загрузка...
Перескочить к меню

Последний тайник (fb2)

файл не оценён - Последний тайник (пер. Владислав Ковалив) (и.с. Европейский best) 1063K, 519с. (скачать fb2) - Фернандо Гамбоа

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Фернандо Гамбоа Последний тайник

Предисловие

Загадки прошлого всегда манили людей блеском драгоценных камней и звоном монет. Но в сотни раз сильнее жажды наживы другая страсть — желание разгадать тайны прошлого. Интерес и любопытство — вот что движет поступками героев Фернандо Гамбоа. И пожалуй, это прекрасная причина. Современный человек разучился удивляться, его поглотила рутина повседневности и неизбывная скука. А ведь в душе каждого из нас живет искатель приключений, который просто ждет момента, чтобы отправиться в путешествие.

Приключенческий жанр был и остается любимым для многих читателей. Ветер странствий звал в путь героев Г. Р. Хаггарда, Ж. Верна, Дж. Лондона и других знаменитых писателей. И наши современники, конечно же, не отстают от классиков. Эта книга познакомит вас с одним из самых ярких продолжателей приключенческого жанра — Фернандо Гамбоа.

Фернандо Гамбоа, летчик, водитель и неутомимый путешественник, родился в Барселоне в 1970 году. Его первая книга «Согагоп Мауа» («Сердце майя») имела большой успех, и благодаря ей он стал финалистом конкурса «Выдающиеся путешественники» («Grandes Viajeros»). Сейчас Гамбоа попеременно живет то в Испании, то в Латинской Америке, то в Африке. Жизненный опыт позволяет ему точно и достоверно изображать жизнь африканских и латиноамериканских племен. Он видел своими глазами неповторимую красоту Сахары и Амазонки и потому не может не любить их. Отличительная особенность его романов — это неиссякаемый интерес к жизни и людям, желание как можно больше узнать о мире.

Роман «Последний тайник» по-своему уникален, поскольку объединяет в себе черты классического приключенческого романа, о чем свидетельствуют динамичный сюжет, благородные поступки героев, и новые веяния литературы, как, например, загадки в духе «Кода да Винчи» Дэна Брауна. Можно сказать, что это роман-ребус, увлекательный и непредсказуемый от первой страницы до последней.

Главный герой книги, Улисс Видаль, чем-то похож на Индиану Джонса и своего тезку Одиссея. О смысле своей жизни он говорит так: «Любой из сменяющих друг друга эпизодов нашей жизни уникален, он никогда не повторяется, и я не хочу проморгать ни один из них…» Семейные узы кажутся ему цепью, которой человек прикован к дому, а потому превыше всего для него — свобода. Он — одинокий романтик, который любит и ценит жизнь, но в то же время готов рискнуть ею для спасения другого.

Когда Улисс случайно находит на дне Карибского моря бронзовый колокол, внутренний голос подсказывает ему, что он стоит на пороге необычайного открытия. Показав находку старому другу отца, профессору истории, он узнает, что колокол был отлит в XIX веке тамплиерами. Только как он оказался в Карибском море? Неужели рыцари-храмовники побывали в Америке до Колумба и уж не здесь ли они спрятали свои сокровища? Герои отправляются на поиски. То, что они найдут, способно перевернуть всю историю человечества…

Впереди Улисса ждут опасность и успех, а главное — невероятное открытие и настоящая любовь.

Читайте и открывайте загадки истории. Ключи к тайне тамплиеров разбросаны по всему миру!

Слова признательности

Я от всего сердца благодарю своих родителей, Фернандо и Канделарию, поддерживавших меня во время моей поездки в пустыню. А еще я благодарю Тельви Кастильо, который подобно лучу освещал мне дорогу в течение многих лет, — именно он заставил меня стать тем, кем я теперь являюсь. Большое спасибо Диего Роману, Сусане Роман, Серхио Матарину, Патрисии Инсуа и Каталине Рамирес, вдохновлявшим меня и помогавшим мне — каждый по-своему — при создании этой книги. И конечно же, спасибо Лоле Гулиас и Фернандо Риваресу, благодаря которым этот роман вышел в свет и попал на полки книжных магазинов.

Всем им — моя искренняя признательность.


Фернандо Гамбоа

Буря

— Зарифляйте главный парус! — донесся сквозь шум бури громкий голос. — Укрепляйте мачту!

Никто не крикнул в ответ. Несколько человек, пробиваясь сквозь огромные волны, то и дело накатывающиеся на палубу, подбежали к мачте и начали отчаянно карабкаться вверх по канату, чтобы зарифить парус еще до того, как ветер, дувший со скоростью семьдесят узлов, разорвет его на куски или, что еще хуже, повалит единственную мачту судна.

Брат Хоан Калабона, не обращая никакого внимания на распоряжения капитана, наблюдал за происходящим, стоя на корме судна. Он не укрывался ни от ветра, ни от дождя и лишь пытался покрепче держаться за поручни, чтобы его не смыло за борт очередной волной. Несмотря на вероятную опасность, он предпочитал находиться здесь, на палубе, а не внутри судна, где стоял невыносимый запах блевотины и мочи.

Монах с удивлением отметил, что корабль, всего лишь несколько часов назад пребывавший в прекрасном состоянии, теперь беспомощно болтался среди огромных темно-серых волн, обрушивающихся на него со всех сторон. Эти волны рвали канаты, заставляли скрипеть и трескаться древесину, обдавали мелкими брызгами, из-за сильного ветра превращавшимися в острые иголки и больно вонзавшимися в незащищенную одеждой кожу тех, кто находился на мостике. Стоявший в двух шагах от монаха — в данной ситуации эти два шага можно было бы приравнять к двум лигам[1] — капитан Вильнёв всматривался в темноту, пытаясь разглядеть за громадными пенящимися волнами другие корабли их флотилии. Держась за поручни одной рукой, капитан другой указывал лоцману, куда нужно направлять судно, и выкрикивал что-то. И хотя лоцман кивал ему в ответ, вряд ли он мог расслышать и половину того, что пытался сказать капитан. Хоан Калабона, промокший до нитки и изо всех сил вцепившийся в поручни, мысленно спрашивал себя, а не возжелал ли Господь Бог, чтобы их путешествие закончилось прямо здесь, в этих водах.


Прошло уже почти восемь недель с того момента, как они под прикрытием ночной темноты вышли из порта Ла-Рошель в открытое море. Восемнадцать кок[2] длиною от семидесяти до восьмидесяти футов взяли курс на запад, увозя в своих трюмах весьма ценный груз. Трюмы были забиты до отказа. Более того, чтобы поместить весь груз, пришлось выкинуть из трюмов камни, служившие в качестве балласта. Двадцать два дня потребовалось на то, чтобы, не заходя ни в какие порты, достичь Счастливых островов и на одном из них, самом западном, под названием Гомера, пополнить запасы воды, овощей и фруктов. После этого флотилия плыла по океану целых двадцать пять дней (а может, даже двадцать шесть или двадцать семь — какая теперь разница?). Питьевую воду, которая уже начала портиться, несколько дней назад начали выдавать только по одной большой чашке в день на закате солнца. Овощей и фруктов хватило всего на неделю, и даже червивое сушеное мясо теперь вспоминалось как настоящее лакомство. На перегруженных судах для съестных припасов было выделено так мало места, что их запас очень быстро истощился. И если в ближайшие дни Господь не выведет их корабли к какому-нибудь большому острову, они превратятся в призраков, плывущих на тот свет.

Однако неистовый шторм отодвинул все заботы на второй план.

— Брат Хоан!

Услышав, что его зовут, монах открыл глаза и увидел прямо перед собой старшего боцмана, по лицу которого обильно струилась дождевая вода.

— Идите вниз! — крикнул боцман. Его голос почти полностью заглушался ревом бушующего моря и ветра. — Находиться здесь слишком опасно!

Калабона в ответ лишь отрицательно покачал головой. Старший боцман чертыхнулся, сплюнул сквозь зубы и, постояв в нерешительности несколько секунд, отвернулся, чтобы продолжить бороться со штормом.

Хоан Калабона опустился на скользкую палубу и, стоя на коленях и обхватив одной рукой стойку поручней, соединил обе ладони на уровне груди, чтобы помолиться. Его поза, конечно, была не очень-то подходящей для молитвы, как не очень подходящим было место для нее, однако в подобной ситуации ему только и оставалось, что молиться.

Внезапно монах заметил, что драгоценный перстень, немой свидетель всех его жизненных невзгод и страданий, который прежде плотно сидел на пальце, теперь болтается на нем. Хоан и в самом деле так сильно похудел, что ему приходилось подвязывать веревкой штаны, чтобы они не спадали с него. Похудел, конечно, не только он — все его товарищи, участвующие в этом путешествии, с каждым днем становились все более похожими на ходячие скелеты. Но одна лишь мысль о том, что он может потерять вещь, ставшую символом смысла его существования, испугала монаха больше, чем этот жуткий шторм. Аккуратно приоткрыв висевший у него на шее маленький кожаный мешочек, брат положил в него то, что отождествлялось с последней надеждой ордена и из-за чего неисповедимые пути Господни привели его, Хоана, на этот корабль. И вот теперь, в эту промозглую ноябрьскую ночь, он стоит на коленях на палубе и молится прямо посреди урагана о спасении своей жизни.

Хоан закрыл глаза и, попытавшись хотя бы на время забыть о свирепом шторме, стал молиться Господу, прося его о спасении своей собственной души и душ тех несчастных людей, которые боролись за свои жизни посреди беснующейся водной стихии. И вдруг он услышал — нет, скорее даже не услышал, а почувствовал всеми своими внутренностями — ужасный скрежет где-то под ногами. Это могло означать только одно: их прочнейшая кока, построенная в расчете на то, чтобы выдерживать даже самые сильные северо-западные ветры, получила смертельное ранение и теперь уже никогда не доплывет до места назначения.

1

Едва я успел вынырнуть из воды и вытащить регулятор изо рта, как услышал крики Джека, который, наклонившись и держась обеими руками за якорный трос, стоял на носу яхты.

— Улисс! Якорь опять застрял! Нырни-ка еще разок и вытяни его.

— Опять застрял? Ну что за дерьмо!

Я неохотно сунул в рот регулятор и нажал на клапан, выпуская воздух из плавательного жилета, а затем медленно погрузился в глубину, из которой только что вынырнул.

— Не одно, так другое, — недовольно пробормотал я, опускаясь все глубже и глубже. — До добра это не доведет.

После всплытия необходимо потратить не менее пяти минут на декомпрессию, а мне приходится сразу же снова погружаться, чтобы потом максимально быстро подняться — и все из-за этого чертова якоря. За всю свою жизнь я впервые столкнулся с якорем, который все время где-то застревает. Каждый день — одно и то же. Нужно поставить Джеку ультиматум: или якорь, или я. На яхте мы с этой железякой явно не уживаемся.

Я огляделся по сторонам, пытаясь увидеть в воде якорный трос — ровную белую линию, протянувшуюся от темнеющего вверху корпуса яхты «Мартиниз Ло» к расположенному на девятиметровой глубине рифу. Наклонившись всем телом, я поплыл к тому месту, где на самом дне угадывался нижний конец якорного троса, чтобы вытащить этот дурацкий якорь как можно быстрее.

Через несколько секунд я был уже возле якоря, выглядывающего из огромного живого коралла, который в слабом свете тропического вечера, пропуская сквозь себя миллионы литров воды, предстал передо мной во всем своем великолепии — с ярко-красными, желтыми, белыми и темно-лиловыми образованиями самых невероятных форм. Появляясь то сверху, то снизу, то сбоку, вокруг коралла шныряли сбившиеся в необыкновенно подвижный косяк бесчисленные маленькие рыбки серебристо-голубоватого цвета, уникального даже для многокрасочной морской фауны. Рыбки сновали туда-сюда очень быстро и хаотично, но при этом, казалось, совсем не боялись находившихся рядом гораздо более крупных рыб. Огромная одинокая барракуда, медленно проследовавшая над рифом, словно ковбой, объезжающий свое ранчо и приглядывающий за пасущимися стадами, посмотрела на меня с таким видом, как будто мое присутствие ее раздражало. К окружавшему меня всеобщему движению добавилось целое облако пузырьков: это я, не сдержавшись, выругался, когда заметил, что одна из трех лап злополучного якоря каким-то совершенно невероятным образом пробила насквозь кусок коралла и зацепилась за него.

Я несколько раз толкнул якорь, однако мои усилия привели лишь к тому, что из-за взметнувшихся вверх частичек водорослей и крупинок песка вода вокруг меня помутнела, и теперь уже трудно было разглядеть, почему мне не удается высвободить лапу этого чертового якоря.

Отвлекшись на несколько секунд от своего занятия, я посмотрел, какой запас воздуха у меня еще оставался после сорока пяти минут пребывания под водой со своими клиентами и этого непредвиденного погружения. Шестьдесят атмосфер. Получалось, что на данной глубине минимальный допустимый предел давления в баллоне будет достигнут через три минуты, а значит, в любом случае придется подниматься на поверхность.

Я раздраженно выхватил длинный нож из прикрепленного к икре правой ноги чехла, намереваясь, если потребуется, искромсать в куски хоть весь коралловый риф. Попытавшись вонзить нож в коралловую массу, в которой застрял якорь, я невольно удивился ее необычайной твердости, а затем, приглядевшись к ней получше, обратил внимание на странную форму. Коралл был похож на кольцо с диаметром двадцать или двадцать пять сантиметров, и именно в отверстие этого кольца угодила якорная лапа. Я еще никогда не видел коралловую массу подобной формы, и мне даже стало жаль разрушать ее ради высвобождения этого дурацкого якоря, который я почти ненавидел. Однако у меня не было другого выхода, и я, преодолевая сопротивление воды, изо всех сил ударил по ней ножом.

— Это еще что за чертовщина?.. — удивленно пробормотал я, почувствовав, как лезвие ножа, ударившись обо что-то очень твердое, завибрировало.

Там, где только что был коралл, теперь виднелось что-то зеленое, покрытое остатками коралла. Получалось, что кольцо, в котором застряла якорная лапа, было частью какого-то предмета из сильно окислившегося металла, но коралловое наслоение мешало его разглядеть.

Я несколько секунд удивленно разглядывал находку. По всей видимости, этот предмет был создан рукой человека, причем — если судить по толщине коралловой корки — очень и очень давно. «А может, — подумал я, — это что-то очень ценное?»

Внезапно я вспомнил, что нахожусь на девятиметровой глубине, что запас кислорода в моем баллоне быстро иссякает и что якорь все еще никак не хочет вылезать из рифа. Снова проверив наличие воздуха в баллоне, я поморщился: стрелка манометра уже переместилась в красный сектор. Нужно было, не мешкая ни секунды, что-то предпринимать.

Я понимал, что если я поднимусь на поверхность, не высвободив якорь, то получу нагоняй от Джека. К тому же ему наверняка захочется лично спуститься под воду и самому попытаться справиться с застрявшим якорем, — но тогда он обнаружит найденное мною загадочное металлическое кольцо. Если же я поднатужусь и все-таки вытащу якорь, то, чтобы вернуться сюда позже и получше рассмотреть свою находку, мне нужно будет уговорить хозяина снова приплыть именно сюда. В этом случае придется рассказать Джеку о найденном мною кольце.

Я задумчиво посмотрел сначала на кольцо, затем на якорь и канат и, наконец, на нож, который все еще сжимал в правой руке. И еслибы кто-то в этот момент взглянул на меня, то он заметил бы, как мое лицо за стеклом маски расплылось в коварной улыбке…

— Не сердись, Джек, — сказал я с плохо скрываемым ехидством, забравшись на палубу и держа в руке кончик перерезанного ножом каната. — У меня не было другого выхода: воздух в баллоне уже заканчивался. Но ты не переживай: мы завтра ненадолго вернемся сюда и я вытащу якорь. Я хорошо запомнил, где он находится.

— Ну что ж, тебе виднее, — буркнул в ответ помрачневший Джек. Он стоял на палубе, уперев руки в бока и стараясь смириться с мыслью, что его якорь стоимостью в тысячу долларов на какое-то время останется лежать на морском дне.

На следующее утро, едва только рассвело, я уже сидел на палубе яхты, стоявшей на одном из причалов Утилы, островка в Карибском море к северу от Гондураса, и ждал отплытия, не обращая внимания на прохладный утренний бриз. Кроме своего снаряжения, я втихаря притащил сюда небольшой мешочек с молотком и зубилом. Накрытый для маскировки полотенцем, он лежал между баллонами со сжатым воздухом. Вскоре появился сонный, еле сдерживающий зевоту Джек, и, обменявшись вместо приветствия парочкой язвительных замечаний, мы вышли в море.

Пренебрегая правилами безопасности при нырянии, я погрузился в воду один и поплыл к тому месту, где лежал якорь, а мой хозяин, не выспавшийся из-за продолжавшейся вчера до поздней ночи попойки, снова завалился спать. Я без труда нашел якорь и, стараясь не терять времени, набросился на риф с молотком и зубилом, чтобы высвободить предмет, скрывающийся под неровной поверхностью коралла. Это оказалось не так-то просто, и, вырвав якорную лапу из металлического кольца, я продолжил крушить коралл вокруг него, пока не догадался, что оно является частью какого-то шарообразного предмета диаметром сантиметров двадцать. В результате моих усилий этот предмет постепенно приобретал форму, и наконец, после очередного сильного удара мне удалось отделить его от коралловой массы. К моему удивлению, находка — она была сантиметров тридцать в длину и сантиметров двадцать в ширину — имела форму колокола.

Чувствуя такое же психическое напряжение, как когда-то в детстве, когда я, будучи двенадцатилетним мальчиком, украл в супермаркете шоколадку, я достал из кармана мешок и положил в него странный предмет, а затем, надув немного свой плавательный жилет (чтобы компенсировать увеличение массы), поплыл в сторону яхты. Убедившись, что Джека в пределах видимости нет, я поспешно привязал мешок под водой к кормовой лестнице и снова погрузился в воду. На этот раз я занялся якорем: прикрепив его к транспортному бую, предназначенному для подъема со дна тяжелых предметов, я наполнил этот буй воздухом. Уже в следующее мгновение он рванулся вверх и с шумным всплеском появился на поверхности, словно огромная красная медуза, страдающая аэрофагией.

Минуту спустя я вынырнул возле носовой части яхты и, помня, что мой хозяин пребывает в состоянии тяжелого похмелья, заорал что есть мочи:

— Эй, Джек! Подай мне руку! Черт бы побрал этот твой якорь!

— Да не ори ты, я тебя и так слышу, — раздался в ответ ворчливый голос Джека, а затем из-за бортового ограждения высунулась его физиономия с покрасневшими, сощуренными от солнца глазами.

Я подтянул транспортный буй к лестнице и помог Джеку поднять его на борт вместе с якорем. При этом я старался забить голову еще не отошедшему от похмелья Джеку своей болтовней, чтобы он не увидел, что к кормовой части яхты привязан какой-то мешок. Но Джек, похоже, пребывал в таком состоянии, что, будь этот мешок размером с рояль, он все равно ничего бы не заметил.

Как только я поднялся на борт, он запустил двигатель и яхта на максимальной скорости направилась в сторону пристани. Не теряя времени, я осторожно вытянул из воды свое маленькое «сокровище» и спрятал его в помещении, в котором хранились инструменты.

Затем я уселся в носовой части яхты и подставил лицо теплому соленому ветерку, чувствуя себя счастливым от того, что мне удалось незаметно втащить на борт свою находку и спрятать ее. Ради этого мне, правда, пришлось пойти на хитроумный маневр: именно я организовал вчера вечером грандиозную попойку, в результате которой, как и было мною рассчитано, Джек, дородный калифорниец, к которому я нанялся на работу восемь месяцев назад, проснулся сегодня утром в совершенно разбитом состоянии.

По мере того как яхта приближалась к острову, мы все отчетливее видели среди высоких кокосовых пальм почерневшие от времени черепичные крыши деревянных домов, окрашенных в столь милые моему глазу пастельные тона. На многих домах развевались красные полотнища с белой полосой — опознавательный знак центров подводного плавания, являвшихся на этом островке, который был населен бедными рыбаками, основным видом экономической активности. Десять лет назад, когда я приехал на Утилу в первый раз, здесь было только два таких центра, а вся «цивилизация» состояла из маленькой улочки, бара, кафетерия, примитивной дискотеки и одного-единственного автомобиля, на котором и поехать-то было некуда. Теперь же, после того как по всему миру расползлись слухи, что именно возле этого острова находится самый большой коралловый риф западного полушария, тысячи любителей подводного плавания из многих стран стали ежегодно приезжать на Утилу, чтобы побултыхаться в здешних водах. Несмотря на то что подобный наплыв туристов обеспечивал мне возможность работать инструктором подводного плавания в этом райском уголке планеты, в глубине души я тосковал по прежней тишине и безмятежности этих мест, принесенных в жертву ради сомнительного процветания.

Как только мы пришвартовались, я сразу же начал сгружать с яхты свое снаряжение. Когда на борту из всего инструмента остались одни лишь большущие клещи, я достал мешок со своей находкой и, взвалив его на плечо, с беззаботным видом отнес в бунгало, мое временное жилище. Войдя в дом и закрыв за бой дверь, я поспешно достал из мешка свое «сокровище», чтобы рассмотреть его при ярком дневном свете.

Проглядывавшие сквозь беловатую коралловую корку небольшие участки металла имели зеленоватый цвет. Хотя коралловое наслоение и скрадывало форму этого предмета, было вполне очевидно, что я держу в руках не что иное, как колокол. Я смотрел на него и думал, что мне, пожалуй, вряд ли когда-нибудь удастся узнать, каким образом этот колокол оказался погребенным в коралловом рифе посреди Карибского моря…

Восемь месяцев, возможно, и не такой уж большой промежуток времени, однако я еще никогда не работал так долго на одном и том же месте. В течение долгих лет я то и дело переезжал с одного места на другое, работая большей частью инструктором по подводному плаванию и ведя довольно неприхотливую жизнь. Достигнув возраста, в котором у большинства мужчин уже есть собственный дом, автомобиль, жена и пара сопливых ребятишек, я был еще весьма далек от всего этого. Я с юных лет очень любил путешествовать и с трудом представлял, что смогу жить какой-то другой жизнью — не такой, как живу сейчас. Конечно, время от времени меня начинали одолевать кое-какие сомнения, и тогда я всерьез задумывался о том, правильно ли я поступаю. Однако в подобных случаях я тут же пытался отогнать от себя тревожные мысли и для этого просто вставал и шел на пляж — благо, что я всегда находился рядом с каким-нибудь пляжем. Там я дышал соленым морским воздухом, слушал шелест накатывающихся на берег волн, любовался желтоватыми листьями кокосовых пальм, от которых отражались лучи тропического солнца… Такое случалось со мной в разных уголках планеты: на Антильских островах, на Красном море, в Занзибаре, в Таиланде. Но где бы это ни происходило, я каждый раз неизменно приходил к одному и тому же выводу: я ни за что не променяю свою бродяжью жизнь, полную неповторимой красоты и ярких впечатлений, на оседлую жизнь даже в самом лучшем в мире доме с палисадником и собакой.

Вот и на Утиле мне стало тесновато, душа уже несколько дней настойчиво жаждала перемен, и, учитывая, что сезон подводного плавания близился к завершению, я вполне резонно подумал, что Джек не окажется в большом убытке, если у него станет одним инструктором меньше. С каждым днем в центре подводного плавания сновало все меньше людей, клиентура таяла прямо на глазах, а потому я без особых колебаний решил устроить себе каникулы и поехать в родную Барселону, чтобы повидать там свою матушку, пообщаться с друзьями, а заодно попытаться найти какую-нибудь информацию относительно моей загадочной находки.

Я упаковал свои немногочисленные пожитки в рюкзак и туда же положил тщательно завернутый в материю увесистый колокол, мысленно констатировав, что мне наверняка предложат доплатить авиакомпании за превышение допустимого веса багажа. Кроме того, если меня уличат на таможне в попытке вывезти за пределы страны археологическую реликвию, мне потом придется немалое время наслаждаться знаменитым гостеприимством гондурасских тюрем. Но как бы там ни было, я твердо решил рискнуть.

В тот момент, сидя у себя в бунгало и пытаясь как можно лучше замаскировать колокол среди снаряжения для подводного плавания, я даже представить себе не мог, какие напасти и злоключения навлечет на меня это решение.

2

Неделей позже я приземлился в барселонском аэропорту Прат и, выйдя из здания аэропорта, попросил таксиста доставить меня на Парижскую улицу, к моему скромному жилищу, доставшемуся мне в наследство от бабушки. Оно находилось прямо посреди района Эксампле и представляло собой расположенную на мансардном этаже квартирку с большими окнами и балконом, на котором стояли два пожелтевших от солнца пластиковых шезлонга. Квартира состояла из гостиной, спальни, кухни и ванной, и в ней царила, если можно так выразиться, интимная атмосфера. Все здесь, казалось, было спроектировано соответственно размерам моей покойной бабушки, весьма миниатюрной женщины, а потому я с ростом метр восемьдесят никогда не чувствовал себя в этой квартирке комфортно. Но это, тем не менее, было жилище, причем принадлежащее мне, и я с течением времени привык к нему и даже стал считать своим родным домом.

Я поставил дорожную сумку на пол в гостиной и, не зажигая света, подошел к холодильнику. Открыв дверцу, я вспомнил, что у меня сейчас нет ни электричества, ни воды, ни газа, ни тем более еды. Невозмутимо пожав плечами, я направился в спальню и упал на кровать, чувствуя себя изможденной жертвой неудобных сидений пассажирского салона туристического класса и резкой смены нескольких часовых поясов.

Несколько часов спустя, когда мой внутренний будильник, все еще настроенный на центральноамериканское время, подсказал мне, что уже десять утра, я проснулся — проснулся как раз в тот момент, когда солнце здесь, в Барселоне, уже начало прятаться за крышами близлежащих домов, предвещая тем самым наступление вечера. Разглядывая отражение красноватого солнечного диска на стекле окна, я лежал и размышлял, что же мне следует сделать в первую очередь — принять душ или спуститься в расположенный на другой стороне улицы китайский ресторан и перекусить там. Наконец я вспомнил, что в квартире нет воды, а желудок стал выражать свой протест таким громким урчанием, что все мои сомнения тут же развеялись.

Сидя в ресторане и поедая лапшу, я думал о том, чем мне следует заняться завтра. Нужно было, конечно же, навестить матушку, чтобы, во-первых, пообщаться с ней и, во-вторых, воспользоваться ее душем и еще кое-какими элементарными удобствами. Кроме того, следовало решить, какие шаги необходимо предпринять, чтобы узнать историю найденного мной на морском дне колокола. Понимая, что на следующий день мне все еще придется мучиться от смены часовых поясов, я решил встать как можно раньше, чтобы успеть выполнить хотя бы половину того, что запланировал. Поэтому, немного прогулявшись и размяв ноги, я разыскал на книжной полке уже почти прочитанную мною книгу о поисках сокровищ, а затем проглотил две таблетки снотворного. Очень скоро я заснул. Снились мне, конечно же, пираты и ушедшие под воду колокольни.

— Улисс! Когда ты приехал? Почему ты не предупредил о приезде? Я бы встретила тебя в аэропорту! Проходи, сынок, проходи, не стой в дверях! Как ты загорел!.. — тараторила без умолку моя матушка. С подернутыми сединой каштановыми волосами, в платье ярких тонов, несмотря на то что ей было уже около шестидесяти, она то и дело поправляла у себя на носу очки в толстой оправе, какие обычно носят секретарши, и радостно улыбалась мне.

— Привет, мама, очень рад тебя видеть, — я с трудом вклинился в непрерывную болтовню своей матери и нежно обнял ее. — Как тут у тебя дела?

— Неплохо, как всегда. Но если бы я умерла, ты об этом даже не узнал. Ты не звонил мне месяца три!

— Не обижайся, мама. Ты ведь знаешь, что я не люблю разговаривать по телефону. Кроме того, — сказал я, придав своему лицу дурашливое выражение, — я известен тем, что общаюсь с женщинами только одного со мной возраста… Так что мне нужно было поддерживать свою репутацию.

— Ну и сыночек мне достался! Я давно уже поняла, что мне следовало бы усыновить какого-нибудь мальчугана, который был бы со мной поласковее.

— Он только и делал бы, что объедал тебя!

— Да хоть бы и так, но он, по крайней мере, звонил бы мне, чтобы рассказать, как у него дела.

Задав мне еще несколько обычных для подобной встречи вопросов, матушка отправилась в кухню, чтобы приготовить мне огромную картофельную запеканку, а я пошел принимать душ. Мне всегда нравилось возвращаться домой после долгого пребывания за границей. Ничто так не заставляет снова почувствовать себя окруженным заботой и лаской ребенком, как знакомые еще с детских лет запахи и обстановка родительского дома.

— А ты, я вижу, все еще рисуешь, — громко произнес я, разглядывая картины, которыми были увешаны все стены от пола до потолка.

— Еще как рисую! — донесся из кухни заносчивый голос моей матушки. — Я даже собираюсь устроить совместно с подругами настоящую выставку.

— Выставку? И что ты на ней будешь выставлять?

— Давай-давай, ехидничай! Посмотрим, что будет, когда я продам какую-нибудь свою картину и ткну тебе чеком прямо в физиономию.

— Да я не ехидничаю, а наоборот, радуюсь. Прямо-таки готов визжать от восторга.

— Смотри, останешься без запеканки.

— Всё, сдаюсь. А когда откроется выставка?

— Мы еще не согласовали точную дату, но примерно через месяц.

— Ну, возможно, у тебя что-нибудь и получится… — сказал я, а затем, подумав, что рискую и в самом деле остаться без запеканки, поспешно добавил: — Я даже уверен, что у тебя обязательно все получится.

Вкратце поведав о своем житье-бытье на Утиле (о найденном в море колоколе я предпочел умолчать) и слопав сочную запеканку, я затем спровоцировал матушку выложить мне все последние новости, касающиеся ее жизни и жизни ее подруг — особенно тех, которые все еще были замужем. Разведенные и вдовые подруги моей матери уже давно объединились в своего рода тайное общество, цель которого заключалась главным образом в том, чтобы убедить все еще «порабощенных своими мужьями» женщин в преимуществах незамужней жизни. Выслушав очень внимательно — правда, скорее из вежливости, чем в силу реального интереса, — почти часовой рассказ матушки, я оставил ей большой целлофановый мешок со своей грязной одеждой, чтобы она ее постирала. Затем, чмокнув матушку в обе щеки, я сообщил ей, что мне пора идти, поскольку у меня полно дел. Разумеется, я заверил ее, что обязательно навещу ее завтра, чтобы дослушать рассказ о разводе некой подруги Лолы, а заодно и забрать свою — к тому моменту, надеюсь, уже постиранную — одежду.

Я уже выходил на лестничную площадку, когда вдруг кое о чем вспомнил. Резко обернувшись, я спросил:

— Кстати, мама, а у тебя есть номер телефона профессора Кастильо?

— Кого? Кастильо? Не знаю. Думаю, что нет. А зачем он тебе? — С лица матушки тотчас исчезла приветливая улыбка, и оно скривилось, как будто до нее донесся запах тухлых яиц.

— Мне нужно кое о чем спросить профессора, но для этого необходимо сначала найти его.

— Я даже не представляю, о чем ты можешь говорить с этим нудным стариканом, — с презрением фыркнула матушка. — Ну, разве что о пыли и паутине.

— Мама, речь идет об очень важном деле.

— Хорошо, я посмотрю у себя среди всякого хлама — только там его номеру и место! — Матушка сердито взмахнула рукой, давая тем самым понять, что она выполнит мою просьбу, но с большой неохотой.

— Спасибо, мама. — Я улыбнулся и тихонько закрыл за собой дверь.

Я слишком поздно вспомнил о той неприязни, которую испытывала к профессору Кастильо моя мать. Она была уверена в том, что страсть к археологическим мифам, овладевшая моим отцом в последние годы его жизни, являлась следствием его дружбы с профессором Кастильо и что именно профессор заразил отца своими нелепыми идеями, которыми тот буквально бредил вплоть до своей смерти. По правде говоря, с оставшимся в моей памяти образом отца почти неразрывно был связан образ еще одного человека, и этим человеком являлся не кто иной, как «проф» — так я в шутку называл профессора Кастильо. Более того, на своих последних прижизненных фотографиях отец был чаще запечатлен рядом с улыбающимся «профом», нежели со своей женой.

Остаток дня я посвятил тому, чтобы превратить свою квартиру в более-менее пригодное для жизни место, а вечером, при свете свечей, решил заняться своим «сокровищем», Достав загадочный предмет из таза с аммиачным раствором, в который я положил его сразу же по приезде, и вооружившись щипчиками и щеткой, я начал аккуратно освобождать металл от обволакивающей его коралловой корки. К слову, многолетние наслоения, подвергнувшись воздействию аммиака, отделялись уже гораздо легче.

Я терпеливо сдирал коралловую массу слой за слоем, и мне в конце концов, уже глубокой ночью, удалось полностью очистить свою находку, если не считать покрывавшей ее в некоторых местах зеленой корки, которую я пока не решался трогать. На моей находке, которая и в самом деле оказалась колоколом, имелись две опоясывающие ее в средней части полосы, а между ними виднелись наполовину стершиеся символы — то ли буквы, то ли рисунки, — детально изучать которые посреди ночи мне, естественно, не хотелось. Будучи не в силах бороться со сном, я решил отложить свои изыскания до утра и завалился спать. Однако, уже поднявшись из-за стола и собравшись задуть свечи, я не выдержал и решил еще разок внимательно осмотреть свою находку.

Мерцающий свет отражался от поверхности колокола какими-то фантасмагорическими отблесками, с помощью которых колокол, как мне показалось, отчаянно пытался поведать свою историю. Но, к сожалению, этот язык был мне непонятен.

К середине следующего дня в моей квартирке уже имелись электричество и вода. Более того, моя матушка, хотя и с большой неохотой, все-таки сообщила мне номер телефона профессора Кастильо. Я зашел в телефонную будку на углу улицы и набрал этот номер.

— Алло! Профессор Кастильо?

— Да, это я, — раздался с другого конца линии твердый голос.

— Вас беспокоит Улисс Видаль.

— Улисс? — Мне показалось, что голос на другом конце линии дрогнул.

— Он самый. Как поживаете, проф?

— Замечательно! — живо ответил профессор Кастильо. — А ты? Давненько я о тебе ничего не слышал! Ты сейчас где, в Барселоне?

— Да, приехал сюда пару дней назад. Мне хотелось бы с вами встретиться… если, конечно, это возможно.

— Ну конечно, возможно! В любой момент, Улисс, когда захочешь.

— Может, завтра?

— Хорошо, только давай во второй половине дня. Придешь ко мне домой?

— Спасибо за приглашение, но я предпочел бы, чтобы вы пришли ко мне. Я хочу вам кое-что показать.

— Что именно?

— Я и сам еще толком не знаю, что это такое. Мне хотелось бы, чтобы вы пришли и посмотрели на этот предмет.

— Ты все еще живешь в квартире своей бабушки?

— Да, именно там. Приходите в шесть, ладно?

— Хорошо, приду, — сказал профессор, а затем, после небольшой паузы, добавил: — По-видимому, что-то очень древнее.

— О чем это вы?

— О том предмете, который ты хочешь мне показать. Он, наверное, очень древний, а иначе зачем бы тебе понадобилось обращаться к нудному преподавателю средневековой истории, тем более уже ушедшему на пенсию?

Все мои последующие попытки договориться по телефону о встрече с кем-нибудь из моих лучших друзей закончились безуспешно. Они отделывались от меня не очень-то оригинальными отговорками типа «много работы в офисе», «мне нужно сдать машину в мастерскую» и «я на этой неделе очень сильно занят». Впрочем, я на них не обиделся. Они все успели жениться и были связаны по рукам и ногам кучей всевозможных дел и обязанностей, утратив в свои тридцать лет былую энергию и оптимизм. Это был один из тех моментов в жизни, когда я чувствовал себя ужасно одиноким, все больше и больше теряющим связь со своими друзьями и с каждым днем отдаляющимся от некогда привычного для меня мира, в который я уже давным-давно не вписывался. Иногда даже начинало казаться, будто все остальные люди знали нечто такое, чего мне никто не объяснил, но о чем мне обязательно нужно узнать, если я хочу и впредь ощущать себя частью общества.

Но что я мог поделать? Если человек не обременен семьей и не очень-то обеспокоен тем, что думают о нем другие люди, он постепенно обнаруживает, что многие из ранее казавшихся ему вполне естественными поступков начинают терять для него всякий смысл.

Вполне возможно, что я, как мне однажды сказала знакомая женщина, остался таким, каким был в двадцатилетнем возрасте, и жил сейчас в мире иллюзий, думая лишь о сегодняшнем дне. Эдакий убежденный приверженец девиза «Carpe diem»[3]. Но вот что я знал наверняка, так это то, что не соглашусь променять свою теперешнюю жизнь ни на какую другую. Тем не менее этим вечером мне было очень грустно, и я отправился в мой любимый бар «Кораблекрушение», размещающийся в корпусе старого судна. Мне вдруг захотелось утопить свою печаль в джине и, возможно, даже наклюкаться этой тоскливой сентябрьской ночью до такой степени, чтобы жизнь — пусть даже и ненадолго — снова показалась прекрасной и удивительной.

Каждый раз, возвращаясь в родную Барселону, я чувствовал себя здесь все более и более чужим. Мне казалось, что все прохожие почему-то смотрят не на идущих им навстречу людей, а на свой пупок, улицы выглядят какими-то холодными и неуютными, а дети — замкнутыми и молчаливыми. Мои прогулки по городу неизменно заканчивались тем, что я забредал в кварталы, населенные выходцами из арабских стран и Латинской Америки, где люди при встрече громко приветствуют своих знакомых, а иногда даже обнимаются. Что касается незнакомцев, идущих по тротуару навстречу друг другу, то они смотрят один другому прямо в глаза. Как ни странно, я чувствовал себя психологически наиболее комфортно — так сказать, «среди своих» — не в стилизованных кафе типа «Старбакс», а в арабских заведениях, где публика состоит в основном из алжирцев, хотя по-арабски я знал всего лишь несколько слов. Возможно, все это являлось следствием моего долгого пребывания в зарубежных странах, в которых я хотя и был чужаком, но никогда там себя таковым не чувствовал. Посидев немного в баре и купив там большую бутылку «Блу Бомбей Драй Джин», я зашел в кафе и поужинал кебабом из баранины (я пристрастился к этому блюду, когда был в Египте), а затем степенным шагом направился домой, на свое ночное свидание с бутылкой джина. По дороге я слушал растекающиеся по окрестным улочкам аккорды гитары, представлявшие собой вольную интерпретацию знаменитой мелодии «Между двумя водами».

Я проснулся позже, чем намеревался, и, чувствуя себя измученным и одиноким, решил принять холодный душ (в моей квартире по-прежнему не было газа), чтобы привести свою нервную систему в нормальное состояние. Вытираясь перед зеркалом и разглядывая свое отражение, я заметил, что, если не считать темных кругов под глазами, у меня был вполне приличный вид. Конечно, я не мог похвастаться мускулатурой спортсмена, но, тем не менее, имел хорошую физическую форму, а загар на моей коже от долгого пребывания на солнце выглядел как ее естественный цвет. И хотя я не рискнул бы сравнивать себя с Брэдом Питтом, личный жизненный опыт свидетельствовал о том, что я был вполне привлекательным для определенного типа женщин, что позволяло мне легко находить себе подходящую компанию, когда я вдруг начинал тосковать по нежной женской коже.

Затем меня начали мучить сомнения, какой именно прием пищи следует себе устроить — завтрак или обед. Стоя у кухонного шкафа, я переводил взгляд с банки с шоколадной пастой на банку с фабадой[4] и размышлял, чем же лучше попотчевать себя в это время суток, которое вполне подходило как для позднего завтрака, так и для раннего обеда. Наконец во мне победил лакомка и я, наклонившись над столом, стал с удовольствием намазывать шоколадную массу на ломтик батона, то и дело поглядывая на лежавший в центре стола небольшой зеленоватый колокол, рядом с которым все другие предметы казались банальными и никчемными.

Ровно в назначенное время раздался зуммер домофона, а двумя минутами позже в мою дверь громко постучали костяшками пальцев. Когда я открывал дверь, моя рука, по правде говоря, слегка дрожала, потому что я не виделся с профессором Кастильо уже много лет — почти с того самого дня, когда погиб мой отец. И хотя вчерашний телефонный разговор с профессором меня немного успокоил, я пока мог только догадываться, как он поведет себя со мной после столь длительного перерыва в нашем с ним общении.

Однако все эти сомнения терзали меня недолго — ровно столько времени, сколько мне понадобилось на то, чтобы открыть дверь.

Я увидел перед собой хорошо знакомую фигуру старого друга моего, ныне уже покойного, отца. Несмотря на то, что теперь профессор Кастильо показался мне не таким высоченным, как раньше, а волосы на его голове стали совершенно седыми, во всем остальном он был таким же, каким я видел его в последний раз много лет назад: небольшая бородка, добродушная улыбка и огромные голубые глаза за стеклами очков в роговой оправе. Я даже не сомневался, что под его неизменной широкой клетчатой рубашкой и пиджаком в крапинку, как и прежде, скрывались крепкие мускулы, которыми профессор мог похвастаться.

— Улисс! Как я рад снова видеть тебя! — воскликнул Кастильо, вовлекая меня в свои медвежьи объятия.

— Я тоже, проф, — еле выдавил я из себя. — Но если вы не прекратите так сильно меня сжимать, эта встреча может стать для меня последней.

Он от души рассмеялся, однако подержал меня в своих лапах еще несколько секунд, а затем слегка отстранил от себя и окинул мою фигуру пронзительным взглядом.

— Или ты сильно подрос, или я усох, — сказал он. — Ты уже не такой коротышка, каким был раньше!

— А что стало с вашими волосами, проф? Вы покрасили их, придав им платиновый оттенок, чтобы выглядеть более респектабельно? Если да, то должен вам сообщить, что ваши усилия были напрасными.

— Кто бы говорил! Ты, наверное, чтобы стать таким загорелым, потратил кучу денег на солярий и теперь сидишь на хлебе и воде, — парировал Кастильо.

Мы оба от души рассмеялись, радуясь тому, что снова встретились и что продолжаем отпускать в адрес друг друга язвительные шуточки, как будто со времени нашей последней встречи, после похорон моего отца, не прошло целых десять лет.

Мы разместились в гостиной и затем более часа рассказывали друг другу о своем житье-бытье. Я узнал от профессора, что ему надоело заниматься преподаванием, а потому он вышел на пенсию и теперь попеременно тешит себя занятиями в спортзале и работает, как он выразился, над «мудреным сочиненьицем», посвященным экономической экспансии королевства Арагон в четырнадцатом веке. Он не очень-то надеялся, что ему удастся опубликовать этот научный труд, но работал над ним с удовольствием.

Я поведал профессору о многочисленных местах, в которых мне довелось побывать, а также о том, чем я занимался в каждом из них. Когда дошла очередь до моего пребывания на Утиле, я вкратце рассказал о своей таинственной находке.

— Это то, что лежит у тебя на столе? — спросил Кастильо, махнув рукой в сторону округлого предмета, накрытого красным полотенцем.

Я кивнул.

— Ну и любишь же ты устраивать театр! — воскликнул профессор, насмешливо глядя на меня. — Что ж, давай посмотрим, что тут у нас есть, — добавил он. Однако стоило ему приподнять полотенце, как его лицо застыло от изумления.

— Ну, что скажете? — спросил я, выдержав паузу в целую минуту, но так и не дождавшись от Кастильо какой-либо реакции.

— Это колокол.

— Как замечательно, что вы наконец-то открыли мне глаза! А я-то думал, что это кларнет!

— Это колокол, — повторил профессор, не обращая внимания на мой выпад. — Бронзовый колокол.

— Тогда возникает вопрос, каким образом бронзовый колокол мог оказаться на дне Карибского моря. Мне, признаться, никогда не доводилось слышать, чтобы на коралловых рифах строили колокольни.

— А колокольни тут вообще ни при чем, — спокойно заметил Кастильо. — Это корабельный колокол.

— С каких это пор на кораблях стали использовать колокола? — удивился я.

— В наше время их уже почти не используют, а вот в старину на каждом судне на мостике имелся колокол.

Помолчав, профессор провел кончиками пальцев по зеленоватой поверхности моей находки и добавил:

— А этот колокол, судя по его форме и степени окисления, был отлит очень-очень давно. Хотелось бы установить, когда именно, однако сделать это будет весьма затруднительно.

— Может, следует оттолкнуться от надписи?

— Какой надписи? — встрепенулся Кастильо.

— Я имею в виду надпись на колоколе. Если бы вы не были таким близоруким, то увидели бы ее здесь, между этими двумя полосами. — Я показал пальцем на едва различимые полустертые буквы.

— И в самом деле! Если ты разрешишь мне взять колокол в университет, я смогу расшифровать эту надпись в течение нескольких дней, — взволнованно произнес профессор, хватая меня за руку.

— В этом нет необходимости.

— Как это нет необходимости? Это самый лучший способ узнать, откуда взялся этот колокол.

— Я хотел сказать, что нет необходимости тащить колокол в университет, потому что я уже снял копию с этой надписи.

— Каким образом? Тут ведь почти ничего не видно.

— А очень просто, — ответил я, забавляясь замешательством профессора, — с помощью карандаша и бумаги. — После этого я достал из своей сумки листок бумаги и протянул его профессору. На этом листке, полностью закрашенном обычным карандашом, были отчетливо видны два слова на латыни.

— Ты что, меня разыгрываешь? — перешел на шепот профессор, впившись глазами в листок.

— Вовсе нет, проф. Я сделал эту копию с надписи сегодня утром, однако я не понимаю, что означают эти два слова. Вы же знаете, что я не силен в латыни.

Профессор Кастильо заерзал на стуле, а затем посмотрел на меня поверх своих очков. Его взгляд показался мне слишком уж пристальным.

— Улисс, ты можешь мне поклясться, что это все не шутка?

Теперь уже я уставился на профессора, удивляясь его недоверчивости. По лбу Кастильо медленно стекала капелька пота, а его губы слегка подрагивали. Я еще никогда не видел его таким взволнованным.

— Улисс, на этом колоколе написано «MILITES TEMPLI»[5].

— Ну и что?

— Но ведь это невозможно!

— Как это невозможно, если на нем четко написаны именно эти слова?

— А ты уверен, что нашел его на коралловом рифе у берегов Гондураса?

— Ну конечно! — Меня уже начали раздражать сомнения профессора. — Доказательство лежит прямо перед вами, не так ли? — нервно спросил я, указывая обеими руками на колокол. — На нем до сих пор еще видны остатки коралла!

— Неужели ты не понимаешь, что это значит, Улисс?

— Нет, не понимаю. А еще мне непонятен ваш скептицизм. В тех местах когда-то очень давно затонуло судно, и я нашел его колокол. Там, на дне Карибского моря, лежат десятки затонувших кораблей. Вполне вероятно, что в том месте на дне можно найти гораздо более ценные предметы, и если я первый их обнаружу, то мне, пожалуй, удастся наконец распрощаться со своей бедностью.

— Улисс, дело не только в этом. Ты, я думаю, натолкнулся на нечто гораздо более важное и, возможно, сделал одно из самых значительных открытий в истории.

Слова профессора заставили меня надолго замолчать.

— Что вы имеете в виду, проф? — после паузы спросил я.

— А то, что «MILITES TEMPLI» являлось простонародным наименованием ордена бедных рыцарей Христа. Этот орден называли также орденом Храма Соломона, однако наиболее широко он известен как орден тамплиеров.

— Тогда получается, что затонувшее судно принадлежало тамплиерам. Ну и что из этого?

— То есть как это «что из этого»?! — возмущенно воскликнул профессор. — Ты что, совсем не разбираешься в истории?

— Я прекрасно знаю, кто такие тамплиеры! — насупившись, обиженно произнес я. — Однако мне непонятно, что невероятного может быть в том, что тамплиеры являлись хозяевами этого затонувшего судна.

— Невероятность заключается не в том, кто, а в том, когда. Тут я совершенно растерялся и, ничегошеньки не понимая, молча уставился на профессора.

— Улисс, орден Храма был создан в 1118 году с целью защиты паломников, прибывающих в Святую землю, и…

— Простите, а нельзя ли короче?.. — перебил я профессора, подняв, словно студент на лекции, руку.

Профессор Кастильо, недовольный тем, что его перебили, несколько секунд молчал, хлопая ресницами.

— Ну что ж, можно и короче, — наконец сказал он. — Орден Храма накопил такие богатства и приобрел такую огромную власть, что французский король Филипп IV и Папа Римский Климент V стали завидовать ему и сговорились отобрать у ордена Храма все имеющееся у него имущество. Они выдвинули против тамплиеров абсурдные обвинения в святотатстве, в результате чего все члены ордена подверглись преследованиям. Многих из них бросили в тюрьму, многих — убили. В общем, в сентябре 1307 года, — продолжал профессор, выделяя голосом произносимую им цифру, — в результате быстрых и жестоких действий врагов орден прекратил свое существование. А в 1312 году король заставил Папу Климента V официально распустить Орден рыцарей Храма, являвшийся самой крупной и самой могущественной организацией в период средневековья, в результате чего тот навсегда канул в Лету.

Профессор произнес свою последнюю фразу как эпитафию. Взглянув на меня и увидев, что его слова не произвели ожидаемого эффекта, он нахмурился.

— Улисс, ты меня удивляешь! Неужели тебе по-прежнему ничего не понятно? — воскликнул он, воздев руки. — Ты что, не помнишь, в каком году была открыта Америка?

— Конечно, помню! — сердито буркнул я. — Двенадцатого октября тысяча четыреста девяносто… Вот черт! Этого не может быть!

3

Я уже минут десять сидел, уставившись в меню ресторана, но ничего при этом не видел, и когда официант-китаец подошел к нашему столику во второй раз, я так и не прочитал ни единой строчки.

— Что вы будете заказывать? — спросил официант, в голосе которого чувствовалось легкое раздражение.

— Да, я… я возьму цыпленка в лимонном соке и что-нибудь попить… негазированную воду, — сказал я, держа в руках открытое меню, которое не удосужился прочитать. — А вы, профессор? — обратился я к своему спутнику.

— Я? Что я? — удивленно переспросил Кастильо, отрывая рассеянный взгляд от меню, которое он держал в руках вверх тормашками.

— Что вы возьмете на ужин, профессор? — спросил я, движением головы показывая на томящегося в нетерпении официанта.

— А-а, ужинать… Пожалуй, салат и воду…

Было очевидно, что наши мысли блуждают сейчас где-то совсем в ином месте. Если конкретно, то в семиэтажном здании, расположенном на другой стороне улицы. Минут десять назад мы с профессором решили спуститься в китайский ресторан, чтобы перекусить и попытаться оправиться от шока, который вызвало у нас столь неожиданное открытие. Однако нервное напряжение все никак не спадало, и мы почти не разговаривали с того самого момента, как вышли из моей квартиры. Наконец я не выдержал и первым заговорил на волнующую нас обоих тему.

— А может, кто-нибудь нашел этот колокол в шестнадцатом или семнадцатом веке и решил установить его на своем судне? — спросил я не очень уверенным тоном.

— Вряд ли. Колокол являлся для любого судна символом, и поэтому никто не стал бы вешать на мостике своего корабля случайно найденный колокол, — ответил профессор, сделав резкий жест, как будто хотел физически отодвинуть в сторону высказанные мной сомнения.

— А можно допустить, что кто-то отлил этот колокол двумя столетиями позже, но при этом запечатлел на нем название ордена? — не унимался я.

— А зачем? Я тебе уже говорил, что тамплиеров разогнали как организацию на основании судебного решения, в котором их обвинили в поклонении дьяволу и содомии. Думаешь, после всего этого кто-то стал бы использовать их имя на колоколе, который служил символом судна? Это все равно что в наше время переодеться в Усаму бен Ладена и отправиться гулять по Нью-Йорку.

— Да, вы правы. Я просто пытаюсь найти какие-нибудь слабые места в наших умозаключениях. Вы ведь и сами всего лишь четверть часа назад кричали: «Это невозможно! Это невозможно!» Прежде чем вскочить на стол и начать танцевать, я хочу убедиться, что мы ничего не упустили.

— Я тоже обо всем этом напряженно думаю с того самого момента, как ты показал мне колокол, — озабоченно произнес Кастильо, — и, как мне кажется, в данном случае мы не ошибаемся. Чем больше я размышляю, тем больше крепнет моя уверенность, что сделанное мною предположение — правильное.

— Допустим, мы и в самом деле не ошибаемся, — сказал я. — И какие шаги следует предпринимать в подобных случаях? Позвонить в редакцию одной из барселонских газет, обратиться в университет или же к издателям Книги рекордов Гиннесса?

— Пока что никуда не нужно звонить. Все, что у нас на данный момент есть, — это окислившийся колокол и твои голословные утверждения. Заяви мы сейчас об этом открытии — и нас тут же обвинят в фальсификации. В случае же, если нам кто-то поверит, тебе придется пожертвовать славой, связанной с этим открытием. Поверь мне, даже самый порядочный ученый ради подобной славы продал бы свою собственную мать.

— И что вы предлагаете? Никому ни о чем не говорить?

— Да, именно так. Нам следует поискать в архивах подробную информацию о тамплиерах, об их знаниях в области навигации, а также попытаться найти какое-нибудь подтверждение нашей гипотезы, — веско произнес профессор, — и лишь потом, когда мы соответствующим образом подготовимся, сообщить о своем открытии определенным научным кругам, которые так или иначе отреагируют на него.

— Замечательно. Но у меня есть совсем другое предложение. Нам ведь нужны доказательства, да?

— Ну конечно.

— Тогда почему бы нам не отправиться на Утилу и самим не раздобыть эти доказательства?

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что мы могли бы понырять немного в море и посмотреть, нет ли там еще чего-нибудь интересного. Я прекрасно помню, в каком именно месте находится риф, на котором покоился этот колокол, и ничто не мешает нам отправиться туда и немного пошарить по морскому дну. Может, нам удастся снова что-нибудь найти.

— Ты шутишь? — Кастильо бросил на меня недоверчивый взгляд. — Археологическая экспедиция подобной важности не может заключаться в том, чтобы «немного пошарить» по морскому дну, — она должна проводиться после подготовки всех соответствующих документов и под тщательным наблюдением высококвалифицированных специалистов. На такую подготовку уйдет несколько лет, а сами археологические раскопки потребуют еще больше времени.

— Понятно, — сказал я, потирая подбородок. — Но если археологические раскопки когда-нибудь все-таки начнутся, то кто их будет проводить? Боюсь, что не вы, а какая-нибудь организация с условным названием «Исследователи морских глубин». Вы сами только что признались, что конкуренция в сфере археологии жесточайшая. Неужели вы действительно думаете, что нам позволят хотя бы оказаться в списке тех, кто в перспективе может быть увенчан лаврами за данное открытие?

— По правде говоря, нам будет очень трудно попасть в число участников раскопок столь огромной важности, — вздохнув, ответил профессор и перевел взгляд на стоящие на столе тарелки. Мы с ним даже не заметили, как их сюда принесли. — Думаю, что нас рано или поздно попытаются оттеснить в сторону.

— И вас устраивает подобное положение дел? Вы и в самом деле согласны на такое?

— Ну, в общем-то, наибольшее значение имеет само открытие, а не то, кто его сделал, — сказал профессор, хотя и без особой уверенности. — Есть, безусловно, более квалифицированные специалисты, чем я, и они лучше меня выполнят эту работу.

— Вы это серьезно?

Нет. Откровенно говоря, нет. А впрочем, не знаю, — задумчиво произнес Кастильо. — Но, как бы там ни было, у нас нет ни средств, необходимых для экспедиции, ни соответствующих разрешений. Так что мы не сможем провернуть данное дело, как бы нам этого ни хотелось.

— Мы вдвоем, безусловно, не сможем, — согласился я с ним. — Однако я знаю человека, у которого имеются все необходимые средства. Что касается разрешений, то уж где-где, а в Гондурасе… В общем, там есть много способов заполучить нужные разрешения.

— И что же это за человек, который мог бы нам помочь?

— Его зовут Джон Хатч, он американец. Я познакомился с ним несколько лет назад, когда искал работу во Флориде. Самое интересное для нас заключается в том, что у него есть своя фирма, «Хатч Мэрин Эксплорейшнз», которая занимается поднятием затонувших в море судов.

— Так он, по-видимому, охотник за сокровищами, да? Привлекать к данному делу университет ты, похоже, не очень-то хочешь, а охотника за сокровищами — пожалуйста?

— А я и не собираюсь этого отрицать. Охотник за сокровищами, который владеет судном, оснащенным новейшим оборудованием для определения местонахождения затонувших кораблей, имеет возможность привлечь к работе немалое число высококвалифицированных специалистов в этой области и обладает в данной сфере деятельности более чем десятилетним опытом. Он, без всякого сомнения, на голову выше любого из своих конкурентов, и благодаря этому человеку мы сможем решить очень многие проблемы.

— А ты ему доверяешь?

— Конечно нет! Но мы, дабы гарантировать себе свою долю славы, подпишем с ним контракт. Единственным недостатком, — добавил я, уставившись на тарелочку с фисташками, — является то, что охотник за сокровищами, как вы его называете, руководствуется только одним мотивом — наживой. И поэтому я не очень уверен, что репутация и слава будут достаточными стимулами для того, чтобы мистер Хатч согласился поучаствовать в нашей маленькой авантюре. Так что вам, наверное, придется слегка пофантазировать и убедить его в том, что благодаря этому рифу мы сможем разжиться золотом и драгоценностями. Вы, конечно, сумеете состряпать историю, которая выглядела бы правдоподобно, и, используя свои научные лавры и седину, заинтересуете Хатча, который должен поверить, что игра стоит свеч.

