. Зато он мог рассказывать о себе. Выяснилось, что его зовут Томас Фитц-Рейнальд, что он незаконный сын Рейнальда, графа Корнуэлла, который в свою очередь был незаконным сыном старого короля. Паренек явно гордился своими предками.

– А дядя Роберт взял меня к себе на воспитание, и я учусь, чтобы стать рыцарем, – закончил Томас как раз остановившись у крепкой дубовой двери, окованной железом, и торжествующе посмотрел на Ричарда.

Дверь охранял солдат в полном вооружении.

– Управитель Бардольф велел мне проводить гостей к милорду, – возвестил Томас Фитц-Рейнальд, постаравшись приглушить звонкий мальчишеский голос.

Стражник постучал в дверь кулаком.

– Вас ждут, – сказал он Оливеру и, подмигнув Томасу, махнул в его сторону копьем. – Катись ужинать, юнец.

Мальчишка снова сморщил нос, но на этот раз в шутку, без намерения оскорбить, затем отвесил красивый поклон Оливеру, Ричарду и Кэтрин и помчался вниз по лестнице.

Стражник ухмыльнулся в бороду, открыл дверь, повинуясь приказу, который раздался из комнаты, и пропустил гостей внутрь.

Кэтрин показалось, что она раскрыла украшенную миниатюрами страницу рыцарского романа. Стены были затянуты богатыми узорчатыми тканями красных, зеленых и золотых тонов. Там, где не было обивки, красовались фрески с изображением четырех времен года. Пол устилал сухой камыш с ароматными травами и палочками корицы. Лари и скамьи медово отливали полированным дубом. Покой удивительно ярко освещали свечи из лучшего пчелиного воска. Их аромат сливался с запахом потревоженных ногами трав.

В кресле с высокой спинкой сидел человек. При виде вошедших он поднялся и сделал несколько шагов им навстречу. Человек был чуть выше среднего роста, с приятным открытым лицом и слегка редеющими темными волосами; дорогая туника из расшитой узорами темно-бордовой шерсти подчеркивала крепость тела. Носи он простое платье, никто не удостоил бы его взглядом. Однако этот человек был первым и старшим сыном короля Генриха. Именно он, по мнению многих, должен был стать королем после смерти отца, несмотря на пятно незаконнорожденности. Однако он отказался от короны в пользу сестры Матильды, рожденной в законном браке, и теперь был главной ее опорой в борьбе против Стефана Блуа – человека, который завладел королевством.

Кэтрин сделала вежливый реверанс и едва не упала. Чтобы удержать равновесие пришлось крепко сжать колени. Рядом поклонился Оливер; Ричард скопировал его движение, быстро согнувшись и выпрямившись, словно птица у пруда.

Взгляд глубоко посаженных проницательных глаз графа остановился на них, не выделяя никого в отдельности.

– Лучше сядь, а то упадешь, – сказал владелец замка Кэтрин, сделав жест в сторону ближайшей резной скамьи, на которой лежали прекрасно вышитые подушки, и велел неподвижно стоявшему в углу оруженосцу: – Сандер, принеси вина.

Кэтрин подали полный до краев кубок с вином цвета крови. Желудок женщины сжался от густого букета и металлического привкуса. Если сделать еще глоток, то не избежать рвоты.

– Верно ли я понял, что Пенфос разрушен? – требовательно осведомился граф.

– Да, милорд, – ответил Оливер. – Имение разграблено и сожжено. Мы с Гавейном де Брионом направлялись к переправе через Северн и свернули к имению, когда все уже было кончено. В живых остались только леди Кэтрин и господин Ричард.

Пока Оливер кратко, без лишних эмоций, посвящал графа в детали происшедшего, Кэтрин пристально всматривалась в стену, пытаясь уйти в нарисованную на ней сценку: две девушки в саду играют в мяч. Одна – в ярко-голубых одеждах с разметавшимися от движения густыми прядями золотых волос – совсем как Эмис. Другая – в платье цвета бледно-желтого нарцисса, ее волосы темны.

– Так ты не знаешь, кто совершил это дело? – граф Роберт нагнулся к Кэтрин, оторвав ее от созерцания. – Не знаешь, кто желал зла твоему господину или госпоже?

– Нет, милорд. Я не представляла, что у них есть враги. Я не узнала никого из солдат. Некоторые из них были в кольчугах, другие практически в лохмотьях, но их было много. Достаточно, чтобы одолеть нас. Они забрали все что хотели, а остальное сожгли.

Собственный голос казался Кэтрин столь же бесстрастным, как голос Оливера, вопреки ее чувствам. Очень глубоко внутри, так глубоко, что это не прорывалось наружу, кипели боль и ярость. Ей хотелось ударить Роберта де Кэна просто за то, что он задает вопросы, за то, что он мужчина, который сидит в полной безопасности в роскошных покоях, а служат ему и охраняют его люди, весьма похожие на волчью стаю, разрушившую Пенфос.

– Ты сможешь узнать кого-либо из нападавших, если снова встретишься с ними?

Кэтрин устало потерла лоб.

– Я осталась в живых, потому что была в лесу, за оградой… видела нападавших из-за деревьев. Они были… трудно вспомнить. Их командир, если его можно так назвать, сидел на коне каштановой масти с белыми ногами и белой мордой.

– Что было изображено на его щите?

Женщина медленно покачала головой. Так трудно возвращаться мыслями к пережитому ужасу!

– Кажется, щит был зеленый.

– С красным крестом, – добавил Ричард и изобразил линии на своей ладони. – А седло было обтянуто шкурой черно-белой коровы.

Роберт Глостер вздохнул.

– Банды разбойников плодятся, как мухи на навозной куче. Я постоянно слышу о подобных зверствах, которые происходят чуть ли не в центре моих владений. Они удобно устроились: набег, потом быстрое тайное отступление в Уэльс или в другое графство, где мое правосудие бессильно. За последний месяц наемниками Стефана сожжено уже три фермы. Они приходят из Мальмсбери.

Это война позволила им удобно устроиться, подумала Кэтрин. В дни короля Генриха был мир, люди почти не смели нарушать закон под страхом королевского правосудия. Власть короля уважали. А теперь каждый берет себе все, что хочет, а остальное – дьяволу.

– Так у вас почти нет надежды схватить их? – спросила она вслух.

– Сделаю все, что смогу: увеличу количество патрулей, поставлю на ноги всех своих вассалов и арендаторов. Более чем похоже, что это люди из Мальмсбери. Они предстанут перед судом, клянусь!

В день Страшного суда, несомненно.

– Спасибо, милорд.

Кэтрин снова уставилась на фреску с девушками в саду. Оливер тоже скользнул взглядом по этой сценке, но не стал ее рассматривать, а наоборот, развернулся так, чтобы фреска не попадала в поле его зрения.

– Я привез леди Эмис в Бристоль в надежде, что ее поместят в капеллу и удостоят здесь могилы. Перед смертью она просила, чтобы вы даровали убежище ее сыну и ее компаньонке, госпоже Кэтрин из Чепстоу.

Граф встал со своего кресла, прошелся по покою, остановился у окна, поглядел, как серебрится узкая лента реки Фромы и сочно зеленеют коровьи выгоны за ней.

– Предсмертная просьба должна быть выполнена, – проговорил он, поворачиваясь. Его брови были слегка сдвинуты, углубляя залегшую там морщину.

Граф снова прошелся по комнате, остановился перед Ричардом, взял его за подбородок и повернул к свету.

– Ты знаешь, кто твой отец?

– Да, сэр. Король Генрих.

– В таком случае, тебе должно быть известно, что я твой родственник. Сводный брат. – Граф сопроводил эти слова легкой гримасой. Разница в сорок лет – слишком явное свидетельство, что время было бессильно исправить некоторые слабости отца.

Ричард опять кивнул.

– Мама говорила, что мне следует помнить о том, что я сын короля, потому что однажды мне может это понадобиться.

Роберт слегка удивился.

– Никогда не подумал бы, что она способна заглянуть в будущее дальше, чем на один короткий летний день, – пробормотал он себе под нос.

– Она делала для Ричарда все, что было в ее силах, – встала на защиту покойной госпожи Кэтрин.

Опять эти нотки осуждения в мужском голосе!

– Все, что было в ее силах, – повторил Роберт, глядя на Кэтрин и поглаживая свою темную бороду. – В таком случае, мне надлежит сделать все, что не превышает моих сил. Пусть ее положат в капелле и позаботятся о надлежащих ритуалах. Что же касается вас, – граф поднял руку ладонью вперед, – я дам место тебе и Ричарду среди своих приближенных. Сандер, узнай, вернулась ли графиня из города.

Оруженосец поклонился и вышел.

Кэтрин пробормотала положенные слова благодарности. В данный момент ее нисколько не волновало, какое именно место предназначает им граф Глостер, лишь бы оно было тихим, темным и без посторонних. В голове мелькнула шальная мысль, что под эти условия идеально подходит тюремная камера. Женщина покосилась на Оливера. Рыцарь осушил свой кубок до дна. Улучив момент, когда Роберт де Кэн повернулся к ним спиной, чтобы еще раз измерить шагами комнату, Кэтрин быстро выхватила из руки Оливера кубок и вручила ему свой. Тот на мгновение застыл от неожиданности, но спорить не стал.

Граф остановился перед шахматной доской, не глядя, переставил несколько агатовых фигурок.

– Паскаль, поручаю тебе возглавить похоронную команду в Пенфос.

Оливер сделал глубокий глоток из второго кубка.

– Когда, милорд?

– Завтра. Возьми отца Кенрика и столько пеших солдат и сержантов, сколько сочтешь необходимым. Сразу, как вернешься, – ко мне с донесением.

Граф махнул рукой, отпуская рыцаря.

– Да, милорд.

Оливер поспешно выпил остатки вина, двинулся к двери, но по дороге резко повернулся к Кэтрин и Ричарду.

– Я вернусь, чтобы еще помучить вас своим обществом, – тихо сказал он мальчику, взъерошив его темные волосы. – Ведь я предупреждал, что выполняю свои обещания.

Ричард окинул его загадочным взглядом и едва заметно кивнул. Он явно не был готов верить кому-либо дольше, чем один день.

Кэтрин выдавила из себя бледную улыбку, точнее, просто растянула губы.

– Спасибо за то, что вы сделали.

– Сомневаюсь, что этого достаточно, – с тяжелым вздохом ответил рыцарь. – Если вам понадобится помощь, дайте знать. Я сделаю все, что смогу.

Женщина кивнула. Ее улыбка слегка потеплела. Граф Роберт удивленно воззрился на рыцаря. Оливер поклонился и оставил комнату.


Когда рыцарь вышел из замка, уже наступили ясные летние сумерки. Серокрылые чайки в небе над Фромой и Эйвоном, тоскливо вскрикивая, провожали рыбачьи лодки к причалам. Некоторые резко пикировали прямо на мусорные кучи и жадно рвали друг у друга гниющие там отходы.

Оливер глубоко вдохнул вечерний воздух, несмотря на то, что наполнявшие его запахи вряд ли могли доставить особое удовольствие. Ему гораздо приятнее было обонять рыбьи кишки, вареный бараний жир и дым из мыловарен, чем изысканные ароматы личных покоев графа Роберта. Собственно, сам граф не вызывал у рыцаря неприязни, иначе он никогда не присягнул бы ему на верность; дело было в самой комнате и в той фреске на стене: две женщины в саду. Картина эта, хоть и стилизованная в придворной манере, была написана с натуры лет десять тому назад, когда Эмис и Эмма жили здесь. Художника покорила несхожая красота двух девушек – голубоглазой, золотоволосой Эмис с потрясающей фигурой и прозрачно-худенькой темноволосой Эммы, – и он запечатлел их на стене играющими в мяч.

С тех пор, как Оливер вошел в число союзников графа, он несколько раз бывал в его личных покоях. Рыцарь старался не смотреть на картину, однако фреска каким-то образом всегда попадала в поле зрения, и все остальное по сравнению с ней становилось совершенно незначительным.

Оливер проследил за тем, как в быстро сгущающихся сумерках тело Эмис отнесли в замковую капеллу и с почетом уложили перед алтарем, но задерживаться не стал. Он уже бодрствовал над ней прошлой ночью, прочел все должные молитвы и попрощался. Теперь другие придут сюда, чтобы помолиться об усопшей и опустить ее в могилу. Две девушки в саду… и обе уже мертвы, обе умерли при родах. Но их по-прежнему прекрасные образы так и танцуют на стене графа Роберта.

Мысли рыцаря обратились к другой молодой женщине, которую он оставил в той комнате. Она темненькая, как Эмма, но не такая хрупкая и мягкая. И голова у нее наверняка еще не прошла: такие болезни не исчезают сразу, без всяких последствий. Оливер восхищался тем, как ей удалось усилием воли скрыть страдания. Тут в его уме мелькнули алые чулочки и то, как она сжала челюсти, принимая из его рук корзину с угрями. Незаметно для себя рыцарь начал улыбаться. Эта улыбка стала еще шире, когда он припомнил, как женщина обменяла их кубки, предоставив ему выпить оба. Теперь вино приятно грело кровь, а голова слегка кружилась, потому что с полудня у него во рту не было ни крошки, кроме той, наспех съеденной в седле ячменной лепешки.

В нижнем зале башни челядь графа получит ужин не менее чем из трех блюд, а те, которые сидят за высоким столом, и из шести. Оливер мог занять место у самого деиса и есть, пока не лопнет, будь на то его воля. Однако воля его решительно возражала против пиршества в зале с гарниром из напыщенных мин Бардольфа, поэтому рыцарь решительно повернулся спиной к башне и направился в лагерь. Он миновал несколько дымящих костров и палаток, пока не остановился перед одной из них.

Гавейна не было видно, однако их гнедой и серый – оба мордами в торбах – были привязаны здесь. На корточках у огня сидела очень пожилая женщина и мешала варево в котелке. Одежда ее была простой, из домотканой шерсти, но чистой. Лицо покрывали глубокие морщины, оно постоянно кривилось из-за легкого подрагивания мышц на левой стороне. На подбородке торчали жесткие волосы, а в углах рта на верхней губе росли усики, однако черты лица были тонкими, а глаза – живыми и блестящими.

– Я уже отчаялась тебя видеть, мальчик мой, – громко воскликнула она и вытряхнула из миски в котелок подготовленных для варки выпотрошенных и лишенных кожи угрей.

В голосе женщины не было ни следа старческого дребезжания. Он звучал гораздо моложе, чем можно было судить по лицу.

– Гавейн ушел в город искать блюдо, которое ему больше по вкусу. Ее зовут Эвелин.

Оливер фыркнул:

– На прошлой неделе ее звали Хельви. Гавейн сыплет лживыми обещаниями с такой скоростью, что успел засеять бы акров пять.

– Ох-хо. Это все война. Из-за нее люди живут одним днем, ведь следующего может и не быть.

Женщина решительно помешала в котле. Ее руки были гладкими и прямыми, с короткими чистыми ногтями. По ним трудно было сказать, что их обладательнице уже семьдесят четыре года, разве что левая слушалась не очень хорошо. До удара, случившегося прошлой зимой, эта старушка сохраняла отменное здоровье.

Оливер знал Этель всю свою жизнь. Она приняла его и брата Саймона и занимала в доме Паскалей видное положение в качестве няньки, знахарки и повитухи для жителей замка и деревни. Именно Этель когтями и зубами боролась за то, чтобы спасти Эмму и ребенка – слишком большого для ее узких бедер. Когда же все усилия оказались тщетными, она сильно горевала. Больше детей в замке ей принимать не довелось, потому что жена Саймона оказалась бесплодной. Когда род Паскалей лишили земель, жена нового фламандского лорда объявила Этель английской ведьмой. Ей пришлось бежать, чтобы спастись от петли. Вполне обычная история… Бристоль полон такими беглецами.

Оливер сел на небольшой стульчик и уставился на пар, поднимавшийся от котла.

– Гавейн рассказал, что случилось в Пенфосе?

– Ох, да, рассказал. – Этель покачала головой и провела языком по зубам. Большинство из них время сточило до самых корней: немало лет ела она грубый хлеб из едва растертой жерновами муки, больше похожей на крупу. – Горе-то какое… Нет больше безопасности. Сидишь в деревне – придут солдаты и ограбят, сбежишь в город – его тоже сожгут, либо вор уведет последний пенни – подыхай с голоду. Ты, небось, и не знаешь, кто это сделал-то?

– Банда с главарем на коне каштановой масти, – пожал плечами Оливер. – Таких тысячи.

– Эх, тем жальче, – вздохнула Этель, затем метнула в рыцаря острый взгляд из-под густых бровей. – Гавейн говорил еще о женщине и мальчике, которых вы забрали оттуда. Последний незаконный сын старого короля Генриха, а?

Она разложила готовых угрей по двум мискам, и, пока они ели, Оливер рассказал все, что знал о Ричарде и Кэтрин. По мере рассказа лицо Этель становилось все более задумчивым. Она одобрительно кивнула, услышав о целебном отваре, а при упоминании о красных чулках и манере молодой женщины садиться на лошадь в уголках глаз старухи собрались веселые морщинки.

– Необычная молодка, – заметила она, глядя, как Оливер выскребает последние капли с дна миски. – Замужем?

– Вдова, – он облизнул ложку. – Потеряла мужа три года назад.

Этель что-то сочувственно пробурчала и добавила, постучав ложкой о колено:

– Ты ведь не бросишь ее с парнем, а? А то ведь вроде доставил уж в безопасное местечко.

– Конечно, нет! – Оливер взглянул на нее с раздражением, потому что несколько рассердился на колкость, хотя в душе прекрасно знал, что ворчит Этель скорее по давно укоренившейся привычке, а не потому что сомневается в его моральных качествах. Очень уж хочется старушке хоть изредка сталкиваться с чем-нибудь добропорядочным в забывшем достойные пути мире. – Я буду навещать их при любой возможности, пока они не устроятся как следует.

– Не забудь, мой мальчик, – сказала Этель таким тоном, будто он до сих пор носил короткие штанишки, но больше подкалывать не стала.

В глазах ее, правда, был подозрительный блеск, однако что он значил, Оливер с уверенностью сказать не мог. Старая няня всегда была себе на уме. И это стало одной из причин, по которым новый фламандский лорд Эшбери вышвырнул ее из домика, который лепился к самой стене замка.

Поблагодарив за ужин, Оливер поднялся на ноги и собрался было уходить, но в тот момент, когда он приглаживал руками волосы, из тени выступила фигура молоденькой прачки из замка. У нее было круглое веснушчатое лицо, похожее на яблоко, да и сама она вся напоминала собой крепкое яблочко, портили дело только красные шелушащиеся руки.

Заметив рыцаря, девушка замялась и чуть было не убежала прочь, но старуха подняла вверх указательный палец, чтобы та подождала, порылась в кожаной сумке у своей скамеечки и извлекла из нее узел, связанный из двойной крученой шерстяной пряжи трех цветов, а также льняной кулечек, горловина которого была затянута красной ниткой.

– Не обещаю, что это поможет, Вульфрун. Оно не всегда действует. Однако в свое время у меня было больше успехов, чем неудач.

Девушка покосилась на Оливера и быстро выхватила предметы из рук Этель, вложив ей в ладонь монетку.

– Только твердо помни, что сперва надо попросить помощи у святого Валентина, да смотри, не забудь! – сурово добавила старуха. – Кстати, не забывай втирать мазь, которую я дала тебе для рук.

Девушка молча кивнула, еще раз покосилась на рыцаря и поспешила прочь.

Этель скрестила руки на груди и фыркнула:

– Есть тут паренек, за которым она бегает. Угольщик у задних ворот.

– И ты веришь, что она поймает его с помощью любовного узла и прочих приворотов? – Оливер посмотрел на старую няню весьма разочаровано.

– Может, поймает, а может, и нет. Причем даже с помощью настоящей любви, которая летит напролом, как гончая собака по следу, – Этель деловито сунула монету в кошель на груди и добавила, поскольку Оливер по-прежнему не сводил с нее глаз. – Это в любом случае не повредит, а меня зато накормит.

– А как быть с тем, что тебя выгнали из дому за колдовство?

– А почему, по-твоему, я велела ей заручиться покровительством доброго христианского святого? Кроме того, так ведь повсюду принято. Любая знахарка зарабатывает себе на хлеб с помощью волшебных узлов и любовных напитков. Их можно купить где угодно. Покажи мне хоть одною моряка, у которого в куртке не было бы узла, связанного собирательницей трав, чтобы получить власть над ветром, или хозяйку самого крошечного домика, у которой нет нити, выкрашенной кровью, текшей из носа. – Этель ласково потрепала Оливера по руке. – Я держусь в границах дозволенного. Этот сукин сын Одинел Фламандец – чтоб ему мужской силы лишиться! – выгнал меня из дому, потому что я не признала его лордом Эшбери. Глаза Этель гневно заблестели.

Оливер знал, что в такие минуты спорить с ней бесполезно, поэтому просто сбежал под предлогом, что надо отвести серого в конюшню, и принялся распутывать узел на коновязи. Тот никак не поддавался, и рыцарь чертыхнулся про себя: запутанный, словно бы в предзнаменование каких-то грядущих событий. Искусство сплетения нитей, шерсти и веревок в сложные узлы было древним, с ним связывалось много суеверий. Когда узел вяжут, над ним трижды произносят заклятие, вплетая в изгибы и перекрещивание нитей большую силу. Когда же узел развязывают, то тем самым высвобождают и силу – на добро или на зло. Рыцарь не верил в эту магию, по крайней мере, уверял себя в этом, однако испытал огромное облегчение, когда повод наконец поддался.

Этель с улыбкой помахала ему рукой, громко поблагодарила за угрей и снова уселась у огня. Затем старушка порылась в своей сумке, достала из нее три веретена с красной, белой и черной пряжей, а потом терпеливо, проворно, несмотря на слабую левую руку, принялась сплетать и вязать, непрерывно бормоча что-то про себя.

ГЛАВА 4

Мейбл Фитц-Хамон, графиня Глостер, была высока и сухопара, как тянущая плуг кляча, крупные желтые зубы только усиливали это нелестное сходство. Ее спасали глаза – большие, светло-карие, с длинными густыми ресницами. Сейчас их взгляд был устремлен на омытое тело Эмис де Кормель, лежавшее на похоронных носилках перед алтарем в небольшой замковой капелле.

– Какая потеря, – пробормотала графиня, сжав руки. – Она могла вести совсем другую жизнь.

Кэтрин стояла на коленях рядом с ней, вдыхала запах ладана, которым был пропитан холодный воздух капеллы, и следила, как трепещут в темноте яркие язычки свечей. Боль в голове перешла в тупую пульсацию, которая, однако, отзывалась во всем теле. Она устала настолько, что почти ничего не воспринимала, кроме жжения в веках. Они горели, словно их поджаривали на решетке.

Леди Мейбл была добра, только доброта эта проявлялась довольно бесцеремонным способом и не сопровождалась терпением. Она приняла Ричарда и Кэтрин, нашла им место на ночь среди прислуживающих ей женщин и обещала дать из личных сундуков ткань на новую одежду. Их накормили, снабдили самым необходимым; все очень практично, но без тени участия. Теперь Ричард спал на узком соломенном тюфячке в уголке девичьей, а Кэтрин отдавала дань усопшей.

– Ты хорошо знала ее, дитя? – спросила графиня.

– Я служила ей три года, миледи, и все это время она была добра и щедра ко мне.

– Не сомневаюсь, что так оно и было, но я спрашивала не об этом.

Кэтрин глянула в карие, какие-то лошадиные глаза и смутилась: настолько взгляд их был проницательным.

– Я знала ее очень хорошо, миледи.

Они поняли друг друга без слов. Графиня вздохнула.

– Тогда тебе ясно, почему мой супруг никогда не пытался выдать ее замуж, хотя она и была его воспитанницей. Ее лишил девственности король, его собственный отец. Когда интерес Генриха угас, она отправилась искать сочувствия у других мужчин, и, к сожалению, эта привычка пустила глубокие корни. Любого законного мужа она быстро превратила бы в рогоносца.

Графиня смахнула пальцем капельку с глаза и посмотрела на мокрый кончик.

– И все же она мне нравилась. Она не хотела ничего дурного. Какая потеря! Да примет ее душу Дева Мария, и примет благосклонно!

Получается, что потеря – это напрасно потраченная жизнь Эмис, а не она сама, не то, что с ней сделали, подумала Кэтрин со вспышкой гнева.

– Ну а ты, дитя, ты вдова? – продолжала графиня.

– Да, миледи. – Кэтрин не отрывала глаз от костяшек пальцев сложенных рук, чтобы не выдать раздражения. Она нужна Ричарду. Нельзя допустить, чтобы ее выгнали. – Мой муж пал в битве с лордом Уэльса. Я все еще глубоко скорблю по нем.

Она прикусила губы.

На мгновение повисло молчание, потом графиня мягко тронула Кэтрин за плечо.

– Это очень печально, – сочувственно произнесла она. – Одинокой женщине жить всегда трудно. Ты можешь остаться у меня. Лишняя пара рук всегда понадобится.

Мейбл перекрестилась и встала.

– Пойдем, дитя, уже поздно. Она будет мирно почивать здесь до рассвета. Рядом останется священник.

Кэтрин тоже поднялась с колен, бормоча слова благодарности. Ее не радовала перспектива войти в число приближенных графини Мейбл, однако это была крыша над головой, причем относительно безопасная. Все равно деваться больше некуда.


Эмис в капелле действительно почивала глубоко и мирно, но этого нельзя было сказать о приближенных графини. Среди глубокой ночи, когда единственная непогашенная свеча догорела почти до конца, Кэтрин и другие женщины проснулись от воплей ужаса, которые испускал Ричард. Они прогремели по всей комнате, причем спросонок и из-за почти полной темноты казались еще громче и страшнее.

С колотящимся сердцем Кэтрин спрыгнула с кровати, которую делила еще с тремя, и поспешила к мальчику, чтобы успокоить его.

– Тише, Дик, тише. Это просто дурной сон, – бормотала она, гладя покрытый испариной лоб ребенка.

Глаза Ричарда были широко открыты, но ничего не видели, грудь бурно дышала. От прикосновения руки Кэтрин дыхание постепенно выровнялось, потом дрогнули веки. Мальчик повернулся на другой бок и, так и не просыпаясь, потянул в рот костяшки пальцев.

Одна из женщин зажгла новую свечу от огарка старой и высоко подняла ее. Пламя осветило копну темно-рыжих волос. Ее звали Рогеза. Она была искусной вышивальщицей с голосом и кожей мягкими, как шелк, и характером колючим, как игла.

– Что с ним такое? – требовательно осведомилась эта женщина тоном, который не оставлял сомнений в том, что она лично думает по этому поводу.

– Просто он видел, как дюжина солдат убивает людей и насилует его мать, – сердито сообщила Кэтрин – У вас после этого не было бы кошмаров?

Рогеза фыркнула и уклонилась от ответа.

– Надеюсь, это не войдет у него в привычку, – только и сказала она, затем воткнула новую свечку на железную спицу и двинулась назад к своему тюфяку.

Остальные женщины последовали ее примеру: одни с кислым видом, другие – с некоторым выражением сочувствия, но все очень недовольные тем, что их подняли среди ночи, да еще так напугали.

За эту ночь им еще дважды пришлось просыпаться от криков Ричарда. Кэтрин, которая уже знала, чего ожидать, успокаивала его гораздо быстрее, чем в первый раз, но все же недостаточно быстро: остальные успевали просыпаться. Если сначала Рогеза была просто враждебной, к рассвету она буквально сочилась ядом.

Ричард ничего не помнил о своих кошмарах, поэтому растерялся под яростными взглядами, которыми его осыпали. Кэтрин защищала его из последних сил. Вчерашняя боль до сих пор пульсировала где-то за ушами, поэтому молодая женщина чувствовала себя почти такой же измотанной, как вчера вечером.

– Он не виноват, – повторяла она, пока остальные женщины одевались и готовились спуститься к завтраку. – Ему просто нужно время, чтобы освоиться.

– Что же, во всяком случае я отказываюсь пускать его в нашу комнату еще на одну ночь.

– Решать это может только графиня.

Рогеза скользнула по Кэтрин сердитым взглядом из-под полуопущенных век.

– Вряд ли графиня станет возражать, если я расскажу, какую ночь мы все провели.

Кэтрин тоже сердито посмотрела на Рогезу, страстно желая стереть пощечиной ухмылку с ее высокомерного лица.

– Обратись к ней и послушай, что она скажет. Полагаю, ты забыла, что этот мальчик – сын старого короля и брат по отцу ее супругу.

– А матери его было место в публичном доме. Ее так и прозвали – Эмис ле Дам. Нам всем известна ее история.

Рогеза оглянулась на своих женщин, словно обращаясь к ним за подтверждением. Светловолосая девушка хихикнула, женщина постарше прищелкнула языком и кивнула.

– Известно то, что вы предпочитаете в ней видеть. Эмис вы не знали, – горячо проговорила Кэтрин, чувствуя, как уголки глаз заполняются слезами. Она едва сдерживалась, чтобы не накинуться на женщин с бранью.

Из угла раздался голос молодой веснушчатой женщины, которая расчесывала там волосы:

– Зачем вы устраиваете бурю в корыте? Неужели мы настолько мелочны, что забываем о милосердии из-за одной беспокойной ночи?

– С моей точки зрения, это не мелочь, – прошипела Рогеза, бросив на Ричарда, который как раз появился из устроенной в углу уборной, которую отделял от общей комнаты занавес, ядовитый взгляд. Однако все же замолчала и решительно вышла за дверь с высоко поднятой головой.

Молодая женщина покинула свой угол, приблизилась к Кэтрин и пробормотала, ласково положив руку на ее рукав:

– Не обращай на Рогезу внимания. Она любит разыгрывать из себя королеву, а с твоим появлением корона с ее головы слетела.

– С моим?

– Точнее, с вашим. Сын старого короля всегда выше вышивальщицы, несмотря на то, что она – дочь рыцаря. Меня зовут Эдон Фитц-Мар, мой муж входит в личную свиту графа. – Она похлопала Кэтрин по руке. – Не сердись, скоро ты почувствуешь себя здесь как дома.

Кэтрин сильно в этом сомневалась: ее давили сами стены. Она, разумеется, знала, что таков образ жизни многих женщин благородного происхождения – сидеть взаперти в верхних покоях замка, занимая свои дни спицами, прялкой и иголкой. Это был замкнутый мир с подспудными течениями и конфликтами, почти не предоставлявший выхода кипевшим в нем страстям. Его обитательницы грызли друг друга, как пауки в банке. Эмис часто заговаривала о такой жизни, но ни разу с восхищением или тоской по ней. Однако, поскольку Эдон Фитц-Мар протянула руку дружбы, Кэтрин подавила дурные предчувствия и ответила ей слабой улыбкой и невнятными выражениями признательности.

Эдон пошла в своей благотворительности еще дальше: она постаралась включить в разговор Ричарда:

– Думаю, что тебя примут в число пажей. Так поступают с большинством живущих здесь мальчиков.

Ричард кивнул и пробормотал, глядя на свои ноги:

– Я был бы рад этому.

– Лорд Роберт – хороший учитель. Джеффри – мой муж – говорит, что лучшего начала для любого оруженосца и быть не может.

Ричард снова что-то пробормотал. Его взгляд скользнул по полу и остановился на довольно заметном животике молодой женщины. Заметив это, Эдон довольно усмехнулась и положила на живот руку.

– Мой первенец, – сказала она Кэтрин. – Жду к осени. Джеффри горд, как петух: ходит среди всех остальных, расправив плечи, выпятив грудь, и ни о чем другом говорить не может. Надоел уже до тошноты.

– Моя мать тоже носила ребенка, – проговорил Ричард. – Аймери тоже ходил, как петух, только он теперь мертв… как и она.

Эдон оторопела. Мальчик круто повернулся и вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью.

– Мне жаль, я не подумала… – ошеломленно произнесла молодая женщина. – Да еще после такой ночи… Мне следовало сообразить…

– Вам не в чем винить себя, – поспешно сказала Кэтрин. Ей совершенно не хотелось терять едва предложенную дружбу. – Сейчас он способен взвиться из-за любой мелочи. Мне нужно бежать за ним. Скажите это графине, если она меня спросит.

С этими словами Кэтрин подобрала юбки и выскочила из покоев вслед за Ричардом. Оставшиеся в комнате женщины переглянулись со смесью осуждения, неудовольствия и сочувствия к несправедливо обиженной подруге во взглядах.


Сбегать по крутой лестнице в длинном одеянии было неудобно. Когда Кэтрин добралась до нижней ступеньки, Ричард уже исчез. Она ругнулась про себя и стала всех расспрашивать, однако никто мальчика не видел. Бегущий ребенок – слишком незначительное событие для большого хозяйства графа Глостера, а вот бегущая женщина – уже повод поднять брови и высказать неодобрение по поводу нарушения приличий.

Кэтрин обыскала зал, затем поспешила наружу. Во дворе она наткнулась на молодого оруженосца, Томаса Фитц-Рейнальда, который завтракал большой ячменной лепешкой, намазанной медом, и одновременно полировал мягкой тканью наручь, однако с превеликим удовольствием бросил это занятие, чтобы помочь найти Ричарда. Кэтрин направилась на внешний двор, а Томас пошел осматривать собачьи конуры и клетки охотничьих птиц.

На внешнем дворе готовился к выезду отряд всадников. Среди них был священник верхом на муле, к седлу которого был приторочен дорожный сундук и небольшой ларец из твердой кожи для митры. Отряд возглавлял Оливер верхом на своем сером. Его лицо выглядело свежим после ночного отдыха, а на губах играла улыбка: его развеселило что-то сказанное Гавейном.

Несмотря на свою тревогу, Кэтрин мгновенно вспомнила, насколько неряшливо выглядит она сама. Ей так и не довелось переодеться, потому что у нее не было ничего, кроме этого грязного, пропахшего дымом и покрытого дорожными пятнами платья. Она ни за что не смогла бы улыбнуться в эту минуту, даже если бы и попыталась.

Оливер обернулся в седле, чтобы проверить, надежно ли прикреплен щит, заметил Кэтрин, и улыбка мгновенно исчезла с его губ.

– Госпожа Кэтрин? Что случилось?

– Ричард убежал.

Она коротко передала рыцарю, что случилось в женских покоях.

Губы Оливера сжались.

– Бедный пылкий малыш! – Он сделал знак Гавейну подождать и спешился. – Пойдем, я помогу отыскать его. Он не мог уйти далеко.

– А как же ваш путь?

– Задержка на половину метки на свече ничему не помешает. Живые важнее мертвых, – слегка пожал плечами Оливер, словно сам несколько сомневался в истинности последней фразы, затем покачал головой и нахмурился. – Рогезу де Бейвиль давно следует привязать вон к тому столбу и выпороть. Уже не в первый раз она затевает ссоры в женских покоях.

– Почему же графиня ее не остановит?

– Потому что Рогеза – лучшая вышивальщица во всей Англии; кроме того, она становится самим очарованием, если захочет. Впрочем, последнее я знаю не из личного опыта: мне легче поцеловать руку Медузе, чем иметь дело с этой сварливой дамой. Пойду, расспрошу стражников, ладно? А ты поспрашивай там, у хлебной печи.


Любимая собака графа Роберта весной ощенилась четырьмя живыми комочками. Спустя семь недель они превратились и смешные рыжевато-коричневые лохматые и мослатые сгустки энергии. Забившийся в уголок Ричард наблюдал, как щенки налетают друг на друга, спотыкаются и сходятся в игривых схватках – самых ранних попытках установить первенство. Их мать раскинулась рядом, внешне спокойная, но глаза ее выдавали настороженность.

Ричард не собирался трогать никого из щенков. Ему было достаточно наблюдать. Мать всегда обещала ему собаку, но каждый раз выходило, что это будет «в следующий раз» или «не сегодня». У Аймери де Сенса был пес этой породы, тоже алаунт, только огромный и черный. Он грозно рычал, когда кто-либо подходил слишком близко. Когда Аймери ложился с Эмис, пес всегда охранял дверь спальни, чтобы никто не мог войти.

Только теперь они все мертвы. У Ричарда защипало в глазах.

– Это всё из-за меня, – сообщил он щенку, который, забавно переваливаясь на лапках, направился к мальчику, чтобы познакомиться с ним. – Я желал им смерти.

Он подхватил щенка и прижал к себе его мягкое, теплое тельце. Щенок забил хвостиком и лизнул мальчика своим быстрым ярко-розовым язычком. Ричард зарылся лицом в рыжевато-коричневую шерсть, чувствуя, как к горлу подступают рыдания.

– Ага, нашелся!

Ричард резко вскинул голову и сердито уставился мокрыми глазами на Томаса Фитц-Рейнальда, стараясь при этом не всхлипнуть.

– Поди прочь!

Томас поступил ровно наоборот: он подошел ближе.

– Тебя ищут. Эта твоя няня, Кэтрин, правильно? Она носится повсюду, как угорелая кошка. Оливер Паскаль тоже тебя разыскивает.

Ричард снова уткнулся носом в мягкую шерстку.

– Я не хочу, чтобы меня нашли.

– Тогда тебе нужно было получше спрятаться. – Томас присел рядом, и щенок тут же потянулся знакомиться с новым пришельцем. – Почему ты убежал?

– Я не убегал, мне просто хотелось побыть одному, вот и все.

Ричард провел рукой по глазам и с вызовом посмотрел на другого мальчика, ожидая, что тот на это скажет.

Томас задрал подбородок, чтобы щенок не дотянулся до него язычком.

– Это правда, что ты – сводный брат графа?

– Да. Ну и что?

– Тогда получается, что ты мой дядя, потому что мой отец – тоже твой сводный брат. – Томас весело фыркнул: – Обычно считается, что дяди старше племянников.

– А тебе сколько лет? – спросил Ричард, не в силах противостоять любопытству.

– На святого Джона исполнилось одиннадцать.

– Мне одиннадцать будет только на Рождество.

Щенок вернулся на колени к Ричарду. Мальчик приласкал его.

Томас смерил Ричарда глазами.

– По возрасту мы больше похожи на братьев или кузенов. Можно, я буду звать тебя кузен?

– Как хочешь – пожал плечами Ричард, хотя в глубине души обрадовался.

В сущности он был общительным мальчиком, только обстоятельства вынуждали его до сих пор жить вдали от сверстников.

Томас продолжал смотреть на него, словно решая, согласился ли Ричард называть его кузеном или нет.

– Тебе лучше показаться, иначе они весь замок вверх ногами перевернут, и у тебя будут большие неприятности.

Ричарда передернуло.

– Я не хочу возвращаться к женщинам! Большинство из них все равно меня не выносит.

Он оглянулся вокруг себя. Так приятно было находиться под открытым небом на свежем воздухе! Томас по-прежнему не спускал с него глаз.

– Тебе и не нужно. Попроси разрешения ночевать вместе с остальными оруженосцами и пажами.

– Я не оруженосец.

– Скоро будешь. Что же еще лорду Роберту с тобой делать?

Ричард покусал губы. Он подумал о рыжей женщине, которая кривилась при взгляде на него, о симпатичной беременной, которая напомнила ему о том, о чем хотелось забыть навсегда…

– А где вы спите?

– Я покажу. – Томас встал, вытирая облизанную щенком руку о тунику. – Пойдем. Скажем твоей няне, что ты нашелся, а потом оставайся со мной хоть на весь день, если захочешь. Мне нужно отполировать целую гору доспехов, а четыре руки лучше, чем две.

Ричард еще немного поколебался. Он не привык так быстро сходиться с людьми, да еще с совершенно незнакомыми, а последние два дня именно незнакомцы и пытались добиться его доверия.

– Ладно, – сказал он наконец и тоже встал, но очень неохотно.

Щенок перевернулся на спинку и подставил брюшко, чтобы почесали. Ричард наклонился, приласкал его напоследок, потом все-таки заставил себя оторваться и последовать за своим «кузеном».

– Кэтрин мне не няня. Я уже достаточно большой, чтобы обходиться без нянь, – счел он нужным заявить этому мальчишке. – Она была компаньонкой моей матери.


Беспокойство Кэтрин за Ричарда дошло до крайнего предела, когда она заметила двух мальчиков, идущих через двор. Ей уже казалось, что она отыщет его среди самых отбросов армии графа Роберта с перерезанным горлом или что он утонул и его тело выбросит на берег где-нибудь ближе к устью реки. Или он вообще не найдется. Увидев мальчика целым и невредимым, она испытала огромное облегчение и тут же страшно рассердилась. Она метнулась ему навстречу, не зная даже, накинется ли на него с руганью или заключит в объятья.

На самом деле, Кэтрин не сделала ни того, ни другого: ее остановил вид Ричарда.

– Я не должен был убегать, – быстро заговорил он, пока молодая женщина не опомнилась. – Но я не мог оставаться.

Глаза мальчика выдавали напряжение: он ждал, что его сейчас начнут пробирать.

– Я знаю, что ты не мог, – сказала Кэтрин мягче, чем собиралась, – и знаю, что ты был расстроен, но ты повел себя не просто глупо, а гораздо хуже. Это же опасно! Лагерь огромен, ты здесь практически никого не знаешь. Тебя ищут. А я от беспокойства чуть снова не заболела.

Ричард переминался с ноги на ногу, уставившись в землю.

– Извини, – пробормотал он.

Гнев Кэтрин испарился. Ей захотелось схватить мальчика и прижать к себе крепко-крепко, но при Томасе, да еще посреди двора, где полно посторонних глаз, этого делать не следовало: слишком легко ранить его гордость. Молодая женщина подавила свой порыв.

– Если тебе захочется побыть одному, не уходи дальше этого двора, ясно?

Ричард кивнул, затем поднял голову:

– Томас хотел показать мне, где спят пажи и оруженосцы. Можно пойти с ним?

Кэтрин поджала губы.

– Я присмотрю за ним, обещаю, – сказал Томас. Взгляд его ярких глаз был серьезен. – А потом он может остаться со мной. Мы вместе почистим доспехи графа.

Ричард еще раз кивнул, на этот раз очень энергично, и с мольбой посмотрел на Кэтрин. Ей ужасно хотелось спрятать его под свое крылышко, но только потому, что очень уж тревожилась. На самом деле, хуже всего сейчас для мальчика – вернуться к женщинам графини. Пусть лучше ребята попробуют подружиться.

– Не вижу, почему я должна возражать, – сказала она и была вознаграждена одной из редких улыбок Ричарда.

Мальчики убежали. Кэтрин смотрела им вслед, чувствуя себя совершенно измотанной от тревоги и облегчения. На полпути мальчики напоролись на Оливера. Рыцарь остановился и заговорил с ними. Кэтрин видела, как Ричард махнул через плечо рукой в ее направлении. Оливер увидел ее, отпустил мальчиков и направился к ней широким шагом. Кэтрин заметила, что рыцарь слегка припадает на правую ногу.

– Итак, ты нашла его? – спросил он.

– Томас нашел. – Лицо Кэтрин приняло покаянное выражение. – Я чувствую себя ужасно глупо: всполошилась из-за пустяка и совершенно зря задержала вас.

– Это перестало бы быть пустяком, если бы он действительно решил удрать. – Оливер посмотрел вслед уходящим мальчикам, которые были заняты оживленной беседой. – Но похоже, что все обернулось к лучшему.

– Да.

Кэтрин прикусила нижнюю губу.

– С ним все будет в порядке, – сказал рыцарь, слегка коснувшись ее руки.

– Вы бы так не говорили, если бы слышали его сегодня ночью.

– Ничего удивительного, что у мальчика кошмары. После смерти Эммы я не мог спать по ночам больше года. – Оливер скрестил руки на груди. – Есть травы, которые помогут ему спать без сновидений.

– Вы знаете все травы? – спросила Кэтрин, вспомнив об отваре, который рыцарь приготовил для облегчения головной боли.

– Нет, конечно, – Оливер улыбнулся и покачал головой. – Но я знаю того, кто их знает.

– Ах, да. Этельреда, которая несравненно готовит угрей. Вам удалось ими полакомиться? – поинтересовалась Кэтрин, машинально пытаясь стереть пятно с платья.

– Угри были великолепны, – ответил рыцарь совершенно серьезно. – Послушай, если мальчику нужно, я попрошу ее сделать сонный отвар.

Кэтрин поблагодарила, но тут же нахмурилась:

– Как же быть? Ведь вы уезжаете не меньше, чем на две ночи, а Ричарду отвар нужен уже сегодня.

– Я передам ей по дороге и попрошу принести питье. Этельреде будет интересно познакомиться с тобой.

Кэтрин подумала, что самой ей не менее интересно познакомиться с Этельредой. В ее воображении встал образ обворожительной колдуньи с копной черных волос и чуть раскосыми пронзительными темными глазами.

– Значит, вы рассказали ей обо мне? Боже, что же он мог наговорить?! Оливер наклонил голову и слегка улыбнулся:

– Не все.

У Кэтрин засосало под ложечкой, а лицо залил горячий румянец. Когда Левис был жив, ей нравилось флиртовать, шутить и строить глазки. Это мешало мужу искать глазами новые пастбища. Но после трех тяжелых лет за плечами это искусство несколько потускнело. Кроме того, молодая женщина помнила, как легко засматривался ее супруг по сторонам, поэтому ей совершенно не хотелось затевать игру с мужчиной, у которого была другая женщина.

– Мне надо идти, – сказала она. – В женских покоях наверняка уже интересуются, куда я делась.

– Мне тоже, иначе мы окажемся на месте только после захода солнца.

Рыцарь коротко кивнул в знак прощания и направился на внешний двор. Кэтрин смотрела ему вслед: как уверенно он шагает, как весело поздоровался со знакомым по дороге. За три года после смерти Левиса она постепенно смирилась со своей потерей; горе отошло на задний план как смутная боль. Но теперь оно вспыхнуло с новой силой так, что у молодой женщины перехватило дыхание. Она – такая маленькая, незаметная – стоит одна-одинешенька посреди двора, затерявшись среди блеска оружия и хозяйственной суеты. Если она сейчас исчезнет, никто и внимания не обратит.

Тут Кэтрин встрепенулась и даже прищелкнула языком от досады. Ну и что, если никому до нее нет дела?! Ей-то от этого не хуже. Полагаться на других достаточно опасно и, как правило, совершенно бесполезно. Она гордо выпрямилась и направилась к замку, готовясь встретить лицом к лицу все, что припас для нее сегодняшний лень.

ГЛАВА 5

– Можешь взять вот это, – сказала графиня Мейбл.

Она довольно долго рылась в дубовом сундуке и наконец вынырнула из его глубин с двумя отрезами небеленого льна и серовато-зеленой шерсти.

– Ты не высокая и не полненькая, так что должно хватить на рубашку и на платье.

– Спасибо, миледи, – Кэтрин с благодарностью приняла ткань.

Шерсть была превосходной, и ее, несмотря на слова графини, безусловно, хватит не только на платье, но и на боковые клинья, а может быть и на модные свисающие рукава. Нужно только скроить и сшить, причем поскорее, учитывая состояние старой одежды. Кэтрин пришлось снять верхнее платье, потому что оно стало настолько грязным, что в нем было совершенно невозможно показаться в приличном обществе. Голубовато-зеленая рубашка изящно облегала ее фигуру, однако вдоль одного из швов она была сильно попорчена молью, а подол в паре мест портили бурые пятна от выпрыгнувших из костра углей.

Графиня оглядела молодую женщину с ног до головы.

– Тебе нужно накинуть что-нибудь прямо сейчас, – заявила она и начала рыться в другом сундуке.

Это был личный сундук графини. Его украшала самая пышная резьба, да и набит он был больше прочих. Лицо Мейбл оживилось, щеки слегка раскраснелись: ей явно нравилась возможность очередной раз выступить в роли сказочной благодетельницы.

– По-моему, именно здесь лежит старое платье моей дочери. Она оставила его, когда уехала. Она тогда была беременна, и оно ей больше не подходило. Ага, вот и оно.

Графиня извлекла из сундука платье из темно-вишневой шерсти. Оно было сшито по всем правилам: узкое в талии и сильно расширяющееся к подолу. Горло и обшлага украшала узкая золотая вышивка. К платью прилагался пояс, также шитый золотом. Кэтрин никогда не видела такой тонкой работы. Она не могла поверить, что ей действительно предлагают взять это роскошное одеяние.

– Миледи… но я не могу… – едва выдохнула она.

– Не глупи! – резко оборвала ее графиня. – Это платье валяется уже три года. Еще немного – и моль попортит его так, что нечего будет восстанавливать. Одевай и ни слова больше.

Графиня швырнула одежду в руки Кэтрин и снова вернулась к сундуку:

– Где-то здесь был подходящий плат.

Онемевшая от благодарности Кэтрин накинула на себя вишневое платье. Рукава и подол оказались слегка длинноваты, но в целом оно сидело хорошо, а цвет изумительно подходил к ее темным волосам и орехово-зеленым глазам.

– Кэтрин, как красиво! – восклицала Эдон Фитц-Мар, кружась вокруг молодой женщины, чтобы как следует уложить все складки. – Рыцари посшибают друг друга с ног, спеша оказаться за столом рядом с тобой!

– Достаточная причина, чтобы снять эту вещь немедленно, – смущенно потупилась Кэтрин, хотя в душе она была очень довольна.

Великолепие нового одеяния и восхищение, которое она читала в глазах других молодых женщин, прибавили ей уверенности в себе. Не смущала даже холодная зависть во взгляде Рогезы де Бейвиль: это только подтверждало, что платье действительно идет.

Графиня нашла плат из кремового шелка с вишневой вышивкой по краям, накинула его на голову Кэтрин, закрепила медным обручем и отступила, чтобы полюбоваться своей работой.

– Так гораздо лучше, – объявила она. – Детка, ты хорошенькая.

Комплимент заставил Кэтрин покраснеть. Выходит, правду говорят: чем краше перо, тем дороже птичка.

Все остальное утро они с Эдон сидели в уголке женских покоев, кроили лен и шерсть и шили из них новую одежду. Кэтрин совершенно не хотелось ходить по замку в вишневом наряде. Он был слишком роскошен и подходил разве для особых случаев и вечерних празднеств в зале. Рогеза не предложила помощи в шитье, чему Кэтрин была только рада: это избавило ее от необходимости отказываться. Молодая женщина весьма серьезно подозревала, что злая дама попыталась бы так или иначе испортить ткань. Лучше держаться от нее как можно дальше.

Оказалось, что Эдон прекрасно закладывает швы и очень быстро шьет. Иголка так и мелькала в ее руках, а сама она то и дело задавала щекотливые вопросы относительно прошлого Кэтрин. Молодая блондинка явно сгорала от любопытства, однако очень старалась оставаться тактичной. К сожалению, эти два стремления никак не сочетались.

– Жаль твоего мужа, – сказала она, когда Кэтрин неохотно сообщила, что муж пал в бою. – Наверное, ужасно было потерять его, вы ведь были женаты так недолго.

Кэтрин с трудом сдержалась, чтобы не ответить резкостью. Эдон не могла знать, насколько глубока рана, тем не менее Кэтрин удалось старательно присыпать ее солью.

Эдон покосилась на Кэтрин, и ее лицо тут же вытянулось:

– Наверное, мне не следовало так говорить, правда? – Она слегка коснулась рукава Кэтрин в знак извинения. – Джеффри постоянно твердит мне, что я слишком много думаю.

– Ничего, – буркнула Кэтрин.

– Нет, неправда. Я же вижу, что сделала тебе больно.

Кэтрин побыстрее заработала иголкой.

– Все в прошлом, его не изменишь, так что горевать бесполезно. Да и вспоминать тоже, – с вымученной улыбкой добавила она.

– Конечно, конечно. – Эдон прикусила пухлую нижнюю губку и опять начала шить.

Кэтрин не хотелось говорить о прошлом, но теперь, когда о Нем напомнили, это было не так-то легко. Перед ее глазами ясно встал образ Левиса, каким он был в последний день: развевающиеся на ветру темные кудри, вороненая кольчуга, красивые ловкие руки сжимают удила.

– В нашу последнюю ночь мы поссорились, – неожиданно заговорила она. Слова лились сами по себе, словно резко разошлись края старой раны. – Он пришел поздно… долго играл и пил с другими солдатами. Там была и женщина, одна из танцовщиц, которые иногда появляются, – его кожа провоняла ее запахом. Мы никогда еще так не ссорились. Утром я отказалась поцеловать его перед тем, как он уехал. Я отвернула щеку и повернулась спиной. А когда одумалась и побежала за ним, его уже не было. – Кэтрин сделала три быстрых стежка. – Больше я его не видела.

– О, Кэтрин! – рука Эдон снова легла на ее рукав. Кэтрин горько рассмеялась.

– Когда дело касалось Левиса, мне никогда не хватало ни ума, ни рассудка. Я отдала ему свое тело еще до свадьбы, и он взял его, не задумываясь. Как и мое сердце, – и разбил его.

Эдон слегка всхлипнула.

– Я не выношу, когда кому-нибудь грустно. Лучше бы я не спрашивала тебя.

Кэтрин постаралась ничем не выдать своего раздражения. В конце концов Эдон не виновата, что у нее в голове перья вместо мозгов. Женщины такого типа способны рыдать над песней менестреля и при малейшей возможности таять от собственных чувств.

Конечно, ее следовало бы обнять, но Кэтрин не была способна на такой жест после столь непродолжительного знакомства.

– Давай, не будем больше говорить об этом, – предложила она.

Эдон кивнула и опять всхлипнула. Ее носик слегка покраснел.

– Ты не сердишься на меня, правда?

– Не сержусь, – подтвердила Кэтрин. Раздражение – это не злость. Правда, в глубине души злость была, но не на Эдон.

– Лучше расскажи мне о себе, – предложила она, откусив нить и вставляя в иголку новую нитку.

Эдон тут же поймала ее на слове и в течение следующего получаса вывалила на голову Кэтрин такой поток информации, что та практически перестала воспринимать ее. Муж Эдон, Джеффри, по-видимому, был истинным совершенством. Высокий, невероятно красивый, любезный, умный, храбрый и добрый. Кэтрин сомневалась в самой возможности существования подобного мужчины, разве что в воображении Эдон. Мужчина без недостатков – это человек без души. Однако она оставила свои мысли при себе и только улыбалась в нужных местах с остекленевшими глазами и ноющей от попыток сдержать зевки челюстью.

От пытки ее избавило появление на пороге комнаты старой женщины.

Эдон резко оборвала восхваление Джеффри прямо на словах «а Джеффри тут и говорит» и бросила шитье. Глаза ее загорелись.

– Это повитуха, – пробормотала она на ухо Кэтрин, одновременно приветственно помахав женщине рукой. – Она пришла проверить, как мои дела. Я просила ее раздобыть орлиный камень. Интересно, принесла ли она его.

Женщина немного постояла, чтобы отдышаться после крутого подъема по винтовой лестнице, тоже помахала рукой Эдон и, спустя еще несколько мгновений, неторопливо двинулась в их уголок. Кэтрин заметила, что она слегка подволакивает левую ногу. Когда старушка опустилась рядом с ними на лавку, она по-прежнему тяжело дышала.

– Когда вам минует три раза по две дюжины лет, да еще десять, вам тоже будет тяжело преодолеть вдвое больше этого ступенек за один раз. – Женщина положила руку на грудь, чтобы побыстрее успокоить сердце.

– Ты принесла? Принесла мой орлиный камень? – приставала к ней Эдон словно нетерпеливое дитя.

Кэтрин едва не пнула ее под столом за отсутствие тактичности.

– Хотите вина? – предложила она.

Возможно, предложение неуместное с ее стороны, поскольку Кэтрин совсем недавно приняли в число женщин графини, однако ей было совершенно некогда обращать внимание на подобные условности.

– Спасибо, девочка, – улыбнулась старушка, показав сточенные до корней зубы.

Лицо ее, изборожденное глубокими морщинами, выражало бесконечное терпение и приветливость.

Кэтрин направилась к широкой дубовой полке, на которой стояли бутыль вина и несколько глиняных чаш. Наливая вино, она почувствовала, что другие женщины следят за ее действиями. «Пусть себе!» – подумала Кэтрин, решив не обращать внимания на неодобрительные взгляды.

Когда она вернулась с вином, Эдон уже любовалась гладким камнем в форме яйца цвета засохшей крови. К вершине овала крепилось золотое ушко, сквозь которое была продета лента.

– Посмотри на мой орлиный камень! – воскликнула молодая блондинка, покачивая его перед Кэтрин. – Он поможет мне в родовых схватках. Мне нужно будет привязать его к бедру и молиться святой Маргарет.

Кэтрин отдала чашу с вином старушке и выразила свое восхищение.

– А такие камни действительно помогают?

– Конечно, помогают, – старушка как раз собиралась сделать глоток, но тут слегка опустила чашу, чтобы послать Кэтрин предостерегающий взгляд. – Тебе, молодка, меньше лет, чем то число родов, которые я приняла с их помощью. Дай любой женщине орлиный камень, и ее схватки станут легче. У леди Эдон не будет никаких трудностей, обещаю.

Старушка еще раз улыбнулась и подняла чашу приветственным тостом в сторону Эдон, прежде чем отпить из нее большой глоток. Причмокнув губами в знак того, что лучшее вино графини ей понравилось, повитуха продолжила:

– Раньше я не видела тебя в покоях миледи, но надеюсь встретить тебя здесь и в следующий раз.

– Дом Кэтрин был разрушен странствующим отрядом, – затараторила Эдон прежде, чем Кэтрин успела ответить. – Ей было некуда идти, поэтому графиня Мейбл приняла ее в число своих приближенных. И еще маленького мальчика, сводного брата графа. Он всю ночь не давал нам спать из-за своих кошмаров, но мне его жалко. – Эдон вскочила на ноги. – Покажу орлиный камень Элайзе. Она скоро выйдет замуж. Может быть ей тоже захочется иметь такой.

Блондинка намотала ленту на пальчики и потащила свое сокровище через комнату к пухленькой девушке, которая сидела за небольшим ткацким станком.

Старуха покачала головой, ее глаза блеснули.

– Она не злая. Просто молодая и легкомысленная, вот и все.

– Ты действительно веришь в то, что говорила об орлином камне?

– Конечно. Вера – сильнейшая из сил, которая дана нам. Скажи любой молодке, что такая штучка облегчает схватки, и боли наверняка уменьшатся.

– Даже если роды пойдут плохо?

Женщина допила вино, неторопливо отерла губы и проговорила:

– Я продаю не чудеса, а надежду. Иногда умелой повитухе удается спасти мать и дитя в трудных случаях, а коли нет, значит, на то Господня воля, и никакая вера в мире ничего не изменит. – Она сопроводила эти слова важным кивком и кинула на Кэтрин проницательный взгляд. – Как только тебя увидела, сразу подумала, что ты, верно, и есть девушка лорда Оливера. Откровенная, говорил он мне, и умная. Выглядит душкой, сразу и не поверишь, что упряма, как бык.

Лицо Кэтрин вспыхнуло от одновременного наплыва разных эмоций, между которых не последними были смущение и гнев. С какой стати Оливеру было обсуждать ее с другими? Кроме того, молодая женщина растерялась.

– Я не его девушка, – холодно сказала она, – и он не имел права обсуждать меня за моей спиной.

– Ох, да не воспринимай ты это так, – добродушно посмотрела на Кэтрин Этельреда – Ты просто произвела на него огромное впечатление, вот и нужно было хоть с кем-то поделиться.

– Но почему с вами? Я не понимаю.

– Я знаю лорда Оливера с того момента, как приняла его в свой передник в те времена, когда жизнь была еще безопасной. И помогла родиться его старшему брату, Господи упокой его душу. – Старушка перекрестилась. – Теперь только молодой господин Оливер и остался, а в замке, который должен был принадлежать ему, сидит один из безбожных наемников Стефана.

Кэтрин нахмурилась, чувствуя себя окончательно сбитой с толку. Старушка похлопала ее по руке.

– Зимой мне пришлось бежать из своего старого домика, вот я и очутилась в Бристоле. В войсках всегда найдется спрос на знахарку и повитуху. Мое искусство и доброе словечко Оливера дало мне работу не только в лагере, но и замке. Он позаботился, чтобы я не умерла с голоду.

Только теперь Кэтрин сумела связать упоминание Оливера о некой Этельреде с образом повитухи. Она уставилась на сидящую рядом с ней старуху, одна рука которой держала чашу, другая лежала на коленях и слегка дрожала. Единственное, что было в ней от образа темноволосой искусительницы, – это пронзительные черные глаза. Злость и настороженность тут же уступили место разочарованию и вместе с тем небывалому облегчению.

– А я подумала, что вы его зазноба, – рассмеялась Кэтрин.

Этель тоже рассмеялась громким лающим смехом, который заставил других женщин осуждающе покоситься в их сторону.

– Господи помилуй, зазноба! Ну да, сознаюсь, держала я его голеньким в руках, когда он только что родился. И надо сказать, более громких воплей мне слышать не доводилось.

Старушка вытерла глаза рукавом и закашлялась.

Ее веселость была так заразительна, что молодая женщина тоже рассмеялась – может быть, чтобы не заплакать. Успокоиться было не просто, однако прежде чем смех перешел в истерику, Кэтрин успела найти среди обрезков ненужный кусочек льна, тщательно вытерла глаза и нос и решительно сменила тему.

– Оливер сказал, что ты дашь мне сонное зелье для Ричарда.

– Да, я принесла его. – Этельреда порылась в сумке, которая висела у нее на плече, и извлекла из нее небольшую кожаную фляжку с пробкой. – Хватит четырех капель на чашу вина, а остальное сделают время и молодое здоровье.

Кэтрин вынула пробку и понюхала содержимое.

– Что это?

– В основном белый мак. Молодой господин Оливер привез из Святой Земли большие запасы. В небольших дозах он вызывает сон, но в больших количествах может быть опасен.

Кэтрин кивнула.

– Жалко, что я так мало знаю о травах, – проговорила она с оттенком зависти. – Моя мать научила меня кое-чему, однако, если ей нужно было лекарство, она, как правило, ходила к знахарке из замка или обращалась в аббатство.

Старуха проследила, как молодая женщина закупоривает фляжку и осторожно кладет ее рядом с собой.

– Тебе действительно хочется узнать? – спросила она и быстро добавила: – Это не пустой вопрос.

Кэтрин не колебалась.

– Ты научишь меня?

– Всему, чему можно научить. Руки от рождения, многое можно узнать только на опыте, но, если у тебя есть дар целительницы, я помогу ему развиться и научу применять на благо другим.

Немного ошеломленная таким поворотом событий, Кэтрин спросила себя, почему повитуха обратилась к ней с этим предложением. Ведь остальным своим клиентам она ничего подобного не говорит?

– Оливер попросил тебя взять меня под свое крылышко? – подозрительно поинтересовалась она.

– Ха! – фыркнула Этельреда. – Узнай он, что я собираюсь тебя учить, он порвал бы свою кольчугу. – Нет, если уж я и беру тебя под крылышко, то не только для твоей пользы, но и для своей.

Она подняла с колена трясущуюся руку и с трудом пошевелила пальцами.

– Взгляни. Все было в порядке до удара, который приключился со мной в холода последней зимой. Тело слабеет. Я родилась в год великой битвы при Гастингсе, вот и выходит, что теперь мне три раза по две дюжины и еще десять. Будет чудом, если мне удастся дожить до четырех полных дюжин, а у меня нет ни дочери, ни родни, кому я могла бы передать свои знания. А коли не удастся мне найти никого вскорости, они умрут вместе со мной.

Кэтрин выслушала все это и слегка испугалась. Ее всегда влекло к себе двойное умение повитухи и целительницы-знахарки. Может быть, из-за тайны, из-за могущества, которое знание давало их владелице. А может быть, ей просто хотелось чувствовать себя менее уязвимой.

– Но почему Оливер станет возражать?

Этельреда снова фыркнула.

– Он мужчина, и как все мужчины опасается женских дел. Кроме того, он боится.

– Боится? – заморгала Кэтрин.

– Его жена умерла в родах. Она мучилась три дня, и ни я, ни кто другой не могли спасти ее. Устье ее лона не раскрылось, поэтому нельзя было даже извлечь ребенка по кусочкам, чтобы спасти жизнь матери. В конце концов пришлось сделать кесарево сечение, когда она уже умерла. – Повитуха покачала головой. – Он едва пережил это.

– Я знала, что его жена умерла, – проговорила Кэтрин дрожащим голосом, – но как это произошло, я не знала.

– Теперь знаешь, и молчи, – Этельреда предостерегающе подняла указательный палец. – Я не сплетница, разносить слухи – не мое дело. Повитуха должна держать рот на замке, как священник после исповеди, за исключением редких случаев. Вот таких, как сейчас. Молодой господин Оливер терпит меня из-за семейных традиций и благодаря старой привязанности, но он не любит ни повитух, ни женских дел. Сейчас, правда, он ведет себя получше, чем в детстве, но все еще очень стесняется.

– Я ничего не скажу.

Кэтрин вспомнила, как в Пенфосе рыцарь утешал умирающую Эмис. Как тяжело, наверное, ему было, если учесть, что произошло с его женой…

– Ну, так, – отрывисто проговорила Этельреда. – Ты все еще хочешь учиться?

Кэтрин посмотрела на старую повитуху в простом домотканом платье и подумала о страхе, уважении и враждебности, которые неразрывно связаны с ее ремеслом. От ее умения зависит жизнь. На одной стороне монеты – глубокое удовлетворение, на другой – опасность и отчаяние.

– Наше дело не для слабых желудком и духом, – проговорила старуха, словно прочитав ее мысли.

Кэтрин сглотнула и откликнулась на зов судьбы. Ее голос прозвучал в ушах, как чужой:

– Да, я хочу учиться. Мне нужно знать, ради чего жить.

Она оглядела женские покои. Здесь цели в жизни ей не найти. Утреннее шитье в компании с Эдон оставило чувство раздражения и ощущение, что она попала в курятник. Хватит!

– Но у меня есть обязательства перед графиней, – невольно пробормотала молодая женщина.

Этельреда покачала указательным пальцем.

– Если на пути лежат камни, их можно либо убрать, либо обойти, либо просто остановиться. Я знаю графиню Мейбл. Она благосклонно отнесется к твоему обучению. Графиню устроит, что ей не придется посылать в лагерь всякий раз, когда понадобится успокаивающее питье или немного розового крема, чтобы втереть его в руки.

Кэтрин с сомнением кивнула, все еще не вполне убежденная. Повитуха вернула ей чашу и легко встала на ноги.

– Что же, я, пожалуй, пойду. Завтра вернусь, поговорим и, если ты не передумаешь, начнем обучение.

Снова порывшись в сумке, она достала небольшой сложный узелок, свитый из красной, черной и белой шерсти, который висел на красной веревке.

– Вот. Возьми и носи на шее. Все знахарки имеют при себе целебную веревочку, которая напоминает им о милосердии Троицы.

Кэтрин взяла талисман.

– Отец, Сын и Святой Дух.

Старуха внимательно посмотрела на нее и поправила: – Дева, Мать и Старуха. Магия женщин. Молодая женщина не менее внимательно посмотрела ей в глаза, и по ее спине пробежал холодок.

– Это не опасно?

– Опасно ровно настолько, насколько опасным занятием это делают мужчины. Разве благая Дева Мария – не Дева и Мать? И разве мать Иоанна Крестителя не оставила далеко позади себя возраст рождения, когда родила его?

Кэтрин начала потихоньку понимать, почему Оливер порвет свою кольчугу, если узнает, что предлагает Этельреда. Это не просто искусство повитухи, но и одновременное вхождение в древнюю религию женщин, пусть и замаскированную под учение о святых женского пола.

– Разумеется, тебе вовсе необязательно носить его, – слегка пожала плечами Этельреда. – Узелок значит ровно то, что вкладывает в него каждый человек, а что касается меня, то я приготовила его в подарок.

Кэтрин посмотрела на веревочку в своей ладони. Какой сложный, тщательно сплетенный, красивый узел! Она внезапно решилась, продела веревку через голову и спрятала узелок под платье.

– Я принимаю его как подарок.

Этельреда, явно довольная, кивнула. Взгляд ее стал менее пронзительным.

– Не подумай только, что я плохая христианка. Просто старые боги и богини – и их дела – тоже есть.

В этот момент вернулась Эдон, которая успела обежать со своим камнем всех в комнате, и старуха на мгновение прижала палец к губам.

– Я должна попрощаться с тобой, госпожа, – обратилась она к блондинке. – Завтра вернусь и проверю, как дела, хотя и так все идет хорошо, Господи благослови.

Эдон довольно разрумянилась.

– Джеффри говорит, что я стану отличной матерью.

– Да, да. Я-то знаю, что он отличный муж и отец, – отозвалась Этельреда.

В ее глазах, правда, промелькнула подозрительная искорка, но старуха постаралась спрятать их от Кэтрин, резко отвернулась и закашлялась.

Молодая женщина смотрела, как она медленно идет через покои. Около двери повитуха задержалась и направилась в уголок, где в одиночестве сидела над своей вышивкой Рогеза де Бейвиль. Они коротко о чем-то переговорили приглушенными голосами, и еще одна фляжка сменила владельца. Блеснуло серебро. Этельреда пошла дальше, а Рогеза, покраснев, спрятала свою покупку в складки платья.

Кэтрин подумалось, что действительно немалая сила нужна для того, чтобы вызвать краску на лице Рогезы. Она нащупала красную веревочку на своей шее, вполуха прислушиваясь к болтовне Эдон, однако мысли ее были заняты внезапными переменами в жизни и старой женщиной, которая спускалась по лестнице.

ГЛАВА 6

В воздухе по-прежнему висел запах гари, но Оливер был почти рад ему, потому что это слегка заглушало вонь от разлагающейся плоти. Разгар лета и открытые раны на трупах невероятно ускорили процесс тления. Впрочем, рыцарь не раз видел нечто подобное за годы своих странствий по Святой Земле.

Погребальная команда работала с закрытыми лицами, а отец Кенрик старался кадить как можно ниже и размашистее. Тошнотворно-сладкий дым ладана разогнал часть мух, но не улучшал общей атмосферы. Оливер велел рыть могилы. До этого он помогал заворачивать тела в льняные саваны. Ни на ком из погибших не осталось никаких украшений. Некоторые тела были без пальцев: если трудно было сорвать кольца, их попросту отрубали.

Когда рыцарь впервые увидел разграбленный Пенфос, ему было не так тяжело, как сейчас: всеобщее тление, тяжелый запах и тишина. Два дня тому назад здесь ярился и прыгал огонь, а среди пожарища нашлись живые. Теперь остались только мертвые, пепел и неприятный долг. По крайней мере, говорил себе Оливер, шагая вдоль уцелевшей ограды, живые были. Если бы Кэтрин с Ричардом в момент нападения не оказались за пределами Пенфоса, они бы тоже лежали среди мертвых тел. Рыцарь быстро отогнал от себя эту воображаемую картину и представил стоящую во внутреннем дворе бристольского замка Кэтрин такой, какой она говорила с ним: голова слегка наклонена вбок, взгляд зеленых глаз недоверчив.

В течение пяти лет после смерти Эммы в жизни Оливера было мало женщин. Чтобы пересчитать встречи, хватило бы пальцев одной руки, причем инициатива всегда принадлежала им. Впервые после смерти Эммы он попытался сделать первый шаг сам и даже немного обрадовался встреченному отпору. Кэтрин выставила против него щит, который заставил вовремя остановиться. И добиться, чтобы щит этот слегка опустился, будет, пожалуй, не легче, чем открыть ворота своей душевной крепости, чтобы впустить в нее молодую женщину. Оливер немного завидовал мужчинам типа Гавейна, у которых был огромный опыт общения с женщинами и которые спокойно могли подхватить на выбор любую юбку.

В первые дни вдовства он даже подумывал о том, чтобы уйти в монахи. Брат отговорил его от этого порыва под предлогом, что характер не позволит Оливеру запереться в келье. Чтобы стать монахом, мало надеть на себя власяницу и выбрить тонзуру, сказал он тогда. Боже, да если бы все мужья, у которых жены умерли при родах, шли в монастырь, то тонзуры носили бы половина мужчин Англии.

Некоторое время спустя Оливер признал, что Саймон был прав, хотя в тот момент корил брата за отсутствие чуткости и за чинимые препятствия. Компромиссом стало путешествие в Святую Землю. Рыцарь коснулся пояса и почувствовал под пальцами оловянные бляхи, которые служили доказательством и одновременным напоминанием о времени, проведенном в странствиях. За это время растерянный мальчик превратился в мужчину или, по крайней мере, нарастил на себе твердую броню, которая скрыла мальчика от всех, кроме самого Оливера.

Рыцарь дошел до сорванных ворот, скользнул глазами вдоль изрезанной колеями дороги и остановил взор на зеленой глубине леса. Ветерок слегка шевелил с легким шорохом листву. Саймон пал в битве, его жена умерла от горячки, в фамильном замке, который принадлежал роду Паскалей еще до прихода Вильгельма Завоевателя, сидит чужак. Оливер – последний Паскаль. Долг перед мертвыми иногда тяжелее, чем обязательства перед живыми.

Рыцарь недовольно передернул плечами и собрался вернуться к месту, где рыли могилы, но в этот момент уловил краем глаза какое-то движение.

– К оружию! – проревел он через плечо копающим могилы солдатам.

Все сразу смешалось. Люди побросали лопаты и схватились за оружие. Оливер тоже обнажил меч и попятился к воротам, быстро и тяжело дыша.

Из леса по дороге двигался отряд, состоящий из конных и пеших. Сталь со свистом вылетела из ножен, щиты поднялись в боевую позицию. Рыцарь быстро прикинул, что людей в отраде не больше, чем у него, но у наступающих преимущество в лошадях.

– Стоять, именем Роберта, графа Глостера, которому принадлежит эта земля! – крикнул Оливер.

– В эти дни земля принадлежит тому, кто ее захватит, – насмешливо проговорил главарь, однако остановил своего породистого скакуна.

Левый бок вояки прикрывал новый щит с широкими красными полосами по синему полю, в правой руке он держал длинное копье.

Не отрывая от пришельца глаз, Оливер махнул рукой через плечо:

– Можешь попробовать захватить шесть футов земли себе на могилу.

– Шесть футов? – главарь усмехнулся и поднял копье. – Плохая плата за спасение твоей жизни на дороге в Иерусалим, Оливер Паскаль. Или ты предпочитаешь забывать старую дружбу и связанные с ней долги?

Оливер недоверчиво уставился на своего противника.

– Рэндал? – проговорил он наконец, извлекая имя из глубин памяти. – Рэндал де Могун?

– А, вспомнил-таки?

Главарь сунул копье в руку одному из своих подчиненных и легко соскочил с седла. На его плечах была дорогая серая мантия, отороченная беличьим мехом и сколотая серебряной брошью уэльской работы.

– Отзови своих псов и спрячь меч. Тебе же совсем не хочется драться.

Меж густых черных усов и бородой сверкнули в ухмылке белые зубы.

– Я бы на твоем месте не рискнул проверять, – парировал Оливер, однако махнул своим людям, чтобы те вернулись к скорбной работе, и вложил меч в ножны. Расслабляться, правда, не стал. Рэндал де Могун, конечно, спас его от верной смерти от рук разбойников и почти шесть месяцев они вместе шли по дорогам паломников, но относился Оливер к нему всегда с прохладцей.

– Что ты делаешь в этих краях?

Рэндал снял шлем и знаком велел своим спутникам спешиться. Его волосы были влажны от пота, лоб блестел.

– Направляюсь в Бристоль, чтобы предложить свои услуги. Что здесь случилось? – он кивком указал на бывшее поместье.

– Проехала банда странствующих наемников, – ответил Оливер, сурово посмотрев на людей де Могуна. «Направляюсь» было сказано слишком поверхностно, скорее подходило слово «пробираюсь» или «подбираюсь». Рэндал де Могун был из людей, которые не упустят ни одной подвернувшейся им возможности. Судя по одежде и силе отряда, совсем недавно ему повезло. – Они перерезали всех, кого нашли, разграбили все, что можно, остальное сожгли.

Рэндал прищелкнул языком, покачал головой и пробормотал:

– Безбожное деяние. Мир полыхает, Оливер. Сказано было правильно, но без тени чистосердечия.

– Да, безбожное деяние, – повторил Оливер. – Откуда путь держите?

Рэндал раздраженно передернул плечами.

– Мы служили за пределами спорных территорий, но жалование платили нерегулярно, поэтому пришлось бросить. Идет молва, что граф Роберт лучше обращается со своими войсками.

– Мне сдается, что платили вам неплохо.

– Перед уходом мы силой заставили Его Высочество открыть денежный сундук, да и по дороге кое-что подзаработали, – фыркнул Рэндал, подошел к Оливеру поближе и слегка ущипнул его за мускулы. – Ты велел мне стоять именем Роберта Глостера. Выходит, уже на службе?

Оливер неохотно кивнул.

– Ха! Тогда ты можешь дать мне рекомендацию. Тебе по собственному опыту известно, какой я боец, а со мной еще и отряд из двенадцати человек. Обученные, храбрые солдаты, готовые действовать по его приказу.

Оливер знал, что граф Роберт охотно принимает на службу таких, как Рэндал де Могун. Опытные воины с хорошим вооружением ценились, но найти их было непросто, поскольку они предлагали свои услуги тому, кто больше заплатит. Кроме того, хоть де Могун не вызывал у Оливера теплых чувств, этот человек действительно спас ему жизнь.

– Я буду счастлив рекомендовать тебя графу Роберту, – сказал он холодно и добавил, отступив от ворот и сделав рукой приглашающий жест: – Заводи людей за частокол.

Рэндал живо повернулся к своей лошади, и тут Оливер добавил:

– В знак доброй воли и ради того, чтобы побыстрее покинуть это место, твои люди могли бы помочь моим похоронить мертвых.

Темные глаза де Могуна сузились, белозубая улыбка несколько уменьшилась, однако не исчезла:

– Почему бы и нет? – Он повернулся к своим спутникам. – Это самое меньшее, что мы можем, верно, парни?


– Итак, ты остался в Святой Земле еще на два года? – Рэндал присвистнул. – Я бы сказал, что такого покаяния хватит на десять жизней.

Оливер мрачно улыбнулся, не отрывая глаз от парома, который приближался с другого берега реки. Закат окрасил ленту Северна в цвет меди. На поверхности воды плясала мошкара, время от времени плеснувшая рыба пускала по ней белые круги. После запаха и вида смерти речной покой и ароматы казались нелепыми, неуместными, однако успокаивали.

– Кающийся наконец вернулся домой, – проговорил рыцарь, обращаясь скорее к себе, чем к де Могуну. – В Риме, в Компостеле, в Антиохии, в Назарете и в Иерусалиме мне не приходилось ходить по земле, по которой я ступал вместе с Эммой.

Короткое фырканье де Могуна без слов выразило то, что он думает о таких доводах.

– Я не все время простоял на коленях. В Иерусалиме я пошел на службу к королю Фальку и присоединился к его свите, – добавил Оливер, словно бы оправдываясь, и тут же в раздражении крепко сжал губы. Он не обязан давать Рэндалу никаких объяснений, а тем более оправдываться.

Де Могун снова ущипнул его за мускул. Оливер вспомнил, что таков один из раздражавших его солдатских обычаев в ту пору, когда они были в Святой Земле.

– Это уже больше похоже на дело, – заявил Рэндал. – Много ли сражений ты видел?

– Достаточно, – Оливер указал на небольшой шрам вдоль челюсти – Один тип попытался побрить меня кривой саблей.

Он не добавил, что это произошло в пылу безобразной трактирной ссоры.

– Что же, неплохо. Ты всегда был не дурак подраться, Паскаль, – ухмыльнулся де Могун.

Оливер не усмехнулся в ответ. Рэндал прав. Может быть, именно поэтому они и не расставались в течение шести месяцев. Схватки позволяли выпустить гнев, кипевший в его груди из-за смерти Эммы, и еще он немного надеялся, что удар арабского клинка позволит присоединиться к ней. Глупо, разумеется, и по-мальчишески, но в то время это казалось простым выходом.

– А как насчет женщин? Милуешься, небось, с маленькой плясуньей?

Оливер смотрел на паром и от всей души желал, чтобы паромщик поскорее причалил к их берегу.

– С чего ты взял?

– Не будь животным. Валяй, рассказывай.

– Я не могу сообщить тебе ничего нового. Сам все прекрасно знаешь.

Оливер поднялся, чтобы заняться своей лошадью. Паром, слава Богу, был уже близко.

– Ну и хорошо. А как насчет женщин в Бристоле? Хватит их для моих людей? Мне не хотелось бы, чтобы они дрались за очередность.

Оливер с трудом сдержал гримасу отвращения. Он обязан этому человеку жизнью. Кроме того, де Могун оказал существенную помощь в погребении и сделал это охотно.

– Там есть женщины, – заверил он Рэндала, подумав об окраинах лагеря, где девки предлагали себя за хлеб. – Найдешь все, что требуется.

Де Могун опять ущипнул Оливера за плечо.

– Фортуна покровительствует смелым, а?

Вместо ответа Оливер взял серого, который между делом пасся на берегу, за повод и повел к воде. Свои мысли о судьбе и о том, кому покровительствует фортуна, он оставил при себе.


Ричард тихо стоял рядом с Кэтрин, когда тело его матери, завернутое в саван, опускали в могилу. Он кинул вместе с остальными ритуальную горсть земли, а под конец церемонии положил на могилу венок из левкоев, который дала ему Кэтрин, вытер пальцы о тунику и резко пошел прочь.

Кэтрин смотрела на мальчика, сжав губы и с тревогой в глазах, потому что не знала, как до него достучаться. Эта часть жизни кончилась, но не завершилась, и, пока этого не произойдет, Ричард не будет знать покоя. Молодая женщина бегом догнала его, обняла за плечи и пробормотала:

– Все в порядке. Я понимаю.

– Нет, не понимаешь! – Ричард покачал головой и топнул.

– Тогда расскажи, и я пойму.

Мальчик поднял на нее потемневшие от горя глаза:

– Я не могу.

– Ладно. Я выслушаю тебя, когда сможешь, – мягко сказала Кэтрин.

Мгновение Ричард боролся с собой, его горло дрожало, затем мальчика прорвало:

– Я хотел, чтобы они умерли. Я видел, как они пошли вместе в спальню и поставили собаку караулить дверь, и я пожелал им смерти. А потом пошел в лес, чтобы потренироваться в стрельбе из лука, а когда вернулся, там были солдаты. Это все из-за меня.

– Ох, Ричард, дорогой мой, конечно, нет!

Кэтрин испугалась, потому что слишком хорошо понимала его вину. Если бы она сама не повернулась спиной к Левису в то последнее утро и не лишила его поцелуя, может быть, он бы жил до сих пор. Молодая женщина знала, что это глупая мысль, однако от нее невозможно было избавиться в минуты грусти. Она еще крепче обвила плечи ребенка рукой.

– Если бы желания могли вредить людям, то мир опустел бы. Сколько раз ты говорил мне «черт тебя побери», когда был в плохом настроении или за моей спиной? Уж я знаю, – добавила она с улыбкой, несмотря на болезненно сжатое горло. – Но я же никуда не исчезла, верно?

– Да, но…

– Никаких но. Я знаю, что ты не любил некоторых «друзей» мамы, но у тебя не больше возможностей наслать на людей смерть простым желанием, чем… чем вот у этой кучи навоза встать на ноги, начать двигаться и говорить!

Ричард скривился и вырвался из объятий.

– Но я же желал им смерти!

– Так покайся священнику и больше об этом не думай. Если ты хочешь объяснить все маме, попробуй помолиться на ее могиле. Я уверена, что она услышит тебя.

Мальчик задумался.

– Ты так считаешь?

– Я уверена, – веско подтвердила Кэтрин.

– А можно я сделаю это прямо сейчас?

Кэтрин остановилась и повернулась так, чтобы они оказались лицом к кладбищу.

– Чем скорее, тем лучше. Хочешь, я пойду с тобой? Ричард покачал головой.

– Я хочу быть один.

Молодая женщина смотрела, как он идет обратно, крепко сжав губы, чтобы не дрожал подбородок. Издали его фигурка казалась еще меньше и уязвимее. Кэтрин очень хотелось кинуться за мальчиком, заключить его в объятья, но она сдерживала себя, уважая гордость и желание ребенка. Странно и печально, но сейчас впервые в жизни мать принадлежит только ему.


Минуты, которые Ричард провел на могиле Эмис, стали для него переломными. Этим вечером, когда женщины готовились ко сну, он казался спокойным и просто усталым, а не падающим от изнеможения, как в прошлый раз. Однако Кэтрин все же дала ему питье Этельреды, после того как уложила на тюфяк под льняную простынь и тканое одеяло.

– Никаких снов! – пообещала она, скрестив пальцы за спиной и стараясь не думать о том, как поведут себя женщины графини, если им придется не спать вторую ночь подряд.

Ричард вернул ей чашу и откинулся на подушку.

– А завтра я смогу лечь с Томасом в комнате оруженосцев? Томас говорил, что можно.

Кэтрин пригладила темные волосы на лбу мальчика и тихо спросила:

– Ты, кажется, подружился с ним, да?

– Завтра он собирался научить меня бросать копье, – довольно сообщил Ричард, но молодая женщина тут же заволновалась:

– Сам?

– Нет, мы будем с другими оруженосцами и с одним из солдат графа. Можно я пойду? – заволновался уже Ричард. – Мне ведь не придется оставаться со всеми этими женщинами?

Кэтрин не знала, сердиться ей или умиляться. Настоящий мужчина, подумала она с завистью. Если бы ей довелось родиться мужчиной, она бы тоже могла сменить духоту женских покоев на свободу поля, чтобы поучиться бросать копье. По крайней мере, мальчик займется делом и потренируется.

– Конечно, – сказала Кэтрин с улыбкой. – Тебе совершенно незачем оставаться.

– А я буду ночевать с оруженосцами?

– Нужно спросить позволения графа и графини, но я не думаю, что они станут возражать. Завтра узнаю. А теперь пора спать.

Кэтрин поправила одеяло, еще раз пригладила волосы мальчика и пошла сама готовиться ко сну. Ричард захрапел раньше, чем она успела снять пояс и платье.

– Слава Богу, – сказала Эдон, ласково посмотрев в его сторону. – Будем надеяться, что он крепко проспит всю ночь.

– Этельреда обещала, что зелье избавит его от кошмаров.

– Значит, так и будет. Может быть, она и похожа на ведьму, но зелья варит отменно. Хочешь, я расчешу твои волосы?

На языке Кэтрин вертелось, что она и сама справится. С тех пор как погиб Левис, никто не касался ее волос. Левис любил расчесывать их и рассыпать по своим изящным смуглым рукам. А Кэтрин душила их розмарином и жасмином, украшала пряди яркими лентами и повязками.

– Как хочешь, – произнесла она.

По крайней мере, волосы чистые. Перед похоронами Эмис молодая женщина выпросила небольшую баночку душистого мыла графини, достала на кухне бочонок теплой воды и вымыла себя с головы до ног. В знак почтения к умершей, объяснила она остальным, но на самом деле в этом крылось нечто большее: очищение, почти новое крещение перед новой жизнью.

Развязав кожаный ремешок у основания косы, она пальцами распутала пряди и затихла, предоставив Эдон делать все остальное.

– Твои волосы красивые, почти черные, – заметила Эдон, проводя по ним сверху вниз гребнем. – Если бы мои так блестели!

Она потрогала свой локон и добавила:

– Впрочем, я зря жалуюсь. Мои волосы светлые, а этот цвет воспевают все трубадуры. Джеффри говорит, что мои кудри напоминают ему колышущееся под ветром хлебное поле. – Тут Эдон слегка встряхнула волосами.

Кэтрин вспомнила, что Левис сравнивал ее пряди с черным шелком, но промолчала. Ей совершенно не хотелось сопоставлять покойного мужа с совершенством по имени Джеффри. Кроме того, в соответствии с романтическим идеалом красоты женщины действительно должны иметь волосы цвета пастернака, бледно-голубые глаза и дивный, как клеверное поле, характер. Не обладая ни одним из этих достоинств, Кэтрин давно научилась жить с тем, что у нее есть, и никому не завидовать.

И все же приятно, когда тебе расчесывают волосы, поэтому, когда Эдон кончила, Кэтрин охотно оказала ей ту же услугу.

В другом конце комнаты Рогеза де Бейвиль и другая молодая женщина занимались тем же самым, шепчась и хихикая.

Эдон кинула взгляд в их направлении и тихонько произнесла, отклоняясь назад вслед за гребнем:

– Говорят, что у Рогезы есть любовник среди рыцарей замка, но никто не знает его имени. Я спрашивала у Джеффри, только он ответил, что не занимается женскими сплетнями.

– Нет, конечно, – сухо отозвалась Кэтрин.

– Интересно, кто бы это мог быть. – Эдон прикусила полненькую нижнюю губку. – До прошлого года она была помолвлена, но жених перешел на другую сторону и женился на ком-то из окружения Стефана. Как бы она ни пыжилась, у нее совсем маленькое приданое.

Кэтрин с неудовольствием отметила про себя, что ее забавляют эти подробности о доходе Рогезы. Атмосфера женских покоев, пропитанная сплетнями, уже оказывала свое заразное влияние.

– Все, – сказала она, последний раз проведя гребнем по волосам и почти грубо сунув его в руки Эдон.

Но блондинка, похоже, не обратила на это внимания. Она спрятала гребень в личный ларчик из резной березы и продолжила:

– Ты видела, как старая Этельреда дала ей фляжку? Каждому ясно, что это – любовный напиток. Старуха снабдила им чуть ли не всех женщин в замке.

Кэтрин покачала головой.

– Мне бы не захотелось мужчину, которого я должна поить любовным напитком, чтобы он пожелал меня.

Эдон слегка покраснела, заставив Кэтрин заподозрить, что ее наперсница плеснула-таки немного колдовства в вино Джеффри Великолепного. Молодая женщина невольно подняла руку и дотронулась до шнурка на шее. Женская магия. Дева, Мать и Старуха.

– Я устала, – капризно заметила Эдон и выгнула спину. – Господи, как сегодня ноет спина. Мне следовало кончить шитье пораньше. Незачем было столько сидеть.

– Тогда ложись поскорее, – наставительно произнесла Кэтрин, стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло раздражение. – Спасибо за то, что ты мне сегодня так помогла.

Она действительно была благодарна за помощь, только Эдон совершенно напрасно думает, что ее спина разболелась из-за долгого сидения. Все женщины на последнем месяце беременности страдают от болей в спине. Не надо быть искусной повитухой, чтобы знать то, что известно всем.

Эдон улыбнулась ей, скривила губки и, потирая спину, отправилась к своему тюфяку. Кэтрин подняла уголок одеяла и забралась под него. Лен слегка царапал кожу, от подушки шел кисловато-затхлый дух, несколько перебиваемый ароматом сухой лаванды. Это не дом, уныло подумала молодая женщина, она никогда не сможет освоиться здесь, и все же, закрыв глаза и засыпая, она так и не смогла припомнить места, где она могла бы освоиться. Разве что Пенфос, но его, как и остальной прошлой жизни, больше не существовало.


И снова ночь была разорвана воплем, который заставил всех проснуться. На этот раз кричал не Ричард, а Эдон. Она орала от боли, широко раскрыв рот, а ее сорочка вымокла от отходящих вод.

– Господи, помилуй нас, – сказала дама Альдгита, самая старшая среди женщин, – ее схватки пришли рано.

Графиня в этот час уединилась со своим супругом, поэтому сообщить ей о происходящем было невозможно.

– Я не хочу ребенка! – вопила Эдон. – Это больно, больно!

Последнее слово потонуло в истеричном визге. Блондинка упала на спину, обхватив себя руками за тугой живот, и забарабанила пятками по матрасу.

– Хочешь или не хочешь, но ты рожаешь, дитя мое, – заметила Альдгита и повернулась к остальным женщинам, которые собрались вокруг кровати с огромными от ужаса глазами. – Не толпитесь здесь, как овцы. Зажгите огонь, нагрейте воду и найдите какие-нибудь старые льняные тряпки.

Рогеза кинула на Альдгиту убийственный взгляд и уплыла, встряхнув густыми рыжими волосами.

– Я схожу за госпожой Этельредой, – пробормотала Кэтрин и начала быстро одеваться.

Взяв чей-то плащ, она накинула его на плечи, прикрыла волосы шалью и выбежала из комнаты.

Только спустившись в зал, она сообразила, что не знает, где искать старую повитуху. Где-то в лагере. Остальные женщины тоже вряд ли знаки, поэтому возвращаться обратно не имело смысла. Кстати, ни одна приличная женщина не выйдет за дверь без сопровождения. Мысль о том, что придется очутиться между солдатами и всеми, кто крутится между палаток, заставила Кэтрин на мгновение остановиться, однако Этельреду следовало вызвать во что бы то ни стало.

Она приблизилась к часовому в зале и рассказала о своем затруднении.

Стражник сузил глаза, оглядел молодую женщину с ног до головы, затем зашагал туда, где спали у огня, закутавшись в плащи, остальные рыцари и пнул одного из них.

– Эй, Джеф, твоя женушка решила рожать. Возьми девчонку и сходите за повитухой.

Молодой человек сел, зевнул и протер глаза. У него было очень простое, но с правильными чертами лицо и густые, спутанные со сна светлые кудри. Когда мужчина поднялся, оказалось что он немногим выше среднего роста, крепкого телосложения и со слегка кривоватыми короткими ногами. Кэтрин немедленно прониклась к молодому человеку симпатией. Истинное совершенство Эдон оказалось вполне обычным юношей, которого не в меру пылкое воображение жены наделило чертами Адониса. Спотыкаясь о других спящих и торопливо застегивая на себе пояс с мечом, он приблизился к Кэтрин и встревоженно осведомился:

– Эдон… с ней все в порядке?

– Конечно, – ответила она и молча покаялась перед Господом во лжи. – Просто ей необходима повитуха, и мне нужно найти ее.

Он с грохотом уронил ножны, чертыхнулся, поднял и снова завозился с застежкой, дав Кэтрин возможность еще раз подивиться тому, с каким удовольствием люди впадают в самообман.

– Но ведь это слишком рано, не так ли? – Все еще оправляя на себе пояс, молодой человек вышел вслед за ней в летнюю ночь.

– Дети приходят, когда захотят, – уклонилась от ответа Кэтрин. – На последнем месяце трудно назвать точные сроки.

– Ей очень больно?

– Немного ноет спина. Ты знаешь, где найти матушку Этельреду?

Мужчина кивнул и быстро повел ее через двор в явной тревоге. Почитание, с которым Эдон относилась к мужу, безусловно было обоюдным, и Джеффри Фитц-Мар считал свою жену прекрасной, лишенной любых недостатков леди, обитающей в башне из слоновой кости. Может быть, это помогало им жить.

Джеффри вывел Кэтрин во второй двор. В кострах тлели красные угли, некоторые люди еще не спали. Плакал капризный младенец, гремели в деревянном кубке кости, с плеском переливалось вино из фляги в рог. Под одеялом шевелились две фигуры, одна из них слегка постанывала при каждом направленном вниз движении.

Джеффри прокашлялся и потянул Кэтрин в сторону от занимающейся любовью пары.

Они подошли к костру Этельреды. Старуха пока не собиралась ложиться. Она энергично толкла в ступе сухие листья, но сразу же отложила пестик, как только увидела молодую женщину и ее спутника. Кэтрин еще не успела сказать, в чем дело, а повитуха уже тянулась за сумкой и плащом.

– Дети всегда приходят среди ночи, да, – проговорила Этель, подтолкнув Джеффри локтем. – Помяни мое слово: ты увидишь первенца задолго до следующих сумерек. Потише, молодой человек. Мои ноги не такие прыткие, как твои.

Женщины оставили совершенно растерянного и взволнованного Джеффри в зале, а сами стали подниматься по крутой лестнице в женские покои. Этель часто останавливалась, чтобы передохнуть, ругая свое слабнущее тело.

– В былое время я взлетала вверх, как лань. Пора, и давно пора, чтобы кто-нибудь помогал мне, – пропыхтела она, порылась в сумке, откупорила маленькую фляжку и сделала несколько глотков – Ландыш. Когда помогает, когда нет. Пошли, девочка, мы поможем малышу появиться на свет.

Кэтрин не понравилось слово «мы», но она промолчала и проводила Этельреду в женский покой.

ГЛАВА 7

Эдон решила, что не хочет рожать ребенка. Романтические представления о приближающемся материнстве сменила грубая реальность: блондинка впала в ярость от оскорблений, которым подвергалось ее тело, и одновременно в ужас от все усиливающихся приступов боли.

Она кричала на Этельреду, кричала на Кэтрин, обрушивая на их плечи ужасные проклятия, а в следующий момент молила их помочь ей.

– Ты избалована, детка, вот что. Плохо себе представляешь, что такое жизнь, – довольно добродушно проворчала Этельреда. – Выпей-ка глоточек вот этого отвара, чтобы поддержать силы. Придется еще немного потерпеть.

– Ты обманула меня, ведьма! Орлиный камень не действует!

– Госпожа, он действует ровно настолько, насколько ты ему позволяешь, – возразила Этельреда, метнув взгляд на Кэтрин, которая сидела по другую сторону ложа. – Чего же ты хочешь, если мечешься и бьешься, как рыба на берегу? Ну же, делай, как я говорю, выпей вот это.

Эдон провела в тяжких трудах весь остаток ночи, Этель тоже. Повитуха то успокаивала, то поругивала роженицу, внимательно следила за тем, как идут роды, и попутно подробно объясняла все Кэтрин.

– Этот малыш идет ногами вперед, не так, как в свое время его мать.

– А это важно?

Этель глянула на роженицу и понизила голос:

– Работы гораздо больше. Большинство таких мне удавалось принять живыми, но некоторых спасти было нельзя. Видишь ли, головка появляется последней, вот ребеночек иногда и захлебывается. А если слишком быстро вытащить головку, можно повредить череп.

Кэтрин вздрогнула. Этель одарила ее усталой улыбкой.

– Ты все еще хочешь стать моей преемницей?

– Только не в данную минуту, – слабо покачала головой Кэтрин.

Она смотрела на старуху, сидящую на стульчике рядом с соломенным ложем Эдон. Не темнота комнаты виновата в том, что глаза Этель кажутся почти совсем провалившимися, а щеки – запавшими и почерневшими. Пока молодое тело Эдон трепещет в муках, чтобы дать начало новой жизни, старая повитуха с трудом удерживает свою.

Этельреда нагнулась к Кэтрин и похлопала ее по кисти дрожащей левой рукой.

– У тебя есть дар, есть руки и, что бы ты там ни говорила, призвание.

Эдон на своем ложе застонала и подняла вверх колени. Старая женщина, собравшись с силами, подбодрила ее несколькими словами и уверенными, точными, ласковыми движениями прощупала живот.

Когда рассвело и распахнули ставни, чтобы впустить в женские покои поток света, Кэтрин представился случай увидеть опытную повитуху за работой. Все ее сомнения относительно выбора пути были развеяны в момент рождения сына Эдон.

Прищурившись, чтобы лучше видеть, Этель напряженно всматривалась в промежуток между дрожащими бедрами Эдон, затем вынула из-за пояса острый ножик и сделала точный быстрый надрез.

– Придется потом зашить, – пояснила она, не поднимая глаз, – зато у ребенка так больше шансов на жизнь. Смотри, уже видны ягодицы.

Эдон взвизгнула, когда почувствовала прикосновение ножа, и завизжала снова от пришедшей схватки, которая заставила ее тужиться. Кэтрин держала ее за руки и бормотала что-то успокоительное, а сама не отрывала взора от тощеньких, покрытых кровью ягодиц и ножек, которые появились из родового прохода.

– Хороший мальчик, – подбодрила повитуха Эдон. – Еще пять минут, и он будет орать у тебя в руках. Посмотри, какие яички!

Эдон не то рассмеялась, не то всхлипнула и вцепилась руками в подушку.

Этель подождала, пока ребенок появился до поясницы, затем очень бережно отвела ножки и тихонько потянула вниз пульсирующую пуповину.

– Теперь плечики, – сказала она зачарованной Кэтрин.

При следующей потуге показались плечики. Этель, по-прежнему не касаясь ребенка, дождалась, пока появится шейка и волосики, затем ловко ухватила малыша за щиколотки и очень осторожно потянула по направлению к животу Эдон. Рот и нос младенца освободились.

– Вот, держи так, – скомандовала повитуха. – Только не тащи; ему совершенно незачем резко выскакивать.

Кэтрин обнаружила, что уже держит тонкие скользкие ножки: такие маленькие, что с трудом верилось, что они принадлежат человеческому существу. Этель взяла лоскуток льна и проворно прочистила рот и нос младенца. Громкий вопль огласил комнату; новорожденный покраснел еще сильнее.

– Ну, ну, – пробормотала Этель. – Хорошенький хвостик и громкий рев. Настоящий молодой бычок.

Она перехватила ребенка у Кэтрин, медленно высвободила всю головку целиком и аккуратно положила новорожденного сына Эдон на живот матери.

– Спиной вперед, – проговорила она, качая головой, перерезала пуповину и запеленала младенца в кусок согретого у огня льна – Будет такой же упрямый, как мать.

В голосе повитухи прозвучала нотка глубокого удовлетворения. Роды, когда младенец рождается ягодицами, считались очень трудными и далеко не все кончались хорошо.

– Я совершенно не готова быть матерью, – прохрипела Эдон. Она не то смеялась, не то плакала.

– Поздно уже, – сказала Этель и положила ребенка к ней в руки – Не бойся, привыкнешь.

Послед отошел, и остальные женщины столпились вокруг матери и новорожденного, наперебой предлагая свои услуги, когда главное осталось уже позади. Сына Эдон вымыли, умастили маслом, намазали десны медом, чтобы показать сладость жизни, и послали за кормилицей. Рогеза держалась поодаль, презрительно задрав нос.

В ярком дневном свете стало заметно, как посерела кожа на лице Этель. Кэтрин еще раз нарушила приличия, поднеся старой повитухе еще одну чашу с лучшим вином графини.

Этельреда с благодарностью приняла ее, но все же сделала еще один небольшой глоток из своей фляжки.

– Надеюсь, что ты быстро научишься, детка. Судя по костям, мое время быстро иссякает, как песок в часах.

Кэтрин покачала головой, не зная, что ответить. Она действительно училась быстро, но понимала, что перенять все знания Этель непросто: для этого нужны годы.

– А где шнурок, который я дала тебе?

– Здесь. – Кэтрин достала узелок с груди – Ты боялась, что я сниму его?

– Нет, просто задала вопрос.

Этель выглядела довольной; на ее щеки вернулся небольшой румянец, дыхание выровнялось.

– Я тоже задавала себе вопрос, но теперь больше не задаю. – Кэтрин глянула через плечо в дальний конец комнаты, где остальные женщины суетились вокруг матери и ребенка.

– Да, это чудо и тайна, – проговорила Этель. – Чудо, которому я не перестаю удивляться.

Собравшись с силами, она встала и сделала шаг по направлению к двери, но тут рядом с Кэтрин возник Ричард.

Он был одет в чистую, хоть и немного длинноватую тунику, которую для него вчера подобрали, и успел раздобыть где-то гребень, которым пригладил спутавшиеся за ночь волосы.

– Я могу пойти к Томасу? – требовательно осведомился паренек.

– Если хочешь, – кивнула Кэтрин и едва успела удержать его за рукав. – Ты хорошо спал?

Ричард сморщил нос.

– Без всяких снов, если тебя интересует именно это, но весь этот шум разбудил меня. – Он пожал плечами. – Я рад, что ребенок родился живым.

Кэтрин чувствовала, что мальчику не стоится на месте, поэтому отпустила его. Он метнулся из комнаты, как молодой заяц. Повитуха с завистью покачала головой.

– Эх, если бы мои ноги были такими же прыткими. – Она помолчала и задумчиво добавила – Хорошо, что он скинул с себя груз.

– Наверное, вам рассказал о нем Оливер? Прихрамывая, Этельреда, направилась к двери.

– Он рассказал достаточно, но у меня и у самой глаза есть. Матерь Божья, если бы мне приходилось рассчитывать на сведения от молодого господина Оливера, я так и сидела бы у своего костра! Иногда зуб легче вытащить…

Подавив улыбку, Кэтрин проводила старуху вниз по крутой винтовой лестнице. Едва они успели спуститься, как на них с криком налетел молодой отец, который жаждал увидеть новорожденного сына:

– Это мальчик! Мальчик!

– Да, милорд, именно так, – сухо сказала Этельреда. Джеффри схватил ее, запечатлел на щеках два смачных поцелуя, сунул в руку серебряный пенни и метнулся вверх по лестнице.

Этель потерла щеки и фыркнула:

– Могу поспорить, что он напьется раньше, чем кончится заутреня.

Кэтрин подняла глаза на лестницу, которая грохотала под быстрым топотом Джеффри, и прониклась к мужу Эдон еще более теплым чувством.

Она проводила Этельреду до внутреннего двора, где старая повитуха ворчливо заметила, что дальше она сама доберется до палатки.

– Выпью чашу эля и прикорну, но еще до полудня вернусь, чтобы посмотреть на мать и малыша.

– А как же лестница?

Губы Этель упрямо сжались.

– Как-нибудь справлюсь, молодушка, – фыркнула она и покосилась на Кэтрин – По крайней мере, сегодня, когда покажу тебе, что делать. А затем будешь сама следить за госпожой Эдон и сообщать мне.

– Но я никогда… я не… – начала было Кэтрин.

– Придется и будешь, – твердо оборвала ее Этель голосом, не принимающим никаких возражений. – А теперь иди, отсюда я сама доберусь.

Прикусив нижнюю губу, Кэтрин смотрела, как несгибаемая старуха направляется к основному лагерю. Всего четыре дня тому назад молодая женщина не знала, чего ждать от жизни. Теперь она чувствовала себя камнем, который катится по склону холма со все возрастающей скоростью. Это пугало, но одновременно и будоражило.

Кэтрин направилась обратно к замку и тут неожиданно заметила Рогезу, которая спешила через двор в лагерь. Швея была в плаще с капюшоном, но молодая женщина узнала искусный узор на подоле ее платья и башмаки с приметными шелковыми шнурками. Вид заносчивой вышивальщицы, которая по своей воле да еще чуть ли не бегом спешит в кипящее месиво военного лагеря графа Роберта, поразил Кэтрин настолько, что она застыла с широко раскрытыми глазами. Молодая женщина припомнила, как Рогеза заплатила Этель за пучок трав. Интересно, неужели у нее любовник среди обычных солдат? Впрочем, Кэтрин отнюдь не была шокирована. После трех лет службы у Эмис ее очень трудно было удивить поведением женщин или мужчин.

– Ты снова его потеряла?

Едва не вскрикнув, Кэтрин резко повернулась и обнаружила за своей спиной Оливера, который широко улыбался. Его волосы были влажны и слегка отливали серебром, а в самом низу подбородка краснел свежий порез, оставленный брадобреем. Она первый раз видела его без кольчуги. Рыцарь казался выше и стройнее в своей темно-синей тунике. Ткань такого цвета была дорогой, доступной только знати, однако сама одежда выглядела довольно поношенной. На одном локте стояла заплата немного другого оттенка, края рукавов носили следы штопки.

– Кого потеряла? – спросила Кэтрин, на мгновение растерявшись от внезапного появления рыцаря, да еще в таком непривычном виде.

– Ричарда, конечно.

– Что? – Она постаралась собраться с мыслями. – Ах, нет. Он опять ушел с Томасом Фитц-Рейнальдом.

– Он просыпался этой ночью?

– Не от кошмаров, – сказала Кэтрин. – Но его все же разбудили.

Она рассказала об Эдон, старательно скрыв собственное участие в рождении ребенка.

– Я проводила Этель к палатке.

Лицо Оливера не дрогнуло, когда Кэтрин заговорила о новорожденном, но он поспешил сменить тему.

– Ты уже завтракала?

Она покачала головой.

– Я тоже еще не завтракал, а в зале как раз дают сыр с хлебом.

Рыцарь предложил ей куртуазным жестом руку, прикрытую заштопанным рукавом. Кэтрин мгновение поколебалась, затем опустила на нее свой рукав. Она была в старой сине-зеленой нижней одежде, которая по качеству и состоянию вполне гармонировала с туникой Оливера. Неожиданно для себя молодая женщина порадовалась, что на ней нет богатого вишневого платья.

– Я не думала, что вы вернетесь так скоро, – проговорила Кэтрин, когда они вступили в зал и нашли для себя местечко за быстро накрываемыми столами.

– Да, мы задержались бы дольше, – согласился рыцарь, – но нам помогли. Мимо случайно ехал отряд наемников, которые собирались предложить свои услуги графу Роберту. Они и помогли нам.

– Наемники, – повторила Кэтрин, чувствуя, как болезненно сжимается горло.

Оливер положил нож на стол.

– Я знаю их предводителя. Довольно давно он спас мне жизнь, когда я был паломником. Если бы не вмешательство Рэндала, я пал бы от рук разбойников, и мои кости растащили бы хищные птицы. Мы путешествовали вместе шесть месяцев. С тех пор я у него в долгу – не только за спасенную жизнь, но и за преподанные уроки.

Он оторвал кусочек от своего хлеба и положил в рот.

– Тогда каким образом они «случайно» ехали мимо? – спросила Кэтрин. – Пенфос был совсем небольшим поселением, просто охотничьим имением графа. Это совсем не то место, где наемники могут предлагать свои услуги.

– Зато там можно напоить лошадей, – ответил рыцарь, проглотив первый кусок и отламывая следующий. В уголках его глаз залегли тонкие морщинки. – Да и найти его просто: через лес идет достаточно наезженная дорога.

Он покосился на Кэтрин. Во взгляде серых глаз промелькнуло что-то похожее на враждебность:

– Рэндал ехал на темно-гнедой лошади, а щит его – синий с красным.

Молодая женщина взяла свою порцию хлеба и машинально принялась подбирать крошки. Она понимала, что должна извиниться, но слова застревали в горле. Когда Оливер заговорил о наемниках, перед ее мысленным взором снова возникла картина зверского разрушения Пенфоса.

– А если бы он нашел нас, как нашли другие, что тогда? – жестко проговорила она. – Тоже попросил бы только напоить лошадей?

Оливер энергично жевал хлеб. Его лицо вспыхнуло от горла до соломенного цвета волос, локоны которых сохли на его лбу.

– Ты заходишь слишком далеко, – отрывисто сказал он. – Я обязан Рэндалу жизнью. Если ты оскорбляешь его, то оскорбляешь и меня.

– Я… я не оскорбляю ни его, ни вас. Я просто спросила. – Кэтрин тоже покраснела, в ее глазах заблестел гнев. – И вы бы спросили, если бы были свидетелем…

Она замолчала, потому что не могла продолжать. Стол был уже усыпан крошками от корки. Ноготь Кэтрин погрузился в податливую коричневую хлебную мякоть.

Рыцарь отвел глаза, сглотнул, потом вздохнул и снова посмотрел на женщину.

– Рэндал де Могун вел отнюдь не безгрешную жизнь, однако это еще не делает его чудовищем. Ты обвиняла меня в том, что я осуждаю Эмис. Должен ли я обвинить тебя в осуждении Рэндала?

Кэтрин покачала головой и с трудом выдавила:

– Извини…

Она чувствовала себя совершенно несчастной.

Лицо Оливера смягчилось, глаза перестали гневно сверкать.

– И я прошу прощения за то, что так легко оскорбляюсь. Давай заключим перемирие, а то тебе придется есть одни крошки.

Кэтрин посмотрела на изрядно уменьшившийся ломоть хлеба, который ей, по правде говоря, не очень хотелось есть. Однако она поднесла кусочек ко рту, чтобы показать свое согласие. И только начав жевать, обнаружила, что очень проголодалась. Ночные события забрали много сил, поэтому молодая женщина быстро проглотила остатки хлеба с большим куском сыра.

Рыцарь тоже кончил есть и искусно сменил тему:

– Итак, можно ли выдержать еще один день и одну ночь в женских покоях?

– Я задохнулась бы там, если бы пришлось оставаться в них весь день. – Кэтрин отпила глоток сидра, поданного к хлебу и сыру, и продолжила. – Графиня была очень добра ко мне, но я не выдерживаю пустой болтовни и перебранок. Обыкновенные мелочи раздуваются там до невероятных размеров. Неужели так важно, что подол платья не совсем ровен или кто-то пролил каплю вина на обрезок?

Оливер слегка улыбнулся, но тут же посерьезнел:

– Значит, ты недовольна?

– О, нет, нет! Не считайте меня неблагодарной. Я вполне счастлива, и у меня есть другие дела, чтобы занять время.

Кэтрин поднесла к губам кубок с сидром и кинула на рыцаря взгляд из-под ресниц. Ей совершенно не хотелось вызвать еще одну ссору, а Этельреда говорила, что он порвет кольчугу, если узнает, что она собирается учиться на знахарку и повитуху.

– Другие дела? – поднял брови Оливер.

Кэтрин не знала, куда деться от его испытующего взгляда. Глаза рыцаря были серыми, но не того светлого, стеклянного оттенка, который обычно характерен для людей с такими светлыми волосами, а более темными, цвета бурного моря. В тусклом свете их можно было принять за карие. Загадочные глаза, в них можно утонуть, как в темной воде… Кэтрин мысленно встряхнулась. Все это пустые фантазии, рожденные недостатком сна.

– Женские дела, – уточнила она, защищаясь. Оливер сдвинул брови, готовясь задать еще один вопрос. Теперь настал черед Кэтрин сменить тему.

– Ричард хочет спать с другими оруженосцами в покое для мальчиков, – быстро произнесла она. – Вы не могли бы попросить за него графа Роберта? Сонное зелье Этельреды подействовало чудесно. Этой ночью он спал гораздо лучше, точнее, спал бы, если бы не Эдон.

Молодая женщина говорила торопливо, на одном дыхании; брови рыцаря не разошлись.

– Я охотно поговорю с графом. В любом случае я должен доложить по поводу Пенфоса. – Он осушил чашу. – Но сперва покажи мне, пожалуйста, где похоронена Эмис.

Кэтрин сама изумилась той живости, с которой она вскочила из-за стола, чтобы показать могилу покойной. Но она больше не могла выдержать под взглядом темных глаз. Снаружи, на открытом воздухе, взор Оливера действовал на нее меньше, словно бы утратив часть силы.

Рыцарь посмотрел на свежий холм, украшенный левкоями: цветы были еще яркими, хотя лепестки их несколько привяли. Он поднял венок, покрутил его в руках, затем положил обратно на могилу, тихо произнес:

– Покойся в саду, – и перекрестился.

У Кэтрин сжалось горло, из глаз потекли слезы, но их было немного, и они облегчили ей сердце.

Оливер немного постоял в молчаливой молитве, потом отвернулся.

– Теперь к графу Роберту, – сказал он, однако задержался еще на несколько мгновений, чтобы стереть большим пальцем мокрые следы со щек Кэтрин. – Я найду тебя позже и расскажу, что получилось.

Молодая женщина кивнула, поблагодарила, но постаралась уклониться от его прикосновения и быстро провела по лицу ладонью. Лицо рыцаря стало печальным.

– Если бы ты была цветком, то не иначе, как чертополохом, – сказал он, кивнул на прощание головой и пошел своей дорогой.

В его глазах – хотя и не на губах – пряталась улыбка.

Кэтрин смотрела вслед идущей через двор сухощавой фигуре в синем. Блестящие волосы высохли и стали почти льняными. С тех пор как умер Левис, она не пускала в свою душу никого, кроме Ричарда и Эмис, да и их не до конца. А теперь ее оборонительные твердыни рассыпались, и Кэтрин была бессильна предотвратить это. Быть может, пришло время забыть боль, оставленную смертью Левиса, и залечить рану бальзамом внимания другого мужчины.

Молодая женщина обдумывала эту мысль, медленно двигаясь вслед за Оливером. Левис был строен, красив, быстр, как лисица, обладал очарованием и хитростью этого зверя и ненасытным аппетитом.

Оливер высок, широкоплеч, белокур, верен долгу; ему присуща такая же суховатая манера шутить, что и ей самой. Но больше что она о нем знает? Он долго горевал по своей молодой жене, как она сама горевала о Левисе. Его земли пропали в превратностях войны, а друзья его – наемники, и он не выносит никаких вопросов по их поводу. Этель сказала, что он придет в ярость, если узнает, что Кэтрин учится искусству повитухи. Но это его не касается и он не имеет права… если только она не даст ему это право.

Сильно нахмурившись, молодая женщина вошла в замок. Она была так занята своими мыслями, что едва не налетела на Рогезу, которая тоже поднималась по лестнице, ведущей в женские покои.

– Думай, куда идешь! – резко бросила вышивальщица.

Кэтрин взглянула на красивые, высокие, но раскрасневшиеся скулы, на слегка припухшие красные губы, сбившийся плат и пряди волос, змеившиеся вокруг лихорадочно возбужденного лица.

– По крайней мере, мне не нужно думать о том, откуда я пришла, – быстро парировала она и с удовольствием отметила, что удар достиг цели: Рогеза вздрогнула, ее голубые глаза сначала расширились, потом сузились.

– Тебе не место среди женщин графини! – прошипела она. – Кто ты такая, чтобы судить меня, если твоя прежняя госпожа была всего лишь шлюхой!

– По крайней мере, ей не требовалось приворотное зелье, чтобы обратить на себя внимание.

– Что эта старая ведьма тебе наговорила?

– Ничего. У меня есть собственные глаза. Графиня знает, где ты была?

– Только попробуй открыть рот перед миледи, и я зашью его! Не лезь в мои дела!

– С удовольствием, если ты предоставишь мне спокойно заниматься моими делами.

Рогеза метнула на нее яростный взгляд, повернулась и побежала вверх по лестнице. Кэтрин медленно пошла за ней. Ее колени дрожали, но на губах блуждала улыбка, потому что, насколько молодая женщина могла судить, последнее слово осталось за ней.

ГЛАВА 8

Обе просьбы, с которыми Оливер обратился к графу Роберту, были приняты благосклонно.

– Я сам собирался чуть погодя отправить паренька к остальным мальчикам, – сказал граф. – Раз он готов перейти к ним немедленно, это свидетельствует в пользу его душевных сил. Заодно получит собственные обязанности, вместо того, чтобы выполнять половину работы разбойника Томаса. Я заметил, – добавил он, скривив губы.

Оливер опять очутился в покоях графа. Рыцарь держался спиной к фреске на стене, но чувствовал, что она давит ему между лопаток.

– Да, милорд.

Роберт наклонил голову и продолжил:

– Похоже, что ты добровольно взял под свою защиту как мальчика, так и женщину. Я видел, что ты сидел рядом с ней за завтраком.

Его взгляд скользнул от Оливера к графине, которая сидела в оконной нише с шитьем на коленях и спящей рядом маленькой собачкой с шелковистой шерстью.

– Она отвела меня на могилу Эмис де Кормель. Я обещал, что не брошу ее и ребенка после того, как доставлю их в Бристоль.

– Похвально, – буркнул граф.

– Не благодаря ли вашему содействию, рыцарь, наша повитуха приняла Кэтрин под свое крылышко? – подала голос из своего уголка графиня. – Ведь она служила вашему роду, я не ошибаюсь?

Оливер вздрогнул:

– Миледи?

Карие глаза Мейбл широко раскрылись:

– Я полагала, что инициатива исходит от вас. Разве не так?

– Миледи, я не знаю, о чем вы говорите – Совершенно сбитый с толку Оливер развел руками. – Она сказала мне только, что у нее появились женские дела, чтобы занять время. Я решил, что речь идет о шитье или ткацком станке.

Мейбл прищелкнула языком.

– Значит, она не сообщила, что собирается учиться на повитуху под руководством матушки Этельреды? Я позволила Кэтрин оставаться в женских покоях или спать в зале, как она пожелает. Кроме того, я обещала ей, что Этельреда получит одно из постоянных помещений у стены внутреннего двора, вместо того, чтобы жить в палатке, как до сих пор.

Оливер покачал головой.

– Она не сказала об этом ни слова, – раздался в его ушах собственный спокойный голос, тогда как в душе царило полное смятение. Теперь понятно, почему она тогда отвела глаза и ограничилась словами «женские дела».

– Ах, да, это же было до того как она обратилась ко мне за разрешением. Возможно, молодая женщина решила ничего не говорить, пока его не получит.

– Да, миледи, – проговорил Оливер.

Ему пришлось изо всех сил сжать зубы, чтобы сохранить приличия.

– Вам это не нравится, рыцарь? – Графиня изучающе посмотрела на него. – Матушка Этельреда спасла жизнь сыну Эдон Фитц-Мар, а Кэтрин оказала ей весьма умелую помощь. Она будет прекрасной повитухой, гораздо лучшей, чем рукодельницей. Кроме того, она молода и сильна. А здоровье матушки Этельреды, увы, ухудшается.

– Да, миледи, вы совершенно правы, – вежливо заметил Оливер и попытался разжать стиснутые кулаки. – Я просто удивился, вот и все.

Он поскорее обратился к графу, чтобы не выдать всей силы своего неудовольствия:

– Остался еще вопрос об упомянутом мной воине – Рэндале де Могуне – и его отряде.

Графиня еще немного понаблюдала за Оливером со спины и снова принялась шить, ее поджатые губы выражали задумчивость.

Взгляд графа Роберта тоже выражал задумчивость, но относилась она к теме, поднятой Оливером.

– Ты его рекомендуешь?

– Да, милорд. Я впервые познакомился с ним много лет назад, когда мы оба были в Святой Земле. Это не полуобученный фламандец и не зеленый юнец, жаждущий славы, а опытный воин из числа тех, которых вы охотно принимаете.

– Он надежен?

Оливер поколебался, затем ответил:

– Да, милорд. До тех пор, пока ему платят.

– Понимаю. – Граф провел ладонью по изящной темной бородке. – Откуда он пришел?

– Он сказал только, что это было по другую сторону границы и что ему и его людям не платили должным образом. Полагаю, что он служил какому-нибудь барону из окружения Стефана.

– Это не тот довод, чтобы принять его к себе.

– Весьма вероятно, милорд, что у него есть сведения, которые окажутся вам полезны, – проговорил Оливер, едва скрывая нетерпение.

Приводить другие доводы в пользу де Могуна рыцарь не собирался. Долг – долгом, но они никогда не были особенно близки, кроме того, у него появилась другая забота, не имевшая отношения к рекомендации старого знакомого, с которым он давно расстался.

Роберт немного подумал, потом щелкнул пальцами.

– Очень хорошо. Приведи его под вечер на тренировочную площадку во дворе, и я посмотрю, на что он годен. Если это действительно хороший боец, то приму на службу.

– Да, милорд, спасибо.

Оливер получил разрешение уйти, поклонился и направился в зал. Его ноги двигались независимо от кипевших в голове мыслей. Кэтрин пошла в учение к Этель, и графиня одобрила это. Этель всегда подумывала о молодой женщине, которая займет ее место, но Оливер почти не обращал внимания на ее ворчание и намеки, отлично зная, что старая повитуха живет только за счет своего дела и гордости искусством. Когда требовались ее услуги, воля пересиливала слабость тела. Ему и в голову не могло прийти, что Этель выберет Кэтрин, когда были и другие женщины, уже освоившие основы ремесла, которым она могла бы передать свои знания. Догадайся он об этом заранее, то уж нашел бы способ расстроить все это дело, хотя сердиться было гораздо легче, чем разбираться, откуда взялся гнев.

Кипя от негодования, рыцарь направился прямо к Этель, но ее костер погас, и никто не видел старую женщину с середины утра. Ни в одном из помещений, лепившихся к внутренней стене двора, ее тоже не было. В дурном расположении духа Оливер приступил к исполнению своих дневных обязанностей, первая из которых заключалась в том, что ему надлежало спуститься к причалу, пересчитать бочки с вином и сопроводить груз в крепость.

Гавейн в отличие от Оливера пребывал в отличном настроении. Он насвистывал какую-то мелодию, в глазах плясали черти.

– Женщины, – говорил он с широкой ухмылкой. – Они брыкаются, пока не отстанешь, а затем внезапно проявляют благосклонность.

– Женщины, – коротко бросил Оливер, – не стоят хлопот, которых на них тратишь.

– Смотря какая женщина. Та, которая у меня сейчас, можно сказать, приносит сплошные хлопоты. – Гавейн опять ухмыльнулся. – Но я всегда готов уделить ей часок времени в пустом стойле.

Оливер недовольно фыркнул.

– Ты о всех женщинах судишь по готовности залезть в пустое стойло и задрать юбки.

– Лучше так, чем вообще не обращать на них внимания и хмуриться, как грозовая туча, – пожал плечами Гавейн, затем склонил голову набок и добавил: – Это все девчонка, которую мы спасли, да? Залезла тебе под кольчугу и щиплет, как грубая рубашка.

Оливер только рыкнул в ответ. Гавейн улыбнулся еще шире.

– Тут только одно лекарство, – весело заметил он. – Дать подержать себя за яйца, а можно и за весь пах.

Оливер закрыл глаза и сглотнул. Бить своего напарника посреди бристольской улицы – это неминуемый скандал и лишнее беспокойство графу; во всем, что касалось приличий, совесть Оливера была гораздо более чуткой, чем у Гавейна. Он поднял веки и смерил своего спутника взглядом, исполненным ледяной ярости:

– Жаль, что твои мозги расположены ниже пояса. Ты просто не можешь ими не брызгать.

– Мои мозги работают идеально, – парировал Гавейн, продолжая в том же духе. – Уж им-то не грозит засохнуть от бездействия.