Улыбнувшись, профессор поправил очки и с самодовольным видом откинулся на спинку стула.

— Дорогой Улисс, в этом, к счастью, не будет никакой необходимости.

— А можно узнать, почему? — спросил я, удивляясь самоуверенности Кастильо. — Такие типы, как Хатч, реагируют только на блеск золота.

— Друг мой, мне не придется ничего придумывать, ибо история, которую ты имеешь в виду, уже существует.

— В самом деле? И что же это за история?

— Как раз такая, какую ты просишь «состряпать» — о золоте и драгоценностях, покоящихся внутри кораллового рифа в трюме затонувшего судна, некогда принадлежавшего ордену Храма, — сказал профессор и, улыбнувшись еще шире, спросил: — Неужто ты никогда не слышал об исчезнувших сокровищах тамплиеров?

4

В тот вечер мне больше не удалось добиться от профессора Кастильо каких-либо объяснений. Распалив мое воображение упоминанием о сокровищах тамплиеров, он затем вдруг стал упорно уклоняться от интересующей меня темы и старался свести разговор к обычной ерунде. «Завтра утром у меня дома», — такова была его последняя фраза по поводу сокровищ тамплиеров. Почти не сомкнув ночью глаз из-за причуды заинтриговавшего меня профессора, я уже в девять часов утра стоял у двери его подъезда и, желая поквитаться с ним, немилосердно давил на кнопку домофона.

— Это ты, Улисс? — раздался слегка искаженный домофоном голос.

— Нет, это служба по уходу за беспомощными пенсионерами, — ответил я, умышленно изменив свой голос. — Нам стало известно, что в этом доме есть один такой.

— Ладно, входи.

Послышался зуммер, и я, толкнув рукой огромную железную дверь, вошел в подъезд.

Как и во многих других старых домах, темный подъезд был похож на подземный ход, помещением для консьержей служила каморка под лестницей, а видневшийся где-то в глубине подъезда лифт имел такой допотопный вид, что невольно возникало желание проигнорировать это достижение цивилизации и подняться на нужный этаж по лестнице.

Тем не менее, собрав все свое мужество, я вошел в лифт и, поскольку цифры на кнопках уже давно стерлись, нажал кнопку, соответствующую, как мне показалось, шестому этажу. Однако когда лифт остановился и его двери открылись, я понял, что ошибся, — в этом доме, по-видимому, кроме первого этажа, имелся еще и цокольный. Поднявшись еще на один этаж, я увидел облупленную деревянную дверь, возле которой висела небольшая табличка с надписью «ПРОФЕССОР ЭДУАРДО КАСТИЛЬО МЕРИДА». Я с силой надавил на кнопку звонка, предвкушая увидеть хозяина, одетого в халат и ругающего меня на чем свет стоит за то, что я разбудил его долгими назойливыми звонками. К моему разочарованию, профессор предстал передо мной в довольно бодром виде.

— Какие у тебя мешки под глазами! Ты что, плохо спал? — с издевкой спросил он, наверняка догадавшись, чем была вызвана моя бессонница.

— Нет, это у меня просто макияж такой.

Ничего больше не сказав друг другу, мы прошли в гостиную, и только тут мне пришло в голову, что я еще никогда не бывал у профессора Кастильо дома. Он бессчетное количество раз приезжал домой к моим родителям и даже ко мне, а вот я ни разу не навещал его. Внутреннее убранство профессорской квартиры полностью соответствовало расхожим представлениям о том, какой должна быть обстановка в жилище одинокого и уже ушедшего на пенсию преподавателя истории: старомодная мебель, на стенах — обои, наклеенные еще в те времена, когда только начали появляться цветные телевизоры, с высокого потолка свисает необычайно уродливая люстра. Однако главной отличительной чертой этого жилища являлось то, что оно было в буквальном смысле слова завалено книгами. Книги стояли на полках высоченных, аж до потолка, этажерок, в серванте, лежали стопками на столе, стульях и даже на полу. В общем, везде. Книги эти были различных типов и размеров, однако доминировали среди них фолианты традиционного формата, с твердой, покрытой кожей или материей обложкой, с внушительным переплетом и ни с чем не сравнимым запахом старой бумаги, который, как мне кажется, иногда несет в себе даже больше информации, чем слова, на этой бумаге напечатанные. А еще мне бросилась в глаза огромная — два на три метра — карта земных полушарий, вставленная в изящную рамку и занимающая большую часть стены. Для меня было очень странно видеть эту карту в жилище человека, который, насколько я знал, выходил из дому только в том случае, если в этом действительно возникала необходимость.

— Хочешь чем-нибудь перекусить? — спросил профессор, жестом приглашая меня присесть на одно из стоявших в гостиной кресел.

— Нет, спасибо. Перед тем как отправиться сюда, я позавтракал.

— Что ж, тогда давай сразу перейдем к делу, — предложил Кастильо, присаживаясь в другое кресло. — Ты ожидаешь, что я поведаю тебе легенду о сокровищах тамплиеров, так ведь? Не возражаешь, если мы сначала немного углубимся в историю?

— Ну, если по-другому никак не получается…

— Не переживай, я не стану тебя чрезмерно утомлять. — Положив руки на подлокотники кресла, профессор слегка прокашлялся и начал свой рассказ: — Видишь ли, Улисс, как я тебе уже говорил, орден бедных рыцарей Христа был основан в 1118 году французским рыцарем Гуго Пайенским с похвальной целью — защитить прибывающих в Святую землю паломников от шаек разбойников-мусульман, которые бесчинствовали на дорогах, ведущих к Иерусалиму. Орден этот был монашеским и одновременно военным, то есть в него входили монахи, которые, вместо того чтобы делать копии с рукописей или выращивать овощи, разъезжали по окрестностям Иерусалима на боевых конях, в кольчугах и с мечом на поясе. В те времена это было нечто совершенно новое. Орден получил всестороннюю поддержку со стороны католической церкви и приобрел немалый авторитет, который в последующие два столетия только рос.

— Одну секундочку, профессор, — перебил я своего собеседника. — Если эти люди были монахами, то как они могли носить оружие и убивать других людей, пусть даже и мусульман? Разве в Библии не написано «Не убий!» и все такое прочее?

— Ты задал весьма уместный вопрос. И в самом деле, поддержка, оказанная ордену тамплиеров со стороны Папы Римского, заставила теологов того времени изрядно поломать себе голову, дабы придумать обоснование, с какой это стати отряд воинственно настроенных монахов разъезжает с оружием в руках по Иудее и участвует в различных столкновениях. Однако католическая церковь, к тому моменту уже изрядно поднаторевшая в решении многочисленных скандальных вопросов, дала-таки теоретическое обоснование этому явлению. Так, в распространенном чуть позже трактате «De laudibus novae militiae»[6] заявлялось, что, хотя в идеале не следует проливать человеческую кровь, в том числе и кровь нехристиан, однако если от этих самых нехристиан приходится защищаться, то не будет грехом поднять на них свой меч во имя Христа. Как бы там ни было, остается только удивляться, каким образом орден тамплиеров сумел добиться для себя такой громкой славы уже в первые десять лет своего существования, ибо в этот период его численность, а следовательно, и количество рыцарей, которых он мог выставить для охраны дорог, ведущих в Иерусалим, составляла всего лишь девять человек.

— Всего лишь девять?..

— Да, именно так. Более того, известно, что эти девять человек не очень-то часто выезжали за пределы Иерусалима и предпочитали находиться под защитой его стен. После того как они дали обет целомудрия и бедности и поклялись в верности христианскому королю Иерусалима Балдуину II, этот правитель дал им разрешение разместить свою, выражаясь современным языком, штаб-квартиру возле храма Соломона, а точнее говоря, возле руин этого храма. Именно там они обычно и находились, а потому их и стали называть тамплиерами[7], то есть храмовниками. Итак, как я тебе уже говорил, в течение первых лет существования своего ордена тамплиеры не очень-то перегружали себя оказанием помощи беззащитным паломникам. Зато, если верить ходившим в те времена слухам, они самым активным образом занялись археологическими раскопками в развалинах храма Соломона, древнейшего иудейского храма. Согласно легенде, здесь когда-то были спрятаны важнейшие реликвии иудеев: мифический золотой семиствольный светильник, называемый «Менора», Стол Соломона и знаменитый Ковчег Завета.

— И они нашли эти реликвии? — спросил я, слегка наклонившись вперед.

— Об этом никаких конкретных сведений нет, — ответил профессор. — Я ведь тебе уже говорил, что это всего лишь слухи и легенды. Однако определенные подозрения вызывает тот факт, что несколько лет спустя Гуго Пайенский в сопровождении нескольких рыцарей тайно отправился в Париж и привез туда таинственный ящик внушительных размеров. После этой поездки в обществе начался, выражаясь современным языком, бум, и вскоре орден превратился в самую влиятельную организацию средневековья, превосходившую по своему могуществу и богатству любое европейское государство той эпохи.

— Но как могло получиться, что группа из девяти монахов-воинов, давших обет бедности, переросла, как вы говорите, во влиятельнейшую и могущественнейшую организацию? Я этого не понимаю.

— Ну, это является частью той тайны, которая всегда окружала тамплиеров. Так вот, некоторые исследователи высказывали предположение, что существовало только одно место, в котором тамплиеры могли раздобыть все то золото и серебро, которое было необходимо им для финансирования деятельности ордена, и место это — Америка.

— Значит, все это правда! И у нас есть тому доказательство!

— Не надо спешить, мой юный дилетант, — возразил профессор, со скептическим видом качая головой. — Предмет, который ты нашел, еще не доказательство. Я допускаю, что наше предположение верно и найденный тобой колокол можно считать подтверждением того факта, что тамплиеры и в самом деле доплывали до берегов Америки. Однако пока еще рано делать вывод о том, что источником их богатства являлся вывоз золота и серебра оттуда. — Профессор усмехнулся, как будто о чем-то вспомнил, и продолжил: — Кроме того, я искренне полагаю, что тамплиеры не очень-то нуждались в подобной деятельности, поскольку они и так зарабатывали огромные суммы денег, выступая в роли банкиров международного масштаба.

— А-а, понятно. Если они создали свой банк… тогда это все проясняет.

— Ну, это был, в общем-то, не совсем банк. Дело в том, что, благодаря пожертвованиям наиболее набожных королей и вообще знати, тамплиеры постепенно стали владельцами усадеб и крепостей почти по всей Европе и, пользуясь этим, ввели понятие векселя, по которому можно было получить деньги в любой из принадлежавших им крепостей. Это означало, что если торговец или дворянин желал отправиться, например, из Бургоса в Милан, то ему не нужно было брать с собой все необходимые для путешествия деньги, которые, кстати, у него могли отнять по дороге какие-нибудь грабители. Вместо этого предпринявший вояж аристократ передавал определенную сумму тамплиерам, а они выдавали ему взамен документ, по которому он мог, прибыв к месту назначения, получить свои денежки назад. Таким образом, обогащаясь за счет многочисленных пожертвований и успешно занимаясь экономической деятельностью, орден тамплиеров превратился в своего рода транснациональную корпорацию, обладавшую огромными ресурсами и не менее огромным влиянием. Дело дошло даже до того, что у них стали брать взаймы короли и другие правители, и, как ни парадоксально, именно это и стало одной из причин уничтожения ордена храмовников.

— А нельзя ли объяснить поподробнее? — спросил я, все больше и больше увлекаясь данной темой.

— Случилось так, что в 1291 году крепость Сен-Жан д’Акр — последний оплот христианства в Святой земле — захватили мусульмане, в результате чего был нанесен серьезный удар по престижу ордена тамплиеров, а значит, исчез сам смысл его существования как организации, оберегающей Святую землю и охраняющей прибывающих туда паломников. Лишившись своей репутации непобедимых защитников христианства, тамплиеры вскоре утратили и благосклонное отношение к себе со стороны духовенства и дворянства европейских стран. От прежнего ордена бедных рыцарей Христа осталось одно лишь название, поскольку они уже практически не участвовали в сражениях, как подобает рыцарям, и, конечно, давно перестали быть бедными. Огромные богатства, которые тамплиеры скопили за два века успешной экономической деятельности, вызывали зависть у многих монарших особ, в том числе и у французского короля Филиппа IV, прозванного Красивым. Филипп был амбициозным монархом, который ради достижения своих целей не останавливался ни перед чем. Известно, что король испытывал серьезные финансовые затруднения и, по всей видимости, с нескрываемой завистью смотрел из окон своего дворца на расположенную поблизости главную резиденцию ордена тамплиеров — своего рода средневековый Форт-Кнокс, в котором хранились сокровища ордена, главным образом золото и драгоценные камни.

— Дальше можете не продолжать. Мне все понятно: этот французский король сговорился с Папой Римским хорошенько «потрясти» орден тамплиеров.

— Да, именно так. — Кивнув мне, профессор продолжил: — Четырнадцатого сентября 1307 года, выдвинув сфабрикованные обвинения, Филипп IV приказал схватить всех членов ордена, включая верховного магистра Жака де Моле. Многочисленные владения тамплиеров во Франции были конфискованы, а укрепленная главная резиденция ордена взята штурмом. Филипп был уверен, что в подвалах этой резиденции хранится золото тамплиеров.

— А его там не оказалось?..

— Единственное, что ожидало Филиппа, так это большой и неприятный сюрприз. Хотя солдаты короля обшарили все помещения резиденции снизу доверху, им не удалось найти там ни одного сантима[8].

— И куда же подевалось золото тамплиеров?

— Этого не знает никто. Оно попросту исчезло, — ответил профессор, сопроводив последнее слово жестом, который делает фокусник, когда показывает публике пустой цилиндр, из которого внезапно исчез только что находившийся там кролик.

Я задумался над рассказом Кастильо, рассеянно блуждая взглядом по стоящим на этажерках книгам, а затем, когда мне удалось навести в своих мыслях относительный порядок, снова обратился к своему собеседнику.

— Откровенно говоря, профессор, — с невеселым видом произнес я, — хотя только что услышанная мною история звучит впечатляюще, я не вижу никакой связи между исчезнувший золотом тамплиеров и нашим маленьким бронзовым колоколом. Мне, в общем-то, не верится, что подобными жиденькими аргументами мы сможем убедить Хатча.

Кастильо пристально посмотрел на меня, и по его взгляду я понял, что он ожидал услышать именно эти слова.

— Дело в том, Улисс, — сказал он, устраиваясь в кресле поудобнее, — что данная история на этом не заканчивается.

— И вы еще обвиняли меня в том, что я люблю устраивать спектакль! — с деланным возмущением воскликнул я. — Может, вы наконец расскажете мне все сразу или так и будете цедить по капельке все утро?

Кастильо, явно довольный тем, что ему удалось разозлить меня, тихонько рассмеялся, а затем продолжил свой рассказ:

— После того как все тамплиеры во Франции были арестованы, король приказал пытать их, надеясь, что кто-нибудь из рыцарей не выдержит истязаний и расскажет о местонахождении сокровищ ордена. Однако, несмотря на жуткие пытки, которым подвергли тамплиеров, все они упорно молчали — то ли в силу своей безграничной преданности ордену, то ли просто потому, что у них действительно не было сведений о том, где спрятаны сокровища. — Профессор сделал паузу, а потом, сняв очки и начав протирать стекла платком, добавил: — Да, они все упорно молчали. Все, кроме одного.

— Мне кажется, вы прочитали слишком много исторических детективных романов, профессор, — с иронией произнес я. — А еще этими своими паузами вы действуете мне на нервы.

— Я скоро закончу, очень скоро. Однако позволь мне насладиться этим моментом, он мне очень нравится, — улыбнувшись, признался Кастильо.

Решив, что спорить со стариком бесполезно, я откинулся на спинку кресла и жестом показал профессору, что он может поступать так, как ему вздумается.

— Видишь ли, — сказал профессор, поднимаясь с кресла и подходя к окну, — один из тамплиеров — его звали Жан де Шалон, — не выдержав пыток, признался, что за день до массовых арестов его товарищей он видел, как из главной резиденции ордена были вывезены все сокровища, хранившиеся в подвалах. По словам этого человека, пятьдесят рыцарей-тамплиеров доставили их из Парижа в расположенный на западном побережье Франции порт Ла-Рошель, который находился под контролем тамплиеров. Там эти сокровища вроде бы были погружены на восемнадцать судов, чуть позже вышедших в неизвестном направлении… — Сделав очередную паузу и бросив рассеянный взгляд на улицу, профессор добавил: — Больше никто никогда не слышал ни об этой флотилии, ни о сокровищах, которые она куда-то увезла.

Я целую минуту размышлял над тем, что только что рассказал Кастильо, а затем робко спросил:

— И вы подозреваете, что колокол, который я нашел возле берегов Утилы, когда-то находился на одном из судов этой флотилии?

— Я не подозреваю, Улисс, — заявил профессор, отвернувшись от окна и пронзительно посмотрев на меня. — Я в этом абсолютно уверен.

5

— Ну что ж, приманку мы ему забросили, — сказал я, щелкнув мышью на кнопке «Отправить». — Теперь нам остается только ждать, как он отреагирует.

— А может, нам лучше было бы связаться с ним по телефону? — спросил профессор, упираясь в стол обеими руками.

— Нет, не думаю. Такого человека, как Джон Хатч, не очень-то просто разыскать даже с помощью телефона, а еще сложнее растолковать ему по телефону всю эту, честно говоря, не слишком правдоподобную историю. Я уверен, что он ежедневно просматривает свою электронную почту, а то, о чем мы ему написали, наверняка вызовет у него интерес.

— Надеюсь, что именно так все и будет.

Мы еще час назад перешли из гостиной профессора в его кабинет, который, к моему огромному удивлению, оказался довольно просторным и современно обставленным. Здесь имелся плоский жидкокристаллический телевизор, висевший на стене, как картина, а также внушительных размеров стол, на котором размещался полный комплект оргтехники: компьютер с плоским монитором, сканер и принтер.

— Вот это да, проф! — восхищенно воскликнул я. — Вы преподносите мне сюрприз за сюрпризом. Никогда бы не подумал, что вы являетесь приверженцем новейших технологий.

— Ну, у каждого человека есть свои маленькие слабости, — с самодовольным видом ответил профессор. — Но ты никому об этом не говори: мне ведь нужно поддерживать репутацию старомодного профессора…

Ближайшие несколько часов нам с Кастильо нечем было заняться. Учитывая разницу во времени между Испанией и Флоридой, ответ Хатча следовало ожидать не раньше середины дня, и поэтому, решив удовлетворить гложущее меня любопытство, я стал подробно расспрашивать профессора о тамплиерах и их легендарных сокровищах.

— Профессор, а почему вы так уверены, что найденный мною колокол когда-то находился на одном из судов, перевозивших сокровища рыцарей-храмовников? Может, он был на каком-нибудь другом их судне, приплывшем в те воды совсем в иное время, а позже затонувшем?

— Конечно, такой вариант развития событий возможен, — ответил Кастильо, — но, по-моему, маловероятен. Несмотря на мою абсолютную уверенность в том, что картографы ордена знали о существовании Америки, я сомневаюсь относительно путешествий тамплиеров за океан. Вряд ли их суда часто курсировали между Старым и Новым Светом. Если бы они стали сновать туда-сюда, об их странствованиях все равно стало бы известно: или кто-нибудь из их же моряков проболтался бы, или их корабли рано или поздно натолкнулись бы на какое-нибудь английское, испанское или португальское судно…

Подойдя к встроенному мини-бару и выдержав паузу, профессор продолжил:

— Кроме того, маршрут, по которому им пришлось бы двигаться, чтобы попасть в Америку, используя океанские течения, пролегал бы мимо Канарских островов, ибо сюда они вынуждены были бы подходить, чтобы пополнить свои запасы пищи и питьевой воды. Частое появление там судов тамплиеров, направляющихся неизвестно куда, неизбежно вызвало бы подозрения. Поскольку ученые не имеют абсолютно никакой информации ни о трансатлантических путешествиях тамплиеров, ни хотя бы о том, доплывали ли их корабли до Канарских островов, было бы вполне логичным предположить, что рыцари ордена пересекали океан очень и очень редко. К тому же не следует забывать, что подобные путешествия в те времена были сопряжены с огромным риском.

— Признаться, больше всего меня удивляет, профессор, ваша уверенность в том, что в начале четырнадцатого века европейцам — пусть даже далеко не всем — было уже известно о существовании Америки.

— На самом деле в Европе узнали об этом намного раньше, — ответил Кастильо и, указав на бутылки с ликером, спросил: — Хочешь чего-нибудь выпить?

— Нет, спасибо. — Я отрицательно покачал головой. — А что значит «намного раньше»?

— Хм… Трудно сказать… Наверное, об Америке стало известно во времена финикийцев, а может, и еще раньше.

— Да как же в те времена можно было пересечь Атлантический океан?! И почему не осталось никаких подтверждений, что подобные путешествия и в самом деле совершались еще в далекой древности?

Профессор усмехнулся.

— Улисс, гораздо правильнее было бы поставить совсем другой вопрос: почему на протяжении трех тысяч лет известной нам истории человеческой цивилизации никто — хотя бы совершенно случайно! — не обнаружил огромный массив суши, который пересекал всю планету, почти от полюса до полюса? Если бросить закупоренную пустую бутылку в море возле Канарских островов, то через пару месяцев она, скорее всего, окажется где-нибудь у американских берегов. А древние финикийцы, между прочим, были гораздо более искусными мореплавателями, чем пустая бутылка… Кстати, — оживился Кастильо, который как будто о чем-то вспомнил, — я тебе сейчас кое-что покажу.

Профессор вышел из кабинета, и я услышал, как он начал лихорадочно рыться в своих книгах. Наконец раздалось победоносное восклицание «Эврика!» и Кастильо вернулся в кабинет, держа в руках уже открытую на какой-то странице пыльную книгу.

— Вот! — торжествующе сказал профессор. — Это записанный Геродотом рассказ о том, как египетский фараон Нехо II в 608 году до нашей эры отправил финикийских мореплавателей в экспедицию, поручив им узнать, что находится за дальними пределами Красного моря, которое в те времена называли Эритрейским. Здесь написано так: «…повелел он финикийцам, чтобы на судах своих отправились они в путешествие и чтобы вернулись в море Средиземное со стороны Геркулесовых столпов, и по морю этому прибыли обратно в Египет. И выплыли финикийцы в море Эритрейское, и направились в сторону юга. Во время путешествия своего высаживались они, когда наступала осень, в каком-нибудь месте на побережье Ливии…» В те времена Африку называли Ливией, — пояснил профессор и продолжил читать: — «и засевали там землю, и ждали урожай. Собрав же урожай, плыли они дальше. Так прошло два года, и на третий год проплыли они мимо Геркулесовых столпов и вернулись в Египет». — Профессор с самодовольным видом посмотрел на меня: — Ну, что скажешь?

— Никогда бы не подумал, что за шестьсот лет до нашей эры уже вошли в моду морские круизы.

— Но это еще не все! — проигнорировав мои слова, увлеченно произнес Кастильо. — В девятнадцатом веке на территории бразильского штата Параиба, который примыкает к побережью Атлантического океана, на скале была обнаружена надпись, высеченная людьми, спасшимися после кораблекрушения. Их судно отправилось в путешествие с побережья Красного моря, обогнуло мыс Доброй Надежды, а затем, двигаясь на север вдоль западного побережья Африки, попало в сильные морские течения, которые отнесли его к какому-то неизвестному берегу. — Кастильо по привычке сделал одну из столь любимых им пауз, а затем с пафосом объявил: — Эта надпись была начертана финикийскими буквами!

— Понятно, — сказал я, хотя и без особого энтузиазма.

— Ты, похоже, мне все еще не веришь, — усмехнулся профессор, почувствовав мой скептицизм. — Путешествие через Атлантику, если мореплавателям удается отыскать нужные течения и если повезет с ветрами, не такое уж и сложное мероприятие, как может показаться на первый взгляд. В наше время подобное путешествие удавалось совершать даже на гребных лодках и досках для виндсерфинга. Еще много лет назад небезызвестный Тур Хейердал совершил путешествие из Африки в Южную Америку на корабле, построенном по образцу древнеегипетских судов, и тем самым подтвердил, что, с технической точки зрения, совершить подобный вояж было вполне возможно даже в те далекие времена.

— Да, — кивнул я, — однако господин Хейердал точно знал, куда он направляется, а жители так называемого Старого Света, как мне известно, вплоть до шестнадцатого века были убеждены, что Атлантика — это огромный океан, простирающийся аж до берегов Китая и населенный ужасными морскими чудовищами, которые пожирают суда, отплывшие слишком далеко от берега.

— А знаешь, кто сочинял все эти небылицы?

— Понятия не имею.

— Финикийцы, Улисс. Да-да, именно они.

— И зачем финикийцам понадобилось выдумывать столь ужасные истории?

— Все очень просто: они руководствовались вторым из древнейших мотивов, определяющих человеческое поведение, — алчностью. В те времена финикийцы были самыми лучшими мореплавателями и купцами. Имеются достоверные сведения, что они возили для обмена товары в такие отдаленные регионы, как Индия, Западная Африка и Исландия. Поэтому было бы вполне логично предположить, что финикийцы пытались сохранить в секрете те маршруты, которые они использовали для совершения своих путешествий, а потому и рассказывали байки о страшных морских чудовищах и прочих ужасах всем тем, у кого могло возникнуть желание узнать, что же находится к западу от Гибралтарского пролива. В известной мере сам факт, что подобные небылицы так долго — в течение аж двух тысяч лет! — были в ходу, наталкивает на мысль, что кто-то был невероятно заинтересован в их распространении.

— Уж не хотите ли вы сказать, что существовал некий финикийско-тамплиерский заговор?.. Я, конечно, очень уважаю вас, профессор, но не слишком ли вы увлекаетесь подобными фантазиями?

— А ты сам подумай, — со всей серьезностью произнес Кастильо и пристально посмотрел на меня. — Финикийцы, а может, какие-нибудь еще более древние, чем они, мореплаватели, открывают Америку и, решив сохранить свое открытие в тайне, запугивают всякими россказнями тех, кто пытается выяснить, куда же это они то и дело плавают. Со временем их измышления становятся устойчивой частью общественного сознания, что, в общем-то, неудивительно. Однако несколькими столетиями позже рыцари ордена Храма находят в Сирии или Палестине какие-нибудь древние документы, в которых описывается маршрут, по которому можно попасть на далекий и неведомый континент, используя определенные морские течения и благоприятные ветры. Тамплиеры решают посмотреть, куда же ведет этот маршрут, и…

— И что?..

— Ну как это что? Они открывают Америку! А точнее говоря, открывают ее уже во второй раз. Затем, исходя из каких-то своих соображений и зная о существующих в ту эпоху страхах перед Атлантическим океаном, рыцари-храмовники решают сохранить столь важное открытие в тайне. Им удается скрывать тайну до тех самых пор, пока на сцене мировой истории не появляется наш дорогой Христофор Колумб, который совершает свой триумфальный выход на сцену истории. — Усмехнувшись, профессор скрестил на груди руки и воскликнул: — И тайны больше нет!

— Надеюсь, вы простите меня за то, что я попытаюсь выступить в роли «адвоката дьявола», — сказал я, упираясь ладонями в свои колени, — но все, что вы поведали, звучит не очень убедительно. Если бы вы сейчас были прокурором, выступающим в зале суда, то обвиняемого тут же отпустили бы на все четыре стороны из-за отсутствия доказательств.

— Тебе нужны доказательства? — с вызывающим видом спросил Кастильо. — А ты поверил бы мне, если бы я убедительно продемонстрировал, что Колумб вовсе не был первооткрывателем Америки, что он заполучил эти лавры благодаря тому, что ему стала известна информация, раздобытая в свое время тамплиерами?

— Если бы вы мне это продемонстрировали, то я, без всякого сомнения, уверовал бы в истинность ваших утверждений, — не скрывая иронии, заявил я.

— Что ж, это будет лучше, чем просто вышвырнуть тебя из моего дома за тупость и упрямство! — Профессор Кастильо ткнул в мою сторону указательным пальцем. — Итак, я тебе уже объяснял, — в его голосе зазвучали торжественные нотки, — что орден бедных рыцарей Христа был распущен благодаря усилиям короля Франции Филиппа IV и Папы Римского Климента V. Последнего верховного магистра ордена, Жака де Моле, сожгли на костре восемнадцатого марта 1314 года. Тамплиеры были либо брошены в темницы, либо сожжены на костре, владения ордена конфискованы, а их знаменитые сокровища, словно по мановению волшебной палочки, исчезли. Казалось бы, на этом все и закончилось… Но не тут-то было! Дело в том, что за пределами Франции — в других странах Европы — далеко не все тамплиеры подверглись гонениям. Более того, в Португалии тамплиеров-беженцев приняли с распростертыми объятиями. В этой стране, используя хитрый маневр, их замаскировали под видом нового ордена, созданного самими же тамплиерами с благословения короля Португалии и получившего название «Орден Христа». Тамплиеры, безусловно, были честными людьми, а потому и не очень изобретательными в вопросе выбора названия для своей новой организации.

Профессор стал мерить шагами свой кабинет, глядя куда-то в пустоту, как будто он сейчас находился не у себя дома, а в университете и читал при этом лекцию студентам исторического факультета.

— Данный орден, — продолжал он, — стал хранителем всех тамплиерских архивов, в том числе географических и навигационных карт. Однако наличие всех этих материалов держалось в строжайшей тайне в течение почти ста лет, и лишь в начале пятнадцатого века руководители ордена Христа стали частично раскрывать свои знания в области навигации ближайшим соратникам португальского принца Генриха Мореплавателя, при котором начался период беспрецедентного расцвета мореходного дела. Португальцы достигали отдаленных точек африканского побережья, в результате чего были основаны ставшие впоследствии процветающими колонии на островах Мадейра и Азорских. Однако, как ни странно, португальцы никогда не плавали западнее и юго-западнее островов Зеленого Мыса, хотя, стоило им воспользоваться соответствующими пассатами, — и они оказались бы у берегов Бразилии. — Профессор указал рукой куда-то вдаль. — Столь странное поведение было, без сомнения, результатом договора, заключенного между орденом Христа и принцем Генрихом Мореплавателем. Орден добился покровительства со стороны королевского двора в обмен на знания, да и то весьма ограниченные, потому что, само собой разумеется, тамплиеры отнюдь не горели желанием, чтобы кто-то, кроме них, смог бы добраться до Америки. В качестве аргумента я могу сослаться на тот факт, что у всех португальских судов, плывущих западнее мыса Бохадор, что на Канарских островах, на парусах в качестве опознавательного знака должен был использоваться тамплиерский крест…

— Вы хотите сказать, — перебил я профессора, — что огромный красный крест, фигурирующий на всех изображениях кораблей Колумба, был тамплиерским крестом?

— Да, именно так.

— Только не говорите мне сейчас, что Колумб был тамплиером.

— Ты дашь мне возможность договорить до конца или нет? — раздраженно спросил профессор, выгибая бровь дугой.

— Ну конечно, проф, — ответил я, улыбаясь. — Прошу вас, продолжайте.

— А о чем я говорил?.. — спросил Кастильо, уставившись в потолок. — Ах да, я говорил, что тамплиеры, используя созданный ими орден Христа в качестве ширмы, контролировали движение судов по Атлантическому океану. А теперь мы отвлечемся на некоторое время от тамплиеров и вспомним об одной интересной истории, произошедшей в середине пятнадцатого века. Тогда после некоего таинственного кораблекрушения на берег португальской провинции Алгарве был выброшен оборванный моряк, который, будучи амбициозным, пронырливым человеком, очень хорошо разбирающимся в людях, сумел менее чем через три года добиться руки Фелипы Мониш Перештрелу, девушки благородного происхождения. Она была дочерью португальского мореплавателя Бартоломеу Перештрелу, глубоко религиозного человека, тесно связанного с орденом Христа. Вышеупомянутый моряк, сумевший выжить после кораблекрушения (кстати, никому из ученых так и не удалось найти какую-либо достоверную информацию о его настоящем имени, религиозной принадлежности, а также о том, откуда он родом), устроился на службу к генуэзским купцам и приобрел огромный опыт мореплавания. Ему довелось побывать даже в таких отдаленных местах, как побережье Гвинеи. Однако самый настоящий подарок этот баловень судьбы получил, роясь в личном сундуке своей недавно скончавшейся супруги. Среди доставшихся ей когда-то по наследству вещей он нашел странные навигационные карты, на которых были обозначены неизвестные ему участки суши, находившиеся, как было написано на этих картах, «в 750 лигах на запад от острова Иерро». Человека этого, — продолжал профессор, соединив кончики пальцев, — как ты уже, наверное, догадался, звали Христофор Колумб.

— Получается, что… — Я был настолько ошеломлен услышанным, что едва мог говорить. — Значит, вы утверждаете, что Колумб сумел доплыть до Америки только потому… что у него была карта с обозначением соответствующего маршрута?..

— Не просто карта, а карта с множеством заметок и пояснений по поводу расстояний, морских течений, ветров и времени пути. Однако, к его несчастью, эти записи были закодированы, и, по всей видимости, именно поэтому Колумб совершил во время своего первого морского путешествия несколько труднообъяснимых ошибок. В частности, Христофор Колумб спутал испанские мили с арабскими, в результате чего сделал ошибочный прогноз относительно того, сколько дней займет пересечение Атлантического океана. Данный просчет едва не закончился для него плачевно, потому что, как тебе наверняка известно, на его судне «Санта-Мария» вспыхнул мятеж.

— Что-то мне не очень во все это верится… — откровенно признался я.

— А я советую тебе в это поверить, потому что данная информация — достоверная. Тебе нужно всего лишь прочитать грамоту, которую в 1492 году, за три с половиной месяца до первого путешествия Колумба через Атлантический океан, подписали король и королева Испании. В этом документе Колумб упоминается не иначе как «адмирал и вице-король островов и материков, которые он открыл». Обрати внимание, что в этой формулировке говорится об островах и материках, которые он открыл, а не которые он откроет.

Профессор замолчал, словно ожидая моей реакции на его рассказ. Однако я тоже молчал: мои мысли лихорадочно кружились вокруг всего, что мне довелось сейчас услышать.

— Просто не знаю, что и сказать… — наконец промямлил я. — Ничего более удивительного я в своей жизни не слышал.

— Ну так как, теперь ты веришь в то, о чем я тебе перед этим говорил?

— Вы ведь знаете, что я — неисправимый скептик, однако во всем, что касается данной темы, я полагаюсь на ваши знания.

— Вот так-то лучше, — сказал Кастильо, удовлетворенно кивнув. — А теперь давай спустимся в бар и выпьем пива, а то у меня от этих долгих разговоров в горле пересохло.


За пивом последовал аперитив, а за ним — обед и кофе, так что мы вернулись в квартиру профессора лишь в пятом часу. К тому моменту Кастильо успел сообщить мне еще очень много сведений об «альтернативной истории», не нашедшей никакого отражения в школьных учебниках. Он, в частности, рассказал, что в Америке до сих пор время от времени находят египетские амулеты, карфагенские монеты и финикийские орудия труда. Однако американские исследователи доказали, что некоторые из этих предметов уже в наше время были перевезены из Старого Света в Новый, где их закопали в землю, чтобы какой-нибудь археолог-любитель сделал «случайное» открытие. Поэтому ко всем подобным «находкам» стали относиться как к очередному обману — даже к тем, которые были весьма правдоподобными.

А еще мы с профессором очень долго и пространно говорили о Христофоре Колумбе.

— Интересен тот факт, — разглагольствовал Кастильо, — что до сего момента не имеется сколько-нибудь достоверной информации о том, откуда он, собственно говоря, взялся. Официальная версия гласит, что Колумб был генуэзским моряком, сыном торговца тканями и что во время одного из торговых путешествий, когда он плыл вдоль португальских берегов, его корабль был атакован пиратами, в результате чего этот баловень судьбы и оказался на берегу португальской провинции Алгарве. Однако совсем недавно было доказано, что единственный документ, в котором Колумб заявляет, что он генуэзец, — это всего лишь грубая подделка, вследствие чего версия о его генуэзском происхождении, образно говоря, трещит по швам. К тому же известно, что Колумб ни разу не написал ни одного слова по-итальянски — даже в своей переписке с генуэзскими банкирами, у которых он просил денег. По моему мнению, более правдоподобной является та версия, — продолжал профессор, — согласно которой Колумб был сыном каталонских купцов или купцов с Мальорки еврейского происхождения, и именно поэтому он скрывал свое прошлое, в том числе и от собственных детей. Ты ведь знаешь, что в те времена, — недовольно поморщившись, произнес профессор, — быть евреем означало рисковать своим здоровьем.

Вернувшись в квартиру профессора, мы прошли прямиком в его кабинет и тут же увидели, что в нижнем углу монитора компьютера мигает иконка в виде конверта, означающая, что по электронной почте пришло письмо.

6

— А что, по-вашему, он должен был нам ответить? Это самый лучший ответ, который он мог дать, — сказал я, глядя на заметно приунывшего профессора.

— Ехать во Флориду только ради того, чтобы обсудить наше предложение… По правде говоря, я не ожидал, что дело примет такой оборот.

— А что, вы обременены какими-то другими делами? Может, носки надо постирать или аквариум почистить?..

— Проблема совсем не в этом, — пробормотал Кастильо. — Проблема заключается в том, что… что я не очень люблю летать на самолете.

— Вы хотите сказать, что боитесь летать на самолете?

— Не просто боюсь, Улисс, а панически боюсь, — признался Кастильо, и я заметил, что его пальцы стали нервно подрагивать.

— Но тут уж ничего не поделаешь, — безжалостно сказал я. — Чтобы убедить Хатча, нам необходимо лететь к нему во Флориду. И главным нашим козырем являетесь вы — специалист по средневековой истории.

— Да, но… — неуверенно произнес профессор и замолчал, видимо пытаясь придумать какую-нибудь отговорку.

— Вы должны принять волевое решение, проф. Я прямо сейчас забронирую авиабилеты через Интернет, и не пройдет и недели, как мы с вами встретимся с охотником за сокровищами. А до того времени мы постараемся собрать побольше информации о тамплиерах и об их исчезнувших богатствах. Нам следует убедить Хатча, что мы с вами не какие-нибудь полоумные фантазеры, и для этого представить ему, кроме колокола, еще и множество других подтверждений, что внутри этого рифа находится нечто ценное. Главное, чтобы Хатч поверил нам и решился потратить свои деньги и свое время на поиски этого «нечто».


Через пять дней мы приземлились в международном аэропорту Майами. В течение всего перелета профессор пичкал себя всевозможными успокоительными средствами, а затем бродил по проходу между сиденьями с радостно-придурковатым выражением на лице. Как мы и договорились по телефону с Хатчем, в аэропорт за нами приехал желтый пикап, принадлежащий компании «Хатч Мэрин Эксплорейшнз». Познакомившись с водителем и положив свой багаж в кузов, мы сели в кабину, и пикап помчался в направлении островов Флорида-Кис, на одном из которых находился главный офис Хатча.

Мы пересекли остров Ки-Ларго и поехали по самому длинному в мире шоссе, построенному на сваях над водой. Двумя часами позже мы прибыли в туристическую зону городка Ки-Уэст — самого южного населенного пункта Соединенных Штатов. Городок состоял главным образом из обсаженных тропическими растениями аккуратных деревянных домов со звездно-полосатым флагом у крыльца и с висевшими повсюду табличками, предлагающими морские прогулки на катере, подводное плавание и ловлю рыбы в открытом море.

Водитель доставил нас к маленькой гостинице, расположенной на окраине городка, и предупредил, что заедет за нами в пять. У нас оставалось достаточно времени для того, чтобы привести себя в порядок, перекусить и с помощью крепкого кофе окончательно вывести профессора из полусонного состояния.


Точно в назначенное время мы вошли в центральный офис компании «Хатч Мэрин Эксплорейшнз». Там нас уже ждал Джон Хатч, мужчина средних лет, ростом под метр девяносто, с проницательными голубыми глазами и наигранно-любезным выражением на лице, за которым скрывался холодный и расчетливый ум. Одет он был в цветастую рубашку и джинсы.

— Привет, Улисс! Рад тебя видеть! — воскликнул Хатч по-испански, хотя и с сильным американским акцентом, и крепко пожал мне руку.

— Привет, Джон. Как дела?

— Как всегда, хорошо. Работы у нас — хоть отбавляй…

— Да, похоже, дела у тебя действительно идут неплохо. Ты, кстати, и свой испанский заметно улучшил.

— Улисс, ты ведь знаешь, как много испанского золота я поднял с морского дна. Так что не грех было бы и поднатореть в этом языке. Шучу, конечно, — хохотнул Джон. — Истинная причина моей тяги к испанскому заключается, как обычно, в женщине. Есть тут одна кубиночка, от которой я становлюсь просто crazy[9].

— Что касается женщин, то в твоем возрасте, Джон, с этим следует быть поосторожнее, а то можешь нарваться на инфаркт.

— Да ладно, у меня хоть и брюхо стало теперь побольше, а волос на голове — поменьше, I’m still[10] в прекрасной форме, — ответил, задиристо улыбаясь, Хатч. Затем, засучив рукав, он продемонстрировал мне свой накачанный бицепс.

— Вижу, вижу… — кивнул я и, показав жестом на профессора, добавил: — Познакомься: профессор Эдуардо Кастильо Мерида, один из лучших европейских специалистов по средневековой истории.

— Рад с вами познакомиться, профессор, — сказал Хатч, протягивая руку. — Как мне следует называть вас?

— Называйте меня «профессор», — ответил Кастильо. — Я, знаете ли, больше привык именно к такому обращению, сеньор Хатч. — Затем профессор пожал плечами и добавил: — Хотя, в общем-то, если вы станете называть меня teacher[11], это тоже будет вполне приемлемо.

— Замечательно! — с добродушным видом воскликнул Хатч. — Улисс, teacher, вы не против того, чтобы пройти в мой кабинет?

Через несколько секунд мы уже сидели в черных кожаных креслах, и я с невольным любопытством рассматривал многочисленные трофеи, добытые хозяином кабинета. Это были предметы, поднятые Хатчем с морского дна во время ранее проведенных им раскопок: прекрасно сохранившийся кремниевый пистолет, золотая монета, «замурованная» в большом прозрачном пластиковом кубике, который Хатч, похоже, использовал в качестве пресс-папье…

— Это золотой дублон[12], отчеканенный в Новой Испании, — пояснил Хатч, заметив мой заинтересованный взгляд и переходя на английский язык. — Он был единственной ценностью, которую мне удалось обнаружить на затонувшем в семнадцатом веке испанском галеоне. Это жуткое фиаско произошло несколько лет назад, и я тогда едва не разорился — а все потому, что слишком увлекся энтузиазмом других людей и не провел, как того требует моя работа, предварительного анализа… — Пристально посмотрев на меня, Хатч добавил: — И раз уж жизнь преподала мне такой урок, я решил хранить эту монету здесь, у себя на столе, чтобы никогда больше не совершать подобных ошибок.

Заметив краем глаза, что профессор бросил на меня обеспокоенный взгляд, я, однако, сделал вид, будто бы не понял скрытого в словах Хатча намека, и с безмятежным видом произнес:

— Благодарю тебя за то, что ты согласился принять нас, Джон. Я ведь знаю, что ты всегда очень занят. Однако когда я объясню тебе, ради чего мы сюда приехали, ты поймешь, что наше предложение дает тебе самый большой шанс во всей твоей жизни. — Говоря все это Хатчу, я чувствовал себя ярмарочным шарлатаном, но при этом изо всех сил старался выглядеть так, словно у меня не было и тени сомнения в том, что предлагаемый нами проект обязательно увенчается успехом и что упомянутое Хатчем «жуткое фиаско» нам отнюдь не угрожает.

— Ну что ж, посмотрим, — сказал Хатч, откинувшись на спинку кресла. Он бросил на нас с профессором оценивающий взгляд и попросил: — А теперь расскажите-ка поподробнее, что вы там мне писали по электронной почте о самых огромных за всю историю человечества сокровищах.


— Ну и какое решение он, по-твоему, примет? — спросил у меня профессор, когда мы уже стояли на улице у центрального офиса компании «Хатч Мэрин Эксплорейшнз», в котором до этого провели более двух часов, провозившись с ксерокопиями, рисунками и картами.

— По правде говоря, не знаю, — честно ответил я. — Если бы речь шла о затонувшем испанском галеоне, то не было бы никакой проблемы. Но когда я упомянул тамплиеров, у Хатча неожиданно изменилось лицо и мне показалось, что он готов вышвырнуть нас за дверь. Как бы там ни было, через пару дней Хатч даст ответ, а пока нам остается только наслаждаться морем, солнцем и мохо[13].

— Нет, я лучше потрачу время на то, чтобы более тщательно изучить все те материалы, которые мы сюда привезли.

— Об этом не может быть и речи, — энергично возразил я. — Здесь вы у меня в гостях. Сейчас мы вернемся в гостиницу, переоденемся и отправимся ставить на уши этот городишко.

— Дело в том… Видишь ли, я не взял с собой соответствующей одежды.

— Не имеет значения. Тут почти все ходят в плавках и купальниках. Уж плавки-то вы с собой взяли? — Взглянув на профессора, я и без слов понял, что ничего этого у него нет.

Нам пришлось прождать целых три дня, которые мы, кстати, провели весьма насыщенно, прежде чем позвонившая нам секретарша Хатча сообщила, что ее босс ждет нас в своем кабинете сегодня в шесть.

Слегка нервничая, мы явились в офис Хатча минута в минуту. На этот раз Хатч держался уже не так радушно. Не говоря ни слова, он жестом пригласил нас присесть. Некоторое время мы сидели почти в полной тишине, нарушаемой лишь легким шелестом вращающегося на потолке вентилятора. Хатч смотрел на нас с профессором испытующим взглядом — то на одного, то на другого, но главным образом на меня, — и в глазах его, как мне показалось, светилось недоверие. Прошло несколько томительных минут, и я почувствовал, как от волнения мои ладони стали влажными. И когда я уже подумал о том, что, пожалуй, придется обращаться в какую-нибудь другую компанию, занимающуюся раскопками на морском дне, Хатч вдруг наклонился вперед, уперся локтями в крышку огромного стола из красного дерева и взял в руки свое драгоценное «пресс-папье».

— Сделка заключена, — сказал он, наклоняя «пресс-папье» то вправо, то влево. — Возможно, когда-нибудь я об этом пожалею, — добавил он, аккуратно ставя пластиковый кубик с монетой на стол. — Однако сделка заключена, — повторил он и протянул мне свою правую руку.

— Гениально! — восхищенно воскликнул я, крепко пожимая Хатчу руку. — Когда мы начнем работу?

Мы? — удивленно спросил он, поднимая бровь. — Вы свою часть работы сделали, и если нам удастся отыскать эти сокровища, вы получите свой процент от прибыли. Однако работа для вас уже закончена.

— Нет, Джон, — категорически возразил я. — Мы хотим принимать участие в этих раскопках.

— Извини, но торговаться по этому поводу я не намерен, Моя бригада уже сформирована, подобраны самые лучшие специалисты. В моем распоряжении есть высококвалифицированные водолазы, океанографы, археологи и историки, — сказал Хатч и, сопровождая свои слова недвусмысленным жестом, добавил: — Больше нам никто не нужен.

— Но ведь профессор Кастильо — специалист по средневековой истории, и никто так не разбирается в том, что касается тамплиеров и их тайн, как он. А я — хороший подводный пловец. Так что мы оба можем принести большую пользу.

— Я уже сказал «нет», Улисс. Это вам не лекции в университете читать и не туристов плаванию с аквалангом обучать.

Я настаивал, но Хатч, похоже, не собирался уступать. Профессор Кастильо слушал наш разговор с погрустневшим лицом, на котором было написано: «Я и не сомневался, что этим все закончится». Однако мне даже в голову не приходило, что нам придется сдаться. Поскольку я обещал профессору, что мы оба будем участвовать в этой археологической экспедиции — в том случае, если она, конечно, состоится, — то так тому и быть. Глубоко вдохнув, я решил пустить в ход свой последний, а точнее, единственный козырь.

— Джон, — сказал я таким спокойным тоном, на какой только был способен, — если ты не возьмешь нас с собой, тебе никогда не узнать, где искать эти сокровища.

Я, безусловно, блефовал, а потому молился про себя, чтобы профессор понял мой замысел и не ляпнул сейчас что-нибудь неуместное. У меня не было другого выхода: либо я любой ценой заставлю Хатча включить нас в состав экспедиции, либо нам с «профом» придется убраться отсюда как двум последним дуракам. Мы, слава богу, пока еще не сообщили Хатчу, в каком именно месте следует искать затонувший корабль, поэтому я старался проявить твердость, надеясь, что упрямый американец в конце концов пойдет на уступку.

Хатч молчал и сверлил меня сердитым взглядом, по-видимому взвешивая в уме все «за» и «против» и лихорадочно подсчитывая соотношение потенциальных расходов и пользы от нашего участия в организованной им бригаде, а также прикидывая, что он может потерять, если пошлет меня ко всем чертям. У меня не было ни малейших сомнений в том, что если бы Джон решил, что у него есть хотя бы минимальные шансы определить приблизительное местонахождение затонувшего судна без моей помощи (пусть даже это и создало бы ему массу дополнительных трудностей), то нас с «профом» тут же вышвырнули бы на улицу. Джон Хатч был не из тех людей, которые готовы смириться с шантажом. Вряд ли бы он терпел, чтобы две залетные птицы вроде нас с профессором ставили бы ему свои условия.

Он слегка поерзал в своем черном кожаном кресле, возможно ожидая, что я не выдержу и пойду на попятную.

Тот, кто заговорит в подобной ситуации первым, неминуемо проиграет схватку.

Он об этом знал.

Знал об этом и я.

После довольно продолжительной паузы хозяин кабинета заговорил.

— Хорошо, — не скрывая своего раздражения, сказал Хатч. — Я согласен, чтобы вы оба работали на судне. Оба. Но никакой зарплаты за это получать не будете. — С угрожающим видом ткнув поочередно в каждого из нас указательным пальцем, он добавил: — А если вы попытаетесь мешать работе моей бригады, я высажу вас в ближайшем порту. Договорились?

Я посмотрел на профессора, и тот легким кивком дал мне понять, что он согласен с этими условиями.

— Хорошо, Джон, такой подход мне кажется справедливым, — удовлетворенно произнес я. — И у меня к тебе все тот же вопрос: когда мы начнем работу?

7

Судно — оно называлось «Мидас» — очень сильно раскачивалось из-за волн, то и дело ударявших в его нос. От этих ударов поднимались фонтаны брызг, а сильный юго-восточный ветер затем обрушивал их на палубу. Мы еще два дня назад покинули Ки-Уэст, и погода с тех пор все время ухудшалась, что, впрочем, было неудивительно, поскольку в этих местах уже давным-давно начался сезон тайфунов. Сегодня небо с самого утра было затянуто свинцовыми тучами, которые, отражаясь на поверхности моря, придавали ему такой вид, словно оно было покрыто тонким слоем ртути.

Хотя мы плыли по теплому, как принято считать, Карибскому морю, я накинул легкую куртку, чтобы защититься от влажного, достигающего скорости почти тридцать узлов ветра, который то и дело хлестал меня, бросая в лицо мельчайшие соленые брызги и заставляя закрывать глаза.

Через несколько часов мы должны были достичь прибрежных вод Гондураса и еще до наступления темноты прибыть к тому самому рифу, где менее месяца назад я нашел маленький бронзовый колокол. За это время произошло так много событий, что мне уже казалось, будто я гоняюсь за таинственными сокровищами тамплиеров гораздо дольше.

Представляю, какое лицо было у моей матушки, когда я позвонил ей по телефону и сообщил, что не смог заглянуть еще разок, потому что нахожусь во Флориде и занимаюсь поисками затонувшего судна в компании с профессором Кастильо.

— Ты шутишь? — удивилась матушка.

— Нет, мама, это правда. Мы еще позавчера отправились на Утилу, — сказал я, тщетно пытаясь вызвать у нее хотя бы малейший интерес к происходящему.

— Сынок, но ведь ты же только-только оттуда приехал… И какое отношение к данной затее имеет этот чертов Эдуардо Кастильо?

— Мама, он всего лишь согласился помочь мне, когда я его об этом попросил, — ответил я, стараясь успокоить уже начинающую нервничать матушку. — Тебе нет никакого смысла продолжать его ненавидеть… Пришло время забыть о том, что тогда произошло…

— Я знала, что мне не следовало давать тебе его номер телефона, — перебила меня матушка. — Я сама во всем виновата.

— Послушай, я ведь позвонил сейчас, чтобы сообщить, что у меня все в порядке. Я собирался рассказать тебе о своих планах, а не спорить до хрипоты. По-моему, тебе лучше примириться с мыслью, что твой сын поступает так, как считает нужным. Кстати, некоторое время я проведу в компании профессора Кастильо. — Я вздохнул и добавил: — Так что прекрати говорить глупости и пожелай мне удачи.

— Да, сынок, конечно. Просто…

— Что «просто», мама?

— Да так, Улисс, ничего… — сдавленным голосом произнесла матушка. — Просто мне показалось, будто я снова слышу твоего отца. Будь поосторожнее, прошу тебя.

Я стоял у поручней на палубе и вспоминал этот телефонный разговор, когда вдруг услышал, как чей-то доброжелательный голос произнес за моей спиной «Привет!». Оглянувшись, я увидел приближающуюся ко мне Кассандру Брукс — симпатичную миниатюрную блондинку, главного археолога нашей экспедиции. Она встала рядом со мной, прислонившись к поручням.

— Что, интересно, ты тут делаешь? — спросила Кассандра, выговаривая слова с характерным мексиканским акцентом. — Пытаешься заработать себе насморк?

— Привет, Касси. Мне просто хотелось немножко покоя, вот я и пришел сюда. Кроме того, меня гораздо сильнее укачивает в каюте, чем здесь, на палубе.

— Меня, дружище, тоже. Честно говоря, я слопала уже половину своих таблеток от морской болезни. — Пристально посмотрев на меня, она спросила: — Ты чем-то обеспокоен?

— Нет, — поспешно ответил я, — просто немного взволнован. Мне очень хочется найти эти сокровища, но не столько из-за денег, сколько из желания совершить что-нибудь значительное.

— Хочешь стать знаменитым? — спросила, усмехнувшись, Кассандра.

— Нет, дело не в этом, — пылко возразил я. — Во всяком случае, это не главное. Я ведь не так уж молод, а все еще не нашел себя в этой жизни. Иногда меня одолевают сомнения… Так что если мы найдем сокровища, мне, возможно, удастся обрести душевный покой.

— Улисс, — ласково произнесла Кассандра, прикоснувшись рукой к моему плечу, — не нужно ставить обретение тобой душевного покоя в зависимость от успеха этого предприятия. Состояние нашей души не должно зависеть от того, сумеет ли экспедиционная команда обнаружить на морском дне затонувшие сокровища.

Теперь уже я пристально смотрел на Кассандру, невольно любуясь ее выразительными зелеными глазами.

— Да, ты права, — согласился я, кладя свою ладонь поверх ее ладошки, лежащей на поручнях. — Абсолютно права.

Мы познакомились с ней всего лишь за несколько часов до отплытия из Ки-Уэста, однако между нами сразу же возникла взаимная симпатия, и мы теперь относились друг к другу, как давние товарищи. Возможно, это случилось по той простой причине, что мы с Кассандрой, если не считать профессора Кастильо, были на судне единственными представителями испаноязычного населения среди целой толпы гринго. Я немало удивился, когда мне представили красивую светловолосую женщину с изумрудно-зелеными глазами и англосаксонской фамилией, которая, однако, оказалась уроженкой Акапулько.

— А тут нет ничего удивительного, — сказала Кассандра, когда через два дня после нашего знакомства, загорая вместе с ней на носу судна, я спросил ее, с каких это пор мексиканки стали светловолосыми и зеленоглазыми. — Мой отец — типичный американец. Как-то в молодости он решил провести свой отпуск в Акапулько и, приехав туда, познакомился с моей мамой, смазливой смуглянкой, в которую тут же по уши влюбился. Они поженились, отец остался жить в Мексике, и через некоторое время родилась я, белокурая девчонка. Цвет волос, глаза и фамилия достались мне от папы-американца, а во всем остальном я — стопроцентная мексиканка.

— Ну, тогда твоих родителей можно поздравить, — сказал я, пытаясь быть галантным. — Эксперимент по слиянию рас им явно удался.

— Большое спасибо, — смутившись, ответила на мой комплимент Кассандра. Несмотря на смуглость кожи, она покраснела, отчего, как мне показалась, стала еще красивее.

— А почему ты решила заняться подводной археологией?

— По правде говоря, это было почти неизбежно. Мой отец — бывший водолаз, а мама — археолог. Разве у меня оставался выбор?

— А тебе нравится то, чем ты занимаешься?

— Да, очень, — убежденно ответила Кассандра. — Моя семья всегда жила неподалеку от моря, и отец научил меня плавать еще до того, как я начала ходить. К тому же я, сколько себя помню, была без ума от археологии. От природы я очень любознательная, и поднятие с морского дна корабля, затонувшего сотни лет назад, вызывает у меня прямо-таки бурю восторга. Больше всего на свете мне нравится извлекать из земных недр предметы, пролежавшие вдали от человеческих глаз и рук на протяжении целых столетий.

— Однако то, чем ты занимаешься здесь с Хатчем, не совсем археология, разве не так?

Кассандра посмотрела на меня таким взглядом, как будто я только что заставил ее проглотить лягушку.

— Я знаю, — произнесла она глухим голосом. — Уже пару раз я была на грани того, чтобы послать все это к чертям собачьим. Однако работу сейчас найти не так-то просто, и при всей моей антипатии и к Хатчу, и к тому, чем он занимается, я вынуждена признать, что он платит за мою работу неплохие деньги… Кроме того, трудно устоять перед соблазном поучаствовать в поисках затонувших сокровищ.

— Я тебя понимаю. Я тоже заразился золотой лихорадкой, хотя раньше никогда не стремился к тому, чтобы быть богатым, — сказал я и с заговорщической улыбкой добавил: — Но это было раньше.


На следующий день, ровно в семь часов утра, Хатч с помощью пронзительной сирены и объявлений по мегафону созвал участников экспедиции на палубу в носовой части судна. В экспедиционной команде насчитывалось чуть меньше двадцати человек: водолазы, океанографы, специалисты по геологии морского дна и определению местонахождения затонувших предметов, компьютерщики и, конечно же, специалисты по подводной археологии, в числе которых была и Касси. Профессор Кастильо тоже вышел на палубу, однако стоял, опираясь на поручни, чуть в стороне от всех остальных: он явно чувствовал себя здесь не в своей тарелке.

Меня удивила малочисленность экипажа нашего пятидесятиметрового судна. Возможно, я и проглядел кого-нибудь из членов экипажа, но в общей сложности их было человек шесть-семь, не больше. Я вспомнил, как во время первого совместного ужина капитан Престон рассказывал мне о каких-то имеющихся на этом судне технологических чудесах, которые делали его, как он утверждал, уникальным. Однако в тот вечер так сильно штормило — и на море, и в моей одурманенной алкоголем голове, — что единственное, о чем я теперь мог рассказать, это долгие поиски моей каюты.

Наконец на мостике появился Хатч. Сюда пришел и неизменно следовавший за ним везде и всюду серб Горан Ракович, мрачный на вид человек с темным прошлым, участвовавший в свое время в войне на территории бывшей Югославии. Если верить ходившим по судну слухам, он был беспредельно предан Хатчу и сопровождал того повсюду, как доберман своего хозяина.

Хатч поднял руку, прося тишины. Гул среди собравшихся утих.

— Леди и джентльмены! — громко сказал Хатч на английском языке, официальном языке общения на судне. — Некоторые из вас уже знают, с какой целью мы находимся здесь, однако от большинства — в качестве меры безопасности — мы пока что скрывали подробности, касающиеся предстоящих работ. Мы делали это не потому, что кому-то из вас не доверяем, а потому, откровенно говоря, — Хатч лукаво улыбнулся, — что мы вообще никому не доверяем.

В толпе, стоявшей на палубе, послышался смех. Кто-то крикнул: «Эй, Джон, ну и сукин же ты сын!» Хатч сделал жест, как будто он выстрелил из пистолета, и выразительно посмотрел на того, кто это крикнул. Когда смех и возгласы поутихли, он продолжил:

— Мы прибыли сюда, чтобы разыскать сокровища, причем такие, какие вам и не снились. — Он вытянул руку вперед, показывая на играющие за бортом волны. — Где-то глубоко под килем этого судна, среди песка и кораллов, лежат, ожидая, когда мы до них доберемся, несметные богатства,

Выдержав паузу, дабы его слова успели произвести должный эффект, Джон Хатч сделал небольшой экскурс в историю:

— Семьсот лет назад, когда, как считалось раньше, нога белого человека еще не ступала на территорию Америки, из Европы отплыла небольшая флотилия. Трюмы судов были набиты золотом, серебром и драгоценными камнями. Корабли эти прибыли в здешние воды. Как минимум один из них — хотя мы и не знаем, по какой причине, — затонул со всем своим драгоценным грузом. Благодаря профессору Кастильо и Улиссу Видалю, — сказал Хатч, бросив взгляд на нас с профессором, — нам теперь известно, в каком именно месте покоится это затонувшее судно. Оно прямо под нашими ногами!

Хатч снова замолчал, чтобы перевести дух, а затем, прислонившись к поручням, произнес еще более громким голосом:

— Еще никто и никогда не находил так много ценностей в одном-единственном затонувшем судне. Даже я. — После этих слов среди присутствующих опять послышался смех, но Хатч, не обращая внимания, продолжал говорить: — Я скажу вам больше: то, чем мы с вами будем здесь заниматься, начиная с сегодняшнего дня, станет для нас не просто попыткой разбогатеть. Если нам удастся выполнить стоящие перед нами задачи — а можете не сомневаться в том, что так оно и будет, — мы перевернем историю!

Хатч поднял правую руку до уровня лица и, сжав пальцы в кулак, заорал:

— Эти сокровища ждут нас, ребята! Так давайте же возьмем их!

Раздавшийся вслед за этим дружный хор радостных возгласов и свиста еще долго не утихал на палубе судна, которое покачивалось на волнах, и никто не заметил, что море едва ли не с каждой минутой становилось все более мрачным и угрожающим.

Полчаса спустя, когда страсти немного улеглись, в конференц-зале, вокруг стоявшего там огромного деревянного стола, собралась группа из семи человек. На столе была разложена морская карта, изданная Океанографическим институтом США, с изображением района, прилегающего к островам Ислас-де-ла-Байя. Председательствовал на этом совещании Хатч, с одной стороны которого уселся его заместитель Ракович, а с другой — капитан судна Николас Престон. Кроме них Хатч пригласил на совещание Клайва Брауна — руководителя группы водолазов, Кассандру Брукс — главного археолога экспедиции, профессора Кастильо — советника по вопросам истории, а также меня — наверное, помня о моих заслугах первооткрывателя затонувшего судна.

— Господа, — сказал Хатч, когда все расселись вокруг стола, — поскольку вы, как я понял, уже познакомились, я не стану представлять вас друг другу и сразу же перейду к делу. Я хочу разъяснить вам, с какой целью мы находимся здесь и чем нам предстоит заниматься в ближайшие дни.

Он поочередно взглянул на каждого из нас, а затем продолжил совещание.

— Присутствующий среди нас мистер Видаль, — Хатч повернулся в мою сторону, — менее месяца назад нашел здесь, на рифе, некий предмет. По всей видимости, данный предмет некогда находился на судне, которое принадлежало средневековому военно-монашескому ордену, скопившему огромные богатства. Этот орден в наши дни широко известен как орден тамплиеров.

Хатч сделал паузу, давая присутствующим время вникнуть в смысл его слов.

— В один прекрасный день в начале четырнадцатого века, то есть почти за двести лет до того, как на этот континент прибыл Христофор Колумб, из Франции вышли восемнадцать кораблей, в трюмах которых находились накопленные орденом тамплиеров сокровища. Мы полагаем, что один из кораблей этой флотилии затонул в здешних водах. Наша задача состоит в том, чтобы определить местонахождение останков этого судна, тщательно обследовать их, а затем, когда мы выясним, где именно покоятся перевозившиеся ценности, поднять их со дна и увезти с собой. Перед каждым из вас лежит на столе подробное письменное изложение всего того, о чем я вам сейчас вкратце сообщил.

Хатч поерзал в своем кресле и, прокашлявшись, продолжил:

— Некоторые из вас уже участвовали в подобного рода экспедициях, некоторые находятся на этом судне впервые. Хочу предупредить и тех, и других, что на этот раз все будет намного сложнее, чем раньше. Мы не просто будем искать здесь несметные сокровища — у нас есть уникальная возможность изменить существующие представления об истории человечества. Даже не просто изменить, а кардинальным образом перевернуть! Если нам удастся доказать, что европейские корабли впервые появились в здешних водах намного раньше, чем предполагалось, придется переписать все учебники истории во всех странах мира. И когда ваши дети через несколько лет прочитают в новых учебниках, что бесстрашные исследователи на судне «Мидас» разгадали тайну открытия Америки, вы сможете с гордостью им сказать, что вы были в числе этих исследователей.

— А почему на этот раз все будет сложнее, чем раньше? — спросил известный своим прагматизмом Браун.

— Главным образом потому, что у нас почти нет информации ни о типе корабля, который мы ищем, ни о его габаритах и тоннаже. Корабль этот пролежал под водой в два раза дольше, чем любое из тех судов, с которыми нам доводилось иметь дело, и наверняка сильнее других пострадал и глубже увяз в морском дне. Кроме того, — сказал Хатч, и его лицо слегка помрачнело, — на парусных судах в те времена еще не использовались пушки. Как вам всем известно, наилучшим способом поиска затонувших судов сейчас является магнитная детекция, позволяющая обнаружить крупные металлические предметы, прежде всего корабельные орудия.

Сделав очередную паузу, Хатч обвел взглядом присутствующих и добавил:

— К счастью, «Мидас» является самым лучшим из всех когда-либо построенных судов, предназначенных для определения местонахождения затонувших кораблей. — Он самодовольно улыбнулся. — Кроме того, в нашем распоряжении имеются первоклассные технологические новинки двадцать первого века: мощные магнетометры, устройства для определения плотности вещества, самый лучший из поступивших в продажу гидролокаторов. Короче говоря, если корабль, который мы ищем, и в самом деле лежит где-то поблизости на морском дне, мы непременно его найдем.

Хатч снова замолчал, и Кассандра, воспользовавшись паузой, подняла руку.

— Слушаю вас, мисс Брукс, — сказал Хатч, строго посмотрев на Кассандру.

— Я хочу задать один вопрос, который продиктован исключительно моим любопытством. Я, как и почти все члены нашей команды, работаю здесь за заранее оговоренную плату — плату, по правде говоря, более чем щедрую. — Касси посмотрела на Хатча и глубоко вдохнула. — Однако мне все же хотелось бы знать, сделана ли хотя бы приблизительная оценка стоимости тех сокровищ, которые мы ищем?

— Наиболее точную информацию по данному вопросу может дать профессор Кастильо, — ответил Хатч и повернулся к профессору, который, увидев, что все сейчас смотрят на него, смущенно потупился.

— Хм… — кашлянул Кастильо, слегка робея от осознания, что ему придется говорить по-английски. — Дело в том, что стоимость, которую имеют данные сокровища в настоящее время, очень и очень трудно определить. Думаю, что на затонувшем корабле находились не только драгоценные металлы в слитках и драгоценные камни россыпью, но и старинные украшения, произведения ювелирного искусства, подарки, сделанные монархами, религиозные реликвии…

— На общую сумму, которая составляет около пятисот миллионов долларов, — грубо перебил профессора Хатч.

Браун восторженно присвистнул, а у остальных присутствующих на пару секунд перехватило дыхание.

— Согласно существующим данным, стоимость сокровищ, накопленных тамплиерами, составляла более десяти миллиардов современных американских долларов, — продолжал Хатч. — Как нам известно, все сокровища ордена тамплиеров были вывезены на восемнадцати судах, так что путем несложной арифметики у нас и получается кругленькая сумма — приблизительно пятьсот миллионов долларов. Разве не так, профессор?

— Да, можно сказать, что так. Именно эта цифра и получается, — кивнул профессор, немного смущенный тем, что его бесцеремонно прервали.

— Еще есть какие-нибудь вопросы? — спросил Хатч и увидев, что никто не поднял руки, жестко произнес: — Ну что ж, тогда приступим к работе. Каждый из вас знает, чем ему следует заниматься, и мне, я думаю, нет необходимости напоминать вам, что времени у нас мало. Сейчас уже самый разгар сезона тайфунов, в нашем направлении движется активный циклон, и поэтому в любой момент может возникнуть необходимость побыстрее унести отсюда ноги. Так что нельзя терять ни минуты. Сейчас мы уже заканчиваем составление предварительных карт морского дна, и я рассчитываю, что не далее как сегодня, во второй половине дня, водолазы начнут свою работу.

Хатч замолчал, поочередно посмотрев на каждого из нас.

— Я нанял вас на работу, потому что вы — самые лучшие специалисты в своей области, — произнес он после недолгой паузы, — и поэтому рассчитываю, что вы проявите свои способности в полной мере. Постарайтесь меня не разочаровать. — Его голос, как мне показалось, прозвучал слишком сурово.

Медленно поднявшись с кресла, Хатч напоследок бросил:

— И не забывайте: tempus fugit[14].

8

Через час бригада по поиску затонувшего судна была готова и в воду уже спускали магнетометр — аппарат в форме двухметровой ракеты с установленными в нижней части датчиками, которые, как мне объяснили, при помощи каких-то там волн способны обнаружить лежащую на дне монетку на расстоянии двадцать метров. Вслед за магнетометром к работе стали готовить и современнейший цифровой гидролокатор производства голландской компании «Маринескан», способный сгенерировать и передать на монитор компьютера четкое изображение морского дна со всеми лежащими на нем предметами, размер которых чуть больше человеческой ладони.

Вскоре «Мидас» начал двигаться по кругу с радиусом в одну милю, постепенно уменьшая радиус и приближаясь по спирали к центру круга — тому самому месту, где мною был обнаружен бронзовый колокол.

Когда я спросил капитана Престона, почему мы не поступили наоборот, начав поиск не от периферии к центру, а от центра к периферии, он только пожал плечами.

— Так решил Хатч, — сказал капитан. — Он всегда поступал в подобных случаях именно таким образом, и уж кто-кто, а я не стану оспаривать его решения.

— Но ведь если бы мы начали от центра, то закончили бы свою работу быстрее, — настаивал я.

— Знаешь, парень, если уж ты оказался на этом судне, то тебе не следует забывать, что здесь командует Джон Хатч. Ты, конечно, можешь подвергнуть сомнению его методы работы — порой и в самом деле довольно необычные — и даже начать говорить об этом вслух, однако среди тех, кто занимается поисками затонувших галеонов, Джон пользуется особой славой. Его считают своего рода живой легендой, а потому на «Мидасе» лучше не обсуждать принимаемые им решения. Хатч не тот человек, который способен смириться с тем, что его действия и решения подвергаются хотя бы малейшему сомнению. — Капитан положил руку на мое плечо и, словно предостерегая меня, повторил: — Хотя бы малейшему…


В течение более девяти часов мы плавали со скоростью десять узлов по неспокойному морю, все время сужая зону поиска. Уже наступила ночь, когда предварительный «зондаж» морского дна был завершен и в конференц-зале собралась та же самая компания, что и утром. Я почти весь день слонялся без дела по палубе, горя желанием побыстрее погрузиться в воду и начать поиски затонувшего судна — ну, или того, что там от него осталось. Я с нетерпением ожидал этого момента с тех пор, как профессор Кастильо открыл мне глаза на огромное значение моей находки.

Мы снова расселись в конференц-зале за столом, оживленно болтая друг с другом в ожидании прихода Хатча, который, как мы предполагали, сообщит нам о результатах проделанной сегодня работы. По репликам собеседников я понял, что далеко не я один изнываю от ничегонеделания и жажду как можно быстрее приступить к работе под водой.

Через несколько минут появился Хатч — как всегда, в сопровождении своего мрачного спутника Раковича. Джон поудобнее уселся в своем кресле и стал наблюдать, как компьютерщики подсоединяют портативный компьютер к огромному плазменному телевизору, висевшему на стене конференц-зала. Когда они закончили, Хатч окинул нас торжествующим взглядом и сказал, обнажив зубы в акульей улыбке:

— Господа, мы нашли его.

Тут же раздались дружные аплодисменты, смех, радостные возгласы. Я в восторге обнял сидевшую слева от меня Касси, а она звонко чмокнула меня в щеку.

Когда снова установилась тишина, Хатч нажал несколько клавиш на портативном компьютере и повернулся в сторону висевшего на стене телевизора.

— Менее чем в полумиле от того места, которое нам указал мистер Видаль, мы получили от нашего гидролокатора вот эту картинку.

На экране появилось изображение поверхности морского дна, рельеф которого был показан с помощью различных оттенков коричневого цвета, а наиболее высокие выступы были оранжевыми. Присмотревшись к одному из выступов, я заметил, что это не что иное, как затонувшее судно, борта которого были выделены желтым цветом.

— Корабль находится на глубине всего лишь пятнадцати метров от поверхности воды и покрыт довольно тонким слоем песка, — продолжал Хатч, — так что наша работа в значительной степени облегчается…

Повернувшись к Кассандре, Хатч спросил:

— Мисс Брукс, ваша группа готова?

— Не переживайте, — с самоуверенным видом заявила Касси. — Уже завтра утром мы будем производить под водой необходимые измерения и вообще заниматься предварительным осмотром того места, где находится затонувший корабль.

— Прекрасно. — Хатч удовлетворенно кивнул. Взглянув затем на Брауна, он задал ему точно такой же вопрос.

— Мы все готовы и с нетерпением ждем начала работы, — ответил Браун. — Мы поможем археологам выполнить их задачу, и когда они закончат, начнем очистку того места, где находится судно, от песка.

— Замечательно. — Хатч снова кивнул. — У кого-нибудь есть вопросы?

— Да, у меня есть вопрос, — сказал я, поднимая руку. — Как могло получиться, что корабль находится на таком большом расстоянии от того места, где я нашел бронзовый колокол?

— На этот вопрос есть несколько вариантов ответа, однако наиболее правдоподобной кажется ситуация, при которой у судна появилась течь и экипаж решил уменьшить его массу. Для этого они выкинули за борт все тяжелые предметы, без которых можно было обойтись. Например, колокол, — сказал Хатч, а затем, уже слегка нетерпеливым тоном, добавил: — Есть еще какие-нибудь сомнения, мистер Видаль?

— У меня тоже есть вопрос, — неожиданно вмешалась Кассандра. — Если, конечно, вас не затруднит на него ответить… А удалось ли обнаружить что-нибудь там, внизу, при помощи магнетометра?

— Ах да, конечно! Спасибо, что напомнили мне об этом, мисс Брукс, — с притворной вежливостью произнес Хатч. — Благодаря магнетометру там действительно кое-что обнаружили… — Окинув взглядом всех присутствующих, Хатч сообщил:

— Когда мы приблизились к данному участку, стрелка магнетометра начала зашкаливать.


Этой ночью я очень долго не мог заснуть: во-первых, потому что был сильно взволнован ожиданием предстоящей завтра работы, а во-вторых, потому что из-за сильной качки у меня началась морская болезнь, от которой мой желудок едва ли не выворачивало наизнанку. Кроме того, я никак не мог забыть о том — вроде бы невинном — поцелуе в щеку, которым одарила меня Кассандра и который я все еще чувствовал на своей коже.

Наутро от бессонницы у меня появились темные круги под глазами, однако, зайдя в столовую позавтракать, я по лицам других людей понял, что прошедшей ночью бессонница мучила не только меня.

По распоряжению Хатча я был включен в группу водолазов, возглавляемую Клайвом Брауном, опытнейшим ныряльщиком, который уже давненько, и весьма эффективно, работал на Хатча. Браун, как рассказали мне его подчиненные, превыше всего ставил безопасность вверенных ему людей, и поэтому те уважали его и слепо ему доверяли. Полностью довериться Брауну они посоветовали и мне. Оживленно болтая, мы вынесли снаряжение для подводного плавания на палубу, а затем, обливаясь потом, стали натягивать на себя костюмы из неопрена толщиной в пять миллиметров. Костюмы эти считались чрезмерно плотными для той широты, на которой мы находились, однако они как нельзя кстати пришлись сейчас, поскольку нашей группе предстояло работать по нескольку часов в день на глубине пятнадцать метров.

Я с удивлением узнал, что при погружении в воду мы не будем использовать классические баллоны со сжатым воздухом. Вместо них нам предстояло установить у себя на спине сложные устройства по реутилизации воздуха, изготовленные компанией «Сайлент Дайвинг Систем» и называемые среди ныряльщиков «дыхалками». Хотя я как-то раз с ними уже сталкивался, мне все еще не верилось, что с помощью воздушного фильтра и двух маленьких баллонов, вмонтированных в легкий каркас, можно в два раза увеличить время непрерывного пребывания под водой и при этом не нуждаться в увеличении периода, необходимого для декомпрессии. У этих устройств имелось еще одно дополнительное преимущество, весьма полезное для некоторых видов подводных работ: из них не выходил выдыхаемый человеком воздух, и поэтому видимость для ныряльщика значительно улучшалась, так как перед его лицом уже не маячили пузырьки использованного воздуха.

Тщательно подготовившись, мы спустились в воду со специальной платформы, расположенной в кормовой части судна, а вслед за нами, вооружившись фотоаппаратами и видеокамерами, в воду погрузились археологи во главе с Кассандрой.

Мы, как и было оговорено на утреннем «брифинге», собрались тесной группой приблизительно в десяти метрах от судна. Увидев неподалеку от себя Кассандру, я подплыл к ней.

— Волнуешься? — спросила Касси, когда я был уже рядом с ней.

— Немножко, — соврал я. — А ты?

— Меня всю просто колотит, — ответила она и засунула себе в рот регулятор.

Кивнув друг другу, мы выпустили из своих плавательных жилетов воздух и начали медленно опускаться с беспокойной поверхности моря в его безмятежную глубину.

Солнце в этот ранний час стояло еще невысоко, а небо во многих местах было покрыто облаками, и поэтому видимость в этих водах, обычно кристально-чистых, не превышала сейчас десяти метров. Когда мы начали погружаться всей группой в глубину, я, посмотрев вверх, с удивлением заметил, что, хотя от судна не тянулось вниз ни якорной цепи, ни каната, оно, несмотря на волнение моря, почему-то оставалось по отношению к морскому дну абсолютно неподвижным. Я подумал, что нужно будет обязательно спросить об этом капитана, как только мы возвратимся на «Мидас».

Пока я предавался подобным размышлениям, мои товарищи-водолазы, уже почти достигнув дна, поплыли параллельно его поверхности в северном направлении. Я поспешил пристроиться к ним. Возглавлявшая всю эту группу Касси, проплыв несколько десятков метров, сделала нам знак рукой, чтобы мы остановились, а затем стала очень медленно продвигаться вперед одна, ощупывая дно кончиками пальцев.

Вскоре она остановилась и начала разгребать ладошками песок, пока нашему взору не предстал хорошо видимый на фоне беловатого песка темный предмет — большой полусгнивший деревянный брус, пролежавший здесь, на морском дне, несколько сотен лет.

9

Имея уже изрядный опыт в проведении подобных работ, члены нашей группы быстренько разбились по парам и расплылись в разные стороны, охватив довольно большой участок дна, чтобы попытаться определить контуры полностью увязшего в песок корабля и тем самым свести до минимума зону раскопок. Через каких-нибудь полчаса прямоугольная зона площадью приблизительно в шестьсот квадратных метров была заставлена по периметру красными флажками. Два помощника Касси фотографировали обозначенное пространство, разбив его на участки, чтобы с помощью компьютера сгенерировать мозаичное цифровое изображение исследуемой зоны.

Моя задача заключалась в том, чтобы, разместившись на несколько метров выше своих товарищей, наблюдать, не угрожает ли кому-нибудь из них какая-либо опасность. Примерно тем же самым я иногда занимался и во время своей работы с группами аквалангистов-любителей, с которыми проводил подводные прогулки по заданию центров подводного плавания, хотя, вообще-то, чаще всего я работал в этих центрах в роли инструктора.

Конечно же, в данном случае мне не пришлось особо напрягаться, потому что лихорадочная работа, начавшаяся в нескольких метрах ниже меня, выполнялась не кем-нибудь, а ныряльщиками с многолетним опытом. Поэтому я лишь праздно наблюдал сверху за тем, как десять человек перемещались у самого дна, совершая четкие, уверенные движения, напоминающие своего рода подводный балет.

Примерно через час, завершив работу, мы вернулись на поверхность моря. Я, как и полагалось, всплыл последним, убедившись перед этим, что внизу никого не осталось. Затем, собравшись всей группой, мы поплыли на спине в сторону судна. Забраться на палубу было не так-то просто, потому что «Мидас» очень сильно раскачивался на волнах.

Оказавшись наконец-то на палубе, мы первым делом стащили с себя неопреновые костюмы, а потом каждая группа приступила к своим обязанностям. Археологи с фотоаппаратами и видеокамерами ушли в компьютерный зал, а водолазы, включая меня, занялись опреснением снаряжения для подводного плавания и наполнением баллонов сжатым воздухом, чтобы быть заранее готовыми к следующему погружению.

В это утро я больше не видел Кассандру: она, запершись в компьютерном зале вместе со своими помощниками и программистами, составляла из сделанных под водой снимков цифровое изображение морского дна. Зато я встретил профессора Кастильо: он стоял на мостике и с рассеянным видом смотрел куда-то в сторону линии горизонта.

— Как дела, профессор? Скучаете?

— В подобной ситуации было бы, конечно, стыдно признаться в этом, но я действительно скучаю. Дело в том, что я чувствую себя на «Мидасе» лишним. У меня сложилось впечатление, что я здесь не столько помогаю, сколько мешаю.

— Не говорите глупостей. Как только мы начнем доставать оттуда, — я показал рукой на море, — различные предметы, именно вы займетесь их идентификацией и составлением соответствующего каталога. Никто на этом судне не разбирается лучше вас во всем том, что мы можем обнаружить на дне.

— Возможно, ты и прав, однако пока я вынужден констатировать, что все чем-то заняты, а я болтаюсь без дела. Я чувствую себя настоящим пенсионером. — Профессор невесело улыбнулся.

Наступила неловкая пауза.

— Кстати, Улисс, — встрепенувшись, сказал профессор, — Хатч назначил совещание на двенадцать часов. Думаю, он хочет узнать, что же вам удалось найти на дне. По правде говоря, я тоже сгораю от любопытства. Ты не мог бы мне хоть что-нибудь рассказать?

— Да я бы с удовольствием, вот только со дна поднялось столько песка, что оттуда, где я находился, мне почти ничего не было видно, если не считать каких-то больших предметов, выступающих в различных местах из дна. Однако у меня уже не осталось ни малейших сомнений в том, что мы нашли именно то судно, которое искали.


Ровно в двенадцать часов мы снова собрались в конференц-зале — все, кроме Кассандры, которая, наверное, еще готовила свой отчет. Хатч с недовольным видом разглядывал свое драгоценное «пресс-папье», а все остальные оживленно обсуждали утреннее погружение, гадая, сколько же уйдет времени на то, чтобы раскопать сокровища, от которых нас отделял всего лишь тонкий слой песка.

В двенадцать десять в конференц-зал вошла Касси — с растрепанными волосами и в купальнике, поверх которого она надевала перед погружением свой неопреновый костюм. По всей видимости, она так торопилась подготовить отчет, что не успела даже зайти в каюту и переодеться.

— Извините за опоздание, — сказала Кассандра, усаживаясь за стол и искоса поглядывая на Хатча. — Я закончила свою работу буквально несколько секунд назад.

Она откинула ладонью прядь волос, норовившую соскользнуть ей на лицо.

— Ничего страшного, мисс Брукс, ваши извинения принимаются, — сказал Хатч. Бросив взгляд на черную папку, которую Кассандра положила перед собой на стол, он спросил: — Ну и чем вы нас порадуете?

— Как вы уже знаете, мы пока всего лишь определили контур затонувшего корабля и проработали рельеф той зоны, на которую нас вывели гидролокатор и магнетометр, — продолжила Кассандра и достала из папки компакт-диск. Вставив его в портативный компьютер, она добавила: — Однако на данный момент уже нет никаких сомнений в том, что там, на дне, лежит деревянное судно. Она положила руку на компьютерную мышь и, двигая ладонью и нажимая кнопку, вывела изображение, сохраненное на компакт-диске в виде файла, на экран плазменного телевизора. Затем она поднялась со стула и, словно учительница у доски, встала у экрана телевизора.

— То, что вы видите вот здесь, — произнесла Касси, показывая пальцем на довольно расплывчатую картинку, на которой угадывалось песчаное дно с какими-то черноватыми полосами, — это мозаичное цифровое изображение, составленное из почти двухсот фотоснимков, сделанных сегодня утром. Как вы и сами можете убедиться, из-под песка проглядывают какие-то темные предметы. Это не что иное, как деревянные конструкции остова затонувшего корабля. При более внимательном рассмотрении, — Кассандра провела пальцем по экрану, — можно увидеть весь контур этого судна.

— Похоже, что оно повалилось на борт, — сказал Браун, наклоняя голову, чтобы лучше разглядеть изображение.

— Мы, кстати, такого же мнения, — откликнулась Касси. — Скорее всего, судно лежит на левом борту.

— Однако как могло получиться, — удивленно спросил я, — что эти деревянные конструкции не покрыты кораллами и не по-реждены бактериями, хотя они несколько сот лет пролежали под водой?

— Хороший вопрос, — усмехнулась Кассандра с таким видом, как будто заранее знала, что ее об этом спросят. — Думаю, что ничего этого не произошло по той простой причине, что обломки судна вскоре после кораблекрушения оказались полностью покрыты песком, который и защитил их от бактерий и кораллов. Возможно, тот же самый шторм, который потопил корабль, сразу же засыпал его песком, и он без особых повреждений пролежал в своей «могиле» в течение нескольких сотен лет — до тех пор, пока мы его не нашли.

— Понятно. А какие, по-твоему, габариты этого судна?

— По моим расчетам, двадцать четыре или двадцать пять метров в длину и около восьми метров в ширину.

— Эти цифры совпадают с типичными размерами средневековых судов? — осведомился Хатч.

— По правде говоря, я не очень-то разбираюсь в конструкции кораблей того периода. Однако среди нас есть человек, который, по-видимому, знает это лучше остальных. Что скажете, профессор Кастильо?

Оказавшись в центре внимания, профессор смутился и, чтобы выиграть время и немного собраться с мыслями, прокашлялся.

— Начиная с тринадцатого века, — заговорил он голосом лектора, — в Европе получил распространение новый тип судна, который назывался «кока». Англичане, к слову, называли его «кой». Благодаря своему двойному корпусу из соединенных внахлест деревянных конструкций, это судно было очень прочным. В его кормовой части имелась довольно большая надстройка — иногда подобная надстройка, но уже меньших размеров, была и в его носовой части. У него были внутренний руль и одна-единственная мачта… Ни одного судна этого типа до нашего времени не сохранилось, — продолжал профессор, почесывая подбородок, — однако, как удалось выяснить ученым, подобные корабли предназначались для длительных морских путешествий коммерческого характера по Атлантике — например, между Испанией и Исландией. Эти суда вполне были способны доплыть из Европы до здешних вод, если, конечно, на борту имелось достаточно провизии для экипажа. Кроме того, размеры, снятые с затонувшего корабля, полностью совпадают с размерами судов упомянутого типа.

— Прекрасно, профессор, благодарю вас за интереснейшую лекцию, — не без сарказма сказал Хатч. — Похоже, что все признаки указывают на то, что мы нашли корабль, который искали. Поэтому, — Хатч окинул взглядом всех присутствующих, — если никто не хочет больше ничего добавить, мы начнем раскопки прямо сегодня.

Сцепив пальцы в замок, он уперся локтями в столешницу и слегка наклонился в сторону Брауна:

— Мистер Браун, ваша бригада займется удалением песка с помощью вытяжного насоса. Вам нужно будет согласовывать свои действия с мисс Брукс, чтобы она и ее люди могли брать освобождаемые вами из песка предметы и поднимать их сюда, на «Мидас». В вашем распоряжении всего лишь двадцать четыре часа. Ровно через сутки правый борт судна должен быть полностью очищен, чтобы мы могли перейти ко второму этапу нашей работы.

Не меняя положения тела, Хатч повернул голову в мою сторону.

— Вы, мистер Видаль, поступаете в распоряжение мистера Брауна, — сказал он.

Затем Джон посмотрел на профессора:

— Вы, профессор Кастильо, остаетесь на палубе, чтобы заниматься идентификацией и систематизацией всего того, что бригада археологов поднимет на судно.

— С удовольствием, — промямлил профессор, несколько смутившийся от повелительного тона хозяина «Мидаса».

— Итак, господа, готовьте своих людей, а заодно что-нибудь перекусите, потому что нас ждет очень напряженный день. Через два часа вы и ваши люди должны начать работу под водой.

С этими словами Хатч поднялся со своего кресла и вышел из конференц-зала, как всегда, в сопровождении Раковича, от которого с самого момента нашей погрузки на это судно я еще не услышал ни одного слова.

10

После плотного обеда, состоявшего из телячьего филе и жареного картофеля, я вышел на палубу, чувствуя, что готов не только к погружению, но и вообще к чему угодно. Неподалеку от меня лежал уже подготовленный водолазами и смотанный кольцами шланг вытяжного насоса, предназначенного для удаления песка. Один из концов шланга был вставлен в специальную выемку на корме судна, рядом с платформой, с которой мы спускались в воду, а второй лежал на палубе, словно огромная анаконда с разинутой пастью. К нему с двух сторон были прикреплены стальные ручки.

— Думаю, мне не нужно напоминать вам о том, что работа, которой мы сейчас займемся, является довольно сложной, — сказал Браун, обращаясь ко всем водолазам и тем самым отрывая меня от размышлений. — Наша задача заключается в том, чтобы удалять песок и показывать археологам все те предметы, которые мы обнаружим. Помните, что мы ни в коем случае не должны сдвигать эти предметы с того места, где они лежат. Повторяю: наша задача — очистить зону раскопок от песка, и это единственное, что мы будем делать. — Нахмурив брови, он добавил: — Мы сейчас — самые обыкновенные уборщицы, так что, тётеньки, берите пылесос, — сказал Браун, кивнув в сторону шланга. — Принимайтесь за работу!

Мы дружно направились к шлангу, но тут Браун подошел ко мне и, взяв за руку, отвел меня в сторону.

— А ты, Улисс, — твердо произнес он, — начнешь с того, что побудешь, как и сегодня утром, нянькой. Однако всем нам, в том числе и тебе, придется поработать с этим шлангом. Ты когда-нибудь уже сталкивался с вытяжным насосом?

— Только один раз, да и то много лет назад, когда я работал в порту. Однако тот насос был меньше по размерам, и работал я с ним совсем недолго.

— Ну, раз у тебя есть кое-какой опыт, ничего нового я тебе не открою, хотя, конечно, этот насос наверняка помощнее того, с которым ты работал в порту. Это вообще самый мощный вытяжной насос в мире. Ее изготовили по нашему индивидуальному заказу. Он всасывает десять кубических метров песка в минуту. Единственное, о чем я хотел бы тебя попросить, так это быть максимально внимательным и осторожным. — Браун слегка сдавил мне руку и пояснил свою озабоченность: — Несколько месяцев назад один из наших водолазов случайно поставил ладонь прямо перед отверстием шланга, когда насос работал… — Лицо Брауна помрачнело. — Теперь он чешет себя яйца не пальцами, а локтем.


Совместными усилиями и с большой осторожностью мы опустили конец шланга на дно моря и включили насос. Эта машина и в самом деле оказалась очень мощной: она начала всасывать песок с невероятной скоростью. Некоторые из водолазов, перемещаясь в воде у самого дна, принялись устанавливать какие-то вехи, предназначение которых мне было неизвестно, а возглавляемые Кассандрой археологи с настороженным видом передвигались вслед за шлангом, внимательно осматривая очищенную от песка полосу. Они чем-то напоминали охотничьих собак, идущих по лисьему следу. Я, как и утром, расположился в воде на несколько метров выше своих товарищей по погружению и пристально наблюдал за тем, как они работают. По мере того как водолазы освобождали затонувшее судно от песка, его очертания просматривались все лучше и лучше.

Я был всецело поглощен созерцанием происходящего и с восхищением наблюдал, как слаженно работают водолазы и археологи, когда вдруг почувствовал, что откуда-то из-за моей спины доносится легкое жужжание. Оглянувшись, я застыл от ужаса: на расстоянии чуть более метра от моей головы светились два огромных неподвижных глаза и прямо ко мне угрожающе тянулись две длинные лапы с жуткого вида клешнями. Я невольно вскрикнул, и из моего рта вырвалось и поднялось вверх целое облачко пузырьков. Честно говоря, будь я сейчас не на морской глубине, а на суше, то наверняка наделал бы в штаны.

Лишь несколько секунд спустя до меня дошло, что передо мной находится вовсе не чудовище, выплывшее из морской пучины и замышляющее меня сожрать, а всего лишь безобидный ТПА — телеуправляемый подводный аппарат, оснащенный прожекторами, видеокамерами, различными датчиками и парочкой роботизированных рук. Я перевел дыхание и с досадой подумал о том, что сейчас кто-то из сидящих перед монитором в рубке управления едва не лопнул от смеха.

Судя по всему, Хатч не собирался выпускать из виду ни одного этапа подводных работ, и данный аппарат давал ему прекрасную возможность контролировать все, что происходило на дне, при этом даже не прикасаясь к костюму для подводного плавания.

Чтобы работы под водой не прекращались ни на минуту, водолазы и археологи были разбиты на группы, работающие посменно. Браун составил график, в котором он, согласно установленным в военно-морском флоте США нормам времени на декомпрессию, отметил, как долго каждый из нас должен находиться в воде и вне воды. Браун также проинструктировал нас, когда именно нам следует принимать пищу и ложиться спать. Он даже дал рекомендации по поводу того, в какое время желательно принимать душ.

День уже клонился к вечеру, когда вновь настала моя очередь погружаться в воду. Признаться, я весьма скептически относился к работе в полутьме, так как в подобных условиях мы вполне могли либо упустить что-нибудь важное, либо даже повредить какие-то части затонувшего судна. Но ничего не поделаешь, решил я, послушно натянув на себя неопреновый костюм. Затем я надел плавательный жилет фирмы «Скубапро» и, убедившись, что аккумуляторная батарея фонаря полностью заряжена, закрепил на спине «дыхалку». Когда мои приготовления к погружению были закончены, я проковылял классической гусиной походкой аквалангиста к краю платформы. Взглянув на уже коснувшееся линии горизонта солнце, я спустился на воду.

Остальные три человека из моей смены тут же последовали за мной, и я дал им сигнал на погружение. Когда я тоже начал опускаться в глубину и посмотрел вниз, то невольно замер от удивления.

Вся зона проведения работ была прекрасно освещена мощными подводными лампами, установленными на вехах, которые были воткнуты в песок во время моей предыдущей смены. Белый песок загадочно поблескивал под лучами искусственного света, а в центре освещенной зоны виднелась уже едва ли не половина почерневшего от времени корпуса затонувшего корабля. Вокруг него, словно привлеченные светом мотыльки, сновали туда-сюда несколько человек в масках и ластах, что делало эту сцену похожей на кадры из какого-то фантастического фильма.

Ночь прошла в напряженной работе, и мне еще два раза пришлось погружаться в воду и возвращаться на «Мидас», причем последнее возвращение совпало с восходом солнца: из-за линии горизонта медленно выкатывался его красноватый диск. Но когда я плыл по поверхности неспокойного моря в направлении судна, мне было не до красоты природы: все мои мысли были о том, как бы поскорее добраться до койки и заснуть.

Перед следующим погружением мне предстояло спать всего лишь несколько часов, а потому я, побыстрее сняв ссебя снаряжение для подводного плавания и придя в свою каюту, на скорую руку вытер голову и тело полотенцем и рухнул на койку, уже не обращая ни малейшего внимания ни на заметно усилившуюся качку, ни даже на храп моего соседа по каюте — профессора Кастильо.

Когда меня разбудил зазвонивший будильник, я, чувствуя, что мои силы уже более-менее восстановились, вскочил с койки, оделся и отправился в столовую, намереваясь покончить там со всеми запасами арахисового масла, какие только имелись на «Мидасе». В столовой я увидел профессора Кастильо и Кассандру: они сидели за одним столом и оживленно о чем-то беседовали. Кивнув им в знак приветствия, я подошел к стойке самообслуживания, взял поднос и начал ставить на него приглянувшиеся мне блюда.

— А профессор мне сейчас кое-что про тебя рассказал, — сообщила Касси, когда я подошел к их столику.

— Мне страшно даже представить, что он мог тебе про меня наговорить.

— Не переживай, Улисс, почти ничего такого, что может заставить тебя покраснеть, — стал оправдываться профессор.

— Судя по произнесенному вами слову «почти», речь шла о каком-нибудь постыдном эпизоде из моей жизни, а вы к тому же наверняка еще и приврали.

— Профессор приврал ровно столько, сколько было необходимо для того, чтобы этот эпизод выглядел смешным. — Касси лукаво покосилась на профессора, а затем обратилась ко мне: — Кстати, как тебе сегодняшняя ночка?

— Она мне показалась целой вечностью, — ответил я и мимикой показал, как сильно устал.

— Не знаю, утешит тебя это или нет, но через пару часов мы рассчитываем закончить удаление песка. У тебя впереди еще одна смена?

— Да, через полчаса мне опять лезть в воду. После таких частых погружений у меня, наверное, скоро из ушей пойдет азот.

— Хм… Это, видимо, будет любопытное зрелище, — усмехнулась Кассандра, с напускным интересом потирая себе подбородок. — Скажешь мне, когда начнет идти азот: я хочу сделать несколько фотоснимков.

— Смейся, смейся. А я вот умру, и тогда тебя будут мучить угрызения совести.

— О чем это вы? — спросил профессор, с недоуменным выражением на лице слушавший наш с Касси разговор.

— А вы разве не занимаетесь подводным плаванием? — удивилась Кассандра.

— Если бы Господу было угодно, чтобы люди плавали под водой, он снабдил бы их жабрами и плавниками, — пробурчал профессор.

— Значит, не занимаетесь, — констатировала, слегка улыбнувшись, Кассандра. Затем она посмотрела на меня и спросила: — Сам объяснишь или мне это сделать?

— Будь так добра.

— Видите ли, профессор, — начала Касси, сцепив пальцы и опершись локтями о стол, — каждый раз, когда мы погружаемся под воду, наш организм впитывает азот и кислород, поступающие из баллонов со сжатым воздухом. После возвращения на поверхность маленькая часть этого азота остается в тканях и затем — в течение нескольких часов — выходит из них. Проблема заключается в том, что если делать очень много погружений подряд и не давать организму достаточно времени для удаления накапливающегося с каждым погружением азота, то это может привести к негативным последствиям.

— Каким именно?

— Ну, это зависит от количества погружений, времени, проведенного под водой, и глубины погружения. Последствия могут быть различными: от простого зуда в конечностях до церебральной эмболии.

Профессор крутнулся на своем стуле и посмотрел на меня с явно обеспокоенным видом.

— Получается, ты сейчас занимаешься тем, что очень вредно для здоровья, да? — осведомился он.

— Не переживайте, у нас имеются специальные подводные компьютеры и декомпрессиметры, при помощи которых, чтобы не допустить наступления негативных последствий, можно точно рассчитать необходимое соотношение между временем, проведенным на той или иной глубине, и временем, проведенным вне воды, — попытался успокоить я профессора.

— Улисс, надеюсь, ты знаешь, на что идешь. Если с тобой что-нибудь случится, твоя мать меня убьет, причем как минимум раза два или три.

— Не стоит волноваться, проф, я все держу под контролем, и, кроме того, сегодня больше всего времени придется провести под водой Касси и ее подчиненным. Так что вы уж лучше ей пожелайте быть осторожной. — Внимательно посмотрев на безмятежное лицо Кассандры, я добавил: — Мне очень не хотелось бы, чтобы с ней приключились какие-нибудь неприятности.

Кассандра, в этот момент рассеянно гонявшая ложечку по своей, уже пустой, чашке и уставившаяся на остатки кофе на дне, подняла на меня глаза и ласково улыбнулась.


Я снова опустился на глубину, но теперь уже не при искусственном, а при дневном свете. Когда я взглянул на место проведения работ, мне снова пришлось удивиться происшедшим там переменам. Менее суток назад здесь было лишь нетронутое песчаное дно с прорисовывающимися на его поверхности отдельными почерневшими деревянными обломками. Теперь же перед моим взором предстал полностью очищенный от песка борт корабля, который, как ни странно, был почти неповрежденным — если не считать нескольких отвалившихся частей обшивки, обнаживших похожий на ребро кита шпангоут. Даже для такого дилетанта, как я, теперь было понятно, с какой стороны находится нос, а с какой — корма, и я уже вполне мог различить полубак, возвышающийся на пару метров над палубой.

Еще ни одна находка не вызывала у меня таких сильных эмоций, как эта, и мне был понятен тот энтузиазм, который заставлял археологов — как, например, Касси — проводить свою жизнь, исследуя дно мирового океана. Все вокруг меня казалось каким-то нереальным и даже волшебным, как будто я сейчас сидел в кинотеатре и смотрел фантастический фильм. Мне почему-то не верилось, что нам удалось разыскать судно, о котором еще совсем недавно никто ничего не знал и которое лежало на морском дне, засыпанное песком и всеми позабытое, в самом невероятном для него уголке планеты. Мне даже пришла в голову мысль, что найти этот корабль здесь — это все равно что обнаружить гробницу египетского фараона где-нибудь под Великой китайской стеной.

На этот раз, хотя все еще продолжалось удаление песка, основная работа состояла в том, чтобы снова сделать сотни фотоснимков и доставить их на «Мидас».

Когда мы закончили работу и вынырнули на поверхность, небо было покрыто хмурыми тучами, а вокруг нас резвились волны с белыми барашками. На платформе судна нас ждала Касси: она без лишних разговоров взяла у нас фотоаппараты и ушла с ними в компьютерный зал, где ее уже ждали программисты.

Когда я с помощью двух членов экипажа «Мидаса» вскарабкался на палубу и стал снимать с себя снаряжение для подводного плавания, ко мне подошел Браун. Изо рта у него торчала огромная сигара.

— Как дела, малыш? — поинтересовался он.

— Хорошо, даже очень. Один борт уже полностью очищен, и мы сделали множество снимков.

— Гениально, — сказал Браун, дружески похлопав меня по плечу. — Мистер Хатч попросил меня передать тебе, что в двенадцать ноль-ноль у нас будет еще одно совещание.

С этими словами Браун повернулся, чтобы уйти.

— Один момент, — произнес я и схватил его за руку. — Я хочу вас кое о чем спросить.

— Валяй.

— Кто управляет ТПА на этом судне?

— Обычно это делает Ракович. А почему ты об этом спрашиваешь?

— Просто из любопытства, — ответил я, подумав, что у мистера Раковича, тенью следовавшего везде за Хатчем (его даже стали дразнить за глаза «тенью»), весьма своеобразное чувство юмора.


Измученный ночной работой под водой и не успевший выспаться, я лежал в полудреме на своей койке в ожидании предстоящего совещания. Взглянув в очередной раз на часы и увидев, что уже десять минут первого, я стремительно поднялся, выскочил из каюты и побежал, спотыкаясь, в конференц-зал. Совещание уже началось, и, услышав, как я вхожу, все повернули головы и посмотрели на меня. Я быстренько прошмыгнул к столу, бормоча какие-то извинения, и сел рядом с профессором. Несколько секунд я чувствовал на себе сердитый взгляд Джона Хатча, который, конечно же, был отнюдь не в восторге от того, что я оказался таким непунктуальным.

— Можете продолжать, мисс Брукс, — сказал он, обращаясь к Кассандре, которая в этот момент стояла у висевшего на стене плазменного телевизора.

— Итак, как я уже доложила, у нас имеется детальное изображение правого борта, — заговорила Касси, произнося английские слова с легким мексиканским акцентом. Она слегка повернулась, чтобы показать пальцем на мозаичное цифровое изображение затонувшего судна. — Таким образом, можно констатировать, что этот борт находится в удивительно хорошем состоянии — и это несмотря на то, что судно пролежало на морском дне несколько столетий. Мы предполагаем, что корабль мог затонуть из-за шторма, так как на нем пока не обнаружено никаких следов столкновения с рифом. Очевидно, во время бури судно сразу же засыпало песком, благодаря чему его поверхности были изолированы от микроорганизмов, которые обычно очень быстро расправляются с древесиной затонувших кораблей.

— Скажите, а во время освобождения судна от песка не было найдено каких-нибудь личных предметов или элементов оснастки судна? — спросил профессор Костильо, преодолев робость, которая охватывала его во время подобных совещаний. — Я спрашиваю об этом, поскольку мне до сих пор не показали ни одного такого предмета.

— Таких предметов пока не обнаружено, но в этом нет ничего странного. Когда корабль тонет и переворачивается на борт, наиболее тяжелые предметы, такие, как оружие, монеты и керамика, соскальзывают с палубы, опускаются на дно раньше судна и со временем увязают в донном песке все глубже и глубже. Поэтому вполне возможно, что они погребены еще более глубоко, чем само судно.

— Итак, — вмешался Хатч, — если у мисс Брукс нет возражений, мы перейдем к стадии подъема содержимого корабля.

Поднявшись с кресла и подойдя к висевшему на стене телевизору, он встал с другой его стороны.

— Сегодня во второй половине дня нам предстоит вырезать в борту судна квадратное отверстие со стороной в один метр вот в этом месте, где, как мы предполагаем, находится главный трюм, — сказал Хатч и ткнул пальцем в какую-то точку на темнеющем на экране корпусе судна. — Затем мы установим защитную рамку, чтобы не допустить образования трещин в борту, и введем в это отверстие ТПА с включенной видеокамерой.

Хатч с довольным видом окинул взглядом всех присутствующих. В глазах хозяина «Мидаса» светилась алчность.

— Господа, — торжественно произнес он, — нам предстоит узнать, что же приготовил для нас Санта Клаус!

11

Всех, кто находился на судне, охватило нервное напряжение. Сидя во время обеда в столовой, люди смотрели не столько в свою тарелку, сколько куда-то в пустоту. Признаться, то же самое делал и я, то есть таращился в пустоту. Несмотря на то что вчерашний день был очень тяжелым и не менее тяжелым обещал быть день сегодняшний, я почти не притронулся к еде. На душе у меня было очень тревожно… Впрочем, не у меня одного: сидевшие со мной за одним столом профессор Кастильо и капитан Престон тоже почти ничего не ели.

— Так всегда бывает в подобной ситуации, капитан? — поинтересовался я у Престона.

— Лишь непосредственно перед началом операции по подъему содержимого судна, — задумчиво ответил тот. — Самое худшее — это неопределенность. Как только нам удастся выяснить, что же находится в трюме затонувшего корабля, обстановка станет гораздо менее напряженной. Причем, независимо от того, что мы там обнаружим.

— И что же там может находиться? Каково ваше мнение? — спросил профессор.

— Мое мнение заключается в том, что в подобном случае лучше не иметь никакого мнения. Я уже много лет работаю в этой сфере, а потому знаю, что можно ожидать чего угодно. — Престон сделал паузу и перевел взгляд на потолок. Через несколько секунд он продолжил: — Помнится, восемь лет назад мы занимались одним судном в территориальных водах Кубы. Как выяснилось, это был пиратский корабль семнадцатого века. Его трюм был забит награбленным у испанцев серебром. Хатчу удалось договориться с правительством Кастро о том, что все ценное, найденное на этом судне, будет разделено между ним и нами поровну. После трех месяцев подготовительных работ и недели напряженного труда под водой — мы тогда, кстати, даже потеряли одного человека, — в тот самый момент, когда мы поднимали на борт «Мидаса» первый слиток серебра, появился кубинский фрегат. Он сделал по нашему судну предупредительный холостой выстрел, и нам не оставалось ничего другого, как побыстрее поднять своих водолазов на борт и убраться подобру-поздорову.

— Вот так дела! И что, вы остались совсем ни с чем?

— Да нет, кое-что мы с собой все-таки увезли: покрытую коралловыми наростами бронзовую бомбарду. Возможно, вы ее уже видели: она стоит у входа в центральный офис «Хатч Мэрин Эксплорейшнз»… — Усмехнувшись, Престон добавил: — Она теперь используется в качестве горшка для роз.

Я невольно почувствовал уважение к стоицизму старого моряка. И тут мне вспомнилось, что еще вчера я хотел кое о чем спросить у него.

— Простите мне мое невежество, капитан, но не могли бы вы объяснить, как это «Мидас» умудряется находиться на одном и том же месте, если с него не сбрасывают якорь?

— А-а… Я вижу, ты наблюдательный. А ведь это замечают далеко не все, — сказал Престон, поднимая брови. — Какое тебе дать объяснение: короткое или длинное?

— Давайте начнем с короткого.

— Тут все дело в колдовстве.

— Хорошее объяснение, — усмехнулся я. — Теперь давайте перейдем к длинному.

— Это судно, — с гордым видом начал объяснять Престон, — как тебе, наверное, уже не раз говорил Джон, оснащено самыми что ни на есть новейшими корабельными системами. У нас есть высокоточная спутниковая система определения местоположения, суперсовременные средства связи, активные и пассивные радары, а также новейшие устройства компании «Рэйтеон», которые позволяют обнаруживать объекты, определять их местонахождение и отслеживать их движение. В этом отношении наше судно оснащено лучше любого военного корабля из всех, какие существуют в мире. Однако наибольшую гордость, — сказал Престон и выпрямился на своем стуле, — у меня вызывает система автоматического сохранения положения в пространстве. Используя информацию, поступающую от системы определения местоположения, главный компьютер нашего судна непрерывно определяет, в какой именно точке земного шара находится «Мидас», при этом ошибка составляет всего лишь несколько дюймов. От этого компьютера непрерывно подаются команды на множество маленьких гребных винтов, расположенных на киле, благодаря которым судно сохраняет свое положение в пространстве вопреки всем ветрам и течениям. Так что у нас уже нет необходимости в якоре, тем более что его невозможно использовать на очень большой глубине. Да и якорная цепь может оборваться в самый неподходящий момент.

— Я даже представить себе не мог, что существуют подобные технологии, — не скрывая своего изумления, сказал я и восхищенно покачал головой.

— Сама по себе подобная технология не является новой, — с неожиданно равнодушным видом произнес капитан, — однако мы довели эффективность ее использования до максимума. Как я тебе уже говорил, — Престон снова приосанился, — «Мидас», по всей видимости, является самым технически совершенным судном в мире.


После не очень плотного обеда возглавляемая Кассандрой группа археологов в сопровождении трех водолазов спустилась с платформы в воду и стала медленно погружаться, оставляя после себя облачка пузырьков выпускаемого из плавательных жилетов воздуха. Остальные водолазы — в том числе и я, — проводив бригаду Кассандры, принялись с помощью имеющегося на левом борту судна подъемного крана опускать в воду ТПА «Фантом IV», изготовленный компанией «Дип Оушн Инжиниринг», — тот самый телеуправляемый подводный аппарат, который днем раньше нагнал на меня столько страху.

Как только закончилась работа на палубе, я немедленно отправился в рубку, из которой управляли ТПА. Рубка на «Мидасе» представляла собой небольшое помещение и сейчас была битком набита людьми. Капитан Престон, Браун, профессор, двое водолазов, Ракович и, конечно же, Хатч — все они напряженно всматривались в изображение, поступающее на монитор с камеры ТПА. Как мне и говорил Браун, управлял аппаратом Ракович: он использовал для этого незатейливый джойстик, который был вмонтирован в металлический ящик с множеством различных кнопок. Прибор был установлен перед маленьким пятнадцатидюймовым экраном, на который, кроме цветного изображения, выводилась также различная текущая информация о ТПА: его скорость, направление движения, сведения о глубине погружения и положении в пространстве.

Когда ТПА опустился на десятиметровую глубину, были включены его прожекторы. Неожиданно вспыхнувший яркий свет не на шутку перепугал проплывавшую в этот момент прямо перед прожекторами маленькую каракатицу. Когда аппарат приблизился к затонувшему судну, водолазы уже просверлили дрелью в его корпусе несколько отверстий и вставили в них длинные раздвижные крюки, с обратной стороны которых имелись своеобразные по форме ручки. Затем они достали из сумки механическую пилу. Я с удивлением увидел, как они всего лишь за каких-нибудь пять минут выпилили в борту корабля квадрат со стороной примерно в один метр и затем, используя крюки, отделили выпиленный квадратный «кусочек» от остального борта. А еще я увидел, как Кассандра, которую легко можно было отличить от всех остальных по светло-русой косичке, внимательно следила за каждым движением своих товарищей, то и дело оглядывающихся на нее и жестами спрашивающих разрешения на те или иные действия. Как только в борту появилось аккуратно сделанное отверстие, Кассандра подплыла к нему вплотную, потрогала его края ладонями и затем подала сигнал водолазам, чтобы те установили рамку из раздвижных алюминиевых пластин точь-в-точь по периметру отверстия.

Когда рамка была установлена, находившиеся у затонувшего судна археологи и водолазы отплыли в сторону, а Касси через видеокамеру ТПА жестом дала знать Раковичу, что настал его черед. Ракович, медленно перемещая ТПА, расположил его прямо напротив отверстия, сделанного в борту корабля. Все, кто сейчас находился в рубке управления, невольно затаили дыхание, когда Ракович двинул джойстик вперед и ТПА устремился в черное чрево затонувшего судна, пролежавшего здесь, на морском дне, несколько веков. Вместе с ТПА туда мысленно устремились и мы.

Передние прожекторы ТПА высветили довольно узкий проход, в котором аппарату почти негде было маневрировать. Ракович двигал его в этом тесном пространстве очень осторожно. Пока на экране монитора нельзя было разглядеть ничего, кроме деревянных перегородок и сотен небольших округлых камней на днище.

— Эти камни использовались в качестве балласта, — прошептал Хатч, словно догадавшись о возникшем у меня вопросе. — Теперь нам нужно найти отверстие, ведущее в грузовой трюм.

ТПА продолжал двигаться вперед с вызывающей тоску медлительностью, пока наконец прямо перед ним, преграждая ему путь, не появились несколько сложенных одна на другую толстенных деревянных досок.

— Лестница… — сказал Хатч, сдерживая волнение.

Я поначалу ничего не понял, но затем, когда картинка на экране переместилась чуть-чуть вправо, я заметил, что эти доски были ступеньками лестницы, которую с первого взгляда мне не удалось разглядеть.