Оливер предпочел промолчать. Он прекрасно понимал, что подобная перебранка может зайти слишком далеко. Разделать Гавейна под орех легко, но ему совершенно не улыбалось, чтобы точно так же обошлись с ним самим.

Кэтрин действительно колола Оливера под кольчугой, как грубая рубаха, но он совершенно не собирался заваливать ее на спину в ближайшем стойле. Ему хотелось говорить с ней, следить за сменой выражений в ее глазах, наблюдать, как морщится носик, когда она улыбается. Ему хотелось защитить ее от любых бед, и пусть будет свободной и независимой, с воинственно задранным подбородком и алыми чулками, выглядывающими из-под подола. И ему совершенно не хотелось, чтобы она стала повитухой. Душу Оливера раздирали противоречия. Он постарался отвлечься, сосредоточившись на исполнении задания.


Доставив вино в замок графа Роберта и передав его по назначению, Оливер снова вышел на внутренний двор и направился к деревянным помещениям, выстроенным вдоль его стен. Громкий рев осла привел его к самому дальнему из них. Утром это помещение было занято кучей соломы и тремя овцами, предназначенными на убой, теперь здесь разместилась Этельреда со всем своим скарбом. Старая повитуха показывала молодому солдату, где рыть яму для огня, а Кэтрин снимала со спины ослика тюфяк и одеяла.

Оливер закусил губы. Значит, это правда. Он немного надеялся, что не совсем верно понял утренний разговор, но приходилось верить собственным глазам. Кэтрин с трудом втащила в помещение неудобную поклажу и принялась устраивать постель. Этель оторвала глаза от будущей ямы и встретилась со взором Оливера. По губам старухи промелькнуло что-то похожее на улыбку, но она тут же спрятала ее, повернувшись к Кэтрин и что-то пробормотав ей. Молодая женщина выпрямилась, пристально посмотрела на рыцаря, затем положила руку на рукав Этель, тоже что-то сказала и вышла из помещения к нему.

Оливер широко расставил ноги и расправил плечи. Сине-зеленое нижнее платье облегало ее тело. На груди еще виднелось небольшое пятнышко от просочившейся сквозь верхнюю одежду жидкости из корзины для угрей. Прядка темных волос выглядывала из-под скромного шарфа, пришедшего на смену более пышному плату, а щеки разгорелись от движения. Полные губы, сверкающие зеленые глаза, воинственно вскинутый подбородок – все было так, как он представлял себе. Рыцарь окончательно расстроился.

– Графиня сказала мне, что тебе взбрела в голову шальная идея стать повитухой, – начал он без всяких предисловий. – Мне не хотелось ей верить, но вижу, что придется.

Она склонила к плечу голову движением, которое сводило его с ума, и внимательно посмотрела на него, слегка прищурив глаза.

– Я знаю, что вам это не нравится, но это не ваше дело. И это не шальная идея. У меня есть разрешение графини, в вашем я не нуждаюсь.

– Это совершенно очевидно. Ведь ты скрыла от меня свое намерение этим утром, когда мы вместе завтракали.

Кэтрин оглянулась на убогое помещение.

– Если вы собираетесь кричать и браниться, прошу не делать этого перед Этель. Ее здоровье не каменное, и она уже перенесла достаточно.

– Я не нуждаюсь в том, чтобы ты говорила мне об Этель, – буркнул рыцарь, в свою очередь посмотрев на старуху.

Та словно не обращала на них никакого внимания, однако Оливер знал, что уши Этель на макушке. Как бы ни пошатнулось здоровье старой женщины от прожитых лет, но слух ее оставался острым, как иголка. Он взял Кэтрин за руку и увел за угол, туда, где их было не слышно и не видно. Замечание, которое она сделала, вероятно было произнесено с целью заставить его перестать кричать и браниться, но рыцарь только еще сильнее рассердился. По какому праву эта женщина предполагает, что он не умеет держать себя в руках?

Как только они покинули поле зрения Этель, Кэтрин высвободила свою руку и потерла ее.

– А Этель не нуждается в том, чтобы ей говорили о вас. Она сказала, что, как только вы услышите, вы порвете свою кольчугу, и, судя по вам, она была права.

– Она объяснила тебе, почему?

Голос Оливера звенел от сдержанного гнева. Он скрестил руки на груди, прижав пальцы к кольцам кольчуги. Этель, которая знает о нем больше всех людей, обсуждает его с Кэтрин! Это смахивало на предательство и вмешательство в личные дела.

Кэтрин залилась краской.

– Да, но строго доверительно. Она сказала, что повитуха должна молчать так же, как священник после исповеди.

– Жаль, что сама она, похоже, не придерживается этого правила, – сердито произнес Оливер. – И какими же драгоценностями своей мудрости она поделилась, или это тоже слишком доверительно?

Кэтрин выпрямилась:

– Она не имела намерения уязвить вас, а просто пыталась объяснить мне, почему вы можете плохо к этому отнестись. Она рассказала мне о вашей жене и предупредила, что вам не нравится… вы боитесь всего, что связано с женскими делами и ремеслом повитухи.

Травянисто-зеленые глаза молодой женщины сверкали жаждой битвы. В них была тревога, но и твердая решимость. Оливер возвышался над ней, и его глаза тоже сверкали:

– Ты знаешь, как умерла моя жена. После этого было бы странно, если бы я не избегал любых разговоров о рождении ребенка. Это не страх, – добавил он, скривив губы. – Если уж я и могу порвать на себе кольчугу, то только при мысли о том, каким опасностям ты подвергаешь себя, занявшись этим ремеслом.

Кэтрин выдержала его взгляд с упорством принятого решения:

– Не большим, чем при любом другом занятии. Завтра же я могу уколоться об иглу и умереть от вспухшего пальца.

Вспомни, что произошло в Пенфосе! Или вам было бы легче, если бы меня похоронили вчера вместе с другими?

– Может быть, но это еще не причина, чтобы уменьшать свои шансы на жизнь из-за идиотской глупости! Этель рассказала тебе о том, как она попала в Бристоль? – грубо добавил он. – О том, как ее чуть не сожгли в доме за колдовство? О том, как она пробиралась в полночь через лагерь и город? О ворах и всяких отщепенцах, для которых молодая женщина является легкой добычей? Господи Страдающий, да я бы не привез тебя в Бристоль, чтобы увидеть, как ты кончаешь жизнь в вонючем проулке, чтобы твое тело выловили из реки!

Рыцарь схватил ее за плечи.

– Но зачем ты привез меня сюда? – резко проговорила Кэтрин. – Чтобы я сидела с другими женщинами графини, пока скука и мелочность не заставят меня выброситься из окна? Если бы я знала, что ты собираешься превратить меня в рабыню, я бы лучше осталась среди остывающего пепла!

– Если бы я знал, что ты окажешься такой дурой, – парировал Оливер, не замечая, что его назвали на «ты», – я бы оставил тебя там!

– Я не принадлежу тебе, – гневно воззрилась не него молодая женщина. – Я выбрала свою судьбу сама и по доброй воле. Если бы ты хоть сколько-нибудь заботился о моем благополучии, ты пожелал бы мне удачи, а не бросал бы камни на открывшийся путь. А теперь пусти. Нужно помочь Этель устроиться.

Она высвободилась из его хватких рук, пламенея от гнева.

– Следи за собой, а не за мной!

Резко развернувшись на пятках, Кэтрин зашагала прочь; ее алые чулки виднелись из-под подола при каждом движении.

– Чертова кошка! – прошипел ей вслед Оливер и пнул ни в чем неповинную стену сарая.

Это вышло рыцарю боком, потому что он ушиб палец и еще сильнее разозлился. Давно уже он так не выходил из себя, но, с другой стороны, давно уже никто настолько не выводил его из себя, и никогда это не было делом рук женщины. Эмма была слишком мягкой и послушной, чтобы критиковать своего молодого мужа, а ее родственницы после ее смерти куда-то исчезли и, в любом случае, были слишком заняты личной жизнью.

Рыцарь чуть было не кинулся за Кэтрин, чтобы продолжить перепалку, но, стронувшись с места, пошел в противоположном направлении. Она действительно выбрала свою судьбу сама и по доброй воле. Очень хорошо, пусть теперь расхлебывает. Оливер замедлил шаги. Ему предстояло найти Рэндала де Могуна и передать слова Роберта насчет турнирной площадки.


– Ты была права, он действительно готов был порвать на себе кольчугу, – с ноткой сожаления в голосе сообщила Кэтрин, подметая земляной пол березовым веником и устилая его толстым слоем соломы. – Я даже боялась, что он прибьет меня.

– Он поднял на тебя руку? – Этель перестала подбрасывать ветки в первый огонь в ее новом очаге и окинула Кэтрин внимательным взглядом.

– Нет, только накричал. А я, к своему стыду или к чести, накричала на него. Посоветовала следить за собой, а не за мной.

Этель тихонько фыркнула, кивнула каким-то своим мыслям и снова занялась костром.

– Да, ты – то, что нужно, – проговорила она с ноткой удовлетворения.

– О чем вы? – с подозрением осведомилась Кэтрин, но Этель только покачала головой и чему-то усмехнулась про себя.

Молодая женщина продолжала настаивать, но старая повитуха установила над костром треножник и котел и начала показывать ей, как варить зелье, укрепляющее силы матери в первые дни после рождения.


– Ха, две шестерки! Я выиграл! – Рэндал де Могун триумфально потряс кулаками и сгреб серебряные пенни со стола в карман. Если бы кости принадлежали кому-нибудь еще, Оливер поклялся бы, что они с подвохом, потому что в этот вечер Рэндалу везло просто феноменально. С другой стороны, наемнику практически везло весь день, и эта попойка в «Русалке» – харчевне для рыбаков, пользующейся дурной славой, – была призвана отметить постановку его меча на службу Роберту Глостеру. Оливер обычно не задерживался в подобных местах после обязательной первой чаши, в данном случае за успех Рэндала, но сегодня за первым кубком последовал второй, а за ним и третий.

Резкие цвета и шум стали менее отталкивающими, скучные шутки внезапно показались веселыми, а прислуживающие девушки – гораздо более привлекательными, чем тогда, когда он только переступил порог этого заведения. Неизвестно как, но довольно скоро одна из них очутилась на его коленях, чтобы помочь допить кубок. У нее были густые каштановые волосы, покрытые салом, и бледно-голубые глаза. Она раздражающе хихикала, но фигурка оказалась пухленькой. Кроме того, девка явно собиралась разделить с ним любые удовольствия. Оливер заказал еще бутылку. Кости с грохотом прокатились по доске, смех Рэндала адским хохотом раскатился в его ушах, и он постарался отгородиться от этого звука мягкой пышной грудью. Появилась бутылка красного, обещая быстрое забвение, и Оливер жадно к ней присосался.


Он проснулся от ужасной головной боли. Желудок бурлил, как красильный чан. Кто-то мочился рядом. Этот звук неприятно отдавался под самой ложечкой.

– Боже, – простонал Оливер и с трудом раскрыл веки.

Дневной свет так резанул по глазам, что некоторое время рыцарь не воспринимал ничего, кроме боли. Моча продолжала течь. Оливер повернул голову и увидел Рэндала де Могуна, который стоял у стены двора. Оливер заморгал. Он не помнил, как выбрался из «Русалки» и попал сюда, хотя, наверное, как-то попал… но до зала не добрался, потому что постелью ему послужил пук соломы, сброшенный со стоящего во дворе воза. Последний раз он так напился еще в Святой Земле, когда лекарь выдрал воспалившийся зуб. Тогда Оливер не понял, что хуже; теперь он это знал.

Рыцарь постарался не обращать внимания на собственный мочевой пузырь, натянул плащ повыше на плечи, закрыл глаза и перевернулся. Захрустела солома, раздался чей-то протестующий ропот. Веки Оливера снова поднялись, и он ошарашенно уставился на девчонку из «Русалки».

В безжалостном свете утра она казалась куда менее привлекательной, чем прошлым вечером. Пряди жирных волос скрывали лицо, между ними пробиралась вошь. Дыхание было таким зловонным, что Оливера чуть не вырвало, но то, что вырывалось из его рта, пахло едва ли приятнее: три кварты скверного гасконского вина и котелок луково-чесночного супа вряд ли могли сообщить свежесть выдыхаемому воздуху.

Девчонка захрапела, с уголка ее рта стекала струйка слюны. Оливер застонал и перевернулся на спину. Он не помнил, спал ли он с ней, но на всякий случай пощупал под плащом. Штаны были на месте, чулки тоже, только один спустился, да и эрекция присутствовала. Разумеется, последнее не свидетельствовало о воздержании от ночного блуда: просто ему тоже пришла пора опорожнить мочевой пузырь. Платье девчонки было задрано и испачкано, а от тела несло спермой.

Оливер с трудом поднялся на ноги, оперся о стену и присоединился к Рэндалу де Могуну, который как раз облегчился.

– Ничего себе ночка. – Широкая ухмылка и блестящие глаза де Могуна свидетельствовали, что он пребывает в гораздо лучшем состоянии, чем Оливер. – Могу поспорить, что голова у тебя тяжелее грозовой тучи, если учесть, сколько вина ты выхлестал.

Оливер что-то неразборчиво пробормотал, и Рэндал разухмылялся еще шире.

– Тебя пришлось буквально тащить сюда. Господи, да ты даже не шевельнулся, когда я принялся обрабатывать девчонку, а она заорала, как лисица в костре. Если б ты был потрезвее, мы могли бы поделиться. Не красотка, согласен, зато схватывает, как тиски.

Он сопроводил свои слова неприличным жестом.

Оливер никак не мог облегчиться до конца, поэтому ему оставалось только молчать и ждать. Компания де Могуна, как и выпивка, казалась гораздо менее привлекательной, чем вчера вечером.

– К черту вино и женщин, – коротко бросил он. – Ты заплатил девчонке?

– Три раза и кое-что дал сверху, – двинул бровями Рэндал.

Оливер поморщился. – Ха, так и знал, что ты станешь разыгрывать из себя попа, как только протрезвеешь! Господи милосердный, что плохого в вине и женщинах?!

– Плохо, когда не можешь вспомнить ни того, ни другого, кроме общего ощущения, что тебя надули, – взорвался Оливер.

Он привел в порядок свою одежду и зашагал прочь так быстро, как только позволяла раскалывающаяся голова.

Рэндал посмотрел ему вслед, прищурив веки, потом вернулся к девчонке и грубо схватил ее за локоть.

– Давай, дырка, ты свое отслужила.

Он рывком поднял ее на ноги и похлопал по щекам, чтобы побыстрее просыпалась. Девчонка запротестовала. Рэндал ударил ее сильнее, потащил к воротам и вышвырнул прочь.

Та разразилась бранью, показала ему кулак, но при первом же угрожающем движении мужчины повернулась и опрометью кинулась прочь.

Рэндал вернулся туда, где они спали, поднял с соломы ее кошелек, вытряс на большую заскорузлую ладонь несколько серебряных монеток и отбросил пустую тряпку прочь. Девчонка не заслуживала платы.

Проходя через двор, он увидел, как молодой напарник Оливера Гавейн прощается со своей ночной подружкой. Из-под плата выбивалась рыжевато-каштановая прядь, черты лица были правильны и благородны. На пальцах рук, обвивавших шею любовника, виднелись кольца, а подол одежды ниже шерстяного зеленого плаща был расшит шелком. Рэндала даже скрутило от зависти. Он посмотрел, как женщина оторвалась от Гавейна и поспешила по направлению к замку, склонив голову и прикрыв лицо плащом. Благородная, постаралась взять плащ попроще, чтобы одежда не так бросалась в глаза, подумал он. Ей бы почувствовать в себе настоящего мужчину, тогда сразу бы перестала играть с такими мальчишками, как Гавейн.


– Лекарство, да? – Этель смерила Оливера изучающим взглядом сквозь дым костра. – Для больной головы или для более сложного случая: потери рассудка?

– Я пришел за помощью, а не служить мишенью для твоего острого язычка.

– Хм-м. Садись. – Этель указала на низкий стул, взяла чашу и принялась готовить тот же отвар из девичьей ромашки с мятой, которым он лечил Кэтрин по пути в Бристоль.

Оливер наблюдал за ней, обхватив руками ноющий череп. Он получил приказ графа срочно отправиться из Бристоля в Глостершир с посланиями сразу, как только оседлает коня, но что это меняло? Сама мысль о необходимости надевать шлем казалась просто невыносимой. Одно облегчение: де Могуна послали в противоположном направлении.

– Пей, – велела Этель, протянув ему чашу, над которой поднимался пар.

Оливер скривился, но чашу принял. Старуха избавила его от других едких замечаний, однако выражение ее лица говорило само за себя. Чтобы избежать взгляда ее проницательных глаз, рыцарь огляделся. Помещение было опрятно убрано, лавку для сна, которая стояла у дальней стенки, покрывал уютный ковер.

– Я думал, что встречу здесь Кэтрин.

– Что ж, ты ошибся. Она ночует с другими женщинами и приглядывает за Эдон Фитц-Мар, чтобы поберечь мои бедные ноги от всех этих лестниц. – Этель склонила голову на бок и добавила. – Впрочем, если ты надумал извиниться перед девочкой, стоило бы и вскарабкаться по ним, чтобы привести ее.

– Извиниться?! – Оливер чуть не поперхнулся и снова взялся за больную голову свободной рукой. – Иисусе, да ее язык еще острее, чем твой!

– Она защищалась! – взорвалась Этель и скрестила руки на груди. – Твой язык вообще ножны протрет, милорд.

Она провела языком по зубам, еще немного посмотрела на Оливера, затем взгляд ее пронзительных глаз смягчился.

– Как следует подумай, что говорить, когда встретишься с ней в следующий раз. Девочка за словами не постоит, но обижается так же, как обижает сама. Ты сам таскался в город, выпил в три раза больше, чем тебе следовало, да еще в дурной компании, а кончил тем, что пошел утешаться со шлюхой.

– Ну и что?

– А то, что девочка рано утром спустилась ко мне, чтобы сообщить об Эдон, прошла по двору и увидела тебя на куче соломы, храпящего рядом с девкой из «Русалки». Если ты вчера рассердился на нее, то сегодня дал ей все основания презирать себя, и не могу сказать, что я ее порицаю.

Оливер тихонько чертыхнулся и сделал глоток горячего отвара. Вряд ли стоило винить Кэтрин за то, что он вчера напился до потери сознания. Из-за нее, конечно, только это слишком слабое оправдание. Ему оказалось проще утопиться в вине, чем следить за собой.

– Я просто хотел уберечь ее от бед, – проговорил рыцарь. – А твое ремесло очень опасно.

– Да. Но золотая клетка – не ее мечта, а твоя. У девочки есть дар, и ей это нужно. Хочешь сохранить ее уважение, не говоря уж о дружбе, так смирись с этим.

– Не уверен, что смогу.

Оливер допил отвар, хмуро посмотрел на кусочки трав в остатках на дне чаши и поднялся на ноги.

– Попытайся. – Этель сурово посмотрела на него и снова занялась пестиком и ступкой.

Оливер вышел из комнатки, свесив голову на грудь.

ГЛАВА 9

В течение следующих недель Кэтрин с головой погрузилась в изучение своего нового ремесла. Она помогала при родах, запоминала, какие молитвы следует читать и к каким святым обращаться. Этель показала, как прощупывать живот, чтобы понять положение ребенка в утробе. Она же водила молодую женщину по рыночной площади и причалам в поисках трав и лекарственных средств; они вместе собирали в полях свежие целебные растения для мазей и припарок.

В свободное от занятий с Этель время Кэтрин прислуживала графине. Для нее всегда находились поручения, по которым следовало сбегать, и разные мелкие дела: то сшить что-нибудь простое, то присыпать тростниковый пол льнянкой, чтобы справиться с внезапным нашествием блох. Дни молодой женщины оказались заполненными настолько, что она не успевала думать ни о чем, кроме непосредственных обязанностей. Поздно вечером она падала в кровать и засыпала глубоким сном без сновидений, а утром просыпалась с свежими силами, чтобы целиком отдаться новым впечатлениям грядущего дня.

Иногда мелькали мысли об Оливере, но Кэтрин было некогда сосредоточиваться на них. При виде рыцаря, лежащего на куче соломы с продажной девкой, она с презрением отвернулась, но особенно не удивилась. На предложение следить за собой он выбрал чашу вина как отражение самого себя и проститутку, чтобы забыться. И все же молодая женщина испытывала разочарование, потому что была о рыцаре лучшего мнения. Кэтрин почти рассчитывала, что Оливер отыщет ее перед тем, как уедет по приказу графа. Он этого не сделал, и она перестала думать о нем, обратившись к предметам, заслуживающим большего внимания.

Однако сейчас, когда она шла к графине в личные покои графа Роберта, думы о рыцаре снова ненадолго растревожили ее. В покоях были Томас и Ричард: в качестве пажей они должны были наливать вино и бегать по поручениям, если возникнет такая необходимость. Ричард выглядел просто великолепно в новой тунике из темно-зеленой шерсти с алой тесьмой. Он старался сохранить серьезный вид, однако никак не мог до конца подавить улыбку каждый раз, когда смотрел на Кэтрин. Она довольно редко встречалась с мальчиком с тех пор как он перебрался в комнату оруженосцев, но знала, что он счастлив в своей новой роли и делает быстрые успехи.

Улыбнувшись во весь рот, Ричард подал ей вино. Кэтрин ужасно захотелось обнять его покрепче, но пришлось ограничиться комплиментом по поводу новой одежды и приобретенных манер.

– Всему этому он научился от меня, – вмешался Томас, ставя собственную флягу обратно на громадную, покрытую резьбой полку.

– Несколько сомнительный способ, – сухо парировала Кэтрин.

Ричарда вызвали подложить в огонь свежих поленьев. Взгляд Кэтрин скользнул по фреске с изображением двух молодых женщин в саду. Краска местами облупилась: желтое платье темноволосой девушки нуждалось в реставрации, а блондинка лишилась одной ладони, но флюиды, создаваемые ее образом, по-прежнему заполняли комнату.

Ричард выполнил свои обязанности виночерпия, затем вернулся к Кэтрин.

– Это моя мать, – сказал он, проследив за направлением ее взгляда.

Кэтрин вздрогнула.

– Откуда ты знаешь?

– Так мне сказал граф Роберт. Ее нарисовали, когда она жила здесь в качестве его воспитанницы.

– Правда? – Кэтрин посмотрела на фреску новыми глазами. Действительно, девушка на картине немного напоминала Эмис, и не только густыми светлыми волосами, хотя сходство было скорее в общем впечатлении от образа, чем в чертах лица.

– Правда, – кивнул мальчик. – Граф говорит, что я могу приходить сюда и смотреть, когда захочу.

Позади Эмис танцевала другая девушка. Ее вьющиеся темные пряди украшал венок из цветов, черты лица были тонкими и немного вытянутыми, вся она напоминала летящую птицу.

– А кто рядом? – спросила Кэтрин, уверенная, что уже знает ответ.

– Ее звали Эмма, и она тоже была воспитанницей графа. Она вышла замуж за сэра Оливера, а потом умерла.

Ричард слегка пожал плечами и отошел, потому что его снова позвал граф Роберт.

Кэтрин смотрела на Эмму Паскаль и думала об Оливере, о том, каково это каждый раз, попадая в покои графа, видеть изображение умершей жены. Ничего удивительного, что его рана так долго затягивается.

Молодая женщина так и обдумывала этот вопрос, когда графиня отпустила ее, поэтому она испытала настоящий шок, когда, спустившись во двор, столкнулась с самим Оливером. Его одежда носила на себе следы долгой дороги, а глаза покраснели от пыли.

Кэтрин сбивчиво поздоровалась с ним. Она чувствовала себя смущенной и виноватой, а все из-за того, что Ричард рассказал ей о фреске. Получилось, что она украдкой заглянула в личную жизнь Оливера и была поймана на этом.

Рыцарь вежливо ответил на приветствие, но старался не смотреть ей в лицо и не выказал ни малейшего желания остановиться и поговорить.

– Я должен отчитаться перед графом, – только и сказал он.

Кэтрин кивнула, а про себя подумала: он пойдет в покои графа и снова будет вынужден смотреть на изображение на стене. Может быть, она ошибается? Может быть, ему приятно видеть эту картину? Как бы чувствовала себя она, если бы на одной из стен замка был изображен Левис?

Кэтрин не знала. Прежде чем она успела заговорить и преодолеть возникшую между ними неловкость, Оливер извинился и быстро пошел своей дорогой.

Кэтрин кусала губы. Неужели он решил больше не связываться с ней после их последней перепалки? Это объяснило бы, почему он решил не видеться с ней до отъезда и постарался побыстрее уйти сейчас. Ох, лучше бы уж он рвал на себе кольчугу, чем отстранился на расстояние вытянутой руки.

К вечеру, когда молодая женщина смешивала мед, вино и горчичный порошок, чтобы приготовить смягчающее питье для больного горла, Оливер пришел в комнатку у стены. Этель хромая, пошла навестить очередную молодую мать, но от сопровождения Кэтрин отказалась под предлогом, что той лучше остаться и сделать лекарство. Молодой женщине польстило, что ей уже доверяют готовить простые средства, но она знала также, что старушке просто хочется посидеть наедине и посплетничать с бабушкой молодой матери, которая была ее хорошей приятельницей.

Кэтрин перемешала питье и с помощью длинного деревянного ухвата поставила на огонь, чтобы средство прокипело. Затем украдкой отломила чуть-чуть сот и намазала их на ячменную лепешку: до ужина оставалось еще несколько часов, а она уже умирала от голода.

В дверном проеме возникла чья-то тень. Кэтрин вскрикнула с набитым ртом и уставилась на Оливера огромными глазами. Грудь ее была усыпана крошками, щеки и пальцы перепачканы медом.

– Я не хотел пугать тебя, – сказал рыцарь. – Я пришел к Этель.

Он все еще был в гамбезоне и поясе, но кольчугу снял.

Кэтрин молча покачала головой, сдвинула готовый отвар с огня и показала на свой рот.

Оливер поглядел на нее; его губы слегка дрогнули. Осмотревшись в помещении, он нашел миску с ячменными лепешками, взял себе одну и заметил:

– Смотрю, она занялась выпечкой.

Кэтрин все еще не могла ответить. Она яростно прожевала и с трудом проглотила клейкий кусок, едва не подавившись при этом. Господи, ну почему он не появился минуту назад, когда она выглядела мило и достойно? Молодая женщина быстро выпила кружку воды, чтобы протолкнуть остатки лепешки в горло.

– Этель немного задержится. Она пошла проведать молодую мать и останется поболтать с ее родственниками.

– А тебя оставила беречь огонь?

– Это нетрудно, – пожала плечами Кэтрин.

– Особенно при наличии лепешек, – заметил рыцарь, запуская зубы в ту, что взял.

– Есть мед, если хочешь.

Она протянула ему соты. Смущение исчезло. По крайней мере, он посмотрел ей в глаза и заговорил с ней. Может быть, созерцание жены на фреске действительно идет ему на пользу.

На самом деле Кэтрин была гораздо ближе к истине, чем предполагала. Когда Оливер столкнулся с ней во дворе, он был занят донесением, которое предстояло сделать. Кроме того, его застигли врасплох, он не был уверен в том, какой ему окажут прием – если учесть обстоятельства того, как они расстались, – и предпочел поскорее удалиться. Стоя в покоях графа и чувствуя опять, как его охватывает мрачная притягательность фрески, он клял себя, как последнего идиота. Прошлое умерло, даже если и не похоронено. Глупо тосковать по потускневшему портрету, начертанному чужой рукой, когда кругом бурлят все краски жизни.

– Зачем тебе Этель?

– Вши, – ответил Оливер. – Прошлой ночью они закусали меня едва не до смерти, да еще некоторые укусы натер гамбезон, и они сильно воспалились. Нужно как следует пропариться в большой бочке.

– Вши? – брови Кэтрин поднялись едва ли не до платка. Она надула губы и сказала: – Поделом. Могу поспорить, что ты подхватил их от той девки.

Оливер смущенно прокашлялся. Извинения тут были неуместны.

– Весьма возможно. Должна же она была дать мне что-нибудь за мои деньги.

Кэтрин недовольно фыркнула и принялась перебирать глиняные горшки и кувшины Этель.

– Что же, если дело ограничится только вшами, можешь считать, что тебе повезло. Среди портовых шлюх ходит болезнь, от которой сгнивают интимные части любого мужчины. Этель говорит, что она неизлечима.

– Я лежал рядом, но не спал с ней, – выступил в свою защиту Оливер. Его лицо омрачилось, потому что при одной мысли об этом инциденте по коже бежали мурашки отвращения. – Богом клянусь, я слишком глубоко заглянул в кубок, чтобы иметь желание или силы для чего-нибудь иного.

– Благодари Бога за оказанную милость, – саркастически буркнула молодая женщина – Первый раз слышу, чтобы пьянство было во спасение.

– Лучше пить, чем следить за собой, – решительно сказал рыцарь, глядя на ее спину.

Кэтрин как раз в этот момент торжественно склонилась над двумя голубыми кувшинчиками. Она не повернулась к нему, но на мгновение застыла, потом возразила:

– Проще, а не лучше.

– Иисусе милосердный, ты жестока. Я пришел извиниться, а ты только и делаешь, что оттачиваешь на мне язычок.

Кэтрин резко обернулась. Ее зеленые глаза вспыхнули.

– Извиниться? Я думала, ты пришел, чтобы избавиться от вшей. Или предполагается, что я должна заодно исцелить твою больную совесть?

– Для начала ты могла бы попытаться не сыпать на нее соль.

Молодая женщина гневно уставилась на него, резко выдохнула сквозь зубы и сунула ему в руку один из голубых кувшинчиков.

– Наполни бочку водой, такой горячей, какую сможешь вынести, и всыпь в нее вот это. Затем сиди в ней, пока вода не остынет. Придется делать так каждый день до тех пор, пока не останется ни одной вши.

Оливер крутил в руках кувшинчик. Неужели это отставка? Ему очень не хотелось, чтобы так оно и было.

Кэтрин сняла крышку с другого кувшина и, надув губы, заглянула в него.

– Покажи укусы, которые воспалились.

– Они под рубашкой.

– Так сними ее, – терпеливо проговорила молодая женщина. – Как я могу обработать их, если не посмотрю?

Оливер поставил кувшинчик на пол, встал, отстегнул пояс, снял подкольчужник, затем тунику и рубашку. Ему было неприятно, что снующие по двору люди останавливаются и смотрят, чем они занимаются. Вход обычно закрывала занавеска, но сейчас она была отодвинута в сторону и подвязана.

– Не криви лицо, это плохая привычка, – ворчливо сказала Кэтрин, знаком велела рыцарю сесть и добавила, словно прочитав его мысли. – Мне нужен свет, чтобы видеть, что я делаю.

Свежий воздух холодил кожу Оливера и немного смягчал жжение в спине. Он услышал, как Кэтрин прищелкнула языком, когда увидела потертости, оставленные гамбезоном.

– Если тебе придется ехать снова, нужно будет сделать перевязку, а так – держи воспаленное место побольше на открытом воздухе.

– То есть, я должен ходить без рубашки?

– Да.

В голосе Кэтрин проскользнули веселые нотки. Руки, касавшиеся шеи, были холодными. От их прикосновения по его телу пробежала небольшая дрожь, вызванная отнюдь не холодом.

– Будет больно, но всего на одну минутку, – пробормотала она.

– Я так и знал, что ты это скажешь.

Оливер собрался, но все же зашипел от боли, когда молодая женщина промыла воспаленный участок тряпочкой, смоченной в обеззараживающем растворе.

– Соленая вода со скабиозой, – пояснила она. – А затем я слегка смажу камфорным маслом, чтобы уменьшить жжение. После того как посидишь в бочке, смажь маслом сам или, если не сможешь дотянуться, попроси кого-нибудь.

Едкая боль, причиненная раствором, сменилась приятной прохладой от бальзама. Оливер чувствовал мягкое прикосновение кончиков пальцев молодой женщины, ощущал ее близость.

– За короткое время ты выучилась многому, – проговорил он, осторожно коснувшись темы, которая вызвала ссору. Хотелось найти какой-нибудь выход.

– Я легко учусь, а Этель – хорошая учительница, – осторожно ответила Кэтрин.

– Я знаю, что это выбранный тобой путь и не сомневаюсь, что со временем ты станешь достойной преемницей Этель, – спокойно и веско продолжил Оливер, – но не отрекаюсь от того, что сказал прежде.

– От чего именно? – В голосе молодой женщины прозвучала нотка враждебности.

Рыцарь повернулся на стуле так, чтобы она могла видеть его лицо. Его выражение было открытым и честным.

– От того, что ремесло повитухи и знахарство – опасные занятия. Нет, послушай, – он поднял руку, не давая Кэтрин заговорить. – Согласен, я зашел далеко, ожидая, что ты останешься в женских покоях или начнешь прясть или варить эль, чтобы найти средства к существованию. Только из-за этого не стоит ссориться. Пытаться изменить тебя – все равно, что прясть без челнока, и сомневаюсь, что мне понравился бы конечный результат.

Оливер перевел взгляд на ноги молодой женщины, готовясь пошутить насчет красных чулок, однако чулок не было вообще.

– Но тебе не нравится и то, что есть, – сказала Кэтрин, прищурившись.

– Только частично, и я скорее готов примириться с этим, чем обойтись без всего.

Лицо молодой женщины залила краска. Она снова зашла за спину рыцаря и продолжила наносить бальзам.

– А если я скажу, что люби все или ничего?

– Тогда ты тоже попытаешься прясть без челнока. Повисло долгое молчание. Кэтрин упорно занималась своим делом. Оливер чувствовал прикосновение ее пальцев, но не присутствие.

– Если этого недостаточно, извини. Больше я ничего не могу сказать, чтобы загладить трещину, пробежавшую между нами.

Он собрался встать, но пальцы нажали сильнее, прося остаться.

– Тогда ничего не говори. Если это и не все, то этого достаточно.

Рыцарь снова повернулся к Кэтрин. Краска так и не сошла с ее лица, настороженность тоже исчезла не до конца, но в зеленых глазах был блеск, а на губах – намек на улыбку.

– Разве не говорят, что для умирающего от голода человека достаточно – тот же пир?

Она весело фыркнула и слегка толкнула в спину.

– Иди, мойся. Даже если мы снова друзья, я вовсе не хочу, чтобы ты поделился со мной вшами.

– Язва, – широко улыбнулся Оливер.

– Слово за слово, – парировала Кэтрин. В ее глазах плясали озорные искорки.

Рыцарь был очарован. Ему хотелось схватить ее за талию и закружить по комнатке, но он сдержался. Отношения между ними снова вошли в нормальное русло, и он вовсе не стремился раскачивать лодку.

– Ладно, я желаю, чтобы все, что достанется на твою долю, было ко благу. – Он специально допустил некоторую двусмысленность, чтобы полюбоваться, как она покраснеет. – Только еще один вопрос. Что случилось с твоими красными чулками? Неужели ты внезапно решила стать солидной и респектабельной матроной?

– Я всегда была солидной и респектабельной матроной, – дерзко заявила Кэтрин, затем покачала головой и вздохнула с оттенком сожаления. – Я оставила чулки на постели, и комнатная собачка графини решила пожевать их. Чулки погибли безвозвратно. Графиня отдала мне свою собственную пару, только они из коричневой шерсти и постоянно морщатся и спадают, если их как следует не заматывать. Я никогда не считала себя тщеславной, – да и чем гордиться, если носишь такое платье? Но пока не наступят холода, я лучше похожу вообще без чулок. И нечего смеяться, – добавила она, прижав ладони ко рту.

– Я не смеюсь. – Оливер сглотнул так сильно, что чуть не подавился. – На мой взгляд, это ужасная трагедия.

– В бочку! – строго заявила молодая женщина, выпроваживая его.

Оливер откинулся назад, схватил еще одну лепешку Этель и выскочил из комнатки. В его походке появилась легкость, которой не было раньше.

Покачав головой, Кэтрин тоже взяла вторую лепешку и нагнулась над очагом, чтобы раздуть угасающий огонь мехами. Ее движения тоже были легкими и радостными.

ГЛАВА 10

Лето сменилось плодоносной осенью, а осень, судя по бурым, оголившимся полям, – зимой. Кэтрин проводила все меньше времени с графиней и ее женщинами, и все больше в комнатке Этель, изучая травы и составы и помогая старой повитухе принимать роды. Ей было неважно, что приходится работать чуть ли не на износ, потому что она училась и была счастлива. Женские покои – запертая клетка, пропитанная мелочной завистью и подхалимством. Этель временами брюзжит и бывает раздражительной, но что бы она ни сказала, говорится один раз и потом забывается, а не повторяется постоянно за спиной и не становится причиной продолжительной ссоры.

По мере обучения Кэтрин повитуха постепенно начала передавать ей свои обязанности. В конце августа молодая женщина под присмотром Этель впервые приняла роды, а через месяц помогла разрешиться от бремени жене солдата совершенно самостоятельно.

От установления и лечения простейших заболеваний она перешла к болезням, требующим составления более сложных лекарств. Кэтрин смешивала травы и готовила зелья под внимательным взглядом Этель, но уже без ее указаний.

Оливер ужинал у их очага, когда служебные обязанности позволяли ему оставаться в Бристоле. В обществе рыцаря молодой женщине становилось теплее; в те вечера, когда он не приходил, она чувствовала пустоту. Время от времени Этель, ссылаясь на поздний час и свой старые кости, уходила на скамью, которая служила ей постелью, а Кэтрин и Оливер долго еще вели тихую беседу у затухающего огня. Иногда они оставались до поздней ночи в замке слушать менестрелей и развлекаться игрой.

Однажды, в бурный ноябрьский вечер они сидели за столом Оливера в большом зале. Ветер не мог пробиться сквозь толстые каменные стены замка, но он мстительно свистел в оконные амбразуры и просовывал под дверь в дальнем конце зала ледяные пальцы. Огромный камин давал мало тепла – только тем, кто сидел у самого пламени, изрыгая на них в качестве подарка клубы дыма.

– Эмма ненавидела зиму – сказал Оливер, оглядывая огромное, похожее на сарай помещение. – Будь ее воля, мы все бы впадали в спячку до самого апреля, как белки или ежи.

В последнее время рыцарь изредка заговаривал об умершей жене. Кэтрин заметила, что при этом у него всегда немного прищуриваются глаза, словно он старается разглядеть ее вдали. Лучше бы он дал ей вообще скрыться за горизонтом, вместо того, чтобы пытаться приблизить, думала молодая женщина, но не произносила этого вслух. Разве сама она не испытывает тех же чувств по отношению к Левису? Всегда проще посоветовать расстаться с прошлым, чем сделать это.

– Мне не нравится обмороженная кожа и то, что дни кончаются прежде, чем успевают начаться, – проговорила она. – Но в зиме есть и немало радостей: Рождество, красота свежего снега, когда смотришь на него из освещенной жарким пламенем комнаты. Мы с Левисом обычно…

Кэтрин резко оборвала себя и коротко хохотнула. Как легко, оказывается, попасть в ловушку под названием «когда-то давно».

– Что обычно? – Оливер взглянул на нее с едкой полуусмешкой на губах.

– Ничего, – покачала головой Кэтрин. – Это неважно.

– Важно. Так что же вы делали? Молодая женщина вздохнула.

– Мы лежали под одеялом и обнимали друг друга, а ветер завывал, как волк. Не было ничего, кроме нас и зимней бури… ничего.

Ее горло сжалось так, что пришлось сглотнуть.

– У нас это было летом, на плаще, под небом, усыпанном звездами, – пробормотал рыцарь.

Они посмотрели друг на друга.

– Боже, какие глупости, – произнес он со странной, печальной улыбкой, покачал головой, потом рассеяно взял со стола игральную фигурку и начал бесцельно крутить ее в пальцах.

– Я знаю, что в покоях графа на стене изображена Эмма, – осторожно начала Кэтрин. – Мне сказал Ричард. Наверное, она была очень красива.

– Да. – Оливер погрузился в воспоминания. – Мне предложили выбирать между Эммой и Эмис. Обе они были одинаковы по положению и приданому. Семья считала, что мне следует жениться на Эмис, потому что она была хороша, как спелый персик, но меня эта девушка не привлекала. Родители и брат тоже были крупные, светловолосые. Мне хотелось чего-то иного, не похожего на нас. – Он положил фигурку обратно на стол. – Эмма была темненькой, стройной, мягкой и стыдливой, как голубка, и смотрела на меня так, что я чувствовал себя королем, которому подвластен весь мир. А когда она умерла, я превратился в последнего нищего.

– Понимаю, – пробормотала Кэтрин. – Так было и со мной, когда я потеряла Левиса.

Их взгляды снова встретились, но на этот раз не разбежались. Рыцарь заговорил:

– Я все еще держу в руках миску для подаяния, но мне больше не нужно…

И тут рядом с ними появилась Этель. Ее плащ серебрился капельками дождя, а остроносые ботинки были заляпаны зеленоватой грязью внутреннего двора. Старуха тяжело опиралась на покрытую резьбой палку из орешника.

– Пришлось помешать вашей игре, – сказала она с легкой одышкой. – Лора, жена мыловара, рожает. Надо идти. – Этель дотронулась до плеча Кэтрин и продолжила: – Все должно пройти легко. У нее первенец, но бедра шире, чем амбар в аббатстве. Все что нужно я оставила у очага. Возьмем по дороге.

Кэтрин кивнула и потянулась за плащом, лежавшим на скамье. Еще один подарок графини: серая шерсть с начесом, прекрасно защищающая от холода и такая плотная, что долго не промокает под дождем. Плащ был без капюшона, но Кэтрин купила его для себя сама на ярмарке – броский ярко-коричневый капюшон, отороченный желто-алой тесьмой. Она натянула его поверх плата.

– Поторопись, – бросила ей Этель через плечо, уже направляясь тяжелой прихрамывающей походкой к двери.

Оливер отпихнул доску в сторону.

– Вам нужно сопровождение?

Старая повитуха остановилась было, потом покачала головой:

– Нет, за нами прислали работника и подмастерье, так что, – тут она повернулась к рыцарю всем телом и посмотрела на него глубоко ввалившимися глазами, – мы вернемся домой до того, как пропоют петухи, целыми, невредимыми и богатыми.

– Надеюсь, что так, – сухо сказал Оливер.

– Люди не станут мешать повитухе, занимающейся своим делом. Кому хочется навлечь на себя проклятие? Приходи на рассвете к моему огоньку, и я угощу тебя свежими ячменными лепешками на завтрак.

Этель заговорщически кивнула и похромала дальше.

– Она права, – сказала Кэтрин, слегка коснувшись рукава рыцаря. – Наше ремесло опасно, но оно же и защищает нас.

– Просто будь поосторожнее. – Оливер мрачно посмотрел на молодую женщину, сдвинув брови.

– Мы всегда так делаем, – молодая женщина на мгновение сжала пальцы и поспешила вслед за Этель. На ее плече висела неизменная сумка повитухи.

– Они заслужили славу лучших повитух на этом берегу Эйвона, да и по праву, – сказал Джеффри Фитц-Мар, который тоже смотрел вслед женщинам.

Он сел на место Кэтрин и заново выстроил фигурки на доске.

– Я твердо знаю, что они спасли жизнь моему сыну. Еще партию?

Оливер решил не отказываться. Лучше так, чем переживать от тревоги наедине с бутылкой.

– Ты должен гордиться ими.

– Ха, я-то тут при чем?! – заявил рыцарь с оттенком горечи.

– Мне казалось, что они обе тебе обязаны, – озадачился Фитц-Мар.

Оливер открыл было рот, чтобы рассказать Джеффри об Этель во всех подробностях, но раздумал раньше, чем произнес хоть полслова. Старая повитуха часто выводила его из себя, однако под грубой внешностью скрывалась почтенная старая женщина, к тому же с пошатнувшимся здоровьем. Что же касается Кэтрин… Вот она хмурится, напряженно размышляя над следующим ходом, потому что решила ни за что не сдаваться ему. И сейчас, напоследок, она сжала его руку…

– Как бы там ни было, у них своя дорога, – проговорил он вслух. – Кстати, я и горжусь ими. Твой ход.


Как Этель и предсказывала, Лора родила легко, без всяких осложнений. Младенец – мальчик – был крупный и огласил комнату радостным криком, едва появившись на свет. Лора не порвалась в схватках, потеряла совсем чуть-чуть крови, а послед – гладкий и целый – отошел практически сразу же после рождения.

Ошалевший от счастья отец заплатил обеим повитухам вдвое против оговоренной заранее суммы в один шиллинг каждой, то есть двадцать четыре серебряных пенни. Кроме того, он вручил им по кувшинчику мыла: не обычной серой жидкости с резким запахом, используемой для стирки льна, а более густого раствора с зелеными пятнышками и приятным ароматом лаванды и розмарина. Это был гораздо более дорогой и редкий состав для мытья тела, так что реальная прибыль женщин увеличилась еще в два раза.

Они принялись благодарить, но мыловар только отмахнулся, сказав, что столько им и полагается. Выпив на дорогу согревающего напитка из ароматного меда, женщины направились в замок в сопровождении двух здоровенных слуг в самом приподнятом состоянии духа.

Они миновали церковь Святой Марии и свернули в переулок. Слева были скотобойни и низкие, прижавшиеся друг к другу, мазанки из хвороста, справа блестел Эйвон. У причалов покачивались рыболовецкие суденышки и весельные лодки. Повсюду сваленные кучами сети, мотки канатов, плеск освещенной звездами воды и тяжелый речной запах.

– Что бы мне хотелось, – заявила Кэтрин, дотронувшись до горлышка сосуда с мылом в своей сумке, – это погрузиться целиком в горячую-прегорячую бочку и как следует надушить всю кожу.

– Ха! – фыркнула Этель – Если ты займешься этим в такую погоду, девочка, то отморозишь себе оба соска.

Сопровождавшие их мужчины громко рассмеялись. Кэтрин гордо вскинула голову.

– Это всего лишь мечта, – сказала она, чувствуя себя ужасно глупо.

– Ты лучше продай его и купи себе еще одну рубашку, не дожидаясь пока пойдет снег. Лично я собираюсь поступить именно так, – сказала старая повитуха и хитро покосилась на свою спутницу – Правда, мне не нужно заботиться о том, какое впечатление я произведу на мужчину, не так ли?

Прежде чем Кэтрин успела найти подходящий ответ, их окликнули сзади. Повернувшись, они увидели тощую женщину средних лет в поношенной одежде, которая бежала за ними.

– Вы две повитухи из замка? – хрипло спросила она, догнав их. Лампа прыгала в ее руке, глаза были дикими. – Кто-то сказал, что видел, как вы проходили.

– Да, это мы, – Этель оперлась на палку и окинула женщину изучающим взглядом.

– Слава Богу! Скорее, идемте, умоляю. Там моя дочь, – она махнула куда-то себе за спину в сплетение темных проулков бристольских трущоб. – Я не знаю, что делать. Я не могу остановить кровотечение.

– Тише, хозяюшка, успокойтесь. Мы идем, – сказала Этель и махнула рукой слугам мыловара. – Возвращайтесь лучше к хозяину. Я не знаю, насколько мы задержимся.

Женщина повела их в темноту. Несмотря на то, что земля местами была прикрыта соломой, грязь все равно пачкала подол одежды и просачивалась сквозь швы башмаков. Позади красивых богатых домов, выходящих на улицу, начинались гораздо менее ухоженные кварталы: бедные хижины, в которых едва находилось место для очага в центре. Этель не могла расспрашивать женщину на ходу, потому что берегла дыхание, поэтому предоставила делать это Кэтрин. Вскоре молодая женщина выяснила, что их позвали не из-за родов, а из-за выкидыша.

– Она носила четыре месяца, – говорила женщина – Это была бы моя первая внучка, а может быть, внук. Не скажу, что нам так уж нужен младенец, но раз уж подхватила, то и ладно. Мы даже и не пробовали избавиться от ребенка.

– Муж? – спросила Кэтрин.

– Нету. Отцом мог быть один из нескольких.

Молодая женщина поняла, что их ведут к одной из городских продажных девок, попавшей в трудное положение. Ей и в голову не пришло осуждать ее. Кэтрин три года служила Эмис и видела слишком много женщин, которым приходилось торговать своим телом за хлебную корку. Все ее негодование было припасено для мужчин, которые бесцеремонно использовали ситуацию.

– Если я доберусь до подонка, который сотворил с ней это, я руками оторву ему яйца и заставлю сожрать их, а потом перережу горло, – сказала изможденная мать и ввела их в низкую мазанку с покосившейся крышей из мокрого тростника.

Им пришлось преодолеть огромную грязную лужу, чтобы добраться до единственной двери, ведущей внутрь. В темной комнате стоял запах нищеты, спертый воздух был не многим теплее, чем на улице. В очаге горело всего одно полено, другие два лежали в плетеной корзине. Над единственным язычком пламени висел котелок с двумя квартами чуть теплой воды. Комната освещалась только светом очага и коптившим огарком из бараньего сала, который еще торчал на ржавом железном подсвечнике.

В тусклом свете Кэтрин едва разглядела фигуру молодой женщины, которая лежала на скамье у стены хижины. Ее колени были подтянуты к животу, она тихонько стонала от боли.

Мать бросилась к ложу, встала рядом с ним на колени, погладила дочь по голове:

– Все будет хорошо, милая. Посмотри, я привела повитух. Они сейчас помогут тебе.

Кэтрин опустилась рядом с женщиной, заговорила что-то успокаивающее и откинула потертое одеяло, за которое судорожно цеплялась больная. Кровь была, но недостаток света не позволял сказать, сколько. Очень осторожно она приподняла испачканную рубаху и едва не вскрикнула, увидев страшно избитые бедра и живот.

– Иисусе! – только и шепнула она.

– Да уж, – мрачно произнесла мать. – Такого и кастрировать мало.

Кэтрин сглотнула, борясь с чувством подступившей тошноты. Кроме синяков и кровоподтеков, на теле лежавшей женщины были красные полосы, словно кто-то царапал ее или резал кончиком ножа.

– Кто это сделал?

– Она не говорит. Этот мерзавец пообещал выпороть ее как следует, если она подаст жалобу.

Этель протолкнулась поближе. Она еще не отдышалась после быстрой ходьбы, но уже оправилась настолько, чтобы начать распоряжаться. Прежде всего старая повитуха вытащила горсть серебра, которое дал мыловар, и отсчитала в ладонь матери несколько монеток.

– На свечи и дрова, если найдешь, кто продаст их тебе в этот час ночи, – бросила она.

Мгновение женщина тупо смотрела на серебряные монетки в своей руке, потом встряхнулась:

– В «Звезде» есть. Там работает – или работала – Адела. Но, – тут она перевела взгляд на Этель, – вернуть это я не смогу.

– Неважно. Ступай. – Этель нетерпеливо махнула рукой. – Чтобы спасти твою дочь, нужны тепло и свет. Кстати, если идешь в таверну, прихвати кувшин вина. Тоже пригодится.

Женщина исчезла, а Кэтрин и Этель принялись за работу, хотя мало что могли сделать: обтереть больную, сунуть ей меж бедер сложенную толстым слоем мягкую тряпку из льна и облегчить боль питьем, приготовленным с помощью тепловатой воды из котелка. Ребенок – хорошая маленькая девочка, единственным недостатком которой была полная неспособность существовать вне чрева, – родился на самом рассвете. В комнате теперь стало потеплее, в очаге горело несколько вязанок с хворостом. В утреннем свете Кэтрин разглядела, что больная очень молода. Мать сказала, что ей шестнадцать, но она выглядела еще моложе: наверное, из-за плохого питания в течение нескольких лет. Кем бы ни были владевшие ее телом мужчины, им явно нужна была не женщина, а ребенок. А последний удовлетворил свою похоть просто со звериной жестокостью. Девочка ничего не говорила о нем. В ее глазах мелькал дикий ужас даже при самых осторожных расспросах. Единственное, что удалось выяснить, да и то от служанки из «Звезды», которая принесла бутылку вина и ломоть хлеба на завтрак, что это был солдат из замка, один из наемников графа. Служанка тоже явно боялась сказать лишнее.

– Даже если мы пожалуемся, граф спишет все на горячую кровь. Солдатам надо остужать ее, когда они не в поле. Он даже не станет слушать таких, как мы. Скажет, что она знала, на что шла, когда стала девкой.

Кэтрин горестно согласилась. Только Бог находит время заботиться даже о выпавшем из гнезда воробье. Граф Роберт был добр к ней и Ричарду, но это не значит, что он столь же радушно примет любую сироту и заблудшую душу.

По крайней мере, девочка будет жить, хотя еще неизвестно, очень ли ей повезло. Ее мать – вдова, которая зарабатывает в прямом смысле слова на хлеб, продавая пекарям капустные листья в обмен на их продукцию. Адела весь прошлый год торговала своим телом для того, чтобы достать немного дров и какую-нибудь обувь.

Мучимая виной и состраданием, Кэтрин отдала матери этой девочки восемнадцать пенни из своих двадцати четырех. Этель видела, но ничего не сказала. Она ведь сама дала деньги на свечи, тепло и вино.

К тому времени, когда обе женщины оставили хижину и побрели по грязи к замку, тусклый, серый ноябрьский день окончательно прогнал ночь.

– Хорошо, что она потеряла ребенка, – сказала Этель, тяжело опираясь на палку, кончик которой тонул в слякоти на добрых три дюйма. – Ее бедра слишком узки для девятимесячного младенца. Умерла бы наверняка.

Кэтрин так жгло глаза, что ей едва удавалось держать их открытыми: явно подступал очередной приступ головной боли. Молодая женщина чувствовала, как боль уже скапливается в затылке подобно клубящейся грозовой туче.

– Она еще может умереть, если начнется лихорадка.

– Да, может, – согласилась Этель, приостановившись на минутку, чтобы передохнуть.

Бурная ночь сказалась и на ней тоже: кожа вокруг губ старой повитухи посинела.

Кэтрин с горечью вспомнила о молодой девке, которая храпела в соломе рядом с Оливером летом. Как просто мужчинам подхватить одну из голодных девчонок, чтобы удовлетворить с ними свою потребность. Настолько просто, что они совершенно не задумываются. Для шлюх тоже все просто: продавайся или подыхай.

Ее мысли были внезапно прерваны появлением двух мужчин, которые выскользнули из какого-то зловонного прохода и преградили им путь. Они размахивали дубинками с гвоздями, а грязная, драная одежда явно была собрана с разных плеч. Голову одного прикрывала дорогая фетровая шляпа, отделанная горностаем. Этель покрепче сжала свою палку и выпрямилась. Кэтрин попятилась, прикрывая Этель своим телом.

Разбойник в шляпе усмехнулся, показав гнилые зубы.

– Два толстеньких поросеночка, готовые на забой. А ну-ка, давайте кошелечки! – он требовательно протянул свободную руку.

Кэтрин часто задышала.

– У нас нет денег. Мы честные повитухи, занимающиеся своим делом. Дайте нам спокойно уйти своей дорогой.

– Не бывает такого зверя, как честная повитуха, – фыркнул другой и грозно подступил на шаг. – Деньги на бочку, а не то познакомитесь с моей дубинкой.

– Только дотроньтесь до кого-нибудь из нас и будете прокляты! – выкрикнула Этель, вытягивая вперед руку, как когти. – Вы знаете, что я могу проклясть вас, и, клянусь Гекатой, я сделаю это!

Разбойники заколебались, нервно облизывая губы и неуверенно переглядываясь. Кэтрин старалась незаметно нащупать за своим поясом маленький ножик и набирала в легкие побольше воздуха, чтобы как можно громче позвать на помощь.

– Мы уже прокляты, – сказал тот, что в шляпе, – так что твои проклятия, старуха, всего лишь отправят тебя в ад раньше нас!

Он кинулся к Этель, а другой разбойник прыгнул на Кэтрин. Она громко закричала, буквально разорвав утренний воздух своим криком, и одновременно выставила свой ножик вертикально вверх. Разбойник сложился пополам, схватившись за пах. Молодая женщина воспользовалась этим моментом, чтобы снять с ножа чехол, хотя прекрасно понимала, что это всего лишь бравада. Она умела перерезать пуповины и измельчать травы, но никогда не пользовалась этим оружием для нападения или даже для самозащиты.

Кэтрин удалось увернуться от удара дубины, но недостаточно быстро. Палица больно задела ее руку, но, к счастью, кости остались целы. Второй разбойник уже швырнул Этель на землю, и тут Кэтрин снова заорала, отчаянно надеясь, что откроются двери и появятся люди.


Оливер провел беспокойную ночь. Он входил в число телохранителей графа, поэтому должен был спать у огня в большом зале, завернувшись в плащ. Ему не давали заснуть не только храп и кашель других рыцарей, но и тревога за Этель и Кэтрин, которые ушли в город. Он знал, что их провожают, однако беспокойство полностью не исчезло: слишком уж беззащитны обе женщины. И все же он не посмел настаивать на более тщательной охране, чтобы его не обвинили в том, что он вмешивается не в свое дело.

– Женщины, – пробормотал он вполголоса и уже в который раз перевернулся на другой бок.

– Благослови их Бог! – сонно откликнулся Джеффри Фитц-Мар и тоже перевернулся.

Оливер невольно хохотнул.

– Да благослови их Бог! – повторил он и закрыл глаза. Некоторое время он спал и видел яркие сны. Вот он в саду, ищет Эмму, но не может найти ее. Эмис тоже здесь. Она указывает на яблоневую рощу. Он входит в рощу в поисках жены, но видит только зеленый холм, похожий на огромную могилу. Он поворачивается к нему спиной, оглядывается, но на вершине холма уже сидит совершенно нагая Кэтрин. Ее прикрывают лишь длинные черные волосы, а на ногах – красные чулки. Они доходят только до колен и ярко горят на фоне белой кожи бедер.

Оливер подскочил и обнаружил, что лежит, завернутый в свой плащ. Голова горела, тело было покрыто липким потом. Это был не первый эротический сон, который приснился ему, но на этот раз сновидение слишком уж походило на кошмар. Человек, лежавший рядом с ним, еще крепко спал, остальные потихоньку шевелились. Огонь в камине пылал во всю мощь, над кухонным котлом поднимался пар. Одного взгляда на высокие окна было достаточно, чтобы понять, что уже рассвело.

Выпутавшись из плаща, Оливер вышел во двор, чтобы справить нужду и умыться в корыте у колодца. Стояло хмурое ноябрьское утро, слегка моросило. Погода быстро остудила жар его тела и прогнала все остатки сна. Хотя было еще очень рано, уже началось обычное хождение между замком и городом: въезжали повозки с припасами, выходили солдаты.

Оливер скалывал на груди плащ, смотрел на утреннюю суету и проклинал себя за то, что проснулся. В животе бурчало. Как-то сразу вспомнились горячие лепешки Этель, намазанные маслом и медом, – гораздо более лакомое блюдо, чем миска жидкой овсянки, которую можно было получить в зале. Но не только мысль о завтраке направила его шаги к комнатке старой повитухи. Рыцарь на ходу пригладил волосы и снял с плаща прилипшую соломинку, потом потрогал подбородок и скривился, нащупав щетину. Следовало бы побриться, но теперь уже слишком поздно.

С колотящимся сердцем, быстрыми шагами он дошел до комнатки Этель. Занавес был задернут. Оливер слегка отвел его в сторону, чтобы проверить, не спят ли женщины, но помещение оказалось пустым, очаг – погасшим, а покрывало на ложе – даже не смятым.

– Их нет, – сказала какая-то прачка, тащившая корзину с грязным бельем. – Я прибежала сюда на самом рассвете, чтобы попросить средство от зубной боли, но тут ни живой души не было.

– Значит, их не было всю ночь, – проговорил рыцарь. Сердце его упало.

– Похоже на то. Я не видела их с ужина, но лучше бы они поскорей вернулись. Зуб страсть как ноет.

Прачка отправилась своей дорогой, оставив Оливера оглядывать пустую комнатку. Без своих обитательниц она казалась совсем покинутой, невзирая на пестрое покрывало, ряды сосудов, запечатанных мехов и пучки трав. Этель говорила, что они вернутся до рассвета. Рыцарь взглянул на небо: уже час как рассвело. Не такое уж большое опоздание, но Оливер почувствовал, как в душе его нарастает мрачное предчувствие.

Он заставил себя вернуться в зал и действовать так, словно это – просто очередное утро: съел миску горячей каши, соскреб щетину и вернулся проверить комнатку. Там по-прежнему никого не было. Не на шутку встревожившись, Оливер нацепил пояс с мечом и решительно зашагал к воротам замка.

В городе он сразу направился к дому мыловара Пейна. Его встретили с удивлением, которое быстро сменилось испугом, когда хозяин выяснил, что именно интересует рыцаря. Вызвали слуг. Они рассказали о бедной женщине, которая просила Этель и Кэтрин о помощи и увела их в трущобы за скотобойнями.

С еще более мрачным предчувствием Оливер пошел туда же, хотя понятия не имел, где искать женщин в беспорядочном сплетении проулков. Расспросы ничего не дали. Все мясники еще спали, а те, кто был на ногах, имели веские причины избегать человека с мечом.

Не снимая правой руки с рукояти, Оливер покинул главную улицу и углубился в проулки. Его башмаки тонули в грязи и отбросах. Какая-то собака со свисающей из пасти мертвой крысой зарычала на невиданного прохожего и даже сделала попытку кинуться за ним. Двое угрюмых мальчишек решили было закидать его грязью, но быстро передумали, когда он выдвинул меч на дюйм из ножен. Скрипнула дверь и тут же захлопнулась. Оливер выдвинул меч чуть дальше, чтобы предостеречь невидимых наблюдателей и подбодрить себя.

И тут слева раздался пронзительный вопль. Оливер чертыхнулся и побежал в том направлении, что само по себе уже было подвигом, если учесть состояние трущобных переулков Бристоля в ноябре. Второй вопль вывел его в узкий проход, и там рыцарь увидел сцену, которая заставила его меч вылететь из ножен единым движением. Двое нападавших повернулись, грозно подняв дубинки, но разобравшись, кто им противостоит и в какой он ярости, предпочли немедленно исчезнуть.

Оливер уже слегка задыхался после бега, поэтому не кинулся в погоню. Не выпуская меч из правой руки, левой он бережно поднял Этель. Старая женщина задыхалась, тело ее сотрясала дрожь, но, хотя она тяжело оперлась на палку, в ее темных глазах горел боевой огонь.

– Оба они плохо кончат. Не требуется ни дара предвидения, ни проклятий, чтобы предсказать это, – выдохнула она и пронзительно посмотрела на Оливера. – Откуда ты узнал?

– Ты сказала, что вернешься до того, как пропоют петухи. Когда оказалось, что вас нет, я отправился на поиски. – Голос рыцаря был спокоен. Если бы он дал волю своим чувствам, то долго не смог бы остановиться, а здешний воздух явно не был полезен для здоровья.

Оливер посмотрел на Кэтрин. Капюшон слетел с головы молодой женщины, плат сбился на сторону, щеки горели, а рука с такой силой сжимала нож с деревянной рукояткой, что побелели костяшки пальцев. Она дышала тяжело, как мужчина на ристалище.

Улица стала заполняться людьми, сгоравшими от тревоги и непреодолимого любопытства. Этель вынесли эль, кто-то притащил трехногую табуретку, чтобы старая повитуха могла сесть. Оливер вложил меч в ножны.

– Спрячь нож, – тихо сказал он Кэтрин, кивком указав на ее правую руку.

– Что? – Она непонимающе уставилась на оружие, затем трясущимися пальцами выполнила его просьбу.

Кто-то сунул ей в руку деревянную кружку с элем. Все говорили одновременно, но их болтовня ничего для нее не значила.

– Какой-то солдат из замка изнасиловал молодую женщину, и она потеряла ребенка, – сказала она, словно защищаясь. – Мы же не могли оставить ее умирать.

– Нет конечно.

На щеках Оливера заиграли желваки. Кэтрин смотрела на него горящими глазами.

– Я действительно так думаю, – быстро добавил рыцарь. – Я знал, что ты скажешь что-нибудь подобное, хотя подозреваю, что вот это, – он указал на Этель, – больше, чем ты ожидала.

– Нам просто не повезло, – натянуто проговорила Кэтрин.

– Наоборот, вам повезло больше, чем тебе кажется. Молодая женщина открыла было рот, чтобы возразить, но рыцарь прижал указательный палец к ее губам.

– Ни слова больше, иначе мы оба наговорим такого, о чем потом пожалеем. А пока я должен доставить вас с Этель в замок и послать стражников на поиски разбойников.

Кэтрин сглотнула, кивнула, еще раз сглотнула и плотно сжала губы. Ее лицо побледнело и приобрело зеленоватый оттенок.

Оливер окинул ее пронзительным взглядом, чертыхнулся сквозь зубы, повернулся к женщине, которая вынесла эль и табуретку, и за пенни нанял у нее ослика. Оставалось решить, кто из повитух поедет на нем.

– Я справлюсь, пусть едет Этель, – мрачно буркнула Кэтрин, почти не разжимая стиснутые челюсти.

Оливер еще раз внимательно оглядел ее и кивнул. Она дойдет до замка. Гордость заставит ее держаться на ногах.

Пока хозяйка держала ослика, рыцарь помог Этель вскарабкаться на его тощую спину. Ему всегда казалось, что старая женщина крепкая и тяжелая. В ранней молодости ему не раз приходилось получать от нее увесистые шлепки. Сейчас же его поразило, что Этель практически ничего не весит: ее кости были пусты, как у птицы, чтобы облегчить полет души. Однако в данный момент душа Этельреды явно не собиралась расставаться с телом: это Оливер заключил по ворчливому замечанию, что она – не мешок капусты.

Рыцарь цокнул на ослика и развернул его.

– От мешка капусты гораздо меньше неприятностей, – парировал он и предложил Кэтрин руку. Молодой женщине было настолько плохо, что она оперлась на нее без всяких возражений.

ГЛАВА 11

– Давай, говори же, – вызывающе сказала Кэтрин.

– Что говорить? – Оливер распростер руки, его дыхание клубилось в морозном воздухе.

Бочки с водой и корыта покрылись ледяной коркой толщиной в палец, грязь во внутреннем дворе замка превратилась в мягкую глину с белой коркой на поверхности.

– Что ты был прав, а я ошибалась.

– По поводу чего?

– По поводу того, что на меня могут напасть. – Она нетерпеливо топнула ногой, прекрасно понимая, что он заставит ее признать это, напомнив про позавчерашний случай.

Вчера Оливера не было: он уезжал по приказанию графа. Они с Этель весь день сидели у очага, леча синяки.

– Ты говорил, что я беззащитна, а я не прислушалась.

– Ничего другого я и не ожидал – Он подул на сложенные лодочкой ладони – Тебе требовался суровый урок.

– Я ненавижу тебя!

– Это я тоже ожидал. Как сегодня твоя голова?

– Болит, но, по крайней мере, я могу ею опять пользоваться.

Кэтрин дотронулась до лба и слегка поморщилась, ощутив укол. Боль все еще пряталась где-то позади глаз.

– А как Этель?

– Все еще дрожит, несмотря на то, что храбрится. Я оставила ее у огня в компании с горячей микстурой и одной из кумушек: старой Агатой из прачечной.

– Получается, что на какое-то время ты свободна?

– Если только графиня не пошлет за мной. – Кэтрин склонила голову набок и подозрительно посмотрела на Оливера. – А что?

– Хочу кое-что тебе показать. – Рыцарь взял ее за руку и повел через двор к саду графини.

– Куда мы идем? – Совершенно озадаченная молодая женщина слегка отставала. Не собирается же он подарить ей цветок – не цветут они под таким свинцовым небом – или пригласить на прогулку вокруг уснувших клумб с целебными травами?! А чтобы поговорить с глазу на глаз, есть много других, гораздо более уютных мест, чем сад в конце ноября.

Однако рыцарь шел прямо, никуда не сворачивая, и через пару минут они вступили через ворота в застывший на пороге смерти мир: перекопанная бурая земля, каждый комок покрыт тонким кружевом инея, тусклые пятна цвета сохранились только на клумбах – шалфей и лаванда до сих пор храбро противятся холоду, но мята стала совсем потрепанной, а пижма и рута печально поникли головками. О присутствии садовника говорил только слабый запах жареного бекона, который доносился из крошечной, крытой тростником хижины в дальнем конце сада у грядок с луком-пореем и капустой.

– Так что? – повторила Кэтрин.

Оливер провел ее по одной из тропок к круглой, покрытой травой лужайке, по краю которой стояли каменные скамейки. Летом сюда часто приходили женщины графини, чтобы прясть и шить на открытом воздухе, а иногда сама графиня устраивала небольшие пиры и развлечения для избранных гостей. Они сидели до самого восхода луны и жарили на открытом огне мясо, вымоченное в уксусе. Сейчас на лужайке было голо и пусто, тонкие травинки побелели от изморози, а темно-серый камень скамеек, казалось, никогда и не знал ласковых прикосновений солнца. Молодая женщина содрогнулась от холода.

– Оливер, зачем ты привел меня сюда? – еще раз спросила она.

Вместо ответа рыцарь сунул руку под плащ, вынул из-за пояса нож и вручил ей. Это был не простой ножик для еды и всякой женской работы, а настоящее мужское оружие с голубоватым острым клинком и рукоятью резной кости.

– Носи его с собой для защиты, если опять пойдешь в город ночью.

Кэтрин взяла нож, и опять по ее телу пробежала дрожь.

– Я не умею с ним обращаться.

– Именно поэтому мы и пришли сюда – учиться. Я видел, как ты держала свой ножик, когда на вас напали. Если уж обнажаешь против кого-нибудь нож, надо знать, как им сражаться и – более того – как остаться в живых.

Кэтрин покачала головой:

– Оливер, я не могу…

– Нет такого слова, – оборвал ее рыцарь не терпящим возражений тоном. – Это столь же необходимо, как все, чему тебя учит Этель.

Он вручил молодой женщине палку, вырезанную точно в форме подаренного ножа, и вытащил из-за пояса точно такую же.

В течение следующего часа Кэтрин осваивала приемы самообороны. Сначала она чувствовала себя неуверенно, даже глупо, и очень стеснялась. Что только о ней подумают?

– Господи, да кто тебя видит?! – прикрикнул на нее Оливер. – Зачем, интересно, я привел тебя именно в сад? Здесь только старый садовник, который слишком занят собственным завтраком, чтобы обращать на нас внимание. Если мне нет до него никакого дела, то тебе – тем более.

– Ты мужчина, – возразила Кэтрин. – Тебе это привычно. Рыцарь возвел глаза к небу.

– На улице на тебя напал как раз мужчина! Слушай, женщина, ты занимаешься для того, чтобы спасти собственную жизнь. И не говори мне, что не привыкла отвечать ударом на удар. Я-то отлично знаю, насколько ты упряма. – Оливер некоторое время сердито взирал на нее. – Представь, что я разбойник, который под покровом ночи нацелился на твой кошелек или возымел еще и другие желания. И как ты от меня отобьешься?

– Брошу тебе в лицо перец и убегу, – быстро ответила Кэтрин.

– Вместе с Этель? – фыркнул он. – А если я выскочу из-за угла раньше, чем ты успеешь нащупать в своей сумке перец? Если вчера утром ты собиралась сделать именно это, тебе явно не удалось.

Кэтрин покраснела, но спорить было бессмысленно: Оливер прав. У нее действительно в сумке был мешочек с перцем, но лежал он где-то на самом дне.

– Давай еще раз, – велел рыцарь.

Кэтрин вздохнула, сжала губы и выбросила вперед деревянный нож. Серые глаза Оливера полыхнули гневом. Он схватил ее за запястье, крутанул, заставив выронить оружие, а затем сделал подсечку ногой. Кэтрин ударилась о замерзшую землю. Рыцарь прижал ее, захватив уже оба запястья и заломив руки за голову, и прорычал:

– Вот что могло случиться с тобой за какой-то миг… или еще хуже.

Молодая женщина сглотнула и посмотрела в суровое лицо, которое было всего в нескольких дюймах. Жесткие от инея стебли травы пробили ткань платья и холодили тело. Руки болели от жесткой хватки, навалившаяся тяжесть не давала дышать.

– Пусти меня, – слабо сказала она.

– Сама знаешь, что ответил бы тебе разбойник, – сурово проговорил рыцарь, подержал ее еще мгновение, потом отпустил и поставил на ноги.

Молодая женщина смотрела, как он счищает ладонью иней с плаща. Ее зубы стучали.

– Господи Иисусе, Кэтрин, я не хочу терять тебя! Если уж тебе приходится ходить по улицам, делай это не как овца, которую ведут на заклание. Сейчас тебе не удастся сохранить жизнь, как бы ты не сердилась и не храбрилась. Я же не предлагаю тебе превратиться в амазонку. Научись просто защищать себя, пусть хоть недолго. Если ты окажешься неспособной сделать это, какие же у тебя вообще шансы? – в голосе Оливера прозвучали просительные нотки.

Молодая женщина продолжала хмуриться. Ей очень хотелось капитулировать, но гордость не позволяла. Рыцарь вздохнул, отвернулся, поднял с травы ее деревянный нож.

– Если ты сможешь отбиваться от меня в течение поворота маленьких поваренных часов, я буду знать, что шансы у тебя есть. Сердишься? Тогда давай, – он протянул ей оружие. – Возьми это и покажи мне!

– Сержусь? – Кэтрин покачала головой и сомкнула пальцы на деревянной рукояти. – Я сержусь не на тебя, а на себя.

Она наклонила лезвие под углом так, как успел уже научить ее Оливер.

– Давай сначала. Чем быстрее я освою это, тем скорее избавлюсь от твоих уроков.

Их глаза встретились: сперва с вызовом, потом одновременно в них промелькнули искры подавленного смеха.

– Мои уроки могут спасти тебе жизнь, – буркнул рыцарь, стараясь сдержать улыбку. – Ладно, с самого начала. Обезвредь, разоружи и беги.

К исходу часа Кэтрин больше не мерзла. Раскрасневшись, тяжело дыша и совершенно забыв о смущении она изо всех сил старалась отбиться от Оливера, компенсируя недостаток умения твердой решимостью. Редкие удачи подхлестывали и возбуждали ее.

– Обезвредь, разоружи и беги! Не задерживайся, чтобы убить! – со смехом вскричал рыцарь, отбивая удар, нацеленный ему в живот.

– А если мне хочется? – сердито зыркнула молодая женщина.

– Не поддавайся лишним желаниям. Ты пока не сумеешь.

Он поднырнул под ее руку, схватил за запястье и швырнул ее нож за спину, туда, где среди седой от инея травы зеленели следы, оставленные их ногами. Сначала она пыталась вырваться, затем замерла. Его пальцы сжимали ее запястье, пульсирующая жилка на нем быстро билась о его ладонь, ускоренное дыхание обоих смешивалось в морозном воздухе.

Рука Оливера раскрылась, он слегка провел большим пальцем по тонкой коже, которую только что сжимал.

– Обезвредь, разоружи, – снова пробормотал он, обнимая молодую женщину за пояс другой рукой.

Вот он привлек ее к себе, склонил голову. Кэтрин, закрыв глаза, подняла свое лицо…

– Ну и странное же вы выбрали местечко для свиданий!

Молодая женщина с легким криком вырвалась из объятий рыцаря и увидела старого садовника, который стоял, опершись на лопату, и явно наслаждался происходящим.

– И убей, – сквозь зубы пробормотал Оливер.

Кэтрин не знала, радоваться ей или огорчаться по поводу неожиданной помехи. Она сгорала от чувства. Интересно, насколько сильно могло разыграться их желание в зимнем саду? Она не знала.

– Лично мне нравятся женщины, которые дерутся, – продолжал садовник – Получается не так скучно, верно?

С пылающими щеками Кэтрин нагнулась, чтобы поднять деревянный нож с травы. Плат раскололся и выбился из-под капюшона.

– Не хочешь – не отвечай. Давно уж прошло то время, когда мне делали признания. – Садовник поднял лопату и прищурился. – Ты ведь помощница старой Этель, да?

– Да, – сказала Кэтрин, пытаясь собрать все, что осталось от ее достоинства.

– А у тебя есть что-нибудь от лихорадки, какая-нибудь тепленькая, разогревающая мазь? – поинтересовался садовник, подняв лохматые брови.

– Спросите у Этель, – ответила Кэтрин. Вопреки себе, она едва не рассмеялась из-за намека старого разбойника. – Я пока только учусь.

– Угу. Я вижу. Интересно было понаблюдать. – Старик слегка мотнул головой в сторону Оливера и поковылял к куче с навозом – Скажешь мне, когда немножко поднатореешь, девочка.

Кэтрин смотрела вслед ему, уперев руки в боки, и не знала, хохотать ей или сердиться.

– Свернуть бы старому негоднику шею, – проникновенно проговорил Оливер.

Молодая женщина обернулась. В глазах рыцаря тоже отражались одновременно раздражение и смех.

– Но ведь он прав, – откликнулась она. – Зимний сад – действительно странное место для свиданий.

Мгновение Оливер молчал, затем раскрыл объятья:

– Не хочешь ли поискать местечко потеплее?

– Для борьбы или свидания? – спросила Кэтрин, склонив голову набок.

– Для того и другого, хотя не способен поручиться за порядок.

Несмотря на холод, молодая женщина почувствовала, что тает. Последним мужчиной, который смотрел на нее так, был Левис в первые месяцы после свадьбы, когда хватало единственного взгляда, чтобы, задыхаясь, бежать к ближайшему ложу. Но она больше не была зеленой, невинной девушкой, и вовсе не собиралась бежать к любому ложу с Оливером… пока. Она отступила на два шага и выставила деревянный нож так, как ее научил рыцарь.

– Я никогда особенно не доверяла поручительствам и клятвам мужчин.

– Свои я держу.

– Знаю, – кивнула Кэтрин и прикусила нижнюю губу. – Поэтому когда ты говоришь, что не можешь поручиться, приходится держаться настороже.

Прежде чем Оливер успел ответить, добродушная перепалка была прервана появлением Гавейна. Он шагал быстро и целенаправленно, но, приблизившись, заговорил не с рыцарем, а с Кэтрин.

– Наконец-то нашлась. Ступай скорее. Этель упала.

– О, Господи! – Кэтрин сунула деревянный нож Оливеру и побежала за Гавейном. Оливер не отставал.

Этель лежала на своем тюфяке с посеревшим лицом. Рядом сидела прачка, к которой ходила старая повитуха, и ухаживала, как могла. Когда старуха увидела Кэтрин, она явно испытала облегчение.

– Она встала, чтобы попрощаться, и вдруг у нее закружилась голова, и она упала, – сказала прачка, уступая место молодой женщине.

– Много шуму из ничего, – пробормотала Этель. – У всех кружится голова, если резко встать. Я споткнулась, вот и все.

На ее виске вспухала шишка, а на руке был порез: падая, старуха ухватилась за треножник.

– Может быть, но лучше шуметь из ничего, чем вовсе не обращать внимания, – возразила Кэтрин и слегка провела по телу Этель рукой, чтобы убедиться, что других повреждений нет.

– По-твоему, если бы тут было не просто падение, я бы этого не знала?

– Знала бы, – сварливо откликнулась Кэтрин и ласково натянула покрывало на плечи старой женщины.

Этель встретила взгляд Кэтрин и закрыла глаза.

– Скажи остальным, чтобы уходили. Только свет загораживают.

Кэтрин встала и повернулась.

– Я слышал, – сказал Оливер с кривой усмешкой и странно звонким голосом, – что лекари всегда оказываются самыми трудными пациентами.

– Со слухом у меня тоже все в порядке, – немедленно откликнулась Этель со своего тюфяка. – А то хотя бы не пришлось тебя слушать.

Кривая усмешка Оливера сменилась широкой улыбкой.

– Я ухожу, – сдался он, но перед уходом потянул Кэтрин за выбившуюся из-под плата черную прядь и тихо пробормотал: – Ради борьбы или свидания, только не заставляй меня ждать слишком долго.

Кэтрин покраснела и коротко кивнула:

– Не заставлю.

Она оглянулась на Этель, которая следила за ними из-под прикрытых век.

Оливер наклонился и слегка коснулся губами ее щеки:

– Ей не удалось меня провести. Сообщи, как она себя действительно чувствует.

Он выпрямился, помахал на прощание рукой и вышел из комнатки, прихватив с собой прачку. Гавейн уже побежал на свидание к какой-то девушке, прислуживающей на кухне.

Кэтрин вернулась к Этель. Глаза старухи были совсем закрыты, она дышала медленно и ровно, но молодая женщина не дала обмануть себя внешними признаками сна:

– Этель! – она опустилась на колени перед ложем. – Этель!

Нет ответа. Кэтрин приподняла одеяло и взяла морщинистую левую руку старой повитухи. Она была холодной. Кэтрин сжала ее, но ответом была лишь слабая дрожь.

– Этель, я знаю, что ты не спишь.

Красные веки дрогнули, глубоко запавшие глаза предательски блестели.

– Рука, – прошептала Этельреда. – Кэтрин, я почти не чувствую свою руку.


– Слабый удар, – сообщила Кэтрин Оливеру вечером того же дня. – Повторение того, какой уже был. Слава Богу, он не повлиял на речь, но она не может держать чашку левой рукой, и левая нога тоже слегка пострадала.

– Она поправится?

Кэтрин пожала плечами.

– Пока не знаю. Мне почти не приходилось лечить людей ее возраста. Сделаю все, что смогу.

Оливер вздохнул и кивнул.

– Я знаю ее всю свою жизнь и, как бы там ни казалось, люблю ее и уважаю.

– Но именно так мне и казалось, – откликнулась Кэтрин. – Ты заботишься о ней так же, как она заботится о тебе, а забот ты ей доставляешь изрядно.

Он склонил голову, подтверждая справедливость замечания, помолчал и спросил:

– Как же быть с твоим ремеслом? Ты не можешь выходить в город одна, с ножом или без ножа, неважно.

– Об этом я буду думать, когда понадобится, – осторожно ответила Кэтрин. – В конце концов обычно дается сопровождение. Тот, кто вызовет меня, позаботится и о моей безопасности.

– Как две ночи тому назад?

– Там был особый случай, – начала раздражаться молодая женщина.

– Вот именно. Уверяю, что не понадобится много таких особых случаев, чтобы Эйвон унес еще одно тело.

– Тогда я найму кого-нибудь, чтобы он сопровождал меня, – резко бросила Кэтрин. – Господи, ты носишься со мной, как собака с костью!

– Скажи спасибо. Если бы не я, ты бы уже умерла.

На этот раз именно Оливер зашагал прочь, не дав ей возможности ответить. Впрочем, отвечать было нечего: молодая женщина знала, что он прав.

ГЛАВА 12

В пору, когда хватка зимы становится слишком крепкой, граф Роберт отдал Оливеру приказ охранять Денский лес от имени королевы с целью защитить железные рудники и кузницы, поставлявшие сталь для инструментов и оружия. На них уже совершались набеги, и граф посчитал, что рыцарь достаточно опытен, чтобы послужить средством устрашения.

Он выехал на рассвете следующего дня, хотя предпочел бы остаться в Бристоле, поскольку очень беспокоился о женщинах. Однако приказ оставался приказом, а слово графа – закон. Рыцаря мучило, что он так и не успел перед отъездом поговорить с Кэтрин – ни о борьбе, ни о свиданиях. Ему не хватало молодой женщины, ему было необходимо знать, что с ней все в порядке, он так терзался от тревоги, что стал совершенно непереносим для окружающих.

– Мы же вернемся в Бристоль на Рождество, – заметил Гавейн, чтобы хоть как-то развеять мрачное настроение Оливера.

Они ехали по лесной дороге недалеко от кузницы в Даркхиле. Деревья почти не защищали от пронзительного ветра, хлеставшего мокрой снежной крупой; их черные сучья уныло шелестели остатками скрюченной, мертвой листвы.

– До которого еще больше трех недель, – рыкнул Оливер, не выказывая ни малейшего желания пойти навстречу слабой попытке своего спутника. – А это означает целых три недели такой мерзости или еще хуже.

Он желчно посмотрел на небо и поудобнее устроился в седле:

– Сегодня даже света толком не было.

– По крайней мере, у нас скоро будет огонь, чтобы обогреть руки, – мирно продолжил Гавейн.

Оливер фыркнул. Мысль о тепле и пище, конечно, согревала, только лично он предпочел бы провести ночь в одном плаще, охраняя повозку с подковами, лишь бы наутро отправиться с ней к речному парому.

– Будем надеяться, – ворчливо откликнулся рыцарь и тут же вскинул голову, потому что на дороге впереди раздался чей-то вопль.

Оливер быстро сдвинул щит на левый локоть, обнажил меч и пустил Героя рысью. Гавейн занял свое место с левой стороны, остальные солдаты тоже быстро перестроились. Очень скоро они выехали из-за поворота дороги и увидели, как три оборванца с ножами нападают на гиганта, а тот ловко и умело отбивается от них здоровенным дубовым посохом. Один из нападавших уже стоял на коленях, держась за сломанную руку, и вопил. В этот момент гигант свалил посохом второго. Третий попытался обежать жертву сбоку, чтобы нанести удар в спину, но прежде чем успел взмахнуть ножом, получил мощный удар по голове.

Оливер почувствовал себя лишним, но все же громко крикнул и дал шпоры коню. Два разбойника, которые еще могли стоять на ногах, поспешили исчезнуть между деревьями. Оливер жестом велел Гавейну и еще двум солдатам кинуться в погоню.

Гигант смотрел на рыцаря, выставив бороду, держа огромный, больше похожий на оглоблю посох наготове. Его лоб блестел от пота, он тяжело дышал, но явно сохранил достаточно сил, чтобы защитить себя.

Оливер вложил в ножны меч и снова укрепил щит на седле, показывая, что не собирается нападать.

– Что случилось?

– Вы видите, – бородач резко махнул рукой. – Они сидели в засаде у дороги и напали на меня.

Один из солдат Оливера спешился, чтобы поближе взглянуть на поверженного разбойника.

– Мертв, – возвестил он. – Череп вдребезги.

Солдат поднял с земли нож и почтительно вручил его командиру. Оливер внимательно рассмотрел оружие: опасный клинок длиной в целую ладонь, костяная рукоять, лезвие зазубрено.

– Тебе повезло, что ты искуснее обращаешься с посохом, чем он с ножом, – сказал рыцарь, пряча оружие в седельную сумку – Ты идешь в Даркхил?

Гигант некоторое время разглядывал Оливера, прищурив глаза, затем коротко кивнул.

– Иду навестить сестру. Меня не было год и восемь месяцев.

– Паломник? – поинтересовался Оливер, заметив оловянные бляшки на буром плаще бородача.

– Рим, Иерусалим, – отрывисто сказал тот. – Я обещал отцу.

Сказанного было достаточно, чтобы возбудить любопытство Оливера, смешанное с уважением. Последняя же фраза вызвала сочувствие. Однако сгущающиеся сумерки и две мили, которые еще предстояло преодолеть, не способствовали более близкому знакомству.

– Я тоже был паломником, – сказал он. – Если хочешь, можешь проделать остаток пути вместе с нами. Садись на любую из сменных лошадей. – Кивком головы он указал на свободных коней в арьергарде.

Гигант еще раз внимательно посмотрел на рыцаря, потом мотнул бородой в знак согласия.

– Меня зовут Годард, – коротко сообщил он и, не прибавив больше ни слова, взвалил на плечо свою дубину, переступил через труп разбойника и двинулся по направлению к лошадям.


Два разбойника, которые выжили после столкновения с Годардом, оказались ворами, собиравшимися пробраться в деревню и стащить побольше подков, чтобы потом продать их. Сидя в лесу, они увидели одинокого путника и решили рискнуть, но удача от них отвернулась. Теперь им предстояло отправиться к шерифу и сплясать на его виселице. Мертвого поручили заботам священника, дав впридачу кусок мешковины на саван.

Годард отправился навестить родных, но поздно вечером, когда были погашены все огни кроме нескольких тусклых лучинок, вернулся поговорить с Оливером, который грелся в маленькой таверне. Рядом с рыцарем стоял кувшин, но Оливер ограничился всего одним кубком. Чтобы охранять груз с подковами, требуется сохранять разум. Его очередь дежурить должна была настать после трех поворотов песочных часов. Пока же людьми командовал Гавейн.

– Ты сказал, что тоже был паломником, – без всяких предисловий начал Годард и сел рядом с Оливером.

Несмотря на свой громадный рост, он двигался удивительно легко и быстро, хотя без излишней спешки. Рыцарь пододвинул к нему кувшин.

– Рим и Иерусалим, как и ты, и несколько других мест. – Он распахнул плащ и показал бородачу пояс. – Ради спасения души жены и моей собственной.

Годард надул губы, кивнул, стараясь не показать, что его впечатлило количество оловянных медальонов, прикрепленных к коже.

– Не могу сказать, насколько это помогло душе, – добавил Оливер, – но я видел места и вещи, которые большинство людей не увидят никогда в жизни.

– Угу, – согласился Годард, налил себе эля, сделал хороший глоток, затем утер усы. – Вот только как описать верблюда сестре, которая никогда не отходила от деревни дальше, чем на пять миль? Лошадь с горбом не очень-то подходит.

– Не очень, – широко улыбнулся Оливер.

Гигант, похоже, тоже улыбнулся, но судить об этом было трудно: настолько густа была его борода.

Весь следующий час они говорили о своих путешествиях, сначала осторожно, но постепенно все больше проникаясь симпатией друг к другу. Наконец Годард наполнил свой кубок третий раз и решительно отодвинул кувшин в сторону, чтобы показать, что пить больше не намерен.

– Люди тебе нужны? – спросил он, резко меняя тему. Застигнутый врасплох Оливер уставился было на него, но быстро пришел в себя.

– Графу Роберту постоянно нужны люди, – ответил он и покачал головой. – Война заглатывает их, как удав, и выбрасывает одни кости. Неужели для тебя нет места у сестринского очага? Ты не знаешь никакого ремесла?

– Я пастух, но у отца не было денег, чтобы обеспечить восемь сыновей и четырех дочерей. Если я останусь у сестры и ее мужа, то свихнусь через неделю. Да мы просто поубиваем друг друга. – Годард осушил кубок. – Но ты плохо меня расслышал. Я спросил, нужны ли тебе люди.

– Нет, – фыркнул Оливер и добавил с оттенком черного юмора, – разве что они согласятся на оплату в бобах. Мое родовое имение – в чужих руках, и до тех пор пока я не верну его, я принадлежу графу Роберту за несколько монет в кошельке, одежду на спине и – Боже! – даже за стойло и овес для моего коня.

Рыцарь сам поразился той горечи, которая прозвучала в его голосе. Эль тут был ни при чем: он выпил не более кварты.

– Ты не принадлежишь ему, – рассудительно возразил Годард. – Ты ему служишь, а он за это платит.

Оливер несколько неуверенно пожал плечами, соглашаясь с данной точкой зрения. Его рука потянулась было к кувшину, но вернулась на место. Рыцарь разглядывал честное лицо немногословного бородача, его крепкую фигуру. Что он знает об этом человеке? Хороший боец, который не плачет над разлитым молоком, может позаботиться о себе сам и понимает, что такое долг по отношению к родным, даже если не слишком их уважает. А главное, Оливер чувствовал, что ему можно доверять.

– Чего смотришь? – подозрительно спросил Годард. Оливер оперся локтями о старую, потрескавшуюся столешницу.

– Сам я людей не набираю. Я могу делать это только от имени графа, потому что, как я уже сказал, у меня нет ни гроша, чтобы платить им. Но, если хочешь, могу предложить тебе деньги за то, чтобы ты кое-что для меня сделал.

Великан поднял густые темные брови, которые местами уже пробивала седина.

– Зависит от того, что потребуется.

– Это может быть опасно, но для меня очень важно, – сказал Оливер.

Затем он объяснил, что имел в виду.


Холод по-прежнему не отступал. Кэтрин преданно ухаживала за Этель: массировала ее онемевшую руку, поддерживала настроение и с облегчением наблюдала, как к старой женщине постепенно возвращается прежняя энергия.

К счастью, в вызовах к роженицам был перерыв. Кэтрин наблюдала за парой женщин в лагере – но только в дневные часы, и ходила еще к одной в город – тоже только днем и с сопровождением.

Молодая повитуха понимала, что это затишье скоро кончится. В лагере были женщины на последнем месяце беременности, да еще не меньше четырех в городе.

– Когда тебя позовут, тебе придется идти! – внушала ей Этель, покачивая указательным пальцем здоровой руки, когда Кэтрин делилась с ней своей тревогой. – Обо мне не беспокойся. Главное позаботься, чтобы тебя провожали туда и обратно.

Но Кэтрин беспокоилась. Хотя Этель явно шла на поправку, она стала значительно слабее, чем была в начале осени. Так дерево медленно роняет листву: то один лист, то другой. Молодая женщина пыталась избавиться от этого образа, но не могла. Она изо всех сил пыталась скрыть свою тревогу от Этель, а Этель старалась казаться сильнее, чем на самом деле, но ни одна из них не была обманута другой.

В третью неделю декабря Кэтрин вернулась из города, где покупала рыбу и зелень, и увидела, что рядом с Этель сидит огромный чужак и греет руки у огня. К внешней стенке хижины был прислонен гигантский посох с дорожным узелком на конце.

Этель улыбалась кривой улыбкой, в уголке рта блестела тонкая струйка слюны. При виде Кэтрин в глазах старухи зажегся огонек, и она энергично закивала, приглашая молодую женщину подойти поближе.

– Только посмотри, какого силача прислал нам Оливер! Просто красавчик!

Незнакомец поднялся на ноги, но низкий потолок не позволил ему выпрямиться во весь рост.

– Меня зовут Годард, госпожа, – неторопливо заговорил он. – Лорд Паскаль нанял меня, чтобы я защищал тебя, если понадобится. Он велел передать, что, насколько он понимает, мое появление позволит закопать кость.

Кэтрин таращилась на него, открыв рот. Размеры пришельца просто поражали, а его слова и вовсе заставили ее забыть о даре речи. Молодая женщина даже не знала, радоваться ей или сердиться.

– Тебе тоже следует закопать кость, – буркнула Этель со своего стула и поглубже натянула плащ на больную руку. – Незачем драться, если нет вызова.

– Я сама могу позаботиться о себе, – машинально заметила Кэтрин.

Слова прозвучали невыразительно, как старый припев. «Драка» напомнила ей о «свидании». Кэтрин без всякого зеркала знала, что щеки ее залил яркий румянец.

Великан слегка поклонился.

– Мой господин предупредил, чтобы я не покушался на твою независимость. Мое дело – сохранить тебе жизнь, чтобы ты могла наслаждаться ею как можно дольше.

Этель хихикнула. Кэтрин недовольно покосилась в ее сторону.

– Склонись, девочка, пока не сломалась, – произнесла Этель, грозно покачав указательным пальцем.

Молодая женщина тяжело вздохнула. В глубине души она знала, что старуха права. Честно говоря, ей самой было приятно думать, что, когда понадобится идти в город ночью, рядом с ней будет такой гигант.

– В таком случае, добро пожаловать и садись, пока не сломал себе спину, – сказала она, указав на стул, и судорожно принялась соображать, где же устроить его на ночь. В комнате Этель он явно не поместится.

– Я договорился с человеком, который присматривает за собаками, что смогу ночевать у него, – заговорил великан, словно прочитав ее мысли. – У него дочка недавно вышла замуж, так что на полу достаточно места. Если понадоблюсь, это всего лишь через двор.

Кэтрин с облегчением кивнула.

– У Оли… у лорда Паскаля все в порядке? – спросила она, стараясь не обращать внимания на проницательное выражение, которым зажегся взгляд Этель.

– Да, госпожа – Годард снова протянул руки к огню. – Он велел передать, что очень жалеет, что не может прибыть сюда сам, чтобы продолжать уроки… – Великан нахмурился, стараясь точнее припомнить слова. – Еще он сказал, что твое общество гораздо приятнее, чем телега с лошадиными подковами, и что он надеется вернуться до Рождества.

Щеки Кэтрин снова вспыхнули горячим румянцем, по телу пробежала теплая волна.

– Я буду рада увидеть его, – тихо произнесла она, опустив взгляд на свои руки. На безымянном пальце до сих пор сверкало золотое кольцо Левиса.

Вскоре Годард ушел. Кэтрин приготовила для Этель горячее молоко с медом и тертыми лесными орехами.

Старуха задумчиво посмотрела на молодую женщину.

– До Рождества всего десять дней. По-моему, неплохой повод воспользоваться ароматным мылом, которое тебе дали, а?

Кэтрин бросила на нее кислый взгляд из-под сдвинувшихся бровей:

– Зачем?

– Затем, зачем захочешь. Думаю, девочка, ты знаешь, зачем. – Этель с трудом подняла левую руку и прижала ее к горячему боку чаши. Ее глаза блестели. – Он рано прислал свой первый подарок.

– Ты имеешь в виду охранника? – спросила Кэтрин, невольно глянув через плечо.

– Да. – Этель осторожно отхлебнула непослушными губами горячее питье – Вопрос в том, чем ты-то собираешься отблагодарить его на Двенадцатую ночь, когда все дарят подарки?

К счастью, тут появилась женщина, которой понадобилось средство от кашля для больного ребенка, и Кэтрин была избавлена от необходимости отвечать.


Наступил Сочельник, а об Оливере по-прежнему не было ни слуху, ни духу. Несмотря на гражданскую войну, а может быть, благодаря ей Бристоль кипел в лихорадочном ожидании празднеств. Разнеслась молва, что на Рождество в город пожалует сама королева Матильда. Все повара сбились с ног, котлы кипели, очаги пылали, так что мало кто успевал обратить внимание на пронзительный холод и мертвенную, белую мантию, окутавшую землю. Каждый день в ворота замка въезжали тяжело груженые повозки с дровами и углем, чтобы исчезнуть в ненасытной пасти многочисленных огней: крупные бревна для зала, колотые дрова и хворост – для отдельных комнат, уголь для жаровень и кузниц.

Кэтрин успела принять несколько родов. Ее радовала компания Годарда. Великан говорил мало, но само его присутствие успокаивало; раздражение, возникшее было, когда она узнала, что его прислал Оливер специально для нее, исчезло. Иногда Годард ел вместе с ней и Этель у их очага, но и за трапезой сохранял спокойствие и неторопливость могучего вола. Он колол для них дрова и носил воду. Когда забегал Ричард, он показывал – к искреннему удовольствию мальчика, – как владеть длинной дубиной, а в Сочельник, когда уже начинало смеркаться, подарил ему уменьшенную копию этого оружия.

– У меня племянники примерно твоих лет, – буркнул он на слова благодарности, с некоторым смущением отвернулся и взялся за мехи, показывая, что разговор окончен.

Немного погодя Кэтрин вызвали к роженице. Когда она вернулась, была почти полночь. Небо ясное, звездное, холодное. Этель похрапывала под одеялами, огонь, о котором позаботилась соседка, горел ровно, его должно было хватить до утра. Годард попрощался и отправился спать к себе.

Держа в руке лампу, Кэтрин оглядела двор. Он был совершенно пуст, если не считать часовых и овец в загоне, пригнанных на убой. Все забились под одеяла в поисках тепла. Только повитухе приходится иногда видеть, каким бывает мир, когда остальные спят. Сегодня, в канун рождения младенца Христа, ей следовало бы испытывать чувство тихого удовлетворения, но этому мешало ощущение глубокой пустоты. Оливер так и не появился; ожидание сменилось тревогой и разочарованием. Кэтрин не могла праздновать без него. Это открытие заставило ее содрогнуться, как глубокий глоток ледяного воздуха. Отступать слишком поздно: она попалась.

Молодая женщина тяжело вздохнула, повернулась, собираясь проскользнуть за входной занавес, и едва не вскрикнула, неожиданно поняв, что она не одна. У опорного столба стояла закутанная в капюшон фигура.

– Кто это?.. Рогеза? – Кэтрин высоко подняла одной рукой лампу, а другую прижала к горлу, чтобы усмирить отчаянно заколотившееся сердце. – Что тебе?

– Мне надо поговорить со старухой, – сказала Рогеза де Бейвиль и тревожно огляделась.

Ее лицо, полускрытое капюшоном, казалось поблекшим и вытянувшимся. За последний месяц Кэтрин почти не показывалась в женских покоях: почти все ее время уходило на уход за Этель, и теперь ее буквально шокировал вид Рогезы.

– Этель спит, – проговорила она – Она очень слаба, и мне не хочется будить ее. Неужели ты не можешь подождать до утра?

Рогеза покачала головой.

– Она нужна мне немедленно. Разбуди ее.

– Этель может сделать для тебя ровно столько же, сколько и я, – возразила Кэтрин. – Если тебе опять понадобился любовный напиток, я прекрасно смогу смешать его сама.

Рогеза словно застыла.

– От тебя мне ничего не нужно, – фыркнула она, скривив губы.

– Тогда возвращайся, когда будет светло, – стояла на своем Кэтрин. Она была не такая высокая, как Рогеза, но в упрямстве нисколько ей не уступала.

– Это частное дело, – буркнула Рогеза, прикусив губу. Тут Кэтрин поняла, что женщине требуется кое-что посерьезнее, чем любовный напиток.

– Интересно, как можно спать в таком шуме? – занавеска отодвинулась, и Этель высунула нос в морозную ночь, крепко прижимая к груди одеяло. Ее седые волосы висели прядями.

– Извини, что разбудили. – Кэтрин метнула в Рогезу яростный взгляд.

– Пустяки, я все равно не спала. – Этель отодвинула занавес чуть-чуть больше. – Заходите, леди.

Рогеза осторожно, как норовистая лошадка, приблизилась к занавесу и тихо сказала, многозначительно посмотрев в сторону Кэтрин:

– Мне нужно поговорить с тобой наедине.

Кэтрин пришлось приложить немалое усилие, чтобы удержать язык за зубами. Этель таким терпением не отличалась.

– То, что предназначено для моих ушей, годится для ее тоже, нравится вам это, леди, или нет. Мы не сплетничаем.

Проковыляв к огню, она начала ворошить угли длинной железной кочергой, чтобы горели поярче. Кэтрин понимала, что вмешиваться не стоит, поэтому обмахнула тряпкой стулья, которые и без того были чистыми, и зажгла лучину.

Рогеза переступила с ноги на ногу и даже кинула взгляд через двор на белевший в темноте замок, словно собиралась вернуться в женские покои, но затем со вздохом переступила порог и закрыла за собой занавеску.

– Мне нужно средство, чтобы вызвать месячные. Они задерживаются уже больше, чем на две недели.

Кэтрин поджала губы. Ничего удивительного, что Рогеза не хотела говорить в ее присутствии после того, что было сказано об Эмис. Незамужняя женщина с задержкой месячных – это серьезнее, чем попытка перебраться через реку в глубоком месте.

– Ну, так что ты можешь мне посоветовать? – резко бросила Рогеза.

– Зависит от того, что вызвало задержку. – Этель прислонила кочергу к небольшому выступу на треножнике и пошла проверять, что у нее припасено в кувшинчиках и пучках трав. – Не беременна ли ты?

– Конечно, нет! – Даже в тусклом свете Кэтрин разглядела, как потемнело лицо Рогезы. – Как ты только можешь говорить такое!

– Очень просто. Это самая обычная причина. Я знаю еще только две: либо женщина умирает от голода, либо она смертельно больна.

– Говорю тебе, что я не беременна!

– Садитесь, леди.

Кэтрин смотрела, как Этель полезла в мешочек с королевской мятой и воробейником. Эти травы обычно использовались, чтобы вызвать у женщин месячные, по какой бы причине они ни прекратились. Иногда они помогали, но тут больше приходилось рассчитывать на удачу. Более сильные травы вызывали и более сильные побочные действия: рвоту, понос, иногда даже смерть. Этель давала их только в тех случаях, когда женщина все равно должна была умереть родами, если даже доносит ребенка до конца.

– Принимайте по три щепотки с вином, леди, и молитесь святой Маргарите, – говорила старая повитуха, вручая Рогезе небольшой кулечек. – Не обещаю, что это непременно подействует, но, может быть, вам повезет.

Рогеза приняла льняной мешочек, сунула серебряную монетку в холодную левую ладонь Этель и исчезла из комнатки, даже не посмотрев в сторону Кэтрин.

– Ну, ну… Интересно, кто отец? – Этель завернулась в одеяло и присела у огня, затем с трудом переложила монетку в здоровую руку и спрятала сжатые кисти в рукава.

Кэтрин только покачала головой, припомнив, как Рогеза тайком пробиралась в лагерь.

– К ней вернутся месячные? Этель поцокала языком.

– Может быть, только я сомневаюсь. Плохо играть с огнем, забыв, что он обжигает.

– Да. – Кэтрин поплотнее закуталась в плащ и перевела взгляд на пылающие красные угли.

– И все же, – тихо добавила Этель, – неплохо иногда и обжечься.

Кэтрин смотрела, как язычки пламени лижут дерево, и решала, насколько права старуха.


После утренней рождественской мессы в большом зале замка начался пир и пошло веселье. Небо за стенами было таким чистым и пронзительным, что слепило глаза. В зале же было немного сумеречно от ароматного дыма горящих яблоневых дров. К дыму примешивались запах елового лапника, которым вместе с остролистом были украшены стены, и запах приправ, шедший от многочисленных блюд, которые теснились на столах. Двор опустел, потому что все, кого не удерживал служебный долг, собрались на праздник.

Для Этель нашелся относительно спокойный уголок у огня вместе с другими стариками. Там был большой кувшин доброго грога, чтобы разогнать скуку, и хорошая закуска: сыр, ломтики копченой ветчины, соленое печенье, жареные орехи, засахаренные фрукты. Этель куталась в новое одеяло – подарок графини, и была совершенно довольна жизнью.

Кэтрин испытывала гораздо меньшее удовольствие.

– Он так и не пришел, – сказала она, сидя рядом с Этель на скамье.

Перед тем как отправиться на мессу, молодая женщина с ног до головы вымылась ароматным мылом, одела новую льняную рубаху с вышивкой и роскошное красное платье с золотом, которое Оливер еще не видел. Еще влажные волосы она разделила на пряди и закрепила конец каждой из них бронзовой застежкой с эмалью. Она гордо сознавала, что не уступит по красоте ни одной из женщин, собравшихся сегодня в зале, но очень скоро выяснилось, что триумф напрасен.

– Времени еще достаточно, – откликнулась Этель, прожевав кусочек сыра. – Кроме того, в море не одна рыба, если женщина красива и молода. Хорошо бы тебе поймать кого-нибудь на леску.

Кэтрин опустила голову. Уже несколько мужчин приглашали ее танцевать или пытались заманить под омеловый венок, чтобы сорвать поцелуй, но она держалась настороже. Пара из них были вполне достойны того, чтобы «попасться на леску», только Кэтрин устала уже ловить рыбу крупнее той, которую смогла бы удержать. Это была одна из причин, по которой она сидела среди стариков, вместо того, чтобы присоединиться к танцам и играм в центре зала. Честно говоря, веселье даже немного пугало ее: в нем были скрытые течения и опасные повороты, способные превратить возбужденную толпу в стаю.

Она нашла глазами Ричарда и Томаса Фитц-Рейнальда. Мальчики затеяли шумную игру в жмурки с другими ребятами и веселились от души. Молодая женщина завистливо вздохнула, налила себе кубок и с удовольствием почувствовала, как горячая жидкость струится по горлу. Ей припомнилось последнее Рождество, когда Левис был еще жив. Она так еще и не потанцевала. Нужно идти туда, в толпу, смеяться, как остальные, и чтобы голова кружилась от вина… а под конец и вовсе забыться, чтобы воспоминания так и остались цветным пятном, не слились в картинку…

– Ступай, девочка, – подтолкнула ее в бок Этель так, что едва не выплеснулся грог из кубка. – Брысь отсюда! Если тратить жизнь на ожидание, не заметишь, как она вся и пройдет.

Кэтрин слегка вздохнула, допила вино до последней капли и встала, размышляя, куда бы направиться в поисках гавани. Может быть, остановиться под омелой и подождать судьбы?

Внезапный гром фанфар у двери в зал заставил ее круто повернуться. Люди принялись падать на колени и склонять головы, словно пшеница под серпом. Кэтрин застыла, широко открыв глаза.

– Королева Матильда, – прошипел кто-то, потянув ее за рукав вниз.

На мгновение молодая женщина приняла ту же позу, что и все, но затем не устояла и слегка приподняла глаза.

Единственная оставшаяся в живых законная наследница старого короля оказалась невысокой сорокалетней женщиной. На ее лице почти не было морщин, зато оно было прорезано несколькими глубокими складками, словно выбитыми ударами резца. Королева была одета в роскошное пурпурное платье со шлейфом, богато украшенное золотом, и горностаевый плащ. Она торжественно выступала церемониальным шагом в сопровождении своего сводного брата, графа Роберта, высоко неся голову: настолько высоко, насколько низко были склонены головы ее подданных. Гордость, элегантность, сама суровость черт создавали ощущение большой красоты, но красоты холодной, как в ясный зимний день. Прикоснуться к ней значило замерзнуть.

Поднявшись на возвышение, Матильда опустилась на предназначенный для нее трон с высокой спинкой, обвела глазами зал без всякого выражения и слегка приподняла палец, разрешая склонившимся людям встать. Кэтрин не сводила с нее глаз. Ничего удивительного, что многие бароны предпочитают поддерживать короля Стефана. Такая холодность вряд ли может привлечь сердца людей, и так не слишком готовых подчиняться приказам женщины. Улыбка, слово, – они ведь ничего не стоят, зато могут принести пользы в десять раз больше.

– Понадобится не один кубок грога, чтобы вознести хвалу такой ледяной красавице, – тихо пробормотала Этель. – Впрочем, если бы у меня был такой муж, как у нее, да еще толпа дураков-союзников, я бы тоже замерзла.

– Говорят, что ее муж – один из самых красивых людей во всем христианском мире, – откликнулась Кэтрин – Его так и называют: Готфрид ле Бэль, то есть Джеффри Красивый.

– Джеффри моложе на десять лет и больно уж ненадежен, – фыркнула Этель – Они не в ладах с момента венчания.

– Да, до меня доходили скандальные слухи.

Кэтрин снова посмотрела на королеву, которая, склонившись, слушала брата; ее белые пальцы сжимали ножку серебряного кубка. Интересно, сколько боли скрывается за этим холодным лицом? И насколько толста корка льда? Ее первый муж был императором. Призванная домой после его смерти, чтобы стать наследницей Англии и Нормандии, она была вынуждена выйти за Готфрида Анжуйского, сына обыкновенного графа, к тому же еще не вышедшего из юношеского возраста. Брак не удался, но родительская воля заставляла ее сглаживать острые углы и держаться на плаву в разбитой скорлупке. Потом к родительской воле присоединились три сына, но все видели зияющие дыры в обшивке семейного корабля. Если бы не дети, если бы не политическая необходимость, Джеффри Красивый и Матильда, королева Англии, с радостью позволили бы этой утлой посудине отправиться ко дну.

– Ни за что на свете не поменялась бы с ней местами, – тихо проговорила Кэтрин.

Этель хихикнула.

– Говори за себя. А вот я бы охотно поменялась с ней местами за одну ночь с красавчиком Джеффри.

– Этель, ты пьяна!

Старуха опять хихикнула, не сделав даже слабой попытки опровергнуть обвинение.

Кто-то потянул Кэтрин за рукав. Она повернулась и увидела Ричарда с Томасом. Мальчишки наверняка были на улице, потому что их щеки раскраснелись от мороза, а на одежде таяли снежинки.

– Пошли играть! – крикнул Ричард, накидывая ей на голову колпак для жмурок.

– Ах, нет! – засмеялась Кэтрин, пытаясь стряхнуть колпак с головы, но не слишком активно. При виде заледеневшей королевы ей особенно захотелось веселья и смеха.

Мальчики повернули колпак так, что проем для лица оказался на спине. Молодая женщина не видела больше ничего, кроме колючей темной шерсти. Затем они заставили ее три раза покружиться вокруг себя, но не отпустили, чтобы она попыталась поймать их, а, наоборот, подхватили под руки и куда-то потащили. На один ужасный момент Кэтрин подумала, что ее ведут к возвышению представить королеве, но затем ощутила на коже холодный воздух и мягкое прикосновение снежной крупы.

– Вам это даром не пройдет! – пообещала она, покрывшись мурашками. Башмаки скользили в мягкой грязи двора.

Ответом было только приглушенное хихиканье. Кто-то из мальчиков отпустил ее руку, другой только вцепился крепче.

– Что вы тут затеяли? – весело осведомился чей-то низкий голос.

Кэтрин свободной рукой схватилась за капюшон и сорвала его с головы вместе с платом и обручем.

– Оливер!

Дыхание сразу стало коротким, щеки залил яркий румянец. Мальчишки со смехом удрали обратно в зал.

Оливер тоже рассмеялся и подхватил ее на руки, прижав лицом к мягкой шерсти плаща и твердым кольцам кольчуги.

– Ты, наверное, уже отчаялась меня увидеть?

– Я вообще о тебе не вспоминала, – выпалила Кэтрин, когда ее снова поставили на ноги. – Знаешь ли, у меня не было недостатка в предложениях постоять под омелой!

Лицо Оливера слегка вытянулось. Короткая бородка прикрывала его подбородок, подчеркивала линию челюсти. В свете торчавших в стене факелов она казалась красной, как медь.

– Ты приняла хотя бы одно? – поинтересовался он.

– Что ты такое говоришь?!

Рыцарь еще некоторое время смотрел на нее. Между ними падали серебряные и золотые от отблесков огня снежинки.

– Я говорю, – мягко сказал он, – что мне сильно не хватало тебя. Так сильно, что в зале не найдется ветви омелы – достаточно крупной, чтобы показать под ней поцелуем, насколько.

Кэтрин сглотнула. Боже, она хотела его; ей мало было встать с ним под венком из омелы и остролиста.

– Кажется, в комнате у Этель есть подходящая, – осторожно сказала молодая женщина, глядя на рыцаря из-под темных ресниц, и с радостью услышала, как он резко втянул в себя воздух. Она провела кончиком башмака по грязной земле. – Разумеется, если ты не предпочитаешь присоединиться к пиршеству в зале, чтобы посмотреть, какие ветки там.

Оливер покачал головой.

– У меня уже есть все, что мне нужно.

Он схватил ее за руку и снова притянул к себе. Их холодные от снежной крупы губы встретились и загорелись, как от солнца. Рыцарь притянул молодую женщину ближе к себе. У нее перехватило дыхание: такая твердая кольчуга… Борода царапала ее кожу, но это было приятно. Объятия стали еще крепче, и Кэтрин с глубоким счастливым вздохом прижалась губами к его рту.

Из зала выбрался кто-то из приближенных. Его начало рвать у стены. Его спутник стоял рядом и хохотал. Оливер с Кэтрин разомкнули объятия и по молчаливому соглашению направились в комнатку Этель.

Но даже там на пути их общего горячего желания оставались помехи. Заниматься любовью в кольчуге сложно и неудобно, а сорвать ее наспех – практически невозможно. После трех безуспешных попыток расстегнуть пояс с мечом самостоятельно, Оливеру пришлось сделать несколько глубоких вдохов и остановиться.

– Тебе помочь?

Мысль о ее тонких пальцах в области паха кидала то в жар, то в холод. Блеск в глазах говорил о том, что под словом «помочь» подразумевается не только пояс. Она высвободила конец ремня, сумела вытянуть язычок пряжки из отверстия, и пояс вместе с мечом в ножнах упал к его ногам.

Кэтрин подняла ножны, аккуратно обернула их поясом и бережно отложила в угол комнаты. Затем настала очередь кольчуги. Снять ее даже вдвоем оказалось непросто, потому что она была с длинными рукавами и крепилась к подкольчужнику. К тому моменту, когда молодой женщине удалось наконец стянуть ее через голову, она задыхалась и едва не упала под неожиданно обрушившейся тяжестью. Оливер облегченно вздохнул, немедленно отобрал у нее кольчугу и положил на столик у огня. Кольца звякнули.

С гамбезоном справиться было легче, но тоже потребовало некоторых усилий. Когда рыцарь положил его поверх кольчуги, Кэтрин с улыбкой произнесла:

– Словно луковицу чистишь.

– Или подарок разворачиваешь, – усмехнулся в ответ Оливер.

Молодая женщина сморщила нос, но в глазах ее прыгали озорные искорки.

– Ты считаешь, что мне понравится подарок? Или придется утирать слезы с глаз?

– Есть только один способ проверить это.

Его пальцы сомкнулись на ее запястье, и он снова притянул ее к себе. На этот раз между ними не было металла и стеганного полотна, не было пьяниц, которые могли бы помешать. Они поцеловались и, не выпуская друг друга из объятий, качнувшись, сели на край лавки.

После тяжелых доспехов Оливеру оказалось трудно управиться с круглой брошью, которая держала ворот красного платья Кэтрин, и развязать ее вышитый пояс. Части его существа хотелось наплевать на все эти сложности, задрать ее юбки и заставить почувствовать вспухшие жилы, но он сдерживался: ведь она тоже должна ощутить удовольствие от предстоящего поединка. Кроме того, он буквально шестым чувством понимал, что одно только грубое движение – и он подпишет себе приговор. Кэтрин – не Эмма, которая шептала ему на ухо ласковые слова и сияла от гордости, успешно справившись с обязанностями жены.

И Оливер затеял игру в раздевание, сопровождая ее шутками и смехом. Он не торопился, чтобы Кэтрин тоже могла распутать обмотки на его ногах и развязать шнурки рубашки.

Она слегка коснулась губами его ключицы, куснула за мочку уха и игриво потерлась об него. Он запустил руки под ее рубашку, спустил подвязки, затем осмелился подняться выше и притянул ее на себя, одновременно раздвигая ее ноги и ловко сажая промежностью на свою набухшую плоть.

Она слегка вскрикнула и принялась тереться об него. Их тела разделяла только тонкая ткань его набедренной повязки и мягкие шерсть и лен ее платья и рубашки. Слишком много, но недостаточно. Он застонал, попытался думать о другом, однако запах ее волос и кожи заставил его окончательно потерять благоразумие, вызвал неодолимое желание.

Он выгнул спину, почти бросился к ней, но она отпрянула, чтобы скинуть платье и рубашку. Ее груди были высокими, круглыми, с небольшими красновато-коричневыми сосками, мгновенно затвердевшими на воздухе. Живот оказался плоским, ноги гладкими и очень пропорциональными. От этого зрелища у Оливера окончательно перехватило дыхание. Если не считать брачной ночи, ему никогда не удавалось так открыто увидеть женское тело. Эмма предпочитала заниматься любовью в темноте или в рубашке, а при редких встречах с продажными девками ему и в голову не приходило предварительно раздеть их.

Кэтрин же была совсем другой. Он понял это еще тогда, в Пенфосе, когда она вскочила за ним на спину лошади. В ней сочетались монашка и сорванец, и это было невыразимо очаровательно.

Она вернулась к узкому ложу, прильнула к Оливеру, и никаких преград между ними уже не существовало. Его член прижался к лохматому лобку, скользнул дальше, слепо нащупывая путь. Оливер стиснул руками ее груди и прижался лицом к пахнущему ароматным мылом горлу. Кэтрин обхватила бедрами его поясницу, позволяя войти в себя, и он застонал. Ее пальцы дрогнули, скользнули ноготками по его коже, и она слегка изменила позу, давая возможность войти еще глубже. Он почувствовал, как ее мышцы охватывают его плоть, сжимаются… и собрал последние остатки воли, чтобы не кончить прямо сию секунду.

Словно почувствовав это, она перестала двигаться. Оливер уставился на пучок травы, свисающий с балки, разглядывая каждую жилку, каждое пятнышко на сухих листьях, и запел про себя песню трубадура, чтобы слегка отвлечься. «Северный ветер, дуй, зови, милую мою пришли. Дуй же, дуй и дуй». Ощущение неминуемого спазма миновало. Он слегка провел кончиками пальцев по ее коже, коснулся сосков, приник губами к бьющейся на горле жилке. Затем его рука украдкой скользнула ниже, указательный палец нащупывал в курчавых волосах лобка тот чувствительный узелок, в котором, по словам Гавейна, скрывается источник наслаждения женщин. Прикосновение было совсем легким, несмелым, потому что Оливер наполовину сомневался в рассказах своего товарища, но Кэтрин вздрогнула, застонала, жилка под его губами забилась сильнее. Он слегка шевельнул бедрами, ее мышцы сжались крепче. «Северный ветер, дуй, зови, милую мою пришли…» Он плотно закрыл глаза, продолжая тереть рукой.

В горле у Кэтрин слабо заклокотало, она опять изменила позу, оказалась совсем над ним и, опустившись вниз, окончательно вобрала его в себя. Оливер бросил всякие попытки отвлечься. Это было бесполезно. Не существовало ничего кроме наслаждения и давления на его ягодицы. Кэтрин тяжело дышала над ним. Он схватил ее за бедра и устремился глубоко внутрь. Женская плоть затрепетала, затем мягко охватила его.

– Иисусе! – простонал Оливер. Он был больше не в силах сдерживаться, нанес один мощный удар, второй и затрясся в оргазме. Кэтрин всхлипнула, притиснулась ближе, и тоже затряслась, хватая ртом воздух, буквально растворяясь в нем. По ее лицу метались пряди темных волос. Он чувствовал ее плотные груди, мягкую округлость шелковистых бедер и то, как слегка подрагивает его смягчившаяся плоть.

– Господи, – проговорила она, не успев отдышаться, – я забыла!

– Забыла что?

Она подняла голову. Орехово-зеленые глаза были полуприкрыты отяжелевшими веками, лицо, горло и грудь слегка розовели. В том месте, где он целовал ее шею, осталось красноватое пятнышко.

– Забыла, насколько это приятно. – Кэтрин склонила голову к плечу, ее губы тронула улыбка. – Ты был прав. Вряд ли поцелуй под омелой в зале сравнился бы с этим.

Ее палец скользнул по его груди, спустился по животу и коснулся волос паха, в данный момент перепутанных с ее.

– У тебя тут не только рыжая борода, а?

– У меня тут символ доблести, – подхватил он в том же тоне.

Она рассмеялась, сжала его напоследок внутренними мышцами и отстранилась.

– Рада слышать это, но даже самый доблестный мужчина нуждается в подкреплении.

Встав с ложа, Кэтрин направилась к кувшину, который стоял у самого очага и наполнила чашу золотой жидкостью.

– Мед. Он собран с клеверных полей у реки. Этель утверждает, что он возвращает молодость в ее ноги, но способен не только на это. – Шутливо приподняв брови, она скользнула взглядом по его паху.

– Если Этель так говорит, то он должен быть хорош, – весело фыркнул Оливер.

– Это действительно так.

Кэтрин села рядом. Ее нисколько не смущала нагота, и это тоже было новым ощущением для Оливера. Эмма стеснялась своего тела, всегда прикрывала руками грудь и отказывалась взглянуть на него. Кэтрин же вела себя совершенно естественно, ее зеленые глаза лучились весельем.

Оливер сделал глоток сладкого золотистого напитка, передал чашу Кэтрин и пригладил ее шелковистые волосы. Его ноздри трепетали от слабого запаха лаванды, смешанного с ароматами любовной игры и меда.

– Много, очень много времени прошло с тех пор, когда я был так счастлив, – тихо проговорил он. – Целые годы.

Кэтрин пила. По ее подбородку сбежала капелька. Молодая женщина подхватила ее указательным пальцем и слизнула.

– У меня такие же чувства, даже, пожалуй, сильнее: ведь я почти смирилась с мыслью, что придется праздновать Рождество в полном одиночестве.

– Я был бы здесь еще вчера, – поморщился рыцарь, – но мне было приказано присоединиться к эскорту, сопровождавшему королеву из Глостершира. Пришлось ждать, пока миледи соизволит отбыть, а сделала она это, когда ей было удобно. Потом еще нужно было на радость толпе проехаться в полном блеске по улицам Глостершира. Матильда надменно помахивала ручкой и швырнула черни несколько горстей серебра с таким видом, словно этот акт вызывает у нее глубочайшее презрение.

Он покачал головой и, не вынимая чашу из руки Кэтрин, приблизил ее к своим губам.

– Тем не менее, ты присягнул ей на верность.

– Из-за того, что Стефан наградил моими землями одного из своих наемников. Из-за того, что граф Роберт заслуживает в моих глазах больше уважения, чем Стефан, да, пожалуй, и сама Матильда. Впрочем, у Матильды есть сыновья, которые способны продолжить род и вряд ли окажутся хуже, чем сын Стефана Евстахий, – последнее не привидится даже в ночном кошмаре. Если Евстахий займет трон, я вернусь в Святую Землю и предложу свой меч королю Иерусалимскому. – Оливер сделал глубокий глоток меда, словно пытаясь смыть с языка противный привкус. – Ах, да не хочу я обсуждать правителей и их мелкие делишки, когда имеются гораздо более интересные вещи.

– Например?

Кэтрин допила чашу, поставила ее рядом с ложем и с сияющими глазами опустилась на колени. Оливер обхватил ее руками и привлек на себя. От его паха шел жар.

– Например, что ты думаешь о Годарде?

– Сначала я рассердилась, потом обрадовалась, – ответила она, маняще раздвигая ноги. – Он здорово помогает, а Этель – так вообще без ума от него. Половина местных прачек – тоже. – Кэтрин слегка впилась ногтями в спину Оливера. – Ты пошел на риск, когда решил прислать его. Мне самой очень нравится его общество.

– Но не до такой степени, как вот это? Ее бедра обвили его.

– Спроси меня чуть позже, – пробормотала Кэтрин, коротко вдохнула и изогнулась, потому что Оливер устремился вперед.