ТПА стал разворачиваться вправо и вскоре высветил своими прожекторами не закрытое люком входное отверстие. Он устремился в это отверстие и оказался в более просторном помещении, куда уже несколько сот лет не попадал ни единый лучик света. Аппарат начал крутиться вокруг своей оси, пока в поле зрения его видеокамеры не попала маленькая деревянная дверь. Ракович приблизил ее изображение с помощью зума видеокамеры, и в свете прожекторов стало видно, что на двери висит огромный ржавый замок.

— Ну наконец-то! — воскликнул, не сдержавшись, Хатч. — Направь его к этой двери.

ТПА на этот раз двигался намного быстрее, словно проникся энтузиазмом своего хозяина, хотя управлявший аппаратом Ракович с самого начала работы с ним проявлял не больше эмоций, чем каменная статуя. Что касается остальных, то все, кто наблюдал сейчас за ТПА, стояли, сжав от волнения кулаки и обливаясь потом. Казалось, мы даже слышали, как колотятся наши сердца, гоняющие по артериям кровь в два раза быстрее, чем обычно. Тем временем ТПА приблизился к двери, и не успел я даже задаться вопросом, каким же, черт возьми, образом он проникнет через эту закрытую дверь, как в правой части поля зрения появилась одна из металлических «рук» телеуправляемого аппарата, которая ловким движением схватила замок своей клешней. Затем мы увидели, как появилась вторая «рука»: она уперлась в обрамление двери. Получив на свой немой вопрос одобрительный кивок Хатча, Ракович нажал какие-то кнопки — и дверь с проржавленным замком под давлением клешней разлетелась на части. Когда замутившая воду тучка из частичек ржавчины и щепок осела, ТПА своими клешнями оттолкнул в сторону то, что осталось от двери, проплыл над ее порогом и осветил прожекторами находившееся за ней помещение.

В рубке тут же раздались несколько сдавленных нечленораздельных возгласов, и только профессор — да и то лишь через несколько секунд — сумел произнести хоть какие-то слова:

— Нет, этого не может быть…

Несмотря на недостаточно четкое изображение, каждый из нас мог различить валяющиеся в трюме старинные металлические предметы как гражданского, так и военного предназначения: серпы, плуги, клинки топоров, шпаги, кирасы, шлемы и многие-многие другие проржавевшие железяки, сваленные по периметру трюма в беспорядочные груды.

Получалось, что мы сделали важное археологическое открытие — нашли затонувшее старинное грузовое судно, прекрасно сохранившееся и набитое изделиями своей эпохи. Однако искали мы здесь нечто совсем другое…

Как неоспоримое подтверждение нашей ошибки, в правом нижнем углу поля зрения отчетливо был виден тяжелый аркебуз — огнестрельное оружие, появившееся намного позже эпохи тамплиеров.

12

На этот раз все сидевшие в конференц-зале мрачно смотрели куда-то вниз, будучи не в силах оправиться от пережитого несколько часов назад разочарования. Клайв Браун покусывал кончик своей потухшей сигары, словно пытаясь тем самым ослабить охватившее его нервное напряжение. Взгляд Кассандры скользил вдоль затейливых волокон древесины стола. Капитан Престон, когда мы случайно встретились с ним глазами, поднял брови и грустно улыбнулся, как бы говоря мне: «Я же тебя предупреждал». Хатч, по правую руку которого сидел, словно каменная статуя, Ракович, уже в третий или даже четвертый раз перечитывал краткий отчет, переданный ему несколько минут назад Кассандрой. Профессор Кастильо внимательно рассматривал через лупу цифровую фотографию содержимого грузового трюма затонувшего судна, сделанную при помощи ТПА.

— Тут не может быть никаких сомнений, — подавленно произнес профессор, нарушая напряженную тишину. — Это кремневый аркебуз, скорее всего испанский, изготовленный в шестнадцатом или семнадцатом веке. — Переведя взгляд с фотографии на Хатча, он добавил: — Несмотря на ржавчину, данный предмет можно со стопроцентной уверенностью идентифицировать как аркебуз, из чего следует однозначный вывод: найденное нами судно отнюдь не является кораблем тамплиеров начала четырнадцатого века.

— Таким образом, вы полностью согласны с предварительным отчетом, составленным мисс Брукс? — уточнил Хатч.

— Да, полностью, — кивнув, ответил профессор.

— Прекрасно… — пробормотал Хатч, и его губы скривились в усмешке.

Чтобы избавиться от накопившегося напряжения, он несколько раз наклонил голову то в одну, то в другую сторону. Затем он снова уставился на лежавший перед ним на столе документ и тихим голосом спросил:

— Кто-нибудь может дать объяснение тому, что произошло?

Все присутствующие, конечно же, продолжали сидеть молча, поскольку не имели ни малейшего представления о том, почему наши усилия закончились провалом. По всем признакам сокровища тамплиеров должны были находиться именно на этом затонувшем судне (не хватало разве что старинной карты, на которой их местонахождение было бы обозначено крестиком), но их там почему-то не оказалось. Обнаруженный нами корабль, как выяснилось, был вовсе не судном тамплиеров, и это вызвало у людей намного больше отчаяния и разочарования, чем если бы мы вообще ничего не нашли на морском дне. При других обстоятельствах члены экспедиции отметили бы подобную находку распитием шампанского и взаимными поздравлениями, однако в данной ситуации наши чувства были иными. С самого начала мы настроились на то, чтобы найти корабль, трюмы которого были бы набиты слитками золота и серебра, драгоценными украшениями и камнями. Теперь же, обнаружив вместо этого какие-то ржавые предметы труда и кое-что из оружия, мы все пришли в уныние.

— А не могло ли случиться так, — робко предположил я, — что судно, которое мы искали, оказалось за пределами исследуемой нами зоны или же что мы его просто не заметили?

— С тем оборудованием, которое у нас имеется, не заметить затонувшее судно просто невозможно, — спокойно возразил Хатч. — Любой железный предмет, даже покоящийся глубоко в песке, был бы обязательно обнаружен. Что касается предположения, что затонувший корабль тамплиеров мог оказаться за пределами исследуемой нами зоны, то это, в общем-то, возможно, но маловероятно. Начавшее тонуть деревянное судно, трюмы которого доверху набиты тяжелыми предметами, тонет очень быстро, а не тащится еще несколько миль по морю. Если же колокол, который ты нашел, — сказал Хатч, откинувшись на спинку кресла, — оказался в море не в результате кораблекрушения, а по другой причине, то это чертово судно может сейчас лежать на дне в какой угодно точке Карибского моря, — если оно вообще затонуло.

— А может, все-таки стоит попытаться немного расширить зону поиска? Вдруг нам повезет? — не унимался я.

— Улисс, — с досадой произнес Хатч, нетерпеливо заерзав в кресле, — наши расчеты относительно возможного смещения в результате воздействия ветров и течений не могут быть ошибочными. Нет смысла продолжать поиски корабля, в существовании которого мы не уверены. К тому же мы толком не знаем, где именно он должен находиться.

— Тем не менее я считаю, что…

— Мистер Видаль! — грубо перебил меня Хатч, у которого, похоже, начали сдавать нервы. — Почему, по-вашему, мы работали двадцать четыре часа в сутки? У меня самое лучшее в мире поисковое судно, самые лучшие технологии, самые лучшие специалисты по поиску затонувших кораблей, но, как следствие, и самые высокие затраты на единицу времени. Каждый день поисковых работ стоит больших денег! — Хатч, нахмурившись, наклонился в мою сторону и процедил сквозь зубы: — Проработать безрезультатно целую неделю — это для меня очень дорого. Месяц такой работы — и я банкрот. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Конечно, понимаю, — ответил я, начиная злиться: назидательный тон Хатча ужасно раздражал меня. — Но разве можно считать нашу работу безрезультатной, если мы обнаружили затонувшее четыреста лет назад судно? Не продлить поиски еще на несколько дней, раз уж мы находимся здесь, было бы крайне глупо!

Лицо Хатча покраснело от прилива крови. Едва сдерживая гнев, Джон поднялся со своего кресла, и мне на какой-то миг показалось, что у него сейчас начнется нервный припадок. Однако босс сумел взять себя в руки: очень медленно опустившись в кресло, он на несколько секунд закрыл глаза. Когда он снова открыл их и уже гораздо более спокойно заговорил со мной, о его недавней ярости напоминали лишь слегка искривленные губы.

— Я — профессиональный охотник за сокровищами, — устало произнес он, — причем, несомненно, самый лучший в мире. Но ни в коем случае не сборщик металлолома и не антиквар. Я не вижу для себя оснований вступать с вами в дискуссию относительно моих решений. И потом, я даже не знаю, зачем вы вообще находитесь в этом зале… — Хатч тяжело вздохнул и обратился к остальным присутствующим: — Если никто не хочет что-либо добавить, то…

— А я согласна с Улиссом, — внезапно раздался уверенный женский голос.

— Откровенно говоря, мисс Брукс, мне на ваше мнение наплевать. Здесь вам не демократия. Это моя фирма, мое судно и моя экспедиция, так что решения принимаю исключительно я. И хочу поставить вас всех перед фактом: мы возвращаемся в Ки-Уэст. Мистер Браун, — Хатч исподлобья посмотрел на своего «главного водолаза», — я даю вам время до завтрашнего полудня на то, чтобы вы подняли на борт все наше оборудование. В четырнадцать часов мы отсюда уходим. Все, конец совещания.

Хатч резко поднялся с кресла и вышел из конференц-зала. Вслед за ним тут же устремился Ракович, успевший, тем не менее, пристально посмотреть на меня своими серыми глазами… И взгляд его был отнюдь не дружелюбным.

Дверь за Хатчем и Раковичем захлопнулась с такой силой, что из глубины конференц-зала откликнулось эхо. Однако не успело это эхо затихнуть, как я отчетливо услышал голос Кассандры.

— Придурок… — проворчала она, сердито посмотрев на закрывшуюся за Хатчем дверь.


Подойдя к серой двери каюты номер семь, я постучал по ее металлической обшивке костяшками пальцев, не произведя при этом почти никакого звука. Тем не менее с другой стороны двери тут же раздался голос:

— Кто там?

— Это я, Улисс.

— Заходи, не заперто.

Толкнув тяжелую дверь, я зашел в каюту и увидел, что Кассандра лежит на койке в коротких штанишках и облегающей футболке и держит в руках книгу. Кивнув мне, она поспешно сняла маленькие наушники плеера.

— Надеюсь, я тебе не помешал, — сказал я, отдавая дань вежливости.

— Вовсе нет. Ты мне никогда не мешаешь.

— А что ты слушала?

— Джаз, он помогает мне расслабиться, — ответила Кассандра. — Присаживайся, дружище, не стой, как столб. — Она показала мне на придвинутое к письменному столу кресло на колесиках.

— С тобой все в порядке? — спросил я, переставляя кресло к ее койке и устраиваясь в нем. — Почему ты не пришла на ужин?

— Просто мне не хотелось встречаться с Хатчем, — объяснила Кассандра, презрительно скривив губы. — Хотя, признаться, мне бы не помешало перекусить.

— Ну так я и принес тебе кое-что, — сказал я, доставая из карманов апельсин и яблоко.

— Ты — просто золото, Улисс. — Кассандра чмокнула меня в щеку и положила принесенные мною фрукты на прикроватный столик. — Скажи, а что привело тебя в мое скромное жилище? — поинтересовалась она, снова растянувшись на койке.

В этот момент Касси показалась мне необычайно красивой. Ее светлые волосы, струящиеся по плечам, нежное лицо, не тронутое косметикой, проницательный взгляд, от которого я ощущал легкую дрожь в коленках, — весь ее облик вызывал у меня искреннее восхищение.

— Видишь ли, — смущенно пробормотал я, словно опасаясь, что Касси может прочитать мои мысли, — я чувствую себя виноватым в том, что произошло сегодня в конференц-зале. Началось все с меня, а пострадала в конечном счете ты.

— А почему ты решил, что я пострадала? — спросила Кассандра, нахмурив лоб.

— Ну… я имел в виду, что из-за моего упрямства ты едва не поругалась с Хатчем. Мне очень не хотелось бы, чтобы по моей вине у тебя возникли какие-то проблемы.

— А-а, ну тогда можешь не переживать, потому что я больше не собираюсь работать на этого ублюдка. Сегодняшняя перепалка — это далеко не первый подобный инцидент. С меня хватит. — Кассандра протянула руку и положила ладонь на мое колено. — Так что успокойся, я в любом случае пошлю Хатча ко всем чертям уже в ближайшие дни. Я — археолог, а не расхитительница могил.

— Не знал, что тебя мучает эта дилемма.

— А как же ей не мучить меня? — встрепенулась Касси. — Ты ведь и сам, наверное, заметил, что Хатча интересует только золото. Он без зазрения совести разнесет в щепки даже уникальное древнее судно, если только заподозрит, что внутри него может находиться что-то ценное. Меня он использует всего лишь потому, что я в этом деле являюсь наиболее эффективным орудием для достижения его корыстных целей, а не потому, что для него имеет какое-то значение подводная археология.

Мы оба замолчали, и я стал размышлять, думает ли Касси сейчас о том же самом, что и я. Возможно, я ошибался, но ведь она, как и многие члены экспедиции, оказалась на этом судне из-за собственной алчности.

— И что ты собираешься делать? — наконец спросил я.

— Что ты имеешь в виду? Как я собираюсь жить дальше? Я кивнул.

— Понятия не имею, дружище. По правде говоря, я еще никогда всерьез не задумывалась о будущем. Я просто занимаюсь тем, чем мне нравится заниматься сейчас, а вот что со мной будет в будущем… Что будет, то и будет.

Я внезапно подумал, что Кассандра нравится мне все больше и больше.

— А тебе хотелось бы, прежде чем мы отсюда уплывем, взглянуть на то место, где я обнаружил колокол? — спросил я, меняя тему. — Риф, уверяю тебя, очень живописный, а у нас завтра свободный день…

— Еще бы! Я уже давным-давно не плавала под водой ради собственного удовольствия. — Снова положив ладонь на мое колено, Кассандра осведомилась: — В котором часу мы туда отправимся?


Впервые с тех пор как мы покинули Флориду, небо стало лазурно-синим и абсолютно безоблачным. Казалось, Карибское море радуется тому, что люди прекратили ковыряться в его дне и скоро уберутся восвояси. Поверхность воды стала безмятежно-спокойной, и где-то далеко на юге даже начали проглядывать смутные очертания одного из мысов гондурасского берега. На часах не было еще и девяти утра, а потому жара еще не ощущалась, однако, судя по безоблачному небу и полному отсутствию ветра, нас ожидал знойный тропический день.

Я возился со своим снаряжением для подводного плавания, когда появилась — тоже со снаряжением в руках — Кассандра, на которой был не очень-то скрывающий тело купальник.

— Добрый день! — поздоровалась она и приветливо улыбнулась.

— Добрый день! — ответил я, стараясь не пялиться на соблазнительные части ее тела. — Ты не будешь надевать неопреновый костюм?

— Нет. Думаю, сегодня обойдусь без него. Неужели тебе не нравится мой купальник? — На ее губах заиграла лукавая улыбка.

— Да нет, пожалуй, нравится, — смущенно ответил я. Увидев, что я покраснел, Касси громко рассмеялась.

— Мне приятно осознавать, что я тут не единственная, кого можно вогнать в краску.

Мы продолжали шутливо болтать, прилаживая баллоны со сжатым воздухом к своим плавательным жилетам и подсоединяя регуляторы.

— К сожалению, нам придется некоторое время плыть на поверхности, потому что риф находится довольно далеко, — сказал я, когда почти все уже было готово и мне оставалось только прикрепить на запястье декомпрессиметр.

— Что значит «далеко»?

— Примерно полмили в этом направлении. — Я махнул рукой, указывая на восток.

— А-а… — Касси задумчиво потерла себе подбородок. — Подожди-ка минутку, у меня появилась кое-какая идея. Жди здесь, — с этими словами Кассандра развернулась и поспешно куда-то ушла.

Через пару минут она вернулась с двумя черными пластиковыми чемоданами в руках. Аккуратно поставив их на палубу, Касси раскрыла один из них и стала показывать мне его содержимое.

Посреди заполнителя из серой пластиковой пены, повторяющей очертания хранящихся в чемодане предметов, лежал черный цилиндр с небольшим пультом управления и гребным винтом, диаметр которого был приблизительно двадцать сантиметров. На цилиндре виднелся логотип компании «Эдвансед Дайвинг Текнолоджи».

— А это еще что за чертовщина?

— Это тебе не чертовщина, а новейшая модель подводного буксировщика. Его можно прикрепить к баллону со сжатым воздухом. Таким образом, руки у тебя остаются свободными и ты можешь делать ими что угодно. Так что тебе не придется возиться с этим устройством, как с обычным громоздким буксировщиком, и ломать себе голову, куда же его девать, когда разрядится аккумуляторная батарея. Кроме того, он весит меньше пяти килограммов и управляется всего лишь одним пальцем — при помощи вот этого пульта. Данный буксировщик — последний «писк» в технологии подводного плавания, и он стоил Хатчу немалых денег, но мы с тобой… — Кассандра с коварным видом посмотрела на меня и закончила: — Мы с тобой не постесняемся самовольно взять это надежное устройство и совершить с его помощью прогулку по морю.


Когда мы плыли к рифу, царившую под водой естественную тишину нарушал лишь легкий гул наших маленьких гребных винтов. Касси находилась справа от меня. В ее левой руке поблескивал небольшой металлоискатель, который она прихватила с собой «на всякий случай». Подталкиваемые вперед электродвигателями, мы плыли в направлении рифа, а под нами, совсем неглубоко, белело песчаное дно. Наше появление напутало наполовину зарывшегося в песок маленького ската, и он, отчаянно метнувшись куда-то в сторону, быстро исчез. Чуть позже нас окружил и плыл некоторое время бок о бок с нами косяк из бесчисленного множества малюсеньких серебристых рыбок. Косяк был похож на огромное переливающееся кольцо, в центре которого и оказались мы с Кассандрой.

Когда мы уже подплывали к коралловому рифу, я с усмешкой подумал, что по иронии судьбы затеянная мной авантюра по поиску затонувшего корабля тамплиеров закончится как раз в том месте, где она и началась менее месяца назад.

Мы с Кассандрой стали плавать между округлых выступов кораллового рифа, напоминавших большие полушария человеческого мозга, а затем в шутку погнались за осьминогом, который, спасаясь от нас бегством, выпустил в нашу сторону струю темной жидкости. Она тут же превратилась в небольшое облачко, скрывшее его от нас. А еще мы поиграли с морской черепахой, приплывшей на коралловый риф, чтобы избавиться здесь от мучающих ее паразитов. Коралловые рифы являются той частью мирового океана, где разнообразие форм жизни и расцветки живых существ достигают своего максимума. Что касается этого кораллового рифа, который находился посреди огромного пространства бесплодного песчаного дна, то он напоминал мне оазис в африканской саванне, куда в поисках пищи и пристанища устремляются со всей прилегающей округи всевозможные живые существа, являющиеся друг для друга либо хищником, либо добычей.

Наблюдая за тем, как моя спутница пытается выманить из укрытия пугливого лангуста, я вдруг краем глаза заметил, что к нам стремительно приближается какая-то тень. Резко повернув голову, я увидел, что эта тень — не что иное, как огромная акула-бык.

Я поспешил к Кассандре, пытаясь защитить ее от страшного хищника и чувствуя при этом, что мои движения стали такими же заторможенными, как при замедленных съемках. Касси, которая еще не заметила акулу, по всей видимости, подумала, что я вдруг ни с того ни с сего решил на нее наброситься, а потому, защищаясь, вытянула в мою сторону руки и, ударив меня коленкой в живот, отпрянула назад. Я заметил, как в ее глазах засветился страх. Однако этот страх очень быстро превратился в ужас, когда четырехметровая акула, чиркнув плавником по баллону со сжатым воздухом, проплыла всего лишь в нескольких сантиметрах от ее маски.

Очень быстро оправившись от охватившего ее ужаса, Касси решила взять инициативу в свои руки и, когда я снова приблизился к ней, показала мне рукой на выступ кораллового рифа, за который мы могли спрятаться.

Быстро подплыв к этому выступу, я подумал, что мне, пожалуй, еще никогда не приходилось сталкиваться с таким необоснованно агрессивным поведением акулы. Хотя, как известно, взрослая акула-бык вырабатывает столько же тестостерона, сколько и слон-самец во время брачных игр, акулы данного вида редко нападают на ныряльщиков, а тем более в столь откровенно агрессивной манере. Кроме того, проработав на этом рифе в течение нескольких месяцев, я видел возле него, да и то довольно редко, лишь пятнистых акул, причем они никогда не создавали особых проблем ни мне, ни моим клиентам. Однако все это было в прошлом, а сейчас у меня вдруг возникла очень серьезная проблема — проблема, которая весила около четырех центнеров и была снабжена острыми зубами, напоминающими зубья механической пилы. Самое же худшее в данный момент заключалось в том, что я не заметил, куда это чудище подевалось, и, соответственно, не знал, с какой стороны следует ожидать его следующего появления.

Мы с Кассандрой притаились, прижавшись к поверхности рифа, хотя, конечно, понимали, что рано или поздно нам придется покинуть свое убежище. Акула могла ждать бесконечно долго, а мы — нет.

После пары минут напряженного ожидания, так и не заметив каких-либо признаков присутствия акулы поблизости рифа, я решил слегка высунуться из-за выступа, за которым прятался, чтобы проверить, а не уплыла ли эта зубастая тварь восвояси — так же неожиданно, как и появилась. Я повернулся на сто восемьдесят градусов и оказался лицом к лицу, а точнее, маска к маске с Кассандрой, которая, не понимая, что я задумал, с силой сжала мне руку. Я жестами объяснил ей, что собираюсь отправиться на «вылазку» и хочу, чтобы она прикрыла мой «тыл». Касси в ответ кивнула, и я, чувствуя, как бешено колотится мое сердце, оттолкнулся от поверхности рифа и медленно поплыл вверх.

То, что произошло со мной в следующую секунду, можно вкратце охарактеризовать как кошмар, вызвавший у меня смятение и панику.

Едва я отделился от рифа, как буквально на расстоянии ладони от моего носа появилась огромная открытая пасть, в которой топорщились несколько рядов острых, как ножи, зубов, и пасть эта явно намеревалась откусить мне голову. К счастью, я все еще держал Кассандру за руку, и это дало мне возможность, еще крепче вцепившись в ее кисть, изо всех сил рвануться вниз. Через долю секунды я услышал, как где-то прямо над моим затылком щелкнули друг о друга зубы мощных сомкнувшихся челюстей. Морское чудовище снова стремительно пронеслось над нашими головами, а затем, отплыв от рифа на пару десятков метров, резко развернулось и медленно, но решительно снова направилось к нам, обнажив свои ужасные челюсти.

Ситуация становилась критической. Мы лежали на коралловом рифе, прижавшись к его поверхности, но стоило нам хоть немного от него отплыть, как мы вновь могли оказаться в полной власти страшного морского хищника. Однако мы понимали, что покинуть этот риф нам необходимо еще до того, как в баллонах закончится воздух… Если, конечно, мы доживем до этого момента. Я посмотрел на Кассандру, искренне жалея, что впутал ее в непредвиденную передрягу, но именно в это мгновение у меня в голове родился план. Поразмыслив несколько секунд и не придумав ничего лучше, я достал маленький нож, прикрепленный ремнем к моей голени, и сделал небольшой надрез на ладони. Затем я покинул наше ненадежное убежище, будучи уверенным, что мое появление в открытой воде и запах крови отвлекут все внимание акулы на меня и в результате у Кассандры появится возможность спастись бегством. Я в последний раз взглянул на Касси, сделав знак — глупейший в данной ситуации, — чтобы она не волновалась, а сам направился к противоположному краю рифа, стараясь увлечь за собой огромную акулу.

 «Так просто тебе, скотина, меня не взять», — подумал я и, включив буксировщик на максимальную мощность, поплыл к небольшой нише, образованной в рифе. Это углубление находилось неподалеку от того места, где когда-то — как мне сейчас казалось, в моей прошлой жизни — я нашел бронзовый колокол, из-за которого мы с Касси были вынуждены теперь спасать свою жизнь. Скользя над поверхностью рифа, я лихорадочно искал глазами какую-нибудь железяку или другой прочный предмет, который можно было бы использовать в качестве оружия. Несмотря на мои усилия, ничего такого мне найти не удалось, потому что в свое время мы, инструкторы по подводному плаванию, работавшие на Утиле, при подготовке к туристическому сезону тщательнейшим образом очистили этот риф от всякого барахла. И вот теперь наши усилия могли привести к крайне печальным последствиям.

Акула затаилась всего в каком-нибудь десятке метров от меня. Хищница обнажила зубы и слегка выгнула спину, что однозначно свидетельствовало о том, что она подготовилась к нападению. Я успел подплыть к нише, в которой намеревался спрятаться, однако из-за буксировщика, прикрепленного к моему баллону со сжатым воздухом, мне удалось влезть в нее только наполовину, так что мои ноги остались снаружи, в полном распоряжении агрессивно настроенной акулы. В таком положении оставаться, конечно, было нельзя, но времени, чтобы отцепить буксировщик от баллона, у меня уже не было. Поэтому с быстротой, выработанной многолетним опытом обращения со снаряжением для подводного плавания, я стащил его с себя и буквально за одну секунду забрался в углубление. Наружу я выставил буксировщик, баллон со сжатым воздухом и плавательный жилет, оставив у себя в нише только регулятор, соединяющий мой рот с баллоном со сжатым воздухом. Теперь мне оставалось лишь молиться, чтобы плавающая неподалеку зубастая тварь не додумалась вырвать у меня этот баллон.

А еще мне очень хотелось надеяться, что Кассандра сумеет убраться отсюда подальше и спасется, потому что ситуация становилась все более критической. Акула медленно плавала взад-вперед всего в нескольких метрах от меня, словно размышляя, как бы ей выманить меня из укрытия и сожрать. Кровь, вытекающая еле заметной струйкой из пореза на моей ладони и дразнящая ее обоняние, а также уязвимость моего положения настолько сильно привлекали акулу, что она вряд ли решила бы отказаться от столь легкодоступной добычи и уплыть. Я понял, что надо срочно придумать, как отпугнуть кровожадную хищницу, — в противном случае мне придется на себе испытать силу ее челюстей.

Мой маленький нож против такой огромной рыбины был абсолютно бесполезен, да и ластами ее тоже вряд ли можно было испугать. Правда, в моем распоряжении имелись еще баллон со сжатым воздухом, плавательный жилет и буксировщик, но какой от них толк? Я лихорадочно размышлял, как же следует поступить, и тут у меня возник план, поначалу показавшийся довольно нелепым. Однако ничего другого мне в голову не пришло, а потому я решил рискнуть. Стараясь спровоцировать акулу, чтобы она подплыла поближе, я наполовину вылез из своего укрытия. Она, естественно, не заставила себя долго ждать и, приоткрыв пасть, тут же устремилась ко мне. Изо всех сил пытаясь побороть нарастающий страх, я дождался, когда акула подплывет почти вплотную, и резко вынул изо рта регулятор. Затем я поднес регулятор к гребному винту буксировщика и, включив его на малую мощность, нажал на клапан подачи воздуха. Поток воды от буксировщика подхватил выходивший из регулятора воздух и погнал большое облако маленьких пузырьков прямо на акулу. К моему превеликому удивлению (я выполнял все эти действия без особой надежды на успех), акула застыла на месте, а потом, вероятно испугавшись находящегося перед ней странного существа, которое направило на нее целый воздушный поток, решила поискать себе более привычную добычу. Сделав оборот на сто восемьдесят градусов, она презрительно вильнула хвостом и исчезла в лазурной глубине моря.

Не теряя ни секунды, я проворно надел на себя снаряжение и стремительно поплыл к выступу, за которым пряталась Кассандра. Признаться, я изумился, когда понял, что Касси не уплыла оттуда в какое-нибудь более безопасное место и даже не осталась сидеть под выступом рифа, а покинула это убежище и направилась искать меня: я увидел, как она плывет мне навстречу. Получалось, что она не захотела спасать свою собственную жизнь, а решила рискнуть ею ради того, чтобы попытаться помочь мне. «Вот в таких-то ситуациях и познается сущность человека», — подумал я.

Подплыв друг к другу и увидев, что оба целы и здоровы, мы на радостях обнялись, а затем опустились на риф и уперлись в его поверхность коленями, чтобы немного отдохнуть.

И вдруг Кассандра сильно сдавила ладонью мое плечо. Подумав, что Касси снова заметила акулу, я начал отчаянно вертеть головой, пытаясь определить, с какой стороны зубастое чудище подплывает к нам. Однако акулы нигде не было, и, вопросительно посмотрев на Кассандру, я понял, что дело вовсе не в кровожадной хищнице: Касси показывала мне рукой на ярко мигающую красную лампочку металлоискателя, который она все еще держала в руке.

Как раз там, где я чуть было не угодил в зубастую акулью пасть, внутри кораллового рифа, судя по показаниям металлоискателя, лежал какой-то металлический предмет высокой плотности. Поскольку мы находились сейчас неподалеку от того места, где я нашел загадочный бронзовый колокол, я тут же подумал, что предмет, на который отреагировал наш металлоискатель, может иметь какое-то отношение к этому колоколу. Кассандра, видимо, пришла к такому же выводу и настроила свой металлоискатель на максимум чувствительности. Медленно, пядь за пядью, она водила им над поверхностью рифа, внимательно следя за маленькой красной лампочкой. Я наблюдал за Касси, которая, как мне показалось, уже совершенно забыла об акуле, преследовавшей нас всего несколько минут назад.

Я не был на этом рифе с тех самых пор, как нашел колокол. Раньше мне даже в голову не приходило, что здесь можно обнаружить что-нибудь подобное. Работая на Утиле в течение нескольких месяцев инструктором по подводному плаванию, я сотни раз плавал у этого рифа со своими клиентами и никогда не встречал в этих местах ничего необычного. Но сейчас я не очень удивился, когда Касси, ощупав поверхность рифа рукой, достала из чехла свой нож и, поковыряв им в коралловой массе, извлекла из нее какой-то маленький предмет, который затем начала очень внимательно рассматривать.

Однако мне не удалось скрыть волнения, когда, повертев свою находку в руках и содрав с нее коралловые наслоения, Кассандра поднесла ее к моему лицу и я увидел, что это не что иное, как массивный золотой перстень с какой-то блямбой, изготовленной из того же материала.

13

Безрезультатно пошарив по поверхности рифа в поисках каких-нибудь других металлических предметов и израсходовав на это три четверти имевшегося в наших баллонах запаса воздуха, мы включили свои буксировщики на максимальную мощность и поплыли обратно на «Мидас». Через десять минут мы уже карабкались, помогая друг другу, на расположенную в кормовой части судна платформу, чувствуя на себе укоризненный взгляд Брауна. Он, конечно же, догадался, что Хатч не давал нам разрешения использовать устройства, которые висели сейчас у нас на спинах. Но прежде чем Браун успел вымолвить хотя бы слово, мы наперебой стали рассказывать ему о нашей встрече с акулой, и он, оставив нас в покое, тут же подозвал своих подчиненных. Он велел двум из них взять противоакульи дубинки и опуститься на глубину, к затонувшему судну, где все еще продолжали работать несколько водолазов.

Снимая с себя снаряжение, я старался сохранять спокойствие и напряженно размышлял о происшедшем с нами инциденте. Наконец, не выдержав, я решил поделиться своими сомнениями с Касси.

— Странный это был случай, — произнес я, смывая пресной водой из шланга остатки морской воды со снаряжения, которое только что снял. — Акулы нападают на людей таким вот образом только в фильмах, рассчитанных на дилетантов. И чего эта тварь так взъелась на нас?

— Знаешь, а ведь виновата в этом, наверное, я.

— Ты?! Почему?

— Смотри… — Касси повернулась ко мне спиной и коснулась пальцем своей ноги. На ней был виден едва заметный след от крови, медленно сочившейся из маленькой ранки на ягодице — там, где заканчивался купальник.

— И где это ты умудрилась пораниться?

— Не знаю. Думаю, что, когда мы играли с черепахой, я зацепилась за выступ коралла, но сама этого даже не заметила.

— Тогда все понятно: акулы чувствуют запах крови на расстоянии нескольких километров.

— Да, обоняние у этих тварей отменное. Впредь я обязательно буду надевать неопреновый костюм, даже если вода будет очень теплой. Кстати, — мягко произнесла Кассандра и взяла меня за руку, — ты вел себя довольно глупо, но очень мужественно. Я никогда этого не забуду. — В ее глазах светилось восхищение. Приподнявшись на носочки, она быстро, но очень нежно прикоснулась своими влажными губами к моим губам.


Положив вымытое пресной водой снаряжение на просушку, мы поспешно направились в мою каюту. По дороге нам, однако, пришлось зайти в медпункт, чтобы продезинфицировать рану Касси и наложить шов на моей порезанной ладони.

Войдя наконец-таки в каюту, мы увидели профессора Кастильо, который лежал на койке в одних трусах и что-то читал. При нашем появлении он едва не свалился на пол.

— Прежде чем заходить, могли бы и постучать! — сердито буркнул профессор, натягивая штаны.

— Извините, проф, мы просто очень спешили, — ответил я, не обращая особого внимания на негодование Кастильо. — Подойдите-ка сюда, вас наверняка заинтересует вот это.

Касси запустила пальцы за чашечку купальника и вытащила предмет, который мы нашли на рифе. Она положила его на стол, замочив при этом лежавшие там листки.

— Что это может быть? — тихо спросил я.

— Я бы сказала, что это перстень, — так же тихо произнесла Кассандра.

— Я и сам вижу, что это перстень. Однако он не похож на обычные современные перстни. Уж слишком большой.

— Можно взглянуть, что вы там принесли? — услышал я за своей спиной голос профессора.

— Ну конечно. Мы и пришли сюда, чтобы показать его вам, — ответил я, отступая в сторону.

Профессор открыл одну из своих коробок и достал оттуда лупу, которую, как говорил мне Кастильо, он всегда брал с собой, куда бы ему ни приходилось отправляться. Зажав найденный нами предмет большим и указательным пальцами, профессор посмотрел на него через лупу.

— Ну и дела! — произнес он после довольно продолжительного молчания.

— Что значит «ну и дела»? — нетерпеливо спросил я.

— Этот предмет похож на перстень…

Этот предмет похож на перстень… — повторил я, имитируя голос профессора. — Тут, я вижу, собрались великие специалисты по перстням.

Профессор Кастильо повернулся ко мне и, насмешливо посмотрев на меня поверх очков, закончил свою фразу:

— …однако это вовсе не перстень.

Мы с Кассандрой обменялись непонимающим взглядом.

— А что же это тогда такое, профессор? — спросила Касси, и я заметил, как она напряглась.

— Это, дорогая моя, печать. Печать тамплиеров. Теперь мы уже втроем с огромным интересом стали разглядывать золотую штучку, которую профессор держал в руках.

— Она находилась в нескольких метрах от того места, где я нашел колокол, — тихо сказал я, разгадав немой вопрос Кастильо.

— А больше там ничего не было? — осведомился профессор, не отрывая взгляда от печати тамплиеров.

— Нет, больше ничего. По крайней мере, в радиусе десяти метров, — задумчиво ответила Кассандра.

— Но ведь там все-таки может быть что-то еще, да? Риф ведь довольно большой!

— Ну, разве какой-нибудь очень маленький предмет. Если бы там находились более-менее большие предметы, приборы «Мидаса» наверняка засекли бы их, — сказала Кассандра, а затем уныло добавила: — Теперь у нас уже не осталось времени на то, чтобы вернуться на риф и прочесать его вдоль и поперек.

— Но если мы поговорим с Хатчем, то, возможно…

— Вы что, шутите? — поспешно возразила Кассандра. — После всего, что произошло вчера в конференц-зале, он, без сомнений, просто вышвырнет вас за борт. Вы ведь собственными ушами слышали, что магнетометр ничего, кроме затонувшего судна, в радиусе одной мили не обнаружил, а это значит, что мы вряд ли сможем найти что-нибудь помимо того, что нам уже удалось отыскать. Хатч ни за что не согласится потратить на обследование рифа даже один день. Впрочем… — Кассандра вдруг вздрогнула и замолчала.

— Что случилось, Касси? — Я пристально посмотрел на Кассандру, удивляясь резкой перемене в ее поведении.

— Впрочем… — задумчиво повторила она.

И вдруг Кассандра ахнула и снова замолчала. Глядя в широко раскрытые глаза мексиканки, я подумал, что ей в голову пришла какая-то идея, но она ничего по этому поводу не сказала, а лишь ткнула в меня указательным пальцем и дрожащим от волнения голосом спросила:

— А какие, по твоему мнению, у этого рифа размеры?

— Не знаю, — пробормотал я, слегка опешив от столь неожиданного вопроса. — Наверное, метров двадцать или тридцать в длину и метров восемь или десять в ши… — Тут до меня дошло, какая именно мысль посетила Кассандру, и я очень медленно договорил: — Ширину.

Кассандра, улыбнувшись, задорно воскликнула:

— Черт возьми! А ведь оно было прямо у нас под носом! Мы оба замолчали, продолжая смотреть друг на друга. Профессор, все это время внимательно разглядывавший найденный нами предмет, наконец оторвался от него и, бросив взгляд сначала на меня, а затем на Кассандру, спросил:

— Можно поинтересоваться, о чем это вы болтаете? Не кажется ли вам, что вы ведете себя так, как будто меня здесь вовсе нет? По правде говоря, мне это не очень нравится. — С этими словами профессор Кастильо скрестил руки на груди и добавил: — Может, вы потрудитесь ввести меня в курс дела?

— Ну конечно, проф, и даже с удовольствием, — шутливым тоном ответил я. — Вы ведь совсем недавно говорили нам, что длина средневекового судна типа «кока» составляла двадцать с лишним метров, да?

— Это действительно так.

— Представляете, именно такую длину имеет и тот коралловый риф, на котором я когда-то нашел колокол и на котором мы сегодня обнаружили вот эту печать. Не слишком ли много совпадений?

— Ты хочешь сказать, что затонувшее судно тамплиеров сейчас находится внутри того кораллового рифа?

— Нет, профессор, я хочу сказать, что судно тамплиеров превратилось в коралловый риф.


В столовой не было никого, кроме меня и Касси. Некоторое время мы сидели молча, и я поймал себя на том, что, словно завороженный, смотрю на стоящую передо мной бутылку с газированной водой, как будто наблюдение за многочисленными пузырьками могло помочь найти ответ на мучивший нас вопрос.

— Вот чего я никак не могу понять, — наконец не выдержал я, — так это причину того, почему его не засек магнетометр.

— А что тут непонятного? Потому что в затонувшем корабле тамплиеров не было достаточно больших металлических предметов.

— Тогда отсюда следует, что на этом судне не перевозили золото.

— Совсем не обязательно, — ответила, качая головой, Кассандра. — Если у этого судна появилась, скажем, небольшая течь, из-за которой оно стало постепенно тонуть, то у экипажа могло оказаться вполне достаточно времени, чтобы перегрузить содержимое трюмов на другие корабли. Вспомни, что речь шла о флотилии из восемнадцати судов.

— Согласен, — сказал я. — Предположим, что так оно и было. Но мы ведь, по крайней мере, должны были обнаружить железные детали самого судна: гвозди, кольца, дверные петли… да мало ли что еще!

— Тут тоже можно найти объяснение, Улисс. — Кассандра поерзала на стуле. — Дело в том, что на средневековых судах использовалось очень мало железа. Металлургия тогда находилась на довольно низком уровне, производимое ею железо очень быстро ржавело, а потому при строительстве судов отдавалось предпочтение древесине и веревкам, которые и к воздействию соленой среды намного устойчивее, и заменяются гораздо легче.

— Таким образом, нет никаких аргументов, которые однозначно исключали бы возможность того, что судно тамплиеров и в самом деле превратилось в коралловый риф.

— Во всяком случае, мне такие аргументы в голову не приходят.

— Однако золота там, в рифе, нет.

— Именно так, дружище, — подтвердила Кассандра, — его там нет.

Мне очень не хотелось верить, что затеянная мною авантюра закончилась провалом, однако я понимал, что в конце концов с этим придется смириться.

— Получается, — разочарованно произнес я, — что на всей этой истории с поиском тамплиерского судна можно поставить точку…

Кассандра бросила на меня усталый взгляд, в котором сквозила печаль.


Мы с унылым видом вернулись в каюту и увидели, что профессор все еще рассматривает перстень с прикрепленной к нему печатью. Когда мы вошли, он взглянул на нас и неодобрительно покачал головой:

— Ну и лица у вас обоих! Такое впечатление, что вы только что вернулись с похорон.

— Что-то вроде того, — вяло откликнулся я.

— Да ладно тебе, Улисс, — усмехнулся Кастильо, — все не уж так плохо.

— Что я могу вам на это ответить? — сказал я, чувствуя, что абсолютно необоснованный оптимизм профессора начинает меня раздражать. — После того как наша команда вроде бы выяснила, где именно находится затонувшее судно, мы вдруг узнаем, что это совсем другой корабль. А то судно, которое мы искали, превратилось, по всей видимости, в коралловый риф, то есть практически исчезло. — Я в отчаянии рухнул на свою койку. — Так что нет ни сокровищ, ни доказательств существования перевозившего их судна — в общем, нет ничего, кроме старинного колокола и перстня с печатью.

— Да не переживай ты так, еще не все потеряно.

— Что вы хотите этим сказать? — оживилась Кассандра.

— А то, что еще рано трубить отбой. У нас все-таки есть колокол и эта печать, — бодро заявил профессор. — И очень интересная, кстати, штуковина.

— Вы, я вижу, ее хорошенько почистили, — заметила Кассандра. — И что на ней изображено?

— Мне теперь абсолютно ясно, что это не что иное, как печать тамплиеров. Если ты внимательно ее рассмотришь, — профессор поднес печать поближе к лицу Кассандры, — то увидишь, что в центре изображены два всадника на одной лошади. Это символ тамплиеров.

— Да-а? — Кассандре, как мне показалось, становилось все интереснее и интереснее. — И что он означает?

— Хороший вопрос, — сказал профессор Кастильо, явно радуясь тому, что у него появилась возможность блеснуть своими знаниями. — Как тебе, вероятно, известно, на протяжении веков относительно истории ордена тамплиеров выдвигалось множество догадок и предположений, причем большей частью довольно нелепых. О тамплиерах говорили, что они якобы обладали сверхъестественными способностями, продали свои души дьяволу, вступили в сговор с инопланетянами и даже укрывали где-то у себя потомков Иисуса Христа… Однако все это не более чем домыслы, — категорически заявил профессор. — Вот в этом, например, изображении двух всадников на одной лошади многие видели либо аллегорию гомосексуализма, либо элемент кабалистического кода. На самом же деле это был, вероятнее всего, символ обета бедности, который давали все те, кто вступал в орден Храма. Два рыцаря на одной лошади — это, по-моему, очень выразительная метафора.

— Прекрасно, проф, — вмешался я, приподнимаясь на койке. — Ваш рассказ очень интересен, но мне кажется, что эта вещица никуда нас не приведет. — Язвительно улыбнувшись, я показал на печать и добавил: — Если только, конечно, лошадка этих двух вояк не подскажет нам дорогу.

— Лошадка не подскажет, — с самодовольным видом произнес профессор, — а вот я, возможно, и подскажу.

— Что вы имеете в виду? — Кассандра удивленно вскинула брови.

— Я хочу сказать, что мне известно, по какой дороге нам следует идти. — Усмехнувшись, профессор сделал наивно-удивленное лицо и спросил: — А разве мы с вами еще не говорили про эту надпись?

— Черт вас подери, профессор, — не выдержал я, — а ну-ка выкладывайте нам все и сразу!

— Я вижу, ты хочешь лишить бедного старика одного из немногих доступных ему удовольствий, — с напускной удрученностью проворчал профессор.

— Да ладно, перестаньте ломаться и расскажите нам все, что знаете. Надеюсь, мы не услышим что-то вроде сюжета для романа Агаты Кристи.

— Хорошо, хорошо… После того как я тщательно почистил печать, мне бросилось в глаза, что на ней, кроме изображения двух всадников на одной лошади, имеется еще и надпись на латинском языке: Ioanus Calabona Magíster Mappamundorum. Сможешь перевести ее, Улисс?

— Вряд ли. Я говорю на латыни только во время воскресных месс.

Касси громко рассмеялась.

— Очень остроумно, — усмехнулся профессор. — Эта фраза переводится так: «Хуан Калабона, магистр карт мира».

— Получается, что эта печать принадлежала картографу?

— Именно так. И благодаря своей догадке ты набираешь в нашей викторине тысячу призовых очков!

— Но я все равно не могу понять, куда эта надпись может привести нас.

— Она ведет нас к внутренней поверхности этого же перстня.

— Вы, я вижу, могли бы писать романы-триллеры, — сказала Касси.

— «И ты, Брут?!» — театрально закатив глаза, с пафосом произнес профессор широко известную фразу Юлия Цезаря. — Ну и нетерпеливая же пошла нынче молодежь!

— Будь добра, Касси, отойди-ка в сторонку, я сейчас выброшу его отсюда через иллюминатор.

— Не забывай, Улисс, что насилие является последним доводом невежды, — веско произнес профессор, явно наслаждаясь происходящим. — Ну да ладно, я, так и быть, перейду к делу, пока вы не лопнули от любопытства. На внутренней части перстня имеется надпись, состоящая всего из двух слов…

— Сделав одну из своих любимых пауз, профессор подмигнул мне и доба-вил: — Посмотрим, сможешь ли ты перевести хотя бы их.

— Не злобствуйте, проф, вам ведь уже известно, на каком уровне находится мое знание латыни. Обратитесь лучше к Кассандре — судя по ее недавнему смеху, она разговаривает на латыни не хуже Сенеки.

— А ведь я не говорил тебе, Улисс, что эта надпись на латыни. Она, между прочим, на каталанском языке.

— На каталанском? — в один голос переспросили мы с Кассандрой.

— Именно так, ребятки, на каталанском. И звучит она так: Monestir de Miramar.

— Монастырь Мирамар… Значит, хозяин перстня был каталонским монахом-картографом? — предположила Кассандра.

— Необязательно. Однако следует иметь в виду, что в Средние Века самыми лучшими картографами Европы были картографы с Мальорки. Именно на этом острове составляли навигационные карты, которые использовались почти на всех судах той эпохи, а общепринятым языком на Мальорке был каталанский. Получается, что хозяин этого перстня мог быть выходцем с этого острова и, судя по прикрепленной к перстню печати, членом ордена Храма. Таким образом, — с задумчивым видом констатировал профессор, — у нас имеется печать тамплиера по имени Хуан Калабона, который находился на одном из кораблей своего ордена. Будучи «магистром карт мира», этот человек должен был знать, куда направляется это судно, а также иметь при себе какую-нибудь географическую или навигационную карту, потому что, откровенно говоря, я сомневаюсь, чтобы тамплиерская флотилия отправилась через океан со всеми сокровищами ордена, не зная при этом, куда, собственно, она плывет.

Профессор вновь сделал паузу, тяжело вздохнул, а затем, взглянув на нас с Кассандрой, сказал:

— Я подозреваю, что ключ к мучающей нас загадке находится за несколько тысяч километров отсюда. — Посмотрев через иллюминатор куда-то далеко в море, он добавил: — Точнее, в некоем монастыре, основанном несколько сотен лет назад.

— Вы что, и в самом деле считаете, что сокровища тамплиеров могут находиться в этом монастыре… Как его?.. Мирамар? — удивилась Кассандра.

— Иначе говоря, профессор предлагает махнуть рукой на затонувшее тамплиерское судно, — вмешался я, — и продолжить наши поиски совсем в другом направлении, то есть руководствуясь подсказкой, которую мы получили благодаря найденному нами перстню.

Я на несколько секунд замолчал, рассеянно прислушиваясь к глухому гулу только что запущенного главного двигателя «Мидаса», а затем продолжил:

— Если мы разыщем монастырь нашего таинственного картографа, то у нас, пожалуй, появится хоть какой-то шанс выяснить, куда же направлялась тамплиерская флотилия, а значит, выйти на след исчезнувших сокровищ тамплиеров.

— Ты хочешь сказать, что, несмотря на постигшее нас фиаско, собираешься продолжать поиски этих сокровищ?

— Я хочу сказать, Касси, что мы собираемся продолжить эти поиски. Или у тебя на ближайшие несколько недель есть какие-то более интересные планы?

14

Стараясь не обращать внимания на покрывающую иллюминатор дурацкую полосатую пленку, я смотрел через него, наблюдая, как в пяти тысячах метров ниже меня медленно проплывают измученные зноем равнины Кастилии. Отвернувшись от иллюминатора, я бросил взгляд на спавшего рядом со мной профессора, который перед полетом опять напичкал себя успокоительными средствами. Чуть правее, в кресле у прохода, сидела Кассандра. Она читала роман Артуро Перес-Реверте «Королева Юга», но при этом, по-видимому, время от времени украдкой поглядывала на меня. Я это понял, поскольку она очень быстро заметила, что за ней наблюдают, и лукаво мне улыбнулась.

— Чего пялишься?

— Да так, ничего, — смущенно ответил я, — просто очень рад, что ты летишь вместе с нами.

— А я рада тому, что ты позволил мне составить вам компанию. Работать с Хатчем уже надоело, а мне постоянно нужны какие-нибудь перемены в жизни. Этот причудливый перстень и легенда о сокровищах тамплиеров вызвали у меня не меньше интереса, чем у вас с профессором.

— Понятно… Но ты, однако, не забывай, что нет никакой гарантии, что мы сумеем найти эти сокровища.

— Знаю, Улисс, знаю. По правде говоря, я не очень-то верю, что нам удастся что-то найти.

— Тогда я вообще не понимаю, зачем ты решила поехать с нами.

Касси закрыла книгу и шумно вздохнула.

— Мне кажется, что профессор был прав, — заявила она.

— В чем?

— Да он как-то сказал, что ты тугодум.


После того как самолет приземлился в аэропорту Барселоны, мы с Кассандрой довезли профессора на такси до подъезда его дома. Все еще находясь под воздействием успокоительных средств, Кастильо стал с отрешенным видом вспоминать, в какую из своих дорожных сумок он положил ключи. Однако когда мы предложили проводить его до двери квартиры, он заявил, что ни в чьей помощи не нуждается, и настоял на том, чтобы мы ехали по своим делам. Я сказал таксисту свой домашний адрес, и вскоре мы с Касси вошли в мою квартиру, поставив свои дорожные сумки прямо посреди гостиной.

— Я тебя предупреждал, что моя квартирка очень маленькая…

— Не такая уж она и маленькая, — возразила Кассандра, жестом показывая мне, чтобы я перестал оправдываться. — Кроме того, у тебя, я вижу, есть большой балкон.

— Я бы не сказал, что он большой…

— Ну, ты ведь знаешь, как иногда говорят: размер не имеет значения. — Кассандра лукаво подмигнула мне,

— С этим я вполне согласен. Мне, например, нравятся миниатюрные красотки, а не какие-нибудь дылды.

— Рада это слышать, — усмехнулась Касси. — А теперь покажи мне, куда я могу положить свои вещи.

— Я сам их куда-нибудь положу. Выбор тут небольшой, потому что у меня всего одна жилая комната, она же спальня. Я высвобожу для твоих вещей место в шкафу.

— В этом нет необходимости. Мы ведь не задержимся в Барселоне надолго, а потому мои вещи вполне могут полежать и в сумке.

— Как хочешь. Но спальня в любом случае предоставляется в твое полное распоряжение, а я буду спать в гостиной на диване.

— Улисс, спасибо тебе, конечно, за заботу, но по логике вещей на диване следует спать мне. Я маленькая, и уместиться на нем мне будет намного легче, чем тебе.

— Об этом не может быть и речи. Ты — моя гостья, а значит, будешь спать на кровати.

— Ладно, спорить не стану. Покажешь мне все остальные помещения?

Мы совершили экскурсию по моему жилищу — конечно же, весьма непродолжительную, потому что общая площадь квартиры составляла всего лишь шестьдесят квадратных метров, — а затем, решив отдохнуть после долгого перелета, сопровождавшегося сменой нескольких часовых поясов, прямо в одежде завалились на кровать и уснули.


Шестью часами позже я проснулся от громкого треньканья. Сонно взглянув на пробивавшиеся между шторами лучи заходящего солнца, я подумал, что меня опять ждет самый что ни на есть заурядный вечер, каких в моей жизни было бесчисленное множество. Однако уже через секунду я понял, что ошибся: перевернувшись на бок, я увидел пристально смотрящие на меня изумрудно-зеленые глаза.

— Ты храпишь, — серьезным тоном произнесла Кассандра.

— Ты тоже, — ответил я.

— Это неправда.

— Нет, правда.

— Я не храплю, — сердито заявила Кассандра.

— Еще как храпишь! Я даже подумал, что надо будет позвонить Спилбергу и спросить его, нельзя ли использовать запись твоего храпа в очередном фильме про парк Юрского периода!

— Ах ты лжец! — негодующе воскликнула Касси, приподнимаясь на кровати. — Сейчас я тебя проучу!

Она схватила подушку и стала размахивать ею, смеясь и осыпая меня шуточными ругательствами.

Треньканье, от которого я проснулся несколько минут назад, было звуковым сигналом: на мой мобильный телефон пришло сообщение от профессора Кастильо. Профессор предлагал нам с Касси прийти к нему завтра домой на обед. Прочитав это сообщение, я вдруг почувствовал, что умираю от голода. Сказав об этом Касси, я услышал в ответ, что и она тоже не прочь перекусить.

Мы решили принять душ, переодеться и затем сходить поужинать в расположенный рядом с моим домом китайский ресторан. Касси быстренько открыла свою дорожную сумку, выхватила из кипы одежды первое, что попалось под руку, и, показав мне язык, поспешно, чтобы я ее не опередил, заскочила в ванную.

Я остался сидеть на кровати и стал с ехидной улыбкой ждать, когда она откроет кран.

— Улисс! — наконец послышалось из ванной. — Черт побери! Как тут включается горячая вода?


Ужин прошел просто замечательно: мы полакомились вкуснейшим рисом с различными подливками и не менее вкусной лапшой, а еще выпили множество бокалов сангрии[15]. Затем — уже где-то за полночь — мы возвратились в мою квартиру и, на ощупь найдя в темноте диван, обессиленно плюхнулись на него. И я, и Касси чувствовали, что нас одновременно одолевают алкоголь, смена часовых поясов и усталость, накопившаяся за несколько дней работы в Карибском море.

— Надеюсь, он нарвется когда-нибудь на белого кита, и тот устроит ему хорошую взбучку… — сказала вдруг Кассандра, думая о чем-то своем.

— Кто?

— Как это кто? Хатч!

— Не знал, что ты его так ненавидишь.

— Да никакая это не ненависть, — вяло произнесла Касси, немного помолчав. — Честно говоря, я ненавижу скорее саму

себя за то, что так долго работала на Хатча, помогая ему присваивать ценности с затонувших судов.

Кассандра снова замолчала, задумавшись о чем-то своем. После довольно долгой паузы она продолжила — все тем же укоризненным тоном по отношению к самой себе:

— Я польстилась на хорошую плату и иллюзию романтики. И в результате изменила своим принципам. Я сама себе противна.

— Да не осуждай ты себя так, — попытался я утешить Кассандру, накрывая своей ладонью ее маленькую ладошку. — Мы все в этой жизни иногда совершаем поступки, за которые не испытываем потом особой гордости. Главное, что ты поняла свою ошибку и пытаешься ее исправить. Многие люди не делают даже этого. Очень многие.

— Спасибо, Улисс, но я рассказываю тебе все это совсем не для того, чтобы ты меня утешал. Я… я всего лишь дала волю своим чувствам… Извини.

— Тебе не нужно передо мной извиняться. По правде говоря, я очень рад тому, что ты мне настолько доверяешь, что делишься со мной своими мыслями. А еще я очень рад, что нахожусь сейчас рядом с тобой… — Неожиданно смутившись, я добавил: — И что моя ладонь лежит на твоей.

Касси слегка улыбнулась и, опустив глаза, ответила:

— Я тоже, Улисс. Я тоже…

Я почувствовал, что ее ладошка стала теплее. Струившийся сквозь оконные стекла слабый лунный свет отражался от светлых волос Кассандры. А еще, попадая на ее зрачки, этот свет заставлял их так пленительно блестеть, что казалось, будто он исходит из глубины изумрудных глаз.

Я пристально посмотрел Кассандре прямо в глаза, пытаясь отгадать, а не думает ли она сейчас о том же, что и я. В моем сердце появилось щемящее чувство, которое я не испытывал уже давным-давно. Кроме того, мне вдруг показалось, что из моей руки в руку Касси перескочила маленькая искорка, затем добежавшая до ее губ, которых почти не было видно в темноте, но которые сейчас наверняка стали влажными и страстными. Я почувствовал, как в моей душе нарастает неудержимое желание прильнуть своими губами к губам Кассандры, и, прислушавшись к ее неровному дыханию, понял, что точно такое желание сейчас испытывает и она. Медленно, сантиметр за сантиметром, я стал приближаться к Касси. Я уже ощущал на своем лице ее жаркое дыхание и даже слегка наклонил голову, чтобы коснуться губами ее губ, когда совершенно неожиданно почувствовал, что мне в грудь уперлась ее рука.

— Улисс… — прошептала Кассандра. — Мне кажется, что уже поздно, а ведь завтра нас ждет очень трудный день.

15

К счастью, я поставил будильник на одиннадцать утра — в противном случае даже жаркие солнечные лучи, освещавшие диван, на котором я лежал, не смогли бы вырвать меня в это — пусть уже далеко не раннее — утро из цепких объятий Морфея. Я громко зевнул и, все еще толком не проснувшись, поплелся в ванную. Однако дверь ванной, как я ни крутил и ни дергал ручку, почему-то не открывалась. Подумав, что ее, наверное, заклинило, я рванул ручку намного сильнее и… услышал с той стороны двери недовольный женский голос:

— Да успокойся ты, дурачок! Хочешь выломать дверь?