Этель ковыляла через двор, тяжело опираясь на палку. Снежная крупа превратилась в мокрый снег, который падал довольно густо, хотя где-то там, в небе, луна продолжала светить во всю мощь, и отблеск ее света пробивался из-за туч. Добравшись до своего жилища, Этель остановилась на пороге, склонила голову и прислушалась, как птичка, потом очень осторожно сняла входной занавес с одного из крепежных крючков и заглянула внутрь.

В слабом красноватом отблеске тлеющих углей она увидела Кэтрин и Оливера на одном ложе. Оба крепко спали. Рука Оливера лежала на плечах Кэтрин, словно защищая ее, а головка молодой женщины приютилась у него под подбородком.

Этель беззвучно застегнула занавес и отправилась обратно в зал. Там тепло и можно приятно подремать в компании с горячим грогом.

Перед входом в зал она остановилась, чтобы отдышаться. Под прикрытием стены ссорилась какая-то парочка. Этель узнала их сразу: молодой Гавейн, который тоже был в эскорте королевы и так еще и не снял подкольчужник, и вышивальщица графини Рогеза. Она стояла в тонком шелковом платье цвета спелой пшеницы и дрожала, потому что на ней не было даже плаща, чтобы защититься от холода.

– Ты довольно насладился! И теперь тебе не удастся уйти от долга передо мной! – В раздраженном голосе женщины звучала паника.

По лицу Гавейна скользнуло нетерпение. Этель видела, что молодой рыцарь сильно пьян – впрочем, как и большая часть юношей сегодня в зале. Он качнулся вперед и тяжело оперся рукой о стену.

– Еще как удастся, лапочка. Наслаждение-то было обоюдным, не так ли? Кроме того, откуда мне знать, что в долгу перед тобой именно я? Сучка в случке принимает не одного пса.

Рука Рогезы метнулась к лицу Гавейна, но тот привычным движением солдата перехватил запястье и крутанул его, заставив женщину упасть на колени в падающий снег.

– Поищи в мужья менее разборчивого, – насмешливо посоветовал он, отпихнул ее и юркнул обратно в зал.

Этель наблюдала за происходящим, плотно стиснув губы. Трезвый Гавейн был достойным, хотя и простоватым юношей, но никакое вино не могло служить оправданием тому, чему она только что оказалась свидетельницей. Этель достаточно хорошо знала этого человека: разумеется, он не мог устоять перед искушением соблазнить самую высокомерную девушку графини. Теперь же, когда возникли последствия, он и слышать ни о чем не хочет.

Хотя приближаться сейчас к Рогезе было то же самое, что лезть в жгучую крапиву, Этель все же попыталась сделать это, чтобы помочь и немного утешить.

– Пойдем, деточка, а то замерзнешь, – ласково сказала она, протягивая плачущей женщине руку.

Рогеза отпрянула и с трудом поднялась. Ее красивое платье было все перепачкано грязью и вымокло от тающего снега.

– Отстань от меня, ведьма! – выкрикнула она. Лицо, искаженное страданием, казалось совсем грубым и некрасивым. – Твои зелья никуда не годятся! Он не любит меня! И месячные так и не пришли!

Рогеза отпихнула старуху так, что та едва удержалась на ногах, и побежала через заснеженный двор к воротам. Этель крикнула ей вслед, чтобы она остановилась, но порыв ветра словно загнал слабый голос обратно в горло. У Этель мучительно заныла грудь. Она слишком хорошо знала этот предупреждающий сигнал, поэтому отвергалась и тяжелой походкой пошла в зал. Не в ее годы бегать за молодыми.

Рогеза завернула за угол, и ночной ветер со всей силой впился в ее одежды, пронзая их, как ударами ножа. Трясясь от холода, со слезами, замерзающими на щеках, она прижалась к стене сарая и обхватила себя ледяными руками.

Слегка звякнула кольчуга и из крутящейся темноты возникла фигура мужчины с копьем в правой руке и щитом в левой. На плечах трепетал под порывами ветра толстый плащ, отороченный блестящим беличьим мехом.

Рогеза едва не закричала, но тут же поняла, что это всего лишь один из стражников совершает обход.

– Так, так, – тихо проговорил Рэндал де Могун. – Если не ошибаюсь, девушка графини, и ей нужно, чтобы ее немного обогрели.


В укутанных белыми сугробами берегах река Эйвон струилась, как черное стекло. Снег касался ее гладкой поверхности и беззвучно исчезал, не оставляя ни следа. Так же исчезло тело. Только круг разбежался по обсидиановой поверхности и пропал. Ничто не указывало на то, что воду когда-либо потревожили броском с берега.

Через час исчезли даже отпечатки ног: их скрыла ровная белая пелена.

ГЛАВА 13

Чулки были сотканы из тончайшего красного шелка и крепились такими же шелковыми лентами. Кэтрин смотрела на них с искренним восхищением. Прежняя пара ей очень нравилась, но эти были лучше в сто раз.

– Вот и еще один повод порадоваться, – улыбнулся Оливер. – Выходит, не напрасно я перевернул ради них весь Глостершир. К счастью, удалось найти чулочника, который изготовляет нижнее белье для самой королевы.

Кэтрин обхватила шею рыцаря руками и крепко поцеловала его.

– Теперь я буду носить чулки, годящиеся для королевы!

– Держу пари, что на тебе они будут смотреться лучше, чем на Матильде.

– Показать?

Глаза Оливера вспыхнули; он коротко хохотнул и жестом попросил продолжать.

Кэтрин уже была в рубашке, готовясь начать новое утро. Во дворе серел рассвет дня Святого Стефана. Огонь почти погас, только редкие красные искры пробегали среди пепла; в комнате было холодно, но в данный момент молодую женщину это не заботило. Ее мир заиграл такими красками прошлой ночью, что никакие неприятности не могли замутить их. Немного беспокоило только, что они заняли ложе Этель, но Кэтрин сильно подозревала, что старушка была бы весьма-весьма довольна таким поворотом событий.

Сидя на краю ложа, она высоко задрала подол рубахи, взяла чулок, сунула в него пальчики ноги и принялась медленно натягивать его на икры, не сводя глаз с Оливера. Дойдя до колена, остановилась, кинула в рыцаря красной подвязкой и спросила:

– Интересно, получится ли из тебя хорошая прислужница?

– У меня мало опыта, зато большие амбиции и огромное желание учиться, – весело ответил он и кинулся помогать натягивать чулок до конца и закреплять его подвязкой. Разумеется, как и предполагала Кэтрин, на этом Оливер не остановился. Его пальцы скользнули выше, что было очень приятно, но она слегка подпрыгнула, когда почувствовала укол отросшей за ночь щетины на подбородке.

– Пресвятая Дева! – раздался снаружи голос Этель. – Я надеялась, что если оставлю вас вдвоем на ночь, то смогу получить обратно свой дом хотя бы к утру!

Оливер подскочил, как ужаленный, и запутался в пучках сухих трав, привязанных к балке. Его окатило ароматным дождем сухих листьев. Кэтрин на мгновение застыла в позе опрокинутого краба, но тут же выпрямилась и быстро натянула рубашку на колени.

Этель сняла занавес с крючков, тяжелой поступью вошла в комнату, метнула на парочку ядовитый взгляд и саркастически заметила:

– Святые мощи! Если уж вы тут зажигали друг друга, могли бы позаботиться и о моем очаге!

В пронзительных глазах старухи прыгали искорки, но Кэтрин чувствовала, что Этель по-настоящему раздражена. Оливер, похоже, тоже. Он уже успел накинуть на себя набедренную повязку и рубаху, а теперь быстро натянул штаны, набросил тунику и принялся раздувать почти угасший огонь. Кэтрин виновато покосилась на рыцаря и взялась за платье.

– Коли собираетесь жить тут, то подыщите местечко для собственного тюфяка, – буркнула Этель. – Или вы так далеко не заглядываете?

Она опустилась на стул и уставилась на угли. Замечание было сделано настолько сварливым тоном, что Кэтрин даже усомнилась: неужели она ошибалась, и Этель на самом деле в голову не приходило свести их с Оливером?

– Честно говоря, мы пока еще не успели, – довольно спокойно заметил рыцарь, бережно подкладывая на угли сухие веточки, но в его взгляде, устремленном на очаг, промелькнула настороженность.

– Ха! А следовало бы.

– Всему свое время, – сказала Кэтрин, нахмурившись. Этель пожевала губами и скривилась.

– Время и прилив никого не ждут. Ни мужчин, ни женщин, – многозначительно добавила она.

Оливер осторожно подул на угли, и вскоре тонкие язычки пламени с треском лизнули хворост. Оставив их разгораться, рыцарь извлек из угла комнаты сверток и вручил его Этель.

– Что это?

– Твой подарок на Двенадцатую ночь. Вручаю сейчас, чтобы исправить настроение. Извини, что не дали тебе лечь в постель минувшей ночью.

– Я не подкупаюсь, – хмуро глянула на Оливера старуха, но тут же принялась распаковывать сверток, отмахнувшись от наклонившегося, чтобы ей помочь, рыцаря со словами: – Сама справлюсь.

Кэтрин обреченно возвела глаза к потолку и поставила на огонь котелок. Этель всегда ворчит по утрам, но сегодня это было что-то невероятное.

Оливер купил старой женщине длинную зеленую накидку из тонкой мягкой шерсти. Она была теплее плаща, потому что надевалась через голову, при этом складки ткани закрывали и грудь, и спину. Кроме того, отпадала необходимость бороться с заколкой.

– Очень нужно было разоряться на всякие излишества для меня, когда твой собственный плащ больше напоминает сито, – пробурчала Этель, но глаза ее вроде бы слегка блеснули.

– Графиня обещала подарить мне плащ на Двенадцатую ночь, – пожал плечами Оливер. – Кроме того, за участие в эскорте королевы мне выплатили еще одно дневное содержание. Не заглядывай дареному коню в зубы.

– Ладно, мальчик, тогда спасибо. Но все же у тебя больше денег, чем разума.

– А у тебя больше гордости, – парировал Оливер и на этот раз заставил-таки Этель сидеть тихо, пока раскалывал застежку на ее плаще и бережно набрасывал мантию.

Здоровая рука Этель скользнула по мягкой зеленой шерсти.

– Твой отец гордился бы тобой, – тихо проговорила старуха. – Он никогда не скупился по отношению к тем, кого кормил и одевал, упокой Господи его душу.

– Аминь, – сказал Оливер, но про себя подумал, что вряд ли душа его отца найдет успокоение, пока в его замке сидит чужестранный наемник. Каждый раз, когда захватчик входит в церковь, он попирает ногами камень на его могиле.

Над водой в котелке начал подниматься пар. Кэтрин приготовила на всех напиток из бузины и шиповника, подслащенный медом. Этель сделала первый глоток согревающего питья, вздохнула и закрыла глаза.

– Сказать вам, почему я превратилась в такую сварливую старуху?

– Я не заметил особого превращения, – начал было Оливер, но тут же посерьезнел, потому что Этель резко подняла веки и послала в его сторону предостерегающий взгляд. – Наверное из-за нас с Кэтрин, потому что мы украли твою кровать и стали любовниками?

– Глупости, – покачала головой Этель. – Я надеялась на это с того самого дня, когда ты рассказал мне о ней. Иногда приходилось прилагать массу усилий, чтобы попросту не столкнуть ваши упрямые лбы друг с другом. Нет, меня вывел из себя твой глупый молодой напарник.

– Гавейн?

– Вот именно, Гавейн, – выразительно подтвердила Этельреда. – Он спал с одной из женщин графини и сделал ей ребенка.

У Оливера буквально упала челюсть. Он уставился на старуху широко раскрытыми глазами. Кэтрин тоже.

– Это Рогеза де Бейвиль? – спросила она, перестав подкладывать на решетку овсяные лепешки.

Этель прищелкнула языком.

– Видела их вчера поздно вечером. Они цапались как кошка с собакой. Она старалась призвать его к ответу, а он и слышать ничего не желал. Насосался, правда, как селедка соли, только это не оправдание, чтобы вести себя так с девочкой: бросить ее на колени в снег, да еще назвать нехорошим словом. Может, она и слишком задается, но все же заслуживает лучшего обращения, чем такое.

Оливер вздохнул.

– Я поговорю с ним сразу после завтрака, но не знаю, поможет ли. Тебе известно, какого взгляда он придерживается относительно женщин.

– Говорить без толку, – кисло заметила Этель. – Лучше возьми его за шкирку и сунь головой в ближайшую поилку для лошадей. Это ему пойдет на пользу.


Гавейн уставился на Оливера тусклыми глазами.

– Не твое дело, – с вызовом проговорил он. – Я всего лишь твой напарник, а ты не лорд.

Дыхание молодого человека было кислым и тяжелым. Он еще не протрезвел.

В зале то и дело слышались стоны: люди постепенно приходили в себя после попойки. Завтра будет то же самое, на следующее утро тоже, и так вплоть до двенадцатого – последнего дня рождественских праздников.

– Будь я лордом, то велел бы исполосовать тебе всю спину, – холодно заметил Оливер. Они сидели за столом около дверей. Холодный сквозняк шевелил тростник на полу и немного отгонял застоявшийся винный запах – Рогеза де Бейвиль – не продажная девка из деревни, которой можно швырнуть монетку и выкинуть из головы. Она входит в число прислужниц графини.

– Знаю, – раздраженно буркнул Гавейн и запустил пальцы в волосы.

– Судя по тому, что Этель услышала вчера вечером, сомневаюсь.

– Слушай, она просто преследует меня, – нетерпеливо махнул рукой Гавейн – Господи, да она даже влила мне в питье любовное зелье, которое делает старая ведьма. Слушай, – тут он свирепо уставился на Оливера. – Если ты будешь приставать, я заявлю, что меня околдовали. Тогда посмотрим, что будет с прежней повитухой и ее молодой помощницей.

Кровь ударила Оливеру в голову. Он схватил Гавейна за тунику и повернул к себе.

– Если что-нибудь случится с Этель или Кэтрин, ты ответишь мне. Кровью. Раз не умеешь отличить, где честь, а где бесчестье, я не желаю, чтобы ты сопровождал меня!

Бросив Гавейна обратно на скамью, он быстро вышел из зала на свежий воздух и прислонился к стене замка. Рыцарь тяжело дышал, пытаясь смирить гнев.

Когда Гавейн трезв и занят делом, ему без раздумий можно доверить жизнь. Но в часы отдыха, да еще за чаркой, его моральные качества исчезают с потрясающей скоростью. Обычно все совершенные глупости удавалось поправить с помощью горсти серебра и исповеди, но сделать Рогезе де Бейвиль ребенка, а затем прогнать ее – нечто совершенно иное. Как и мелочная, злобная угроза в отношении Этель и Кэтрин. Оливер не был уверен, что сможет простить ее Гавейну.

Молодые оруженосцы и пажи графа уже носились по двору и кидались снежками. Рыцарь обратил на них внимание, когда немного успокоился: по всем направлениям летают снежные комки, отовсюду раздаются веселые крики. Томас Фитц-Рейнальд и Ричард бегают вместе со всеми. Рядом с мальчиками прыгает слегка подросший рыжий щенок, ловит пролетевшие мимо снежки и давит их черными челюстями. Когда Оливера заметили, его немедленно атаковали и ребята и молодой пес. Рыцарь тут же слепил снежок и решительно ввязался в бой, чтобы выплеснуть из себя остатки раздражения, но наконец поднял руки под градом снежков и запросил пощады.

Щенок с лаем прыгнул на него, царапая тупыми когтями. Ричард схватил пса за ошейник и заставил сесть.

– Его зовут Финн, – сообщил он. – Граф Роберт подарил мне его на Рождество. Ему даже разрешили спать вместе со мной в комнате для оруженосцев.

Оливер с должным восхищением осмотрел щенка, похлопал по густой золотистой шкуре и вытер облизанные молодым псом руки о плащ. Собаки в замке, конечно, нужны, но он не особенно любил их. Гораздо больше рыцарю нравились независимые кошки, которые находили себе кров в кухнях и стойлах, а иногда в качестве домашних любимцев пробирались и в комнаты. Однако, раз Роберт подарил мальчику щенка, значит, он очень серьезно относится к связывающим их узам крови.

Ричард повернулся было, чтобы вновь присоединиться к игре, но задержался и нерешительно оглянулся на Оливера.

– Ты сходишь со мной потом на могилу матери, чтобы положить туда венок из остролиста?

Оливер был тронут.

– Конечно, мальчик. Я рад, что ты подумал о ней.

– Это мой долг, – пожал плечами Ричард, но все же добавил. – Я не хочу, чтобы ей было одиноко.

В голосе мальчика проскользнули нотки, которые сказали, рыцарю гораздо больше, чем любые слова.

– Мы вместе помолимся о ней. – Он сжал плечо Ричарда. – Если бы она была здесь, то очень гордилась бы тобой.

Ричард кивнул, смущенно потупился – он не привык к такому обращению, – отступил на шаг и побежал к остальным. Щенок весело прыгал рядом с ним.

Оливер поглядел ему вслед и зашагал через двор к жилищу Этель. Слова Ричарда о могиле матери напомнили ему об Эмме. Следит ли кто-нибудь за ее могилой, или время и новый лорд заставили забыть о ней, и холмик теперь совсем заброшен? Мысль эта причинила боль, словно чувство сиротства, но в то же время рыцарь ощущал, как жизнь струится по его жилам. Да и что иного можно было ждать после минувшей ночи? С высоко поднятой головой и улыбкой на губах Оливер приближался к маленькой хижине.


– Ты знаешь, как предохраняться? – осведомилась Этель как только Оливер ушел. – Я, конечно, не считаю, что он похож на этого молодого бездельника, но лучше не заводить ребенка до тех пор пока не убедишься, что ты действительно этого хочешь.

– Знаю, – Кэтрин постаралась, чтобы в ее голосе не прозвучала нотка раздражения. – Овечья шерсть или мох, смоченные в уксусе. Кроме того, не похоже, что Господь благословил меня плодовитостью. Я целых полтора года была замужем за Левисом, но мои месячные не запоздали ни разу.

– Хм-м. Ну, это не всегда вина женщины.

– Знаю. – Кэтрин провела пальцами по ткани красного платья, разглядывая ее выделку. – Но еще я знаю, что семя моего прежнего мужа было хорошим, потому что он сознался, что как-то сделал кухонной служанке в Чепстоу ребенка. Правда, у нее случился выкидыш на третьем месяце. – Она подняла голову и печально посмотрела на Этель. – Ему трудно было устоять перед хорошеньким личиком, да и сами красотки сильно не оборонялись. При желании он мог причаровать даже птичку на ветке.

Глаза Кэтрин внезапно защипало. Как глупо печалиться по Левису, ведь надо радоваться, что у нее есть Оливер!

– Забудем о прошлом, – сказал она, решительно тряхнув головой. – Я не забуду про твой совет и буду очень осторожна.

Молодая женщина украдкой вытерла глаза, однако Этель это заметила.

– Такой человек не стоит слез, – сказала она.

– Я не плачу. Это дым от огня.

– Вот именно, – многозначительно согласилась Этель. Кэтрин поневоле заерзала на своем стуле.

Не дождавшись ответа, старуха прищелкнула языком.

– Ладно, скажи тогда, Оливер принесет свой тюфяк сюда или ты перейдешь к нему?

– Пока рано решать, – вскинулась Кэтрин. Ей не хотелось, чтобы ею руководили или подталкивали. Свободный выбор или ничего! Между ней и Оливером были уважение, взаимная склонность, близость, откровенное влечение, но все это слишком ново, слишком поспешно.

Наверное, на лице молодой женщины отразились эти мысли, поскольку Этель перестала подзуживать и сказала только одно:

– Ты – дочка, которой у меня никогда не было. Мне хочется видеть тебя устроенной и счастливой.

– Я уже устроена и счастлива… мама.

Этельреда устало улыбнулась и потрепала Кэтрин по щеке.

– Пожалуй, я немного отдохну.

С этими словами старуха направилась на свое ложе.

Кэтрин смотрела ей вслед со смешанным чувством некоторого облегчения, любви и заботы. Этель угасает. Они обе знали это, но старая женщина никогда не призналась бы, что каждый день все больше становится похож на борьбу. Она тоже упряма. В этом отношении они действительно словно мать и дочь.

Кэтрин наклонилась вперед, чтобы поправить огонь и подкинуть в него еще два полешка. Вход закрыла чья-то тень. Молодая женщина подняла глаза, готовясь приветствовать Оливера или Годарда, но с некоторым испугом поняла, что в дверном проеме стоит совершенно другой мужчина. Прежде она его не видела, поскольку практически не обращала внимания на наемников графа, разве что старалась держаться от них подальше.

Он был выше Оливера, волосы и борода густые, черные. Борода слегка тронута сединой. Уголки глаз красиво подчеркнуты небольшими морщинками, губы тонкие, жестокие, чувственные. Он был в стеганом гамбезоне, надетом на тунику из очень тонкой синей шерсти. Подол туники обшит красной с золотом лентой. Узор казался знакомым, но в Бристоле – несколько изготовителей тесьмы, у которых личные цвета и орнаменты.

Кэтрин встала и стряхнула с рук кусочки коры.

– Чем я могу помочь вам, сэр?

Обычно к ним с Этель обращались женщины. Солдаты появлялись редко, чему Кэтрин была очень рада. Рост незнакомца и то, что он смотрел на нее, как на кусочек, который надо проглотить, угнетали.

Мужчина показал забинтованную правую руку.

– Меня укусила собака, и рана воспалилась. Я слышал, что ты лучшая знахарка в Бристоле.

– Собака? – Кэтрин показала жестом, что он может войти, хотя сделала это очень неохотно.

– Одна из сук в зале. – Мужчина переступил через порог, огляделся и сел у огня. Медный кончик ножен царапнул устланный камышом пол. Этель на своем ложе не шевельнулась.

– Давно?

– Вчера вечером.

Он посмотрел на нее. Взгляд лип, как масло.

Кэтрин хотелось сказать, что она не может помочь ему и попросить уйти, но она ведь даже еще не видела раны. Это прямая ложь. Кроме того, она чувствовала, что выгнать его окажется гораздо труднее, чем впустить. Оставив свои чувства при себе, молодая женщина попросила показать руку и развернула грубую тряпку. Рукав туники был отделан той же тесьмой, что и подол. Кэтрин снова кольнуло ощущение, что она видит что-то знакомое.

Это была рука наемного солдата: огрубевшая почти до состояния сапожной кожи и с мозолями от рукояти меча. Но сейчас на ней пылал здоровый укус. Зубы вошли глубоко, рана вспухла и покраснела. Укус не был похож на собачий, но Кэтрин предпочла придержать язык.

– Нужно промыть, – сказала она, – а затем смазать бальзамом.

Воин махнул в знак согласия. Молодая женщина повернулась к нему спиной, чтобы взять все необходимое, но она знала, что он следит за ней, словно волк за очередной жертвой.

– Я думал, что все знахарки – старые ведьмы, – сказал солдат, когда она вернулась к нему и раздвинула рваные края раны, чтобы как следует промыть воспаление крепким раствором соли. Мышцы ладони напряглись от боли, но лицо ничего не отразило.

– Теперь вы знаете, что это не так. – Тон Кэтрин был таким же резким, как и ее движения.

– О, да. Теперь знаю.

Плотно сжав губы, Кэтрин втирала бальзам в рану. Она уже была твердо уверена, что никакая собака его не кусала. Отпечатки зубов, форма укуса – совсем не такие. Молодая женщина завязала рану свежей тряпкой и тщательно закрепила концы.

– Постарайтесь держать руку в чистоте, а то загноится. Солдат сжал ладонь.

– Сейчас затишье; мне некоторое время не придется браться за меч… по крайней мере, за железный. – Он поднялся на ноги и буквально навис над Кэтрин. – Ну-с, госпожа знахарка, сколько я тебе должен?

– Полпенни. Это обычная цена. – Кэтрин сглотнула. Ей была ненавистна подобная близость.

– Полпенни, – повторил он и вынул монетку из кошелька. – Только держу пари, что я не обычный покупатель, лапочка. Раз уж сейчас Рождество, полагаю, тебе следует еще и подарочек.

Кэтрин уже догадывалась, что последует дальше, и в тот момент, когда солдат сделал шаг вперед, быстро отступила и схватила железную кочергу, прислоненную к треножнику.

Он изумленно уставился на нее, затем искренне расхохотался:

– К чему столько шума из-за одного маленького поцелуя? Я дам тебе за него еще полпенни.

– Я продаю снадобья, сэр, а не себя, – холодно произнесла Кэтрин.

Наемник фыркнул.

– Каждая женщина имеет свою цену.

– Меня вы купить не сможете. – Молодая женщина покрепче сжала кочергу.

Он снова расхохотался, но на этот раз весьма неприятно.

– И что же, по-твоему, ты сумеешь мне сделать этой палочкой? Учти, я могу сломать тебе запястье в один момент, если только захочу.

В этот момент Кэтрин увидела, что к хижине приближается Оливер, а за ним движется массивная фигура Годарда с топором для колки дров на плече, и даже ослабела от огромного облегчения. Наемник тоже почувствовал, что за его спиной кто-то есть и резко обернулся, однако, к испугу молодой женщины, он не только не выразил никакой тревоги, а раскрыл объятия и сердечно заключил в них Оливера, похлопав напоследок по спине.

– Паскаль, чертов сын! Куда ты запропал?

Кэтрин отметила, что Оливер ответил на приветствие с гораздо меньшей охотой: он весь как-то напрягся, улыбка на его лице застыла. И все же это была улыбка.

– Никуда. Я отлучался по делам. А ты, Рэндал? – Его глаза встретились с глазами Кэтрин, и та чуть заметно покачала головой.

Наемник пожал плечами.

– Меня укусила собака, вот и пришлось заглянуть к этой девчонке. – Он усмехнулся. – Она окатила таким же холодом, как дырка в уборной среди зимы. Представляешь, пригрозила кочергой, когда я вежливо предложил ей рождественский поцелуй.

– Это была не вежливость, а оскорбление, – с отвращением проговорила Кэтрин.

– С чего бы? Любая хорошенькая женщина надеется, что ее поцелуют не один раз и не только под омелой. – Рэндал послал ей горящий взгляд и усмехнулся.

Оливер обогнул его и встал рядом с Кэтрин. Годард принялся рубить дрова, поглядывая одним глазом за тем, как развиваются события.

– Только не эта женщина, – сухо сказал Оливер. – Предупреждаю, что она находится под моей защитой, и ее жизнь принадлежит мне.

Наемник уставился на рыцаря сузившимися глазами. Оливер ответил ему холодным взглядом. Воздух между двумя мужчинами словно загудел от напряжения, однако чуть погодя де Могун опять пожал плечами.

– А твоя жизнь принадлежит мне, Паскаль. Или ты начал забывать дорогу в Иерусалим?

– Я ничего не забываю, но не хочу, чтобы ты напоминал мне о долге из-за любой мелочи или пустой фантазии. Если тебе нужна женщина, в Бристоле их достаточно.

– А эта слишком хороша для меня, ты хочешь сказать?

– Я говорю, что ты ей, похоже, не нужен.

– Женщины никогда не знают, что им нужно, – насмешливо произнес наемник, очередной раз пожал плечами и выдавил из себя белозубую улыбку. – Сегодня день Святого Стефана, именины нашего возлюбленного короля, если только он когда-либо сможет им стать. По этой причине я не стану с тобой ссориться. Кроме того, у меня рука не совсем в порядке.

Оливер не спускал с де Могуна тяжелого взгляда.

– Но предупреждаю, – Рэндал покачал указательным пальцем. – Брать под свое крылышко всех встречных и поперечных – опасное занятие, особенно если предпочитать им старых товарищей, которым обязан собственной жизнью.

– Я привык к опасностям.

Усмешка де Могуна стала презрительной. Он покачал головой и повернулся, чтобы уйти.

– Ты всегда был праведным дураком, Паскаль. Ни одна женщина, даже лежащая на спине, этого не стоит. Когда придешь в себя, заглядывай. Разопьем вместе бутыль в «Русалке». – Рэндал слегка коснулся рукой головы в знак прощания. – Поскольку я всегда отличался великодушием, то, так уж и быть, оставляю тебя в покое с твоей овечкой.

С этими словами наемник развязно и беспечно зашагал через двор.

Кэтрин содрогнулась.

– Кто это, Оливер? Рыцарь поморщился.

– Помнишь, летом я рассказывал тебе об отряде наемников, который набрел на нас, когда мы рыли могилы в Пенфосе, и остановился, чтобы помочь? Так вот, это их главный, Рэндал де Могун.

– Тот, кто спас тебе жизнь в Святой Земле? – Кэтрин очень живо помнила тот разговор, который едва не закончился ссорой, потому что Оливер защищал репутацию де Могуна. Он тогда рекомендовал не судить опрометчиво. Теперь у нее появилась возможность познакомиться с этим человеком, однако поводов для похвал не прибавилось.

– К несчастью, да – Взгляд рыцаря посуровел. – С годами он не стал лучше. Когда я познакомился с ним, он не был таким грубым.

– Есть в нем что-то знакомое, – пробормотала Кэтрин, нахмурившись. – Но я никак не могу вспомнить, что именно, и это меня мучает.

– Он служит графу с середины лета и, как и я, постоянно в разъездах. Возможно, ты видела его мимоходом. Больше он тебя не потревожит, обещаю.

Кэтрин невесело улыбнулась.

– Очередное из твоих обещаний?

– Разве я не исполняю их?

Рука Оливера обвилась вокруг ее талии и потихоньку привлекла поближе. Затем он разгладил кончиком пальца морщинку на лбу и поцеловал молодую женщину, почувствовав, как губы ее невольно сложились в улыбку. Мир на мгновение исчез.

Кэтрин прижалась к Оливеру, стараясь заглушить тревогу физической близостью. Вскоре оба часто задышали и им стало жарко. К несчастью, под рукой не оказалось кровати; оставалось разве что попробовать отыскать свободный стог сена. День был слишком холодным, чтобы заниматься любовью у стены или расстелить плащ где-нибудь в поле. По молчаливому согласию они отпрянули друг от друга. Оливер опустился на стул Этель перед огнем и усадил молодую женщину к себе на колени. Она шаловливо поерзала, он сжал ее ягодицы, но на этом их игра и кончилась, потому что оба помнили о спящей старухе. Вряд ли Этель была бы шокирована их поведением, но ей требовался отдых, и обоим очень не хотелось будить ее.

– Ты говорил с Гавейном? – Кэтрин соскользнула с колен Оливера, чтобы налить две чаши меда.

– Да, – вздохнул рыцарь, – но практически без толку. Он все еще пьян и просто не стал слушать. Договорился даже до того, что если я буду приставать, то пойдет и донесет, что его околдовали с помощью снадобья Этель.

– Но это же неправда! – Кэтрин метнула взгляд через плечо, но Этельреда крепко спала, натянув одеяло до самых изрезанных морщинами щек. – В ее любовных напитках нет ничего, что может околдовать. Это просто вода, вскипяченная с розовыми лепестками и корицей. Какая чепуха!

– Это зависит от веры, – возразил Оливер. – Я предупреждал ее, что такими вещами опасно заниматься.

– Ты думаешь, что Гавейн верит? – коротко спросила Кэтрин.

– Нет, конечно. Просто это удобный предлог, чтобы уйти от ответственности за свои поступки. – Он принял из ее рук чашу и устало махнул. – В нем говорило вино. Я в свою очередь пригрозил ему смертью и сказал, что о нем думаю. Посмотрим, будет ли от этого толк, когда он протрезвеет, или все сойдет как с гуся вода.

Кэтрин ужасно хотелось снова устроиться на коленях Оливера, но она устояла перед искушением, села на солому у его ног, сжала руками теплую чашу, уставилась на жар в очаге и тихо сказала:

– Мне жалко Рогезу.

– Я думал, она тебе не нравится. Кэтрин перевела взгляд на Оливера.

– Но разве я не могу просто ей посочувствовать? Согласна, мы никогда не были подругами, но ненависти к ней я тоже не испытываю. Скорее всего, графиня Мейбл отошлет ее в монастырь, чтобы она родила там ребенка и искупала свой грех до конца жизни. Если у Рогезы нет призвания к монашеству, ее жизнь превратится в ад. – Молодая женщина покачала головой и скривилась, словно сладкий мед внезапно превратился в уксус. – Такие мужчины, как Гавейн, сначала идут на поводу у своих желаний, а думать начинают только потом… если вообще начинают. Я немного знаю этот тип… Мой муж слегка напоминал Гавейна.

Лицо Оливера помрачнело. Кэтрин некоторое время непонимающе смотрела на него, затем догадалась, что он принял ее слова на свой счет.

– Глупый! Я не считаю тебя таким! – воскликнула она. – Да, мы тоже пошли на поводу у своих желаний, но ведь по взаимному согласию! И ведь ты по-прежнему уважаешь меня!

Плечи рыцаря слегка приподнялись.

– Клянусь жизнью. Но я хочу, чтобы другие тоже знали об этом уважении. Как я могу наставлять на путь истинный Гавейна, если сам не следую им? – Он прокашлялся и напряженно спросил. – Кэтрин, ты станешь моей женой?

По спине молодой женщины пробежали мурашки от радости, смешанной с испугом. Ей хотелось согласиться, хотелось ответить отказом, и поэтому просто перехватило дыхание. Повисло тягостное молчание.

Кэтрин прикусила нижнюю губу, пытаясь подобрать такие слова, чтобы он смог понять…

– Я вышла замуж за Левиса зимним утром, таким, как это, – произнесла она наконец. – Мне не хотелось бы, чтобы второе венчание напоминало первое.

Оливер нахмурился.

– Мне не следовало тебя спрашивать.

Она почувствовала, что он собирается встать, и быстро обхватила его ноги рукой. В горле пересохло.

– Может быть, не так быстро… Хотя я могу понять, почему ты торопишься.

– Итак, ответ «нет»?

Какой страшный, лишенный выражения голос! Она обидела его, хотя совершенно не собиралась! Оливер не виноват в той единственной причине, которая у нее есть для отказа.

Кэтрин глубоко перевела дух и сказала:

– Клянусь, что перед следующим Рождеством, в любое время года, кроме зимы, я стану твоей женой. Этого достаточно?

Она допила мед, снова вскарабкалась на колени к рыцарю и обвила руками его шею, чувствуя, что одних слов тут мало.

В следующее мгновение он тоже обнял ее, расплескав мед из чаши и прильнув лицом к ее горлу.

– Более чем достаточно. Я уж решил, что ты собираешься отказать мне.

Кэтрин судорожно рассмеялась и запустила пальцы в густые волосы на его затылке.

– Я могла растеряться, но это еще не повод совсем лишиться рассудка! За наше будущее! – Она отпила глоток из его чаши.

– За наше будущее, – повторил Оливер и поднес чашу ко рту тем краем, где ее коснулись губы Кэтрин.


В тот же день они навестили могилу Эмис, чтобы помолиться и украсить ее зеленью. Ричард положил на холмик венок из остролиста и перекрестился. Он вырос с лета, лицо несколько удлинилось, нос приобрел четкие очертания и стал очень похож на нос старого короля. В движениях появилась уверенность. Ричард больше не был растерянным, обиженным ребенком. Он превращался в юношу на пороге самостоятельности.

Снег искрился в морозных сумерках. Кэтрин дрожала под своим теплым плащом, глядя на могилу прежней госпожи. Она сама не знала, почему, но воспоминание о Рэндале де Могуне мешало ей молиться и портило меланхоличную красоту тихого кладбища. Оливер взял Кэтрин за руку и сжал ее. Она благодарно ответила пожатием на пожатие и подступила чуть ближе к человеку, присутствие которого придавало ей уверенность.

ГЛАВА 14

Остальные двенадцать дней Рождества промелькнули в угаре празднеств и пиров. Двор графа Роберта предавался неистовому веселью, чтобы забыть на время о тяготах зимы. За каждым столом двенадцать персон ждали двенадцать перемен блюд: сначала тонкие ломти хлеба и запеченные в тесте яблоки, затем различные яства из рыбы и мяса, а в заключение – неизбежный жареный кабан. Кульминацией был роскошный сладкий пирог, искусно выполненный в форме бристольского замка, подножие которого по краям блюда окаймляли прихотливые реки Эйвон и Фрома из голубоватой миндальной пасты.

Каждый вечер Оливер и Кэтрин ели до тех пор, пока были в состоянии хоть что-нибудь проглотить, а потом присоединялись к бурным играм в зале: жмурки, салки, чехарда. Они танцевали вокруг праздничного яблоневого дерева в центре, смеялись над рождественскими пантомимами и фокусами жонглеров.

Иногда парочка ускользала в самый разгар пиршества, чтобы побыть в одиночестве и заняться любовью. Приют им давала комнатка Этель, когда хозяйка отсутствовала. Если же старая повитуха была дома, то к услугам влюбленных были сеновалы и коровники. Еще они уезжали верхом по покрытым снегом дорогам за город, а однажды даже присоединились к дворцовой охоте, но из-за царившей там сутолоки долго не задержались и после первой бешеной скачки свернули в сторону, на тихие, нетореные лесные тропинки, подальше от громкого лая псов и речитативов охотничьих горнов.

Они ехали мимо могучих черных стволов, и их дыхание белыми клубами поднималось в морозный воздух. Плащ Оливера ярко синел, темно-красное платье Кэтрин и ее алые чулки горели на фоне хрустящего снега, как кровь. Только следы диких животных – элегантная цепочка лисьих лап да заманчивые для любого охотника отпечатки копыт одинокого оленя – указывали на присутствие живых существ.

На краю обрыва Кэтрин с Оливером натянули поводья, чтобы полюбоваться извилистой серой лентой реки. За руслом тянулись поля, на которых кое-где чернели заросли орешника и граба. Вполне обычный, застывший под зимним холодом пейзаж, но сама эта спокойная неподвижность делала его прекрасным. Кэтрин глубоко втянула в себя прозрачный воздух и вздохнула от удовольствия.

Оливер стянул рукавицу из овчины, сунул руку под плащ и достал из поясной сумки маленький мешочек.

– Протяни правую руку, – велел он.

Не сводя взгляда с мешочка, Кэтрин тоже сняла рукавицу и подчинилась.

– Несколько дней тому назад я говорил с ювелиром, – продолжил рыцарь. – Этот человек искусен в ирландском плетении. Несмотря на праздник и свою занятость, он пошел мне навстречу и сделал вот это. – Оливер вытряхнул на свою ладонь золотое кольцо, искусно свитое из проволоки в форме тройного узла, и робко продолжил. – Я освятил его у капеллана графа. Это обручальное кольцо, если хочешь, или подарок на Двенадцатую ночь, если не согласна.

С этими словами рыцарь надел ей кольцо на средний палец.

Кэтрин почувствовала, как на ее глаза наворачиваются слезы. Единственные кольца, которые у нее были, подарил Левис в день венчания, но они прятались под рукавицей на левой руке, и Оливер прекрасно знал об этом. Молодая женщина была тронута до глубины души.

– Оно такое красивое, – шепнула она. – И прекрасно подходит.

Оливер усмехнулся.

– Что до этого, то приходится сознаться: я измерил твой палец кусочком веревки, пока ты спала.

Кэтрин едва слышно всхлипнула и отвернулась, чтобы стереть слезы. Ее горло сжималось от счастья. Недавно отлитое золото сверкало под зимним солнцем.

– Я не могу подарить тебе ничего похожего, – проговорила она.

– Ты уже подарила мне гораздо больше. Ты обещала стать моей женой, и лучшего подарка мне не надо.

Он склонился в седле, чтобы поцеловать ее. Их губы, которые покалывало от холода, встретились, и дыхание слилось в одно белое облачко.

Легкими, почти неслышными шагами среди деревьев мелькнула лань и выскочила за спинами целующихся на край обрыва. Ее густая зимняя шубка казалась золотисто-красной. Под красивым мехом тяжело ходили ребра, в карих глазах застыл ужас. В воздухе слышался отрывистый лай собак.

Кэтрин слегка охнула и оторвалась от Оливера, чтобы посмотреть на лань. Ей нравился аромат жаркого из дичи, но сейчас, когда животное еще боролось за свою жизнь, она всем сердцем желала ему спасения.

Лань на мгновение застыла на самом краю, перебирая точеными копытцами и беспокойно поводя ушами, потом собрала все свои силы и огромными прыжками кинулась вниз, взметывая искрящийся снег. Достигнув подножия, она, даже не замедлив движения, кинулась в серую воду и быстро поплыла.

Кэтрин стиснула новое кольцо сжатыми пальцами другой руки, погоняя красивого зверя мысленным приказом. Лань плыла, высоко задрав голову и рассекая волны грудью. Вот она достигла другого берега, вскарабкалась на него, встряхнулась так, что полетели брызги, и полетела по полям в направлении дальнего леса.

– Она ушла, – перевел дух Оливер. Из его рта вырвалось белым облачком сдерживаемое дыхание. – Охотники ни за что не погонят своих собак и не полезут сами в эту ледяную воду.

Он тоже любил жаркое из дичи, но сегодня его сердце было на стороне лани, а не жареного мяса.

Тут на край обрыва примчались собаки и охотники, бестолково заметались в своем разочаровании, и Оливер с Кэтрин отправились домой. Им было довольно общества друг друга.


Единственное, что омрачало зимние радости, было продолжающееся отсутствие Рогезы де Бейвиль, которую никто не видел с самого Рождества. Поиски ничего не дали. Она оставила все свои платья и украшения, даже двойной теплый плащ – рождественский подарок графини. Несшие службу часовые ничего не видели. Она исчезла, словно земля расступилась и поглотила ее в одно мгновение.

Гавейн три дня был пьян в стельку и ни на что не реагировал, но затем протрезвел и, даже если и не раскаялся, то почувствовал себя виноватым. Он сходил к священнику, который назначил ему во искупление провести двенадцать дней на хлебе и воде и отпустил грехи. Однако Гавейн не успокоился. Он искал в городе, на причалах, в госпиталях для прокаженных и женских монастырях, но тщетно.

– Не могла же она просто исчезнуть, кто-нибудь должен был что-то видеть, – говорил он, расстроено качая головой.

Они сидели в зале вместе с Оливером. За ставнями свистел январский ветер, время от времени заставляя дым из камина идти прямо в комнату.

Оливер внимательно смотрел на своего молодого напарника. Его глаза были обведены черными кругами, веки набрякли, свидетельствуя о пьяных ночах, руки слегка дрожали.

– Ни в замке, ни в городе ее никто не видел. Кэтрин расспросила всех, кого только могла. Мне кажется, что тебе придется смириться с мыслью, что ее вряд ли удастся найти.

– Говори лучше напрямик. Ты считаешь, что она мертва, так? – Гавейн потянулся за бутылкой, которую они делили на двоих, и вылил остатки себе в чашу. Уже четвертую. Оливер выпил только две.

Оливер опер руку о подбородок.

– Думаю, что похоже на то. Тебе остается только молиться.

– Молиться! – фыркнул Гавейн. – По-твоему, если я время от времени встану на колени, она войдет снова в этот зал, будто никуда и не уходила?

Он опрокинул чашу в горло.

Оливер неодобрительно покачал головой и сделал движение, чтобы встать.

– Ты допьешься до полного идиотизма.

– Мне это нравится. – Гавейн процедил сквозь зубы мутный осадок на дне чаши. – И, кстати, помогает забыть о том, что хлопот эта девка доставила уже гораздо больше, чем стоит сама.

От необходимости вторично хватать за грудки своего напарника Оливера избавило появление Ричарда. Глаза мальчика горели.

– Лорд Оливер, вас немедленно вызывают к графу Роберту, – возвестил он, возбужденно переминаясь с ноги на ногу.

– Немедленно?

Это было уже интересно. Полчаса тому назад, когда они с Гавейном только сели за стол, Оливер краешком глаза заметил гонца. Человек явно проделал тяжелый путь: его одежда была покрыта грязью, а глаза покраснели от недосыпания. После короткой передышки игра, похоже, начиналась снова.

Гавейн взял свою чашу и отправился искать другую бутылку, а заодно и компанию. Он не любил проводить время в одиночестве.

Оливер знакомым маршрутом поднялся вслед за Ричардом по лестнице в покои графа. Ему было любопытно узнать, какие вести привез гонец, но расспрашивать мальчика рыцарь поостерегся. Паж, помимо всего прочего, обязан держать рот на замке, и Оливеру вовсе не хотелось искушать или подводить Ричарда, который старался ни в чем не отступать от своего долга.

Дверь в покои была открыта, стражник жестом пригласил войти. Граф находился в окружении других рыцарей и помощников. Двое писцов в сторонке яростно скрипели перьями по пергаменту. В тот момент, когда Оливер переступил порог, мимо него рысцой проскочил пожилой оруженосец, сжимая в руке скрепленный печатью свиток.

Оливер подошел к людям, окружавшим графа, и услышал конец фразы, точнее, слова «как можно быстрее» и «схватите его, пока он считает себя в безопасности».

– Милорд, вы посылали за мной?

Граф Роберт поднял глаза. Они гневно горели, лицо раскраснелось.

– А, Оливер, – отрывисто кивнул он. – Нужно, чтобы ты отправился набирать для меня людей. Поезжай в Уэльс и вдоль границы. Обещай столько, сколько потребуется, – в разумных пределах, конечно, – добавил граф, вскинув брови – Люди нужны срочно, буквально к завтрашнему дню. Всех, кого сможешь найти. Если у них будет оружие и лошади, тем лучше, но необязательно. Выезжай немедленно. Возьми с собой де Могуна. У него хороший глаз на подходящих людей.

– Де Могуна? – отпрянул было Оливер, однако, заметив выражение глаз графа, тут же добавил. – Да, сэр. Могу я узнать о цели?

– Мой зять вырвал линкольнский замок из рук Стефана и оставил в нем своих людей. Пока он вербует войска, чтобы усилить свои позиции, в замке остается Мэлди. Зять попросил меня о помощи. Без этого не удержать линкольнский замок, который по праву принадлежит ему. Я обещал, что приду к нему без промедления. Хоть Стефан и настоящий рыцарь, но я не собираюсь отдавать ему приданое моей дочери.

– Разумеется, милорд.

Оливер знал, что граф до безумия любит свою старшую дочь Мэлди. Она была замужем за Раннульфом, графом Честером, который владел северными болотами Уэльса, что превращало его почти в принца. До сих пор Раннульф оставался лояльным к Стефану, однако не слишком нуждался в его покровительстве: эта маскировка никогда особенно не удовлетворяла жадного до власти лорда Честера. Роберт и Раннульф глубоко уважали друг друга, но не испытывали слишком теплых родственных чувств. Связывали их Мэлди и желание расширить собственное влияние вдоль границ Уэльса. Переход Раннульфа на сторону королевы сделает эту связь еще крепче.

– Сколько у меня времени?

– Десять, самое большее – двенадцать дней. У Стефана город, у Раннульфа замок. Точнее, замок у Мэлди, – поправился граф с оттенком тревоги в голосе. – Раннульф поднимает вассалов в Северном Уэльсе, чтобы идти на Линкольн. Мне необходимо как можно скорее собрать войска. За деньгами – к казначею.

– Да, милорд, – Оливер поклонился, быстро покинул комнату и сбежал по лестнице в зал, на ходу прикидывая, что надо делать.

Схватив за шиворот Гавейна, он приказал ему немедленно бежать и собирать седельные сумки.

– Зачем? – открыл рот Гавейн, с трудом оторвавшись от чаши.

– Мы отправляемся в Уэльс. Хватит таращиться, мы выезжаем немедленно!

Гавейн вскочил на ноги и едва не потерял равновесие.

– В Уэльс?

– Да, набирать войска. Протрезвеешь в седле. Ступай! Гавейн ошарашенно повертел головой, встал покрепче на ноги и потянулся за плащом.

Оливер схватил со своего тюфяка запасные тунику и плащ и помчался к Этель предупредить, что уезжает по приказу графа. Попрощаться с Кэтрин он не смог, потому что она ушла в город принимать роды.

– Ты надолго? – спросила Этель.

Старуха сидела, скорчившись, у огня, в новой зеленой мантии. Руки, протянутые к теплу, непроизвольно дрожали.

– Не больше, чем на десять дней, но потом мы все выступаем к северу. – Оливер наклонился за фляжечкой меда и несколькими ячменными лепешками, которые так вкусно пекла Этель. – Передай Кэтрин, что я люблю ее, что очень хотел бы, чтобы она сейчас была здесь, что поговорю с ней, когда вернусь.

– Через десять дней или с севера?

– Через десять дней, я надеюсь, – ответил Оливер с недовольной гримасой, помахал рукой Этель и быстро зашагал к стойлам.


К приятной неожиданности для Оливера набор проходил гладко и хорошо. Рэндал де Могун мог быть несносен в лагере, но в походе его можно было со всей ответственностью назвать настоящим воином. Кроме того, он умел хорошо оценивать качества солдат и с помощью вдохновенных речей в смеси с материальными обещаниями привлек под знамена графа Роберта немало рекрутов. Его напор и бесшабашность, дорогое одеяние и резкие жесты удачно контрастировали с более сдержанным поведением Оливера. Люди видели, что в рядах графа Роберта найдется место для разных солдат. Те, которым не нравился Рэндал де Могун, могли спокойно поговорить с Оливером и принять более взвешенное решение.

– Мы хорошо поработали, – ухмыльнулся де Могун, когда они сидели у лагерного костра в последний вечер перед возвращением в Бристоль. – Граф наградит нас за такую толпу.

Оливер согласно кивнул, изо всех сил стараясь прожевать жилистую вареную баранину, которой они ужинали.

– Значит, Линкольн, а? – де Могун почесал бороду большим пальцем. – Богатый город, как я слышал, а горожанам так и надо за то, что поддерживают Стефана.

Его глаза оживленно заблестели.

Оливер сдался и выплюнул остатки мяса в огонь, где оно с шипением и сгорело.

– Война есть война, – сказал он, – только лично мне не доставляет радости жечь чужие дома и отбирать у людей последнее.

– Награда победителю, – покосился на Оливера де Могун. – На одно жалованье я не мог бы позволить себе ни такого меча, ни туники. Я рискую жизнью, поэтому только справедливо, если получаю кое-что взамен.

– В конце концов ничего не останется, – покачал головой Оливер. – Если осушить реку до дна, земля превратится в пустыню.

– Согласен, согласен, – улыбнулся де Могун. – Однако небольшой набег время от времени не повредит. Ты слишком чувствителен, Паскаль.

– Чем больше я вижу, тем чувствительнее становлюсь, – пожал плечами рыцарь, мрачно подумав про себя, что с некоторыми людьми все происходит в точности до наоборот.

Он сильно подозревал, что его товарищ испытывает наслаждение от грабежей и насилия. Может быть, именно это и заставило его стать наемником.

Де Могун фыркнул и потряс головой.

– Странный ты все-таки. Если бы ты пришел ко мне в числе прочих зеленых рекрутов, я посоветовал бы тебе остаться дома пасти овец.

Оливер невесело улыбнулся.

– Я был бы рад этому, – ответил он и под предлогом того, что нужно проверить лошадь, поспешил уйти от костра и от раздражавшего его общества.


Кэтрин возвращалась в замок с рынка с корзиной любимых Этель угрей, чтобы поддержать угасающий аппетит старой повитухи, когда услышала за своей спиной топот копыт. Она резко повернулась, прижала к груди корзину и отступила в сторону.

Впереди шел могучий гнедой жеребец, на нем сидел всадник в кольчуге, его широкий плащ развевался на ветру. На мгновение Кэтрин показалось, что она опять стоит в лесу Пенфоса и видит, как точно такой же отряд галопом врывается в ворота, только тогда первая лошадь была каштановой масти, на щите всадника был другой герб, сверкали обнаженные клинки. В следующий миг ужасное воспоминание улетучилось, но оставило по себе ощущение именно воспоминания, а не случайной игры воображения, и это заставило Кэтрин содрогнуться.

Серый боевой конь внезапно оставил ряд и устремился прямо к ней. Сердце молодой женщины замерло и снова бешено заколотилось, но теперь под наплывом совершенно других эмоций.

– Оливер! – воскликнула она.

Из-под забрала сверкнула его белозубая улыбка. За десять дней в походе подбородок снова скрылся под огненно-рыжей, как у викинга, бородкой. Рыцарь подскакал, нагнулся в седле и протянул руку. Кэтрин схватила ее, поставила свою ногу на его и, сверкнув красными шелковыми чулками, одним движением очутилась на крупе. Одной рукой она схватилась за кожаный пояс, а другой прижимала к себе корзинку с угрями.

– Кажется, мы уже где-то встречались? – шутливо осведомился Оливер. Его глаза перебегали с ее лица на корзинку, затем на красные чулки и обратно, словно не зная, где остановиться.

– Если бы мы встречались, я бы этого не забыла, – подхватила Кэтрин. В ее зрачках танцевали искорки.

– А вы помните?

– Меня можно заставить вспомнить.

Рыцарь рассмеялся и резко обернулся в седле, чтобы обнять ее, но тут же поспешно схватил поводья, потому что конь сделал скачок вбок. Кэтрин вскрикнула и со смехом еще крепче вцепилась в пояс.

Рэндал де Могун следил за игрой с легкой улыбкой на губах и презрением в глазах.

– Не знал, что твоя «защита» простирается так далеко, Паскаль, – шутливо заметил он, но в его голосе едва заметно прозвучала резкая нотка.

Оливер вернулся в строй, холодно поглядел на наемника и сообщил:

– С Двенадцатой ночи мы обручены. Кэтрин – моя жена, недостает только последнего благословения.

Кэтрин коротко глянула на де Могуна и опустила глаза. В этом человеке было нечто, заставлявшее ее трепетать. И дело не только в том случае, когда она перевязывала ему руку, а он пытался поцеловать ее.

– Примите мои поздравления, – по-прежнему шутливо склонил голову де Могун. – В первую же свободную минутку я выпью за ваше счастье.

Если он надеялся на приглашение сделать это за счет Оливера, то просчитался. Рыцарь, сохраняя на лице вежливое выражение, не позволил себя завлечь. Де Могун еще поболтался рядом с ними, специально чтобы вызвать раздражение, но наконец сдался и поскакал вдоль колонны, покрикивая на рекрутов.

На скулах Кэтрин заиграли розовые пятна. Она не знала, что ей спокойнее: видеть де Могуна или знать, что он где-то рядом.

– Да, – пробормотал Оливер, словно читая ее мысли. – Он волк. Очень воспитанный волк, который сидит у твоего огня и защищает тебя от других волков, а потом одним махом отгрызает твою руку, просто потому, что это в его природе.

– Я думала, он твой друг.

– Он был им в дни, когда я считал оправданным риск держать волка у своего огня и мне не о чем было заботиться.

– Что же, теперь тебе есть о чем заботиться, поэтому позаботься и о себе тоже, – откликнулась Кэтрин.

Она имела в виду не только де Могуна, хотя этот человек был достаточным поводом для беспокойства. Теперь, когда первая радость встречи миновала, молодая женщина вспомнила, что Оливер вернулся ненадолго, что очень скоро он опять окажется в пути, но на этот раз уйдет на войну.

– На этот счет можешь не беспокоиться, – с улыбкой и очень убежденно сказал рыцарь.

Когда они оба спешились во дворе замка, к ним подошел Гавейн.

– Есть новости, госпожа?

Кэтрин поспешно отряхнула свои юбки и непонимающе уставилась на него:

– Новости?

Гавейн прикусил губу и уточнил:

– О Рогезе.

Кэтрин покачала головой, невольно чувствуя жалость к юноше.

– Увы, нет. В городе не слышно ни слова.

Гавейн кивнул и, понурившись, пошел прочь. Оливер со вздохом посмотрел ему вслед.

– Не хотелось бы этого говорить, но поход – лучшее для него средство. Проветрится, придет в себя. Ему впервые приходится пожинать то, что он посеял.

– Весьма вероятно, что Рогезе тоже, – мрачно кивнула Кэтрин.

Оливер снова тяжело вздохнул:

– Да смилуется над ними Бог.

Он едва не добавил, что уверен в смерти Рогезы, но вместо этого схватил Кэтрин в объятья и крепко поцеловал.

– Я должен доложиться графу, поэтому не знаю, когда освобожусь. Оставь немного тушеных угрей и местечко у огня.

– Можно найти местечки и потеплее, – шаловливо сказала Кэтрин, – но только в том случае, если ты соскребешь эту щетину.

Рыцарь потер подбородок.

– Обещаю, если и ты обещаешь.

Кэтрин со смехом высвободилась из его рук и побежала готовить ужин.

Этель ждала ее.

– Итак, он вернулся, – заметила она, отодвигая свой стул от огня, чтобы Кэтрин могла приготовить угрей, которых только что поставила на пол.

– Откуда ты знаешь? Этель захихикала.

– Тебя выдает лицо. Кроме того, я видела лошадей во дворе.

– В эти дни во дворе всегда полно лошадей, – слегка пожала плечами Кэтрин, затем села на пятки и посмотрела на старуху. – Но он надолго не задержится. Я не хочу…

Голос изменил ей. Она молча повязала льняной фартук и взяла острый нож.

– Ты не потеряешь его, девочка. Я чувствую это здесь. – Этельреда прикоснулась к своей груди.

– Ты хочешь сказать, что молния не бьет дважды в одно место?

Кэтрин сняла кожу с угря резким сильным движением.

– Я просто знаю. Было время, когда я могла видеть в котелке с кипящей водой. Сейчас уже не могу: я потеряла этот дар после первого удара… Но иногда проскакивают былые искорки. Он вернется к тебе, не сомневайся.

Кэтрин молча продолжала чистить угрей, затем вытерла руки о фартук и очень внимательно посмотрела на Этель:

– Правда? Ты действительно видела?

Ее дыхание внезапно стало прерывистым. Этель перекрестилась:

– Клянусь Девой Марией. Он ехал на своем сером скакуне во главе процессии победителей. Я видела сверкающую корону и великое ликование.

Голос старухи затих, глаза потемнели, взгляд ушел вдаль.

– А что еще ты видела? – Этельреда не ответила. Кэтрин слегка потрясла ее. – Этель?

Старая повитуха вздрогнула и покачала головой.

– Что еще я видела? – невнятно пробормотала она. – Не помню. Все было смутно, а я устала. Знаю только, что тебе не надо бояться за благополучие Оливера в этом походе. Вот, дай ему это как талисман.

Старуха сунула руку под мантию и протянула Кэтрин один из своих прославленных узлов, прикрепленный к кожаному шнурку. Он был свит из трех прядей волос – черной, как вороново крыло, светлой, как пшеница, и рыжей, цвета темной меди.

Кэтрин озадаченно взглянула на Этель.

– Это мои волосы и волосы Оливера, хотя не знаю, откуда они у тебя. Но чья рыжая прядь?

Этельреда гордо выпрямилась на своем стуле.

– Моя. Или ты считаешь, что мои волосы всегда были цвета грязной овечьей шерсти?

– Нет… я…

– Было время, когда я могла посрамить цветом своих кос саму осень. – Старая повитуха наклонилась к своей сумке, трясущимися пальцами открыла ее и извлекла с самого дна сверток зеленого шелка. Внутри оказалась огромная, толщиной в руку коса цвета медных буковых листьев. – Я срезала ее, когда показались первые седые волосы. Лето было жарким, и волосы мне были не нужны. Все равно я носила плат. Иногда я брала прядку-другую для своих узлов, но не часто. Видишь, какая она еще толстая.

В голосе Этельреды звучала гордость.

При виде косы Кэтрин даже позавидовала ей. Она сощурила глаза и попыталась представить себе Этель в образе молодой женщины с блестящими рыжими прядями и летящей походкой.

– Наверное, ты была настоящей красавицей.

– У меня были поклонники, – махнула рукой Этельреда. – Скажу тебе кое-что еще. Такое, чего прежде никому не говорила. – Старуха понизила голос: – Оливер – мой внучатый племянник.

Кэтрин высоко подняла брови в немом вопросе. Этель кивнула.

– Я – незаконная дочь его прадедушки. Мать зачала меня в полях за праздничным костром, который жгут в середине лета. Это от нее у меня кривая улыбка. У старого лорда Осмунда были рыжие волосы, у моей матери, к счастью, тоже. Она сумела выдать меня за свою дочь от законного мужа, но я всегда знала, что отличаюсь от братьев и сестер.

– Выходит, вы родственники? – Кэтрин посмотрела на лежащий в ее коленях узел. – А прадедушка Оливера знал?

Этель пожала плечами.

– Он никогда обо мне не спрашивал, впрочем, мы никогда близко и не сходились. Иногда из замка приходили подарки: новая коза, когда наша померла, отрез льна на рубашку для меня. Он платил за моего брата Альберика, когда тот учился на священника в Мальмсбери. О родстве было известно, но оно никогда не признавалось, а после его смерти об этом просто забыли.

Старая повитуха бережно завернула косу в шелк и спрятала ее обратно в сумку.

– Зачем же ты мне рассказала об этом и именно сейчас? – спросила Кэтрин.

Этель пожала плечами.

– Может быть потому, что не хочу уносить этот секрет с собой в могилу.

Кэтрин с отчаянием воззрилась на нее. Ответом ей послужил серьезный взгляд Этельреды.

– Глупо не понимать, насколько я стала слаба. Я умею лечить и знаю, что поддается исцелению, а что нет. – Тут старуха улыбнулась и мягко покачала головой. – Этак ты не приготовишь еды до середины ночи.

Поняв намек, Кэтрин спрятала узел и снова взялась за угрей. Ей не хотелось думать о смерти Этель, но она видела правду столь же ясно, как и старая повитуха, и знание это было обоюдоострым мечом. Что лучше: жить в неведении или знать о том, что готовит будущее? С Оливером все будет хорошо, а Этель умрет.


Этель глядела в огонь, следя за тем, как танцуют язычки пламени, но они ей больше ни о чем не говорили, и она была рада этому. У старой женщины не было сил вникать в смысл их пророчеств. Они коварны, и это плохо. За сияющей короной и возвращением Оливера были темные извивы, грозящие разрушить будущее самых дорогих для Этель людей, и она знала, что не может сделать ничего, чтобы помочь им.

ГЛАВА 15

В прошлом Оливер всегда вспоминал Линкольншир как плоский, пропитанный водой, совершенно бесцветный под небом января край. Он словно снова видел болотистые дороги, по которым ковыляла, увязая в грязи, армия графа Роберта, чувствовал, как пахнет грязь, содрогался от всепроникающей морозной сырости, от которой немели тела и ржавели по ночам кольчуги. Вспоминал он и то ощущение подъема и мощи, когда армия Роберта соединилась с войсками Честера и двинулась неуклонным, неумолимым маршем на Стефана и Линкольн. Ни тяготы, ни холод не стали меньше, однако сознание того, что судьба повернулась лицом к ним, а не к Стефану, помогало переносить их.

У Линкольна соединенным армиям пришлось искать место, где можно пересечь защищавшие город реку Уитем и древний римский ров под названием Фосседайк. Проводник, местный крестьянин, клялся, что через ров есть мелкий брод, но когда они, чертыхаясь, пробрались по болотистой пойме, оказалось, что их ждут мутные потоки разлива. На другом берегу Стефан поставил небольшой заградительный отряд. Когда Роберт Глостер и Раннульф Честер подъехали к воде, чтобы измерить ее глубину, в них полетели град камней, комки грязи и отборная ругань.

Оливер натянул поводья и замерзшими руками нащупал в седельной сумке фляжку с вином. Герой был по самое брюхо покрыт вонючей болотной жижей и мало напоминал того гладкого, лоснящегося жеребца, который выступил из Бристоля меньше, чем две недели тому назад.

Оливер сделал глоток. Когда ароматное красное вино коснулось его неба, он подумал, что находится в пути уже целую вечность. Хотя было только еще Освящение свечей,[2] мирное Рождество сияло, как далекая звезда на быстро скрывающемся из виду горизонте. Взгляд рыцаря остановился на узле, прикрепленном к его ножнам. Кэтрин дала этот талисман в их последнюю ночь вместе, когда они лежали на сеновале над конюшнями, держа друг друга в объятьях и укрывшись плащами.

Мысль о молодой женщине согрела Оливера сильнее, чем потекшее по жилам вино. Он прикоснулся к узлу, словно это движение могло уменьшить расстояние между ними. В глаза бросилась ярко-рыжая прядь. Рыцарь невольно покачал головой. Как странно, что Этель действительно оказалась его родственницей. Он не знал ее в те годы, когда ее волосы были такого цвета, потому что родился, когда она оставила позади себя более сорока зим и пряди на ее голове приобрели песчано-серый оттенок. Интересно, обращался ли бы он с ней иначе, знай, что они состоят в кровном родстве? Оливер был рад, что до сих пор оставался в неведении. Долг крови отягчал бы долг вины. Гораздо проще быть обязанным старой женщине, которая когда-то жила на землях его рода. Рыцарь сделал еще глоток вина и поспешно спрятал флягу, потому что Майлс Глостер и еще один воин погнали коней в ледяные струи Фосседайка.

Люди Стефана на другом берегу смотрели на их приближение с мрачным предчувствием. Их лошади пятились и кружились. Когда люди графа Роберта кинулись в ров, они снова осыпали их камнями и грязью. В воздухе блеснуло копье и вонзилось между лошадьми, никому не причинив вреда. Прежде чем оно успело окончательно скрыться под водой, кто-то быстро нагнулся, подхватил его и швырнул обратно в людей Стефана. Оно глубоко вонзилось перед ними в грязь, словно грозное обещание. Одна из лошадей запаниковала, столкнулась с другой и заставила испугаться и ее. Потеряв остатки мужества, отряд Стефана дружно развернулся и бежал, чтобы поднять тревогу, оставив свой пост. Путь был свободен.

Оливер стиснул зубы и направил Героя в мутные потоки. Он знал, что будет плохо, но когда вода поднялась до подпруги и холодные брызги проникли под кольчугу и одежду, у него невольно перехватило дыхание. Он слышал, как Гавейн чертыхнулся по поводу ледяной ванны, когда его жеребец оступился и едва не уплыл. Любой человек, который падал с лошади или не мог удержаться на ногах, немедленно тонул: его тянули на дно вес кольчуги и промокшего поддоспешника.

Первые, кому удалось достичь противоположного берега, позаботились о канате, протянутом через ров, чтобы облегчить путь тем, кто осмелился нырнуть в доходящую до груди воду вслед за ними. Среди них оказалось много привыкших к переправам через глубокую воду уэльсцев: им было не в новинку пробираться по негостеприимным болотам. Они так ловко и мужественно преодолели переправу, что воодушевили своим примером менее опытных в таких делах англичан.

– Адская пасть! Я потребую за это двойную плату! – заявил Рэндал де Могун, пристроившись на своем гнедом скакуне, с копыт которого вовсю текла вода, прямо за Оливером. – Никто не говорил, что придется разыгрывать из себя рыбу!

– Если мы победим, то двойная плата тебе обеспечена.

– Да, только сначала придется победить, – фыркнул де Могун и отправился строить своих людей.

Оливер покачал головой и поехал к графу Роберту за очередным приказом.


Был день Освящения свечей – праздник Очищения Девы Марии, церемония, основанная на римском культе божества Юноны Фебруаты. Кэтрин снова принимала роды в городском квартале мыловаров, где они с Этель завоевали себе хорошую репутацию. Для Элайн Сапоньер это были уже седьмые роды; мальчик появился на свет легко и быстро и тут же возвестил о себе таким ревом, словно вместо легких у него стояли кузнечные мехи.

– Хороший мальчик, – улыбнулась Кэтрин, принимая его в подол – Вы, госпожа, могли бы обойтись и без повитухи.

– Мне говорили, что вы умеете делать роды легкими, – выдохнула Элайн с родильного ложа. – У него все пальчики на месте?

– Совершенно на месте. – Кэтрин бережно завернула младенца в полотенце и вручила матери.

Когда Элайн всмотрелась в гладкое, лишенное выражения личико новорожденного, по ее покрытому потом лицу пробежала целая буря эмоций.

– Он красивый! – всхлипнула она и расплакалась.

– Да, госпожа, – дипломатично отозвалась стоявшая на коленях Кэтрин, обрезая пуповину и удаляя послед.

Остальные женщины, обитавшие в этом доме, толпились вокруг, ворковали, то и дело дотрагивались до ребенка и обменивались всяческими замечаниями. Здесь были три тетушки, кузина и беззубая бабушка. Они пришли, чтобы помочь и засвидетельствовать свершившееся событие, превращая его таким образом в значительный общественный акт? Кэтрин уже успела привыкнуть к подобным собраниям, но пару раз ей все же очень хотелось заткнуть рот бабушке первой попавшейся тряпкой.

Одна из тетушек рысцой выбежала из комнаты, торопясь возвестить находящейся в ожидании мужской части, что на свет благополучно появился новый сын. Кэтрин проследила, чтобы мать обмыли, помогли взобраться на вновь застеленное семейное ложе и удобно обложили подушками.

Бабушка пошамкала беззубыми челюстями и потрепала повитуху по плечу:

– Не так уж плохо для молоденькой, которая сама никогда не рожала.

– Спасибо, – тепло поблагодарила Кэтрин.

– Я слышала о вас от госпожи Губерт из дома в конце улицы. Она уверяет, что вы со старухой очень умелые.

Кэтрин выдавила из себя улыбку и принялась складывать свои инструменты обратно в сумку. На этот раз понадобились только масло да острый нож.

– Но ты почему-то пришла одна, – не унималась бабушка.

– Моя наставница недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы идти в город, – ответила Кэтрин. – Годы и зима тяжело легли на ее плечи.

Она сжала губы. Этель чихала все утро и, несмотря на то, что сидела у самого огня, закутавшись в мантию и плащ, дрожала так, что было непонятно, как еще мясо держится на костях.

– Да, да. Мне самой уже три дюжины и еще десять зим, и кашель, как лай у собаки, – проговорила неотвязная старуха. – Точно говорю, иногда доходит до того, что, того и гляди, освобожу я свою постель как-нибудь утром.

Это было уже последней каплей. Кэтрин огляделась. Две тетушки купали младенца в серебряном тазу, а кузина прогревала его пеленки над жаровней с углем. Вдоль стен двигалась служанка, зажигавшая свечи с помощью специально предназначенной для этого длинной тонкой свечки. Кэтрин отметила, что это не обычные тусклые сальные свечи в виде веретена, а настоящие толстые восковые, вроде тех, какие горят в покоях графини.

Проследив за направлением ее взгляда, старуха проковыляла к нише в стене и вернулась с тремя гладкими, отливающими кремом свечками.

– Вот, возьми. Это тебе в честь благословенной Девы Марии, ведь сегодня ее праздник.

Кэтрин с удовольствием приняла дар. Она знала, насколько Этель любит восковые свечи. Всевозможные подарки, которыми наделяли повитух благодарные горожане, вообще были самой приятной особенностью их ремесла.

На улице царили серые февральские сумерки, холодный ветер обжигал лицо. Кэтрин натянула на плат капюшон и понадежнее закрепила застежку плаща, ее зубы стучали от холода. Колокол церкви Св. Марии у врат отзвонил полдень, к нему присоединились колокола собора Святого Петра. Молодая женщина подумала об Оливере. Интересно, что он сейчас делает? Трясется в седле с посиневшими от холода пальцами, или они уже добрались до места? Может быть, уже идет сражение? Две недели без всяких вестей серьезно нарушили душевное равновесие Кэтрин. Она постоянно грызла ногти и, несмотря на уверения Этель, что Оливер непременно вернется, не находила себе места от тревоги.

От стены дома Сапоньер отделилась темная фигура Годарда и незаметно пристроилась рядом с молодой женщиной, огромная и надежная, как шагающая стена. Кэтрин нравилось, что он рядом и что он молчит. Она так устала от разговоров ради разговора, когда жизненно необходимо, но и страшно, было только одно: получить известия об армии графа Роберта.

Они шли мимо собора Святого Петра вдоль берега реки. На поднявшейся от прилива воде плясали суда и шлюпки; в небе, словно жидкие обрывки облаков, вились чайки, вспарывая воздух резкими криками.

У замковой верфи стоял под разгрузкой небольшой, пришедший с моря ког, с него снимали ящики и бочки. Вполне обыденная сцена, и сначала Кэтрин практически не обратила на нее внимания, но, когда они с Годардом подошли поближе, оказалось, что никто не работает. Все люди столпились вокруг чего-то на земле. Один из более молодых грузчиков вдруг кинулся к воде, и его вырвало. Остальные прижимали ко ртам плащи и шапки.

Подчиняясь естественному любопытству, Кэтрин направилась к толпе. Наверное, там морская свинья или даже кит: эти создания изредка попадали с приливом в реку, вызывая всеобщее удивление, иногда смешанное с отвращением, если успевали умереть и их тела начинали разлагаться. Молодая женщина вытянула шею, пытаясь разглядеть, что же такое белое лежит на причале у ног людей. Оно слишком маленькое и тонкое, чтобы быть морской свиньей или китенком.

– Пойдемте, госпожа, – внезапно проговорил Годард, схватив ее за локоть, но было уже поздно, потому что Кэтрин успела разглядеть кости, просвечивающие сквозь гнилую плоть, и понять, что люди смотрят на человеческое, точнее, бывшее человеческим тело.

Одну из ног обвивал конец веревки, за который зацепился клок розовой ткани, расшитой темно-красным цветочным узором. К черепу, который отвалился, когда мужчины вытаскивали тело, и лежал теперь, запутавшись в рыбачьей сети, еще крепилось несколько прядей волос. Их цвет был похож на цвет локона, вплетенного в тот узел, который Кэтрин дала Оливеру, но, когда они высохнут, то будут светлее: более каштанового оттенка. Молодая женщина почувствовала, как к ее горлу подкатывает комок. Теперь она знала, что случилось с Рогезой де Бейвиль.

– Это вышивальщица графини, – отрывисто сообщила она собравшимся людям. – Она исчезла в Сочельник, и никто не знал, что с ней сталось.

Горло сжимало так, что трудно было говорить.

– Бога ради, прикройте ее и позовите священника.


Оливер взял щит в левую руку и обнажил меч. Бойцы рядом с ним горячили коней и готовились к атаке. Резкий ветер жег сквозь доспехи и одежду, все еще мокрую после перехода через Фосседайк, но рыцарь не обращал внимания на холод, целиком сосредоточившись на предстоящей битве. Он не раз участвовал в мелких стычках, однако сейчас впервые ощутил вкус большого сражения. То же самое можно было сказать о большинстве людей, выстроившихся на плоском поле западнее города. Несмотря на то, что в Англии постоянно шла война, крупные битвы случались редко. Ставить все на исход одного сражения – непрактично, разумеется, если только удача не повернется к вам лицом или вы загнаны в угол и просто не имеете другого выхода. На сей раз честь первого хода принадлежала графу Роберту, а загнанным в угол оказался Стефан, однако обе армии были примерно равны по силе и умению. Как повернется битва, никто не знал.

Вдали, на холме, Оливер видел, как на стенах замка, окруженного осадными машинами Стефана, храбро полощутся знамена Честера и Глостера. Сам же Стефан примчался со всей своей армией на поле как только узнал, что брод Фосседайка взят.

– Он не ждал, что мы так быстро и с такими силами окажемся на его пороге, – насмешливо заметил Гавейн, когда отряды Стефана поспешно выстраивались напротив.

– Не ждал, – согласно кивнул Оливер и подул на замерзшие пальцы. – И именно потому, что не приготовился, стал действовать очертя голову. На месте Стефана я остался бы за городскими укреплениями и заставил нас атаковать, пробежавшись вверх по склону. Он лишился своего преимущества, спустившись к нам на равнину.

Тут рыцарь окинул взглядом занимаемую их отрядом удобную позицию на левом фланге армии графа Роберта.

Граф собрал здесь в основном рыцарей и баронов, лишившихся своих владений. Им противостояли графы и магнаты Стефана: Ричмонд, Норфолк, Нортхемптон, Суррей и Ворчестер. Центр держал Раннульф Честер; ему предстояло столкнуться с самим Стефаном и его пехотой. Граф Роберт вместе с вассалами из Уэльса взял на себя правый фланг, чтобы померяться силами с фландрскими наемниками Стефана.

Командующие скакали вдоль рядов, воодушевляя людей на битву громкими пышными фразами. Граф Роберт обладал глубоким проникновенным баритоном. В отличие от него Стефан обладал таким тонким тихим голоском, что ему пришлось пустить вместо себя одного из своих баронов, а именно Балдуина Фитц-Гилберта.

Напротив Оливера кто-то из магнатов Стефана выкрикнул вызов на поединок, явно предпочитая традиционное начало битвы.

– Ха! По-моему, они думают, что это праздник! – прорычал прямо в ухо Оливера Рэндал де Могун.

Он не был лишен наследственных владений, но предпочел биться в рядах обиженных – скорее всего, в надежде получить за это немного собственной земли.

– Для них так оно и есть, – ответил Оливер, не отрывая глаз от рядов противника. Интересно, призвал ли в свои войска Валейран Ворчестер человека, захватившего Эшбери? С их точки зрения, мы всего лишь безземельные наемники, и этот вызов – явная насмешка.

Он еще раз оглядел ярко разодетых вражеских рыцарей, которые гарцевали и прихорашивались, и почувствовал прилив гнева, который не смогли бы вызвать никакие речи командиров. Ради тщеславия этих людей погиб его брат, а сам он превратился в изгнанника, кормящегося только своим мечом. Пусть так. Но, именем Всевышнего, сегодня он пришел взять свою плату!

Оливер слегка выехал вперед, готовясь ответить на очередной вызов на поединок. Рэндал де Могун пристроился рядом с ним, слегка склонив копье и жадно облизывая губы:

– Я собираюсь наделать таких дыр в их великолепных кольчугах, которые не сможет залатать ни один оружейник!

Глаза де Могуна горели, дыхание было прерывистым. Оливер внимательно посмотрел на него. Наемник выплескивал наружу всю свою агрессию. А почему бы и нет? Оливер сам ощутил огонь, который жег его внутренности, и позволил ему разлиться по жилам. Чуть позади слышалось такое же прерывистое дыхание Гавейна. Рыцарь коротко глянул на него. Молодой человек дрожал, но не столько от страха, сколько от гнева и возбуждения.

– Готов? – спросил Оливер.

– Еще бы! – ответил Гавейн, горяча своего скакуна с помощью поводьев и шпор.

Командир отряда Майлс Фитц-Уолтер, шериф Глостершира, привстал перед ними на стременах и громко проревел:

– Вперед!

Оливер вонзил шпоры в бока Героя и вместе с Гавейном, де Могуном и еще тридцатью рыцарями с грохотом помчался по мягкой земле навстречу врагам. Они не стали куртуазно обнажать мечи, чтобы обменяться несколькими вежливыми ударами, а атаковали всерьез, не останавливаясь, стремясь прорваться сквозь ряды противников и не оставлять за собой живых.

Не готовая к подобной атаке кавалерия Стефана обнаружила, что остается на милость людей, охваченных неукротимой ненавистью. Каждый удар был нацелен на то, чтобы покалечить или убить, а не изящно взять в плен для выкупа, как в основном и было принято. Весь левый фланг графа Роберта поднялся на волне этой первой, самой яростной атаки, которая сразу же перешла во вторую.

И уже ничего не значило, что силы примерно равны: люди Стефана не могли сравниться с охваченными жаждой битвы противниками. Оливер обнаружил, что машет мечом в пустом пространстве, потому что не нашлось никого, кто встал бы перед ним и ответил ударом на удар. Все пять графов, которые должны были встретить кавалерию Роберта, бежали вместе со своими отрядами, оставив поле за людьми Глостера, а Стефана в очень тяжелом положении.


Кэтрин зажгла вместо обычных лучин восковые свечи, подаренные ей старухой Сапоньер. По комнатке Этель разлился чистый яркий свет и запах меда, напоминавший о лете. Кэтрин глубоко вдыхала его, старясь выветрить из своих ноздрей смрад недавней находки.

Этель полусидя следила за ней с кровати, опираясь на два валика: так было легче дышать.

– Итак, она бросилась в реку, – прохрипела она, когда Кэтрин рассказала о Рогезе – Ну, ничего удивительного. Слишком горда, чтобы жить со стыдом.

Молодая женщина содрогнулась.

– Она же была суетна и любила прелести жизни. Поверить не могу, что она так распорядилась собой. Кроме того, это было бы слишком рано. У нее еще могли начаться месячные.

Этельреда окинула ее проницательным взглядом и парировала:

– Только с соизволения Господа. – Затем постаралась смягчить свой хриплый голос: – С тобой было так же?

Кэтрин даже перестала дышать, пораженная невероятной интуицией старой женщины. На мгновение она снова перенеслась в дни, последовавшие сразу после смерти Левиса, и увидела саму себя стоящей на парапете в сумерках и не сводящей взгляда с вязкой темной воды реки Уэй.

– Я же не утопилась, – натянуто проговорила она – Да, я думала об этом, но только одно мгновение.

– Этого достаточно. Всего лишь поскользнуться на мокром камне… – Этель закрыла глаза.

Кэтрин слегка содрогнулась.

– Откуда ты знаешь?

– Твой страх… то, как ты говорила… Я почувствовала связь с водой, темной водой, которая течет быстро. – Голос Этель упал до невнятного бормотания. – И еще я увидела человека с темными волосами и темными глазами…

Кэтрин буквально заледенела.

– Левис, – шепнула она.

Этель заговорила снова. Она произнесла всего одно слово, четкое и ясное, как пламя свечи:

– Берегись.

Кэтрин подошла к кровати, собираясь выяснить, что же она имела в виду, но старуха не ответила. Она уже громко храпела.

Замок Линкольн сверкал всеми огнями, поскольку командующие армией королевы праздновали победу. Город Линкольн тоже сверкал – пламенем пожара, поскольку простые солдаты грабили имущество горожан, которые сделали ошибку, выбрав в качестве своего защитника Стефана.

Оливер отказался отправиться за Рэндалом де Могуном на улицы Линкольна в поисках добычи. Одно дело биться с мужчинами в поле, совсем другое – выгонять женщин и детей из их жилищ, присваивать их добро и жечь дома. В каждом женском лице ему виделась бы Кэтрин, в каждом ребенке – Ричард. Война – вообще черное дело, но эта ее часть смердела особенно сильно, и Оливер остался в стенах замка. Все его участие в грабеже ограничилось присвоением бутылки лучшего гасконского вина, предназначенного для стола высоких особ.

Несмотря на отвращение к происходящему, рыцарь находился в самом приподнятом расположении духа. Легкость, с которой далась победа, и пленение самого Стефана означали, что судьба серьезно повернулась в сторону королевы. Если все продолжится так же, то он буквально через несколько месяцев снова станет хозяином своих владений. Ради подобной надежды стоило отведать душистого темного вина. Следующее Рождество он будет встречать за высоким столом в Эшбери, как делали его отец и брат. Там будут позолоченное рождественское дерево, всеобщее ликование и Кэтрин рядом с ним в зеленом венке из плюща и остролиста.

А пока приходилось довольствоваться простой доской в углу зала и компанией Джеффри Фитц-Мара и дюжины других рыцарей, которые отказались искать счастья в городе. Они обсуждали весь ход битвы, удар за ударом, особенно останавливаясь на моменте, когда Стефан, покинутый своими графами, брошенный наемниками, стоял один, вращая огромным датским топором и не давая никому приблизиться к себе, пока наконец удачный удар по шлему не оглушил его на достаточный срок, чтобы схватить и связать. Сейчас он был заперт в одном из верхних покоев замка. Раны пленника перевязали, обращались с ним вежливо, но охраняли так тщательно, что даже паук не смог бы незамеченным приблизиться к его двери.

– Мне скоро в караул, – сказал Джеффри, отказываясь от предложенного Оливером вина. – Нужно сохранить голову ясной.

– Ха, да разве он сможет бежать? – вставил кто-то из рыцарей.

– Вряд ли, но граф Роберт не выносит пьяных часовых.

Самому Оливеру предстояло заступать на дежурство на следующем рассвете. Он мог позволить себе выпить, правда, не напиваясь. Наполнив кубок в третий и последний раз, рыцарь передал бутылку другим, чтобы они ее докончили. Несмотря на то, что он желал поражения Стефана, его восхищала отвага этого человека, равно как и достойное поведение в несчастье. Возможно впервые за все время своего правления Стефан проявил поистине королевские качества… хотя это, конечно, не означало, что он имеет право носить корону.

– За победу! – провозгласил Оливер, поднимая кубок. – И пусть доведется нам вкусить ее каждый день!

– За победу! – повторил Джеффри, залпом допив остатки своего вина, затем он вытер рот и огляделся. – А где сегодня Гавейн?

– В городе вместе с де Могуном, – покачал головой Оливер.

Джеффри взял со стола шлем и поднялся на ноги.

– Я рад, что служебные обязанности вынудили меня остаться в замке этой ночью, – мрачно сказал он. – Нам говорили, что горожане заслуживают хорошего урока, но меня как-то мутит от возможности преподать его. – Джеффри провел свободной рукой по курчавым волосам и нахмурился. – Честно говоря, я не думал, что Гавейну это по душе.

– Ему и не по душе, – отозвался Оливер, избегая глядеть в глаза приятелю. – Просто он сейчас не совсем в своей тарелке. Я пытался уговорить его остаться, но он ни в какую. А тут еще де Могун со своими россказнями о сокровищах…

– Да, однажды де Могун поставит свой парус слишком круто к ветру, – недовольно скривил губы Джеффри. – Одному Богу известно, почему ты терпишь его компанию.

– Богу известно, – тяжело проговорил Оливер, думая о пустынной каменистой дороге под Иерусалимом и человеке, перед которым по воле злого рока он оказался в долгу.


Гавейн с помощью рукояти меча сорвал замок, откинул тяжелую дубовую крышку и уставился в сундучок, полный серебра, которое так и просилось в переплавку. Дом принадлежал золотых дел мастеру, и добыча была богатой. Гавейн поднял сундучок, который по весу и размеру напоминал молодого поросенка, и вышел во двор, где ждала вьючная лошадь.

Здания горели, озаряя небо трепетным красным светом. Жар и сыплющиеся повсюду искры создавали ощущение, что молодой рыцарь стоит на пороге преисподней. Собственно, он и чувствовал себя как в аду, но только как грешник, а не как тот, кто пришел обрушить на головы грешников заслуженную кару. Собрав всю свою волю, Гавейн стряхнул прочь сомнения. Если он и грешник, то будет богатым грешником. Этот сундук серебра равен годовой плате, хотя является всего лишь малой частью общей добычи. За соседней дверью орудовали люди де Могуна: судя по звуку, они выламывали кирпичи из камина в поисках спрятанных сокровищ. Горожане были достаточно разумны, чтобы не пытаться противостоять наемникам, и бежали, чтобы найти убежище в церквях и отдаленных от города постройках, не представлявших интереса для грабителей.

Гавейн завел лошадь внутрь дома, чтобы никто не стащил его находку и принялся взламывать другой сундук, который по размерам подходил для одежды. Замок поддался быстро, но крышка никак не открывалась, словно ее держали изнутри. Гавейн сунул в щель лезвие меча и услышал приглушенный вопль ужаса. Вытащив меч, он взялся за край двумя руками и с силой раскрыл сундук.

Молодая женщина завопила и скорчилась на дне, прикрывая руками голову. У нее были длинные светлые волосы, связанные на затылке лентой. Черты лица тонкие, еще не потерявшие детской округлости. На покрытом грязью лице белели полоски, оставленные слезами. Одета она была в обтрепанное простое платье служанки.

– Вставай! – велел Гавейн.

Он быстро осмотрелся, но, похоже, в доме больше никого не было. Неизвестно по какой причине, но эту женщину бросили, чтобы она управлялась с солдатами, как знает. В душе Гавейна боролись ярость и желание защитить.

– Я сказал, вставай! – прорычал он и, поскольку женщина не шевельнулась, нагнулся и схватил ее за руку.

Всхлипывая и испуская вопли, она поднялась на ноги. Гавейн увидел, почему ей не удалось бежать: одно бедро было так изуродовано, что женщина едва могла ходить и сильно кривилась набок.

– Боже, ты что, только хромая или еще и безумная? – грубо осведомился Гавейн.

Она покачала головой и взвыла еще громче. Грязные светлые волосы упали ей на лицо. Молодой рыцарь чувствовал рукой, как поднимаются и опадают ее плечи в такт дыханию, как легки от недоедания ее кости. Гнев и ощущение вины, владевшие им на Рождество, снова захлестнули его. Ему хотелось сбить ее с ног одним ударом, но он удержал руку. Может быть, если он спасет жизнь этого существа, его душевное равновесие, которое нарушилось с исчезновением Рогезы, немного восстановится.

– Ты можешь сидеть на лошади?

Женщина смотрела на него испуганными глазами и тихо скулила.

– Господи Иисусе, мне некогда! – бросил Гавейн, подхватил ее на руки, повернулся к лошади и застыл. Женщина взвизгнула и вжалась лицом в кольца его кольчуги.

– Ну, что у нас тут? – Рэндал де Могун загородил плечами дверь и нагло уставился на Гавейна и его ношу. – Девка, э-э? Ну разве ты не везунчик?

Гавейн покрепче обхватил женщину.

– Она моя, – сказал он тихо.

Де Могун вошел в комнату, обогнул круп лошади. Его взгляд скользнул по украшенному резьбой сундучку, притороченному к седлу, и изрядному куску синей фламандской шерсти позади него.

– Это добыча, которую следует разделить между нами поровну, паренек, – ответил он Гавейну так же тихо. – И девку, и все остальное.

Женщина зарыдала, уткнувшись в шею Гавейна. Ее волосы терлись о его челюсть, пальцы в ужасе стиснулись на плече.

– Я не один из вас, – ответил молодой рыцарь – Я не подчиняюсь вашим правилам.

Глаза де Могуна сузились.

– Тогда тебе не место здесь, паренек. Овцы, которые бегают вместе с волками, кончают в их брюхе.

Он будто бы ненароком обнажил меч.

Гавейн отцепил женщину от своей шеи. Та шлепнулась на землю и опять громко завыла, когда увидела, что рыцарь тоже взялся за оружие.

– Ты обещал Оливеру, что присмотришь за мной! – проговорил он, задыхаясь.

– Обещал, и сдержал свое слово, не так ли? Я присматривал за каждым твоим шагом.

Гавейн облизнул губы.

– Тогда бери серебро. Делай с ним, что хочешь, но оставь девчонку в покое. Она бесполезная калека, так что вряд ли понадобится тебе.

Де Могун поднял меч и слегка поскреб подбородок краем рукояти.

– Тут ты прав. Не могу отрицать, что предложение заманчивое, но, видишь ли, если я отступлю от правил для тебя, тогда придется нарушать их ради любого, кому взбредет в голову прикопать что-нибудь для себя, а это уже никуда не годится с точки зрения дисциплины. Вот что, – он опустил рукоять и обратил ее в сторону Гавейна. – Можешь воспользоваться ею первым, а мы, когда кончим, оставим ее в живых.

Молодого рыцаря чуть не вырвало. То, что станется с женщиной после того, как ее изнасилует десяток мужчин, было хуже, чем смерть.

– Бери серебро и удовлетворись этим. Ты сможешь купить на него всех женщин, какие тебе только понравятся, не прибегая к насилию.

С этими словами Гавейн взмахнул мечом, защищая себя и служанку.

Де Могун скривился:

– Ты так и не понял, верно? Ненавижу что-либо покупать!

Его взметнувшийся меч блеснул пламенем пожарищ.

Поскольку не было свидетельств того, как умерла Рогеза де Бейвиль, ее смерть посчитали несчастным случаем и похоронили со всеми подобающими церемониями, но как можно быстрее, на кладбище Святого Петра. На похоронах присутствовали графиня и все ее женщины.

Эдон Фитц-Мар оросила слезами весь свой льняной плат и так расстроилась, что Кэтрин пришлось приготовить для нее успокоительное питье.

– Не могу поверить, – рыдала Эдон, качая на колене маленького сына. – Я думала, что она просто убежала.

Не столько думала, сколько надеялась, решила про себя Кэтрин. Впрочем, эту надежду, похоже, разделяли с Эдон и все остальные женщины графини.

– По крайней мере, ее похоронили по-христиански, – сказала она вслух и невольно скривилась, настолько лицемерно и пошло это прозвучало. Похоже, неведение действительно лучше, чем сознание истинного положения вещей.

– Я хочу, чтобы Джеффри был здесь, – капризно произнесла Эдон, прижавшись носом к головке малыша.

Кэтрин кивнула и подумала об Оливере. Кое-какие вести доходили с гонцами графини, но их было мало, и никто не называл имен, которые так хотели услышать обе женщины. Джеффри Фитц-Мар и Оливер Паскаль были слишком мелкими спицами в огромном колесе армии графа Роберта.

– По крайней мере, у тебя есть подарок на память, – сказала она, глядя на ребенка.

– Который может больше никогда не увидеть своего отца! – всхлипнула Эдон и снова разрыдалась.

Проклиная чувствительность Эдон и собственный болтливый язык, Кэтрин заставила ее выпить еще немного успокоительного питья, утешила парой пошлостей и постаралась поскорее удрать. Предлог у нее был: простуда Этель перешла на грудь, начался жар. Кэтрин не хотелось оставлять ее надолго одну.

С Этель сидела прачка Агата. Время от времени она смачивала губы старухи ложкой разбавленного водой вина, но больше ничем помочь ей не могла. Этель была практически без сознания, каждый вдох давался ей с огромным трудом.

– Я послала за священником, – всхлипнула Агата и утерла глаза краем передника. Ее двойной подбородок дрожал – Я не знахарка, но уж эти признаки мне известны. Бедняжка!

Кэтрин взглядом заставила прачку замолчать, села рядом с Этель и взяла ее здоровую руку в свою. Как быстро ухудшилось ее состояние!

– Этель?

Веки дрогнули, пальцы слегка сжались.

– Кэтрин… – прошептала Этель, сглотнув.

– Я здесь. Береги силы. Агата послала за священником.

Лицо Этель скривилось.

– Ты знаешь, что мне не нужен священник.

– Знаю, но всем остальным будет приятнее, если ты причастишься.

Этель издала странный звук – не то смех, не то попытка набрать воздух в легкие, затем схватила Кэтрин за рукав и потянулась к ней.

– Он погубит тебя, если ты не побережешься. – Она облизнула губы – Я видела во сне человека на гнедой лошади. Он опасен для тебя и для Оливера. Будь очень осторожна.

Старуха, задыхаясь, откинулась на подушку. Ее губы посинели.

– Лежи спокойно, Этель, не… Но Этельреда продолжала свое:

– Там были темнота и вода. Ты не должна приближаться к нему!

– Не буду, клянусь, не буду, – откликнулась Кэтрин, отчаянно стараясь успокоить старую женщину. Этель боролась за дыхание, ее грудь трепетала, пальцы сжимали руку Кэтрин, как птичья лапа.

Прибежал священник, кинул на Этельреду один только взгляд и принялся читать отходную с такой скоростью, что посыпавшиеся из него латинские фразы с трудом понял бы даже другой священник.

Когда он провозгласил «аминь», Этель упала на Кэтрин, елей стек по ее лбу на морщинистую щеку, как слеза.

Кэтрин прижала к себе тело, склонила голову на застывшую грудь. Пахло ладаном и смертью. Агата всхлипывала из-под молитвенно сложенных рук, священник тихо бормотал. Звуки латыни придавали обряду торжественное спокойствие.

Кэтрин слышала их, но не понимала. Она оторвалась от тела, скрестила руки Этель на груди и закрыла ее одеялом. Тело еще пылало жаром, и это создавало иллюзию жизни. Можно было подумать, что старая женщина просто спит, если бы не полная неподвижность груди.

– Я сделаю все, что необходимо, – спокойно и деловито сказала Кэтрин священнику.

– Я помогу вам, госпожа, – всхлипнула Агата. – Она была моей доброй подругой, благослови Господи ее бедную душу.

Кэтрин молча кивнула, отвернулась и вышла во двор, чтобы вдохнуть резкого февральского воздуха. Блестели лужи, из овечьего загона у стены поднимался пар от дыхания животных. Кто-то невидимый бил молотом и насвистывал за работой. Еще утром все это было так обычно, так привычно, но теперь казалось таким странным, словно сквозь толстое зеленое стекло окна.

Спокойствие вечера нарушил звонкий галоп: во двор влетел гонец на усталой лошади. Он разбрызгал лужи, сломав дрожащий на их поверхности свет, и рывком осадил коня недалеко от хижинки Этель. Подскочивший конюх принял поводья, а Кэтрин поймала себя на том, что пристально вглядывается сквозь сгущающиеся сумерки в скакуна – не гнедой ли это из видения Этель? Потом она придет в себя и займется делами, но пока горе служило достаточным оправданием ее поведения.

– Победа! – возвестил гонец, соскакивая с седла. – Линкольн наш, король Стефан взят в плен. Было большое сражение, и мы рассеяли его армию, как солому по ветру!

Хлопнув конюха по плечу, гонец побежал по направлению к замку.

Кэтрин проводила его взглядом. Слова звенели в ушах, но она не понимала их смысла. Это было нечто слишком большое, слишком важное, чтобы осознать сквозь бурю поднявшихся эмоций. Пока она уловила только одно: Оливер, как и предсказывала Этель, вернется. Но радость была омрачена.

– Почему ты не могла подождать? – проговорила она через плечо в сторону комнатки Этель и так испугалась поднявшегося в душе гнева, что моментально поправилась:

– Прости, я не это имела в виду, – шепнула она, зная, что говорит неправду, уже в то мгновение, когда открыла рот. Она имела в виду именно это, сколько ни отрицай. Кэтрин подняла лицо к серому вечернему небу.

– Скажи, кто теперь наставит меня?!

Ее глаза наполнились слезами, влага брызнула и потекла через край. Молодая женщина зарыдала.


В начале дня Оливера сняли с дежурства и проводили в капеллу замка, чтобы опознать тело Гавейна.

– Я велел ему держаться рядом, но он зашел в какой-то дом в одиночку и был убит горожанином, который остался защищать свое добро. – Рэндал де Могун развел руками, словно снимая с себя возможные обвинения.

На скулах Оливера заходили желваки. Где-то в глубине души он ожидал, что произойдет нечто подобное. Рыцарь смотрел на безжизненное тело Гавейна с горем, гневом, но без тени сомнения.

– Где это случилось?

– Вниз по холму от Минстера. Дом уже рухнул. На тростниковую крышу упала искра с другого здания, и пламя вспыхнуло так быстро, что я едва успел выскочить. – Де Могун показал красный ожог на кисти правой руки и дырку в тунике. – Не смотри на меня так, я не нянька. Скажи спасибо, что я вынес его тело из проклятого места, а не бросил там гореть.

Оливер не сводил глаз с посеревшего лица Гавейна, с ужасной раны в горле, через которую вытекла вся жизнь.

– Я ругаю тебя за то, что ты вообще потащил его за собой, – холодно сказал он, – и себя за то, что позволил ему идти.

– Отправляйся пасти овец, Паскаль! – взорвался де Могун, крепко стиснув руки на кожаном поясе. – Он был достаточно взрослым, чтобы знать, на что идет!

Оливер перевел взгляд с разрубленного горла Гавейна на сузившиеся по-волчьи глаза де Могуна.

– Интересно, насколько он это знал.

– Ха! Он мертв, так что нет смысла интересоваться, если только не хочешь и себе пустить кровь. Он рискнул, он умер, упокой Господи его слепую душу!

Де Могун повернулся на пятках и быстро вышел из капеллы, даже не задержавшись, чтобы зажечь свечу.

Оливер поглядел ему вслед и в сердце своем отрекся от долга по отношению к Рэндалу де Могуну. Он сильно сомневался, что «слепая душа» Гавейна легко найдет покой, учитывая конец, который постиг его смертное тело.

ГЛАВА 16

Огонь угасал; от него осталось едва заметное красноватое свечение, чтобы согреть полуночный час. В комнатке, которая прежде принадлежала Этель, лежали в плотном объятии Кэтрин и Оливер, впивая жар тела друг друга и наслаждение от присутствия живой плоти, которая радостно утверждала себя любовной игрой.

– Я боялась за тебя, – призналась Кэтрин, пробегая пальцами по рыжевато-золотистому пушку на груди рыцаря. – В последние дни перед смертью у Этель было несколько очень странных видений. Правда, она клялась, что с тобой ничего не случится, но я боялась ей верить, потому что в остальных ее словах не было никакого смысла.

Молодая женщина почувствовала, как Оливер пожал плечами.

– Ты говорила, что у нее был жар. Скорее всего, она просто бредила в своих снах.

– Да, наверное, – с сомнением откликнулась Кэтрин скорее для того, чтобы согласиться с ним, чем исходя из собственного убеждения. – Но она сказала, что ты вернешься в сиянии королевского венца, и оказалась права. Я ведь увидела, как ты въезжаешь во двор замка в числе прочих стражников, охраняющих короля Стефана. А раз он пленник, то Матильда будет королевой.

Рыцарь неопределенно фыркнул.

– Помнится, когда я был ребенком, некоторые женщины просили ее погадать им, только я всегда считал это чепухой, ну, как ее узлы. Уверен, что она давала хорошие советы, только мне казалось, что в этом больше мудрости, чем предвидения. – Оливер приподнял голову, чтобы взглянуть на Кэтрин. – А что еще она видела?

– Трудно сказать. Я не знаю. – Кэтрин слегка нахмурилась и, запинаясь, повторила предостережение Этель относительно гнедой лошади, тьмы и воды. – Но что именно мерещилось ей, она не сказала… уже не могла, потому что умирала.

Рыцарь погладил ее по руке и на некоторое время замолчал.

– Половина воинов графа Роберта ездит на гнедых конях. Тот же Джеффри Фитц-Мар, например. Не могу представить, чтобы он представлял для тебя хоть какую-нибудь угрозу.

Кэтрин теснее прижалась к Оливеру, впитывая каждой клеточкой такие успокоительные запах и тепло его тела, и тихо пробормотала:

– Конечно, нет. Я сама знаю, что это ужасно глупо, но в последнее время было столько смертей и бессмысленных разрушений, что поневоле отскакиваешь от каждой тени.

Она так стиснула пальцы на волосках, покрывавших грудь рыцаря, что он поневоле вздрогнул и зашипел.

– Единственное бессмысленное разрушение – это то, чем ты сейчас занимаешься. – Слова прозвучали скорее нежно, чем игриво. Оливер снял руку Кэтрин со своей груди и поцеловал кончики ее пальцев. – Если бы не набег, который разрушил Пенфос, не лежать бы нам сейчас вместе, правда?

– Правда, – согласилась молодая женщина и прижалась носом к его плечу. – Только в потере Этель и в том, что случилось с Рогезой и Гавейном, я все равно не могу увидеть ничего хорошего.

Оливер немного подумал, потом тяжело вздохнул.

– Что касается Этель, то просто пришло ее время. Мне хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать людей, которые смогли прожить три раза по двадцать и еще десять лет, а Этель была даже старше. А Рогеза и Гавейн… что ж, пожалуй, тут ты права. Только время покажет, а если нет, то, по крайней мере, исцелит.

Кэтрин слегка прикоснулась кончиком языка к его соленой коже. Насколько же ей его не хватало!

– Да, конечно, – согласилась она и выбросила из мыслей образ белого разлагающегося тела на пристани.

– Неважно, что именно видела Этель. По крайней мере, сейчас… – Указательный палец Оливера описал на ладони молодой женщины круг, затем рука рыцаря медленно и нежно поползла выше по мягким мышцам предплечья и плеча. Тело Кэтрин откликнулось чувственной дрожью.

– Неважно, – тихо проговорила она и с нарастающей уверенностью добавила. – Ты прав, сейчас это совершенно неважно.


– Ты скоро получишь назад свои земли? – спросила Кэтрин, пригубив мед.

Они все еще были в постели. Восток светлел. Оливер приподнялся на локте, чтобы принять у нее чашу.

– Может быть, но думаю, не раньше, чем к лету. Стефан в плену, однако Фламандец, нынешний владелец Эшбери, не подчинился королеве. Весьма вероятно, что мне еще придется драться за них.

– Но, раз Стефан в плену, война наверняка почти кончилась? – запротестовала Кэтрин.

– Хотелось бы надеяться, – вздохнул рыцарь, – только все не так просто, как кажется на первый взгляд. Стефан-то в плену, но это еще не значит, что те, кто его поддерживает, склонят колени перед королевой. Если они сделают это, то наверняка потеряют земли и власть, которыми наслаждались под правлением короля. Матильда не знает, что такое прощение или компромисс. Она не признает чужой гордости, – только безоговорочное подчинение.

В его голосе прозвучало такое недовольство и осуждение, что молодая женщина поневоле спросила:

– Так зачем же ты-то ее поддерживаешь?

– Не ее, а ее дело. Моя семья присягнула на верность королеве как наследнице короля Генриха. Что же касается меня, то я по доброй воле дал клятву Роберту Глостеру, и теперь честь обязывает служить им обоим.

– Не столько обязывает, сколько связывает… в узел, – немного ядовито заметила Кэтрин, хотя без всякой задней мысли, потому что не склонялась ни на чью сторону. Да пусть бы они все провалились!

– Когда мой брат взбунтовался против Стефана, его лишили земель силой оружия. Всем, что у меня есть, я обязан милости графа Роберта и потому, развязав узел, останусь попросту нищим.

– И все же я…

Их разговор был прерван стуком в дверной столб. Из-за занавеса показалась голова Ричарда.

– Кэтрин, граф хочет тебя видеть. Он велел прийти в его покои вместе с сумкой.

– Он заболел? – резко спросил Оливер и потянулся за рубашкой.

Мальчик покачал головой. Волосы, давно нуждавшиеся в стрижке, упали на глаза, сделав похожим на лохматого щенка.

– Нет, плохо Стефану. Это из-за кандалов. У одного кольца оказались острые края, которые совсем порезали запястье.

Кэтрин, соблюдая благопристойность, повернулась к Ричарду спиной, быстро накинула нижнюю рубашку и принялась натягивать простые коричневые чулки. Оливер, оцепенев, уставился на посланца.

– Цепи?! Я считал, что Стефана держат под почетным домашним арестом!

– Королева Матильда заявила, что этого недостаточно, что он может бежать. Его слову нельзя верить. Он должен почувствовать тяжесть оков за то, что украл права, принадлежащие ей по рождению.

Оливер застонал и потер руками лицо. Кэтрин послышалось нечто вроде «тупая баба», но она была не совсем уверена.

Молодая женщина поспешно нацепила на себя остальную одежду, схватила стоящую в углу сумку, положила в нее горшочек с мазью из гусиной лапки, приготовленной еще Этель, несколько чистых льняных бинтов, затем поцеловала на прощание Оливера и пошла вслед за Ричардом через двор в замок.

Стефана держали в небольшой, но довольно приятной угловой комнатке с расписанными фресками стенами и большой угольной жаровней, чтобы не пускать в помещение сырость. Уют резко нарушался только вбитым в каменную кладку железным кольцом. Через него была пропущена длинная тяжелая цепь, концы которой крепились к кандалам на запястьях пленника. Ноги тоже были скованы цепью, но она уже не вела к стене, а шла только от щиколотки к щиколотке.

Королю Стефану было лет тридцать-сорок. Его густые волосы казались чуть темнее, чем у Оливера. В светлой бороде блестела только одна седая полоска – прямо по середине подбородка. Глаза были светло-голубыми, окаймленные привлекательными морщинками, которые свидетельствовали о том, что, несмотря на все заботы, свалившиеся на него при вступлении на трон, этот человек был не прочь посмеяться. Кэтрин поневоле подумала, что королева Матильда, должно быть, очень сварлива и глупа, если велела так сковать пленника. Пусть даже он посягнул на ее место, но все же он оставался признанным королем и, кроме того, кузеном.

– А, Кэтрин! – Граф Роберт знаком велел ей войти в комнату. Он казался смущенным, во всяком случае щеки его горели. Молодая женщина вежливо присела перед ним, затем так же присела и перед Стефаном. Король или нет, но он был человеком высокого рода. В ответ на ее жест по лицу пленника промелькнула слабая улыбка.

– Я вызвал тебя, чтобы ты осмотрела рану на запястье лорда Стефана, – объявил граф и махнул одному из стражников.

Солдат достал ключ и отомкнул кольцо на правой руке.

– Не боитесь, что я попытаюсь освободиться? – насмешливо поинтересовался Стефан, скривив губы.

Роберту явно было очень неудобно.

– Нет, – сказал он, пряча взгляд. – Я не боюсь, но таково желание моей сестры, а я подчиняюсь ее воле.

– О, Роберт?! Вы, значит, перепрыгните через утес, если она прикажет? – Стефан сжал и разжал кулак, радуясь тому, что железо снято, пусть ненадолго. – Впрочем, возможно, вы уже так и поступили.

Роберт вздернул плечами, словно от физической боли.

– Я не стану играть словами. За цепи прошу прощения, но иных причин жаловаться на пребывание в моих руках у вас нет, – сказал он и кивнул Кэтрин, которая пристально следила за поединком двух мужчин, отмечая все, что оставалось между слов. – Займись лордом Стефаном, Кэтрин, и смотри, чтобы все было сделано, как подобает и наилучшим образом.

Молодая женщина послушно наклонила голову, но не удержалась:

– Я не знаю иных способов, милорд.

Стефан весело фыркнул. Роберт резко отвернулся к узкому окну; его нервное напряжение выдавало только легкое похлопывание сложенных за спиной рук. Кэтрин внимательно осмотрела запястье Стефана и покачала головой: оно было очень сильно натерто и изрезано острыми железными краями. С близкого расстояния стали заметны и другие следы на теле пленника, полученные, видимо, в битве при Линкольне. Даже самые ядовитые клеветники уважали его храбрость и удаль на поле боя. На скуле темнел уже начавший проходить пурпурно-сине-желтый синяк, а на губе виднелся почти заживший порез. Кэтрин не было жаль этого человека, но она невольно чувствовала к нему сострадание. Кроме того, она обнаружила, что Стефан нравится ей гораздо больше надменной королевы Матильды. Хотя, как говорил Оливер, это всего лишь половина проблемы. Матильду яростно поддерживали те, кого ей удалось исподволь привлечь на свою сторону, как, например, графа Роберта, но сторонников было слишком мало, а она не давала себе труда завоевывать новых.

– Будет больно, – предупредила Кэтрин. – Мне необходимо промыть рану и убедиться, что в нее не попала ржавчина.

– Ты не можешь причинить мне большей боли, чем я уже испытываю, – с легкой улыбкой ответил Стефан.

Он нравился молодой женщине все больше и больше. Кэтрин слышала, что он весьма нежно относится к своей жене. Мод Булонской, и это, пожалуй, очень хорошо: иначе у этого господина было бы столько же незаконных отпрысков, как и у старого короля.

Кэтрин тщательно промыла ссадину. Стефан, правда, напрягся, но не дрогнул и не издал ни звука. Она нанесла на запястье бальзам Этель и обвязала его бинтом.

– Если вы снова должны надеть оковы, нужно, чтобы кольцо было легче и лучше обработано, – сказала молодая женщина Стефану, но так, чтобы ее хорошо расслышал граф Роберт.

Последний отпрянул от окна и хмуро посмотрел на нее.

– Не смей вмешиваться. Кэтрин опустила глаза.

– Я никогда не осмелилась бы, милорд, но вы велели мне заняться раной лорда Стефана, и я заговорила только как лекарь. Если не уменьшить трение на запястье, оно воспалится, а это может привести к горячке.

Граф покусал ноготь большого пальца, затем резко взмахнул рукой и прорычал в сторону стражника с ключом:

– Займись этим.

– Милорд. – Солдат поклонился и вышел из камеры.

– Благодарю, – снова улыбнулся Кэтрин Стефан. – Вы ангел-утешитель в чистилище. Я вознаградил бы вас, будь это в моей власти.

Молодая женщина решила про себя, что он очень вежлив. Она не могла представить королеву Матильду, которая при тех же обстоятельствах произнесла бы несколько вежливых слов в обмен на простое исполнение подчиненным своих обязанностей.

– Мне придется вернуться завтра, милорд, – сказала Кэтрин, обращаясь к графу Роберту. – За раной нужен уход, и потребуется перевязка.

– Как угодно. – Роберт дал ей монетку из своего кошелька. – Поскольку прошлым вечером я не видел Оливера в зале, полагаю, он был с тобой.

– Да, милорд. – Кэтрин слегка покраснела, потому что Стефан наблюдал за ней с видимым удовольствием.

– Пошли его ко мне. У меня для него задание. – Роберт жестом отпустил молодую женщину.

Кэтрин снова вежливо присела и с облегчением вышла на чистый холодный воздух лестницы.


Оливеру было поручено отвезти письма в Глостершир и в несколько владений графа Роберта в Монмаутшире. Затем его послали набрать по окрестностям как можно больше свежих лошадей, чтобы заменить потерянных в походе на Линкольн. Приказ был отдан на следующий день после праздника Святого Валентина. Королева Матильда готовилась покинуть Глостершир, чтобы отправиться сперва в Киренчестер, а потом в Винчестер.

– Значит, ты не поведешь лошадей в Бристоль? – спросила Кэтрин у Оливера, который в их комнатке складывал чистую рубашку и тунику в седельную сумку. Старую рубашку он решил оставить Агате для стирки. Голос молодой женщины не выражал ничего, кроме заботы. Крайнее разочарование ей удалось удержать при себе.

– Нет. Я должен найти лошадей и привести их в наш лагерь, где бы он ни находился. – Оливер слегка скривил губы. – С тем же успехом можно искать снег в июле. Люди, у которых еще есть скотина, спрячут ее сразу же, как услышат о моем появлении, или же постараются продать ее втридорога. Война уже взяла всех лучших животных. Остались только клячи.

– Разве ты не можешь сказать этого графу?

– О, ему это давно известно. Но его сестра ничего не хочет слушать.

Глаза Кэтрин сузились. Чем больше она видела и слышала о королеве Матильде, тем меньше она ей нравилась. Постепенно исчезала даже простая симпатия к женщине, которая пыталась пробиться в мире мужчин.

– Тогда в конце концов до нее вовсе никому не будет никакого дела, – сказала она, протягивая рыцарю капюшон, который лежал под корзиной с бельем, предназначенным для Агаты.

Оливер покачал головой и мрачно заметил:

– Попробуем сделать все, что в наших силах. Послушай, мне надо идти. Со мной отправляется Джеффри Фитц-Мар, а я понятия не имею, где он.

Он привлек молодую женщину к себе и крепко поцеловал. Она вернула поцелуй, на мгновение запустив пальцы в его густые волосы цвета хлеба.

– Береги себя.

– Ты тоже, – откликнулся рыцарь, покосившись на сумку повитухи, где лежал подаренный им зимой нож.

– Конечно.

Губы Кэтрин еще пощипывало от его поцелуя, пока она смотрела, как он быстро идет через двор. Потом молодая женщина слегка вздохнула и взялась за свои дела.

Минут через пять к ней заскочил Ричард, рядом с которым весело прыгал молодой пес, и попросил медовую лепешку, которые Этель всегда держала в глиняном горшке на случай его визитов.

Последние запасы, которые старая повитуха приготовила за неделю до смерти, почти все вышли. Кэтрин поняла, что для поддержания традиции ей придется взяться за дело самой. При виде нескольких золотистых хлебцев, оставшихся на дне горшка, она заморгала и прикусила губу. Мальчик ненадолго присел на стул у огня, надул щеки и внимательно осмотрел пасть собаки.

– Если я вернусь в зал, граф снова придумает для меня работу, – немного опечаленно сказал он. – А я и так все утро пахал, как мул. Терпеть не могу, когда армия собирается выступать.

– Если ты уклонишься от своих обязанностей, кому-то придется поработать за двоих, – заметила Кэтрин.

– Совсем недолго, да и, скорее всего, Томасу. Я уже и так помог ему с кучей щитов. – Ричард прожевал кусок и звучно сглотнул. – Вернусь, как прикончу вот это.

Кэтрин протянула ему горшок.

– Лучше возьми обе последние лепешки. Одну для себя, другую для Томаса.

Мальчик потянулся было за лакомством, затем резко вскинул голову и на кого-то уставился. Кэтрин обернулась.

– Ты видела где-нибудь Оливера? – спросил Рэндал де Могун. Подбоченившись он, опирался локтем о дверной косяк.

Кэтрин окатило волной испуга, но она усилием воли уняла дрожь в спине и ответила без всякого выражения:

– Он пошел в зал.

Де Могун оглядел ее с ног до головы. Кэтрин покрепче сжала горшок, собираясь в случае необходимости ударить им незваного гостя, хотя было жаль портить красивую желтую глазурь. Годард ушел к себе, поэтому спасти ее от этого грубияна было некому. Молодой пес зарычал и оскалился на наемника.

– Что мне нравится, так это теплый прием, который всегда оказывают у данного очага, – усмехнулся де Могун, отцепился от косяка и неторопливо побрел через двор. По спине молодой женщины снова пробежали мурашки.

– Кто это? – спросил Ричард каким-то странным – тонким и одновременно испуганным – голосом.

Кэтрин посмотрела на него. Лицо мальчика посерело, а глаза расширились настолько, что зрачки почти слились с белками.

– Его зовут Рэндал де Могун. Он наемник. Что случилось?

– Я помню его с Пенфоса, – слабо проговорил Ричард. – Он был их вожаком.

Молодая женщина уставилась на него с таким чувством, словно глотнула ледяной воды.

– Почему ты так уверен?

– Туника. Я узнал его тунику. Она принадлежала лорду Аймери. Ее содрали с его тела прежде, чем перерезать ему горло. Я помню красную тесьму. Мать нашила ее меньше чем за две недели до этого, а остатка хватило мне на шляпу.

Он порылся в кошельке на своем поясе и извлек помятую, почти пришедшую в негодность фригийскую шапочку. Да, она, вне всякого сомнения, была обшита такой же тесьмой. Только Ричарду вовсе необязательно было ее предъявлять: Кэтрин сама очень ясно вспомнила, как Эмис расшивала тунику и шапку. Теперь она поняла, почему одежда де Могуна показалась ей знакомой.

– Они могли продать тунику, – сказала она, пытаясь, несмотря на собственное смятение, быть объективной. – Де Могун ездит на гнедом коне, и щит у него синий. А у человека, которого мы видели, конь был каштановой масти, а щит зеленый.

Молодая женщина еще не договорила, как в ее ушах прозвенело предостережение Этель: «Бойся человека на гнедом коне». Желудок болезненно сжался, не в последнюю очередь при мысли о том, что наемник – друг или был другом Оливера.

– Он мог их продать. А может, лошадь была ранена, а щит поврежден, и ему пришлось избавиться от них. У графа всегда так. Ему пришлось оставить боевого скакуна, на котором он ездил в Линкольне, потому что тот захромал, и пересесть на запасного серого.

– Но де Могун не продал бы узду и седло, – заметила Кэтрин. – Ты помнишь его седло? Оно было обтянуто шкурой черно-белой коровы. Две улики сильнее одной.

Они уставились друг на друга.

– Мы в любой момент можем пойти и посмотреть на его упряжь, – сказал Ричард. – Это недолго, зато мы убедимся. Сейчас его нет в лагере. Он пошел за Оливером в зал.

Догадываясь, что поступает неправильно, но не в силах противиться настоятельному желанию знать, Кэтрин накинула плащ, схватила сумку и двинулась к двери.

– Нет, – сказала она Ричарду, который побежал было за ней. – Ступай, разыщи Годарда и вели ему прийти ко мне.

– Но…

– Быстро.

Молодая женщина вытолкнула мальчика во двор и, когда он убежал вместе с собакой, которая бросилась за ним, как тень, гораздо медленнее и осмотрительнее направилась к коновязи наемников.

Многие солдаты ее уже знали. Они с Этель лечили их женщин, а повитухе, находящейся в курсе всех женских секретов, гарантирована определенная безопасность. На пользу Кэтрин было и то, что она, как всем было известно, пользует жену графа и помолвлена с лишенным наследства рыцарем. Некоторые насмешки, брошенные ей вслед, были грубоваты, но беззлобны, поэтому молодая женщина сдерживалась, отвечая только грозящим пальцем и сморщенным носиком.

Солдат де Могуна был в лагере и следил за ее приближением, сузив глаза. Кэтрин объяснила, что ее прислал де Могун осмотреть ссадину от седла на спине его лошади.

– Тогда я об этом бы знал, – с подозрением буркнул седовласый наемник.

– Он специально заглянул ко мне по дороге в зал, – спокойно ответила молодая женщина, хотя сердце ее колотилось где-то у самого горла. – Откуда бы мне еще знать, куда он идет?

– Ну, ладно. Конь там. – Солдат резко махнул рукой в сторону высокого гнедого жеребца.

Стараясь выглядеть спокойно и деловито, Кэтрин подошла к лошади. Та покосилась на нее и слегка отпрянула в сторону.

– Давно он у сэра Рэндала?

Солдат пожал плечами.

– С середины прошлого лета.

– А до того он на каком ездил?

Молодая женщина обошла вокруг лошади, делая вид, что разглядывает ее спину. Краешком глаза ей удалось заметить узду и седло, которые лежали неподалеку, завернутые в одеяло, чтобы не пачкались о землю.

– Зачем тебе это знать?

– Чтобы заговор подействовал.

Наемник презрительно фыркнул, выразив свое отношение к этому заявлению, но все же ответил:

– Жеребец каштановой масти с белыми пятнами.

– А седло то же?

Солдат поискал глазами и махнул в один из углов. Кэтрин послушно направилась туда и наклонилась. Между полированным деревом и кожей проглядывала обтяжка седла – зеленая с бахромой из красных кистей.

Молодая женщина уставилась на нее с чувством острого разочарования. Она была так уверена… Кэтрин потрогала одну из кистей, а затем, чтобы создать видимость необходимого осмотра, взглянула на изнанку.

– В чем дело? – поинтересовался солдат.

Под пальцами Кэтрин была грубая коровья шкура, черно-белая, как ей и запомнилось, только несколько более потертая.

– Нет, ничего, – сказала она и выпрямилась, вытирая руку о платье. – Сэр Рэндал, кажется, пользовался зеленым щитом с красным крестом, не так ли?

– И что?

– Был щит или нет?

Солдат нехотя кивнул.

– Он раскололся в битве. А тебе-то что?

– Я объясню, – сказал Рэндал де Могун, подходя к коновязи. Его движения казались небрежными, но в них таилась опасность. – Это попытка вмешаться в дела, которые лучше было бы оставить в покое. Не так ли, госпожа повитуха?

Кэтрин почувствовала, как внезапно ослабели ее ноги. Сердце бешено заколотилось. Она отчаянно надеялась, что Ричард все-таки разыскал Годарда.

– Не понимаю, о чем вы. Я ищу Оливера, вот и все, – проговорила она. Не нужно было смотреть в лицо наемника, чтобы понять, насколько слабо ее оправдание.

– Она сказала, что ваша лошадь больна и вы попросили полечить ее, – заявил солдат и сделал шаг в сторону, отрезая путь к бегству. Мужчины стояли теперь справа и слева.

– Она и мальчишка – единственные, кто остался в живых в Пенфосе, – бросил де Могун через плечо и, насупившись, уставился на Кэтрин. – Оливер просветил меня. Он был страшно горд, этот дурак.

– Это был ты. – Голос молодой женщины дрожал. Де Могун вздернул брови.

– Это ты так заявляешь, но к чьим словам прислушается закон? – Он погладил бороду, делая вид, что раздумывает. – Есть где поторговаться. Сейчас прилив, река высока. Прогулка к причалу все уладит.

Перед внутренним взором Кэтрин промелькнули останки Рогезы де Бейвиль: куски белой плоти, выловленной со дна реки. Ее рука лежала на сумке, и ремень не был затянут. Она просунула внутрь руку по запястье, отступила на шаг и предостерегающе сказала:

– Люди знают, где я. Они поднимут тревогу и обвинят тебя.

– Тебя здесь не было, – фыркнул де Могун. – Никто из нас и в глаза тебя не видел.

Он расставил руки и шагнул к ней.

– Ты ушла в город принимать роды и не вернулась.

Он стремительно кинулся на нее, но Кэтрин отпрыгнула, одновременно ударив ножом так, как учил ее Оливер. Де Могун невольно завопил от неожиданности и боли. Из глубоко рассеченной руки закапала кровь. Он зарычал и схватился за меч.

Кэтрин закричала изо всех сил. Второй солдат схватил ее за руку и, как и хозяин, тоже получил глубокую, до самой кости, рану. Но тут просвистел меч. Молодая женщина метнулась в бок, пытаясь уклониться. Удар пришелся по сумке и рассек ее. Все содержимое – мешочки, бинты, горшочки с бальзамами и мазями и небольшой образок Святой Маргариты – рассыпалось по покрытой соломой земле. Самый кончик меча чиркнул по ребрам и, хотя боли не было, Кэтрин почувствовала, как по ее боку хлынула горячая кровь. Она снова закричала, и на этот раз ей ответил громкий мужской рев.

Меч снова блеснул в воздухе, но теперь удар был отведен другим клинком. Мелькнул огромный посох, и кто-то охнул, получив удар под дых. Оливер и Годард, успела подумать Кэтрин, покачнулась и упала. В ноздри ударил запах соломы и навоза. Очень хотелось закрыть глаза и дать миру исчезнуть. «Вставай! – велела она себе. – Беги, пока не поздно!»

Теперь, когда она привстала, опираясь на руки и колени, пришла боль: горячая, рвущая, жгучая боль. Значит, она еще жива. Кэтрин слышала крики, топот бегущих ног. Чья-то рука тронула ее за плечо, и в лицо заглянули женские, широко распахнутые от страха глаза.