После секундного замешательства, в ходе которого мои полусонные нейроны слегка взбодрились, я вспомнил о том, что я в своей квартире сейчас не один, а также о том, что произошло, а точнее говоря, не произошло этой ночью.

— Извини, — пролепетал я. — Не знал, что ты там находишься.

— А кто, по-твоему, тут может находиться?

— Я просто хотел сказать, что… Нет, ничего. Тебе что-нибудь нужно?

— Только одно: чтобы ты мне не мешал.

— Да, конечно.

Полушарие моего мозга, отвечающее за логическое мышление, к сожалению, все еще не очнулось от сна, и вести даже незамысловатые разговоры мне было трудно, — а потому я отправился в кухню, намереваясь приготовить себе чашечку крепкого кофе.

Минут через десять дверь ванной отворилась и до меня донесся звук шлепающих по полу босых ног. Повернув голову, я увидел, как по коридору мимо кухни проскользнула укутанная в банное полотенце миниатюрная фигурка, и услышал мимолетное «Доброе утро!», от которого у меня почему-то защемило в груди.

— М-м… Как приятно пахнет! Ты не мог бы и мне приготовить чашечку кофе, солнышко?

— Конечно! — машинально ответил я, а затем, нахмурив брови, озадаченно пробормотал себе под нос: — «Солнышко»?..

Не успел я приготовить Кассандре кофе, как она уже сидела за кухонным столом в веселеньком цветастом платье, в котором она была похожа на беззаботную студентку, и вытирала волосы полотенцем.

— Что случилось? — спросила она, заметив, что я то и дело поглядываю на нее.

— Да так, ничего. Просто я первый раз вижу тебя в платье.

— Оно тебе нравится? — Касси привстала со стула и ладонью стала приглаживать на себе платье.

— Очень. Ты в нем такая красивая…

— Спасибо, — Кассандра поблагодарила меня за комплимент и снова уселась на стул. — Я купила его несколько лет назад, и оно уже старенькое, но я до сих пор люблю его.

В этот момент засвистел кофейник, и я, жестом показав Кассандре, чтобы она не вставала из-за стола, подошел к плите, взял кофейник и налил дымящийся кофе в маленькую чашечку. Подняв взгляд на Касси, я увидел, что она с удивлением смотрит на эту чашку.

— Что-то она уж слишком маленькая.

— Так ведь это чашка для кофе. Если хочешь побольше кофе, то мне придется налить тебе в стакан.

Кассандра взяла чашечку за ручку, поднесла ее к губам и сделала очень осторожный маленький глоток.

— Тьфу! — воскликнула она, ставя чашку обратно на стол. — Слишком крепкий, да к тому же еще и горький.

— Но ты ведь не положила сахар.

— Дело тут не только в сахаре. Этот кофе, он очень… он очень густой. Ты всегда его так готовишь?

— А-а, понятно! — прозрел я. — Ты привыкла пить кофе так, как его пьют в Америке. Надо было меня об этом предупредить!

— А откуда я знала, что ты приготовишь мне такую бурду? — стала оправдываться Кассандра, показывая пальцем на стоявшую на столе чашку.

— Это не бурда, Касси. Это — кофе. А вот то, что обычно пьешь ты, — это не кофе, а помои.

— Называй его как хочешь, но тот кофе, по крайней мере, можно пить.


Мы поехали к профессору на метро и большую часть пути пребывали в неловком молчании: сидели и смотрели через находившееся напротив нашего сиденья окно, метакриловое стекло которого было покрыто примерно такой же полосатой пленкой, как и иллюминатор в самолете, на мелькавшие мимо стены тоннеля. Рассеянно блуждая туда-сюда взглядом, я размышлял о странном стремлении некоторых людей ставить всевозможные фильтры на все предметы, через которые мы воспринимаем окружающий мир.

Время от времени мы встречались с Кассандрой взглядом. Не знаю, о чем она при этом думала, но я, глядя на нее, вспоминал тепло ее дыхания и блеск зеленых глаз… А еще ее руку, упершуюся мне в грудь и не позволившую прильнуть к ней.

Признаться, в тот миг меня охватило чувство досады и разочарования… Теперь же мне не давало покоя ощущение, что я оказался в каком-то дурацком положении. Я готов был дать голову на отсечение, что Кассандра хотела меня: ее слова и жесты однозначно свидетельствовали об этом. Но я, по-видимому, дал маху, поскольку повел себя подобно мартовскому коту, когда при первой же возможности попытался наброситься на нее. И вот я сидел и с опаской ждал, что она повернется ко мне и скажет, что не желает стеснять меня в моей малюсенькой квартире и поэтому хочет переехать в квартиру профессора.

Если она так скажет, то и поделом мне, решил я.

Когда профессор Кастильо открыл нам дверь, он был одет в элегантный шелковый халат, а от его гладко выбритых щек ощутимо пахло лосьоном после бритья. Судя по жизнерадостному выражению лица, он уже отошел и от успокоительных средств, и от перемены нескольких часовых поясов.

— Как дела? — поинтересовался Кастильо, отступая в сторону, чтобы мы могли пройти внутрь квартиры.

— Очень хорошо, спасибо, — ответила, покосившись на меня, Касси.

— И вы сумели поместиться вдвоем в твоей квартирке? — с легким ехидством спросил профессор, обратившись ко мне.

— Да, и неплохо поместились… Во всяком случае, лично я считаю, что неплохо, — промямлил я, опасаясь, как бы Касси не сказала чего-нибудь лишнего.

— Да, нам там очень хорошо, спасибо, — улыбнулась Кассандра. — Все просто замечательно. — Проходя по коридору, она незаметно для профессора подмигнула мне.

Что ж, похоже, Касси ничуть не обиделась на меня за вчерашнее. Как будто ничего и не было…

По правде говоря, мне довольно редко удавалось понять логику женщин, а на этот раз смазливая худенькая мексиканка прямо-таки загнала меня в тупик. Поэтому, входя в гостиную и усаживаясь на старомодный диван, я решил, что, начиная с этого момента, больше не буду пытаться понять мотивы ее поведения и пущу свои отношения с ней на самотек. Как в фильме с запутанным сюжетом: что-то понять можно только лишь незадолго до того, как на экране появятся слова «Роли исполняли…».

— Я рад за вас, — бодро произнес профессор и, показав рукой на стол, накрытый невзрачной скатертью, и уже расставленные на нем тарелки, спросил: — Сначала аперитив или сразу же перейдем к обеду?

Не успев переключиться со своих размышлений, я не ответил на вопрос профессора, и тогда Кассандра, весело улыбнувшись, сказала:

— Профессор, я умираю от голода.


Признаться, я не ожидал, что профессор способен на такое. Оказалось, Кастильо неплохо разбирается в кулинарии, а потому приготовленное им филе с перцем и гарниром, к которому были поданы еще и внушительные по размерам бокалы с красным вином «Риоха», стало для меня сюрпризом, и, надо сказать, приятным. Мы хорошенько приложились ко всему, что стояло на столе, а затем еще полакомились принесенным профессором ванильным мороженым с орехами и карамелью.

Едва мы успели расправиться с десертом, как профессор вручил нам обоим по бокалу бренди, после которого я, расположившись поудобнее на стуле, впал в приятное полудремотное состояние.

— Вам понравилось? — с самодовольным видом поинтересовался Кастильо, сцепив пальцы на животе.

— Вкуснятина, — облизываясь, ответила Касси.

— А что будет на обед завтра? — спросил я.

Профессор усмехнулся моей — не очень-то и глупой — шутке и, уперев локти в стол, посмотрел на меня и Кассандру с очень знакомым мне выражением лица.

— Мне удалось кое-что выяснить… — загадочным тоном произнес он.

Мы с Кассандрой уставились на профессора, ожидая, что он сейчас сообщит нам нечто сногсшибательное. Однако он наслаждался привычной для него игрой в неизвестность и выдерживал паузу до тех пор, пока я не нахмурился, сердито сдвинув брови. Наконец Кастильо запустил руку в карман своего халата и достал оттуда золотой перстень.

— Как я и предполагал, — торжественно начал он, держа перстень большим и указательным пальцами, — печать, прикрепленная к этому перстню, принадлежала ордену Храма, а надпись на перстне и в самом деле свидетельствует о том, что его хозяин был своего рода картографом.

— А раньше мы разве этого не знали? — удивился я.

— Вплоть до сегодняшнего утра это было всего лишь предположением. Вчера вечером я послал по электронной почте письмо одному своему коллеге из университета Балеарских островов и пару часов назад получил от него ответ, в котором он подтверждает правильность моего предположения.

— Вы рассказали обо всем своему коллеге? — заволновалась Касси.

— Конечно, не обо всем, дорогая моя. Я рассказал ему ровно столько, сколько счел необходимым. Однако я пообещал ему, что через несколько дней мы с ним обязательно встретимся. Он — крупнейший специалист по портуланам четырнадцатого века.

— По каким еще портуланам? — удивился я.

— Портуланами называются географические карты, которыми пользовались средневековые мореплаватели, — пояснила мне Касси.

— У вас прекрасные знания, Кассандра, — похвалил ее профессор. — Вы, наверное, хорошо учились в университете.

— А я вообще очень толковая девушка.

— И очень странная, — машинально добавил я.

Догадавшись, вероятно, о смысле, который я вложил в свои слова, Касси пристально посмотрела на меня и, когда я уже приготовился услышать в ответ какое-нибудь едкое замечание, вдруг снова с заговорщическим видом подмигнула мне:

— В этом и заключается мое очарование.

Профессор, с недоумением наблюдавший эту сцену, решил вмешаться, чтобы разговор не дай бог не пошел по какому-нибудь другому руслу и увел нас от темы, ради которой мы сюда пришли.

— Хм… как я уже сказал, я обещал этому ученому мужу, что в ближайшие дни навещу его, а потому зарезервировал на послезавтра три билета до Пальмы,

— Вам, я вижу, наконец-то понравилось летать на самолете, — с лукавой улыбкой произнесла Кассандра. — Или вам больше нравится принимать успокоительные средства?

— А я не говорил, что мы отправимся туда на самолете, — усмехнувшись, ответил профессор. — Мы поплывем на теплоходе. Отплытие — в девять утра.

— Одну минутку, — вмешался я. — А зачем нам всем туда ехать? Может, будет достаточно вас одного? Дело в том, что я еще после предыдущей поездки не успел распаковать свои вещи и мне хотелось бы провести несколько дней дома и отдохнуть.

Профессор посмотрел сначала на меня, а потом на Кассандру.

— Хм… Отдохнуть… Мне, конечно, очень жаль, ребятки, но, боюсь, вам придется поехать со мной на Мальорку… — И, зная наперед, какой эффект произведут его следующие слова, профессор с напускным равнодушием сказал: — Дело в том, что мой коллега сообщил мне об одном очень интересном объекте, находящемся на этом острове. В общем, думаю, вы не откажетесь помочь мне разведать, что же представляет собой пресловутый монастырь Мирамар.

16

— На самолете мы смогли бы добраться туда за каких-нибудь тридцать минут, — ворчал я, пытаясь поудобнее устроиться в кресле.

— Путешествие на теплоходе гораздо более приятное, да и продлится оно всего лишь четыре часа, — возразил профессор, не отрывая взгляда от книги, которую он читал.

— Четыре часа беспросветной скуки, — не унимался я, поскольку не испытывал особого восторга от предстоящего путешествия на поблескивающем на солнце теплоходе-катамаране. Эдакий гигантский морской автобус, курсирующий взад-вперед по серовато-синим водам Средиземноморья.

В этот момент появилась Кассандра: она принесла поднос с тремя чашками кофе и, подав каждому по чашке, расположилась в своем кресле между мной и профессором.

— Ну и долго же пришлось объяснять бармену, каким образом приготовить мне кофе! — раздосадованно пожаловалась она. — Мне раньше казалось, что ничего сложного в этом вроде бы нет.

— А может, все из-за твоего чудного акапулькского акцента? — решил поддеть я Кассандру. — Признаться, я не понимаю и половины того, что ты говоришь.

— Так ты что, ее еще и слушаешь? — подыграл мне профессор, не упуская возможности подлить масла в огонь.

— Идите вы оба к черту!

— Вот видите, проф, что происходит, когда колония обретает независимость. Там просто перестают уважать свою бывшую метрополию.

— Это верно, — закивал профессор, сдерживая смех. — Мы научили их читать и писать, и вот как они нам теперь отплачивают.

Касси повернулась к нему, кусая губы, а затем совершенно неожиданно с силой ударила меня локтем в живот, тем самым поставив точку на нашем издевательстве над ней.

Придя в себя от застигнувшего меня врасплох удара, я попытался сконцентрироваться на приключенческом романе, лежавшем у меня на коленях и открытом на той же самой странице, на которой я остановился перед своим отъездом с профессором Кастильо в Майами. Однако все мои мысли неизбежно возвращались к воспоминаниям о вчерашнем вечере. Я вспоминал, как мы с Кассандрой ходили в Барселонский собор, слушали игру уличных музыкантов на улице Бисбе, а затем сидели в баре «Кораблекрушение». Там, среди смеха и шуток, Касси объяснила мне, как правильно пить текилу. Оказывается, этот мексиканский напиток нужно пить, как она выразилась, «в чистом виде», а лимон и соль — это только для гринго и для показухи. Мы засиделись аж до трех часов ночи, рассуждая о том, в каких уголках мира лучше всего заниматься подводным плаванием, и если бы официанты не стали демонстративно опускать на окнах жалюзи, то мы, наверное, до сих пор еще сидели бы за столом в том баре, болтая и смеясь. Ко мне домой мы возвратились на такси и, поднимаясь в лифте, стояли вплотную друг к другу и пристально смотрели один другому в глаза, не произнося ни слова. Все мое тело было охвачено легкой дрожью, и я в тот момент понял, почему Кассандра накануне ночью не стала со мной целоваться…


Мы оставили свой скромный багаж в небольшой гостинице, расположенной в столице Балеарских островов неподалеку от площади Испании, и, совершив легкую послеобеденную прогулку, подошли к зданию исторического факультета университета Балеарских островов, в котором нам предстояло встретиться с другом профессора Кастильо.

Войдя в это здание и осведомившись у вахтера, как найти нужный нам кабинет, мы поднялись по лестнице и прошли по одному, а затем по другому коридору и в конце концов оказались перед массивной деревянной дверью, на которой висела табличка с надписью: «ПРОФЕССОР ЛУИС МЕДИНА».

Профессор Кастильо пару раз стукнул костяшками пальцев в дверь и, услышав в ответ какую-то нечленораздельную фразу, открыл дверь и решительно зашел в кабинет.

— Гляди-ка, кто пришел! — раздался громкий голос. — Эдуардо! Сколько лет, сколько зим! А загорелый какой! Проходи, проходи!

— Как поживаешь, Луис? Оторви свою профессорскую задницу от стула и дай мне тебя обнять.

Мы с Кассандрой слушали этот разговор, стоя с другой стороны слегка приоткрытой двери. Прошло несколько томительных минут, прежде чем профессор наконец вспомнил о нас и, выглянув из кабинета, поманил нас рукой. Войдя в кабинет, я с удивлением увидел там мужчину очень высокого роста, полного, с бритой головой, чем-то похожего на главного героя широко известного сериала «Коджак», но только гораздо более крупного телосложения. Он — видимо, это и был профессор Медина — приблизился ко мне, сделав два гигантских шага и, любезно улыбнувшись, протянул руку.

— Ты, должно быть, Улисс, да? — спросил он зычным голосом, вполне соответствовавшим его внешности.

— Именно так, — ответил я, опасаясь, как бы мне после его энергичного рукопожатия не пришлось обращаться к хирургу. — А эта сеньорита, — добавил я, кивнув на Касси, — Кассандра Брукс.

— Такого приятного сюрприза я не ожидал! — воскликнул великан, пожимая руку Кассандры с нарочитой осторожностью. — Nice to meet you, Miss Brooks[16].

— Вы можете разговаривать со мной по-испански, — ответила, усмехаясь, Касси. — Я говорю на этом языке достаточно хорошо.

— О, извините, я по вашей фамилии подумал, что… — стал оправдываться профессор Медина, все еще не выпуская ладошку Кассандры из своей лапы. — Очень приятно с вами познакомиться.

— Сеньорита Брукс — археолог, — пояснил профессор Кастильо.

— Так она, получается, еще и моя коллега! — восторженно воскликнул великан. — Тогда мне вдвойне приятно! — Посмотрев на профессора Кастильо, он заметил: — С такой прекрасной компанией ты можешь приезжать ко мне, когда тебе вздумается, Эдуардо. В любое время.

— Знаю я тебя, старый развратник… — с нарочитой ворчливостью ответил профессор Кастильо. Слегка похлопав своего собеседника по животу, он добавил: — Однако у тебя отросло такое брюхо, что тебе уже не то что красивую женщину, а даже и какую-нибудь заплывшую жиром толстуху вряд ли удастся соблазнить.

Стоявшие рядом друг с другом старики представляли собой любопытную парочку: один из них обладал классической внешностью слегка неопрятного ученого мужа, а другой больше походил на бывшего баскетболиста, вырядившегося в воскресный костюм, чем на респектабельного преподавателя университета. Но, несмотря на различия во внешности, со стороны было заметно, что их объединяет давнишняя крепкая дружба, которая была, конечно же, плодом страстной увлеченности исторической наукой.

Профессор Медина предложил нам присесть, однако стульев здесь было в общей сложности три, а потому я предпочел постоять. Мне бросилось в глаза, что этот кабинет является своего рода миниатюрной копией гостиной в квартире профессора Кастильо, потому что здесь вдоль стен тоже стояли высоченные этажерки с разными по размеру книгами, но доминировали среди них опять-таки фолианты традиционного формата с потертой кожаной обложкой. На одной из стен, которая была свободна от книг, висела огромная, разделенная на несколько вертикальных секций карта Европы, Азии, Северной Африки и Атлантического океана с отмеченными посреди него островами, неизвестными мне. Вся представленная на карте территория была щедро украшена изображениями королей, замков, знамен и причудливых животных.

— Что там такого необычного? — спросил уже усевшийся на свое место за столом хозяин кабинета, заметив, что я внимательно разглядываю карту.

— А какого она года? — с неподдельным интересом осведомился я, без особого успеха пытаясь разгадать смысл имеющихся на карте условных обозначений.

— Это репродукция знаменитого Каталанского атласа мира, составленного картографом с Мальорки Авраамом Крескесом. Оригинал был создан в начале четырнадцатого века в том самом городе, в котором вы сейчас находитесь, — с гордым видом пояснил профессор Медина и добавил: — Самая древняя из всех известных карт мира.

Услышав, что великан упомянул четырнадцатый век, я машинально посмотрел на профессора Кастильо, который ответил мне многозначительным взглядом.

— Не знал, что в ту эпоху уже умели составлять такие хорошие географические карты, — искренне сказал я, снова поворачиваясь к стене. — Помнится, я видел несколько карт пятнадцатого или шестнадцатого века — их хранил у себя дома мой отец. Но по сравнению с этим шедевром те карты — просто детские каракули.

— Это верно, — согласился профессор Медина. — Дело в том, что в области картографии Авраам Крескес опередил современную ему эпоху на целые столетия. В частности, качество и точность вот этой карты были настолько высокими, что король Арагона Хуан I не постеснялся поднести ее в подарок королю Франции Карлу VI.

Не в силах оторваться от изящно нарисованной карты, я внимательно рассматривал линию средиземноморского побережья, испещренную названиями находившихся там портов. Горные хребты на карте напоминали огромных золотистых змей, растянувшихся на солнышке, чтобы погреться, а города были изображены в виде крепостей (для мусульманских и христианских городов — разными по стилю). Что касается таких отдаленных и малоизвестных тогда в Европе стран, как Индонезия и Таиланд, то даже они были обозначены на этой карте и украшены фигурками слонов и темнокожих правителей. Я подумал, что человеку, жившему семьсот лет назад, для составления подобной карты наверняка пришлось немало потрудиться, чтобы собрать необходимую информацию у моряков и прочих путешественников — и это в эпоху, когда мало кто отваживался покинуть пределы графства или княжества, в котором он жил. Тех же, кто сумел добраться до владений великого Хана или хотя бы заплыть южнее Канарских островов, вообще можно было пересчитать по пальцам. Я тут же проникся большим уважением к этому самому Крескесу — к его таланту и трудолюбию.

— Итак, Эдуардо, — послышался за моей спиной голос профессора Медины, — что это за историю ты рассказывал мне по телефону о монахе-картографе и какой-то там печати?

17

Профессор Кастильо вкратце поведал своему другу, что его, собственно говоря, привело в этот кабинет, умолчав, однако, обо всем, что так или иначе связывало эту историю с Америкой. Он сказал, что случайно увидел перстень с печатью у одного из антикваров Барселоны и что конечная цель затеянных им поисков происхождения данного предмета заключается в том, чтобы опубликовать статью в одном из специализированных журналов. Луис Медина, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди, с интересом слушал своего коллегу, лишь иногда прерывая его, чтобы задать вопрос. Когда профессор Кастильо закончил свой заранее продуманный рассказ, Медина некоторое время сидел неподвижно, словно Будда, одетый в костюм от Армани. Видимо, он обдумывал информацию, которую ему только что сообщили.

— А эти двое — твои помощники? — наконец спросил он, показывая на нас с Кассандрой.

— Да, именно так.

— Понятно, — сказал профессор, потупив взгляд. — Видишь ли, Эдуардо, — продолжил он, чеканя каждое слово, — мы с тобой знаем друг друга очень давно, уже почти тридцать лет, и… и за все это время я еще никогда не слышал от тебя такой несусветной лжи.

Мы все трое напряженно молчали — отчасти от стыда, который охватил нас, отчасти из-за страха перед тем, что этот уставившийся на профессора Кастильо гигант чего доброго возьмет и начнет сейчас орать и топать ногами. Медленно текли секунды, сливаясь в казавшиеся бесконечными минуты… И вдруг профессор Кастильо совершенно неожиданно разразился взрывом смеха.

— Ну конечно, это ложь! — с самым невинным видом заявил он. — А чего ты хотел? Чтобы я по доброте душевной обо всем тебе рассказал? Единственное, что мне сейчас нужно, так это твое согласие помочь нам. Просто скажи, готов ли ты оказать нам посильную помощь или нет.

Луис Медина несколько секунд сидел молча, как будто он не услышал всего того, что только что сказал профессор Кастильо. Затем на его огромном лице мало-помалу стала вырисовываться улыбка, и он в конце концов громко рассмеялся.

— Разумеется, я тебе помогу, чертов ты бесстыдник! — воскликнул Медина. — Ну как я могу тебе не помочь?



— Вот здесь находится монастырь Мирамар, — сказал профессор Медина, ткнув пальцем в лежащую на столе карту острова Мальорка. — Возле шоссе, которое соединяет Вальдемосу и Дейю. Однако должен предупредить вас, что от первоначальных построек монастыря почти ничего не осталось.

— Что значит «почти ничего»? — поинтересовался я.

— Небольшая часть стены, кусочек внутреннего двора и четыре колонны старой галереи.

— Да уж, и в самом деле почти ничего…

— Вы должны иметь в виду, что Мирамар был возведен в 1276 году и лишь в 1872 году эрцгерцог Луис Сальвадор решил приобрести этот монастырь и отремонтировать его. Если бы не эрцгерцог, от него вообще ничего не осталось бы.

— А известно, кто его основал? — поинтересовался профессор Кастильо.

— Еще бы! — ответил Луис Медина. — Не кто иной, как Раймунд Луллий.

— Невероятно! — воскликнул профессор Кастильо. Мы с Касси с недоумевающим видом переглянулись, и это не ускользнуло от внимания двух профессоров-историков.

— Сеньорите Брукс это простительно, потому что она получала образование в Соединенных Штатах, — проворчал профессор Кастильо. — Но тебе, Улисс, должно быть известно, о ком сейчас идет речь.

— Наверное, о каком-нибудь загадочном человеке, жившем на Мальорке в Средние Века, — сказал я, пожимая плечами. — Только я не могу понять, что же тут такого невероятного.

— Невероятное заключается в том, что монастырь основал Раймунд Луллий, — терпеливо объяснил профессор. — Он был не просто, как ты выразился, загадочным человеком, а романистом, поэтом, философом, теологом, лингвистом, астрономом и… зачинателем морской картографии.

— Он был картографом? — вмешалась Кассандра. — Тогда не остается никаких сомнений, что именно этот монастырь упоминается в надписи на перстне.

— Да, скорее всего, именно он, — кивнул профессор Кастильо. — Однако меня обескураживает тот факт, что от первоначальных монастырских построек почти ничего не осталось. Вряд ли нам удастся там что-нибудь отыскать.

— А может, имеет смысл просмотреть сочинения Луллия? — предложил я. — Ведь он же основал монастырь, с которым так или иначе был связан наш таинственный картограф. По всей видимости, они были друг с другом знакомы, не так ли?

— Да, конечно, — согласился профессор Медина. — Однако абсолютное большинство произведений Раймунда Луллия до наших дней не сохранилось, а те, что сохранились, я прочитал, как говорится, от корки до корки и могу тебя уверить: ни в одном из них нет упоминаний о картографе-тамплиере.

— Возможно, в них есть упоминания о познаниях в географии, которыми он, живя в ту эпоху, вроде бы не должен был обладать? — спросила Касси.

Профессор Медина ничего не ответил — он всего лишь молча посмотрел на нее, затем на меня и, наконец, впившись пристальным взглядом в профессора Кастильо, требовательно произнес:

— Так вы мне расскажете, в конце концов, что вы ищете, или мне и дальше придется напрягаться, чтобы это понять?

Профессор Кастильо вопросительно посмотрел на нас с Касси, и мы с ней ответили легким кивком.

— Мы считаем, что хозяин этого перстня… знал о существовании Америки.

— Так я и думал, — с некоторым разочарованием в голосе пробормотал Луис Медина. — Вы пытаетесь найти подтверждение уже ставшему знаменитым предположению о том, что тамплиеры плавали в Америку. Однако позвольте мне дать вам совет: выкиньте эту затею из головы прямо сейчас и не тратьте попусту свое время. Очень многие люди до вас занимались этим вопросом, но никому из них так и не удалось найти ни малейших фактов, дабы подтвердить данную гипотезу.

Резко опустив обе руки на стол, профессор Медина назидательным тоном продолжил:

— Тамплиеры никогда не бывали по ту сторону Атлантического океана, и все разговоры о том, что рыцари ордена Храма знали о существовании Америки, — это не более чем фантазии псевдоисториков, у которых только одна цель — написать и продать как можно больше книг. И я искренне удивлен, что ты… — великан укоризненно посмотрел на профессора Кастильо, — что ты позволил себе увлечься предположениями, которые, как тебе и самому прекрасно известно, на самом деле обыкновенный миф.

— Ты задал нам вопрос, и мы на него ответили, — с невозмутимым видом сказал профессор Кастильо. — Мой же вопрос к тебе остается прежним: ты поможешь мне или нет?

— У меня такое впечатление, что ты начинаешь впадать в старческий маразм, Эдуардо. И мне жаль, что ты забиваешь всякими нелепостями головы этих двух столь очаровательных молодых людей. — Взглянув на Касси, он добавил: — Прислушайтесь к моему совету, бросьте эту затею и не тратьте на нее свое время и деньги.

— А мы все-таки попробуем рискнуть, — с завидным упрямством произнесла Кассандра.

— Ну… вам, как говорится, виднее. Однако помните, о чем я вас предупреждал. Сегодня у меня есть кое-какая срочная работа, а вот завтра утром приходите сюда же, в этот кабинет. Где-то около девяти. Я к тому времени постараюсь отыскать в своих архивах всю информацию, которая, с моей точки зрения, может оказаться для вас полезной.

— Спасибо, Луис, — поблагодарил своего коллегу профессор Кастильо. Поняв по словам Медины, что тот считает разговор законченным, он встал со стула и сказал: — До завтра.


— Ну а теперь куда пойдем? — спросила Кассандра, когда мы вышли на улицу.

— Куда пойдете вы, я не знаю, — ответил профессор Кастильо, — а лично я иду в гостиницу. Мне нужно отдохнуть.

— Ни в коем случае, — возразил я. — Сейчас мы возьмем напрокат автомобиль и все вместе отправимся в монастырь Мирамар.

— Откровенно говоря, я не вижу в этом никакого смысла. Если, как говорил Луис, от первоначальных построек почти ничего не осталось, то мы просто потратим впустую свое время.

— Так ведь и наши попытки найти подтверждение тому, что тамплиеры знали о существовании Америки, тоже, по мнению вашего Луиса, являются пустой тратой времени.

Профессор щелкнул языком и, повернувшись к Кассандре, вопросительно посмотрел на нее.

— Я считаю, что нам нужно съездить в этот монастырь, причем прямо сейчас, — заявила Кассандра. — Мы ведь ради этого и приехали на Мальорку, разве не так?

— Ну, значит, так тому и быть, — сдался профессор. — Если, конечно, тебе, Улисс, от лицезрения древних развалин станет легче…

— Мне стало легче уже от того, что вы решили поступить как Послушный мальчик. А теперь — вперед! — воскликнул я, схватив профессора и Кассандру за руки и увлекая их за собой. — Посмотрим, что нам удастся обнаружить в этом покрытом вековой пылью монастыре.

18

Часом позже я уже сидел за рулем старенького «мерседеса» и мы втроем ехали по шоссе, которое вело из Вальдемосы в Дейю. Кассандра, сидя на переднем пассажирском сиденье, внимательно следила за мелькающей справа от автомобиля обочиной, стараясь не прозевать поворот, обозначенный крестиком на карте, лежащей у нее на коленях.

— Это должно быть уже где-то неподалеку, — сказала она.

— Надеюсь, что там стоит какой-нибудь указательный знак, а иначе мы всю свою оставшуюся жизнь будем искать этот чертов монастырь, — недовольно пробормотал профессор, который явно не испытывал особого восторга от нашей поездки на автомобиле.

— Да ладно, не хнычьте, — бодро произнес я. — Никуда этому монастырю от нас не деться. Так что уж лучше наслаждайтесь лицезрением здешнего пейзажа.

Мое предложение было отнюдь не пустыми словами, потому что, если справа от нас возвышались невысокие, покрытые лесом и, в общем-то, ничем не примечательные горы, то слева открывался вид на живописные скалистые обрывы, за которыми переливалась под лучами ласкового осеннего солнца лазурная гладь Средиземного моря, издалека казавшегося упоительно-безмятежным.

— Это здесь! — воскликнула Кассандра, вытянув руку вперед.

Проследив за ее рукой, я увидел стоящий на обочине дорожный знак, который указывал, что впереди имеется ответвление вправо, а чуть дальше виднелся большой щит со стрелкой вправо и надписью «MONESTIR DE MIRAMAR». Мне показалось забавным увидеть те же самые слова, которые были запечатлены на золотом перстне семь столетий назад.

Я свернул направо и вскоре припарковал машину рядом со старинной решетчатой оградой, калитка в которой, похоже, была заперта, отчего у меня возникло опасение, что монастырь, возможно, закрыт для посетителей. Мы вышли из автомобиля, и я, убедившись в том, что калитка и в самом деле закрыта на ключ, приблизился к допотопному на вид переговорному устройству. Сначала я нажал на кнопку легонько и только один раз, а затем, не дождавшись никакого ответа, — с силой и несколько раз подряд.

Прошло почти пять минут, прежде чем из динамика до меня донесся недовольный хриплый голос:

— Что вам нужно?

— Добрый день, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно приветливее. — Мы приехали из Барселоны и хотели бы посетить монастырь.

— Мы принимаем посетителей только на основе предварительной договоренности, — услышал я в ответ.

— К сожалению, мы об этом не знали. Но если уж мы сюда приехали, то не могли бы вы разрешить нам зайти? Мы ненадолго.

— Нет. — На этот раз, как мне показалось, голос прозвучал еще более недружелюбно, чем несколько секунд назад. — Я вам уже сказал, что мы принимаем посетителей только на основе предварительной договоренности.

Меня начало раздражать столь невежливое поведение этого человека, и я, подумав, что ситуация хуже уже не станет, решил на время забыть о хороших манерах и попытаться поговорить совсем другим тоном.

— Послушайте, — рявкнул я в переговорное устройство, — неужели вы хотите сказать, что после того как мы совершили такое длинное путешествие и наконец-таки подъехали к монастырю, вы не позволите зайти в него только из-за ваших дурацких правил? Если бы мы позвонили вам вчера, разве мы были бы сейчас совсем другими людьми? Мы будем стоять здесь до тех пор, пока вы не откроете нам калитку!

— Делайте что хотите… — равнодушно ответил голос, и динамик затих.

Я, похоже, ошибся. Ничего не изменилось, а точнее, стало еще хуже.

Обескураженный отказом, я отвернулся от калитки и посмотрел на приунывшую Кассандру и внимательно наблюдавшего за мной профессора. Мне не оставалось ничего другого, как засунуть руки в карманы, пожать плечами и медленно направиться к автомобилю, мысленно ругая и этого мужчину из монастыря — за то, что он негостеприимно себя повел, и самого себя — за то, что я не сумел предвидеть такого поворота событий.

— Одну минуту, — внезапно раздался за моей спиной голос профессора Кастильо. — Возможно, мне удастся что-нибудь сделать.

Профессор достал из кармана своего пиджака мобильный телефон и отошел на десяток метров в сторону. Он оживленно с кем-то поговорил и, громко поблагодарив собеседника, снова положил телефон в карман. Затем он подошел к капоту автомобиля, оперся на него и, скрестив руки на груди, спокойно уставился перед собой.

— Ну и? — настороженно спросила Кассандра.

— Подождем немного и посмотрим, что произойдет дальше, — коротко ответил Кастильо.

Не прошло и двух минут, как из динамика переговорного устройства снова послышался голос, но теперь он звучал совсем иначе.

— Вы все еще там? — озабоченно осведомился незнакомец.

— Да, мы тут, — ответила Кассандра. — Все еще…

— Извините за задержку, — сказал голос. — Проходите.

В тот же миг замок на калитке щелкнул и дверь с легким жужжанием отворилась.


— Мы не знали, что вы являетесь коллегами сеньора Медины, — стал оправдываться монах в коричневом одеянии францисканца, идя вместе с нами по монастырю. — Сеньор Медина — крупнейший на наших островах специалист по Раймунду Луллию, и наши двери всегда открыты для него и его коллег. Они очень помогли нам в организации нашей выставки.

— Вот и прекрасно, — примирительным тоном сказал профессор. — Будем считать, что произошло недоразумение.

А какая у вас тут выставка? — поинтересовалась Кассандра, мимоходом разглядывая почерневшие от времени картины, висевшие на стенах коридора, по которому мы шли.

— Выставка, посвященная Раймунду Луллию и эрцгерцогу, — ответил монах, с удивлением посмотрев на Кассандру. — Я полагал, что именно эту выставку вы и приехали посмотреть…

— Отчасти да, — поспешно вмешался профессор. — Но сначала, пока еще не стемнело, нам хотелось 6ы взглянуть на то, что осталось от первоначальных построек монастыря.

— Да, конечно, — с готовностью откликнулся монах. — Все что хотите. Однако позвольте предупредить, что вас, возможно, ждет разочарование.

— Нас об этом уже предупреждали, — сказал я, состроив рожицу профессору, который, услышав слова монаха, выразительно посмотрел на меня.

Мы прошли с монахом во внутренний дворик, в задней части которого виднелись гордо стоящие, но уже абсолютно бесполезные колонны старинного строения.

— Это все, что осталось от монастыря, основанного досточтимым господином Луллием, — с грустью произнес францисканец, театральным жестом показывая на колонны.

Мы подошли к колоннам и, касаясь кончиками пальцев их каменной поверхности, стали внимательно осматривать, словно пытаясь найти на них какой-нибудь многозначительный символ или же глубокомысленную надпись. Однако время добросовестно выполнило свою разрушительную работу, и если семь веков назад здесь, возможно, и были какие-нибудь символы или надписи, то сейчас от них ничего не осталось.

— А где все остальное? — спросил я. — Сеньор Медина сказал нам, что, кроме этих колонн, сохранилось что-то еще.

— И да, и нет. К первоначальным постройкам монастыря относится также и часть стены ризницы, однако мы совсем недавно покрыли ее гипсом, потому что она уж слишком сильно обветшала.

— То есть ничего другого больше не сохранилось? — с удрученным видом осведомилась Кассандра.

— Я же предупреждал, что вас ждет разочарование.

Воцарилось напряженное молчание, мы растерянно переглянулись, но, когда я уже собирался сказать, что нам пора уходить, Касси вдруг снова обратилась к монаху:

— А выставка? Можно нам посмотреть выставку?

— Конечно, — охотно согласился францисканец, которому, видимо, надоело стоять на сквозняке во внутреннем дворике. — Пойдемте со мной. Выставка наверняка вызовет у вас интерес.

Мы зашли в огромный зал, который был оформлен просто, но аккуратно. Здесь на небольшом расстоянии друг от друга стояли различные стенды, занимавшие почти все пространство демонстрационного помещения. На этих стендах под стеклом лежали старинные книги и нарисованные от руки карты. На стенах висели портреты монахов, очевидно когда-то живших в монастыре, а также потертые от времени карты из бумаги и пергамента, тоже закрытые для сохранности стеклами.

— Вот это да! — вырвалось у Кассандры. — Уж выставка так выставка!

— Это самая большая из всех имеющихся на Балеарских островах коллекций, посвященных Раймунду Луллию и эрцгерцогу Луису Сальвадору. Они оба сыграли немаловажную роль в истории наших островов, но каждый по-своему.

— Вы имеете в виду того самого эрцгерцога, который купил монастырские руины, чтобы их реставрировать? — спросил я.

— Да. Интересен тот факт, что значительную часть своей жизни эрцгерцог посвятил изучению деятельности Луллия. Он не только купил пришедший в упадок монастырь, но и собрал обширнейшую информацию о его основателе — все материалы, какие только смог раздобыть. Больше всего эрцгерцог интересовался деятельностью Луллия как географа, и поэтому он разыскал и приобрел десятки карт и рукописей, имевших то или иное отношение к Луллию и его увлечению картографией…

Монах обвел взглядом выставочные стенды и после небольшой паузы продолжил:

— Как ни странно, хотя картография отнюдь не являлась главной составляющей деятельности Раймунда Луллия, эрцгерцог проигнорировал в его огромном наследии все, что не было в той или иной степени связано с географическими картами. В частности, эрцгерцог без тени сомнения отдал в подарок ценнейшие документы, некогда принадлежавшие Луллию, исходя лишь из того соображения, что они не имели никакого отношения к столь сильно интересовавшей его картографии. Тем не менее, уважая память Луиса Сальвадора, мы разместили экспонаты выставки в зависимости от того значения, которое он придавал этим документам и предметам.

— Поразительно! А известно, чем была вызвана страсть эрцгерцога к картографии? — спросил профессор, пытаясь направить разговор с монахом в нужное нам русло.

— Нет, это, к сожалению, неизвестно. Правда, существуют различные нелепые предположения о поисках каких-то сокровищ или чего-то в этом роде, однако лично мне все эти гипотезы кажутся не более чем чушью.

Я почувствовал, как кровь схлынула с моего лица, а на висках выступил пот. По всей вероятности, с Кассандрой и профессором произошло то же самое, потому что монах вдруг резко переменился в лице и посмотрел на нас с явно обеспокоенным видом.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросил он, беря профессора за руку. — Вы все вдруг так сильно побледнели…


Несколько минут спустя, оставшись в зале втроем и уже более-менее справившись с охватившим нас волнением, мы стали молча ходить по залу — каждый сам по себе. Внимательно рассматривая карты и документы, я радовался тому, что организаторы выставки побеспокоились о переводе каждой надписи и текста на каталанский, английский и испанский языки.

Поскольку рукописей здесь было превеликое множество, мы решили, что проанализируем только те из них, в которых так или иначе упоминаются тамплиеры, дальние морские путешествия и секретные карты. Конечно, при таком подходе наши шансы найти что-нибудь из того, что могло бы оказаться для нас полезным, существенно снижались, однако, если бы мы стали тщательно изучать все подряд, нам пришлось бы провести в этом зале несколько месяцев.

Я начал рассматривать экспонаты из глубины зала. Поначалу я пытался полностью прочитывать оригиналы рукописей, большинство из которых были написаны на старокаталанском языке, однако вскоре решил ограничиться быстрым просмотром, а затем и вообще стал читать только их перевод на испанский, хотя перевод этот, как я заметил, был далеко не всегда удачным.

После почти трех часов напряженного чтения, от которого у меня едва не разболелась голова, я не выдержал и обессиленно рухнул на один из стульев, стоявших у выхода из зала. Касси, увидев, что я «сдался», еле волоча ноги, подошла ко мне и плюхнулась на соседний стул. Теперь только профессор продолжал ходить от стенда к стенду со слегка очумелым видом фанатично влюбленного в свою науку историка, дорвавшегося до пожелтевших пергаментов и нарисованных от руки старинных карт.

— Ты помнишь, что сказал монах о выставленных здесь экспонатах? — через некоторое время спросила меня Кассандра, которая вдруг оживилась и устремила свой взор куда-то вглубь зала.

— Да. Он сказал, что они размещены здесь в зависимости от их значимости.

— Нет, Улисс, — покачала головой Кассандра, — не в зависимости от их значимости, а в зависимости от того значения, которое придавал каждому из них эрцгерцог.

— Да, ты права. Ну и что из этого?

— А ты помнишь, что, по словам монаха, больше всего интересовало Луиса Сальвадора?

— Картография?

— Да, именно она. А почему? — снова спросила Кассандра, все еще глядя куда-то вглубь зала.

— Может, потому что он, как и мы, хотел разыскать сокровища тамплиеров?

— Именно эта мысль мне и пришла сейчас в голову. Стало быть… — Кассандра не договорила, предоставляя мне возможность сделать это за нее.

— …стало быть, экспонат, занимающий главное место на этой выставке, был — с точки зрения эрцгерцога — в наибольшей степени связан с сокровищами тамплиеров, — сказал я, еще не понимая до конца смысла произносимых мною слов.

Кассандра подняла руку и ткнула пальцем, указывая на что-то. Проследив за ее рукой, я увидел небольшой стенд, находившийся в самом центре выставочного зала.

— Кто-нибудь из вас смотрел на содержимое вон того стенда? — громко спросила она, тем самым спровоцировав профессора немедленно подойти к указанному ею стенду. — По-моему, именно он занимает главное место на этой выставке.

19

— Ну и что вы о нем думаете, профессор? — спросила Кассандра.

— Странный документ, — ответил профессор, не отрывая взгляда от лежащего под стеклом пергамента. — Я не понимаю его смысла.

— В нем нет никаких упоминаний ни о сокровищах, ни о важных открытиях, ни даже о картографии, — вздохнула Касси. — Это всего лишь завещание.

— Кроме того, это завещание было составлено в 1432 году, то есть примерно через столетие после смерти Раймунда Луллия. Мне даже непонятно, с какой стати оно вообще оказалось на этой выставке.

Хотя я два раза прочитал перевод документа и тоже ничего не понял, внутренний голос подсказывал мне, что в нем заключен какой-то скрытый смысл. Завещание датировалось июлем 1432 года, было заверено нотариусом и подписано неким Хайме Рибесом, о котором никто из нас троих никогда раньше ничего слышал. Однако документ этот находился в самом центре зала, и десятки других рукописей, выставленных на соседних стендах, казались всего лишь маленькими планетами-спутниками, вращающимися вокруг гораздо более крупной планеты. Завещание было написано на португальском языке и гласило о передаче по наследству имущества и различных прав некоему бенефициару, по-видимому ребенку и, скорее всего, мальчику. Единственное, что имело в нем, как мне показалось, хоть какое-то отношение к картографии, так это упоминание о Крескесе, создателе того самого Каталанского атласа, которым я несколько часов назад любовался в кабинете Луиса Медины. Подписавший завещание Хайме Рибес упоминал Крескеса в каком-то странном контексте, представлявшем собой что-то вроде стишка-загадки, размещенного в самом конце завещания:

Fugin l’alumne del magistro
Arribà a las més humild vila
E sota la yum d’en petit Cresques
Guardà el camí del Brau
A la negra Allexandría.

Это написано не на португальском, — сказал я, нарушая воцарившееся было молчание, — а на старокаталанском.

— Что вполне логично, потому что Хайме Рибес, вероятно, был каталонцем, — заметил профессор. — Но почему тогда весь остальной текст написан на португальском? Вот этого я не понимаю.

— Мне кажется, что если в этом документе и есть что-то интересное для нас, то оно заключено в самом его конце, а именно в этих пяти строчках, — вмешалась Кассандра. — Во-первых, они слишком сложны для понимания, чтобы быть детской загадкой, а во-вторых, в них есть упоминание о Крескесе, и это наталкивает меня на мысль, что здесь есть какой-то подтекст.

— Вполне можно допустить, что именно так считал и человек, собравший эту коллекцию, — сказал я, — иначе данная рукопись не находилась бы сейчас в центре зала. Кроме того, уже сам факт, что этот документ явно отличается от других экспонатов, свидетельствует о том, что он имеет какое-то особое значение.

— «Убегая от учителя, ученик… — начал читать перевод рукописи профессор Кастильо, делая паузы между строчками, — прибыл в самый убогий город… и под светом маленького Крескеса… сберег путь Быка… в черной Александрии».

Затем он поднял глаза и, посмотрев на нас с Кассандрой, спросил:

— Вам это о чем-нибудь говорит?

Получив в ответ лишь наше гробовое молчание, он вздохнул и снова склонился над стендом.

— Мне кажется, — сказала Касси, зевая и потягиваясь, — что если эрцгерцог действительно изучал этот документ много-много лет и, насколько нам известно, так и не сумел его расшифровать, а значит, не смог добраться до сокровищ, то нам вряд ли удастся разгадать смысл данных строк за те полчаса, которые имеются в нашем распоряжении. — Она снова зевнула и добавила: — Тем более что мы устали и умираем от голода.

— Ты абсолютна права, моя дорогая, — согласился профессор. — Нам лучше возвратиться в гостиницу. Мы можем приехать сюда завтра и поразмыслить над этой загадкой уже на свежую голову.

— Возможно, в этом не будет необходимости, — сказал я и, отвечая на немой вопрос, читавшийся во взглядах Кассандры и профессора, которые тут же уставились на меня, пояснил: — Думаю, у них здесь должны быть копии всех документов. Давайте еще разок воспользуемся авторитетом Луиса Медины и попросим монаха дать нам кое-какие копии.

В этот самый момент, словно бы нас подслушивали, раздался голос монаха:

— Вы нашли то, что искали?

— Возможно, что и нашли, — ответил я, поворачиваясь. — Нам хотелось бы знать, нет ли у вас тут копий выставленных на стендах документов.

— Конечно, есть. Оригиналы представляют собой слишком большую ценность, и мы работаем не с ними, а с их копиями.

— А… а нельзя ли взять у вас копии кое-каких рукописей, чтобы мы могли их более внимательно изучить?

— Боюсь, что это невозможно. Выносить копии выставленных здесь документов за пределы монастыря запрещено. Такое условие поставили нам потомки эрцгерцога.

— Даже одну-единственную копию?

— Даже одну-единственную копию. Мне жаль, но таковы действующие здесь правила, — сказал монах и, словно оправдываясь, добавил: — Эти правила установили не мы, и даже сеньор Медина не может их изменить. Чтобы более подробно ознакомиться с содержанием того или иного из представленных здесь документов, вам необходимо приехать сюда, на выставку.

— Мне непонятен смысл подобных ограничений… Впрочем… А не могли бы вы дать нам пару карандашей и бумагу?


Касси и я стали переписывать завещание — а точнее, его перевод на каталанский и испанский языки — на листки бумаги, которые нам дал монах. Я тешил себя надеждой, что если мы позже, в спокойной обстановке и без спешки, изучим этот текст, то сможем хоть в какой-то степени понять его смысл. Профессор Кастильо тем временем разговаривал с монахом, которого звали Франсиско, о богатстве и значении представленной здесь коллекции.

— Я вижу, вас заинтересовало завещание Хайме Рибеса.

— Да, это верно, — подтвердил профессор. — Поскольку оно размещено в самом центре зала, мы пришли к выводу, что этот документ, должно быть, имеет гораздо большее значение, чем может показаться при первом его прочтении.

— Вы правы, — согласился францисканец. — Эрцгерцог хранил его в своем личном сейфе рядом с документами, свидетельствующими о его дворянском звании. Мне даже кажется, что он считал этот документ самым ценным своим приобретением и ставил его выше всего остального своего имущества.

— А вы не знаете, по какой причине? — спросил профессор.

— Сожалею, но мне опять придется вас разочаровать. Он  никому об этом никогда ничего не рассказывал — и уж тем более не писал. На этот счет есть только одна гипотеза, да и то неправдоподобная.

— А можно поинтересоваться, что это за гипотеза? — Я положил карандаш на стеклянную поверхность стенда и внимательно посмотрел на монаха.

— Она, в общем-то, довольно простая, — с удрученным видом произнес Франсиско, — и заключается в том, что данный документ был составлен выдающимся картографом, который служил португальскому принцу Генриху Мореплавателю. Вы ведь заметили, — добавил монах, обводя рукой зал, — насколько сильно увлекался эрцгерцог всевозможными картами.

— Теперь понятно, почему практически весь текст завещания был составлен на португальском языке, — сказала Касси. — Но что побудило известного картографа последние пять строчек в конце завещания написать на каталанском?

— Что же тут странного?! — воскликнул монах, как будто ответ на заданный Кассандрой вопрос был очевиден. — Да потому что автор завещания являлся уроженцем Мальорки!

— Неужели? Я этого не знала.

Монах несколько секунд молчал, глядя на нас с нескрываемым недоумением.

— А вы точно работаете вместе с сеньором Мединой? — наконец спросил он, видимо очень сильно удивившись, что мы не знаем того, что можно считать прописной истиной. — Он сказал мне по телефону, что вы являетесь его коллегами, и поэтому я посчитал, что тематика данной выставки вам хорошо знакома.

— Ну конечно, мы являемся коллегами сеньора Медины, — с невозмутимым видом заявил профессор. — Тем не менее я могу сообщить вам, что за многие годы моей работы преподавателем средневековой истории мне никогда не доводилось слышать о человеке по имени Хайме Рибес.

Монах впился взглядом в профессора, очевидно пытаясь понять, насколько тот сейчас откровенен с ним. Затем францисканец сложил руки, как это обычно делают монахи, и посмотрел на каждого из нас с таким видом, как будто мы только что ему сказали, что не знаем, кто такой Санта-Клаус.

— Хайме Рибес, — неторопливо пояснил монах, — это имя и фамилия человека, который обратился из иудаизма в христианство и о котором вы, возможно, слышали. Первоначально его звали Хафуда Крескес. Он был сыном Авраама Крескеса — того самого картографа, создавшего так называемый Каталанский атлас, ставший самой лучшей географической картой средневековья.

20

Лучи света от фар «мерседеса» скользили по асфальту петляющего вдоль побережья шоссе. Там, где днем переливалось лазурью Средиземное море, теперь виднелась темная и мрачная масса воды, которая, казалось, поглощала свет фар, когда наш автомобиль поворачивался в ее сторону.

Мы все молчали, размышляя над той малопонятной информацией, которую нам удалось узнать. Профессор, снова расположившись на заднем сиденье, уже в десятый раз внимательно перечитывал завещание Хафуды Крескеса в переводе на каталанский язык, а Кассандра читала его на испанском. Наконец Кассандра не выдержала и нарушила напряженное молчание, царившее в салоне автомобиля.

— «Убегая от учителя… ученик прибыл в самый убогий город… и под светом маленького Крескеса… сберег путь Быка… в черной Александрии»… — Прочитав эти строки, Касси подняла глаза и задумчиво уставилась на бегущее нам навстречу дорожное полотно. — Непонятно, за что тут можно зацепиться.

— Думаешь, в этих строчках и в самом деле заключена какая-то загадка? — скептическим тоном спросил я.

— Конечно, — ответила Кассандра. — В противном случае не было бы никакого смысла вставлять в завещание такой странный текст.

Посмотрев в зеркало заднего вида, она обратилась к Кастильо:

— А вы разве со мной не согласны, профессор?

Прождав несколько секунд, Касси так и не услышала в ответ ничего, кроме глухого гула автомобильного мотора.

— Проф! — позвал я. — Вы тут, с нами?

— Что?.. Вы что-то говорили?..

— Я у вас спросила, согласны ли вы с тем, что в последних пяти строках завещания содержится какой-то скрытый смысл?

— Я как раз над этим размышляю, моя дорогая… — рассеянно ответил профессор, снова погружаясь в свои мысли.

— Ну и к какому вы пришли выводу? — осведомился я, решив помочь Касси разговорить профессора.

— Ну… по правде говоря, пока ни к какому…

— Неужели? А еще, наверное, считаете себя выдающимся мастером научного анализа! — поддел я его.

— А ты бы лучше вел себя повежливее, — заступилась за профессора Кассандра.

— Оставь его, — сказал профессор, выходя из состояния задумчивости. — Улиссу просто очень нравится издеваться над слабыми беззащитными стариками.

— О-о, вы, я вижу, наконец-таки вернулись с небес к нам, простым смертным.

Кассандра вновь посмотрела в зеркало заднего вида, а затем покосилась на меня.

— Вы оба ведете себя, как дети. У меня такое впечатление, что мы занимаемся не серьезными поисками, а съемками новой серии фильма «Чапулин Колорадо»[17].

— Ты права, Касси, — сдержанно ответил я, а затем, наклонившись к ней, громким шепотом добавил: — Знаешь, а профессор последнее время мне кажется каким-то странным…

— А может, нам лучше держаться от него подальше? — таким же громким шепотом спросила у меня Касси.

— А может, уже достаточно дурацких шуточек, сеньорита Брукс? — сердито проворчал профессор. — Или вы не способны ни на что серьезное?

Касси снова посмотрела на профессора, но на этот раз ничего не сказала.

— Так вы поняли хоть что-нибудь из того, что написано в завещании? — поинтересовался я, пытаясь сменить тему.

— Пока нет, — спокойно отозвался профессор Кастильо. — Но я готов поспорить на свою пенсию, что строки в конце документа несут в себе какой-то скрытый смысл.

— Наверное, они указывают на то место, где спрятаны сокровища тамплиеров, — неуверенно произнес я.

— Вряд ли, — сразу же отверг мое предположение профессор. — Если исходить из того, что тамплиеры решили увезти сокровища в Америку, то, бесспорно, должен был бы иметься какой-нибудь план или же подробное описание их местонахождения — в противном случае представители ордена никогда не смогли бы найти свое золото. Я же очень сомневаюсь, что в этих пяти строчках автор мог вместить достаточно подробное описание этого места. Кроме того, меня немного смущает использованное в оригинале текста слово «magistro».

— А почему?

— Да потому что оно было переведено на каталанский и испанский языки как «учитель», однако, насколько я знаю, в старокаталанском обычно использовалось латинское слово, а «учитель» на латыни звучит вообще-то как «magister». Впрочем, это, скорее всего, не имеет большого значения. Возможно, наш друг Хафуда не очень хорошо знал латынь и допустил ошибку, а коллеги Медины, поняв это, перевели данное слово как «учитель», поскольку как раз учителя и имел в виду Хафуда, когда писал эти строки.

— Боюсь, что все это вообще не имеет никакого значения, — сказала Кассандра и удрученно вздохнула. — Наверное, ваш друг Медина прав и мы действительно гоняемся за призраком, за миражом.

Мне показалось, что последние слова, произнесенные Кассандрой, отдались эхом в салоне нашего автомобиля, и я посмотрел в окно: впереди виднелась извилистая горная дорога.

— Я понимаю, что мы похожи на людей, решивших попытаться найти призрак, да к тому же еще и в туманную ночь, — сказал я, заметив в этот момент небольшие клубы тумана, мелькавшие перед нами в свете фар. — Но лично я готов пойти на что угодно, лишь бы только удалось приподнять занавес над этой тайной, а то и полностью ее разгадать.

Кассандра и профессор предпочли промолчать, однако даже беглого взгляда на их лица было вполне достаточно, чтобы понять: они думают точно так же, как и я.


— Я никак не могу объяснить себе один момент, — сказала Кассандра, держа в руке вилку с наколотым на нее кусочком телятины. — Если Крескес знал о том, где находятся сокровища тамплиеров, и написанные им пять строк содержат информацию об этом тайнике, то почему он не попытался разыскать сокровища ордена?

— А может, он и пытался, — предположил я, жуя лист салата.

— Тогда у меня возникают два предположения: или это завещание было просто очень злой шуткой и Крескес сейчас где-нибудь на том свете от души над нами смеется, или же последние строки были написаны не им и он не сумел их расшифровать. Нам ведь доподлинно известно, что Крескес не оставил своим потомкам наследства на десять миллиардов нынешних американских долларов в виде золота, драгоценных камней и прочих ценностей, — сказала Кассандра и направила в мою сторону вилку, как будто это была волшебная палочка, с помощью которой она могла превратить меня в лягушку.

Мы еще по дороге из монастыря решили, что по возвращении в гостиницу сразу же пойдем ужинать, и вот теперь, сидя в полупустом обеденном зале, каждый из нас от души прикладывался к включенным в стоимость проживания, а потому вроде бы как бесплатным блюдам. Мы — это я и Кассандра, поскольку профессор предпочел остаться у себя в номере, чтобы — уже в который раз! — перечитать переписанный нами текст завещания и попытаться отгадать его смысл.