– Это молодая повитуха! Она ранена! Помоги мне, – крикнула женщина через плечо своей спутнице.

Обе женщины поставили Кэтрин на ноги и помогли добраться до палатки, где уложили на соломенную циновку.

Рэндал де Могун отбил удар Оливера с такой силой, что от клинков полетели искры. Пока рыцарь уклонялся от мелких осколков, де Могун схватил чью-то оседланную лошадь, взвалился поперек ее спины и вонзил шпоры в бока. Оливер попытался было перехватить повод, но мгновенно отдернул руку, чтобы не подставить ее под удар меча. Лошадь взвилась. Наемник, которому больше никто не мешал, проскакал через двор и вылетел в открытые ворота, оставив стражей стоять в немом изумлении.

Воспользовавшись общей суматохой и замешательством, большинство людей Рэндала де Могуна тоже сумели ускользнуть, как только до них долетел слух о том, что произошло. Зато дюжему солдату пришлось остаться, потому что Годард сумел обхватить его, швырнул на землю и уселся сверху.

– Не убивай его, – выдохнул Оливер. – Ему придется спеть песенку графу.

– Постараюсь, – пробурчал Годард, – но не обещаю. Оливер кивнул и, спрятав в ножны меч, побежал к палатке, перед которой маячили женщины.

Кэтрин лежала с пепельным лицом. Ее глаза почернели от боли, платье было пропитано кровью от подмышки до бедер. Он опустился рядом с ней на колени.

– Господи, только тебе хватило бы упрямства и глупости сунуться в логово жестокого наемника, каков Рэндал де Могун!

Голос Оливера дрожал, а рука, которой он вытащил кинжал, чтобы разрезать зеленую шерсть, тряслась.

– Мне понадобится новое платье, – улыбнулась одними губами Кэтрин.

– По-моему, тебе прежде всего нужны новые мозги. Честное слово, ты убьешь меня, если только сама не умрешь раньше!

Рыцарь быстро разорвал платье и рубашку. При виде раны, нанесенной мечом де Могуна, его охватило облегчение, но одновременно и тревога. Порез был длинный и не слишком глубокий. Насколько Оливер мог судить, никаких жизненно важных органов задето не было, да и кровь уже сочилась не слишком сильно. Но рану следовало зашить, причем поскорее. А то потом грозит горячка или столбняк: то и другое может привести к смерти.

Поблагодарив женщин за заботу, он завернул Кэтрин в свой плащ и понес ее через двор обратно к дому. Она слабым голосом говорила, что именно нужно смешать, чтобы унять боль и промыть рану. Чтобы зашить ее, послали за лекарем графа Роберта.

– Я хотела только взглянуть на обивку седла, чтобы узнать, не из шкуры ли она черно-белой коровы. Я думала, что он далеко, в зале.

– Он заходил в зал, но не задержался там. – Оливер держал ее руки в своих. Если бы они были не такими холодными! – Он только хотел узнать по поводу новых наконечников для копий, которые я обещал ему, когда закажу себе. Только он ушел, как появился Годард и передал сообщение Ричарда. Твое счастье, что мы тут же помчались за де Могуном в лагерь.

– Граф прикажет его искать?

– Безусловно, – сказал Оливер, но слово это отдавало горечью. Рыцарь знал, насколько мала вероятность того, что Рэндала де Могуна схватят. Армия графа Роберта была почти готова покинуть Бристоль, чтобы разбить лагерь под Винчестером и затем Лондоном. На поиски разбойника не оставалось ни времени, ни людей. Граф, пожалуй, как истинный философ решит, что его бегство всех устраивает.

Кроме того, имеется седой солдат – второе лицо а отряде, которого можно допросить и сделать козлом отпущения.

Выражение глаз Кэтрин подтвердило рыцарю, что молодая женщина верит не больше него в то, что Рэндал де Могун предстанет перед судом. Оливер отвернулся и с ненавистью проговорил:

– Зачем только я вообще привлек к нему внимание графа?!

– Ты не знал.

– Я знал таких же, как он. Я мог потерять тебя из-за давно выветрившегося чувства какого-то дурацкого долга.

Его палец нежно скользнул по щеке Кэтрин.

– Но ты не потерял меня и не потеряешь, – горячо сказала она, приподнимаясь чуть выше на подушку. На бескровном лице ярко темнели горящие глаза. – Дни Рэндала де Могуна сочтены. А наши нет.

Молодая женщина притянула лицо Оливера к своему и крепко поцеловала, чтобы показать, сколько в ней еще жизни. В этом объятии и застал их лекарь графа Роберта, который пришел с иглой и ниткой.


– Я не хочу уходить, – сказал Оливер.

Он сидел на краю ее ложа и топал ногой, чтобы поудобнее сел острый башмак. Тепло весеннего солнца сочилось сквозь занавес на двери и отбрасывало золотистые искры на волоски, пробивающиеся у его запястий.

Кэтрин поудобнее оперлась на подушку, чувствуя, как неприятно натянулась кожа на зарубцевавшейся ране. С момента стычки с де Могуном прошло шесть недель, но рана все еще болела, хотя заживала хорошо, шрам по-прежнему выделялся темно-красным рубцом на бледной коже. Несколько первых дней после нападения молодая женщина действительно чувствовала себя очень плохо: она не стояла на пороге смерти, но сильный жар мучил бредовыми, бессмысленными снами, в которых за ней гнался безликий человек на гнедой лошади. Когда горячка спала, Кэтрин поняла, что слаба, как новорожденный ягненок, и только теперь потихоньку начала снова обретать свое истинное, здоровое «я».

Когда солдата де Могуна заставили говорить, он поведал страшную повесть ужасных зверств и убийств. Бандой рыскавших, как волки, наемников был разрушен не только Пенфос, но и еще несколько мелких деревенек. Гавейн и Рогеза де Бейвиль тоже пали их жертвой.

– Я не хочу, чтобы ты уходил.

Кэтрин положила руку на спину Оливера, ощутив сквозь льняную рубашку теплоту его тела.

– Тогда я не уйду.

Он обернулся, навалился сверху, тщательно стараясь не задеть раненый бок, и несколько минут они целовались и шалили. Он сжал бедра и чуть соскользнул, она подняла ноги и обхватила его ими, почти уже не играя. Он застонал было и едва не поддался искушению, но тут же вздохнул, сел и запустил пальцы в волосы.

– Ну, видишь, что ты наделала? Разве так провожают мужчину в дорогу?

– Только так, – хихикнула Кэтрин. – Тем скорее ты вернешься домой, чтобы получить все остальное.

– Я и не подозревал в тебе подобной жестокости.

– Любовь всегда жестока, – сказала Кэтрин не совсем в шутку.

– И не всегда благосклонна, – парировал он и наклонился, чтобы завязать шнурки.

– Я прибавлю на дорожку еще кое-что, – продолжила Кэтрин, разглядывая согнутую спину рыцаря. – Обещаю, что, когда ты вернешься, мы обвенчаемся.

Оливер так резко выпрямился и так быстро повернулся, что молодая женщина расслышала щелчок позвонков в его шее за мгновение до того, как тот вздрогнул от боли.

– Господи, да это только насыпало соли на рану!

– Почему?

– Потому что я хочу вернуться, еще не успев уехать, и сам не знаю, сколько буду отсутствовать на этот раз. – Рыцарь потер шею. – Эта проклятая кровопролитная война все тянется и ползет, как лишившийся ног прокаженный. Лондонцы ненавидят Матильду. Я не виню их, если учесть, как она с ними обошлась. Эта женщина не имеет ни малейшего понятия о дипломатии. Каждая взятая крепость ненадежна и доставляет только лишние трудности. По-моему, граф Роберт теряет волосы не только из-за возраста и мудрости: он наверняка выдирает их целыми прядями из-за глупости сестры!

Рыцарь покачал головой и с отчаянием уставился на Кэтрин.

– Но я связан с ее делом. Что мне остается?!

На это молодая женщина ответить не могла, поэтому просто обвила руками шею Оливера и прижалась щекой к его щеке.

– Что бы ты сейчас ни думал, это не может длиться вечно. Я хотела всего лишь повеселить тебя разговором о свадьбе, а заставила только нахмуриться.

– Нет. Без тебя и без мыслей о тебе я давно бы уже сошел с ума.

Они поцеловались, снова обнялись, но утро все сильнее вступало в свои права, и им поневоле приходилось разомкнуть руки.

– Ты станешь леди Паскаль, титулованной особой без земель, – попытался пошутить рыцарь.

– Могу прожить и без них, – улыбнулась Кэтрин, слегка пожав плечами, и подумала, разглядывая своего нареченного из-под прикрытых ресниц, что ей это проще, чем Оливеру. – Только я знаю, как раздражает тебя, что в твоем замке сидит чужак и выдаивает твоих вассалов.

Рыцарь встал, нырнул в подкольчужник и потянулся за доспехами.

– Эшбери не принадлежал бы мне, будь мой брат жив. Я охотно признаю это. Но теперь, когда он мертв, наследство переходит ко мне.

– Но ведь Эшбери стало принадлежать вашему роду по праву победивших? – осмелилась поинтересоваться Кэтрин. – Разве твой дед или прадед не появились в Англии вместе с Завоевателем?

– Нет, – покачал головой Оливер. – Моего прадеда звали Осмунд, сын Леофрика, а Эшбери принадлежал нашему роду с незапамятных времен. Осмунд присягнул на верность Завоевателю и женился на благородной норманнке Николь де Паскаль. Затем, поскольку в моду вошло все французское, а жить хотелось, он взял фамилию жены и крестил сыновей норманнскими именами. Мои волосы как у настоящего сакса, – добавил рыцарь, потянув себя за светлую прядь. – Эшбери принадлежит мне по праву рождения.

– Почему ты не говорил мне этого прежде? – с любопытством спросила Кэтрин.

– Не было повода, – пожал плечами Оливер. – В нашей семье не принято делиться с посторонними. Мы горды, но только для себя. Точнее, – тут губы рыцаря скривились, – нужно было сказать, для меня, поскольку я единственный Паскаль и единственный Осмундссон. Других не осталось.

Кэтрин задумчиво кивнула. Гордость хранилась для себя, поскольку шла об руку со стыдом. После Завоевания сменилось уже три поколения знати, жившей под властью франкоговорящих выходцев из Нормандии. Правда, потомки их воспитывались английскими кормилицами, поэтому как сыновья, так и дочери говорили на обоих языках, но французский был языком двора, и показывать сколько-нибудь основательные знания английского считалось вульгарным. Саксы были крестьянами, торговцами, изредка наемниками. Любой из них, осмелившийся открыто признать, что владеет хоть небольшим богатством, сталкивался с подозрением и часто с преследованиями. Человеку же благородному публично признаться в саксонском происхождении было то же, что бросить вызов своим сеньорам. Древнее кровь. Более сильные притязания, основанные на наследственном праве, а не грабеже.

Свои выводы молодая женщина оставила при себе. Было бы жестоко говорить о них вслух. Оливер наверняка сам думает точно так же. Что толку в словах? Вместо этого она с улыбкой заметила:

– Наши дети будут настоящими дворняжками. Уэльс и Бретань от меня, Англия и Нормандия от тебя.

ГЛАВА 17

СЕНТЯБРЬ, 1141 ГОД

В утренней дымке позднего лета молодой мужчина чистил коня, ловко работая скребницей, пока гнедая шкура жеребца не засверкала, как темная вода. Он был обнажен по пояс и отлично осведомлен о восхищенных взглядах, которые две молодые прачки, задержавшиеся на подъеме от реки, бросали в его сторону. Мужчина, давно избалованный подобным вниманием, им подыгрывал: делал вид, что совершенно не замечает женщин, зато до предела напрягал тугие мышцы руки.

Рассыпавшиеся по плечам черные волосы обрамляли классические черты лица, которое вовсе не казалось женственным, благодаря сильной прямой челюсти и шраму на одной из скул. У мужчины были узкие темные глаза, гибкая грация куницы, а всегда державшаяся наготове улыбка открыла ему больше дверей и причаровала больше юбок, чем он мог вспомнить.

Он слышал, как хихикают и громко перешептываются женщины, пытаясь привлечь его внимание. Мужчина отвернулся от коня, нагнулся за рубашкой и, все еще якобы пребывая в полнейшем неведении, встал к ним лицом. Он прекрасно знал, что их глаза немедленно скользнут к тонкой линии черных курчавых волос, выбивавшейся из-под шнурка штанов и к выпуклости чуть ниже, свидетельствующей о том, что он очень хорошо одарен природой.

Еще порция восхищенных вздохов и хихиканья… Мужчина медленно натягивал рубашку через голову, прекрасно понимая, что женщины затаили дыхание и ждут, не свалится ли с его бедер повязка, а может, покажется кончик его плоти. Игру вел он, вел по собственным правилам, а женщины, хоть и льстили его самомнению, были ни при чем. Строго говоря, какое-то значение они приобретали только тогда, когда были недоступны, но подобная ситуация возникала редко.

Мужчина надел наконец рубаху и заправил ее в штаны, по-прежнему следя за тем, чтобы все время оставаться лицом к женщинам: пусть догадываются, что они потеряли. Затем, устав от игры, быстро накинул на себя тунику, гамбезон и повел коня к воде.

Для своего господина, Вильяма д'Ипра, лорда Кента, он был Луи де Гросмон, внук благородного норманна, жившего у границы. Для своих людей он был Луи ле Люп – волк, и это имя им очень нравилось, потому что оно легко соскакивало с языка и как нельзя более точно характеризовало его голодную натуру. Иногда его звали также Луи ле Кольп в честь размера мужского достоинства и готовности скользнуть в любую дырку, попавшуюся по дороге. Только Ивейн, который давно сопровождал его, помнил еще этого человека как Левиса, сына Огира, простого гарнизонного солдата в Чепстоу и внука конюха, однако, поскольку ранг и личность самого Ивейна подверглись не меньшим изменениям, о тех днях вспоминалось редко. Луи обладал врожденной способностью оказываться в нужном месте в нужное время, и способность эта в течение последних четырех лет весьма ему пригодилась. Вильям д'Ипр, капитан наемного войска Стефана, взял его в личную охрану и осыпал многими милостями, к числу которых можно было отнести и прекрасного гнедого жеребца, который в данный момент принюхивался к течению.

Луи зачерпнул ладонью холодной воды и плеснул себе в лицо, затем дал коню напиться, но не слишком, и вернулся к коновязи за оружием. Прачки ушли, Ивейн, невысокий крепкий уэльсец с желтоватой кожей, темными глазами и огромной, совершенно нелепой ярко-рыжей шевелюрой, наблюдал за лагерной суетой.

– Готовы, милорд, – сообщил он, пока Луи, подпрыгивая, оправлял на себе кольчугу и надевал шлем. – Ужинаем сегодня в Винчестере, а?

– Может быть, – ответил Луи, застегивая богатый пояс из козьей кожи со сложным переплетением золотого узора. Все в нем говорило о богатстве и утонченном вкусе. Жизненная философия этого человека выражалась в словах «все или ничего». Зачем добродетельно сидеть на хлебе, когда вокруг на расстоянии вытянутой руки столько деликатесов и соблазнов?

Правда, после битвы при Линкольне деликатесов стало маловато, однако инстинкт советовал Луи оставаться там, где он был. Приливная волна, поднявшая на гребень королеву Матильду, не смела все на своем пути и, может быть, уже в эту минуту начала поворачивать вспять. Именно поэтому они были здесь, в Винчестере, с армией супруги Стефана. Роберт Глостер и королева были заперты в городе, где в свою очередь осаждали брата Стефана, епископа Генриха, в его дворце. Кошка караулила мышь, а собака караулила кошку.

– Все подумываешь, не пора ли сменить союзников, раз король Стефан в плену?

Луи, надув губы, покачивался в седле. Замечание уэльсца попало в точку: он как раз взвешивал шансы и прикидывал, остаться или потихоньку убраться с глаз долой. Интересно, насколько тяжела будет битва при Винчестере? И кто победит? Вопрос требовал глубокого рассмотрения.

– Чего только не придет в голову разумному человеку? – отозвался он, слегка пожав плечами. – Однако торопиться пока не имеет смысла. Поживем – увидим, кому улыбнется удача.

Ивейн кивнул, по его лицу проскользнула хитрая улыбка:

– Последний раз тебе пришлось умереть, прежде чем удалось начать все заново.

Луи недовольно фыркнул, но ничего не сказал. Его мысли мгновенно перенеслись к той минуте на берегах Монноу четыре года назад, когда Падарн ап Мэдок вызвал его на поединок за то, что он спал с его молодой женой. Луи совершенно не хотелось драться, зато очень хотелось остаться в живых. Падарн умер от ножевой раны в груди, а Луи нашел благоразумным исчезнуть, оставив доказательства своей гибели в реке: всем известно, насколько беспощадно уэльсцы преследуют кровных врагов. В Кент он попал почти случайно; просто хотелось оказаться как можно дальше на восток от Чепстоу. По дороге его подобрал Ивейн, сам беглый уэльсец и торговец из Чепстоу. Они знали друг друга, у них было много общего, и обоим было что скрывать.

Ни Луи, ни Ивейну и в голову не приходило вернуться к прежним занятиям. Это было слишком опасно. Ивейн по натуре был бродягой, а Луи хотелось кукарекать на куче навоза побольше, чем та, что ждала его дома. Только никак все не удавалось расправить крылышки из-за монотонности гарнизонной службы и скуки домашней рутины при жене, правда хорошенькой, но не имевшей сил удержать его, а временами становившейся абсолютно несносной со своими требованиями любви и верности.

Он подумал о Кэтрин: большие ореховые глаза, немного карие, немного зеленые, черные шелковистые волосы, мягкие губы, то недовольно сжатые, то приоткрытые от радости. Он любил ее… но не слишком. Женщины как пища: вкус разный, а назначение одно. То, что нужно, можно получить от любой, кого выберешь, и вовсе необязательно сидеть, пришпиленным к одной юбке. Интересно, сильно ли она горевала по нему? Мысль, конечно, любопытная, только не ко времени: сейчас гораздо нужнее решить, каким образом уклониться от участия в проклятой битве.

– Ты всегда умела встревать не вовремя, Кэтти, – произнес Луи вслух; Ивейн озадаченно покосился на командира. Тот встряхнул головой и покаянно улыбнулся. – Это так, пустое. Просто вспомнил о времени, когда я еще не умер.


Луи был строен и не особенно высок, но это не мешало ему при сравнении с другими мужчинами, потому что искупалось ловкостью, быстротой и хитростью. Имея в виду именно эти преимущества, Вильям д'Ипр приказал ему взять людей и отправиться на разведку вдоль дороги на Стокбридж к западу от города, чтобы проследить за знатными беглецами, включая и саму королеву. Чтобы добраться до Эндовера, ей не миновать этого пути и деревянного моста через реку Тесту.

– За такую добычу награда будет щедрой, – добавил д'Ипр, пряча под усами циничную усмешку. Он ценил Луи де Гросмона, признавал его таланты, но не забывал и о владевшем им стяжательстве, не говоря уже о других недостатках. Луи дрался, как дьявол, но только ради спасения собственной жизни или ради огромного богатства, во имя которого стоило и рискнуть.

Луи ответил такой же усмешкой, показывая, что он прекрасно все понял, и отсалютовал.

– Даже мышь не переберется через реку незамеченной, милорд.

Он заставил жеребца покинуть строй и взмахом руки вызвал к себе своих людей из рядов марширующей армии. Д'Ипр слегка вскинул брови, затем приказал солдатам перекрыть все прочие дороги из города.

Луи с довольной улыбкой вонзил шпоры в конские бока. Поручение устраивало его как нельзя больше. Он глаз не сведет с дороги и остановит каждого, кто покажется на ней, если он того стоит. Ради этого можно и подраться. Если же атака на Винчестер сорвется и их армии придется бежать, Луи вовсе не собирался задерживаться на своем посту. При первом же признаке поражения он сбежит, а оправдаться успеет и после, коли возникнет такая необходимость.


– Христос распятый! – выдохнул Оливер, отбивая удар клинком. Щит он уже потерял, впрочем его противник, испуганный, но упорный молодой фламандец, тоже. Вокруг них бушевал хаос битвы. Рыцари графа Роберта отчаянно и безнадежно сражались в арьергарде, сдерживая натиск атаки, чтобы королева вместе со своими телохранителями могла бежать.

Оливер знал, что они дорого платят за выигрыш времени: им тоже следовало бежать, пока еще имеется шанс. Только это и оставалось. Дэвид Шотландский бежал, а Майлс Глостер видел, как его солдаты тают, как масло, под горячим лезвием фламандского ножа.

Рыцарь снова ударил своего молодого противника на возврате меча, целясь в правую ключицу. Стоит ее сломать, и рука с оружием повиснет. Фламандец ожидал, что удар пойдет со следующим взмахом в левый бок, поэтому не успел ничего сделать. Вся сила руки Оливера обрушилась на него. Он вскрикнул и уронил меч. Оливер резко развернул Героя и пришпорил, чтобы побыстрее вернуться обратно на те несколько ярдов, что отделяли его от Джеффри Фитц-Мара, сражавшегося в кругу рыцарей, которые прикрывали графа Роберта. И речи не было о том, чтобы долго удерживать эту позицию. Слишком многочисленные силы катились на них, которые вдобавок жаждали отомстить за поражение при Линкольне и свирепели при мысли, что короля Стефана держат в цепях, как обычного преступника.

Бой, бег, бой; фламандские наемники Вильяма д'Ипра хватают за пятки. Граф Роберт и остатки его отряда отступают по дороге к переправе через Тесту в Стокбридже. Они отчаянно надеются, что мост либо не охраняется, либо стражи мало, и им удастся пробиться сквозь нее.

– И почему я только не пошел в отшельники?! – выдохнул Джеффри, когда у самого его шлема просвистела стрела.

– Потому что тебе хотелось удовольствий и приключений, – заметил Оливер, снова вонзая шпоры в серые бока покрытого пеной коня. Позади него пешие солдаты бросали оружие, чтобы быстрее бежать, а о спасении обозных телег давно уже никто и не думал.

– Охотно отрекаюсь. Вперед, кляча! – Джеффри хлопнул коня по крупу мечом. Тот захрипел и вскинулся, роняя пену с удила. – Еще одной мили ему не выдержать. Я… Господи Иисусе!

Он резко остановил измученную лошадь и в отчаянии воззрился на дорогу перед ними. Оливер тоже придержал коня. Дорогу загораживал отряд на свежих лошадях, сентябрьское солнце золотисто играло на их оружии и доспехах. Они ждали атаки, сомкнув ряды стремя в стремя и склонив копья к бою.

– И Господу Иисусу не спасти нас, – произнес, тяжело дыша, Оливер и потер ноющую руку. – Мы попали, как зерно меж двумя мельничными камнями.

Он очень отчетливо и ясно видел приближающегося к ним командира новых врагов. Роскошный гнедой конь, великолепные доспехи. Это не оборванный фламандец, а опытный воин, предводитель не менее тщательно отобранных людей. Выбора больше не было: бежать невозможно, главное – остаться в живых.

Молодой лорд перевел гнедого на рысь, подъехал к остаткам их отряда один и повернул коня боком. Руки, державшие поводья, были тонкими, изящными и сильными. Красивое, правильное лицо, темные, почти черные глаза. Под гамбезоном виднеется темно-вишневая туника с золотой вышивкой. Оливер решил про себя, что это не просто опытный, но и весьма благородный воин.

– Меня зовут Луи де Гросмон, – крикнул он звонким сильным голосом. – Я служу королю Стефану и Вильяму д'Ипру, лорду Кенту. Мой приказ – убивать, но и вести переговоры. Если вы подчинитесь, я прослежу, чтобы с вами обращались как с почетными пленниками. Если нет… – Воин слегка пожал плечами и усмехнулся, слегка показав белые зубы, – тогда я прослежу, чтобы вас с почестями похоронили.

Взмахом руки он указал на стоявших позади него солдат, которые горячили коней.

Оливер уже слышал приближение погони и знал, что им не пробиться. Их поймали, как крыс в ловушку. Может быть, умирая, им удастся прихватить с собой кое-кого из противников, и все. Столь же бесполезное деяние, как и вся война.

Граф Роберт оглянулся через плечо и, увидев наезжающих солдат, склонил голову не столько перед противником, сколько перед неизбежным. Повернув меч рукоятью вперед, он передал его в изящную руку Луи де Гросмона.

– Я Роберт де Кэн, граф Глостер. Я сдаюсь тебе, но не из-за того, что испугался угрозы. Если ты убьешь меня, сомневаюсь, что доживешь до момента, когда сможешь проследить за почетными похоронами.

Молодой воин принял меч и повернул его к свету, восхищаясь качеством.

– Я тоже, – ответил он, но глаза его блестели как у кота, слизывающего с усов сливки.


За семьдесят миль от этих событий, в Бристоле, Кэтрин сидела в женских покоях и с помощью Эдон шила свадебное платье. Графиня Мейбл дала ей отрез тонкой темно-красной шерсти и мешочек жемчуга, чтобы расшить рукава, ворот и подол. Правда, день свадьбы был не ближе, чем четыре месяца назад. Поддержка, на которую рассчитывала королева Матильда, заставляла себя ждать. Лондон остался верен супруге Стефана, а теперь еще и епископ Винчестерский, опереться на которого для Матильды было совершенно необходимо, все больше охладевал. Брат короля Стефана, он чутко следил за тем, откуда дует ветер.

Каждый день в Бристоль и обратно неслись гонцы, которые привозили вести графине и приказы людям, чей долг был следить за тем, чтобы дела шли гладко. Изредка появлялся Оливер с требованиями продовольствия и фуража, но оставался не больше, чем на сутки. Не то что обвенчаться, поговорить-то было некогда.

– Но они, конечно, скоро вернутся домой, – сказала Эдон, слегка вздохнув. – Они воюют уже все лето. Джеффри говорит, что сторонникам Стефана все же придется наконец признать Матильду.

Кэтрин поморщилась, и не только из-за того, что шов, который она делала, никак не хотел идти прямо.

– Разве что в самом конце. И похоже, что до него-то они и будут драться, – ответила она на замечание Эдон, откусила нитку и принялась печально рассматривать свою работу, отлично понимая, что придется все распороть и начать заново.

– Неважно, до чего, лишь бы поскорее, – капризно откликнулась Эдон – Ты Оливера хоть иногда видишь, а мы с Джеффри не встречались целое лето.

Кэтрин достаточно хорошо знала приближающиеся признаки, поэтому поторопилась отложить шитье и под предлогом, что ей надо заглянуть к жене конюха, которая была на последних неделях беременности, выскочила из покоев. Поток слез – это последнее, что ей сейчас было нужно, потому что она сама могла присоединиться к Эдон, чтобы выплакать свое сердце.

Молодая женщина замешкалась в своей комнатке, чтобы собрать все необходимое. У очага лежала растопка, оставленная Годардом; стоял густой запах дыма и сушащихся трав. Когда Кэтрин вскинула сумку на плечо, ее ноздрей коснулся еще один аромат: сухой, едва уловимый. Этого запаха не было в помещении семь месяцев. Волоски на шее молодой женщины встали дыбом.

– Этель? – шепнула она и огляделась. Все, как было: горшочки, пучки трав, но запах по-прежнему щекотал ноздри, а воздух вокруг внезапно стал холоден, как лед. В мозгу вспыхнул образ Этель, сидящей у очага в зеленой накидке, которую подарил ей на зимние праздники Оливер. На мгновение картинка стала такой яркой, что Кэтрин почти поверила в ее реальность. Сердце гулко застучало, подмышки стали липкими от холодного пота.

– Госпожа Кэтрин?

Внезапно возникшая на пороге тень Годарда заставила ее схватиться за горло и едва не выпрыгнуть из собственной кожи.

– Боже! Ну можно ли так подкрадываться! Годард озадаченно похлопал глазами:

– Я не хотел пугать вас.

– Но испугал! – резко бросила Кэтрин, потом, немного устыдившись, спросила уже менее гневно. – Ты чувствуешь здесь какой-то запах, Годард?

Слуга совсем растерялся и глубоко вдохнул.

– Запах, госпожа? – Он медленно покачал головой. – Только травы и очаг. Чего-нибудь не хватает?

Молодая женщина перевела дыхание. Запах исчез; все было, как должно быть.

– Нет, ничего, – ответила она, натянуто улыбнувшись. – Ты искал меня?

– Я только что видел, как в ворота въехали два солдата. Один из них ранен. Есть новости, госпожа. Я слышал, как один солдат сказал, что Винчестер потерян, а королеве пришлось бежать. Граф взят в плен фламандцами.

Холод вернулся, но теперь он шел изнутри. Кэтрин смотрела на Годарда и чувствовала, как леденеет.

– Оливер, – шепнула она. – Что с Оливером? Годард поскреб кудлатую голову.

– Извините, госпожа, я больше ничего не сумел разузнать. Конюхи взяли лошадей, а едва держащихся на ногах солдат отвели в зал.

– Я Должна выяснить.

Кэтрин стряхнула ледяное оцепенение, пока оно не поглотило ее с головой, и помчалась в замок так быстро, насколько позволяли путающиеся под ногами юбки.

ГЛАВА 18

С тех пор как пришлось покинуть Чепстоу, Луи успел привыкнуть к виду роскошных замков, но Рочестер своим сочетанием комфорта и абсолютной неприступности произвел впечатление даже на него. Эту новую крепость построили менее двадцати лет назад. Все частные покои в ней были с расписными каминами и хорошими окнами, которые давали много света, разумеется, когда не были закрыты ставнями от непогоды. На каждом этаже имелся собственный колодец, что гораздо удобнее, чем таскать воду из подвала или со двора. Хватало и гардеробных с уборными, следовательно, отпадала необходимость бегать за малой нуждой в морозную темень.

Именно такую крепость Луи выбрал бы для себя. Конечно, подобным амбициям не суждено реализоваться, но ему вполне могли поручить под охрану меньшее укрепление. Он высоко поднялся в глазах Стефана и д'Ипра за пленение Роберта Глостера.

Собственное состояние тоже можно было считать обеспеченным, поскольку ему причитался выкуп за рыцарей Роберта. В ознаменование такой удачи Луи заказал себе новую тунику из лучшей фламандской шерсти самого дорогого цвета – ляпис-лазури. Такую одежду можно встретить разве что на бароне. Туника была отделана бело-голубой тесьмой, узор которой представлял собой бесконечно переплетающиеся буквы «Л». Хоть люди говорят, что птица хороша не из-за перьев, однако Луи был уверен в обратном. Оденься как конюх или простой солдат, к тебе и будут относиться соответственно. Одежда благородного вызывает уважение и открывает массу возможностей.

Вместе с тем Луи не впадал в ошибку вседозволенности. Он не хотел, чтобы его считали фатом. На его пальцах не было колец, и он любил подчеркивать в разговоре, что не носит их, поскольку кольца мешают крепко держать меч. Довольно часто он появлялся в зале в своем стеганом гамбезоне, из-под которого виднелся только краешек туники, чтобы подчеркнуть тот факт, что прежде всего он – солдат. Все это делалось достаточно искусно и позволяло завоевать уважение даже со стороны пленников, которые вместе с их лордом содержались под домашним арестом в одном из верхних покоев.

Когда приходила его очередь нести караул, он часто сидел в их компании и обменивался всякими историями из солдатской жизни, вызывая расположение к себе мягким, ненавязчивым юмором.

– Ты не фламандец, – заметил светловолосый рыцарь однажды вечером за вином. Его звали Оливер Паскаль, и Луи чувствовал, что этот человек в своем роде является исключением. Он не выказывал к нему особой склонности. Это был вызов. Луи поставил своей целью завоевать его, заключив сам с собой пари, что к тому времени, когда будет оговорен выкуп, Паскаль станет есть из его руки.

– Как и многие среди людей лорда Вильяма, – с легкой улыбкой ответил он, слегка пожав плечами, и подлил вина в чашу Паскаля.

Проницательный взгляд темно-серых глаз не выдавал мыслей. Паскаль оперся спиной о стену, вытянул ноги на скамье и сказал:

– Может быть и так, я не слишком знаком с другими людьми лорда. Мне просто любопытно, кто ты и как попал к нему на службу.

– Чем же я обязан подобному интересу? – как бы между прочим спросил Луи.

Настал черед Паскаля улыбаться и пожимать плечами.

– Да так. Чем еще тут заниматься в промежутках между игрой, вином и сплетнями? Тебе разве не хотелось бы побольше узнать о человеке, в чьих руках находится твое будущее?

Луи рассмеялся и откинул рукой волосы, открыв правильные, красивые черты лица.

– Не уверен, что хотелось бы.

– Тогда мы очень разные.

Ненадолго повисло молчание. Луи прикидывал, что лучше: сказать правду, наврать или не отвечать вообще. Паскаль обхватил пальцами слегка неровный край своего глиняного кубка и пережидал момент с явным апломбом. Луи прищурил глаза, но это не помогло ему разглядеть что-либо в своем пленнике. И все же это вызов.

– Да, наверное. – Он сделал глоток из своей чаши и отставил ее, чтобы вино не могло слишком развязать язык. – Однако, раз тебе интересно, кое-что расскажу. Без подробностей.

Серые глаза оценивающе блеснули из-под на мгновение широко раскрывшихся век, затем опустились.

– У меня дома случились неприятности, – обезоруживающе развел руки Луи. – Я убил человека, которого трогать не следовало. Хотя произошло это в честном поединке, я знал, что, если останусь, то дни мои сочтены. Поэтому я сделал вид, что погиб: взял меч моего врага, а свой оставил на берегу реки, где мы сошлись в поединке, вместе с одним ботинком. – Он выдавил из себя усмешку. – Была ранняя весна, стоял жуткий холод, но лучше обморозиться, чем получить нож в спину. Я отправился по Англии, услышал, что Вильям д'Ипр набирает людей, и с тех пор у него на службе.

Луи снова развел руками, показывая, что больше говорить действительно не о чем.

– Я исповедовался и принес покаяние. Так что теперь чистая овечка.

Джеффри Фитц-Мар, до сих пор не принимавший участия в разговоре, удивленно расширил глаза и наклонился вперед:

– А я считал, что ты высокого рода и имеешь собственные земли!

– Что же, род действительно высок, – фыркнул Луи. – Но младшему сыну почти не остается колосков, которые он может подобрать. Собственные земли? Со временем они у меня будут.

Улыбка стала жестче. Он перевел взгляд на Оливера.

– Ну как, стоило спрашивать?

Это прозвучало, словно человек оборонялся.

– О да, – откликнулся Оливер, и впервые в его глазах промелькнула веселая искорка. Однако Луи не поздравил себя с этим, потому что линия губ его собеседника тоже не смягчилась и он по-прежнему держался замкнуто, тогда как самому Луи пришлось открыть больше, чем хотелось бы.


– Чистая овечка, клянусь задницей! – сказал Оливер, когда Луи ушел. – По-моему, волк в овечьей шкуре.

– Он тебе не нравится?

Джеффри был так похож на встревоженного ребенка, что Оливер поневоле оттаял. Он покачал головой и усмехнулся про себя.

– Не то чтобы это. Мне не нравится сидеть под замком в Рочестере и не знать ничего, кроме того, чем нас кормят. Я никогда не умел вежливо шаркать ножкой. – Оливер недовольно скривил рот и добавил. – А Луи де Гросмон – хорошая компания. Над некоторыми его рассказами я чуть живот не надорвал. Помнишь тот, о женщине и попугае?

Он весело зафыркал.

– Так почему ты его не любишь?

– Потому что именно этого он добивается. Посмотри, как он наблюдает за нами: водит, словно рыб на леске. А я – та самая рыбка, которая не желает угодить на крючок.

– Но зачем он это делает? Чего этим можно достичь? – сморщил лоб Джеффри.

– Уважения. Власти. Ты не обращал внимания на то, как он на нас смотрит?

– Нет. – Джеффри выглядел еще более растерянным, чем обычно.

Оливер вздохнул, встал и понес свой кубок к окну. Сараи и мастерские во дворе золотились под поздним октябрьским солнцем. К загону у кухни гнали пятерых поросят. Скоро ноябрь, месяц, когда забивают скот и готовят солонину к зиме. Он был бы уже женатым человеком. Улыбнись фортуна, и они с Кэтрин готовились бы встретить Рождество в большом зале Эшбери. А вместо этого он замурован в Рочестере с теми же видами на будущее, какие были, когда он вернулся из Иерусалима. Оливер прижался плечами к каменному оконному проему, он видел, как Луи де Гросмон устремленно направляется по каким-то своим делам, и отчаянно ему завидовал.

– А мне он все равно нравится, – заявил Джеффри, как бы оправдываясь.

Оливер допил вино и обернулся.

– Это не трудно. Тебе нравятся все до тех пор, пока они улыбаются.

– Следовательно, не ты, – парировал Джеффри – От твоего вида свежее молоко скиснуть может!

Оливер удивленно поднял брови. Обычно замечания Джеффри были не острее свежего молока. Ну надо же!

Джеффри чертыхнулся, поставил ногу на скамью и недовольно продолжил:

– Мы тут окончательно обабимся! Только и остается, что цапаться друг с другом, чтобы хоть какое-то занятие было. Я хочу домой. Я хочу увидеть Эдон и сына.

Молодой рыцарь сжал руки и прижал сцепленные ладони к губам. Раздражение Оливера мгновенно сменилось острым сочувствием и симпатией.

– Когда мы вернемся, тебе придется потанцевать на свадьбе, – примирительно сказал он и каким-то образом умудрился выдавить из себя многозначительную улыбку. – Будешь моим шафером.

– Охотно, – отозвался Джеффри, не отнимая ладоней от губ. Затем он расцепил руки и подержал их перед собой. – По крайней мере, мы не в цепях.

Оливер не ответил. Пожалуй, лучше цепи, чем этот вежливый домашний арест – ни плен, ни свобода. Он вернулся обратно к окну. Луи де Гросмон был все еще на виду: говорил с женщиной в красном платье и темном плаще. Вот он подхватил ее на руки и унес куда-то за сарай из поля зрения Оливера. Его голубка, без сомнения.

Оливер подумал о Кэтрин и застонал.


Кэтрин проделала долгий путь. Вид замка Рочестер одновременно радовал и устрашал. Теперь, когда цель была уже близка, молодая женщина страшно нервничала и едва не падала под грузом всех тревог и сомнений, которые хоть немного, но удавалось подавлять во время странствий. А вдруг Оливера нет здесь? При этой мысли она едва не повернула назад: лучше уж неизвестность, чем уверенность в самом худшем.

– Госпожа?

Годард лукаво смотрел на нее, опираясь на свой громадный посох.

Он был защитой и опорой Кэтрин на всем пути от Бристоля до Рочестера, и она не могла нарадоваться на то, что он такой гигант. Любой человек подумает дважды, прежде чем затеять с ним ссору, даже ради развлечения, да и кошелек с деньгами на выкуп Оливера находился под надежной охраной.

Графиня пыталась отговорить молодую женщину от ее затеи, но Кэтрин проявила несгибаемую твердость. Ей было необходимо узнать, что с Оливером, и прежде всего, жив он или мертв. Хоть ад, хоть потоп, война или разбойники, но просто сидеть и ждать было выше ее сил.

Услышав, что граф Роберт и взятые с ним рыцари содержатся в Винчестере, она отправилась туда, однако обнаружила лишь дымящиеся развалины: город был разрушен в никак не затихающих схватках между сторонниками королевы и короля. Замок не пострадал, но никаких пленников в нем не оказалось. Роберт Глостер в целях пущей безопасности был переведен в Рочестер в Кенте.

Теперь, забравшись далеко в глубь вражеской территории, молодая женщина и ее слуга готовились вступить в одну из самых неприступных крепостей королевства. Очень странно, но Кэтрин, которая едва не теряла сознание от нервного напряжения, ожидая вестей об Оливере, в сам Рочестер войти не боялась. Солдаты, конечно, повсюду, однако пока их с Годардом оставляли в покое. Вильям д'Ипр был суровым командующим и требовал от своих подчиненных жесткой дисциплины. Молодая женщина надеялась, что он не останется глух к ее мольбе и позволит выкупить Оливера. Вряд ли простой безземельный рыцарь имеет большое политическое значение.

– Госпожа, – повторил Годард, – почему мы остановились?

– Чтобы набраться храбрости, – слабо улыбнулась ему Кэтрин, слезла со спины мула и сняла прикрепленный к седлу узел. – Кроме того, я вся в дорожной грязи. В подобном виде не годится излагать мою просьбу.

Годард взял мула под уздцы, а женщина исчезла в зарослях молодого орешника у дороги. Оказавшись под прикрытием листвы, она расстегнула плащ, сняла простое домотканое платье и переоделась в тот красный наряд, который графиня подарила ей в прошлом году. Он помялся в дороге, ну тут уж ничего не поделаешь. По крайней мере, дорогая ткань платья обеспечат ей пропуск за ворота. Вместо обычного плата Кэтрин покрылась шелком кремового цвета и закрепила его изящным венчиком. В завершение туалета плащ был сколот красивой серебряной брошью, которую ей подарил один из благодарных клиентов, и в таком виде молодая женщина снова появилась на дороге.

Годард взглянул на нее с одобрением, но не выразил особого удивления по поводу превращения невзрачной селянки в знатную леди.

– Одно только жаль: увидев вас в подобной одежде, они решат, что вы способны предложить двойной выкуп, – сказал он.

Кэтрин сморщила нос.

– Я сама об этом думала, но тут уж ничего не изменишь. Если я оденусь как бедная женщина, меня не пустят дальше первого двора, да и слушать не станут. По крайней мере, сейчас я выгляжу так, что ко мне поневоле отнесутся с определенным уважением. – Она прикусила нижнюю губу и добавила дрогнувшим голосом. – Может быть, его здесь вообще нет. Мы вполне могли проехать мимо его безымянной могилы в Винчестере.

– Нет, госпожа, этого не могло быть, – твердо ответил Годард. – Он здесь.

Кэтрин посмотрела на него и подавила взрыв паники.

– Да. Он должен быть здесь.

Годард сложил ладони, чтобы молодая женщина могла поставить на них ногу, подсадил ее на мула, и они проехали последнюю половину мили, отделявшую их от замка.

Стража хорошо исполняла свой долг, но следила в основном за передвижениями мужчин с оружием. Часовые с любопытством оглядели Годарда – слишком уж он был высок и могуч – и спокойно пропустили его, поскольку знатная леди не может ехать без достойной охраны на случай нападения. К Кэтрин они отнеслись почтительно и, когда она объявила, что имеет дело к лорду Вильяму или его главному управляющему, указали ей дорогу в зал без дальнейших вопросов.

Оставив Годарда с мулом во внешнем дворе, Кэтрин взяла выкупные деньги и отправилась в глубь крепости. Ее ладони стали липкими от холодного пота, а желудок болезненно сжался. Шум и суматоха в помещении для стражи окатили ее, как морской прибой одинокую скалу, и понесли по направлению к главному зданию, которое, подобно острову, вздымалось среди мастерских, сараев и амбаров. Арочные проемы окон, как и в Бристоле, окаймляла каменная резьба. Молодая женщина вытянула шею, разглядывая высокую отвесную стену. Быть может, Оливер заперт в одной из комнат там, наверху, а может, заключен в подвальном мраке, как теперь Стефан в Бристоле.

Кэтрин глубоко перевела дух, призвала всю свою храбрость и приготовилась вступить в логово льва, чтобы выяснить это, но стоило ей сделать первый решительный шаг, как она едва не столкнулась с воином, двигавшемся в обратном направлении. Молодая женщина быстро отступила, встречный тоже.

– Мы прямо как партнеры в танце, – галантно сказал он с широкой улыбкой.

Кэтрин шла с опущенными глазами, как подобает воспитанной скромнице, но тут глянула ему прямо в лицо, и ответ замер на ее губах. Черные кудри, горячие темные глаза, белозубая улыбка.

– Левис?..

Ее рука взметнулась к горлу, потому что внезапно стало трудно дышать.

Улыбка исчезла. Встречный оглядел ее с ног до головы, прошептал «Господи Иисусе!» и схватил за локоть.

– Кэтти?

Она чувствовала его крепкие пальцы, совершенно непохожие на прикосновение призрака, и не верила самой себе.

– Ты же мертв, – задыхаясь, выговорила она. – Я так сильно горевала по тебе, что чуть сама не умерла. Ты не можешь быть настоящим!

Все плыло и кружилось, очень хотелось глотнуть воздуха, но повсюду был только Левис с его стальной хваткой, которая словно тянула ее вниз.

– Мне нехорошо…

Колени Кэтрин подогнулись. Она еще слышала, как он встревожено чертыхнулся, почувствовала, как ее поднимают, и вокруг сомкнулась чернота объятий.

Луи подхватил молодую женщину на руки и, не обращая внимания на любопытные взгляды снующих по двору людей, отнес на скамью рядом с кухней. Голова Кэтрин безвольно болталась на его плече, выбившаяся прядь щекотала запястье. Платье пахло сухими розовыми лепестками: знакомый, ее запах. Он бережно усадил ее на скамью и воспользовался моментом, чтобы как следует рассмотреть, пока не рассматривают его.

Лицо утратило юношескую припухлость, черты стали определеннее. Изгиб бровей тот же, как и раньше: она не выщипала их в соответствии с модой в ровную линию. Форма носа и подбородка до боли напомнили прошлое. Не все тогда было плохо. Взгляд Луи переместился с побелевшего, как мел, лица к платью. Пусть несколько помявшийся, красный наряд говорил о богатстве, что подтверждал плат и серебряные зажимы на концах прядей. Как бы она ни распоряжалась собой после его ухода, она неплохо устроилась в этом мире. Он взглянул на ее руки и, слегка нахмурившись, убедился, что обручальное кольцо из кельтского золота, которое он подарил ей, исчезло. Вместо него было другое кольцо, тоже золотое: тройной узел.

– Так, Кэтти, ты подцепила богатого, – пробормотал он, испытывая побольше, чем просто укол ревности.

Хмурая складка стала еще глубже, когда Луи пристальнее вгляделся в ее руки. Богата она или нет, но ей все еще приходится зарабатывать на жизнь. Ногти коротко подрезаны, кожа грубовата: эти руки знают не одну пряжу в женских покоях. Интересно, зачем она появилась в Рочестере? И как ему быть?


Кэтрин открыла глаза и увидела пучок травы, уцепившийся за трещину между камнями, и кончики своих башмаков, которые слегка выглядывали из-под подола красного платья. Она сообразила, что сидит на скамье с головой, опущенной между колен, но где именно и почему ускользало от ее понимания.

– Выпей, – требовательно произнес мужской голос.

Чья-то рука помогла ей разогнуться и всунула в ладонь чашу. К ее пальцам прикоснулись другие – тонкие и смуглые, и с этим прикосновением внезапно обрушилось воспоминание. Взгляд в склонившееся над ней лицо развеял последние сомнения в том, что все случившееся – игра воображения.

– Левис…

Голос Кэтрин дрожал. Желудок снова болезненно сжался, судорога поднялась к горлу. Она попыталась вскочить на ноги, но он крепко держал ее.

– Сперва выпей. Я понимаю, какое это потрясение. Молодая женщина поднесла трясущимися руками чашу к губам. Кислое красное вино, подслащенное медом, и немного шотландского виски для крепости. Она глотнула, закашлялась, невольно срыгнула и, хотя глаза наполнились слезами, сделала еще глоток. Напиток обжег желудок, как горящий уголь, и тут же разлился по телу. Кэтрин откинулась на скамью и глубоко задышала; каждый вдох наполнял ноздри знакомым, присущим ему запахом фиалкового корня и лошадей – запах здорового, сильного мужчины в самом расцвете лет.

– Говори, – пробормотала она сквозь нервную дрожь. – Я должна знать.

Луи сделал глоток из собственной чаши. Молодая женщина следила, как он знакомым жестом погонял вино во рту, прежде чем проглотить, и как играет при этом новый для нее шрам на скуле. То, что она считала горсткой костей и обрывками сгнившей плоти, стояло перед ней живое, дышащее, теплое.

– Я убил Падарна ап Мэдока. Это был честный бой, но, как по твоему, разве его родичи смирились бы с таким исходом дела? Видеть меня мертвым – дело чести всего клана. Вот я и решил «убить» себя, чтобы избавить их от лишних хлопот.

– И бросил меня горькой вдовой, даже словом не известив, чтобы спасти собственную шкуру.

Кэтрин мысленно перенеслась в тот ужасный день на берегу Уэя и невольно оскалилась, потому что в душе ее шевельнулась искорка гнева.

– Я собирался вернуться за тобой.

Молодая женщина хрипло рассмеялась. Она чувствовала себя зеркалом, внезапно разлетевшимся на мелкие осколки.

– Когда? Сколько, по-твоему, я должна была ждать? У тебя слишком высокое мнение о собственной привлекательности, если ты надеялся, что я буду сидеть, как пришитая, целых четыре года!

Она сделала большой глоток вина, чтобы не выплеснуть остатки в его лицо.

– Ладно, можешь сердиться. Я ведь не сержусь, что ты не подождала, вот те крест. – Он сложил руки на груди молитвенным жестом и кинул заговорщический взгляд из-под темных бровей. – Только я говорю правду. Я…

– Значит, говоришь впервые в жизни! – яростно перебила Кэтрин. – Как ты смеешь заявлять, что не сердишься, когда именно ты бросил меня, да еще и из-за поединка по поводу чужой жены! – Ее рука, державшая чашу, дрожала. – Я считала тебя мертвым. Так и оставайся мертвым!

Молодая женщина пыталась укрыться за собственным гневом, но ограда была очень ненадежной. Стоило увидеть его и вдохнуть его запах, как все вернулось снова. Несмотря на ярость, а может быть, частично благодаря ей, между бедрами поднялась горячая чувственная волна.

Левис сокрушенно покачал головой.

– Сначала ты предлагаешь мне говорить, затем, стоило только открыть рот, собираешься откусить голову. Ну ладно, ну я заслужил это, но хоть выслушай, сделай милость.

Кэтрин гневно воззрилась на него и снова принялась молча пить. Почва уходила у нее из под ног.

Левис взял ее пальчики и нежно потер их большим согнутым пальцем.

– Не спорю, в прошлом я изменял тебе, Кэтти. Я слишком легко относился к своим обязанностям. Вел себя, не как подобает. Знаю, я был плохим мужем…

Кэтрин заморгала, пытаясь скрыть предательские слезы, подкравшиеся к глазам. Она плотно стиснула губы и уставилась на свои колени.

– Ну да, я флиртовал с женой Падарна ап Мэдока. Да, я ходил к девкам вместе с остальными солдатами, но подобные женщины ничего для меня не значат. Я думал, что просто утверждаю себя, а на самом деле валял дурака и возился в грязи, тогда как следовало быть дома, со своим золотком.

– Избавь меня от медоточивых речей, – фыркнула Кэтрин. – Я знаю, на кого ты был похож.

– В этом-то и суть вопроса, – отозвался Левис, продолжая поглаживать ее руку – Я был, Кэтти, но больше уже не такой. В день поединка с Падарном я дал слово измениться. В каком-то смысле я действительно умер: оставил прежнего Левиса на берегу Уэя. Теперь я Луи де Гросмон и служу Вильяму д'Ипру, лорду Кенту. – Он очень осторожно приподнял указательным пальцем подбородок молодой женщины так, чтобы ей больше не удалось скрывать предательский блеск глаз. – Я собирался вернуться к тебе, Кэт, честное слово. Но только тогда, когда доказал бы себе, что достоин этого.

– И рассчитывал, что я буду дожидаться тебя, хотя думала, что ты мертв?

Кэтрин отдернула голову, но дрожь в голосе выдала ее.

– Я считал, что ты могла бы остаться вдовой дольше, чем вышло, – ответил он, коснувшись золотого кольца в виде узла на ее безымянном пальце. – Выходит, просчитался.

В его тоне слышалась печаль и проскользнула едва слышимая нотка упрека.

– Да.

– Ты снова замужем?

Молодая женщина сглотнула и покачала головой.

– Была бы, если бы не Винчестер.

– А! Ты его там потеряла?

Луи произнес это мягко, с участием, но взгляд глаз оставался пронзительно-острым. Это было непереносимо. В груди Кэтрин всколыхнулось волной огромное горе.

– Я не знаю. Я пришла сюда выяснить, не в плену ли он и, если в плену, то заплатить выкуп.

– А вместо него нашла меня. Брызнули слезы.

– Зачем я только пришла?!

Последнее слово потонуло в жалобном всхлипе обращенного к себе упрека, и молодая женщина громко разрыдалась.

– Так уж было суждено.

Луи обнял ее и крепко прижал к себе. Она пыталась вырваться, но он не отпускал, только бормотал в ухо успокоительные слова. Ему хотелось узнать побольше, и, пока этого не произойдет, у него не было намерений уступать ее другому мужчине. Если вообще уступать. То, что некогда приелось, снова было новым, свежим, интригующим. Кроме того, у Луи уже несколько дней не было женщины, и он проголодался. А она, как никак, его жена.

– Кэтти, Кэтти, – мурлыкал он, целуя ее затылок и мокрые щеки. – Кэтти, все будет хорошо, я обещаю.

Он позволил ей выплакаться, одновременно поглаживая по спине и плечам, заставил допить вино и отдал остатки своего. Затем, наконец, попробовал ее губы, влажные от вина и соленые от слез. Его руки гладили, жали, потом принялись действовать, скользнули с бока на талию, поднялись на грудь. Поцелуи, сначала успокоительные, приобрели вопросительный оттенок, стали страстными. От прикосновений соски молодой женщины набухли, спина выгнулась дугой…

– Хватит!

Кэтрин хватала ртом воздух, попыталась отпихнуть его, но Луи, не обращая внимания на протест, положил ладонь на тугую грудь под туникой и простонал:

– Кэтти, не отталкивай меня, Бога ради, не то я с ума сойду! Я должен взять тебя!

Он подавил все попытки сопротивления еще одним глубоким поцелуем и переместил руку на ее колени. Пальцы сначала нащупали цель, затем слегка потерли. Язык проник глубже, забился у нее во рту; бедра начали дрожать.

Молодая женщина слегка вскрикнула одним горлом, ее рука сомкнулась вокруг его плоти и тоже заработала. Луи с трудом сохранил рассудок. Совершенно ясно, что дальше им не зайти, если не поискать более уединенное местечко, только оно должно быть где-то поблизости, иначе момент пройдет.

В нескольких ярдах стоял сарайчик, куда складывали хворост для растопки огромных каменных печей в кухне. Не лучшее место для свидания, однако поукромнее, чем скамейка. Он оторвался от женщины, схватил за руку, заставил встать.

– Помнишь Чепстоу, Кэтти? – Голос Луи дрожал от возбуждения и желания. – В подвале замка до того, как мы повенчались?

Вопрос был риторическим. Конечно, она помнила, потому что именно тогда она впервые испытала оргазм, и он снова довел ее, задыхающуюся, покрытую потом, крепко вцепившуюся в него руками, до высшей точки наслаждения.

Теперь он затащил ее в сарайчик, захлопнул за собой дверь и припер ее крепким поленом. Если кому-нибудь понадобятся дрова, пусть подождет. Содрав с молодой женщины плащ, он расстелил его на полу прямо перед поленицей и скинул свой гамбезон, чтобы приспособить его вместо подушки.

– Левис, я не могу… – попыталась протестовать Кэтрин, но он загораживал вход, а сзади была стена дров.

– Тогда ты тоже так говорила, – широко улыбнулся он. Пусть трясет головой сколько угодно: прерывистое дыхание выдает ее. Она хочет его не меньше, чем он.

Луи схватил ее руку и поднес к своим губам. Кончик языка коснулся ладони, затем легко скользнул и переместился к той точке на запястье, где бился пульс.

– Наслаждение, – тихонько прошептал мужчина, – ничего, кроме наслаждения.

Вернувшись к ладони, он перецеловал по очереди каждый пальчик, потом слегка сжал зубы. Язык работал кругами. Он был охотником, а она дичью. Вот он подкрался ближе: одна рука скользнула вокруг ее талии и притянула к нему.

– Вспомни Чепстоу, Кэтти…

Он склонил голову, сдвинул в сторону плат и присосался к горлу.

– Господи! – прошептала она и покачнулась.

В свете, пробивавшемся сквозь щели в деревянных стенках, он видел, что глаза женщина закрыты. Ее дыхание стало коротким и прерывистым, словно она пыталась совсем не дышать.

– Это уже не воспоминание, – бормотал Луи. – Это здесь, это по-настоящему…

Он снова поцеловал ее в рот, прижал руку к копчику и одновременно придвинул пах так, чтобы она почувствовала вставшую плоть.

– Пожалуйста… Или мне встать перед тобой на колени?

Так он немедленно и сделал, но лишь затем, чтобы поднять край платья, погладить щиколотки и постепенно подняться выше – к икрам и бедрам. Она содрогнулась, но не попыталась остановить его, только громче задышала. Он снова встал на ноги, но теперь ее платье было поднято к самым плечам, обнажая тело по пояс. Он обхватил ягодицы и потерся об нее, наслаждаясь холодной гладкостью тела. Ожидание часто возбуждает не меньше, чем сам акт, хотя больше всего Луи нравилось наблюдать за впечатлением, которое он производит на партнера.

Продолжая прижимать ее к себе, он развязал ремень штанов и потерся набухшим пахом о живот и между бедер.

– Чувствуешь, как жарко я хочу тебя, Кэтти? – пробормотал мужчина у самого ее горла. – Я хочу заполнить тебя, пока не взорвусь. Слишком давно…

Он потянул ее на импровизированное ложе из плаща и гамбезона и раздвинул ее ноги. Большие пальцы полежали на мягкой коже, потом слегка нажали чуть вверх, раскрывая вход для плоти. Горло женщины выгнулось дугой, сквозь стиснутые зубы вырвался слабый вскрик. Луи плотоядно следил за ее реакцией. Он вошел глубже и нажал на ту маленькую горошинку плоти, которая была центром ее наслаждения. Она захныкала и вцепилась в него.

Луи вовсе не собирался добиваться оргазма слишком быстро, поэтому подался назад. Его движения стали ритмичными и размеренными: он ни на мгновение не переставал давить на нее, но над собой сохранял полный контроль. Женщина затряслась и замотала головой, хныканье перешло в громкие крики. Мужчина изучал ее лицо: плотно стиснутые веки, открытый рот, который коротко хватает воздух и выпускает его долгими вздохами раздраженного наслаждения. Яички дрогнули. Близко, так близко. Он продержал ее еще мгновение на пороге, любуясь зрелищем судорог, как рыбак любуется бьющимся на берегу серебристым тельцем только что пойманной рыбки, затем нанес последний, глубокий и сильный удар.

– Господи! – уже не прошептала, но громко прокричала Кэтрин.

На миг она застыла под ним и сотряслась вся, захватив собственным оргазмом и его, передав его ему, как символ победы.

Он, слегка задыхаясь, оторвался от источника наслаждения, глубина которого оказалась в какой-то степени сюрпризом. Впрочем, и раньше спать с Кэтрин было совсем недурно. Ему нравился бурный отклик. С женщиной, которая кричит и визжит, всегда приятнее. Кроме того, теперь, когда он взял ее, ситуация лучше поддается контролю.

Луи откатился и сел. Молодая женщина все еще тяжело дышала, но лицо уже не выражало голодного ожидания. Очень медленно, словно нехотя, она открыла глаза и посмотрела на него из-под тяжелых век. Затем метнулась в сторону и залилась слезами.

Мужчина этого не ожидал и на мгновение растерялся.

– Кэтти? – Он наклонился над ней. – Что-нибудь не так? Она покачала головой и расплакалась еще сильнее.

Луи вздохнул и прикрыл платьем ее голые ягодицы и бедра. Она была в красных шелковых чулках, почти таких же, какие он подарил ей несколько лет тому назад, и их вид на мгновение вызвал судорогу оставшегося желания.

– Принесу еще вина, – пробормотал Луи и выскользнул из сарая.

Когда он вернулся, Кэтрин сидела, опершись спиной о поленицу и подтянув колени к подбородку, как загнанный в угол зверек. Слезы больше не текли, но веки припухли, и она все еще всхлипывала в прижатый к носу платок.

– Я принес хлеба, иначе ты напьешься, как бристольский матрос, – сказал Луи, ставя перед ней деревянную тарелку.

– А может быть, я хочу напиться, как бристольский матрос, – сдавленно ответила она. – Может быть, я хочу считать то, что случилось, пьяным наваждением.

– Нет, Кэтти, только не ты. Ты всегда кидалась навстречу осложнениям, сломя голову.

– Что ты знаешь о том, какой я стала?

– Немного, хотя начало уже положено.

Он начал было улыбаться, но она мгновенно смахнула усмешку с его губ:

– Полагаю, ты горд этим.

– А по-твоему, гордиться нечем? – немного ядовито заметил он и налил вино в одну из чаш. – Я хотел тебя, все еще хочу и, насколько мог заметить, чувство это взаимное.

Луи сделал глоток и протянул чашу ей.

– Разве нет?

Кэтрин поставила чашу на колени и уставилась на поверхность вина.

– Не знаю. Если бы ты спросил сейчас, как меня зовут, я и то запнулась бы. Я пришла в Рочестер искать человека, с которым обручена, а вместо этого узнала, что помолвка не состоится, потому что я больше не вдова, а жена.

Луи наклонил голову.

– Расскажи мне о нем. Расскажи, как ты жила после того, как я ушел, и, Бога ради, съешь немного хлеба, пока не свалилась прямо на меня.

Он подсунул тарелку прямо под нос молодой женщине. Кэтрин взяла тонкий золотистый ломоть хлеба и без всякого желания откусила кусочек.

– Я хотела кинуться в реку и соединиться с тобой, – с кривой улыбкой заговорила она. – Вот уж напрасно-то! Но от самой себя и моего горя меня спасла леди по имени Эмис де Кормель, которой нужна была служанка для нее и нянька для ее семилетнего сына.

Луи слушал напряженно и со все возрастающим интересом. Кэтрин-девочка, единственным смыслом жизни которой было поддерживать очаг и удовлетворять все его желания, превратилась в Кэтрин-женщину, умевшую стоять на собственных ногах. Но это еще что! Самый интересный момент заключался в том, что нареченный Кэтрин был его пленником. Луи вполне понимал, чем именно высокий светловолосый рыцарь мог привлечь ее. Сдержанность Оливера Паскаля всего лишь намекала на таившуюся под спудом мужскую силу, а то, как он держится, не менее привлекает женщин, чем натиск. И все же Луи мог бы, пожалуй, освободить Кэтрин от прежних клятв, если бы она не упомянула, что король Стефан в долгу перед ней за излечение его ран в Бристоле.

– Король Стефан? – повторил он, сам не веря своему счастью. – Ты знаешь короля Стефана?

Молодая женщина слегка повела плечами, словно это не имело никакого значения.

– Его держали в цепях, а цепи натирают. Я мазала его руку бальзамом и довольно часто говорила с ним. Он запомнил мое лицо и знает, как меня зовут.