— Я готов выдвинуть и третье предположение, — сказал я. — Крескес мог знать о местонахождении сокровищ, но отказался от попытки заграбастать их себе.

— А почему он мог принять такое решение?

— Возможно, по той простой причине, что Крескес видел свою задачу не в том, чтобы завладеть этими сокровищами, а в том, чтобы, наоборот, их защитить, — ответил я, вонзая вилку в оливку.

— Ты хочешь сказать, что обратившийся в христианство иудей Хафуда Крескес был преемником тамплиеров и пытался защитить величайшие за всю историю человечества сокровища от алчности позабывших заветы Иисуса христиан?

— Мне показалось, что вряд ли мы имеем дело с простым совпадением. И то, что найденный нами перстень принадлежал картографу, выросшему на этом острове, и то, что другой картограф, тоже уроженец Мальорки, включил в свое завещание текст, содержащий, скорее всего, сведения о местонахождении сокровищ, спрятанных его коллегой столетием раньше на континенте, о существовании которого станет известно лишь в конце пятнадцатого века, — это звенья одной цепи.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь, Улисс.

— Да я просто спрашиваю сам себя, — продолжал я, разглядывая бокал с красным вином, который в этот момент держал в руке, — не сообщил ли Хафуда в своем завещании информацию о тайнике тамплиеров собственному сыну? Эти сведения он мог получить в наследство от своего отца Авраама, тоже картографа, который, в свою очередь, получил ее ранее, скажем… от Раймунда Луллия. Ведь знаменитый теолог, как нам стало известно, тоже занимался картографией и жил на Мальорке, причем в период, когда уже начались гонения на орден Храма. Этот самый Раймунд Луллий, кстати, основал монастырь, который мы сегодня посещали и в котором, вероятно, некогда жил хозяин найденного нами перстня с тамплиерской печатью.

Кассандра некоторое время молча размышляла над моими словами, жуя при этом кусочек телятины, который она наконец-то отправила себе в рот, а затем, прищурившись, с любопытством посмотрела на меня.

— Знаешь, а ты вовсе не такой тупой, каким кажешься на первый взгляд.

— Надо же, какое совпадение! То же самое когда-то сказал мой преподаватель математики, — усмехнулся я. — Но он, конечно, ошибался.


— Ребятки, как я рад вас видеть! Мне хочется вам кое-что показать! — взволнованно воскликнул профессор Кастильо, едва мы успели открыть дверь его номера, чтобы передать ему фрукты, которые он просил принести. — Входите, входите.

Мы с Касси переглянулись и, смиренно вздохнув, прошли в номер. Мы оба очень сильно устали после нелегкого дня, да и выпитое за ужином красное вино уже возымело свое действие, а потому единственное, чего мы сейчас хотели, — это побыстрее добраться до своих кроватей и завалиться спать. В общем, приглашение профессора не вызвало у нас особого восторга.

— Присаживайтесь, — сказал нам Кастильо, собирая в одну кучу листы бумаги, разбросанные по стоявшему в его номере небольшому письменному столу.

Поскольку стул в комнате был один и сидел на нем сам профессор, мы с Касси присели на край кровати, лелея надежду, что «лекция», которую нам предстояло послушать, будет не очень долгой. И тут я заметил, что на столе в пепельнице лежит выкуренная наполовину самокрутка, а в воздухе чувствуется знакомый мне специфический запах.

— Вы курите марихуану, профессор? — изумленно спросил я. Кастильо с невозмутимым видом посмотрел на самокрутку и пожал плечами.

— Время от времени, — как ни в чем не бывало ответил он. — Я всегда имею при себе пакетик с травкой. Она помогает мне расслабиться.

Взяв из пепельницы самокрутку и протянув ее нам, Кастильо сказал:

— Не хотите ли сделать по затяжке?

Ошеломленно переглянувшись, мы с Кассандрой отрицательно покачали головами, а затем сказали профессору, что очень устали и поэтому желательно сразу же перейти к делу.

— Видите ли… — начал профессор, откинувшись на спинку стула, — пока вы там преспокойненько набивали себе животы, я напряженно изучал переводы завещания — и на каталанский, и на испанский.

— Вы упрекаете нас за то, что мы позволили себе поужинать? — сердито пробормотал я.

— Нет, извините, я совсем не это хотел сказать. А может, и это, но вы не обращайте на меня внимания. Я тут немного накурился…

— Не переживайте, профессор, мы вас понимаем, — сочувственно произнесла Кассандра.

— Ну что ж, тогда позвольте сообщить вам, что я внимательно перечитал это завещание несколько раз, а особенно его финальную часть… — В глазах профессора загорелся огонек, и его голос зазвучал громче: — Смею вас заверить, что мне удалось уловить в нем определенный смысл!

Профессор, на секунду замолчав, порылся в своих бумагах и достал из них листок, который затем показал нам.

— То, что оставил нам наш друг Хафуда, представляет собой описание некоего путешествия.

— А нельзя ли поподробнее? — попросила Кассандра.

— Можно. Давайте перечитаем последние строки завещания: «Убегая от учителя, ученик…» В этой строке говорится о том, что некий человек убежал от другого человека, и, хотя нам неизвестно, кто они такие и почему один убежал от другого, мы можем сделать вывод, что оба эти персонажа вполне вписываются в общий контекст исследуемых нами событий. Особенно «ученик», который, по всей видимости, является главным действующим лицом всей этой истории. — Профессор на мгновение задумался, а затем, словно для самого себя, добавил: — Когда возвращусь в Барселону, сразу же постараюсь найти в архивах какие-нибудь упоминания о подобного рода событиях, происшедших на острове Мальорка в начале пятнадцатого века, хотя, конечно, отыскать такие упоминания будет нелегко.

— Профессор, именно об этом мы и разговаривали во время ужина, и Улиссу пришло в голову, что эти пять строчек могли быть написаны лет на сто раньше. Возможно, их написал автору завещания его отец, а тому — какой-то третий человек. — Взглянув на меня, Кассандра твердо произнесла: — И мне кажется, что Улисс прав.

— Думаешь, зашифрованная информация о местонахождении сокровищ тамплиеров могла переходить от поколения к поколению, как бабушкино наследство?

— А почему бы и нет? — вспылил я. — В этом есть определенный смысл. Если верить вашему другу Луису, Раймунд Луллий был лучшим картографом Европы, причем как раз в тот период, когда тамплиеры пытались найти убежище в Америке. Вам не приходит в голову, что они могли обратиться к нему за консультацией, а потому он знал, куда именно они скрылись, и впоследствии сообщил об этом Аврааму Крескесу, а тот, в свою очередь, передал секретную информацию сыну Хафуде в виде странных для непосвященного человека строк?

— Секундочку, Улисс, — перебила меня Кассандра, кладя руку на мое колено и не замечая, что ее прикосновение вызвало у меня легкую дрожь. — Ты сказал «скрылись». А если под словом «ученик» подразумевались тамплиеры, а под словом «учитель»… скажем, Папа Римский или французский король?

— Не знаю, не знаю… — задумчиво произнес профессор. — Наверное, такое возможно, однако мне трудно себе представить, чтобы кто-то стал проводить параллели между отношениями ордена Храма с католической церковью или государственной властью и отношениями ученика с учителем. По правде говоря, Дорогая моя, я не верю, что здесь имелось в виду именно это.

— Тогда… тогда я не знаю, за что нам можно зацепиться.

— Немножко терпения, девочка моя, немножко терпения. Я еще не закончил…

Профессор снова посмотрел на листок бумаги, который он держал в руках, и прочитал четыре следующие строки:

— «Прибыл в самый убогий город… и под светом маленького Крескеса… сберег путь Быка… в черной Александрии…»

— Эти слова навели вас на какие-то умозаключения? — не скрывая своего скепсиса, спросил я.

— В общем-то, нет, — признался профессор. — «Самый убогий город» может означать какой угодно населенный пункт. «Свет маленького Крескеса»… Хм, у меня нет даже малейшего представления о том, что же эти слова могут означать. О «черной Александрии» я никогда ничего не слышал. Я знаю, что в Египте есть город Александрия, но вряд ли ее можно назвать черной…

— Проф, — перебил я профессора, поднимая, как школьник, руку. — Вы пропустили фразу о каком-то там «пути Быка».

— Очень хорошо, Улисс. — Профессор выразил свою признательность, слегка склонив голову. — Я вижу, что ты внимательно слушал меня. Однако я пропустил эту фразу умышленно, потому что мне захотелось поговорить о ней в последнюю очередь. Видите ли, самое первое, что привлекло мое внимание, — это наличие в оригинале слова «Brau», то есть «бык», однако написано это слово с большой буквы, как будто речь идет о ком-то или чем-то очень важном. — Профессор встал со стула и, заложив руки за спину, стал ходить взад-вперед по комнате, словно он снова был преподавателем университета и выступал сейчас в привычной для себя манере перед студенческой аудиторией. — Я долго размышлял над этим словом, пока мне не пришло в голову, что «бык» на латинском языке звучит как «taurus» и что это слово можно разбить на две части, а именно на «t» и на «aurus». Буква «t» в тринадцатом веке использовалась в качестве логотипа ордена бедных рыцарей Христа, а «aurus» на латыни означает не что иное, как «золото»… — Опершись руками о край стола, профессор бросил на нас пронзительный взгляд и произнес: — Таким образом, если вдуматься, то получается…

— …получается «путь золота тамплиеров»! — восторженно воскликнула Кассандра, которой и на этот раз удалось превзойти меня в скорости мышления.

21

На часах еще не было девяти, а мы уже, стараясь быть пунктуальными, припарковали взятый напрокат автомобиль перед фасадом здания, в котором находился исторический факультет. Ровно в девять мы постучали в дверь кабинета профессора Луиса Медины.

— Входите! — раздался из-за двери его зычный голос.

— Добрый день, Луис, — сказал профессор Кастильо, входя в кабинет.

— Какие гости! Приветствую вас всех троих, — поздоровался великан, наполовину скрытый от нас лежавшей на столе огромной кучей бумаг.

Он быстро отодвинул бумаги в сторону, извинился за царивший на столе беспорядок, а затем предложил нам присесть. Однако, как и вчера, нам не хватало одного стула, а потому я снова остался стоять.

— Ну и как с вами обошлись в монастыре? Надеюсь, больше никаких проблем там не было?

— Абсолютно никаких, Луис. После твоего звонка все пошло как по маслу.

— Рад это слышать, — удовлетворенно произнес Медина. — А вы… вы нашли то, что искали?

— Вполне возможно, что да, — уклончиво ответил профессор Кастильо. — Хотя, признаться, мы в этом не уверены.

Осознав, что ответ профессора Кастильо на этом и заканчивается, Медина, подняв брови, с нетерпеливым видом посмотрел на нас троих и спросил:

— Может, все-таки расскажете что-нибудь еще? Я не смогу вам ничем помочь, если вы будете отмалчиваться.

Мы переглянулись и, не обменявшись ни единым словом, пришли к общему мнению, что нам, пожалуй, следует ввести профессора Медину в курс наших недавних поисков.

— Мы полагаем, — взяла слово Кассандра, — что завещание Хафуды Крескеса содержит в себе зашифрованную информацию о том, где находятся… э-э… кое-какие сокровища.

— Вы имеете в виду последние пять строчек?

— Именно так.

— И, естественно, — сказал Медина, глядя на профессора Кастильо, — мой дорогой друг Эдуардо предположил, что имеющееся в четвертой строчке слово «Brau» можно рассматривать как ссылку на золото тамплиеров.

— Ты это знал? — ошеломленно уставившись на своего старого товарища, спросил профессор Кастильо.

— Эдуардо… — Медина укоризненно покачал головой. — Я уже многие годы изучаю документы, хранящиеся в монастыре Мирамар, в том числе и это завещание. Я его даже знаю наизусть.

— Значит, мы на правильном пути? — вмешался я. — В этой строке действительно имеется в виду золото тамплиеров?

— Этого я не говорил.

— Но вы ведь только что…

— Я сказал, что, по всей видимости, мой друг Эдуардо сделал такое вот предположение, но я не говорил, что согласен с ним.

— Да ладно тебе, Луис, — буркнул профессор Кастильо. — Перестань нас дурачить.

Великан громко расхохотался.

— Хорошо, — сказал он, наконец успокоившись. — Нет ни малейших оснований утверждать, что данное предположение является правильным… Однако я не исключаю возможности, что Хафуда Крескес в данной строчке завещания имел в виду сокровища ордена Храма.

Увидев, как изменилось выражение лиц профессора и Кассандры, я понял, что не только меня, но и моих спутников охватило волнение, которое значительно усилилось, когда до нас дошло, что прозвучавшие только что слова мы услышали не от кого-нибудь, а от одного из крупнейших специалистов мира по данному вопросу.

— Мы на верном пути! — воскликнула Кассандра, словно бы удивляясь нашей проницательности. — В завещании содержится информация о местонахождении этих чертовых сокровищ.

— Сеньорита Брукс, — профессор Медина пристально посмотрел на Кассандру, — вы делаете скоропалительные выводы. Остальные строки, хотя в них вроде бы говорится о каком-то путешествии и о его конечном пункте, не содержат в себе ничего, кроме прозрачных намеков… — Погрустнев лицом, Медина добавил: — Мне вас искренне жаль, но эти строки являются загадкой без отгадки. Они, по всей вероятности, представляют не что иное, как последнюю шалость старого шутника. Я размышлял над ними в общей сложности несколько месяцев и пришел только к одному выводу: эти строки, хотя они вроде бы и содержат в себе определенный намек, в действительности не имеют абсолютно никакого смысла.

— А может, правильнее было бы сказать, — вмешался я, чувствуя, что меня начинает раздражать категоричность суждений этого человека, — что вам не удалось понять скрытый в них

смысл?

— Видишь ли, Улисс, — снисходительно произнес профессор Медина, — если ни мне, ни кому-либо из моих коллег не удалось понять смысл этих строк, то это значит, что понять его в принципе невозможно.

— Мне кажется, что подобные заявления являются несколько высокомерными, — не удержался я.

— Это не высокомерие, парень, а вполне обоснованная уверенность в собственной правоте.

— А знаете, что думаю лично я о подобной «уверенности в собственной правоте»? — Я подошел к столу и оперся руками о его крышку.

Меня всегда очень сильно раздражали всевозможные апостолы абсолютных истин, которые, по сути дела, ратовали за подавление инициативы других людей и вообще всего того, что не соответствовало их догматическим представлениям и тем самым уязвляло их самолюбие.

— Улисс, пожалуйста, успокойся, — подал голос профессор Кастильо, видимо испугавшись, что я могу зайти слишком далеко. — Не забывай, что Луис нам помогает.

— Может, и помогает, однако мне кажется, что ваш коллега пытается при этом внушить нам, что все, сказанное им, является истиной в последней инстанции, а мы, несчастные невежды, не способны видеть дальше собственного носа.

— Да ладно тебе, Улисс… Возможно, Луис прав и возникшая у нас версия ни к чему не приведет.

— Но другой версии у нас попросту нет! Если мы сейчас откажемся от нее, это будет означать конец нашим поискам, а лично я сдаваться не собираюсь.

— Молодой человек, — сказал профессор Медина, — если у вас есть какая-то мечта, это еще не значит, что она обязательно станет явью. Такое происходит только в низкопробных фильмах,

— Охотно верю, — согласился я, но при этом едва сдерживался от злости, вызванной покровительственным тоном хозяина этого кабинета. — Однако и в низкопробных фильмах, и в реальной жизни всегда есть деятели, которые считают, что только им одним дано решать, что может стать явью, а что нет, и которые с удовольствием вставляют другим людям палки в колеса. — Хватит! — перебил меня профессор Кастильо. — Подобные разговоры нас ни до чего хорошего не доведут. — Сердито взглянув на меня, он добавил: — Тебе, Улисс, сейчас лучше помолчать.

Уже открыв рот, чтобы резко возразить своему спутнику, я вдруг заметил, что Кассандра, удивленная моим чрезмерно эмоциональным поведением, пристально смотрит на меня. Подумав, что я в этот момент, наверное, выгляжу в ее глазах скандалистом, я прикусил язык, отвернулся и, чтобы немного остыть, попытался сосредоточить свое внимание на обстановке кабинета.

Профессор Кастильо нарочито громко извинился перед своим другом, а затем как ни в чем не бывало спросил у него, принес ли тот обещанную нам информацию о Раймунде Луллии.

Стараясь не прислушиваться к их разговору, я разглядывал висевшую на стене репродукцию Каталанского атласа и думал о том, что вот же угораздило супругу автора этой карты родить на белый свет сына, впоследствии сделавшего из своего завещания ребус, от которого у нас голова идет кругом.

Несмотря на прескверное настроение, я, рассматривая Каталанский атлас, не мог в очередной раз не восхититься тем кропотливым трудом, который был вложен в создание этой прекрасной карты. Побережье Европы и Северной Африки было изображено на ней с очень высокой степенью детализации, и, кроме того, на ней фигурировали даже Канарские острова, о которых к моменту создания этой карты еще мало кто знал. Мой взгляд, скользнув по карте от этих островов в сторону севера, остановился на маленьких кусочках суши в форме полумесяца и бутона (возле них было просто написано «Острова»), под которыми, по всей видимости, подразумевались Азорские острова и острова Мадейра, однако их форма и местоположение лишь приблизительно соответствовали действительности.

Слушая вполуха, как Медина рассказывает профессору Кастильо об одном из сочинений Раймунда Луллия, посвященному компасу и тем возможностям, которые данное устройство дает мореплавателям, я рассеянно разглядывал розу ветров, изображенную на карте в виде синих и золотистых стрелок и размещенную над Атлантическим океаном к западу от Европы. Названия ветров были написаны на старокаталанском языке, однако они не очень сильно отличались от современных каталанских названий, а потому я без труда прочитал слова: «юго-восточный ветер», «восточный», «северо-восточный», «северный» и… Когда я прочитал название, которое соответствовало словосочетанию «северо-западный ветер», я почувствовал, как с моего лица схлынула кровь, а по всему телу побежали мурашки.

— Кассандра, — позвал я, не отрывая взгляда от карты, — ты могла бы подойти на секундочку сюда?

Я услышал, как чиркнул ножками отодвигаемый стул, и через пару секунд рядом со мной появилась Кассандра, которая, как я заметил краем глаза, вопросительно уставилась на меня.

— Что ты хочешь, Улисс?

— Касси, ты как образованный человек могла бы сказать мне, что написано вот здесь? — спросил я, все еще не отрывая взгляда от карты и показывая на одну из изображенных на ней золотистых стрелок.

— Сейчас посмотрю, — без особого интереса пробормотала Кассандра, становясь поближе к карте.

Нахмурившись, она несколько секунд молча разглядывала написанное возле этой стрелки слово, а затем вдруг, широко раскрыв от удивления глаза, отступила от карты и ошеломленно посмотрела на меня.

— Черт побери, Улисс! Тут ведь написано «magistro». Эхо и есть наш «учитель». Ты его нашел!

22

Луис Медина дышал мне прямо в затылок, но я, не очень-то переживая по поводу того, видно ему карту или нет, даже не подумал отступить в сторону. Удовлетворенно улыбаясь, я радовался, что мне за две минуты рассматривания этой карты удалось добиться гораздо большего, чем добился Медина за несколько месяцев работы над ней.

— Это невероятно… — пробормотал за моей спиной профессор Медина.

— Невероятно, но факт, — сказал я, не отрывая взгляда от атласа и продолжая наслаждаться своим маленьким триумфом. — Magistro.

Сколько времени впустую… — продолжал бормотать Медина, пропустив мои слова мимо ушей. — А ведь это было у меня буквально под носом.

— Однако я никак не могу понять, — сказала Касси, — какое отношение имеет слово «учитель» к розе ветров. Зачем оно здесь?

— Я думаю, что в данном случае «magistro» означает вовсе не «учитель», — предположил профессор Кастильо, задумчиво потирая подбородок. — Под этим словом здесь подразумевается старокаталанское название сильного северо-западного ветра, который в наше время называют мистралем. Стало быть, этот самый Хафуда знал латынь намного лучше, чем мы предполагали.

— Чем вы предполагали… — тихо произнес я, но все меня услышали.

— Слушай, давай не будем… — ворчливо шепнул мне прямо в ухо профессор Кастильо.

— Получается, — не обратив внимания на мою реплику, сказала Кассандра, — что фраза, которую мы воспринимали как «убегая от учителя, ученик», на самом деле звучит как «убегая от мистраля, ученик».

— В результате чего появляется совершенно иной смысл, — кивнув, подытожил профессор Кастильо.

— Это невероятно… — снова пробормотал Луис Медина, как будто он был неспособен сказать что-либо другое.

Я наслаждался ситуацией, улыбаясь от уха до уха и внутренне удивляясь тому, что нанесенный мною по самолюбию высокомерного профессора удар радует меня даже больше, чем мое неожиданное открытие. И тут меня осенило.

— Ключ к разгадке головоломки находится на этой карте.

— Что? — ошеломленно спросил Медина.

— Я считаю, что ключ к разгадке головоломки находится на этой карте, — медленно и заносчиво повторил я, с каждой секундой приобретая все большую уверенность в правильности своего предположения. — В последних строках завещания описан маршрут, который нам необходимо проследить по карте, составленной Авраамом Крескесом, отцом Хафуды Крескеса, известного также как Хайме Рибес.

Я ткнул пальцем в изображенную на карте розу ветров и посмотрел на профессора Кастильо, внимавшего моим словам едва ли не с открытым ртом.

— Ты хочешь сказать, Улисс, что Каталанский атлас мог использоваться для указания местонахождения сокровищ тамплиеров? — скептическим тоном спросил профессор Кастильо, не отрывая, однако, взгляда от карты.

— Не мог использоваться, а использовался.

Мы сняли карту со стены и, разложив ее на столе профессора Медины, встали все четверо с той ее стороны, где находился юг. В левой части карты были изображены Атлантический океан, северная Африка и Западная Европа, у южного побережья которой, посреди синей поверхности Средиземного моря, виднелся красновато-желтый контур острова Мальорка.

— Итак, подведем итоги, — сказал уже успевший прийти в себя профессор Медина. — Если мы попытаемся применить фразу «убегая от мистраля, ученик…» к данной карте и при этом будем считать, что пресловутым учеником являлся некий ученый монах из монастыря Мирамар, то можно предположить, что он по какой-то причине покинул монастырь, причем отправился в направлении, в котором дует этот ветер. Таким образом, — голосом лектора продолжал Медина, — он покинул остров Мальорка в направлении юго-востока.

— У вас есть линейка? — спросила Кассандра.

— Да, конечно, — ответил профессор Медина и, открыв один из ящиков стола, достал оттуда небольшую пластмассовую линейку.

Касси приложила ее к карте, совместив один конец с островом Мальорка, а затем стала двигать линейку параллельно обозначенному на розе ветров направлению с северо-запада на юго-восток, пока линейка не коснулась побережья Северной Африки.

Мы все четверо буквально впились взглядом в точку, в которую угодила на линии побережья линейка.

— Ну и что там есть интересного? — спросил я, нарушая воцарившееся молчание.

— Побережье Алжира, — ответил профессор Медина.

— Это я и сам вижу. Я спрашиваю, есть ли что-нибудь интересное на этой карте. Это ведь старинная карта, а я, в отличие от вас, не очень-то хорошо знаю, что находилось на территории Алжира в средние века.

— Ну, пока что трудно сказать, есть ли тут что-нибудь интересное, — послышался расплывчатый ответ, но уже из уст профессора Кастильо.

— Что значит «трудно сказать»? Проведенная Кассандрой линия пересекает какой-нибудь населенный пункт — город или деревню?

— Вообще-то, она пересекает несколько населенных пунктов, — ответил профессор Кастильо, оторвав глаза от карты и посмотрев на меня поверх очков. — Мы вполне обоснованно предположили, что Мальорка являлась исходным пунктом предпринятого нашим персонажем путешествия, однако нам неизвестно, где находился его конечный пункт.

— Да, это верно, — согласилась Касси. — Смотрите, если мы продлим линию, она дойдет до Ливийской пустыни, на которой нарисован вот этот слон, а дальше карта заканчивается.

— А как, черт возьми, мы сможем выяснить, где именно находится нужное нам место, если проведенная линия обозначает путь в несколько тысяч километров?

— Понятия не имею, Улисс, — ответил профессор Кастильо, и я почувствовал, что охватившее меня разочарование стало еще больше усиливаться. — Думаю, нам не остается ничего другого, как изучить все населенные пункты, которые пересекла эта линия, — один за другим.

— Это довольно трудоемкая работа, дружище, и вряд ли она приведет к ожидаемому вами результату, — надменно усмехнулся профессор Медина. — К сожалению, нужное место далеко не всегда отмечено на карте крестиком.

Я почувствовал, как у меня снова начинает закипать кровь, и уже открыл рот, чтобы сказать этому умнику что-нибудь оскорбительное, как вдруг Кассандра разразилась такой отборной мексиканской бранью, что мы, трое мужчин, слегка опешили.

— …жертва аборта! — закончила свою необычайно эмоциональную речь Кассандра. — Я поняла!

— Что ты поняла? — спросил я. — Ты догадалась, где именно находится этот населенный пункт?

— Пока еще нет, — взволнованно произнесла Касси, поднимая на меня глаза. — Но я знаю, как определить его место на карте.

— И что же, по-вашему, следует для этого сделать… сеньорита? — с явным раздражением спросил профессор Медина.

— Да очень просто… кабальеро, — язвительно ответила Кассандра. — Нужно просто следовать указаниям, данным в последних строках завещания… — Пристально посмотрев на Медину, она добавила: — Я уверена, что в данном случае конечный пункт как раз помечен на карте крестиком.

Мы слушали ее с открытым ртом.

— «Fugin l’alumne del magistro, —громко стала читать Кассандра, — arribà a las més humild vila, e sota la yum d’en petit Cresques, guardà el camí del Brau, a la negra Allexandría». —Оторвав взгляд от бумаги, но не посмотрев ни на кого из нас, она принялась объяснять: — Нам известно, что первая строка подразумевает прямую линию, пересекающую половину карты и проходящую через различные населенные пункты. — Кассандра провела пальцем по линии, уже прочерченной ею под линейку карандашом. — Теперь нам нужно расшифровать строку, которая даст нам другую прямую линию, пересекающуюся с первой, и, таким образом, мы получим на карте крестик… И я готова поспорить на свою косичку, — слегка улыбнувшись, продолжила Касси, — что этот крестик окажется на каком-нибудь городе или крепости из тех, которые обозначены на данной карте.

На целую минуту воцарилось молчание. Наступила такая тишина, что, казалось, было слышно, как гудят наши напряженно работающие мозги.

— Возможно, ты и права… — наконец вымолвил профессор Кастильо. — Но поскольку еще никому из нас не посчастливилось догадаться, что же могут означать остальные строки, — профессор покосился на меня, — расшифровать их, без сомнения, будет нелегко.

— Посмотрим. Признаться, я не понимаю, почему после того, как мы так резко продвинулись вперед, среди нас все равно возникают пораженческие настроения, — раздраженно произнес я.

— Сынок… — начал было Медина, никак не желавший избавить нас от своих замечаний и наставлений.

— Если я и сынок, то не ваш, — бесцеремонно перебил я профессора.

Медина несколько секунд молчал, а затем прокашлялся и с невозмутимым видом продолжил:

— Эдуардо всего лишь пытается быть реалистом. Если тебе удалось разгадать значение одной строчки, это еще не значит, что ты можешь считать себя научным работником. К тому же это не дает возможности разгадать головоломку в целом. Что сейчас необходимо сделать в первую очередь, так это тщательно изучить всю научную литературу, посвященную Хафуде Крескесу, причем заниматься этим должны настоящие специалисты.

— Вы имеете в виду тех самых специалистов, которые путают слово «мистраль» со словом «учитель»?

— Улисс, прекрати, — вмешался профессор Кастильо. — Не сердись, Луис, мы все просто очень взволнованы.

— История — это вам не точная наука, — заявил профессор Медина, поднимаясь со стула и выпрямляясь во весь свой огромный рост. — Она почти всегда основывается на понимании того, что нужно учиться на ранее допущенных ошибках. Только при таком подходе можно добиться нужных результатов и обеспечить развитие исторической науки.

— Именно это я и пытаюсь вам доказать уже целых полчаса, — усмехнулся я и пристально посмотрел Медине прямо в глаза. — Однако вы никак не можете примириться с тем, что человек, не имеющий кабинета, на двери которого висит табличка с его фамилией, наглядно демонстрирует вам, что вы заблуждаетесь.

— Да ладно вам, хватит! — не выдержала Кассандра. — Вы все почти целое утро ведете себя, как какие-то остолопы! Вместо того чтобы выяснять, кто из вас более умный и великий, лучше бы сконцентрировались на возникшей перед нами проблеме. — Кассандра с негодующим видом посмотрела на меня, а затем на профессора Медину.

Мы с Луисом Мединой одновременно подняли вверх указательный палец, намереваясь сказать что-то резкое в ответ, однако Кассандра с ее ростом в каких-нибудь сто шестьдесят сантиметров уставилась на нас снизу вверх таким испепеляющим взглядом, что мы не решились произнести и слова.

Профессор Кастильо удивленно поднял брови, а затем злорадно улыбнулся, увидев, как маленькая женщина одним только взглядом усмирила двух задиристых петушков, намного превышающих ее и по росту, и по весу. Воспользовавшись воцарившейся тишиной, он попытался направить разговор в прежнее русло.

— Ну что ж, продолжим… — сказал Кастильо, делая вид, будто ничего не произошло. В следующей строке написано «arribà a las més humild vila», что означает «прибыл в самый убогий город». Вам это о чем-нибудь говорит?

Вся моя сила воображения в этот момент сосредоточилась в той части головного мозга, которая отвечает за отрицательные эмоции и агрессивное поведение. Покосившись на профессора Медину, я понял, что это происходит не только со мной.

— А может, — сказала Кассандра, стараясь говорить спокойно и взвешенно, — в этой строке имеется в виду один из городов, которые как раз и пересекает проведенная нами линия?

— Прекрасная мысль, дорогая моя, — отозвался профессор Кастильо. — Однако я уверен, что в этом случае нам придется перебрать добрый десяток населенных пунктов. Кроме того, перед нами возникнет и другая задача — выяснить, какой из них в четырнадцатом веке был самым убогим, но, при этом попытаться определить, какой вид убогости здесь имеется в виду — материальная, моральная или религиозная. — Пожав плечами, профессор добавил: — По правде говоря, мне кажется, что если автор этой головоломки хотел, чтобы ее можно было разгадать по прошествии нескольких столетий, то он сделал ее уж слишком сложной.

— А я думаю, — заявил я, и мои губы растянулись в язвительной усмешке, — что этот ребус вовсе не такой сложный, как возомнили наши досточтимые профессора.

Мне показалось, что я услышал, как хозяин кабинета тихонько хмыкнул, однако, не обращая на него никакого внимания, я продолжил:

— Я считаю, что последние строчки завещания и эта карта являются составными частями одной и той же головоломки, хотя их и разделяет целое столетие. Нам в руки попали ее составные части, и остается лишь додуматься, как правильно наложить их одна на другую.

— «Е sota la yum d’en petit Cresques», —прочитал вслух профессор Кастильо, — что означает «И под светом маленького Крескеса». И далее по тексту: «Сберег путь Быка… в черной Александрии».

— Все было бы намного понятнее, если бы наша линия проходила через Александрию, — сказал профессор Медина, все-таки сумевший взять себя в руки.

— Но она проходит очень далеко от этого города, — заметила Кассандра, качая головой.

— А может, намек на линию, проходящую с северо-запада на юго-восток, служит лишь для того, чтобы ввести в заблуждение таких, как мы, и пунктом назначения действительно является Александрия? — предположил я.

— Вряд ли, — возразил профессор Кастильо. — Откровенно говоря, мне не верится, что кто-то стал бы прибегать к различным ухищрениям, дабы скрыть пункт назначения, а затем — в последней строчке! — попросту назвал бы его. — Кроме того, — профессор слегка поморщился, — я сомневаюсь, что один из крупнейших мусульманских городов мог быть подходящим местом для монаха-францисканца, даже если бы тот в совершенстве говорил по-арабски.

— Тогда нам необходимо все-таки попробовать расшифровать вторую и третью строчки, — сказал я.

После этого я стал внимательно рассматривать карту, пытаясь найти на ней маленького Крескеса, однако не увидел никого, кроме нарисованных на ней монархов, слонов и верблюдов. На карте не было ни одного изображения, которое хоть чуть-чуть указывало бы на присутствие здесь средневекового картографа.

— Вы видите что-нибудь такое, что можно было бы интерпретировать как образ картографа или юного ученика? — озадаченно спросил я, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Ничего подобного на карте нет, — ответила Кассандра. — Совсем ничего.

На несколько минут воцарилось молчание. Профессор Медина, чтобы можно было лучше разглядывать карту, достал из ящика стола увеличительное стекло, а мы с Касси просто пониже склонились над картой и стали изучать ее сантиметр за сантиметром, пока не дошли до линии побережья Индийского океана. Профессор Кастильо, отойдя от стола, уставился в окно и о чем-то размышлял с таким видом, как будто ему надоело участвовать в наших лихорадочных поисках.

И вдруг он резко повернулся к столу с победоносным выражением на лице. Посмотрев на нас троих, Кастильо заявил:

— Вы не найдете того, что ищете, как бы вы ни старались.

— Почему? — мрачно поинтересовался профессор Медина.

— Да потому, что на этой карте не нарисовано ни одного юноши и тем более картографа, — спокойно ответил профессор Кастильо. — Иначе говоря, Хафуды Крескеса на этой карте нет.

— Откуда вы это знаете? — спросил я.

— Буквально мгновение назад до меня наконец-то дошло, что именно нам нужно искать на этой карте.

— И ты нам об этом скажешь? — оживившись, спросил профессор Медина. — Или, чтобы заставить тебя заговорить, мне придется прищемить тебе палец дверью?

— В этом нет необходимости, Луис. Ответ находится вон там, за окном.

Мы все трое поспешно подошли к окну и увидели сквозь стекло ухоженный сад, где среди других деревьев выделялась большая плакучая ива. За садом виднелась автостоянка, а еще дальше — коммерческий центр и баскетбольная площадка.

— Вы хотите сказать, что ключ к мучающей нас головоломке находится в супермаркете? — ухмыльнулся я.

— Не туда тебе надо смотреть, умник, — ответил профессор Кастильо, — а намного выше — на небо.

Мы все трое посмотрели на небо, но не увидели на нем ничего, кроме ослепительно яркого солнца.

— Не хотите ли вы сказать, что… — недоверчиво пробормотала Кассандра.

— Именно так, — с самодовольным видом подтвердил профессор Кастильо. — Солнце. — Повернувшись к столу и показав рукой на атлас, он добавил: — Именно его и следует искать на карте.

— А мы не слишком затрудним тебя, если попросим, чтобы ты рассказал нам, каким образом ты пришел к такому интересному выводу? — осведомился профессор Медина, присев на край стола и скрестив на груди руки.

— Я с удовольствием вам обо всем расскажу, мой дорогой друг.

Профессор Кастильо уселся на стул Луиса Медины, откинулся на его спинку и, протирая платком стекла своих очков (верный признак того, что он почувствовал себя в центре внимания), стал объяснять:

— Как вам известно, Авраам Крескес и его сын Хафуда были евреями, а значит, кроме испанского и каталанского, они знали еще и еврейский язык. Однако вам, возможно, неизвестно, — сказал профессор и выразительно посмотрел на меня, — что в еврейском алфавите нет гласных. Этот алфавит состоит только из согласных, и слова произносятся в зависимости от того, каким образом выстроены составляющие их согласные. Пока что все ясно?

— Ясно как божий день, но мне остается лишь догадываться, к чему вы сейчас клоните.

— Не будь таким нетерпеливым, Улисс. Я сейчас все объясню.

Однако вместо объяснения последовала одна из столь любимых профессором Кастильо театральных пауз, во время которой он с удвоенной силой стал тереть свои очки.

— Как я вам уже говорил, — наконец-таки продолжил он, — еврейский алфавит состоит только из согласных. Однако у него есть еще одна, весьма специфическая, характеристика, выделяющая его среди других алфавитов и заключающаяся в том, что каждая согласная этого алфавита соответствует какому-то числу.

— Числу? — переспросила Касси, тем самым невольно демонстрируя, что из присутствующих в кабинете людей не только я один слабо разбираюсь в еврейском алфавите.

— Да, дорогая моя, — повторил профессор Кастильо, явно наслаждаясь тем, что находится в центре всеобщего внимания.

— Послушай, Эдуардо, лично мне все это прекрасно известно, — вмешался профессор Медина, не удержавшийся от того, чтобы показать свое превосходство надо мной и Касси. — Нельзя ли побыстрее объяснить нам, что из всего этого следует?

— Дело в том, что, если мы возьмем фамилию Крескес, выкинем из нее гласные, чтобы представить ее в том буквенном составе, в каком она записывалась на еврейском языке, и затем сложим числа, соответствующие составляющим ее согласным, то получится некое суммарное число. Итак, «К» — это сто, «Р» — это двести, «С» — это триста, «К» — это снова сто, и «С» — это снова триста. В сумме получается тысяча.

— Ну и что? — спросил я, все еще ничего не понимая.

— А то, что слово «тысяча» на еврейском языке звучит точно так же, как слово «солнце», — произнеся эти слова, профессор пожал плечами с таким видом, как будто только что сказал нам прописную истину.

— Теперь все понятно! — воскликнула Кассандра. — Получается, что фраза «под светом маленького Крескеса» в действительности означает «под светом маленького солнца»!

Стремительно подбежав к лежавшей на столе карте, Касси впилась в нее взглядом и, прежде чем мы втроем успели подойти к столу, резко повернулась на каблуках и с победоносным видом посмотрела на нас:

— Я его нашла! На этой карте и в самом деле есть маленькое солнце!

Мы снова, все четверо, встали возле стола, внимательно разглядывая лежащую на нем карту.

— Во всяком случае, больше никаких солнц я здесь не вижу, — заявила Кассандра.

— Однако это солнце нам не подходит, — возразил профессор Медина.

— Еще как подходит, — вмешался я, будучи не в силах удержаться от того, чтобы не сказать что-нибудь в пику Медине. — Просто мы, по-видимому, что-то не до конца поняли.

Скользнув взглядом по карте, я стал разглядывать фигурку сидящего на троне чернокожего царька, нарисованного у южной границы. На его голове красовалась золотая корона, в левой руке он держал скипетр, а в правой — золотой шар, очень похожий на маленькое солнце. Фигурка находилась на карте в регионе, обозначенном как «Гвинея», рядом с извилистой голубой линией, символизирующей, по всей вероятности, реку Нигер, а вокруг этой фигурки на карте были изображены города — в виде крепостей, построенных в мавританском стиле.

Мы заметили, и это нас смутило, что фигурка была нарисована на карте строго на юг от острова Мальорка, то есть очень далеко от линии, прочерченной карандашом по защитной пленке, которая покрывала репродукцию Каталанского атласа.

— А если это просто точка привязки? — предположил я. — Тогда, обнаружив еще одну такую точку, но уже с другой стороны нашей линии, мы сможем прочертить вторую линию, и их пересечение как раз и будет крестиком на карте,

— Хорошая идея, Улисс, — похвалил профессор Кастильо, — однако, боюсь, из оставшихся строк нам уже больше ничего не выжать.

Я взял со стола лист бумаги, на котором были написаны последние пять строк завещания, и с унылым видом прочитал вслух:

— «Прибыл в самый убогий город»… «сберег путь Быка»… «в черной Александрии»… Вот и все, что у нас есть.

— Немного… — вздохнула Касси.

— Да, действительно немного, — согласился профессор Кастильо.

— Однако в этих строках наверняка заключен какой-то скрытый смысл, — в который раз повторил я и, заметив краем глаза, как поморщился профессор Медина, стал рассуждать вслух: — Строчка, в которой говорится, что наш таинственный персонаж «сберег путь Быка», указывает, по-видимому, на то, что он спрятал какой-то, возможно зашифрованный, документ, содержащий информацию о местонахождении золота тамплиеров. Спрятал он его в пресловутой «черной Александрии», являющейся тем местом, которое следовало бы пометить на карте крестиком. Но чтобы понять, где она на этой карте находится, нам нужно разгадать смысл фразы «самый убогий город».

— И как ты собираешься определить, какой город имеется в виду? — не скрывая иронии, поинтересовался профессор Медина. — Насколько я знаю, на этой карте нет никаких названий типа «Бедноляндия» или «Убогобург».

— Их там нет или вы их просто не заметили?

В этот момент Кассандра, которая разглядывала карту, низко склонившись над ней, так что расстояние от ее лица до карты составляло едва ли не ширину ладони, вдруг выпрямилась и пристально посмотрела на нас с Мединой.

— Извините, господа, не могли бы вы — естественно, после того как закончите свою интереснейшую дискуссию, — объяснить мне, что за город обозначен на данной карте прямо под «маленьким Крескесом»? — задав этот вопрос с нарочитым равнодушием, Кассандра ткнула указательным пальцем в рисунок, расположенный возле ног чернокожего царя. — Дело в том, что, если мне не изменяет зрение, это единственный на карте город, для обозначения которого картографу не понадобилось изображать крепость или замок. — Сделав короткую паузу, Касси добавила: — Мне кажется, что тот, кто рисовал Каталанский атлас, явно хотел, чтобы данный населенный пункт действительно выглядел как самый убогий город.

23

И в самом деле, возле ног чернокожего царя, как раз под «маленьким солнцем», которое этот царь держал в руке, был нарисован скромный домик с черепичной крышей. Рядом было написано его название на старокаталанском языке — Томбук.

— Я, признаться, не обратил на него внимания… — растерянно пробормотал профессор Медина. — Пожалуй, ты права. И почему я не замечал его раньше?

— Хотите, я вам скажу почему? — усмехнулся я.

Профессор Кастильо посмотрел на меня испепеляющим взглядом, а я в ответ изобразил на своем лице самое что ни на есть невинное выражение.

— Кроме того, — стала вслух рассуждать Кассандра, — он выделяется среди других населенных пунктов, как оборванный ямайский негр в толпе респектабельных туристов. Все остальные африканские города изображены здесь в виде белых строений арабского стиля, с мощными крепостными стенами и вздымающимися к небу минаретами, а этот город, наоборот, представлен слишком просто — маленький домик с двускатной крышей. Стиль строения — явно западноевропейский, и здесь, прямо посреди мусульманской территории, он выглядит совершенно не к месту.

— Да, изображен он довольно странно, — согласился профессор Кастильо, — и был бы неплохим кандидатом на роль конечного пункта путешествия нашего сбежавшего из монастыря ученика, если бы не находился в тысячах километров от той линии, которую мы провели в сторону юго-востока от острова, на котором сейчас находимся.

— Опять ничего не получается… — удрученно вздохнула Кассандра.

Мы уже, казалось, сложили почти все составные части мозаики, но тут, как это часто бывает, самый последний кусочек не вписался в общий рисунок. Проведя в уме эту аналогию, я невольно вспомнил о долгих воскресных вечерах, проводимых мною в детстве в раздумьях над пазлами, которые были посвящены историческим событиям и которые мой отец дарил мне на день рождения и на Рождество. Будучи уже взрослым, я, конечно, понял, что отец, скорее всего, забывал приготовить мне подарок заранее и поэтому покупал в самый последний момент то, что попадалось ему на глаза, а на глаза неизменно попадались лежащие едва ли не на каждом лотке и прилавке пазлы.

Еще я вспомнил о том, что как-то раз мне достался бракованный пазл, в котором недоставало одного компонента, а также о случае, когда в одном пазле, состоявшем из пяти тысяч малюсеньких кусочков (он и посвящен-то был вполне подходящей для него теме — триптиху «Ад» Иеронима Босха), оказалось два очень похожих компонента, и в результате я потратил с десяток воскресных вечеров на его раскладывание, пока не осталась одна незаполненная ячейка, но единственный оставшийся кусочек так и не подошел к ней.

Ассоциация, которая возникла в моем мозгу в связи с охватившим меня сейчас разочарованием и воспоминаниями о конфузах моего детства, оказалась настолько сильной, что я невольно почувствовал себя огорченным ребенком и с моих губ сорвались слова, которые я говорил в подобных случаях в детстве:

— Мы неправильно положили какой-то один кусочек.

— Что? — удивилась Кассандра.

Сверля Кассандру взглядом, но почти не видя ее, я попытался привести в порядок лихорадочно носившиеся у меня в голове мысли.

— Мы неправильно положили какой-то один кусочек пазла, — повторил я.

— Что за чушь ты несешь? — сердито воскликнул профессор Медина, разозлившись, видимо, из-за того, что я своими нелепыми заявлениями отвлек его от собственных размышлений.

Я пробежался взглядом по карте, сам толком не понимая, что сейчас на ней ищу. Все «частички» вроде бы находились на своих местах — и «самый убогий город», и «маленькое солнце», и Мальорка, и мистраль, — но в то же время что-то явно было не так… И вдруг, когда мой взгляд остановился на Атлантическом океане, до меня дошло, в чем заключалась наша ошибка.

— Ну и дураки мы! — воскликнул я и тут же увидел, как на меня уставились три пары широко раскрытых от удивления глаз.

— Знаешь, парень, говори лучше за одного себя, — пробурчал профессор Медина, которого явно рассердило мое нелестное высказывание в наш адрес.

— Я согласен с Луисом, — ввернул профессор Кастильо, решив поддержать своего друга.

— Что ты хочешь этим сказать, Улисс? — спросила Касси, делая знак обоим профессорам, чтобы они помолчали.

— Именно то, что я и сказал, — ответил я. — Один из компонентов выстроенной нами схемы находится не на своем месте, то есть одна из наших догадок была ошибочной. Вот почему мы не можем собрать весь этот пазл.

Профессор Медина, посмотрев на меня с откровенной насмешкой, заявил:

— Если твой глубокомысленный вывод заключается лишь в том, что мы допустили какую-то ошибку, то тебе, как мне кажется, не стоило преподносить его как божественное откровение, которое снизошло на тебя с небес. То, что мы совершили какой-то просчет, понятно и без тебя.

— Безусловно, — ответил я, напуская на себя важный вид. — Но мне хотелось бы знать, понятно ли вам, в чем именно заключалась наша ошибка и как ее можно исправить?

Профессор Медина не нашелся, что ответить на мой очередной выпад, и лишь молча посмотрел на меня. В кабинете на несколько секунд воцарилась напряженная тишина, а затем Профессор Кастильо не выдержал и озвучил вопрос, вертевшийся у моих собеседников на языке:

— А тебе, Улисс, это понятно?

— Думаю, что да.

Все трое молчали. Я с наслаждением смотрел на ошеломленного моим заявлением Луиса Медину, профессора средневековой истории университета Балеарских островов. Секунды медленно текли одна за другой. Наконец Медина, не справившись с нервным напряжением, надрывным голосом произнес:

— Ну и?..

В ответ я с театральным пафосом сделал легкий поклон и, отчетливо произнося каждое слово, спросил:

— Уважаемый сеньор Медина, неужели для вас может иметь значение мнение такого жалкого дилетанта, как я?

С этими словами я повернулся и медленно вышел из кабинета.


— Какая же ты скотина, — сказала Кассандра, которая вышла от Медины вслед за мной. — Этот бедняга, наверное, не будет спать всю ночь.

Мы сидели на скамейке возле входа в здание исторического факультета, дожидаясь, когда появится профессор Кастильо, все еще находившийся в кабинете Луиса Медины. Наверняка он задержался, чтобы извиниться перед своим другом за мое поведение.

— Впрочем, откровенно говоря, профессор Медина оказался полным кретином, — через пару секунд добавила Касси, поразмыслив о чем-то своем.

В этот момент в дверях факультета появился профессор Кас-тильо.

— Улисс, ты вел себя абсолютно неадекватно, — сказал он, подходя к нам и укоризненно качая головой. — Луис, конечно, немного педант, но и ты отнюдь не был образцом дипломатичности. — Присев рядом с нами на лавочку, профессор вздохнул. — Мне пришлось извиняться и за тебя, и за себя, убеждая Луиса, что у моего молодого друга просто такой вот черный юмор.

Профессор пристально посмотрел на меня, и мои губы невольно растянулись в лукавой улыбке.

— Луис, между прочим, вел себя очень корректно, — не унимался Кастильо. — Ты должен это признать. Хотя от твоих реплик его огромная лысая голова стала красной, как помидор, а из ушей едва не повалил дым, он сумел сдержаться. Я признаю, что мой коллега иногда допускал кое-какие колкие высказывания, но они были вполне оправданными... А вот то, что ты проявил себя как хороший актер, стало для меня настоящим сюрпризом. Слушая тебя, Улисс, я чуть было даже не поверил, что ты и в самом деле знаешь, в чем заключалась наша ошибка…

— Дело в том, — поспешно произнес я, перебивая профессора, — что я действительно это знаю. — Выдержав паузу, подобную тем, какие так любил профессор Кастильо, я взглянул на изумленные лица своих друзей и затем произнес слова, которые наверняка повергли их в шок: — Я даже могу сказать, куда именно убежал из монастыря Мирамар наш таинственный ученик, которому было известно, где находится тайник с сокровищами тамплиеров.

— Ты что, насмехаешься над нами? — недоверчиво спросила Кассандра. — Если это еще одна из твоих дурацких шуточек, то как бы тебе через пару минут не пришлось собирать свои зубы на асфальте… — Касси показала мне маленький кулачок и нахмурилась.

— А уж я, Кассандра, обязательно тебе помогу… — сердито добавил профессор.

— Ни о каких шуточках не может быть и речи, — со всей серьезностью сказал я, стараясь не улыбаться.

— Ой, смотри, доиграешься! — Касси снова погрозила мне кулаком.

— Ну что ж, если вы не верите мне на слово, тогда вам придется пойти со мной. — Я встал со скамейки и, жестом показав профессору и Касси, чтобы они не отставали от меня, вошел внутрь здания.

— Уж не собираешься ли ты снова навестить профессора Медину? — с ужасом спросил профессор.

— Нет, уважаемый профессор, не собираюсь. Я просто хочу вам

кое-что показать.

Пройдя несколько коридоров, мы оказались в библиотеке, где, как я и предполагал, имелась копия Каталанского атласа — такая же, как и на стене у профессора Медины, но только разрезанная на части, которые затем были скреплены в виде тонкой брошюры. Я открыл эту брошюру на странице, соответствующей Атлантическому океану и западной части Европы и Африки, а затем, используя в качестве линейки лист бумаги, прочертил позаимствованным у библиотекарши карандашом точно такую же линию, какую Касси прочертила на карте в кабинете профессора Медины, — от острова Мальорка до Ливийской пустыни.

— Если кто-нибудь заметит, что ты чертишь карандашом по этой карте, — прошептала Кассандра, оглядываясь украдкой по сторонам, — то нас могут вышвырнуть из библиотеки.

— Не переживай, я уже почти закончил.

— Прекрасно, — ворчливо произнес профессор. — Я вижу здесь проведенную тобой линию. Теперь объясни, чего я, к сожалению, не вижу.

— Немножечко терпения, мой юный студент.

— Перестань паясничать и побыстрее переходи к делу, — начал злиться Кастильо.

— Если вы не будете меня перебивать, то я вам сейчас все расскажу, — пообещал я и, испытывая чувство гордости за самого себя, начал свое объяснение: — Как вы уже имели возможность убедиться раньше, две из пяти строк указывают на город Томбук, однако та строка, в которой упоминается мистраль, указывает на некий пункт на севере Африки — по-видимому, где-то между Алжиром и Ливией…

— Это мы и сами знаем, — не дала мне закончить Касси. — Лучше объясни, в чем же заключалась наша ошибка. Может, мы ошиблись в том, что перевели «magistro» как «мистраль», а в действительности это слово означает нечто совсем иное?

— Вовсе нет, — поспешно отверг я предположение Касси. — Здесь у нас все правильно. Мы всего лишь ошиблись в определении точки, от которой нужно чертить линию…

— Не может быть! — воскликнул профессор. — Если я в чем-то и уверен, так это в том, что наш «ученик» отбыл именно с Мальорки. Но даже если это путешествие началось в какой-то другой точке Испании или Европы, — с мрачным видом продолжил профессор, — результат будет все тот же: линия, проходящая с северо-запада на юго-восток, никогда даже близко не пройдет рядом с Томбуком.

— Если только… если только вы не перестанете думать как историк и не начнете думать как картограф.

— Что ты хочешь этим сказать? — нетерпеливо спросила Кассандра.

— А то, что для человека, являющегося картографом, отправной точкой является не то место, откуда выехал наш «ученик», и не его родной город, а вот что. — С этими словами я ткнул пальцем на изображенные в левой верхней части карты синие и золотистые стрелки.

— Роза ветров? — удивленно спросил профессор.

— А разве это не очевидно? — ответил я вопросом на вопрос. — Именно здесь написано слово «magistro», и именно отсюда лучше всего задавать на этой карте направления. Если бы вы в своей жизни побольше путешествовали по морю, то знали бы, что роза ветров — это не просто красивый рисунок на карте.

Чтобы подтвердить свое предположение, я взял карандаш и, снова используя в качестве линейки лист бумаги, прочертил на карте линию с севера-запада на юго-восток, однако на этот раз она начиналась из центра розы ветров. Профессор и Касси не смогли сдержать удивленных возгласов, когда увидели, что эта линия, подойдя к ногам чернокожего царя, держащего в правой руке золотой шар, уперлась в Томбук — тот самый населенный пункт, который Авраам Крескес изобразил как самый убогий город.

Вот это да! — восхищенно воскликнула Кассандра. — Получается, что ты и в самом деле сумел разгадать эту головоломку! — И Касси в порыве чувств чмокнула меня в щеку.

— Должен признаться, Улисс, что ты меня поразил, — с восторгом сказал профессор, хотя его реакция, конечно же, была не такой бурной, как у Касси.

— Мне просто повезло, — решил поскромничать я. — Для меня было очевидно, что мы допустили какой-то просчет, и, когда я случайно заметил, что стрелка, соответствующая мистралю, смотрит прямехонько в сторону Томбука, я догадался, в чем заключалась наша ошибка.

— Да ладно, парень, — профессор Кастильо похлопал меня по плечу, — не умаляй свои заслуги. Твой отец тобой бы гордился.

Упоминание об отце заставило меня помрачнеть, и радость от пережитого триумфа сменилась горечью, вызванной воспоминаниями о не таких уж далеких трагических событиях.

— Ну и что мы будем делать дальше? — спросил профессор, выводя меня своими словами из состояния прострации, в которое он же меня только что и вверг.

— Странный вопрос! Разумеется, поедем в Африку.

— Куда?! — Оторопев от неожиданного заявления, Кастильо отступил от меня на шаг и растерянно улыбнулся. Затем он посмотрел на меня, как на глупенького мальчика, и сказал: — Ты хоть соображаешь, что говоришь? Мы располагаем всего лишь ничем не подтвержденной информацией, что кто-то (мы даже не знаем кто!) спрятал что-то (мы толком не знаем что!) в каком-то месте, о котором нам почти ничего неизвестно. Более того, это событие произошло семьсот лет назад… И в такой ситуации ты собираешься отправиться на поиски? Вот так просто взять и поехать в Африку?

— Ну конечно.

— Уж больно ты прыткий. Даже если наши предположения верны и вся эта история про исчезнувшие сокровища тамплиеров так или иначе связана с Томбуком, не забывай, что прошло уже семь столетий! — Профессор в отчаянии воздел руки. — Да не может быть, чтобы эти сокровища сохранились до наших дней! А если и сохранились, то мы все равно не сможем их разыскать! Неужели ты этого не понимаешь?

— Я понимаю сейчас только одно: если вы не перестанете так громко разглагольствовать, то нас вышвырнут из библиотеки, — сказал я, заметив, что библиотекарша уже несколько раз бросила в нашу сторону сердитый взгляд.

Профессор Кастильо беспомощно взмахнул рукой, словно бы давая понять, что он потерял надежду переубедить такого дурака, как я.

— Я поеду с тобой… — сказала Касси, беря меня за руку. — Если ты, конечно, не возражаешь.

— Как раз об этом я только что хотел тебя попросить.

— Вы что, оба вдруг ни с того ни с сего рехнулись? — негодующе воскликнул профессор. — Тоже мне парочка молодоженов, собирающаяся в свадебное путешествие на курорт Канкун! Вы не поняли, что я вам сказал? Никаких сокровищ вы там не найдете! Это просто невозможно!

— Так же невозможно, как и найти тамплиерский колокол на рифе в Карибском море или разгадать придуманную семьсот лет назад головоломку?

Профессор лишь пошевелил губами, беззвучно артикулируя слова, произнести которые вслух он не решился.

— Нам, правда, пока еще неизвестно, существует ли сейчас этот город Томбук и, если не существует, где находятся его руины, — сказала после небольшой паузы Кассандра.

Мы с профессором растерянно уставились на Касси.

— То есть как это мы не знаем, существует ли этот город? — с недоуменным видом спросил профессор. — Из всей этой глупости Томбук, пожалуй, единственное, что мы знаем абсолютно точно. И чему вас, черт побери, учат в ваших американских университетах?

— Не будьте таким суровым, проф, — вмешался я, приходя на выручку Кассандре. — Не забывайте, что она специалист по подводным раскопкам, а потому ей совсем необязательно знать о том, какие города находятся посреди пустыни в Мали.

— Неужели ты об этом знаешь? — удивилась Кассандра.

— Я-то знаю, да и ты, возможно, слышала об этом городе, — ответил я. — На старокаталанском он назывался Томбук, но сейчас называется немножко иначе — Томбукту.

24

— Хочешь, прогуляемся по городу? — спросил я Кассандру на следующее утро после нашего возвращения в Барселону, когда заглянул в комнату, которую она занимала.

— Я хочу спать… — лениво потягиваясь, ответила она. — А сколько сейчас времени?

— Уже почти десять.

— Ну и гад же ты, Улисс! Зачем ты будишь меня в такую рань? Даже Бог — и тот в воскресенье отдыхал.

— Вставай, не будь такой лежебокой. Я угощу тебя жидким шоколадом и чурро[18].

Кассандра приподняла голову и недоверчиво посмотрела на меня из-под простыни.

— Пользуясь тем, что мы вчера не ужинали, ты пытаешься вытянуть меня из постели?

— Какая же ты догадливая! Приманка, состоящая из шоколада и чурро, действует безотказно.

— Ну хорошо… — сдалась Касси. — Дай мне десять минут. Я уже встаю.

Через обещанные «десять минут», которые по моим часам равнялись как минимум сорока, Кассандра, с непричесанными влажными волосами, одетая в цветастое платье, вышла из ванной.

— Касси, я умираю от голода.

— Десять минут — и я готова, — ответила Кассандра, закрывая за собой дверь в свою комнату.

— Хорошо. Но ни минуты больше!

Наивный мечтатель…

Часов в двенадцать мы наконец-таки вышли из дому.

— И куда ты меня поведешь?

— Ну, раз уж я обещал угостить тебя чурро, то первым делом мы зайдем в один бар, где их очень вкусно готовят. Это неподалеку отсюда. Затем прогуляемся по центру города. Не возражаешь?

— Не возражаю насчет чурро. Но, честно говоря, мне не очень-то хочется топать по туристическим маршрутам этого города.

Выпив по чашечке густого горячего шоколада и полакомившись чурро, мы спустились в метро и доехали до рынка Сан-Антонио.

— Ого, Улисс! А это что такое? — удивленно воскликнула Кассандра, едва только мы вышли из метро.

— Это книжный базарчик. Тут продают старые книги и журналы.

— Чудненько! Пройдемся по нему?

— Если хочешь, пройдемся. Но я тебя предупреждаю, что там ужасная толчея и нам придется буквально протискиваться между людьми.

— Тогда мы туда не пойдем. Мне не нравится толкаться в толпе.

— Мне тоже, тем более что я хотел сводить тебя совсем в другое место.

— Вот и прекрасно, мой поводырь, поступай так, как сам считаешь нужным, — сказала Касси, беря меня за руку.

Мы свернули на улицу Оспиталь — одну из моих любимых барселонских улиц. По мере того как мы по ней шли, цвет кожи встречающихся нам прохожих становился все темнее, а вместо латинских букв на вывесках магазинчиков и парикмахерских все чаще встречались какие-то замысловатые закорючки.

— А что это за люди?

— Марокканцы, пакистанцы, ливанцы… Тут всех понемножку.

— Забавно… — сказала Кассандра. — В центре Лос-Анджелеса, где находился университет, в котором я училась, почти все вывески магазинов были на испанском языке. А здесь, в центре испанского города, — на арабском.

— Знаешь, твои слова напомнили о том, что в центре тех арабских городов, где мне довелось побывать, есть много вывесок на английском, французском и даже испанском языках.

— Интересно…

— Еще как. Однако всегда находятся люди, которых пугает все новое и непривычное, и они воспринимают как некую угрозу для себя всех тех, кто выглядит, думает или разговаривает хотя бы чуть-чуть не так, как они.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я покосился на Кассандру, решая, стоит ли мне ввязываться в разговор на довольно тяжелую тему.

— Дело в том, что, по моему мнению, — сказал я, отважившись все-таки высказаться, — в Барселоне, как и в других уголках старой самовлюбленной Европы, есть люди, которые делят окружающих на «своих» и «чужих». Они с пеной у рта доказывают, что эти самые «чужие» не имеют права жить в таком «цивилизованном» городе, как этот, если не сумеют перенять все местные обычаи и традиции и не откажутся от своего прежнего образа жизни.

— Ты имеешь в виду расизм?

— Не расизм, а нечто более изощренное и продуманное. Впрочем, судить о людях по месту, где они родились, по языку, на котором они говорят, и по их образу жизни, а не по их поступкам — это если не расизм, то во всяком случае нечто похожее на него. — Посмотрев на Кассандру, я добавил: — А ты — наглядный пример того, какой замечательный результат может дать смешение рас.

— Спасибо за комплимент, — усмехнувшись, вставила Касси.

— Да нет, я говорю серьезно. Представь, что твой отец отказался бы жениться на твоей матери только потому, что она разговаривала на другом языке и придерживалась чужих для него обычаев и традиций. Что бы ты в таком случае о нем подумала?

— Ну, в таком случае я вообще не появилась бы на белый свет, а значит, не могла бы ни о чем думать. Но его, наверное, можно было бы считать недоумком.

— Именно это я и имел в виду. Мы все являемся в той или иной степени метисами — как в физическом, так и в культурно-психологическом плане, хотя отдельные личности и пытаются убедить нас в обратном. Я уже несколько лет путешествую по миру, и за это время пришел к выводу, который, кстати, никому не навязываю. А заключается он в том, что все те, кто пытается убедить своих соплеменников, будто у них более развитая культура и более богатая история, чем у других народов, либо являются воинствующими невеждами, либо, разжигая межнациональную рознь, преследуют какой-то личный интерес. Люди из первой категории могут избавиться от своих заблуждений, если будут побольше читать и путешествовать по миру, а вот люди второй категории… — я невольно вздохнул, — очень быстро теряют поддержку народа, как только народ начинает понимать, что они собой представляют и что им на самом деле нужно. Хотя мы на данном этапе развития цивилизации считаем себя высококультурными космополитами, уже освободившимися от древних предрассудков, по своей сущности мы все еще являемся животными, которые стремятся жить в своем стаде и на своей территории. И об этом нам в нашей борьбе за равенство и братство все-таки не следует забывать, потому что, когда кое-кто пытается активизировать заложенные в людях примитивные инстинкты с помощью бесконечных рассуждений, он начинает впадать в безумие, которое заканчивается этническими чистками и лагерями беженцев. А потом все рвут на себе волосы, объявляют траур и ходят с лицами, на которых написано: «А я тогда просто проходил мимо…» или: «Кто бы мог подумать, что такое может произойти?».

— Я понимаю… Но тебе не кажется, что мир вокруг нас не такой уж и плохой? — спросила Кассандра, демонстративно оглядываясь по сторонам.

— К счастью, ничего трагического пока не происходит. Однако если те, кто считает смешение рас и многообразие культур недопустимыми явлениями, начнут перегибать палку, она, пожалуй, сломается, и тогда… и тогда трудно даже представить, к чему это может привести. Хотя я, возможно, и ошибаюсь, — сказал я, осторожно беря Кассандру за талию, — и наша жизнь еще долго будет тихой и спокойной благодаря тому, что мы сумеем учесть Допущенные ошибки — как свои, так и чужие. Я абсолютно уверен, что в будущем дальнейшее смешение рас и культур будет продолжаться, — а иначе вообще не будет никакого будущего.

Продолжая разговаривать, мы прошлись по небольшому рынку, расположенному на бульваре Рамбла в районе Раваль, а затем присели, чтобы выпить чаю в принадлежавшем марокканцам кафе, где столики были заняты преимущественно смуглыми усатыми мужчинами. Я угостил Кассандру сладкими до приторности арабскими пирожными, которые лично мне очень нравились.

Выйдя из кафе, мы пересекли бульвар Рамбла-де-Каналетес, прошли мимо рынка Ла-Бокерия и заглянули на минутку в маленькую синагогу в еврейском квартале. Затем мы немного поблуждали по узким средневековым улочкам старинной части города, пересекли улицу Пау Кларис и оказались в одном из моих любимых кварталов Барселоны, который я окрестил «маленькой Гаваной», — правда, совсем не потому, что он был чем-то похож на своего «тезку» в Майами. Честно говоря, кубинцев здесь было немного, а вот доминиканцев, колумбийцев и выходцев из других латиноамериканских стран — хоть отбавляй. Прогулка по улицам этого района, где из магазинов доносятся звуки меренге[19] и кумбии[20], где полно мулатов, где звучат самые разнообразные певучие говоры, представляла собой встречу с экзотикой прямо посреди европейского города.

Ближе к вечеру, сидя на газоне неподалеку от старого порта, мы пообедали превосходным люля-кебабом с овощами и лавашем, а затем прилегли отдохнуть под нежарким осенним солнцем на этом же газоне.

— Вопреки всему тому, что я от тебя услышала, мне кажется, что ты, Улисс, живешь в прекрасном городе, который очень любишь, — сказала Касси, подняв голову и разглядывая единственное плывущее по небу облако.

— Да, это верно, — немножко подумав, согласился я. — Здесь я родился и вырос, что для любого человека имеет большое значение. Однако я провел очень много времени вдалеке от родного города, и это изменило мои взгляды практически на все аспекты жизни. Поэтому, возвращаясь в Барселону, я чувствую, что мне здесь очень многого не хватает.

— Возможно, оттого что ты одинок.

— Думаешь, если 6ы у меня была спутница жизни, это избавило бы меня от проблем? Представь, какое выражение лица было бы у нее, если бы я сказал, что уезжаю работать в Индонезию и что к ужину меня ждать не нужно.

— Тогда найди себе женщину, которой на это наплевать. Я слегка приподнялся и посмотрел на Кассандру.

— Это не так-то легко. Моей спутницей жизни, наверное, смогла бы стать женщина, которая ведет примерно такой же образ жизни, как и я, и которая поддерживает идею личной свободы — как моей, так и своей собственной. Женщина, которая смогла бы, не сожалея, пожертвовать кое-какими традиционными семейными ценностями. Женщина, которая…

Я замолчал, любуясь чертами лица Кассандры, которые в слабом свете вечернего солнца казались еще более красивыми.

— Почему ты замолчал? — спросила Касси, поворачиваясь ко мне.

Я, увлекшись разглядыванием ее глаз, не расслышал, что она

сказала.

— Улисс! С тобой все в порядке?

— А? Ой… да, извини. Касси улыбнулась.

— Ты, дружище, замолчал, так и не договорив того, что хотел сказать.

— А-а, это… Хочешь выпить кофе? Я знаю тут одно местечко, где тебе наверняка понравится.

— Ты пытаешься сменить тему… — заметила Кассандра, прищурив глаза. — Но на кофе я согласна.

Мы медленно шли по улице, то и дело останавливаясь, чтобы послушать уличных музыкантов, стоявших в этой части города буквально на каждом углу. В весьма необычном кафе на улице Сан-Доменек-дель-Каль — одном из моих любимых — мы сели на малюсенькие табуреты у круглого стола высотой в каких-нибудь полметра. Кассандра — после того как я предупредил ее, что подаваемый здесь турецкий кофе слывет очень густым и что в него добавляют кардамон, — решила взять себе ароматический напиток из лесных фруктов.

Мы некоторое время сидели друг против друга и молчали, глядя в сгущающихся сумерках на мой дымящийся кофе.

— Когда я на тебя смотрю, — сказал я, нарушая воцарившееся молчание и пытаясь выразить словами нахлынувшие на меня необычные чувства, — мне кажется, что я — кролик, ослепленный светом автомобильных фар. Я чувствую себя загипнотизированным, парализованным, неспособным даже и чуточку пошевелиться, хотя и вижу, что этот автомобиль стремительно надвигается на меня.

— Стало быть, ты теперь полностью в моих руках… — с театральным пафосом произнесла Кассандра.

— Похоже, что да, — признался я, вздыхая. — По правде говоря, меня это даже пугает.

— Не переживай, — сказала Касси и подняла правую руку вверх, словно собираясь произнести клятву. — Торжественно обещаю, что не стану использовать свою власть над тобой тебе во вред. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока ты будешь прилично себя вести.

— Хорошо, если так… Впрочем, я не удивился бы, если бы ты нарушила свое обещание. Однако меня больше всего волнует даже не это.

— Скажи мне, Улисс, — вдруг став серьезной, прошептала Кассандра и взяла мою руку в свою, — что тебя волнует? Я тяжело вздохнул, чувствуя, как сжимается мое сердце.

— Меня волнуешь ты… Помнишь наш первый разговор на палубе? С тех самых пор я почти постоянно думаю о тебе. Чем больше времени я провожу с тобой и чем больше я тебя узнаю, тем больше ты мне нравишься. Ты даже и представить себе не можешь, как сильно ты мне нравишься. Мне кажется… мне кажется, что я постепенно в тебя влюбляюсь…

— И это тебя пугает?

— Меня пугает то, что ты, возможно, не испытываешь ко мне таких же чувств… А еще меня пугает то, что ты, может быть, их все-таки испытываешь.

— Я тебя не понимаю.

— Касси, в моей жизни подобные ситуации никогда ничем хорошим не заканчивались, а мне ведь ни за что на свете не хотелось бы с тобой расстаться. Я знаю, что это глупо, но я всегда вспоминаю вот эти строки Неруды: «Как нам порой легко влюбиться и как нам трудно разлюбить…» Мне кажется… мне кажется, что на то, чтобы разлюбить тебя, у меня ушла бы вся оставшаяся жизнь.

Кассандра некоторое время молчала — может, просто подыскивала подходящие слова, а может, никак не могла понять смысл того, что я ей говорил.

— Улисс… — Поставив чашку на стол, Касси взяла обе мои руки в свои. — Я со своей стороны могу сказать, что меня тоже к тебе влечет. К сожалению, я не способна предвидеть будущее — как, впрочем, не способен предвидеть его и ты, — а потому я не знаю, что может уготовить нам судьба, если мы решим быть вместе. Однако если ты позволишь мне быть откровенной, то, с моей точки зрения, все, что ты сейчас сказал, — это какая-то ерунда. Решать, конечно, тебе, и ты поступай так, как считаешь нужным. Я не стану поучать тебя и настаивать на чем-то своем.


Прошло уже три дня, как мы вернулись в Барселону, и, за исключением воскресенья, все это время было потрачено на лихорадочные приготовления к поездке в Мали, а потому разговор, состоявшийся между мной и Кассандрой в кафе, мало-помалу отошел в нашем сознании на второй план.

Мы разделили между собой работу по подготовке к предстоящей поездке: Кассандра искала и записывала всевозможную информацию о том, какие библиотеки и архивы существовали в Томбукту в начале четырнадцатого века, профессор Кастильо пытался выяснить, была ли какая-нибудь связь между тамплиерами и этим затерянным в пустыне городом, а я взял на себя хлопоты по организации нашего путешествия и по сбору сведений о том уголке планеты, куда нам предстояло отправиться. Последние две ночи мы почти не спали — отчасти из-за огромного объема работы, которую необходимо было выполнить, а отчасти из-за охватившего нас нервного напряжения. Когда же под вечер третьего дня мы собрались вокруг стола в моей гостиной, даже при тусклом свете свисавшей с потолка лампы у нас троих были отчетливо видны темные круги под глазами.

— Как твои успехи, Улисс? — спросила, склонившись над столом, Кассандра.

Ее волосы были заплетены в две изящные косички, а одета она была в шорты и в одну из тех своих футболок, в которых выглядела особенно обольстительной.

— Думаю, что неплохо… — ответил я, украдкой бросая взгляд себе между ног и глупо улыбаясь.

— Ого! — с притворным возмущением воскликнула Касси. — Ты прямо-таки жеребец!

— Да, что-то вроде того… Хотя нет, на жеребца я не потяну.

Касси, изображая разочарование, поджала губы, а затем, не сдержавшись, прыснула от смеха. Через секунду мы оба безудержно хохотали, вызывая недоумение у профессора, который не понял причину нашего смеха и теперь, переводя взгляд с Кассандры на меня и обратно, укоризненно покачивал головой, видимо терзаясь в догадках, что же произошло с этими двумя шалунишками.

Когда смех утих, профессор повторил заданный Кассандрой вопрос, но потребовал уже более подробного ответа.

— Да в общем-то, все готово, — сказал я, продолжая коситься на Кассандру. — Я связался с посольством Мали в Лондоне, и сотрудники посольства объяснили мне, что мы можем получить въездные визы прямо в аэропорту Бамако. Прививки против столбняка, гепатита и желтой лихорадки мы вчера уже сделали. Я забронировал номера в гостинице, а также выяснил, что нам, оказывается, придется нанять себе гида. Это меня отнюдь не обрадовало.

— Почему? — поинтересовалась Касси.

— Честно говоря, не люблю я этих гидов, — пробурчал я.

— Ну, тогда мы решим уже по приезде, стоит ли нам пользоваться услугами гида, — сказал профессор, — и согласимся на эти услуги только в случае крайней необходимости. — Мне тоже не очень хочется, чтобы рядом с нами все время находился какой-то посторонний человек.

— К сожалению, у нас не будет выбора. — Я уныло посмотрел на профессора. — Приезжающие в Мали иностранцы обязаны нанимать официального гида, куда 6ы они в этой стране ни направлялись. Так что тут уж нам никак не отвертеться.

— Тогда давайте этот вопрос больше не обсуждать, — предложил профессор. — Что-нибудь еще?

— Ничего экстраординарного. Мы проведем одну ночь в Бамако, а на следующий день, рано утром, — инш’алла — вылетим самолетом авиакомпании «Эр Франс» в Томбукту.

Инш’алла? — в один голос переспросили профессор и Кассандра.

— «Если будет на то воля аллаха», — перевел я. Увидев, что и профессор, и Касси все еще вопросительно смотрят на меня, я, пожав плечами, добавил: — Я работал несколько месяцев на Красном море, так что ко мне прилипли кое-какие арабские слова.

— На Красном море… Прекрасно! — сказал профессор. — Ну а теперь слушайте меня очень внимательно, — с загадочным видом попросил он, — потому что я расскажу вам о том, что же мне удалось выяснить за все те часы, которые я потратил, лишив себя полноценного сна.

Кастильо уперся локтями в стол и, самодовольно усмехнувшись, посмотрел на нас с Кассандрой испытующим взглядом.

— Помните строки, — медленно произнес он, — в которых говорится о том, что некий ученик убегал от мистраля в направлении Томбукту?

— Да как же мы могли их забыть? — вырвалось у Касси.

— Так вот, имеется документальное подтверждение, что в 1346 году некий Хайме Феррер отбыл на судне с острова Мальорка в направлении юго-запада и, минуя Гибралтарский пролив, продолжал плыть вдоль африканского побережья, пока не высадился там, где в настоящее время находится Сенегал.

— Думаете, именно он и был тем пресловутым учеником, который упоминается в последних строках завещания? — спросил я.

— По правде говоря, я так не думаю, — равнодушно ответил профессор. — Хайме Феррер был мореплавателем, а не монахом, и, кроме того, судя по имеющимся о нем сведениям, он отнюдь не принадлежал к людям, способным потратить половину своей жизни на изучение различных языков и картографии.

— Тогда при чем здесь он? — поинтересовалась Кассандра.

— А при том, что, по моему мнению, именно на судне этого мореплавателя — то ли в составе судовой команды, то ли в качестве пассажира — и приплыл в Африку человек, которого мы ищем.

— На основании чего вы пришли к такому выводу? — спросила Кассандра голосом ученого-скептика. — Вы нашли какое-то письмо Хайме Феррера, в котором он рассказывает о своем путешествии и своих спутниках, или раздобыли список находившихся на его судне членов экипажа и пассажиров?

— Ни то ни другое, — ответил, широко улыбаясь, профессор. — Я пришел к такому выводу отчасти потому, что Хайме Феррер и его спутники так никогда и не вернулись из Африки.

Касси, удивленная охватившим профессора весельем, нахмурила брови и требовательно произнесла:

— Тогда, пожалуйста, объясните все поподробнее, иначе я тут с вами совсем запутаюсь.

Ничего не сказав в ответ, профессор открыл лежавшую на столе папку и вытащил из нее большой лист бумаги, который оказался ксерокопией участка Каталанского атласа, включающего в себя Канарские острова и африканское побережье до Мавритании и чуть южнее. Мы с Кассандрой стали внимательно рассматривать эту ксерокопию. Профессор, наблюдая за выражением наших лиц, вскоре понял, что мы не можем найти на ней ничего примечательного, и ткнул пальцем в парусный корабль, нарисованный как раз под Канарскими островами. Из корабля

высовывались четыре головы, три из которых смотрели в том направлении, в котором оно двигалось, то есть на восток.

— Не хотите ли вы сказать, что это судно…

— Прочитайте вот здесь… — перебил меня профессор, показывая на надпись возле судна:


Patrich l’uxer d’en Jaume Ferrer per anar al riu del or al gorn de sen Lorens qui és a X de Agost qui fo en l’any MCCCXLVI.


Я не поняла ни одного слова… — пробурчала Кассандра.

— Я тоже… — признался я, — однако рядом с нами есть один человек, который горит желанием незамедлительно все объяснить. Я прав, профессор?

Как обычно, весьма польщенный тем, что он снова оказался в центре внимания, профессор Кастильо блаженно улыбнулся.

— Ну конечно же, ребятишки. Приблизительный перевод звучит так: «Служитель Хайме Феррера убыл, направляясь к золотой реке, десятого августа 1346 года в день Святого Лоренцо».

— А что такое «служитель»? — спросил я.

— Что-то типа адъютанта, — пояснила Касси.

— Именно так, дорогая моя, — кивнул профессор. — И хотя мы не знаем его имени, нам известно, что он высадился на африканский берег южнее Канарских островов. Он приплыл туда вместе с Хайме Феррером и, оказавшись на берегу, поехал на верблюде в сторону реки, которая в те времена называлась Золотой рекой и которая в настоящее время называется Сенегал. Если же ехать вдоль этой реки вверх по ее течению, то рано или поздно подъедешь к реке Нигер — главной водной артерии Западной Африки. Именно там, на берегу Нигера и находится легендарный город Томбукту.

— Вот здорово! Теперь у нас все сходится! — воскликнул я.

— Ты произнес эти слова очень даже кстати, — усмехнулся профессор. — Да, действительно, все сходится. — Он снова открыл свою папку и достал из нее ксерокопию еще одного участка все того же Каталанского атласа, которую затем положил рядом с первой ксерокопией так, чтобы изображения на краях этих двух участков совпадали. — Взгляните сюда.

На втором участке я увидел фигурку темнокожего царя, который держал в руке маленькое солнце, а возле ног царя — город Томбукту, расположенный неподалеку от реки Нигер. Левее этого города, причем на равном расстоянии от корабля Хайме Феррера и от чернокожего царя, был нарисован всадник в арабском одеянии, едущий верхом на верблюде по направлению к чернокожему царю. Исходя из всего того, что нам уже удалось выяснить, было понятно, что украшавшие эту средневековую карту рисунки означали, что некий человек, высадившись с судна на берег, отправился верхом на верблюде в сторону реки Нигер, а точнее — к расположенному неподалеку от нее городу Томбукту.

— Чудеса, да и только, — пробормотал я, не отрывая взгляда от карты. — Тут все нарисовано настолько доходчиво, что даже если бы наш друг Крескес разместил здесь сверкающую вывеску со стрелками, указывающими на Томбукту, то это не было бы более наглядно.

— Безусловно, — с готовностью согласился профессор. — Однако есть и еще один факт, который окончательно отметает все сомнения. Перерыв целый ворох бумаг, я натолкнулся на упоминание о том, что Томбукту называли Меккой Сахары, Римом Северной Африки, африканскими Афинами и самым таинственным городом. Должен признаться, что поначалу я немного сконфузился, потому что не нашел никаких сведений о том, что этот город называли «черной Александрией». Я искал везде, где только мог, но ничего не находил, пока, вконец отчаявшись, не решил взглянуть на данный вопрос под другим углом зрения. Вместо того чтобы разыскивать нужную мне информацию через поиск людей, которые высказывались когда-либо о Томбукту, я стал собирать информацию о самом Томбукту, надеясь таким образом все-таки натолкнуться на нужные мне сведения.

— И у вас это получилось? — нетерпеливо спросил я.

— Причем довольно быстро. Оказывается, в средние века, после восхождения на трон в 1317 году Мансы Мусы — чернокожего царя, который нарисован на этой карте и к которому направлялся наш «ученик», — Томбукту стал главным интеллектуальным центром всей коммерческой, религиозной и культурной жизни Западной Африки. Сановники и богатые торговцы, жившие в этом городе, соревновались между собой, кто из них наймет себе на службу самых ученых людей того времени и у кого из них будет самая большая библиотека во всем исламском мире. В результате подобного «соревнования» они собрали тысячи книг из различных уголков земного шара, и Томбукту в четырнадцатом веке вполне мог называться «черной Александрией», потому что в нем имелось такое же огромное количество книг, как и в легендарной библиотеке древней Александрии, а находился он на так называемом «черном континенте».

Весьма довольный своим выступлением передо мной и Кассандрой, профессор откинулся на спинку стула и бросил на нас с Кассандрой вопрошающий взгляд, как будто ожидая, что мы сейчас начнем ему аплодировать. Однако вместо того чтобы бурно выражать свой восторг, Кассандра решила немедленно выступить, следуя повестке дня, и с видом кота, который замышляет сцапать канарейку, сказала:

— А может, вам будет интересно узнать о том, что удалось выяснить мне?

— Слушаю тебя, дорогая моя, — уныло ответил профессор. Он даже и не пытался скрыть разочарование, которое вызвало у него наше с Касси равнодушное отношение к его рассказу.

— Видите ли, мне тоже удалось выяснить, что город Томбукту в начале четырнадцатого века превратился в своего рода африканскую Флоренцию. Более того, у меня с собой есть описание этого города, составленное вашим земляком… — С этими словами Кассандра начала лихорадочно рыться в лежавшей перед ней на столе кипе бумаг. — А, вот оно… В 1506 году в Томбукту приехал житель Гранады, Хасан ибн Мухаммед, более известный как Джованни Леоне по прозвищу Лев Африканец. Так вот, побывав в Томбукту, он написал про этот город следующее: «…там продается также много рукописных книг, каковые привозят из далеких стран, и от них получают больше дохода, нежели от остальных товаров. А еще в этом городе много кадиев, имамов и мулл, которым выдает плату царь и которые очень чтят людей письмéнных». — Кассандра оторвала взгляд от листа бумаги и посмотрела на нас с профессором: — Ну, что скажете?

— Скажу, что… — начал было я.

— Но это все еще ерунда! — поспешно перебила меня Кассандра. — Самое интересное заключается в том, что одной из семей, сумевших собрать наибольшее количество книг и документов, была семья — а точнее, целый клан — Кати. Есть ли в этом что-нибудь особенное? — спросила Кассандра, обращаясь как бы к самой себе, и тут же, не успев перевести дыхание, ответила: — Да, есть, потому что семья Кати эмигрировала из своего родного города Толедо по решению главы семьи Али ибн Зияба аль-Кути. Причиной отъезда были религиозные преследования, которым подвергались в пятнадцатом веке в Испании арабы. Приехав в Томбукту, эта семья вскоре стала одной из самых уважаемых семей города. Однако столетием позже марокканская армия во главе с еще одним выходцем из Гранады, которого звали Джудар-паша, захватила Томбукту, и поэтому семья Кати поспешно уехала из города и увезла с собой свою огромную библиотеку, в то время насчитывающую около тысячи книг. С тех самых пор, на протяжении многих поколений и вплоть до прошлого года, библиотека Кати переходила из рук в руки. В течение веков она обогатилась еще на несколько тысяч книг и документов. В настоящее время эта библиотека находится в недавно построенном здании и называется «Андалусийская библиотека Томбукту». Ее фонды систематизировали, был составлен подробнейший каталог. Так что нам, наверное, есть смысл порыться в этой библиотеке — а вдруг именно в ней и хранится зашифрованный документ, который, как мы предполагаем, когда-то привез в Томбукту убежавший из монастыря Мирамар монах-картограф.

— Извини, ты сказала «Андалусийская»? — недоверчиво спросил я.

— Именно так. Строительство здания библиотеки было профинансировано властями штата Андалусия.

— Поразительно! — искренне удивился я. — Мне даже в голову не приходило, что кто-то может выделять средства на строительство объектов культуры в африканских странах. Да, кстати, Кассандра, Андалусия — это не штат, а автономная область.

— Минуточку! — вмешался профессор. — Мне кое-что непонятно. Я, конечно, ни в коем случае не хочу умалять значение добытой тобой информации, — сказал Кастильо, обращаясь к Кассандре, — но ты сама сказала, что в Томбукту очень многие семьи имели библиотеки. Поэтому мы не можем быть уверенными в том, что документ, который, по нашему предположению, был привезен в Томбукту и в котором в зашифрованном виде указывается местонахождение сокровищ тамплиеров, хранится именно в этой библиотеке.

— Да, конечно, — согласилась Касси. — Об абсолютной уверенности не может быть и речи, однако данная версия, на мой взгляд, является наиболее правдоподобной.

— А почему ты так решила? — поинтересовался профессор.

— Да потому, что я считаю само собой разумеющимся, что этот документ был составлен на каталанском или испанском языке, — смущенно ответила Кассандра.

— Неужели?

Кассандра несколько секунд молчала, видимо собираясь с мыслями и подыскивая доводы, которыми можно было бы убедить скептически настроенного профессора.

— А! Поняла! — вдруг воскликнула она. — Какая же я глупая! Я забыла объяснить вам, что семья Кати проявляла особый интерес к рукописям, привезенным с их исторической родины, то есть с Иберийского полуострова, и любой документ, так или иначе с ним связанный и оказавшийся в Томбукту, рано или поздно, по всей вероятности, оказывался в библиотеке этой семьи. Так что туда вполне мог попасть и документ, доставленный вот этим сидящим на верблюде таинственным персонажем.

— Не знаю, как вы, — сказал я, выпрямляясь на своем стуле и окидывая взглядом кипы всевозможных бумаг, занимавших почти весь стол, — а я все больше и больше верю в то, что этот монах уехал именно в Томбукту. И если существует какая-то карта, письменный документ или, возможно, другая зацепка, которые привели бы нас к сокровищам тамплиеров, то все это нужно искать в Томбукту.

— Я с тобой согласна, — поддержала меня Кассандра. — Все добытые нами сведения свидетельствуют именно об этом, и, как говорят у нас в Мексике, «если видишь яйца, а еще конец, то это, безусловно, не самка, а самец».

— Однако остается один маленький нюанс, — сказал, иронически улыбаясь, профессор. — Мы ведь, между прочим, не знаем, сохранился ли этот документ, написанный на пергаменте или на чем-то еще, за прошедшие шестьсот с лишним лет… Может, он просто-напросто истлел, если вообще когда-либо существовал.

— Да ладно вам, проф. — Я укоризненно покачал головой. — Не будьте черным вороном, предвещающим крах наших надежд. Хотя шансов у нас, конечно же, маловато, мы не можем не ухватиться за эту ниточку. Или у вас есть предложение получше?

— По правде говоря, нет, — признался профессор Кастильо, задумчиво поглаживая лысину.

— Значит, вы согласны поехать с нами?

— Наверное... да, — нерешительно ответил профессор, посмотрев на меня поверх своих очков. — А что мне еще остается делать? Если я оставлю тебя без присмотра и с тобой что-нибудь случится, я буду чувствовать себя виноватым.

— Вот и прекрасно. Итак, мы обо всем договорились, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — А теперь я предлагаю побаловать себя хорошим ужином, а затем лечь спать пораньше, потому что завтра нас ждет трудный день.

— Завтра? — удивленно спросила Касси. — А что нам придется делать завтра?

— Ой, извините, я и забыл вам сказать... — Напустив на себя невинный вид, я сообщил: — В двенадцать часов дня мы вылетаем самолетом авиакомпании «Эр Франс» в Дакар… — Я сделал паузу, чтобы насладиться лицезрением того, как вытянулось лицо профессора, и продолжил: — Там мы пересядем на самолет до Бамако и уже завтра в это время будем в Мали.

25

Уже устремившееся к горизонту палящее солнце, лучи которого настойчиво пробивались сквозь облако пыли, поднявшегося над взлетно-посадочной полосой, было самым первым, что мы увидели в Мали, когда вышли из самолета и стали спускаться по трапу в международном аэропорту Бамако. Затем нас ждал убогий на вид терминал с не очень большим, но необычайно шумным залом прибытия, где люди в военной форме требовали от только что прилетевших пассажиров выстроиться в очередь.

Внутри этот терминал был еще более убогим, чем снаружи. В нем, несмотря на уже вечернее время, было очень жарко и душно, и мы, стоя в очереди к единственному имевшемуся здесь окошечку с надписью «Иммиграция», буквально обливались потом. Пока профессор с нескрываемым отвращением на лице посматривал по сторонам, а Касси приглядывала за нашим багажом, подозрительно косясь на снующих туда-сюда людей, я пытался объясниться с представителями здешней власти. Довольно твердолобые, как мне показалось, пограничники и таможенники никак не могли понять, что виз на въезд в Мали у нас нет и что в лондонском посольстве этой страны меня убедили в возможности получить временную визу прямо в аэропорту.

Примерно час спустя, облегчив свои карманы на пятнадцать тысяч франков КФА, мы покинули набитое людьми здание аэропорта и направились к первому попавшемуся нам на глаза такси. Однако не успели мы сделать и пары шагов, как нас окружила целая толпа таксистов, каждый из которых, громко тараторя, пытался доказать, что его автомобиль самый быстрый, самый удобный и вообще самый лучший, а он, таксист, самый честный человек на свете. Желая побыстрее выбраться из этой галдящей толпы, я поспешно шагнул к одному из таксистов, который выглядел не таким грязным, как остальные, и, положив ему руку на плечо, сказал:

— Отель «Амитье».

Как я и предполагал, этот человек тут же отпихнул в сторону конкурентов и повел нас к своему автомобилю, «Пежо-504», выпускавшемуся еще в те времена, когда я ходил в детский сад. Когда мы сели в машину, таксист довольно долго не мог ее завести, и его конкуренты, пользуясь заминкой, стали заглядывать в открытые окна и наперебой уговаривать нас выйти из автомобиля и поехать с ними.

Мы очень сильно устали — не только от долгого перелета и еще более долгого сидения в зале транзитных пассажиров в аэропорту Дакара, но и от необычайно мучительного процесса получения въездных виз в душном зале аэропорта Бамако. Тем не менее уже само осознание того, что мы наконец-таки прибыли в Мали, а стало быть, сделали еще один шажок к раскрытию тайны сокровищ тамплиеров, вызывало у меня счастливую улыбку, и я, высунув голову в окно, полной грудью вдыхал горячий африканский воздух.

К моему удивлению, мы довольно быстро преодолели пятнадцать километров, отделявших аэропорт от города, и оказались в самой гуще большого потока машин, повозок и пешеходов, то есть того самого потока, который захлестывает улицы африканских городов сразу же после захода солнца. Гостиница, в которой я забронировал для нас номера, находилась в коммерческом центре Бамако, где перед бесчисленными ларьками и лотками, которые были тускло освещены редко стоящими фонарями, толпилось такое огромное количество народа, что такси с большим трудом удавалось продвигаться по запруженной улице.

— Что с вами случилось? — спросил я, поворачиваясь к своим притихшим на заднем сиденье спутникам. — Вы не произнесли ни слова с того самого момента, как мы покинули салон самолета.

— А что мы должны тебе сказать? — ворчливо произнес профессор. — У меня такое впечатление, будто мы оказались на другой планете. Я никогда не бывал в таких вот местах.

— А ведь я раньше думала, что Мехико — это жуткий хаос! — присоединяясь к профессору, воскликнула Кассандра. — Тут так жарко, что мне остается только надеяться, что в гостинице найдется холодное пиво.

— Я тоже на это надеюсь, — сочувственно сказал я, понимая, какое впечатление произвела на моих друзей первая встреча с африканской действительностью. — Думаю, они тут не очень строго соблюдают мусульманские законы.

Несколько минут спустя такси наконец-то припарковалось возле нашей гостиницы.

— Ого! — воскликнула Касси, восторженно разглядывая роскошный вход в здание гостиницы. — Вот это уже намного лучше!

— Это самая шикарная гостиница в Бамако, — пояснил я, бросая взгляд на нарядно одетого швейцара. — Я подумал, что раз уж мы собираемся провести в этом городе всего лишь одну ночь, то нам следует хорошенько отдохнуть.

— Ну хоть на этот раз ты соизволил пошевелить мозгами, — хмыкнул профессор. — Молодец! Посмотрим, пошевелишь ли ты ими когда-нибудь еще…

— Я вижу, что вы, профессор, уже успели прийти в себя. Так что давайте-ка вместе вытащим из багажника наши дорожные сумки.

Мы уложили с помощью швейцара весь наш багаж на тележку и подошли к довольно потертой стойке дежурного администратора.

Bonsoir[21], — сказал я с таким французским прононсом, на какой только был способен. — J’ai une réservation au nom d’Ulises Vidal pour trois personnes[22].

Oui, monsieur[23], — ответил дежурный администратор, взглянув в какой-то список, и затем поочередно выдал каждому из нас ключ от номера. — Combien de temps pensez-vous y rester, monsieur?[24]

Cette nuit[25].

D’accord. Bonne nuit, monsieur[26].

Bonne nuit[27].

Взяв свой ключ, я обернулся и заметил, что Кассандра удивленно смотрит на меня.

— Не знала, что ты говоришь по-французски.

— А я по-французски не говорю, а так, слегка чирикаю. Я когда-то работал на Мартинике, так что ко мне прилипли кое-какие французские слова.

Прежде чем разойтись вместе с багажом по своим номерам, мы договорились, что примем душ и через полчасика все вместе пойдем ужинать.

В моем номере, как и во всей гостинице, ощущалась какая-то запущенность, отчасти объяснявшаяся отсутствием надлежащего техобслуживания. Я понял это, как только попытался включить кондиционер. К счастью, вода в ванной комнате была, и, простояв минут десять под душем, я наскоро вытерся полотенцем и облачился в свою самую лучшую одежду, состоявшую из помятой хлопковой рубашки и чистых брюк. Пройдя по коридору, я постучал в дверь номера, в котором располагался профессор. Когда Кастильо, открыв дверь, предстал передо мной в шортах и цветастой гавайской рубашке, я не смог удержаться от смеха, увидев его в столь необычном для него наряде.

— Что с тобой, Улисс? — раздраженно спросил профессор. — Во Флориде ты смеялся надо мной, потому что я ходил там в свитере и вельветовых штанах, а здесь смеешься, потому что я, находясь посреди Сахары, надел шорты. На этом свете есть вообще какая-нибудь одежда, которую ваша милость сочла бы для меня подходящей?

— Извините, профессор, я просто еще никогда не видел вас в подобном наряде. Вы произвели на меня впечатление.

— Ну, значит, тебе придется привыкнуть к моему наряду. Я собираюсь ходить именно так, поскольку здесь стоит невыносимая жара.

— Ну что ж, посмотрим… — сказал я, стараясь не улыбаться, а затем, чтобы сменить тему, добавил: — Давай поторопим Кассандру, а то я уже умираю от голода.

Мы подошли к номеру Касси и постучали в потрескавшуюся дверь, из-за которой тут же донесся женский голос, попросивший нас немножко подождать.

Через несколько секунд дверь отворилась и на пороге появилась Кассандра. Она надела легкое зеленое платье, прекрасно гармонировавшее с цветом ее глаз, а волосы заплела в косичку, так что шея осталась открытой и оттого выглядела особенно соблазнительной. В этот момент я подумал, что Касси была одной из самых красивых женщин, которых мне доводилось видеть в своей жизни.

— Привет, — с улыбкой сказала она, конечно же, заметив произведенный ею эффект. — Ну что, пойдем ужинать?

— Э-э… Да, конечно… ужинать, — с глупым видом пробормотал я.

— Прекрасно выглядишь, девочка, — отпустил комплимент профессор, глядя на Кассандру сверху вниз. — Если бы я познакомился с тобой лет двадцать назад…

— Благодарю, — сказала, кокетливо поморгав ресницами, Касси. — Не знаю, что бы подумали мои родители, если бы некий мужчина пригласил меня на свидание в те времена, когда я ходила в детский сад.

— К тому же мужчина в такой вот рубашке, — съязвил я.

— Вы оба необычайно любезны, — проворчал профессор, а затем повернулся и зашагал в сторону лестницы. — Необычайно!

***

Ресторан в этой гостинице оказался гораздо более изысканным, чем мы предполагали. В нем сидели преимущественно бизнесмены — как африканцы, так и европейцы, а также несколько состоятельных семейных пар из местных жителей. На фоне этих людей мы выглядели, как муха в супе. Особенно мне запомнился недоумевающий взгляд, которым уставился на профессора метрдотель, увидевший, как профессор заходит в ресторан в цветастой рубашке с нарисованными на ней пальмами.

Впрочем, метрдотель был далеко не одинок в своем недоумении: и прислуга, и сидевшие за столами посетители — все как один не преминули бросить укоризненный взгляд на обладателя столь вызывающего одеяния. Что касается официантов, то они, принося нам заказанную еду, а затем отходя от нашего столика, каждый раз демонстративно ухмылялись и в конце концов привели профессора в такое возбужденное состояние, что он был готов броситься в драку со всеми, кто находился в ресторане.

— Безобразие! — кипятился Кастильо. — Уму непостижимо! Можно подумать, что человек не имеет права одеваться так, как ему хочется! Они здесь что, никогда не видели гавайскую рубашку?

— Профессор, мне кажется, что проблема не только в рубашке.

— Неужели? Только не говори мне, что проблема еще и в моих очках!

— Нет-нет, ваши очки тут ни при чем. Проблема заключается в ваших шортах.

— Шортах?

— Видите ли, профессор, в этой части Африки шорты носят только дети, нищие и… полоумные.

Профессор Кастильо, опустив голову, задумался над моими словами и за весь оставшийся вечер не произнес больше ни слова.


После плотного ужина, с которого профессор удрал еще до десерта, я заплатил по счету, и мы с Кассандрой вышли из ресторана. Я взял Касси за руку и, кивнув в сторону входной двери, спросил:

— Может, прогуляемся, чтобы слегка утрясти в желудке то, что мы съели?

— Прогуляемся? Сейчас?

— Да. А то в гостинице уж слишком скучно.

— Дело в том, что… я очень устала, — вяло произнесла Кассандра.

— Так мы ненадолго — просто пройдемся возле гостиницы. Или ты боишься?

— Боюсь? Я? — высокомерно спросила Кассандра, показывая на себя пальцем. — Пошли!

Пройдя через входную дверь гостиницы, мы переместились из света во тьму, из относительной прохлады в изнуряющую жару, из жасминного благоухания в зловоние разлагающихся отбросов и приготовляемого на уличных жаровнях подгнившего мяса.

— Черт побери! — вырвалось у Кассандры. — Как говорится, почувствуйте разницу!

— Добро пожаловать в Африку! — сказал я, сопроводив свои слова широким театральным жестом.

— Не умничай, приятель. Это всего лишь грязная и темная улица города, который постепенно превращается в развалины.

— И ты права, — ответил я, — поскольку только что дала точную оценку реального состояния почти всей современной Африки.

Мы прошлись по центру Бамако, погрузившемуся в темень, потому что единственным видом освещения здесь были убогие керосиновые лампы торговок куриными крылышками, механиков, которые ремонтировали китайские мотоциклы прямо на тротуаре, и работавших почти на ощупь уличных брадобреев. Повсюду валялся мусор. Хаотический людской поток, который был виден в темноте большей частью благодаря светлым одеяниям женщин и поблескивающим белкам бесчисленных человеческих глаз, косившихся в нашу сторону, когда мы проходили мимо, нахлынул на нас, как цунами.

— У меня такое впечатление, что все жители Бамако вдруг дружно решили выйти на улицы… — потрясенно пробормотала Кассандра.

— Днем они все сидят дома, потому что жара тут стоит несусветная.

— А ты уже бывал в Бамако?

— Именно здесь — нет. Однако все африканские города довольно сильно друг на друга похожи. — Повернувшись к Кассандре, я ехидно спросил: — Так тебе что, здесь не нравится?

— А кому может понравиться весь этот ужас? Когда мы летели сюда на самолете, я представляла себе бескрайние саванны с зебрами и жирафами, а еще гору Килиманджаро где-то на горизонте.

— Образ Африки, в которой только и делают, что ездят на сафари, создан для наивных туристов. А то, что ты сейчас видишь, — это и есть настоящая Африка. Африка для африканцев.


Погуляв по городу чуть меньше часа и еще больше устав, мы с Касси решили вернуться в гостиницу и завалиться спать. Попрощавшись с ней в гостиничном коридоре и уже стоя перед своим номером, я не удержался и пристально посмотрел на мою красивую спутницу, которая в этот момент открывала дверь. Касси, по-видимому, почувствовала мой взгляд и, повернув голову, тоже посмотрела на меня. Хотя в коридоре был полумрак, я заметил в ее глазах какой-то лукавый блеск. А может, мне это просто показалось? Мы оба некоторое время молчали, пытаясь разгадать мысли друг друга, а затем я, оправившись от охватившего меня оцепенения, произнес слова, которые хотели сказать не только мои уста, но и все до единой клеточки моего тела:

— Может, зайдешь ко мне?

Кассандра несколько секунд помедлила — эти секунды, казалось, тянулись бесконечно, — а затем решительно захлопнула дверь своего номера, которую она успела лишь немного приоткрыть.


Мы стояли с Касси на балконе моего номера, опершись на перила, и любовались поблескивающей в темноте рекой Нигер, по которой перемещалось множество желтоватых огоньков. Это были светильники, прикрепленные к рыбацким лодкам и напоминавшие издалека маленьких светлячков. За рекой виднелись кварталы Бадалабугу и Согонико, различаемые в темноте по множеству керосиновых ламп, стоявших на подоконниках глинобитных домов. Тишину нарушало лишь урчание мотора ехавшего по улице в этот поздний час автомобиля да еще доносившееся откуда-то «бум-бум-бум» барабанов, свидетельствовавшее о том, что в городе проходит какое-то празднество.

Ночь была жаркой, однако по моему телу пробежал самый настоящий озноб, когда сквозь ткань рубашки я почувствовал, как к моему плечу прикоснулась Кассандра. Она, наверное, дотронулась до меня совершенно случайно, но, видимо ощутив то же самое, что и я, оторвала взгляд от горизонта и пристально посмотрела мне в глаза. Я смотрел на Касси, любуясь красивыми чертами ее лица, едва различимыми в слабом свете перемещающихся по реке огоньков.

— Кассандра, я подумал над тем, что говорил тебе в Барселоне… Знаешь, ты абсолютно права, и я считаю, что…

Касси, прижав палец к моим губам, заставила меня замолчать.

— Не говори ничего… — прошептала она, а затем, приподнявшись на цыпочки и обхватив рукой мою шею, поцеловала меня в щеку.

Я нерешительно обнял Кассандру за талию и, притянув к себе, почувствовал через тоненький материал платья ее упругие груди. Выждав секунду-другую, я поцеловал Касси в теплые губы, раскрывшиеся навстречу моим губам. И тут на нас обоих обрушилась настоящая буря страсти. Уже не сдерживая себя, мы стали жадно целоваться, а наши руки, стаскивая одежду, начали ласкать обнаженные тела друг друга…

Мы и сами не заметили, как, уже полностью раздетые, оказались на полу балкона. Я нежно проводил губами по гладкой коже Кассандры, а она в ответ еле слышно постанывала от удовольствия. Осыпав ласками ее шею, плечи и спину, я набросился на ее груди, слегка покусывая выступающие сосочки, а затем спустился к пупку и, ненадолго задержавшись на нем, устремился к внутренней части горячих, страстно подрагивающих бедер. Наконец наши тела прильнули друг к другу и мы слились в единое целое.

Под жарким покровом африканской ночи мы оба в полной мере осознали, как сильно любим друг друга.

26

В пять часов утра — то есть как раз тогда, когда человек видит самые сладкие сны, — пронзительно затренькал будильник моих наручных часов. Открыв глаза, я поначалу никак не мог понять, где нахожусь и как здесь оказался. Однако я удивился еще больше, когда увидел у себя на груди ладонь, которая была явно не моей. Прошло несколько секунд, прежде чем я, изумленно хлопая ресницами, наконец-таки вспомнил, что нахожусь в номере одной из гостиниц Бамако и что прошедшая ночь была одной из чудеснейших ночей в моей жизни.

Я приподнялся на кровати, опасаясь, что могу опять заснуть. Мы с Кассандрой, как я тут же прикинул в уме, заснули в изнеможении всего лишь час назад, а менее чем через два часа нам нужно было вылететь в Томбукту.

— Касси… — тихонько позвал я, стараясь разбудить Кассандру. — Касси, просыпайся. Нам пора вставать, а иначе мы опоздаем на самолет.

— Не хочу я вставать… — сонным голосом пробормотала Кассандра и спрятала голову под подушку. — Идите, я вас догоню…

Я посмотрел на ее голую спину и упругие, очень привлекательные ягодицы, при виде которых у меня даже мелькнула шальная мысль, а не плюнуть ли на этот чертов самолет и остаться в гостинице еще на один денек — конечно же, отнюдь не для того, чтобы спать. Однако времени у нас было мало, и мы не могли позволить себе провести еще один день в Бамако, какой бы соблазнительной ни казалась мне в это раннее утро Касси.

— Сеньорита Брукс, — сказал я, слегка повышая голос. — Кассандра Брукс, будьте добры немедленно подняться с постели, если не хотите, чтобы я вас отшлепал.

В ответ на мои слова Кассандра слегка приподняла попку и поводила ею из стороны в сторону, словно провоцируя меня выполнить свою угрозу.

— Ах, ты так?! Ну я тебе сейчас покажу! — воскликнул я и начал обеими руками щекотать ее. Я щекотал ее до тех пор, пока Кассандра не стала смеяться и просить о пощаде так громко, что я испугался, как 6ы она не перебудила полгостиницы.

Само собой разумеется, мы снова занялись любовью, позабыв и о предстоящем полете в Томбукту, и даже о сокровищах тамплиеров.


— Улисс! Улисс! — послышался голос профессора Кастильо, который настойчиво стучал в дверь. — Ты уже проснулся?

— Да! Что случилось, профессор?

— Ничего не случилось. Я просто хотел узнать, проснулся ты или нет. Дежурный администратор сказал мне, что заказанное нами вчера такси уже стоит возле входа в гостиницу.

— Хм… Прекрасно! — ответил я, поспешно поднимаясь с постели. — Я буду готов через пять минут.

— Очень хорошо. Я подожду тебя внизу, у стойки дежурного администратора. Да, кстати, я постучал в дверь номера Кассандры, но она мне не ответила. Пойду еще разок постучу, а то она, наверное, до сих пор спит.

Кассандра посмотрела на меня широко открытыми глазами, показывая рукой, чтобы я попытался спровадить профессора куда-нибудь подальше от двери ее номера.

— Не переживайте, профессор… Она сейчас наверняка в душе. Касси — женщина очень ответственная, — сказал я, краем глаза поглядывая на «ответственную женщину», нежившуюся под простынями в моей постели. — Я уверен, что она давно проснулась.

— Хорошо. Но ты, прежде чем пойдешь вниз, все-таки поторопи ее. На всякий случай.

— Не переживайте, проф, — повторил я, поворачиваясь к Касси с коварной улыбкой на губах. — Я прямо сейчас ее и потороплю.

Мы с Кассандрой приняли душ, оделись и собрали свои дорожные сумки за рекордно короткое время. Тем не менее, поскольку такси простояло в ожидании нас целых двадцать минут, нам пришлось дополнительно платить и за этот «простой», и за то, чтобы таксист как можно быстрее довез нас до аэропорта. Когда мы с Касси вышли из своих номеров и спустились в вестибюль, профессор немало удивился, увидев, что волосы у нас обоих мокрые, а из наших наспех собранных дорожных сумок торчит кое-как сложенная одежда.

— Вы проспали! — возмутился он. — Причем оба! Мне даже не верится! Хорошенькое дело!

— Да, неплохое… — с усмешкой пробормотал я, подходя к профессору.

— А у тебя еще и темные круги под глазами! — воскликнул Кастильо, приглядевшись ко мне. — И у тебя тоже, Кассандра? — спросил он, поворачиваясь к чуть смутившейся Касси. — Такое впечатление, что вы этой ночью совсем не спали. Можно поинтересоваться, чем вы, черт возьми, занима…

Запнувшись на полуслове, профессор ошеломленно посмотрел на нас: он, по-видимому, наконец догадался, в чем же заключалась причина нашего опоздания и столь измученного вида.

— А-а! Понятно… — пробормотал Кастильо, краснея. — Извините. Считайте, что я ничего не говорил.


Щурясь от ярких лучей солнца, светившего сквозь стекло подернутого ржавчиной иллюминатора прямо мне в лицо, я смотрел с высоты двух тысяч метров на огромную равнину, простиравшуюся аж до горизонта, который слабо прорисовывался сквозь пылевую завесу. Нигде не было видно не то что горы или холма, а даже небольшого пригорка. Хотя настоящая пустыня начиналась в нескольких сотнях километров к северу, высушенная ветрами долина, над которой летел наш самолет, производила такое впечатление тоскливой уединенности, какое трудно даже представить. Кроме редко стоящих акаций, чахлых кустиков и, насколько я мог разглядеть с высоты двух километров, длинных теней непонятно зачем забредших сюда людей, в долине ничего не было. Я прикоснулся к руке, лежавшей на подлокотнике ря-д0м с моей, и уже открыл рот, чтобы поделиться с обладательницей этой руки теми эмоциями, которые вызвал у меня простиравшийся далеко внизу невыносимо печальный пейзаж, однако заметил, что она дрыхнет без задних ног, и не решился лишать ее заслуженного отдыха.

Наш самолет — турбовинтовой двадцатиместник российского производства, принадлежащий компании «Мали Эр», — очень сильно гудел, а еще то и дело резко кренился на борт. Причиной этого, как нам сказал по громкоговорителю пилот, объяснявшийся с пассажирами на французском языке с очень сильным русским акцентом, являлись конвекционные потоки воздуха, которые в утреннее время образовывались над засушливой местностью — как раз такой, над какой мы в этот момент и пролетали.

Девятисоткилометровый перелет из Бамако в Томбукту должен был занять около трех часов, но на самом деле продлился более девяти часов — и все из-за не предусмотренных в расписании посадок, которые мы сделали в Сегу и Мопти, чтобы взять там на борт новых пассажиров. К счастью, я уже не первый раз путешествовал по африканскому континенту, а потому знал, что подобные безобразия, которые на Западе вызвали бы вполне обоснованное негодование, здесь воспринимались как нечто само собой разумеющееся, и совершенно спокойно отнесся к увеличению времени полета на шесть часов. Что касается профессора, то он сильно разнервничался, и оба раза, когда самолет делал непредвиденную промежуточную посадку, ходил к пилоту и на своем ломаном английском языке, перемешанном с испанскими ругательствами, обвинял его в низком профессионализме и возмущенно говорил, что тот перепутал самолет с пикапом, который подбирает всех, кто попадается по дороге.

Наконец — уже в пятом часу дня — мы приземлились в аэропорту Томбукту, чувствуя себя измученными от ерзанья на неудобных сиденьях и думая только о том, как бы поскорее добраться до гостиницы, чтобы принять там душ или ванну, а затем выпить литр-другой-третий холодного пива.

Гостиница «Азалаи», находившаяся буквально в нескольких шагах от окружавших Томбукту песчаных барханов, но располагавшая прохладными и уютными номерами с множеством комнатных растений, показалась нам настоящей Шангри-Лой посреди пустыни, а потому мы с большим трудом заставили себя отказаться от более длительного отдыха и уже через полчаса отправились по делам. Мы решили потратить остаток дня на решение проблем, которые требовали нашего внимания в первую очередь. Нам нужно было встать на учет в местном комиссариате, что в обязательном порядке делали все приехавшие в Мали иностранцы, а затем, как того требовали местные власти, нанять официального гида (правда, за определенную плату избавиться от этого гида не составляло особого труда). К тому же мы рассчитывали посмотреть на диковинную мечеть Джингеребер, которая находилась в южной части города.

Как только мы вышли из гостиницы, за нами тут же увязалась стайка детишек, которые то и дело дергали нас за одежду и кричали: «Каду!», «Каду!»

— Что эти чертенята кричат? Что это за «каду»? — спросила меня Кассандра, отгоняя самого маленького из ребятишек, норовившего залезть рукой в ее карман.

— «Каду» — это «подарок» по-французски, — пояснил я.

— Ага… Такое впечатление, что у всех детей Томбукту сегодня день рождения.

— Подождите секунду, — сказал профессор. — Я посмотрю, нет ли у меня монеток. Если есть, то дам им несколько, и тогда они, возможно, оставят нас в покое.

— Даже не вздумайте засунуть руку себе в карман, профессор, — поспешно вмешался я. — Если они увидят, что вы собираетесь им что-то дать, вам потом не отогнать их от себя и брандспойтом.

— Да, но… они такие грязные и оборванные, что мне не жалко дать им несколько франков.

— Вы тем самым, возможно, облегчите себе совесть, однако им самим никакой пользы не принесете. Своими подачками вы добьетесь только одного: родители этих ребятишек будут ежедневно посылать их попрошайничать, вместо того чтобы заставлять своих отпрысков ходить в школу. Если вы и впрямь хотите сделать для них что-нибудь полезное, то запишитесь в какую-нибудь неправительственную организацию, которая занимается оказанием помощи бедным.

— Черт возьми, Улисс, а не слишком ли цинично ты рассуждаешь?

— Дело в том, профессор, что я видел уже достаточно много африканских городов и селений, где подачки сострадательных туристов избаловали местных ребятишек и их родителей, и они превратились из скотоводов и ремесленников в профессиональных попрошаек.

— Ладно, хватит. Может, ты и прав, я об этом не подумал.

— Не переживайте. Давайте просто не обращать на них внимания — тогда им рано или поздно надоест за нами бегать и они оставят нас в покое.