Луи некоторое время смотрел на нее, а его воображение бурно работало. Молодая жена, которую он некогда посчитал слишком незначительной, чтобы удержать его, говорила со Стефаном и оставила его в долгу перед собой!

– Я слышал, что его скоро обменяют на Роберта Глостера, – сказал он.

– Тогда его люди тоже обретут свободу? – с надеждой спросила она.

– Зависит от того, кому они должны выкуп, но, скорее всего, так.

Луи потер ладонью верхнюю губу.

– Я даже не знаю, жив ли Оливер, – всхлипнула Кэтрин и провела рукавом по лицу. – Я пришла сюда, чтобы узнать это… и вот… – Она изучающе посмотрела на мужа. – Что мне теперь делать?

Луи тоже внимательно наблюдал за ней. Он знал, что теперь следует вести игру очень осторожно: постоянно балансировать и постепенно склонять шансы на свою сторону.

– Он жив, можешь не беспокоиться. Я видел его сегодня утром и говорил с ним.

Лицо Кэтрин выразило сразу несколько эмоций: сначала облегчение и радость, потом прикушенные губы и горестно-покаянные слезы в глазах.

– Он здоров?

– Раздражен из-за того, что приходится сидеть взаперти, но в остальном в порядке. Я был в отряде, взявшем графа Глостера и его на винчестерской дороге, и в мои обязанности входит охранять их. Мне обещана часть выкупа, но, раз уж этот рыцарь тебе так дорог, смею сказать, я буду достаточно великодушен и откажусь.

– Смеешь сказать? – Кэтрин смотрела на него, прищурив опухшие веки. – Будешь великодушен?

Высказав эти слова, она быстро порылась за поясом, вынула оттуда мешочек и швырнула в лицо мужа, заставив того поспешно отдернуть голову.

– Бери! Бери все! Пойди, потри руки и посчитай в уголке!

Он посмотрел на упавший в его колени мешочек. Из открытого горла вывалилось несколько серебряных монеток. Луи сгреб их обратно, затянул ремень и нежно повесил кошелек обратно на ее пояс. Жест был не столь великодушен, как казался. По законам брака Кэтрин была и оставалась его женой. Серебро он возьмет у нее попозже, когда сам захочет.

– Сознаюсь, что я ревнив. – По его губам промелькнула тень улыбки. – Я охотно проткнул бы его мечом, но с какой стати: несмотря на все мои цели и намерения, ты-то считала себя вдовой и, насколько вам обоим было известно, вам ничто не мешало? Извини, что не могу быть настолько галантен, как тебе хотелось бы, или, собственно говоря, настолько, насколько хотелось бы мне самому.

Луи сделал паузу, затем пожал плечами.

– Но теперь, насколько я понимаю, у меня есть ты, а он остался ни с чем. Я освобожу его сегодня же.

Кэтрин поперхнулась и, мгновенно отвернувшись, выплюнула вино, которое как раз в этот момент пила. Муж молча следил за ней так же плотоядно, как следил за любовным актом. Как ни странно, но он действительно ревновал, хотя, разумеется, вовсе не собирался протыкать Паскаля мечом. Есть другие, более изощренные методы пытки.

– Освободишь под тем условием, что я буду твоей? – уточнила Кэтрин, выпрямившись. Ее голос звенел почти ненавистью.

Луи заговорил спокойно, с легким оттенком сожаления.

– Считай, что так, Кэтти, любовь моя, хотя надеюсь, что ты останешься мне верна и без подобных условий. Ты не можешь выйти за него замуж, потому что я еще жив. Ты не можешь встать рядом с ним в церкви и родить ему законных наследников. – Он взял ее руки в свои и наклонился поближе. – Клянусь честью, что буду тебе лучшим мужем, чем прежде. Я до сих пор люблю и хочу тебя. И так было всегда.

– Но ты не любишь меня настолько, чтобы отпустить, – проговорила она без всякого выражения.

– А ты действительно этого хочешь?

Молодая женщина выпятила подбородок, и ее лицо приобрело знакомое упрямое выражение. Точно так же она смотрела, когда он возвращался из пивной тремя часами позже, чем обещал, со светлыми волосами, прилипшими к тунике.

– Я хочу видеть Оливера.

Луи задумчиво смотрел на молодую женщину, взвешивая свои шансы. Можно попробовать «отпустить» и надеяться, что она выберет его, а можно оставить в качестве выкупа за свободу Оливера. Первое опаснее, но гораздо лучше, если все пойдет так, как хочется ему. Второе обеспечит доступ к ее телу, послушание и вход к королю Стефану, но не преданность, которая, собственно, и нужна. Он склонил голову.

– Как желаешь. Но я не уверен, что это к лучшему. – В его тоне проскользнула нотка неуверенности.

– Мне нужно видеть его, – повторила она дрожащим голосом.

Луи встал, стряхнул со своей элегантной туники комочки земли и кору, затем помог подняться на ноги и ей.

– Решение зависит от тебя.

Он мягко разгладил на молодой женщине платье.

– Я знаю.

Кэтрин гордо выпрямила спину, хотя вся дрожала. Луи прижал ладонь к ее лицу и нежно смахнул слезы большим пальцем.

– Раз так, то, Господом заклинаю, сделай правильный выбор, – мягко сказал он, внутренне содрогаясь от размера сделанной ставки.

ГЛАВА 19

Оливер сидел с Джеффри за игральной доской и раздумывал над своим ходом, когда дверь их тюрьмы отворилась и вошел Луи де Гросмон.

Рыцарь окинул его удивленным взглядом. Он не рассчитывал увидеть де Гросмона, пока снова не придет его очередь дежурить, особенно если учесть, что во дворе тот стоял с женщиной. Довольное выражение лица и слегка опущенные веки свидетельствовали, что свидание прошло успешно.

– Ну, теперь-то что ему надо? – пробормотал Оливер уголком рта.

Джеффри оглянулся через плечо.

– Судя по всему, тебя. Может быть, все еще надеется уговорить тебя.

– Если так, то его ждет горькое разочарование, – скривил губы рыцарь и поторопился придать лицу безразличное выражение, потому что Луи уже подходил к столику.

– Мне нужно поговорить с тобой наедине, – без обиняков заявил он и махнул рукой в сторону другого столика в углу.

Теперь, когда этот человек стоял рядом, Оливер чувствовал запах семени и мужского пота, а также слабый, но волнительно-знакомый аромат розовых лепестков. Он слегка приподнял бровь, глянул сперва на Джеффри, потом на де Гросмона и неторопливо поднялся.

– О чем?

– О твоем выкупе. Луи снова указал в угол.

Оливеру очень хотелось зарыться ногами в землю и не двигаться с места, но это было совершенно бессмысленно. Если Луи желает обсудить выкуп, стоит пойти ему навстречу. Рыцарь осмотрительно пошел к пустому столику. На нем виднелось пятно от вина и несколько капель воска от свечи, сгоревшей вчера вечером.

– И что же с моим выкупом? – осведомился Оливер, когда Луи присоединился к нему. – Ты внезапно решил поднять ставки?

Луи присел на стол и слегка наклонился к рыцарю.

– Скажем так: ставки изменились.

Оливер немедленно уселся на скамью и скрестил руки, показывая, что не склонен к интимности и ничуть не удивлен.

– С чего бы? – язвительно поинтересовался он. – Я неожиданно разбогател или приобрел такой вес, что моя ценность невероятно возросла?

Де Гросмон улыбнулся губами, но не глазами: они были такими же настороженными, как у Оливера.

– Ты приобрел вес, причем настолько, что можешь забирать оружие и уходить.

Попытка сохранить невозмутимость позорно провалилась. Рыцарь опустил руки и уставился на де Гросмона широко раскрытыми глазами.

– Я могу идти? – повторил он с возрастающим недоверием.

– Когда хочешь, – развел руки Луи. – Вставай и уходи. Никто тебя не задержит.

– Ха! Не верю!

– Это так, клянусь своей душой, – перекрестился Луи. Оливеру осталось только в полной растерянности всплеснуть руками.

– Но почему?

Де Гросмон уронил руку, которой крестился, немного помялся, затем взглянул на рыцаря алчными горящими глазами.

– Кэтрин.

Краска бросилась в лицо Оливера, сердце тепло стукнуло. Перед мысленным взором промелькнула недалекая от истины картина: Кэтрин, с упрямо вздернутым подбородком, въезжает в Рочестер, не позволяя никому и ничему встать на ее пути.

– Она здесь? – быстро спросил он.

– Да, здесь, – кивнул Луи.

Думы Оливера были так полны образом Кэтрин, что понадобилась еще минута, прежде чем всплеск радости нарушили другие соображения. Тем острее и глубже вонзились в его мозг интимность, с которой Луи произнес «Кэтрин» без всяких иных добавлений, словно он хорошо ее знал, воспоминания о женщине в красном платье и темном плаще, тяжесть век де Гросмона от только что полученного удовольствия. Словно молотом обрушилась мысль, что Кэтрин заплатила этой змее выкуп собственным телом.

– Если ты прикоснулся к ней хоть пальцем, я убью тебя! – прорычал рыцарь, вскочив на ноги со сжатыми для удара кулаками.

Одним легким движением Луи перепрыгнул через стол, чтобы он оказался между ними.

– А если ты тронешь меня хоть пальцем, то будешь висеть на стене до тех пор пока вороны не очистят твои кости!

Де Гросмон посмотрел на других стражников, которые уже двинулись к ним, со свистом обнажив мечи, и коротким взмахом руки велел вернуться на место.

– Сядь, – приказал он Оливеру. – Это нам ничего не даст. Кроме того, ты многого не знаешь.

Оливер очень неохотно опустился обратно на скамью, однако глаза его по-прежнему пылали боевым огнем, а удары сердца тяжело отдавались в горле.

Луи остался стоять. Он потер ладонью подбородок, делая вид, что собирается с мыслями, хотя просто держал паузу. Наконец, выбрав подходящий момент, нанес жестокий удар:

– Я имею полное право прикасаться к Кэтрин хоть пальцами, хоть чем мне будет угодно, потому что она моя жена.

– Твоя кто? – задохнулся Оливер.

– Законная, венчанная и врученная мне с благословения церкви шесть лет тому назад. Мою Кэтрин я знаю с тех пор как мы еще детьми лепили из грязи замки во дворе Чепстоу.

– Ее муж мертв. – Слова сорвались с губ Оливера, хотя он едва сознавал, что произносит их. Мою Кэтрин? Иисусе, это непереносимо!

– Она думала так до сегодняшнего дня, но теперь знает правду. – Луи сдержанно улыбнулся, как от приятного воспоминания. – Разумеется, я не сержусь за нее за то, что она сняла вдовий платок, хотя могла бы быть и потерпеливее. Я все равно вернулся бы к ней.

– Но ведь именно ты бросил ее! – В голосе Оливера клокотала ненависть. Если бы у его бедра висел меч, он бы сейчас воспользовался им.

– Каждый человек хоть раз в жизни да ошибается, – пожал плечами Луи, словно дело было вполне обычным. Он осмотрел свои ногти и пощелкал ими. – Я не святой, согласен, но она это признает, как признала и причину, по которой мне пришлось бежать из Чепстоу, разыграв мертвеца. Разумеется, – тут он глянул Оливеру прямо в глаза с полным самообладанием, – если она захочет уйти с тобой, я мешать не буду, хотя, как мне кажется, она предпочтет сохранить супружеский обет.

– Ты так думаешь? – тон Оливера был исполнен отвращения. – Она пришла сюда, чтобы выкупить меня, а не искать тебя. Прошлое мертво.

Думай как знаешь, – снова пожал плечами Луи. – Только ты обманываешь себя. Мне не понадобилось силы, чтобы заставить ее лечь со мной только что. Она была более чем согласна и вовсе не разыгрывала из себя мученицу, которая платит таким образом выкуп. Она до сих пор привязана ко мне. Тебе совершенно незачем верить мне на слово. Спроси ее сам, прежде чем уйдешь.

Луи отвернулся и неторопливо направился к двери.

В один ужасный момент Оливеру показалось, что он сейчас втащит в комнату Кэтрин и выставит сложившуюся ситуацию на всеобщее обозрение, однако де Гросмон всего лишь поговорил со стражей. Раздался лязг металла, и он вернулся к Оливеру с поясом из Святой земли и оружием.

– Твой щит и шлем в караульне, конь в стойле, – сказал Луи, свалив то, что нес в руках, на стол. – Возьми их и постарайся оказаться подальше отсюда – до того, как ворота закроют на ночь.

Оливер перебирал в пальцах пояс, рассматривая знакомые медальоны. Единственная знакомая вещь во вставшем наперекосяк мире. Очень медленно, словно из тела выкачали все силы, он встал, опоясался. Так хотелось схватиться за меч и обрушить его на курчавую, красивую голову де Гросмона, но клинок остался в ножнах. Луи явно был готов к этому и, возможно, даже рассчитывал на подобный оборот, потому что покушение давало ему право убить соперника по суду.

– Еще две вещи, – вежливо сказал де Гросмон, хотя лицо его исказилось от нескрываемой злобы. – Во дворе ждет слуга, этакий бык. Забери его с собой. Моей жене больше не понадобятся его услуги. Ты найдешь ее в капелле. Полагаю, что на прощание понадобится всего несколько минут. – Он развел руками. – Ты свободен.

Какая ложь! Оливер смотрел в темные, как обсидиан, глаза Луи де Гросмона, в которых не было ничего кроме вызова и насмешки. Этот человек только что швырнул его в глубокий темный колодец отчаяния, лишив всякой надежды на освобождение.

– Помоги тебе Бог, если мы еще раз встретимся на бранном поле, – проговорил рыцарь сквозь стиснутые зубы.

– О, он поможет, – неприятно усмехнулся Луи. – Бог всегда на стороне тех, кто помогает себе сам.


Кэтрин пыталась молиться, но либо святые не отвечали, либо она этого не слышала, потому что час, проведенный на коленях, принес ей мало утешения. Она так неотрывно глядела на свечи, что зрение вконец затуманилось, и теперь все тонуло в колышущейся золотистой дымке.

Молодую женщину словно разрывало надвое. Левис – Луи, как он себя теперь называет, или Оливер? Она любила обоих: Луи со всем прошлым пылом юности, Оливера – с более спокойным чувством пришедшей зрелости.

Каковы бы ни были причины, но Луи уже жестоко предал ее однажды. Но когда он говорил, что изменился, он казался таким честным и привлекательным, что Кэтрин сомневалась в собственном суждении. Он по-прежнему умел заставить ее летать и, помимо всего прочего, был ее мужем. Она не могла обвенчаться с Оливером, пока данный ею обет еще не утратил силы, не могла любить его от всего сердца, зная, что Луи жив. Оливер заслуживает большего. Кроме того, если он отвоюет свои земли, ни один рожденный ею ребенок не будет законным, а значит, право наследования может оспариваться.

Как она посмотрит ему в лицо и выскажет все это, молодая женщина не знала. Перспектива выглядела столь ужасающей, что ей дико хотелось спрятаться и подождать, пока рыцарь не уйдет. Но Оливер заслуживал большего.

– Мать Мария, святая и блаженная, помоги мне найти нужные слова, – обратилась Кэтрин к статуе девы Марии перед алтарем. – Помоги мне перенести это.

Мать Христа торжественно смотрела на нее, держа на руках младенца Иисуса. Голова Кэтрин осталась пустой.

Пламя свечей на алтаре вздрогнуло от сквозняка, в лампаде заколебался язычок. Молодая женщина услышала за своей спиной тихое поскрипывание кожаных подошв на каменных плитах и стук меча о кольчугу. Она медленно обернулась, чувствуя зияющую пустоту в желудке. Оливер подходил к ней.

Он был в шлеме. На забрале появились пятна ржавчины. За его спиной висел щит, а у бедра меч. Во мраке капеллы волосы казались цвета спелого ячменя, а серые глаза почти черными. Он оглядел ее с ног до головы, и Кэтрин внезапно подумала о грязи, которую земля сарая оставила на ее юбке.

– Он принудил тебя или ты пошла с ним по собственной воле? – без всякого выражения спросил рыцарь.

Молодая женщина беспомощно смотрела на него, совершенно не зная, что отвечать.

– Я… что он сказал?

Оливер сделал нетерпеливый жест.

– Неважно, что он сказал. Все, что мне нужно знать, заставил ли он тебя силой?

Щеки Кэтрин обдало жаром. Она со стыдом опустила глаза, чувствуя себя запятнанной, стиснула руки и спрятала их в складках платья.

– Он не брал меня силой. Точнее, начал он, но я… я не сопротивлялась.

Взгляд Оливера словно ударил ее; она взметнула руки к груди, словно защищаясь, и отрывисто произнесла:

– Он мой муж.

– Который бросил тебя, чтобы спасти собственную шкуру. Господи, Кэтрин, неужели ты не можешь увидеть его таким, как есть?

Оливер шагнул к ней, загремев доспехами.

– Он столь же честен, как слово продажной девки!

– Он изменился. Я знаю, что изменился.

Кэтрин ненавидела себя за то, насколько слабо звучат ее оправдания.

– Хотя могла разглядеть это, только лежа на спине, – завершил обвинитель.

Молодая женщина охнула и съежилась, словно ее ударили.

– Я понимаю, как тебе больно, – заговорила она, невзирая на дрожь. – Но ведь я тоже страдаю. Прежде чем выносить приговор, подумай, что бы ты сделал, если бы твоя Эмма неожиданно вошла в комнату и сказала, что ее смерть была ошибкой, что ты снова можешь заключить ее в объятия. Кого бы ты выбрал, мудрый Соломон? Жену или ту, которая лишь обещала стать ею?

Голос Кэтрин поднялся и оборвался на самой высокой ноте. Оливер уставился на нее, затем плечи его поникли, и он молча покачал головой.

Сердце Кэтрин чуть не разорвалось при виде этого признания поражения.

– Пока Луи жив, я его жена, но это не значит, что я люблю тебя меньше.

Она сделала шаг по направлению к рыцарю, с мольбой протянув руки. На мгновение ей показалось, что сейчас он оттолкнет ее или просто повернется и уйдет. Обе эти мысли промелькнули по его лицу, но тут же исчезли: осталось только чистое страдание. Оливер пересек последние три ярда, которые их еще разделяли, и обнял ее.

Кэтрин зарыдала, прижавшись к кольчуге, и почувствовала, как его тело тоже содрогается от горя. Он поднял ладонями ее лицо, поцеловал в губы, и она почувствовала соленый привкус их смешавшихся слез.

Священник, вернувшийся в капеллу, чтобы зажечь новые свечи, возмущенно закашлялся.

Оливер и Кэтрин медленно расстались.

– Если я буду нужен тебе, разыщи меня. – Оливер провел рукавом гамбезона по глазам. – Если нет…

Он сглотнул и твердо закончил:

– Если нет, оставь меня. Сколько бы сыновей ты ни родила ему, как бы велико не было твое счастье… Я желаю тебе добра, но не хочу этого знать.

Она смотрела, как он уходит из капеллы и не двигалась, пока звук шагов не стих вдалеке, затем поклонилась перед алтарем и пошла искать темный уголок, в котором можно свернуться и выплакаться.

ГЛАВА 20

Рождество 1141 года при дворе короля Стефана в Кентербери праздновалось с невиданной пышностью. Пусть не было одержано настоящей победы, зато удалось восстановить статус-кво. Стефана и Роберта Глостера обменяли друг на друга, и обе стороны отползли к своим рубежам, чтобы зализать раны и перегруппироваться.

Луи с Кэтрин дали почетное место за одним из верхних столов: ниже цвета магнатов, но на одном уровне с менее значительными баронами. Как человек, взявший в плен Роберта Глостера, Луи находился в большой милости и вовсю пользовался своим преимуществом, причем делал это изящно, неприметно, искусно. Волк загонял оленя.

Кэтрин следила за тем, как он расставляет силки, с тревогой и гордостью. Ей было несколько неприятно то, каким образом он оживил их прошлое дикой смесью из полуправд и умолчаний. Любопытным Луи объяснил, что она считала его мертвым и, как искусная знахарка, нашла убежище и работу в Бристоле, где ее услуги по выхаживанию короля оказались поистине неоценимыми. Услышав, что муж может быть жив, она не побоялась пуститься в путь, чтобы найти его. Она отважна, верна, красива и мудра. Какой человек не возблагодарил бы небо за то, что рядом с ним такая жена?

Кэтрин не опровергала рассказа – это было бы ни к чему, – но ее беспокоила легкость, с которой история так гладко стекала с языка Луи. Несмотря на клятвенные заверения в том, что он изменился, он по-прежнему лгал и изворачивался, чтобы упрятать концы.

Молодая женщина гнала от себя мысль, что и ей он солгал, потому что в любом случае она уже стала его соучастницей, причем в значительной степени – по собственной воле. Днем Кэтрин удавалось не обращать внимания на тоненький зудящий голосок, который постоянно твердил, что она могла бы остаться с Оливером и жить с ним, будучи женой во всем, кроме обряда. Но в самые темные часы ночи она становилась уязвимой; голос будил ее, обвинял в том, что она предпочла твердому грунту зыбучий песок.

Чувство горя и вины по отношению к Оливеру переполняло молодую женщину. Она не могла просто взять и выкинуть из головы те полтора года, в течение которых узнала и полюбила рыцаря. Но рядом не было никого, с кем можно было бы поговорить о нем. Придворные дамы были заняты своими дружками, да и зная, насколько пропитан воздух женских покоев сплетнями, Кэтрин никогда бы им не доверилась, сколько бы они ни толпились вокруг нее, спрашивая совета по поводу тех или иных недомоганий. Прежде ей в голову не пришло бы, что она заскучает по обществу пустоголовой Эдон, но сейчас ей не хватало подруги, слишком не хватало.

– Снова куксишься, Кэтти? – Луи наклонился к ней и заглянул в глаза.

На его густых темных волосах сидел чуть наискось венок из плюща и остролиста, делая еще больше похожим на фавна из дикой рощи. В правой руке Луи держал кубок с медом, но, хоть дыхание и пахло напитком, он был лишь слегка навеселе. Он сновал между гостями, присаживался за чужие столы, шутил, смеялся чужим шуткам, всеми средствами добивался внимания к себе. Молодая женщина видела даже, как он управлялся с пятью кожаными мячами перед королевским столом с ловкостью настоящего жонглера и заслужил аплодисменты и серебряную брошь в подарок.

Она покачала головой и выдавила улыбку.

– Размышляю.

– О чем?

Он наклонился поближе. Его рука забралась под плат, и кончики холодных пальцев слегка погладили шею.

– О том, что я здесь делаю.

По спине Кэтрин пробежали мелкие чувственные мурашки.

– Ты не ошиблась в выборе, и сама это знаешь, – нахмурился Луи.

– Да… да, я знаю – Она прикусила нижнюю губу – Просто у меня такое ощущение, что я здесь чужая, лишняя.

– Ну, ты… Конечно, к ним, – Луи кивком указал на высокий стол, – ты не имеешь отношения.

Он наклонился совсем близко и буквально растопил кости Кэтрин своим чувственным, мурлыкающим голосом:

– Зато ты не лишняя для меня. Ты всегда была моей.

– Ты так уверен в этом? – чуть хрипло рассмеялась она. Черные глаза Луи выразили глубокое удовлетворение.

Какая же она дурочка, что пытается оказывать хоть какое-то сопротивление!

– Пойдем, – сказал он, заставил подняться и повел к огромному яблоневому стволу в центре зала, вокруг которого танцевали гости в честь зимнего праздника.

Кэтрин отпрянула, но Луи держал ее крепко и со смехом подтолкнул вперед. Он схватил с ветки дерева такой же венок, который украшал его голову, и нахлобучил на плат. Ягоды остролиста алели, как свежая кровь.

– Танцуй! – велел он и крепко поцеловал в губы, успев провести языком по всему их изгибу, прежде чем оторвался.

И Кэтрин танцевала, потому что скрипка была в руках Луи, и его темные чары задавали мотив.

Вечер продолжался, вино текло рекой, мрачное настроение Кэтрин постепенно светлело под целенаправленным натиском мужа. Сначала она улыбалась, потом захохотала. Веселье захлестнуло молодую женщину, и внезапно ей почти удалось забыться.

Луи заставил ее присоединиться к шумным играм в «пчелку-в-центре», жмурки и «охоту за башмаком». Кэтрин обнаружила, что последняя игра, в которой нужно быстро передавать башмак по кругу и пытаться помешать владельцу, стоящему в центре, угадать, у кого именно он сейчас, особенно ей удается. Когда владелец угадывал, проигравший должен был жертвовать собственной обувью и становиться в центр.

Благодаря ловкости рук, невинному виду и изрядной доле удачи Кэтрин удалось остаться ни разу не пойманной. Луи, гораздо более скрытный, чем все остальные вместе взятые, был наконец пойман зардевшейся женой барона, чья очередь была стоять в центре круга, которая назвала его имя просто наугад.

Добродетельно закатив глаза, он встал и вступил в круг на ее место, вернув башмачок владелице с вежливым поклоном и поцелуем руки. Этот жест был встречен веселым ревом и кошачьим мяуканьем. Покрасневшая женщина рассмеялась и довольно сильно отпихнула негодника. Луи широко улыбнулся, сделал вид, что чуть не упал, наклонился, чтобы снять свой остроносый башмак, и вручил ей. Она насмешливо присела, вернулась к остальным, и игра началась заново.

Развеселившаяся от трех кубков вина, Кэтрин не смогла совсем подавить хихиканье, когда человек, стоявший справа, сунул башмак в складки ее юбки. Луи уловил это движение уголком глаз, круто повернулся и указал прямо на нее.

Кэтрин вспыхнула, рассмеялась и развела руки, чтобы показать, что в них ничего нет. Однако Луи не дал себя одурачить и все надвигался.

– Являясь твоим мужем, я велю тебе: жена, подними юбки! – громко объявил он с сумасшедшими веселыми искорками в глазах.

Игроки взревели.

Кэтрин еще мгновение простояла, надеясь, что ее невинный вид одурачит его, но он подходил все ближе. Тогда она выхватила башмак из тайника, вскочила и выбежала из круга, задорно крикнув:

– Сперва поймай меня, милорд!

Под громкий смех и крики поощрения Луи кинулся в погоню.

Пробежать сквозь забитый людьми большой зал Кентербери было невозможно, но Кэтрин решительно протискивалась сквозь толпу и пробиралась между столиками. В честь Рождества Луи подарил ей новое яркое платье цвета свежей травы, которое так подходило к глазам молодой женщины. Оно же помогало ему следить за тропкой, которую она прокладывала среди гостей.

Кэтрин оглянулась через плечо: Луи не только не отстал, но даже сумел приблизиться. Ее охватила легкая паника – тень примитивного инстинкта преследуемой дичи, которая только усилила трепет, пронзавший все тело. Конечно, он догонит ее, несмотря на хромоту из-за отсутствия башмака, но она заставит его тяжело потрудиться ради победы.

Молодая женщина обогнула праздничное дерево, затем шесты двух жонглеров, которые заняли один из столиков, и на минутку присоединилась к толпе женщин, восхищавшихся новой комнатной собачонкой – косматым созданием, больше напоминавшем набивную подушку. Ее купили за совершенно невероятную сумму у итальянского торговца.

На некоторое время Луи потерял Кэтрин. Она высмотрела его среди жонглеров; взгляд темных глаз быстро перебегал от лица к лицу. Некоторое время молодая женщина еще пряталась среди других дам, затем поднялась на цыпочки и, высоко подняв руку с башмаком, призывно помахала ею в воздухе. Глаза Луи метнулись к ней через толпу, как у охотника в лесу: жаркие, почти черные, опасные. Бедра Кэтрин вздрогнули. Она показала ему язык и возбужденно охнула, когда он устремился к ней.

Женщина снова бежала. Она проскользнула за группу рыцарей, которые обсуждали достоинства боевых коней из Ломбардии, и нырнула за расшитый занавес, прикрывавший выход на витую лестницу. Карабкаться по крутым ступенькам в пышных юбках оказалось непросто. Она уже задыхалась, когда добралась до лестницы, а к тому времени, когда поднялась до следующего этажа, икры свело так, что они решительно отказались нести ее дальше, чем до арочного прохода к находившимся за ним комнатам.

Звук собственного дыхания и быстрый стук сердца помешал расслышать крадущиеся шаги Луи на лестнице. Женщина впервые заметила его присутствие, когда он кинулся на нее с последней ступеньки и прижал к стене.

Она едва успела вскрикнуть, как изящная ладонь уже зажала ее рот.

– Я поймал тебя, – выдохнул Луи в самое ухо, – и теперь требую фант.

Кэтрин не могла говорить, зато высунула язык и лизнула солоноватую кожу его ладони. Вино пело в ее крови, и его забирающая сила доставляла наслаждение. Руки женщины обвились вокруг шеи Луи, она потерлась о него всем телом.

– Мой фант, – повторил он немного невнятно, но больше от жгучего желания, чем от вина. – Я велю тебе поднять юбки.

Мужчина убрал ладонь с ее рта и задрал тунику, чтобы добраться до набедренной повязки.

Глаза Кэтрин расширились, и она беспокойно огляделась.

– Как, прямо здесь? На лестнице?!

– Утратила храбрость, Кэтти? – подкольнул он с дьявольской улыбкой. – Забыла, как мы тогда в Чепстоу, за бочками с сельдью?

– Потом у меня целую неделю были синяки, – запротестовала женщина, но искры в его глазах были такими заразительными, что она поневоле начала подбирать юбки.

– Кто-нибудь может пройти, – добавила она. Это был последний проблеск рассудка.

Луи схватил ее за бедра и наклонил к себе.

– Именно на это я и надеюсь.

С этим невозмутимым ответом он устремился в нее.

Совокупляться было не особенно удобно, но возбуждение и новизна вполне компенсировали грубость камня, на который опиралась спина Кэтрин, и судорогу боли в позвоночнике, возникавшую с каждым его ударом. И прежде брак их основывался на остром, жгучем влечении, и влечение это осталось столь же пламенным, как всегда. Кэтрин громко вскрикнула от удовольствия, но, вспомнив, где они находятся, крепко стиснула зубы и удержала стон в горле.

– Нет, Кэтти, выпусти его! – выдохнул перевозбужденный Луи. – Мне нужно услышать тебя!

Она помотала головой из стороны в сторону.

– Пожалуйста! – простонал Луи.

Оргазм, подхлестнутый его просьбой, застиг женщину. Ее вопль эхом разнесся по проходу, а колени подогнулись. Мужчина принял ее вес на себя и с протяжным стоном нырнул в собственный оргазм. Затем он тоже потерял силы, пошатнулся и утянул ее с собой, поэтому кончили они, сплетясь телами на холодном каменном полу.

Через несколько мгновений Луи перекатился на спину с блаженной улыбкой на лице и выдохнул:

– Лучше, чем когда-либо!

Кэтрин с трудом села. Спина болела, бедра сводило и жгло. Удовольствие было сильным, но она сомневалась, что этот акт был лучшим из всех для нее. Забавно заниматься любовью в неожиданных местах, однако не меньше ей нравилось более медленное, более чувственное наслаждение на пуховых перинах. Тихий зудящий голосок, который она предпочитала игнорировать, услужливо сообщил, что основное удовольствие Луи почерпнул из-за опасности того, что их обнаружат. Это добавило остроты акту.

– Ты не ответила мне, жена! – покосился он на молодую женщину.

– Ты не оставил мне дыхания для ответа, – парировала она и резко повернула голову к лестнице. Шарканье обуви и звук голосов были чересчур близко.

Кэтрин заставила себя встать и принялась суетливо оправлять смятый подол платья. Луи без излишней спешки убрал свои чресла под повязку, затем тоже поднялся: почти лениво. Он как раз собирался поднять башмак, когда в проход, который вел к частным покоям, вступили король Стефан и Вильям д'Ипр.

Кэтрин поспешно присела. Ее лицо пылало. Луи отвесил поклон и одновременно схватил башмак.

Стефан поднял брови и с улыбкой осведомился:

– Неужели почетное место в зале настолько вам не подходит, что вы предпочли королевские покои?

Под его глазами чернели круги, в уголках рта залегла усталость. Месяцы заключения не прошли даром.

– Нет, сир, – бойко ответил Луи. – Мы крайне признательны. Просто мне понадобилось тихонько удалиться, чтобы вручить жене рождественский подарок.

– Понимаю. – Стефан посмотрел на башмак, который Луи держал в руке, затем перевел взгляд на покрасневшую, растрепанную Кэтрин. – Он был хорошо принят?

– Да, сир, – улыбнулся Луи.

Вильям д'Ипр весело фыркнул и покачал головой:

– Не понимаю, как ты это делаешь.

– Я мог бы объяснить, сэр, – заговорщически повел бровями Луи.

Д'Ипр рассмеялся и пихнул Луи в бок.

– Ум у тебя достаточно острый, чтобы либо пробить дорогу к успеху, либо серьезно покалечиться. Следи, куда направляешься.

– Как всегда, сэр, – поклонился Луи.

– Как никогда, – парировал д'Ипр, однако в его тоне не было раздражения. – Возможно, в Новом году я посмотрю, чего тебе удастся достичь.

– Вы не найдете во мне отсутствия здравого смысла, милорд.

– Что касается этого, то игрок всегда использует свои шансы, – сухо ответил д'Ипр.

Оба лорда последовали было своей дорогой, но Стефан остановился и повернулся.

– Госпожа врачевательница, у тебя найдется средство от больного горла? – спросил он и потер гортань, чтобы показать, где болит.

– Конечно, сир, – ответила все еще красная Кэтрин.

Основная доля подшучивания пришлась на Луи; впрочем, король и д'Ипр всего лишь немного повеселились, поскольку они, как следовало из их поведения, привыкли заставать Луи в подобных ситуациях. Он всего лишь оправдал ожидания – как их, так и свои собственные. А вот Кэтрин чувствовала изрядное смущение: она упала в собственных глазах и предпочла бы остаться незамеченной.

– Вам следует выпить микстуру из черной смородины, ликера и шалфея, подслащенную медом. Она снимет боль, но не вылечит, – добавила молодая женщина на всякий случай, чтобы обезопасить свою репутацию.

– Приготовь ее и принеси в мою комнату, – по лицу короля промелькнула его притягательная улыбка, которая должна была бы оживить черты, но только подчеркнула изможденный вид.

– Сир, – склонила голову Кэтрин. Стефан и д'Ипр удалились в королевские покои.

Луи надел башмак, притопнув ногой, чтобы тот сел половчее, и с ухмылкой заметил:

– Если бы я не знал, насколько Стефан привязан к своей жене, я подумал бы, что он тобой увлекся.

Кэтрин метнула в сторону мужа уничтожающий взгляд:

– Есть мужчины, по крайней мере некоторые, у которых мозги расположены выше пояса.

Луи опустился на колено и застегнул сбоку ботинка роговую пряжку.

– И с какой стати я должен думать, что твой удар нацелен в меня?

– На воре и шапка горит.

Де Гросмон выпрямился и посмотрел на нее, внезапно посерьезнев.

– На мне она не горит, Кэтти, что бы ты там ни думала. Я совершал ошибки, но я научился на них.

– Ты твердишь это постоянно, – сказала она, – но я считаю, что дела говорят громче.

– Что же я должен сделать? Выбрить тонзуру и принести обет целомудрия?

Кэтрин невольно улыбнулась, однако тут же перешла на серьезный тон.

– Нет. Мне не хотелось бы подвергать наш брак подобному испытанию. Достаточно, если ты будешь верен мне. Я твоя жена, и тебе известно, сколь многим я пожертвовала, чтобы остаться с тобой. – Голос ее стал глубоким и страстным. – Я не буду напоминать тебе об этом снова. Я не мученица. Но выслушай одно, Луи: я не хочу, чтобы наши любовные игры использовались как дешевая монетка для поддержания твоего самомнения и придания веса в глазах других мужчин!

– Но тебе понравилось не меньше моего! – недоверчиво всплеснул руками де Гросмон. – Твои крики отнюдь не просили меня остановиться!

– Я говорю о том, как ты шутил с королем и лордом Вильямом, – поджала губы Кэтрин.

– Но это же пустяки, безвредная болтовня. Так ведут себя все мужчины.

– Именно это я и называю мозгами ниже пояса, – остроумно ввернула молодая женщина. – Ты сам вынес себе приговор. Но мне надо заняться микстурой, – добавила она, подбирая юбки.

Де Гросмон, покусывая нижнюю губу и смущенно ероша волосы, смотрел, как она идет к лестнице.

– Кэтти! – позвал он, когда она поставила ногу на первую ступеньку.

Молодая женщина оглянулась через плечо.

– Что?

Он молитвенно сложил руки.

– Ты красивая, и я люблю тебя.

По ее лицу промелькнула тень улыбки, но она гордо задрала нос.

– Это уже лучше.

– И я смиренно обещаю хранить верность.

Кэтрин спускалась по лестнице, продолжая невольно улыбаться.


– Королю Стефану нездоровится, – сказала она позже, когда они с Луи вместе лежали в открытой мазанке во дворе.

Обычно в ней держали овец, но сейчас все овцы пошли на прокорм разбухшей армии. Остальные люди в мазанке готовились ко сну, поплотнее заворачиваясь в плащи, чтобы защититься от пронзительного зимнего холода.

– Что-нибудь серьезное?

– Нет, – с сомнением произнесла Кэтрин. – Но он такой худой и выглядит таким усталым… Если он не стряхнет с себя это, то состояние может ухудшиться. Я сказала ему, что он должен отдохнуть, но он только рассмеялся и поинтересовался чем, по моему мнению, он занимался на протяжении всех месяцев в Бристоле. Я ответила – злился.

Луи прижал ее покрепче к себе и провел губами по шее.

– Ты действительно мудрая женщина, Кэтти.

Голос был шутливым, но в душе он ощущал беспокойство. Если кто и изменился, то именно она. Завоевать ее оказалось гораздо сложнее, чем он сперва самодовольно предполагал. Вместо того, чтобы спокойно отправить в стойло объезженную, хотя и несколько норовистую, кобылку, он обнаружил, что держит на аркане дикую кобылицу. И все же он не отпустил бы ее ни за какие блага в мире. Она слишком ценна. Он видел эту ценность, ясно обозначенную в глазах лишенного наследства рыцаря и в глазах короля Англии.

– Разве? – отозвалась молодая женщина почти растерянно. – Иногда мне кажется, что я очень глупа.

– Это просто потому, что уже очень поздно, – отмахнулся Луи и прижался под плащом еще теснее, давая ей почувствовать эрекцию, но не делая никаких других движений. После их последнего разговора ему было важно показать, что он, несмотря на желание, способен уважать ее волю и сдерживать себя. – Время от времени все так думают.

– Даже ты?

Он позволил себе улыбнуться, уткнувшись в бьющуюся жилку на ее мягком белом горле.

– Даже я.

Его губы коснулись ленты. Он поддел ее пальцем и вытащил из-под платья и рубахи. Она была теплой от тела. В свете роговой лампы, которая горела на полке над их соломенным ложем, он увидел сложный узел из красной, черной и белой шерсти.

– Почему ты носишь эту штуку? – спросил Луи, не в силах скрыть недовольства, прозвучавшего в его голосе. Базарная дешевка, годная для крестьянина. – У большинства женщин крестики или медальоны с изображениями святых.

Она быстро отобрала узел.

– Я не похожа на большинство женщин.

– Верно, но это не ответ на мой вопрос.

Молодая женщина вздохнула, словно он поставил ее в неудобное положение.

– Его дала мне мудрая женщина, которая обучила меня всему, что я знаю. Это, коли тебе угодно, знак признательности, но вообще он значит для меня больше. Это память о ней и связь между нами. Она относилась ко мне, как бабушка.

Луи незаметно поморщился, представив себе беззубую вонючую старуху.

– В какой-то степени это еще и талисман, – тихо проговорила Кэтрин. – Он обозначает три состояния женщины. Девушку, мать и старуху.

– О, – откликнулся де Гросмон без всякого интереса или энтузиазма.

Молодая женщина спрятала узел поглубже под рубашку.

– Однако, если ты хочешь, я буду носить крест на груди поверх платья.

– Я куплю тебе крестик, – пообещал он. – Серебряный крестик, украшенный гранатами. Если бы у меня были деньги, я бы украсил тебя драгоценностями, как королеву.

Он провел пальцами вдоль ее позвоночника.

– Мне не нужны драгоценности.

– Может быть, и нет. Но я все равно увешал бы тебя ими с ног до головы, пока ты не засверкала бы, чтобы показать всем, насколько я тебя ценю.

Молодая женщина тихо вздохнула – от удовольствия, как решил он. Их губы встретились. Поцелуй мог бы стать прелюдией к дальнейшей игре, однако Луи сделал его всего лишь мягким и ласковым, чтобы показать, какой он хороший муж.

Когда их губы расстались, он повернулся на спину и уставился на стропила, заляпанные воробьиным пометом, который слабо белел в свете лампы. Рядом кто-то тихо храпел. Де Гросмон запоминал вид, запахи и звуки. Ему хотелось отложить в памяти эту ночь, чтобы потом, в будущем, оглянуться назад с высоты богатства и власти на тот момент, с которого началась его слава. Когда-то я спал в сарае. Посмотрите на меня теперь.

Он погрузился в сон с улыбкой на лице.


У бывшего очага Этель в Бристоле Оливер праздновал Рождество вином и виски, уэльским медом и шотландским пойлом, чтобы заглушить боль. Но, хотя тело немело, мысль, словно нарочно, сосредоточивалась на одном со все большей четкостью. Горе от утраты Кэтрин терзало глубже, чем печаль по Эмме. Эмма была мертва и навсегда потеряна для него, Кэтрин же жила, дышала и любила. Так близко и так недостижимо далеко.

– Тебе только вредно сидеть здесь и кукситься, – сказал Джеффри Фитц-Мар, обнаружив его в комнатке. Молодого рыцаря отпустили вместе с графом Робертом через пару недель после Оливера. – По крайней мере, пойди в зал и выпей с кем-нибудь еще.

– Я предпочитаю собственное общество, – холодно и с достоинством произнес Оливер.

Джеффри растерянно почесал указательным пальцем под носом и уселся на свободный стул рядом с очагом.

– Сюда хотел заглянуть Ричард, чтобы вытащить тебя, но я помешал, пообещав, что сам это сделаю.

– Хочешь, чтобы я почувствовал себя виноватым?

– Мне просто показалось, что тебе было бы неприятно, если бы паренек застал тебя в таком виде, – пожал плечами Джеффри – Я понимаю, что рана твоя глубока, но ведь сейчас Рождество, и можно немного подлечиться, если постоять под омеловой ветвью, дающей право на поцелуй. Оливер злобно посмотрел на Джеффри.

– Я не хочу «немного подлечиться», – резко бросил он и сделал большой глоток из почти опустевшей бутылки. – Что проку раз за разом вырывать из груди сердце? Отныне я буду спать только со своим мечом.

Рыцарь коснулся рукой пояса, чтобы подчеркнуть слова, и при этом случайно наткнулся на красивый любовный узел, сплетенный Этель. Он сорвал его, ненавидящим взглядом окинул узор из рыжих, черных и льняных волос и швырнул в огонь.

Джеффри вскрикнул было, но тут же прикусил язык. Оливер стремительно встал и, покачиваясь, зашагал по направлению к залу. Неважно, откуда придет забвение, лишь бы оно пришло.

Годард неслышно возник из тени, схватил кочергу, ловким движением извлек узел из огня и затоптал. Внешние края обгорели и съежились, но серединка осталась нетронутой, и узор все еще был виден. Оливеру не удалось попасть точно в очаг.

– Он может пожалеть об этом позже, – пояснил слуга пораженному Джеффри.

Молодой рыцарь запустил пальцы в густые локоны и с сомнением посмотрел на него.

– Старуха знала, но ни слова никому не говорила.

– Что знала?

– Что муж еще жив. Она прочитала это в дыму – темноволосый человек с враждебной стороны, который принесет горе и раздор.

Волоски на шее Джеффри встали дыбом, взгляд тревожно заметался.

– Она была провидицей?

– Кто скажет? – пожал плечами Годард – Я знаю только, что она знала. Я его пока поношу. – Он указал на почерневший талисман под своей ногой. – А то он не исправится.

Слуга кивнул и принялся сгребать огонь в очаге к центру, чтобы не оставалось никаких опасных искр.

Джеффри посмотрел на замок. Оттуда, словно дым на ветру, доносились отзвуки веселья.

– Пойду-ка я лучше и отыщу его светлость, пока он не навредил себе чем-нибудь и не затеял ссору, – сказал он со вздохом.


Кэтрин перевязывала одному из рыцарей Вильяма д'Ипра потянутую щиколотку, когда в лагерь примчался разыскивающий ее Луи. Королевская армия направлялась к Йорку, но прервала поход, чтобы переночевать в Нортхэмптоне.

Погода держалась хорошая; ласковое позднеапрельское солнце согревало черепицу крыш и золотило деревянные столбы.

– Кэтти, бросай это! – выдохнул он. – Королева требует тебя немедленно.

– Королева? – уставилась Кэтрин на мужа.

– Да. Ночью у короля поднялся сильный жар, а он отказался от всех докторов. Быстрее, нельзя терять времени.

Он щелкнул пальцами.

Кэтрин возмутил этот жест. Она не собака, чтобы бежать к ноге. Но все же, видя возбужденный блеск в глазах мужа, молодая женщина простила ему.

– Минута ничего не решит, – успокоительно произнесла она и обернула щиколотку пациента последним слоем бинта, скрепив его костяной булавкой.

Луи стоял рядом, кипел и грыз ноготь большого пальца. Кэтрин кончила перевязку, взяла свою сумку и, не удержавшись, поучительно добавила:

– Тише едешь – дальше будешь.

Де Гросмон скривился, но ничего не ответил, поскольку явно был слишком встревожен и занят, чтобы отвечать или затевать ссору. Зато зашагал так широко, словно был гораздо выше ростом, чем на деле.

Кэтрин бежала рядом с ним.

– Странно, что он не заболел раньше, – заметила она. – Я говорила еще в Рождество, что он выглядит измотанным. Он слишком напрягал свои силы, да и походный провиант – не пища для мужчины, которому надо нарастить мясо на костях.

– Главное присмотри, чтобы он теперь поправился, – мрачно сказал Луи, когда они вошли в большой зал.

Кэтрин бросила в его сторону быстрый взгляд. Она никогда прежде не видела мужа настолько выбитым из равновесия. Обычно жизнь воспринималась с легкомыслием игрока. Это точно не изменилось со времен Чепстоу.

– Сделаю, что смогу.

Луи резко затормозил, схватил ее за локоть и развернул к себе. Его лицо было так близко, что она могла различить на носу едва начавшие появляться веснушки и тонюсенький бритвенный порез на щеке.

– Ты спасешь его и дашь ему понять, что только твое искусство уберегло его от савана.

Верхняя губа подергивалась почти в оскале.

– Луи, мне больно!

Молодая женщина вырвалась и потерла пострадавший локоть.

Де Гросмон отступил, слегка покачал головой, перевел дух, погладил ее по щеке и сказал гораздо мягче:

– Кэтти, если он умрет, вместе с ним умрут и мои надежды на титул барона. Спаси ему жизнь, и ты получишь глубочайшую признательность, причем не только его, но и всей партии короля. Мы извлечем из этого все, что пожелаем.

Теперь она поняла. Он сделал величайшую ставку в своей жизни, а ее искусство должно было склонить жребий в его пользу.

– В твоих глазах все имеет свою цену, не правда ли? – презрительно произнесла молодая женщина. – Интересно, сколько стою я? Если бы я не была известна королю и меня не хотел другой мужчина, ценил бы ты меня настолько, чтобы связать старым брачным обетом?

Его глаза сузились.

– Ты знаешь, что стал бы. Не будь такой каргой.

Она молча отвернулась от него и направилась к лестнице, ведущей в королевские покои.

ГЛАВА 21

Во второе воскресенье мая кастелян уикхэмской крепости выпил слишком много, упал с лошади на голову и убился. Эта новость была доставлена королю Стефану в Нортхэмптон, где он лежал, как слабый, но поправляющийся котенок, под внимательным взглядом королевы, его главной охранительницы, и Кэтрин.

В течение первой недели его болезни, его брат, епископ Винчестерский, оказал последний обряд человеку, горящему в жару и на пороге смерти. Королева молилась на коленях рядом с мужем всю ночь, а Кэтрин возилась с потоотделяющими ингаляциями, ароматическими грудными пластырями и питьем из меда и черной смородины.

Прошло еще двенадцать томительных часов, прежде чем жар отступил. Пот полил со Стефана, как из дырявого ведра, ему просто не успевали менять простыни. Когда опасность миновала, он лежал на скатерти, взятой с высокого стола зала, и укрытый одеялами, позаимствованными у вассалов. Кэтрин чувствовала себя, как безвольная овечка, и едва нашла в себе силы обрадоваться, когда впервые за три дня король приоткрыл глаза, в которых сквозило сознание.

С этого момента король пошел на поправку и через две недели, хотя еще был прикован к постели и страдал от тяжелого кашля, мог заняться текущими делами.

– Упал с лошади, – повторил он, бросая тонкий пергамент с сообщением на кровать и сердито смотря на человека, который привез его. – Я не верю. Господи, да он фактически родился в седле!

Он поплотнее запахнул отделанную мехом рубашку вокруг своего болезненно-тощего тела.

Посланец посмотрел в пол и переступил с ноги на ногу.

– Сир, – промолвил он.

– О, это не твоя вина, Бигон, – слабо махнул рукой Стефан.

Человек поклонился и постарался побыстрее оказаться за дверью. Однако выражение короля стало еще более хмурым. Он снова поднял письмо, и, прищурив глаза из-за нетвердых каракулей, перечитал его еще раз.

– Он был неплохим человеком, де Чешем, но слишком уж любил вино – на беду себе и нам. Упокой Господи его душу.

Король поставил крестик в качестве подписи с тем же раздражением, с каким отпустил посланца.

Кэтрин подошла к нему от очага, на котором готовила пряный молочный суп.

– Я даже не могу встать и должен валяться в кровати, как пищащий младенец, поедая лишь то, что годится одним старикам, – с неудовольствием произнес Стефан, когда молодая женщина передала ему дымящуюся чашу.

Кэтрин покраснела.

– Это восстановит ваши силы, сир.

Стефан сердито взглянул на нее, но все же поднес чашу к губам.

– Было бы неплохо.

Он сделал глоток, поморщился для приличия и посмотрел на своего брата и Вильяма д'Ипра.

– Его необходимо заменить немедленно. Но кого нам послать?

– Есть Томас Фитц-Уоррен, – сказал епископ. – Он в прошлом был неплохим кастеляном.

– Вот именно, Генрих, в прошлом, – Стефан покачал головой и сделал еще один глоток молочного супа. – Ему уже почти три дюжины лет. Ты уже выжал его, братец.

В последние недели Кэтрин стала уже такой принадлежностью королевских покоев, что иначе ее уже никто и не воспринимал. Если бы у нее был болтливый язык, она могла бы купаться в серебре, рассказав то, что слышала. Однако она была горда и не говорила ничего и никому, даже мужу. В крайнем случае, она делилась с ним всякими мелочами касательно здоровья короля, его одежды и питания. Молодая женщина рассказывала ему о визитах королевы и королевского отпрыска и разбавляла тривиальные сведения случайными сплетнями, которые и так были предназначены для общего пользования. Она предпочитала не анализировать причины своей скрытности. Лучше жить в луже, чем вязнуть в трясине.

Да и сейчас, прислушиваясь к королю и его главным советникам, которые обсуждали, кому быть кастеляном в Уикхэме, она продолжала держаться скромно и просто занималась своим делом.

Генрих Винчестерский метнул в сторону молодой женщины раздраженный взгляд. Его глаза по цвету напоминали глаза Стефана, но были меньше и лишены душевной искорки. Вильям д'Ипр проследил за направлением взора епископа. Его глаза задумчиво остановились на Кэтрин, а под усами промелькнул едва заметный намек на улыбку.

– Я знаю человека помоложе, который уже некоторое время почесывается и которому вы обязаны благодарностью, – сказал он.

Стефан поднял брови. Он тоже смотрел на Кэтрин.

– Мне известно много таких людей, – ответил он, но выражение лица было задумчивым. – А каков опыт?

Вильям д'Ипр пожал плечами.

– Его отец командовал гарнизоном в Чепстоу и передал ему начальные навыки. Кроме того, он сообразителен и хороший солдат. Дайте ему шанс. Если он окажется негодным, то можно сместить.

Стефан потер бороду.

– Ты прав, – пробормотал он. – Нельзя испытать человека без пробы. – Он допил остатки молочного супа и отер губы. – Вам это подойдет, госпожа Гросмон?

– Сир? – расширила глаза Кэтрин. Она чуть не поперхнулась, услышав, что отец Луи командовал гарнизоном, тогда как он был простым солдатом.

Стефан улыбнулся.

– Да ладно, у тебя под платом есть уши, и они очень неплохо слышали в то время, как ты стояла с чашей ночью рядом с моим ложем, а я едва шевелился. Я собираюсь предложить твоему мужу должность в моей крепости в Уикхэме.

Кэтрин, склонив голову, с пылающим лицом упала перед ним на колени.

– Сир, я не знаю, что сказать.

И это было правдой. Она просто задыхалась: настолько все оказалось несложно, но ее немного мутило.

– Простого «спасибо», наверное, недостаточно.

– Сказать по правде, я просто возвращаю долг за спасение жизни, – пояснил Стефан с чопорной улыбкой, которая показывала, что это был основной повод. – Ступай, приведи своего мужа на посвящение. Писцы приготовят необходимые бумаги для коннстабля.

Кэтрин мгновенно выскочила из комнаты, прекрасно понимая, что король и д'Ипр забавляются ее поспешностью, а Генрих Винчестерский презрительно фыркает. Все они, хотя с разных точек зрения, считают ее глупой женщиной, даже не осознающей собственной глупости. Пока молодая женщина спускалась по лестнице, ее радость за Луи успела поблекнуть при мысли о лжи, которой он попотчевал д'Ипра. На скольких же еще обманах зиждется его репутация? Кэтрин попыталась отбросить эту мысль. Луи будет хорошим командиром. Какая разница, чем занимался его отец?

Зудящий голосок не преминул заметить, что дело вовсе не в занятиях отца. Главное – ложь; однако вопреки остроте восприятия или благодаря ей молодая женщина предпочла не слышать.


Если Уикхэм и не был значительным замком по меркам Лондона или Виндзора, тем не менее он был полезен Стефану. Вместе с Уорвиком, Уинкомбом и Нортхэмптоном он служил противовесом к замкам Ворчестер и Херефорд королевы. Крепость была небольшой, но надежной. Она напоминала Кэтрин человека, который стоит, расставив ноги и подняв руки в боевую позицию. Это внушало уважение, если не любовь.

Июньское солнце превратило каменные блоки в темное золото и плескалось на черепице крыши, круто спускающейся к огромным деревянным воротам. В ста шагах от крепости Луи натянул поводья и откинулся назад в седле, чтобы обозреть свое новое приобретение.

– Она поменьше, чем я думал, – пробормотал он.

– Это потому, что ты привык к замкам типа Рочестера, – сказала Кэтрин. – Король не доверил бы тебе на первый раз одну из своих самых крупных крепостей. Всего неделю назад ты был простым солдатом.

Луи фыркнул и принялся грызть ноготь большого пальца.

– Ты, кажется, собираешься напоминать про это при каждом удобном случае?

Кэтрин закатила глаза. Иногда муж напоминал испорченного ребенка, который чем больше дают, тем больше требует.

– Я просто говорю, что нельзя бросить семя и на следующий же день ожидать обильного урожая. Ему еще нужно созреть.

– Ты, как всегда, отзывчива, – насмешливо улыбнулся де Гросмон, одновременно благодаря за внимание и показывая без слов, что она абсолютная глупышка. – Преклоняюсь перед твоей великой мудростью. Для начала сойдет и Уикхэм.


В первый вечер в большом зале Луи сидел в кресле лорда за высоким столом в темно-красной одежде с золотой вышивкой. Кэтрин – по его настоянию – тоже одела самое лучшее. Из сундуков достали лучшие скатерти, которые желтели там последние десять лет. Хэмфри де Чешем не любил выставлять что-либо напоказ. Ему хватало чисто выскобленной столешницы, как сказала Кэтрин служанка, передавая ключи от сундуков с бельем.

Крепость была отлично построена в военном отношении, но ей совершенно не доставало женских рук. Хэмфри де Чешем был вдовцом, который обходился при необходимости девками из таверны, а все домашнее хозяйство Уикхэма взвалил на служанок.

Кэтрин видела, сколько предстоит сделать, но ее буквально душила придворная роскошь; молодой женщине гораздо больше был по душе стиль загородного дома, заданный Чешемом. Однако планы Луи не ограничивались свежим ароматным тростником на полу и несколькими дополнительными подушками на скамьях.

– Лорд должен жить как лорд, а не крестьянин, – отвечал он, когда Кэтрин сомневалась относительно необходимости расширять стойла, перестраивать кухни и полностью обновлять жилые покои. – Я велел мастерам вставить стекла в верхние окна и…

– Стекла? – воскликнула в ужасе молодая женщина. – Ты знаешь, сколько это будет стоить? Где ты возьмешь деньги?

– Есть способы, – неопределенно махнул рукой Луи и, прищурившись, посмотрел на нее. – Вечно ты высчитываешь полпенни и фартинги.

– А ты всегда тратишь даже то, чего у тебя никогда не было, – ядовито заметила Кэтрин.

Де Гросмон нахмурился, затем с видимым усилием стряхнул раздражение и положил свою руку на ее.

– Я не хочу ссориться с тобой, во всяком случае, не в первый же вечер на новом месте. Не порть его, Кэтти.

В глазах его появилось просительное выражение с легким оттенком долготерпения, которое всегда заставляло молодую женщину почувствовать себя каргой и губительницей любой радости.

Но если не в первый вечер, то когда, спросила себя Кэтрин со слабым предчувствием грядущего. Пока она держит язычок за зубами и играет вместе с ним, никаких споров не будет. Но стоит ей свернуть на более широкую и безопасную тропу, вместо того чтобы танцевать на лезвии ножа, ссоры неизбежны… как и прежде.

– Кэтти? – заискивающе произнес Луи, заглядывая ей в лицо. Затем выражение стало несколько озорным, и он сжал под столом ее бедро. – Тебе понравится стекло в спальне?

Молодая женщина улыбнулась. Есть в нем нечто такое, против чего решительно невозможно устоять. Она слышала, что горностаи умеют подманивать к себе птиц, так что бедняжки слетают с деревьев прямо им в пасть. Наверное, Луи немного похож на такого горностая.

– Понравится мне это или нет, но мы не сможем себе это позволить, – сказала она, но уже гораздо менее серьезным тоном.

– Мы не сможем себе это не позволить, – усмехнулся он, поднося свободной рукой кубок с вином к ее губам – Кому охота мерзнуть ночью?


Генрих Фитц-Импресс, наследник спорного королевства своей матери, вел себя на качающейся палубе как прирожденный моряк. Он широко расставил ноги, чтобы сохранять равновесие, и неотрывно следил за линией побережья Англии, постепенно вырисовывающейся за горизонтом. Ему было девять лет. Для своего возраста он был невысок, но крепок, с густыми ярко-рыжими волосами и светлыми, серыми, как стекло, глазами. Старики, которые еще помнили его прадедушку, Вильгельма Завоевателя, говорили, что прослеживается несомненное семейное сходство. Оливер же знал только одно: этот мальчишка ни минуты не сидит спокойно. Собственно говоря, он вообще никогда не садится. Вопросы льются из него, как вода, и на большую часть даже ответить нельзя. Ум этого девятилетнего ребенка настолько остр, что окружающие просто из последних сил выбиваются, чтобы снабдить его достаточной пищей.

Оливер с нетерпением следил за приближением земли. Они направлялись в Уорхем. Он принадлежал графу Роберту, но был захвачен отрядами Стефана: именно поэтому они подходили в сопровождении пятидесяти двух боевых кораблей с тремя сотнями рыцарей на борту. Оливер был готов сражаться. Каждый из солдат Стефана имел для него лицо Луи де Гросмона, и он не собирался никого щадить.

Оливер совершил путешествие в Нормандию в составе посольства графа Роберта, целью которого было упросить мужа Матильды, Готфрида Анжуйского, явиться в Англию и оказать помощь в ее деле. Готфрид ответил, что он слишком занят собственной войной в Нормандии, но его «возлюбленная жена» – слова эти были произнесены с саркастическим поднятием бровей – может воспользоваться обществом и помощью ее старшего сына и провозглашенного наследника.

Пока Роберт был в Нормандии, Стефан успел оправиться от своей болезни. Перехватив инициативу, он взял Уорхем и двинулся на Оксфорд, где в данный момент и осадил королеву. Молчавшие на протяжении чуть ли не целого года боевые рога снова запели.

– Я умею говорить по-английски, – гордо заявил Генрих. – Henry ist mon noma.[3]

Он покосился на Оливера, который разворачивал тяжелый сверток, сделанный из поддоспешника и кольчуги.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Gea, Ic cnawen, min lytel aethling. Oliver ist mon,[4] – ответил Оливер и с удовольствием увидел, как у мальчика расширились глаза и приоткрылся рот от удивления.

– Все рыцари моего дяди Роберта говорят по-английски? – В голосе Генриха прозвучало неподдельное уважение.

Оливер сдержал улыбку и серьезно ответил:

– Большинство знают несколько слов, как вы. Но бегло умеют говорить немногие.

– Тогда как ты научился?

– Мой прадедушка был англичанином и сохранил свои земли после Гастингса. – Глядя поверх головы ребенка, Оливер прикидывал расстояние до земли. Он не испытывал особого страха перед водой или кораблями, но глупо одевать кольчугу посреди переправы. Впрочем, теперь берег был уже недалеко. Сквозь дымку проглядывали солома крыш и пена прибоя. Все остальные тоже потихоньку одевали доспехи и осматривали оружие.

Генрих наблюдал за рыцарем.

– Но у тебя норманнское имя, – сказал он упрямо. Оливер, который успел уже надеть гамбезон и теперь искал отверстие в стальной кольчуге, улыбнулся сквозь стиснутые зубы.

– Во мне смешанная кровь, как и в вас, сир. И опять Генрих был захвачен врасплох.

– Во мне нет… – начал было он, затем замолчал и задумался.

– Частично английская, частично анжуйская, частично норманнская, – сказал Оливер, пытаясь пролезть в кольчугу. Генрих машинально помог ему, ловко потянув вниз железную рубашку привычными к делу пальцами.

– Значит, я гожусь править всеми саксами, всеми норманнами и всеми анжуйцами, – заявил он. Детский тенорок странно контрастировал со страстностью заявления.

И Оливер увидел в веснушчатом лице непоседливого девятилетнего мальчишки черты будущего короля.


Граф Роберт опасался и надеялся, что Стефан бросит осаду Оксфорда и поспешит к югу