Следовавшая за нами по пятам шумная орава детей и в самом деле постепенно растаяла, и мы смогли спокойно дойти до комиссариата. Встав там на учет и наняв гида, а затем избавившись от него, мы отправились в южную часть Томбукту, наслаждаясь непривычной для нас прогулкой по засыпанным песком улицам. Время в этом городе, похоже, давным-давно остановилось, и он выглядел почти точно так же, как и несколько веков назад. Стены домов, построенных из дерева, соломы и глины, образовывали улочки, которые под немыслимыми углами извивались то влево, то вправо, делая бессмысленными все карты и путеводители. Лишь только заметный издалека главный минарет мечети Джингеребер позволял нам хоть как-то ориентироваться в этом Хаосе, и после очередного поворота улицы мы увидели перед собой мечеть во всей ее красе.

Этот молитвенный дом — с опорными конструкциями из дерева и минаретами причудливой формы, из которых на разном расстоянии друг от друга торчали концы поперечных балок, — был построен из глины. Стены мечети, казалось, впитывали в себя лучи заходящего солнца, отчего их песочный цвет приобретал оранжевый оттенок.

— Какая красивая мечеть, — восхищенно сказала Кассандра, подняв руки и заложив их за голову.

— А можно в нее войти? — поинтересовался профессор, зачарованно глядя на мечеть. — Мне хотелось бы посмотреть, как она выглядит внутри.

— Думаю, никто не станет нам препятствовать, — ответил я. — Но сейчас, к сожалению, слишком поздно. Давайте уж лучше придем сюда завтра — если, конечно, у нас будет время.

— А знаете, ведь эта мечеть была построена по приказу чернокожего царя, который изображен на Каталанском атласе, — сказал профессор.

— Это тот, который нарисован рядом с изображением Томбукту и держит в руке маленькое солнце? — спросила Кассандра.

— Именно так. Ее строительство закончилось, если я не ошибаюсь, в 1325 году. С этой мечетью, кстати, связан один очень интересный факт… — начал рассказывать профессор, снова пытаясь быть в центре внимания. — Дело в том, что ее архитектором был выходец из Испании, а точнее, из Андалусии, и звали его Эс-Сахели.

— Еще один выходец из Испании? — недоверчиво спросил я. — Не кажется ли вам, что слишком уж много выходцев из Испании оставили здесь свой след, чтобы это было простой случайностью. Если мне не изменяет память, тут так или иначе «отметились» и семья Кати, которая стала самой влиятельной во всем государстве, и Джудар-паша, завоевавший Томбукту и вынудивший семью Кати из него уехать… А теперь еще выяснилось, что эту мечеть построил выходец из Андалусии Эс-Сахели.

— Не забудь и про нашего таинственного картографа, — напомнила Кассандра.

— Да, конечно, — кивнул я, подмигивая ей. — В общем, я думаю, что слишком уж много действующих лиц, чтобы мы рассматривали этот факт как случайность. — Я поднял глаза и посмотрел на солнце, уже почти спрятавшееся за одним из минаретов. — Хотелось бы мне знать, что заставило их всех преодолеть тысячи километров по одному из самых бесплодных регионов планеты, чтобы попасть в этот затерявшийся в пустыне городишко.


Поскольку никакого искусственного ночного освещения в Томбукту не было, мы решили вернуться в гостиницу еще до наступления темноты. Уже шагая прочь от мечети, мы услышали за своей спиной протяжный голос муэдзина, возвещающего о том, что для мусульман пришло время очередной молитвы.

Когда мы шли по городским улицам, постепенно погружающимся в темноту, нам навстречу попадались лишь отдельные прохожие, укутанные с головы до ног в синие, голубые или черные одежды. У некоторых из этих людей было закрыто даже лицо — кроме глаз, сердито взирающих на нас, как на незваных гостей (каковыми мы, в общем-то, и были). Наши голоса отдавались эхом в тихих улочках Томбукту, лишний раз напоминая нам о том, что мы, пребывая в той же самой стране, шагаем уже не по расположенному на берегу реки Нигер шумному африканскому городу, а по захолустному городишку, который находится посреди пустыни, окутанной недружелюбной тишиной и населенной туарегами.

— От одного только вида этих людей у меня мурашки по коже бегут, — прошептала Кассандра, крепко держась за мою руку.

— Насколько мне известно, их всегда побаивались даже живущие с ними по соседству народы, потому что туареги и поныне пользуются репутацией грабителей, работорговцев и безжалостных вояк.

— Большое спасибо, Улисс. Твои слова меня успокоили…

— Ты, Улисс, ври, да не завирайся, — ворчливо произнес профессор. — Не изображай их такими жуткими злодеями. Если хочешь, чтобы Кассандра чувствовала себя с тобой в безопасности, скажи ей что-нибудь ободряющее. Не надо ее стращать. И меня, кстати, тоже…

— А вы что, боитесь, проф?

— Тебя послушаешь — и в самом деле испугаешься.

— Да ладно, не переживайте. Честно говоря, я сталкивался с туарегами всего лишь один раз, когда проезжал по Африке несколько лет назад, но у меня сложилось впечатление, что в общем-то это довольно миролюбивые люди. Времена, когда туареги занимались разбоем, уже давно прошли, и сегодня они в большинстве своем живут тем, что разводят коз и занимаются торговлей: периодически организуют торговые караваны из одного конца пустыни в другой. И хотя отдельные разбойничьи шайки туарегов все еще бродят по Сахаре, в настоящее время главной отличительной чертой этого народа является его исключительное гостеприимство, а также свойственное всем кочевникам уважение к страннику… даже если этот странник одет в шорты.

— Слушай, а ты ведь уже больше часа не затрагивал эту тему, — с невозмутимым выражением на лице заметил профессор. — Я уже начал переживать, не случилось ли с тобой чего…

— Не переживайте, к этой теме я буду то и дело возвращаться еще года два.

— Улисс, хватит дурачиться, — вмешалась Кассандра, сжимая мне руку. — Давайте лучше поторопимся. Что-то мне захотелось побыстрее вернуться в гостиницу.

27

— Глядя на ваши довольные лица, я прихожу к выводу, что вы провели прошедшую ночь гораздо интереснее, чем я, — сказал профессор, встретившись со мной и Кассандрой на следующее утро за завтраком.

— Лично я готов в этом поклясться, — ответил я, весело подмигивая Кассандре и усаживаясь за стол, на котором передо мной стояла тарелка с двумя булочкам, а рядом с ней маленькая баночка с мармеладом.

— Да, было очень интересно, — поддакнула Кассандра. — Особенно в тот момент, когда ты начал храпеть, как самый настоящий медведь.

— Медведи не храпят, — ответил я. — А вот ты… — Я осекся, увидев предостерегающий взгляд Кассандры, и миролюбиво произнес: — В общем, во всем был виноват матрас. Или подушка.

Кассандра выставила в мою сторону нож, на лезвии которого лежал кусочек сливочного масла.

— Вот так-то лучше, приятель.

— Хм… забавно, — качая головой, сказал профессор. — А ведь прошел всего один день.

— Вас что-то забавляет, профессор? — спросила Касси, направляя свой нож в сторону профессора.

— Кого? Меня? — Кастильо поднял обе руки вверх. — Ни в коем случае. Мне никогда даже и в голову не пришло бы насмехаться над таким важным делом, как это…

— Уж лучше бы вы оставили этот язвительный тон, проф, — посоветовал я, с нарочитой опаской поглядывая на Касси. — Вам, видимо, невдомек, какой опасной может быть женщина, держащая на ноже кусочек масла…

Кассандра на несколько секунд замерла, а затем, бросив нож на стол, стремительно рванулась ко мне. В мгновение ока она обхватила руками мою шею и начала кусать мое ухо.

— Сейчас я тебе покажу! — приговаривала она в промежутке между укусами. — Ты у меня запомнишь это масло!


В девять часов утра, когда солнце начало припекать и стало очевидно, что день будет очень жарким, мы подошли к библиотеке Кати. Библиотека эта находилась в двухэтажном здании, выкрашенном в светло-землистый цвет и огороженном невысоким забором из белого камня. Калитка в заборе была открыта, а потому я сразу же прошел к деревянной входной двери и постучал в нее.

Дверь открыл темнолицый мужчина лет сорока. Он удивленно посмотрел на нас.

Ас-саламу алейкум, — произнес я традиционное для мусульманских стран приветствие.

Ва алейкум ас-саламу, —послышалось в ответ.

Do you speak English?[28] — спросил я по-английски, опасаясь, что разговаривать по-французски мне будет трудновато.

— Вы испанцы? — вопросом на вопрос ответил темнолицый мужчина.

Я несколько секунд ошеломленно молчал, потому что никак не ожидал встретить в этом городишке местного жителя, говорящего на испанском языке, причем с явным андалусским акцентом.

— Да, — наконец ответил я. — Точнее, мы двое испанцы, а она, — сказал я, положив руку на плечо Кассандры, — мексиканка.

— Очень приятно с вами познакомиться, сеньорита. — Мужчина галантно улыбнулся. — А зовут вас…

— Кассандра Брукс. Но вы можете звать меня Касси.

— А я — Даниэль Ибрагим ибн Ахмед аль-Кути, — представился мужчина. — Но вы можете называть меня… так, как сочтете нужным.

— Я — Улисс Видаль, — поспешно произнес я, как бы невзначай вставая между Кассандрой и этим темнолицым мужчиной. — А это — профессор Эдуардо Кастильо.

Темнолицый мужчина с трудом, как мне показалось, оторвал взгляд от глаз Касси и, на долю секунды нахмурившись, посмотрел на меня.

— Я рад с вами со всеми познакомиться, — сказал он, слегка наклоняя голову, а затем, показав рукой внутрь здания, добавил: — Позвольте мне предложить вам выпить чаю.

Мы прошли вслед за ним в просторное помещение, оформленное в бедуинском стиле: положенные друг на друга ковры покрывали весь пол, в центре помещения стоял круглый стол на удивительно низеньких ножках, а вокруг него лежали увесистые подушки.

— Располагайтесь поудобнее. — Мужчина жестом пригласил нас присесть. — Чувствуйте себя как дома.

— Спасибо, вы очень любезны, — поблагодарил я. — Мне еще никогда не доводилось бывать в такой гостеприимной библиотеке.

— По правде говоря, это не только библиотека, но еще и мое скромное жилище.

В этот момент в комнату вошла женщина, с головы до ног укутанная в черные одежды, оставлявшие открытыми только глаза, тоже черные. Даниэль, бросив на нее быстрый взгляд, что-то негромко сказал, и она тут же повернулась и ушла.

— А теперь расскажите мне, господа, почему вы решили оказать мне честь своим визитом? Вас прислал сюда университет Гранады, чтобы вы проверили состояние рукописей?

— Вовсе нет, — ответил профессор. — Видите ли, мы приехали сюда, потому что…

— …потому что мы работаем в Министерстве культуры Испании, — перебил я профессора. — Профессора Кастильо прислали сюда, чтобы он изучил кое-какие документы, а мы с сеньоритой Брукс — его помощники.

Даже не глядя на своих друзей, я был уверен, что их лица при этих словах вытянулись от удивления, а потому оставалось только надеяться, что они сумеют подыграть мне.

— Министерство… Понятно, — задумчиво произнес Даниэль, переводя взгляд с меня на профессора, а затем на Кассандру.

— То самое министерство, которое финансировало строительство здания библиотеки.

— Да, конечно, — кивнул Даниэль. — Мы все очень признательны вашему министерству за помощь. А особенно заместителю министра Рамосу Эспиносе. Без него, — сказал Даниэль, обводя рукой окружающий нас интерьер, — ничего этого не было бы. Помнится, у его супруги были проблемы с сердцем. Вы не знаете, она поправилась?

— Насколько мне известно, да, — ответил я, заметив при этом, как открылась дверь и снова появилась уже заходившая сюда раньше женщина. Она принесла дымящийся чайник и стаканы. — Я передам сеньору Эспиносе, что вы интересовались состоянием здоровья его супруги.

— Это очень любезно с вашей стороны, — Даниэль вежливо улыбнулся, — и я готов выполнить все, о чем вы меня попросите. — Все так же мило улыбаясь, он добавил: — Однако позвольте напомнить вам, что нынешний заместитель министра культуры вашей страны — женщина, причем незамужняя.

Удар был, конечно, неожиданным и сильным. В поисках самых знаменитых за всю историю человечества сокровищ мы забрались к черту на кулички, но теперь все наши усилия могли полететь коту под хвост — и все потому, что я возомнил себя великим хитрецом, способным с изящной легкостью водить за нос других людей.

Наступило напряженное молчание, которое ни я, ни мои спутники не решались нарушить. Было слышно лишь шуршание одежд женщины, наливавшей нам в стаканы чай с мятой.

— Вы, наверное, считаете, — наконец сказал, продолжая улыбаться, Даниэль, — что темнокожий человек, живущий посреди пустыни, должен обязательно быть идиотом?

Я украдкой посмотрел на своих друзей и по выражению их лиц понял, что они в данный момент думают обо мне. А еще я осознал, что нужно срочно как-то выпутываться из дурацкой ситуации, в которой мы оказались по моей вине.

— Я приношу вам свои самые искренние извинения, — сказал я, глядя прямо в глаза Даниэлю. — Я вовсе не хотел…

— Обманывать меня? — перебил хозяин дома.

— Это, конечно, непростительно, — согласился я, — но я все-таки прошу у вас извинения. У нас есть серьезная причина для того, чтобы оправдать наше желание ознакомиться с архивами, хранящимися в вашей библиотеке. Конечно, с моей стороны было ошибкой поступить подобным образом. Но это объясняется тем, что мне хотелось придать нашему визиту сюда некоторую официальность — в этом случае, как мне казалось, вы к нам лучше отнесетесь.

Даниэль взял стакан с дымящимся чаем и, отхлебнув из него, на несколько секунд задумался.

— Ну что ж, хорошо, — спокойно произнес он. — Считайте, что ваши извинения приняты.

Я почувствовал, как у Касси вырвался едва различимый вздох облегчения.

— Согласно обычаям гостеприимства моей страны, — продолжал Даниэль, — я предлагаю вам выпить вкусного чаю, который приготовила моя любимая жена…

— Спасибо, — обрадовался профессор. — Вы очень великодушный человек.

— Но как только вы закончите пить чай, — добавил Даниэль, гася свою любезную улыбку, — я попрошу вас уйти из этого дома и никогда сюда больше не приходить.

Мы все трое молчали, а Даниэль, откинувшись на лежавшие за его спиной две огромные твердые подушки, стал с невозмутимым видом допивать свой чай. Ситуация была одновременно и дурацкой, и в какой-то степени трагической, потому что доступ в архивы библиотеки Кати был ключевым моментом в наших планах, а теперь мы оказались в тупике, причем исключительно из-за допущенной мною несусветной глупости. Однако я приехал в Томбукту совсем не для того, чтобы от меня могли отделаться чаем с мятой…

— Мне понятен ваш гнев, — примирительным тоном сказал я, — и я еще раз прошу у вас извинения. Однако поймите, для нас очень важно взглянуть на архивы вашей библиотеки. В конце концов, это ведь публичная библиотека, не так ли?

— Да, именно так, однако это еще и мое жилище, и в названии этой библиотеки фигурирует моя фамилия, а точнее, название того рода, к которому я принадлежу. Поэтому библиотека является для меня даже больше чем просто домом, и здесь не рады тому, кто приходит с ложью на устах.

— Мы можем вам заплатить, — не придумав никаких других аргументов, предложил я и тут же пожалел об этом.

— Сначала вы мне лгали, а теперь начали оскорблять меня, — ответил, нахмурившись, Даниэль. — У вас есть еще какие-нибудь оскорбления в мой адрес?

— У нас вовсе не было намерения обидеть вас, — вмешалась, как обычно, очень даже кстати Касси. — Да, нами допущена глупейшая ошибка, но мы ведь принесли вам за нее свои извинения… И вы должны понять, что мы приехали сюда только для того, чтобы взглянуть на ваши архивы. — Кассандра умоляюще посмотрела на хозяина дома. — Вы окажете нам великую честь, если позволите это сделать.

Лицо Даниэля смягчилось — то ли из-за логичности рассуждений Касси, то ли из-за ее изумрудно-зеленых глаз, которые явно оказывали на него чарующее воздействие.

— Ну ладно… — помедлив, произнес он и пристально посмотрел на Кассандру. — Будем считать, что произошло недоразумение. Вы, по всей видимости, неплохие люди.

— В этом можете не сомневаться, — поспешила заверить его Касси, понимая, что этот человек находится под властью ее чар. — Мы будем вам очень благодарны, если вы найдете возможность нам помочь.

Даниэль с глуповатым видом улыбнулся, обнажив при этом парочку золотых зубов.

— Я выполню просьбу такой красивой женщины, как вы, — сказал он. — По правде говоря, я просто не могу вам отказать…

Кассандра бросила на него свой самый кокетливый взгляд, одним лишь морганием длинных ресниц уничтожая последнюю преграду между нами и этим человеком, который еще мгновение назад собирался выдворить нас из своего дома.

— …а потому объясните мне, — продолжал Даниэль, — что я мог бы для вас сделать, и я сделаю все, что в моих силах.


Пока я сидел и помалкивал, стараясь, чтобы Даниэль хотя 6ы на время забыл о моем существовании, профессор вкратце рассказал ему о том, что мы ищем, умолчав, естественно, о сокровищах тамплиеров и заявив, что в основе наших поисков лежит исключительно научный интерес. Кассандра, которая старалась использовать свое чарующее воздействие на Даниэля, разбавляла скучноватый рассказ профессора вопросами, обращенными к хозяину библиотеки. Затем Даниэль повел нас на второй этаж, где и находилась библиотека.

— А где вы научились так хорошо говорить по-испански? — спросила у него Кассандра.

— В Испании. Мои родители отправили меня туда учиться благодаря гранту, предоставленному моей семье фондом «Аль-Андалус» Гранады.

— Да, кстати, раз уж вы упомянули свою семью… Вы сказали нам, что эта библиотека принадлежит вашей семье, однако, насколько я поняла, ваша фамилия — не Кати.

— Да, моя фамилия — Кути, — с гордостью произнес Даниэль. — Именно так первоначально и звучало название нашего рода, однако в течение веков оно у многих из его ответвлений трансформировалось в Кати.

Касси не без некоторого восхищения посмотрела на Даниэля.

— Тогда получается, что вы — потомок того самого Али ибн Зияба аль-Кути, который несколько сот лет назад приехал сюда вместе со всей своей семьей?

— Вы не только красивая, но еще и сообразительная, — похвалил свою гостью Даниэль, еще больше очаровываясь Кассандрой. — А вы замужем?

Я заметил, как Касси, позабавленная таким неожиданным интересом к ней, покосилась на меня и ответила:

— В данный момент — нет. Но всякое может случиться.

— Да, это верно, — понимающе улыбнувшись, кивнул Даниэль. — Всякое может случиться…


Открыв тяжелую железную дверь, Даниэль завел нас в просторный зал, выкрашенный в лазурный цвет и занимавший весь второй этаж здания. Вдоль стен стояли десятки деревянных стеллажей, на которых лежали сотни свернутых в трубочку пергаментов и бесчисленное множество сложенных стопками папок с пожелтевшими от времени бумажными документами.

— Это и есть библиотека? — удивленно спросил я, будучи не в силах скрыть свое разочарование.

Даниэль повернулся ко мне, и я увидел, как в его глазах сверкнул гнев.

— А что вы ожидали здесь увидеть? Компьютеры и прочую оргтехнику?

— Конечно нет, — ответил я, чувствуя, что мне уже надоедает то и дело оправдываться перед этим типом. — Но здесь ведь тысячи пергаментов и бумаг. Нам, наверное, потребуются несколько лет, чтобы все это просмотреть.

— Ну, это зависит от того, насколько хорошо вы умеете читать на староарабском языке.

Профессор Кастильо оперся руками в стоявший посреди зала круглый стол.

— Насколько нам известно, — сказал он, — документ, который мы ищем, был написан либо на испанском, либо на португальском, либо на каталанском языке.

Даниэль аль-Кути ошеломленно посмотрел на нас.

— А я думал, — медленно произнес он, — вы знаете, что, хотя в этой библиотеке имеется множество документов, так или иначе связанных с вашим любимым Иберийским полуостровом, они, все без исключения, — как оригиналы, так и переводы — написаны на арабском языке.

Слова Даниэля подействовали так же, как если бы каждого из нас ни с того ни с сего ударили по голове деревянной колотушкой. Мы проехали едва ли не пол-Африки, гоняясь за маловероятным, а теперь это маловероятное вдруг превратилось в невозможное. Чувствуя, что у нас начинают подкашиваться колени, мы присели на стоявшие вокруг стола стулья, чтобы прийти в себя после такого немилосердного удара судьбы и попытаться найти какой-нибудь выход.

— Послушайте, — начал рассуждать профессор, — а ведь наш друг мог специально написать на арабском языке, чтобы еще больше запутать тех, кто попытался бы пойти по его следам.

Профессор посмотрел на Даниэля, а затем на нас с Кассандрой и, получив наше немое согласие, решил раскрыть кое-какие карты.

— Видите ли, мы разыскиваем документ, который, возможно, был зашифрован. Его написал некий человек, приехавший в Томбукту с Мальорки в середине четырнадцатого века. — Профессор вытащил из своей сумки несколько рисунков и ксерокопий, в том числе и ксерокопию Каталанского атласа, а затем начал раскладывать их на столе, словно бы желая подтвердить свои слова. — Нам неизвестно, как звали этого человека, однако мы подозреваем, что он говорил по-арабски и мог выдавать себя за араба, живущего в Испании.

Наблюдая за выражением лица Даниэля, я понял, что он догадался, что профессор о чем-то умалчивает, не желая раскрывать перед ним свои карты.

— Вы просите у меня помощи, но при этом сначала пытаетесь меня обмануть, а теперь хотите и вовсе что-то утаить. Не знаю, с какой целью вы сюда приехали, однако я уверен в том, что привела вас сюда далеко не одна лишь любовь к старинным документам. — Даниэль окинул нас троих суровым взглядом, а затем провел рукой по своей бритой голове. — В общем, или вы расскажете мне обо всем, или будем считать, что моя помощь на этом заканчивается. — Повернувшись к Кассандре, он добавил: — И даже вы не сможете на меня повлиять.

— Хорошо, — вмешался я, опасаясь, как бы мы сейчас окончательно не поссорились с хозяином библиотеки. — Мы подозреваем, что этот человек знал о местонахождении одной из древних христианских реликвий. По всей видимости, он потому и убежал в Африку, что не хотел, чтобы кто-то выведал у него эту тайну. А еще он написал в зашифрованном виде, каким образом можно найти эту реликвию. Документ, в котором он это написал, находится, как мы предполагаем, в этой библиотеке.

— А что это за реликвия?

— Вот этого мы не знаем, — соврал я.

Даниэль больше минуты сидел молча, о чем-то размышляя. Внимательно наблюдая за ним, я был почти уверен в том, что в следующее мгновение он решительно выставит нас за дверь.

— Мне жаль, что приходится вас разочаровывать, — наконец сказал хозяин дома, обводя нас всех троих взглядом, — но я собственноручно снял копии абсолютно со всех хранящихся здесь документов, и, если мне не изменяет память, ни в одном из них даже вскользь не упоминается о том, что вы мне сейчас рассказали.

Как бы горько нам ни было, приходилось признать, что наш последний шанс развеялся, как дым. Мы с унылым видом поднялись из-за стола, утратив всякий интерес к пергаментам и бумажным документам, находящимся в этой библиотеке. Все это стало для нас абсолютно бесполезным. Пожав руку Даниэлю, мы поблагодарили его за чай и за потраченное на нас время. Однако когда мы уже начали собирать в кучу разложенные профессором на столе ксерокопии, Даниэль совершенно случайно бросил взгляд на один из рисунков.

— Подождите, — задумчиво произнес он. — Вот это я уже где-то видел.

— Что вы сказали? — оживился профессор Кастильо. Даниэль показал пальцем на знакомый ему рисунок и повторил:

— Вот это я уже где-то видел.

Я и мои друзья ошеломленно уставились на этот рисунок.

— А где вы его видели? — поинтересовался я. — Здесь, в Мали?

— Да, — уверенно ответил Даниэль. — В одной деревне, которая находится ниже по реке. Я ездил туда несколько месяцев назад, пытался найти там старинные пергаменты. Точно такое же изображение я видел на украшенном резьбой куске древесины у тамошнего старого ремесленника. Он использовал его как образец для своих поделок. Если я не ошибаюсь, он говорил, что данное изображение символизирует негров и туарегов, живущих в Мали и вместе передвигающихся верхом на скакуне ислама. — Даниэль задумчиво почесал подбородок. — Признаться, это изображение привлекло меня своей оригинальностью. Оно представляет собой удачную метафору, посвященную единству нашей страны, хотя до той своей поездки я с этим изображением никогда не сталкивался.

Я словно сквозь сон слышал голос Даниэля, потому что почти все мое мировосприятие сосредоточилось сейчас на изображении двух всадников, едущих на одной лошади. Именно это изображение было на старинной печати, найденной мною и Касси на коралловом рифе, и именно оно несколько сотен лет назад являлось символом рыцарей-тамплиеров.

28

Менее чем через шесть часов после того, как мы пили чай в библиотеке Кати, а точнее, Кути, мы уже плыли вниз по течению неторопливой реки Нигер, направляясь в рыбацкую деревню, о которой нам было известно только одно — то, что она называлась Батанга. Благодаря бескорыстной помощи Даниэля нам удалось очень быстро подыскать рыбацкую лодку-плоскодонку и договориться с ее хозяином, чтобы он отвез нас в эту деревню, находившуюся в двух неполных днях пути, причем за очень маленькую плату. Лодка, в которой мы разместились между перевозимыми на ней товарами и провизией, напоминала индейскую пирогу с балансирами и, несмотря на свою двенадцатиметровую длину, была такой узкой, что два человека не смогли бы усесться в ней боком друг к другу. Экипаж лодки состоял из ее хозяина, который, устроившись на корме, управлял шумным подвесным мотором, и помощника-матроса-повара, сидевшего на носу лодки и высматривающего, нет ли впереди мелей или других неприятных сюрпризов.

Мы втроем устроились в средней части лодки между мешками с рисом, горками ананасов и огромными связками бананов, привезенными из Кот-д’Ивуара. Хозяин лодки, как мы потом узнали, собирался продать все это в Буреме — поселке, расположенном чуть ниже по течению, чем Батанга. Эта хрупкая лодка была явно перегружена, и мы, зная, что в мутных водах широкого, но неглубокого Нигера полно гиппопотамов и крокодилов, с опаской поглядывали на то мизерное расстояние, которое отделяло края ее бортов от поверхности воды.

Мы рассчитывали прибыть в пункт назначения на следующий день, где-то после полудня, а затем разыскать там ремесленника, о котором говорил Даниэль. Когда мы ходили с Даниэлем по пристани в Кориумэ, ближайшем от Томбукту поселке, расположенном на берегу Нигера, и подыскивали лодку, он рассказал нам, что в очень многих населенных пунктах Мали до сих пор хранятся сотни древних пергаментов, тщательно сберегаемых потомками клана Кати. В течение нескольких столетий представители этой известной семьи постепенно покидали Томбукту и оседали в различных поселках и деревнях близлежащих регионов Африки, увозя с собой частичку фондов знаменитой библиотеки, чтобы уберечь ценные рукописи от загребущих рук арабских, африканских и французских завоевателей.

— Даже не верится! — воскликнула Касси, стараясь перекричать шум мотора. — Если бы месяц назад мне кто-нибудь сказал, что я буду плыть по африканской реке на деревянной лодке, сидя на мешке с рисом, я ответила бы этому человеку, что он сумасшедший!

— Ты жалеешь о том, что приехала сюда? — спросил я, тоже стараясь говорить погромче.

— Вовсе нет! Последние несколько дней были самыми интересными в моей жизни! Я еще никогда не испытывала таких острых ощущений!

— Вот и прекрасно! Позволь тебя заверить, что здесь, в Мали, острых ощущений у тебя будет хоть отбавляй!


Незадолго до захода солнца хозяин лодки направил ее к северному берегу реки и, причалив, жестами показал нам — он ни слова не говорил по-французски, — чтобы мы помогли его матросу перегрузить на берег часть перевозимого продовольствия. После этого нам нужно было подготовиться к ночлегу и установить рассчитанный на пятерых человек шатер типа берберского, о котором пол устилался несколькими циновками. Мы охотно взялись за эту работу, и благодаря нашим усилиям шатер был поставлен в два раза быстрее, чем если бы этим занимался только один человек. В результате у матроса высвободилось время для рыбалки, и он, закинув удочки, через некоторое время вытащил из реки парочку окуней. Мы поджарили рыбу на рашпере и поужинали, запивая ее почти холодным пивом, которое везли с собой, предусмотрительно обложив льдом.

Хозяин лодки во время путешествия по реке вел себя очень сдержанно, и я удивился, когда он, оказавшись на берегу, вдруг начал что-то тараторить на своем языке, а затем, пренебрегая канонами ислама, от души приложился к нашим запасам пива. Он объяснил нам — не столько словами, сколько жестами, — что его зовут Мухаммед, что живет он торговлей и рыбной ловлей и что эта лодка является для него не только средством передвижения, но еще и домом. По окончании ужина, сидя вчетвером вокруг костра в ожидании, когда закипит вода в подвешенном над огнем чайнике, мы поинтересовались, а что за человек его помощник. Хозяин лодки равнодушно пожал плечами и ответил, что его помощника тоже зовут Мухаммед.

— Он — ваш сын? — с помощью мимики и жестов спросила Касси.

Мухаммед, которого, по-видимому, очень возмутил ее вроде бы невинный вопрос, демонстративно плюнул на землю и с презрением посмотрел на своего тезку, который в этот момент старательно собирал наши пластиковые тарелки, чтобы затем помыть их в реке.

Эмбех бозо! — с высокомерным видом воскликнул хозяин лодки, показывая пальцем на себя. Затем, махнув рукой в сторону помощника, он, скривившись, добавил: — Белла. — После этого он опять плюнул на землю, а затем свел вместе свои запястья так, как будто бы они были связаны.

— Что хочет сказать нам этот человек? Может, его друг — преступник? — спросила Кассандра.

Взглянув на освещенное пламенем костра лицо Касси, я грустно улыбнулся.

— «Друг» в данном случае не совсем подходящее слово.

— Наш тщеславный товарищ по ужину хочет сказать, что он и его помощник принадлежат к разным народностям, — с готовностью объяснил профессор Кастильо. — Хозяин лодки принадлежит к народности бозо, которая занимается главным образом торговлей и рыбной ловлей, а наш молчаливый матрос — представитель народности белла, выходцы которой, насколько я помню из путеводителя, традиционно являются в этой части Африки рабами других народностей, чаще всего туарегов. — Увидев, что Касси удивленно подняла брови, профессор добавил: — Пока вы в лодке любезничали друг с другом, я читал путеводитель по Мали. Иначе зачем было брать его с собой?

— У туарегов были рабы? — ошеломленная этой новостью, пролепетала Кассандра.

Профессор с горечью посмотрел на нее.

— Дорогая моя, рабы у них не «были» — они у них есть.

— Разве такое возможно? — горячо воскликнула Кассандра, с недоверием глядя на профессора. — Рабство отменили больше ста лет назад!

— Касси, профессор, к сожалению, прав, — вмешался я. — Во многих регионах Африки до сих пор существует рабство, причем в самой гнусной форме. И здесь, в Мали, и в таких странах, как Сомали и Судан, целые деревни периодически подвергаются нападению вооруженных банд, которые насильно уводят женщин и детей, а затем продают их, как обычную скотину.

У Кассандры от изумления округлились глаза.

— А почему никто не пытается этому помешать? — возмущенно вскрикнула она, всплеснув руками. — Куда смотрят ООН, ЮНИСЕФ и различные всемирные организации, которые борются за права человека? Неужели я — единственный человек в мире, которому все это кажется чудовищным?

— Конечно нет, Касси. Однако Африка — это континент, до которого никому нет дела. Африка на географической карте подобна черной дыре. Мы знаем, что здесь есть носороги и гориллы, которые находятся под угрозой вымирания, и хотим им помочь. Однако в то же время мы стараемся закрывать глаза на такие вещи, которые в другой части мира вызвали бы бурю протеста. А ведь здесь буквально каждый день происходят жуткие драмы, и главные жертвы в них — люди.

— Я даже представить себе не могла, что в наши дни может быть такое… — удрученно прошептала Касси.

— Я понимаю тебя, — сказал я, — но, к сожалению, все это — правда жизни.

Кассандра посмотрела на матроса, представителя угнетенной народности белла, мывшего в этот момент посуду в реке.

— Значит, ты думаешь, что он…

— Вероятно, да.

— Но ведь он мог 6ы убежать. Почему он этого не делает?

— Наверное, ему просто некуда бежать, — предположил я, пожимая плечами. — Вполне возможно, что такая вот судьба — это самое лучшее из того, что ждет его в жизни.

Касси обожгла меня гневным взглядом.

— Быть рабом — это самое лучшее из того, что может ждать его в жизни?! Да разве ж это жизнь? Без какой-либо надежды на счастье!

— Надежды на счастье? — спокойно повторил я. — Дорогая моя, позволь тебе напомнить, что мы находимся не где-нибудь, а в Африке. Здесь надежда на счастье заключается в надежде на то, что на ужин будет что поесть.

— По-моему, ты высказываешься слишком цинично.

— Это не цинизм. К тому же цинизмом в Африке никого не удивишь.

После такой, не очень-то приятной, беседы у нас пропала охота о чем-либо говорить, и мы, намазавшись средством от москитов, улеглись спать на потрепанные циновки. Костер тушить не стали — он должен был отпугивать многочисленных гиен, бродивших где-то неподалеку и издававших противные звуки, чем-то похожие на визгливый смех.

Касси — то ли от непривычки спать на циновках в шатре, то ли от переживаний, вызванных нашим разговором об Африке, — прижалась ко мне, как прижимается маленькая девочка к своему плюшевому медвежонку. Ее прикосновение и легкое дыхание вызвали у меня прилив нежности, и я осознал, что люблю эту женщину так сильно, как еще никогда никого не любил.


Инисох гохма! Инисох гохма!

Я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо и кричал мне прямо в ухо эти непонятные слова.

Открыв глаза, я увидел перед собой на темном фоне неба два ряда желтоватых зубов и выпученные глаза. Это был хозяин лодки — Мухаммед.

— Что… что случилось? — сонно спросил я.

Инисох гохма! —повторил Мухаммед.

— Послушай, друг, — сказал я, оправившись от охватившего меня недоумения, — я не понимаю, что ты там орешь, и поэтому тебе лучше нарисовать на песке…

— Наверное, он хочет сказать тебе «Доброе утро!» или что-нибудь в этом роде, — раздался рядом со мной голос Кассандры.

— Какое еще доброе утро? Смотри, еще совсем темно!

— Ну, тогда тебе нужно побыстрее сообщить ему об этом, потому что его помощник уже начал вытаскивать из земли колышки, которыми крепится этот шатер, — вмешался уже проснувшийся профессор Кастильо.

Нам ничего не оставалось делать, как быстренько подняться, собрать свой скромный багаж и помочь свернуть наш незатейливый лагерь. Через полчаса, освещенные первыми лучами выглянувшего из-за горизонта солнца, мы снова плыли вниз по реке. Наблюдая, как далеко впереди выползает на небо гигантский оранжевый диск, я почему-то подумал о том, что солнце притягивает нас и именно к нему мы плывем по спокойным водам Нигера.

Теперь наш путь пролегал мимо пустынных берегов, на которых лишь изредка удавалось увидеть среди прибрежной растительности какую-нибудь убогую хижину. В этих местах почти не было живности, и мы только один раз вспугнули стаю водоплавающих птиц, которые, увидев нас, стали изо всех сил махать крыльями и стремительно поднялись в воздух. Несмотря на опасную .неустойчивость нашей лодки, меня вдруг охватило чувство умиротворенности, какого я не испытывал уже очень и очень давно. Возможно, это было вызвано монотонным пейзажем и равномерным покачиванием лодки на слабых волнах реки. И хотя мне хотелось есть и спать — да и сидеть в этой лодке было не очень-то удобно, — все негативные ощущения отошли куда-то на задний план, вытесненные приятным до блаженства спокойствием, охватившим мою душу.

В течение нескольких часов мы довольно быстро продвигались вниз по реке, пока хозяин лодки вдруг не решил причалить к берегу. Чтобы объяснить свои действия, он несколько раз шлепнул себя ладонью по животу, показывая тем самым, что настало время перекусить. Он подвел лодку к берегу в том месте, где не было тростника, а затем, сделав несколько знаков, велел нам сидеть здесь и ждать его, а сам куда-то ушел. Сначала мы втроем бродили по берегу, чтобы размять затекшие ноги, а потом, изнывая от жары и видя, что Мухаммед все никак не возвращается, я предложил Кассандре искупаться в реке, соблазнительно поблескивающей своей прохладной водой. Не снимая одежды, которой подобная «стирка» отнюдь бы не помешала, и оставив на берегу лишь то, что могло пострадать от воды, мы с Касси наперегонки бросились к реке, шумно подзадоривая друг друга.

Кассандра, пропустив меня чуть-чуть вперед, вдруг сильно толкнула меня в спину. Я, потеряв от неожиданности равновесие, упал, а она, то и дело оборачиваясь и осыпая меня насмешками, первой подбежала к воде. Касси уже зашла в воду по пояс, Как вдруг неизвестно откуда появившийся Мухаммед — не хозяин лодки, а матрос — бросился к ней и, схватив ее за руку, с такой силой потянул назад, что она, судя по выражению ее лица, не на шутку перепугалась. Однако уже в следующее мгновение Касси охватила настоящая паника, ибо, посмотрев в ту сторону, куда ей показывал рукой Мухаммед, она увидела огромное бревно, которое плыло почему-то не по течению, а прямехонько к тому месту, где находилась она.

— Касси! — испуганно крикнул я. — Немедленно выйди из воды! Это крокодил!

Кассандра, которая уже поняла, что к чему, начала медленно отступать к берегу, не сводя глаз с огромной рептилии. Заметив, что крокодил не только не снижает скорости, а наоборот, плывет все быстрее и быстрее, она резко повернулась и вместе с Мухаммедом побежала к берегу так быстро, как только могла.

Если бы у меня в руке был секундомер, я, безусловно, смог бы зафиксировать новый мировой рекорд в беге по колено в воде, потому что Касси преодолела отделявшее ее от берега расстояние просто с фантастической скоростью. Уже выскочив на берег, она молнией пронеслась мимо профессора, сидевшего на большом камне метрах в десяти от кромки воды и с живым интересом наблюдавшего за трагикомической сценой, свидетелем которой ему довелось стать.


Хозяин лодки вернулся примерно через час. Он шел медленно, явно довольный собой, и, увидев нас, даже не потрудился дать какие-либо объяснения относительно своего долгого отсутствия. Однако, судя по выразительным взглядам, которые бросал на нас спаситель Касси, я понял, что посещение деревни, находившейся в нескольких сотнях метров отсюда, было вызвано исключительно похотью. За время отсутствия хозяина мы успели приготовить завтрак, состоявший из риса, бананов и ананаса. Быстро поев, мы снова отправились вниз по реке, к деревне Батанга, которая теперь находилась от нас всего лишь в нескольких часах пути. Именно там мы надеялись наконец-то разыскать нечто такое, что наверняка должно было привести нас к исчезнувшим сокровищам тамплиеров.

29

Уже ближе к вечеру мы попрощались на убогой пристани деревни Батанга с обоими Мухаммедами — компанией «M & M», как мы стали называть их в шутку между собой. Мы крепко пожали мужчинам руки, а они что-то сказали нам на прощание на своем непонятном для нас языке — скорее всего, пожелали счастливого пути. Кассандра, прощаясь с ними, в знак благодарности громко чмокнула Мухаммеда из народности белла в щеку, отчего тот радостно улыбнулся, а его хозяин завистливо нахмурился.

Мы еще на пристани в Кориумэ при посредничестве Даниэля договорились с ними, что если нам не удастся найти для себя какой-нибудь другой способ вернуться из этого захолустья в цивилизованный мир, то они, примерно через неделю возвращаясь из города Гао и вновь проплывая мимо этой деревни, возьмут нас к себе на лодку и доставят в Томбукту.

Мы долго махали им вслед рукой, и, когда лодка исчезла из виду, вдруг в полной мере осознали, что находимся в такой глуши, в какую еще никогда не забирались. К тому же у нас не было ни воды, ни еды, а на местном языке мы знали только одну фразу — «Добрый день!». Что касается срока действия наших временных виз, то он уже подходил к концу.

Размышляя об этом, а также о том, что как бы ни было плохо, всегда может быть еще хуже, я повернулся и посмотрел на деревню, возле которой мы высадились. Эта «деревня» — так ее, во всяком случае, называл Даниэль — представляла собой лишь несколько глинобитных домов в тени немногочисленных акаций, стоявших как бы каждый сам по себе.

— Ну что ж, — сказал я, пытаясь отыскать в данной ситуации хоть какие-то положительные моменты, — здесь нам, по крайней мере, будет нетрудно отыскать того ремесленника…

Едва я произнес эти слова, как из-за ближайшего к берегу дома стремительно выскочила стайка ребятишек. Увидев нас, дети остановились как вкопанные: наверное, им еще не доводилось видеть светлолицых людей в грязной одежде, которые, словно вынырнувшие из глубины Нигера призраки, появились откуда ни возьмись вместе со своими дорожными сумками возле их деревни. Дети смотрели на нас несколько секунд широко открытыми от удивления глазами, а затем, дружно завопив, бросились врассыпную по своим домам, как будто только что увидели самого черта.

А может, орали они вовсе не от страха?..


Мы подошли к небольшой площадке, вокруг которой располагалось большинство из имевшихся в этой деревне домов, надеясь, что при нашем появлении откроется какая-нибудь из деревянных дверей и кто-нибудь выйдет нам навстречу. Однако деревня словно вымерла, хотя мы и были уверены, что за нами тайком следят через щелочки десятки глаз.

— Ну и что нам теперь делать? — спросил профессор.

— Сейчас мы подойдем к какому-нибудь из этих домов и постучим в дверь, — ответил я.

Однако не успел я направиться в сторону ближайшего дома, как Кассандра вдруг схватила меня за руку.

— Нет! Мы поступим следующим образом: сядем под одной из акаций и будем ждать, пока они сами не сделают первый шаг, — сказала она. — Жителей деревни, по всей видимости, испугал наш неожиданный приезд, а потому нам необходимо продемонстрировать свои миролюбивые намерения, чтобы они поняли, что им не следует нас бояться. Вы же знаете старый психологический прием: «Пусть они подойдут первыми».

И в самом деле — стоило нам усесться под одним из деревьев, как через некоторое время любопытство местных жителей пересилило их боязнь, и сначала дети, а затем и взрослые стали осторожно приближаться к нам. Их, вероятно, сильно заинтриговало появление в их деревне, затерянной среди пустыни, трех неопрятных светлокожих людей, расположившихся в тени акации. Дети начали усаживаться группками неподалеку от нас, хихикая каким-то своим шуточкам и время от времени косясь на нас, неведомых пришельцев, а мужчины и женщины как бы невзначай подходили все ближе и ближе, стараясь при этом не показывать, что они, как и их дети, едва не лопаются от любопытства. Наконец седовласый и необычайно морщинистый старик, одетый в разноцветный балахон, прошел через обступившую нас группу людей и, подойдя к нам, с достойным видом обратился с какими-то, по всей видимости, приветственными словами. Поскольку наши знания местного языка были, мягко говоря, ограниченными, мы ответили ему лишь легким поклоном и крепким рукопожатием. Старик, который как мы поняли, был старостой деревни, расплылся в беззубой улыбке и, показав на нас пальцем, с почтительным видом спросил:

Ибех бох минг?

Мы втроем переглянулись, не имея ни малейшего понятия, о чем же он нас спрашивает.

Ибех бох минг? — снова спросил старик, а затем, показав пальцем на самого себя, сказал: — Энбех бох Мали. Ибех бох минг?

— Мне кажется… — пробормотал профессор, — мне кажется, он спрашивает нас, откуда мы приехали. — Сделав шаг вперед и обведя нас троих жестом, профессор громко произнес: — Испания. Энбех бох Испания.

Исбанья! — восторженно воскликнул старик, словно это слово было ему знакомо.

— Ну да, — подтвердил профессор, энергично кивая. — Исбанья. Почему бы нет.

Эн тох гох Модибо, — четко произнес старик и снова показал пальцем на себя, явно радуясь тому, что ему хоть как-то удается объясняться с чужестранцами. — И тох гох?

Похоже, что он назвал нам свое имя, — сказала Касси, — а затем спросил, как зовут нас.

Профессор, кивнув Кассандре в знак согласия, прижал ладонь к своей груди и представился:

— Эдуардо.

Затем он показал на Кассандру и меня и назвал наши имена:

— Кассандра. Улисс.

Модибо, нахмурив брови, попытался повторить и запомнить то, что он только что услышал:

— Дуадо… Гаандра… Юлисе…

Нам не оставалось ничего другого, как возгласами выразить свой восторг по поводу его лингвистического таланта, а затем нас всей деревней повели к огромной хижине с крышей из пальмовых листьев, но без стен, которая, по-видимому, служила для проведения общих собраний. Там, словно по мановению волшебной палочки, появились большие глиняные чаши с ананасами, бананами, блюдами из рыбы, пшеном, смешанным с арахисовым маслом, рисом, и мы, вдруг почувствовав сильный голод, стали поглощать все это под радостными взглядами окружавшей нас толпы.

Я и Кассандра уписывали еду за обе щеки, не разговаривая, и лишь профессор, усилием воли заставив себя оторваться на секунду от трапезы, сказал:

— Похоже, что с едой у нас здесь проблем не будет. Кассандра покосилась на профессора:

— Я даже представить не могла, что на свете бывают такие гостеприимные люди.

— Мне жаль, что приходится об этом говорить, — вмешался я, кивнув в сторону стоявших вокруг нас людей, — однако вы должны осознавать, что, возможно, мы втроем поедаем сейчас ужин всей этой честной компании.

— Вот черт! — воскликнула Кассандра. — Ты, пожалуй, прав. Давайте лучше вежливо им объясним, что нам не хочется есть или что мы уже насытились из своих запасов.

— Ни в коем случае! Это было бы для них унизительным оскорблением. Они подумали бы, что ты считаешь, что их еда для тебя недостаточно хороша.

— Как же нам тогда следует поступить?

Облизнув губы и посмотрев на жителей деревни, я слегка наклонил голову в знак того, что выражаю им признательность, и тихо сказал своим друзьям:

— Молча кушать и улыбаться.


Чувствуя легкие угрызения совести, а вместе с ними и приятную тяжесть в желудке, мы жестами поблагодарили жителей деревни за устроенный для нас пир и, пожимая им руки, широко улыбались. Опустошенные нами глиняные чаши исчезли так же быстро, как и появились, и нас пригласили присесть на узкие деревянные скамейки, стоявшие в самом центре хижины.

Солнце уже стало клониться к закату, тени на сухой земле начали быстро расти, а подувший откуда-то с юга легкий ветерок принес своеобразный запах реки, к которому мы за последние дни уже успели привыкнуть. Модибо принялся выстраивать жителей деревни в очередь: тех, кто постарше, — впереди, а тех, кто помоложе, — сзади. Вскоре образовалась длинная вереница, во главе которой встал сам староста. Со стороны казалось, что они почему-то решили, что нас прислал Санта Клаус, и выстроились в очередь за подарками.

Мы с изумлением наблюдали за этой сценой, ожидая, что же будет дальше. Однако ничего особенного не произошло. Жители деревни, стоя в очереди и переминаясь с ноги на ногу, молча стояли перед нами. Мы выжидающе смотрели на них, а они — на нас.

Наконец профессор, уже заработавший себе репутацию внештатного переводчика нашей группы, решил попытаться разузнать, что же все это означает.

— Ну так что? — сказал он, обращаясь к стоявшему во главе очереди Модибо.

Староста тут же сделал шаг вперед и, несколько раз проведя рукой по своему животу, произнес длинный и эмоциональный монолог, из которого мы, естественно, не поняли ни единого слова. Закончив, Модибо уперся ладонями в свои колени и, присев на скамью напротив нас, застыл в ожидании.

— Ну и ну! — вдруг воскликнула Кассандра. — Я, кажется, поняла! Они приняли нас за врачей. — Показав рукой на выстроившуюся перед нами очередь, она добавила: — И все эти люди ожидают от нас медицинской помощи.


Поначалу мы попытались, как могли, объяснить жителям деревни, что мы вовсе не являемся представителями организации «Врачи без границ» и что у нас нет для них никаких лекарств. Однако, увидев разочарование, появившееся в их глазах, мы решили все-таки использовать свои мизерные знания в области медицины, чтобы попробовать хоть чем-то им помочь. В течение более двух часов жители деревни — все без исключения — поочередно рассказывали нам на своем тарабарском языке, причем очень подробно, о всевозможных болезнях и недомоганиях, мучающих их. Мы выдали почти всем им по паре таблеток парацетамола, а некоторым — антибиотики и антигистаминные мази. Нам было, конечно же, понятно, что мы поступаем не очень-то хорошо, однако эти люди встретили нас настолько радушно, что мы не нашли в себе сил ответить им, пусть даже и вполне обоснованно, отказом. Вот мы и старались, как могли. Судя по симптомам, которые наблюдались почти у всех наших «пациентов», они страдали от малярии, а потому те таблетки, которые мы им дали, все равно не смогли бы принести им какую-либо пользу.

Уже стало совсем темно, когда Модибо отвел нас, утомленных своими «врачебными» усилиями, в один из глинобитных домов, который, по всей видимости, был подготовлен специально для того, чтобы мы смогли переночевать не под открытым небом. В этой хижине имелись три постели с соломенными матрасами, на которые мы тут же установили свои москитные сетки и завалились спать, даже не подумав о блохах, клопах и других кровососущих насекомых, обычно встречающихся в такого рода жилищах.

Бросив взгляд на ползущего по потолку хижины громадного мохнатого тарантула, я закрыл глаза и уже почти заснул, когда до меня вдруг донесся голос Кассандры:

— А вам не приходило в голову, что мы так увлеклись, изображая из себя врачей, что даже не удосужились спросить, нет ли среди наших «пациентов» того ремесленника, которого мы ищем?


Первым, кого я увидел, открыв утром глаза, был тарантул, который решил поменять место своего пребывания и сидел теперь не на потолке, а на внутренней части моей москитной сетки. Я с трудом представлял, как он сумел сюда забраться, но теперь это гнусное паукообразное находилось менее чем в полуметре от моего лица, а потому думать о его перемещениях было некогда. С замиранием сердца (есть у меня такая слабость — патологическая неприязнь к паукам) я выбрался из своей постели, надеясь, что эта тварь не примет меня за огромную бабочку, попавшую к ней в паутину, и не вонзит в меня свои жуткие хелицеры, которые у нее наверняка имелись. От моих движений проснулись Кассандра и профессор. После того как я показал им своего ночного «гостя», они тут же устроили тщательный осмотр всех своих вещей, который не оказался безрезультатным: Кассандра обнаружила у себя в ботинке маленькую блестящую змею черного цвета.

— Она ядовитая? — спросила Касси, не на шутку испугавшись.

Профессор пожал плечами.

— Понятия не имею, дорогая моя. Как бы там ни было, она очень маленькая.

Змея, заметив, что ее обнаружили, проворно выползла из ботинка и, сопровождаемая взглядом трех пар человеческих глаз, быстро исчезла, выбравшись наружу через дырку в стене.

— Вполне возможно, что я ошибаюсь, — сказал я, — но, кажется, это был детеныш африканской кобры. Мне доводилось видеть взрослых особей, и он очень на них похож.

— Не знаю, какие у вас планы, — угрюмо произнес профессор, внимательно рассматривая на своих руках красные точки, появившиеся прошедшей ночью, — а лично я, будучи не в восторге от змей, блох и опасности заболеть малярией, склонен к тому, чтобы разыскать нужного нам ремесленника прямо сей час. — Он перевел взгляд на нас с Касси и добавил: — Будет лучше, если мы уберемся отсюда на первой же попутной лодке.

— И я такого же мнения, — кивнула Кассандра. — Я не очень-то обрадовалась, когда обнаружила в своем ботинке змею.

— Итак, решено, — твердо произнес я. — Мы находим того типа, узнаем у него, что послужило образцом для его творений, а затем возвращаемся в Томбукту, в уютную гостиницу на краю пустыни.

Говоря все это, я не мог даже представить, насколько далекими окажутся мои слова от того, что ожидало нас в ближайшие дни.


Выйдя из хижины, мы увидели Модибо, который повел нас в уже знакомую хижину без стен, где нас ждал обильный завтрак. Мы отведали всего, что так щедро было для нас приготовлено, а затем попытались объяснить нашему гостеприимному хозяину, с какой целью мы приехали в его деревню.

Мы использовали и мимику, и жесты, и даже рисунки на песке, стараясь изобразить работающего ремесленника, однако все наши усилия сводились на нет непреодолимым языковым барьером. И тут Кассандра вспомнила о нашем разговоре с Даниэлем в библиотеке в Томбукту.

— Профессор, у вас есть с собой рисунок, изображающий двух всадников на одной лошади?

— Конечно! — воскликнул Кастильо, сразу же догадавшись, что имела в виду Касси. — И как я об этом раньше не подумал?

Он быстро поднялся с циновки и, сбегав в нашу хижину, вернулся оттуда со своей дорожной сумкой. Достав из нее нужный рисунок, профессор протянул его Модибо, а тот, взяв листок бумаги, стал внимательно рассматривать изображенных на нем лошадь и двух всадников. Наконец лицо старика оживилось, и он, энергично кивая, знаками дал нам понять, что догадался, о чем мы его просим. Поднявшись со скамьи, Модибо — опять-таки жестами — пригласил нас следовать за ним.

Мы воспрянули духом, потому что наши поиски, похоже, уже близились к своему завершению. Следуя за стариком, мы отошли на несколько сотен метров от деревни и вскоре оказались перед глинобитным домом, рядом с которым валялись куски обтесанной древесины, деревянные маски и причудливые фигурки. Тут, по всей видимости, и жил наш таинственный ремесленник.

Модибо вежливо постучал в дверь, а затем, отступив на шаг, стал ждать, когда выйдет хозяин дома.

Примерно через минуту на пороге появился щуплый пожилой человечек с совершенно седой головой. Щурясь от яркого дневного света, непривычного после сумрака его хижины, он обменялся с Модибо довольно длинным приветствием, а затем подошел к нам, улыбаясь своей широкой, от уха до уха, беззубой улыбкой.

Модибо, поочередно показал пальцем на каждого из нас и назвал ему наши имена — на этот раз в его фонетической интерпретации они были еще менее похожими на оригинал, чем вчера. Ремесленник пригласил нас троих и старосту деревни присесть на небольшие табуреты, стоявшие в тени его дома. К счастью, этот ремесленник — его звали Диам Тенде — работал когда-то в молодости в Бамако, а потому немного говорил по-французски, так что объясняться с ним нам было намного легче, чем с другими местными жителями, и мы надеялись очень быстро растолковать ему, что нам от него нужно.

Затеяв с «мсье Тенде» разговор о всякой ерунде, чтобы прежде всего попытаться наладить с ним дружеские отношения, я заметил, что профессор беспокойно ерзает на табурете и оглядывается по сторонам. Ему, очевидно, не терпелось побыстрее проникнуть в хижину ремесленника и добраться там до того, ради чего мы сюда приехали, хотя, честно говоря, мы и сами толком не знали, что, собственно, мы здесь ищем. Опасаясь, что профессор не выдержит и в самом деле попытается прошмыгнуть без позволения хозяина в хижину, я попросил у него рисунок, на котором был изображен символ тамплиеров, и протянул его ремесленнику. Едва тот взглянул на рисунок, как его лицо вытянулось от удивления.

C’est mon cadeau![29] — воскликнул ремесленник.

Профессор с выжидающим видом посмотрел на меня:

— Что он сказал?

— Если я правильно его понял, он сказал, что это подарок.

— Какой еще подарок?

Quel cadeau, monsieur?[30] — спросил я. Диам Тенде с гордостью посмотрел на нас.

C’est le cadeau pour mon petite-fille! La cadeau pour sa marriage![31]

Подарок к свадьбе его внучки… Меня начало охватывать дурное предчувствие.

Où est-que je peux trouver votre petite-fille?[32] — спросил я, пытаясь выяснить, где сейчас находится эта самая внучка.

Тенде повернулся в сторону севера и неопределенно махнул рукой куда-то вдаль.

Elle, c’est le femme d’un tuareg[33], —мрачно произнес он, вероятно имея в виду, что если девушка выходит замуж за туарега, то ее домом становится вся бескрайняя пустыня Сахара.

Когда я перевел содержание своего разговора с ремесленником профессору и Кассандре, они, как и я, заметно приуныли.

— Ну что ж, — сказал профессор, рассеянно рисуя прутиком какие-то нелепые узоры на песке, — мы сделали все, что было в наших силах. — Поморщившись, он удрученно добавил: — Забавно думать, что этот человек, сам того не ведая, дал своей внучке самое огромное в истории человечества приданое.

— Вот ведь невезуха! — Я сокрушенно покачал головой. — Мы приблизились к разгадке этой тайны, можно сказать, на расстояние вытянутой руки, но она снова ускользнула от нас. Черт бы ее побрал!

— Может, так оно и лучше, — тяжело вздохнув, попыталась утешить нас и себя саму Кассандра. — Если кто-то там, наверху, не хочет, чтобы мы разыскали эти сокровища… то нам, наверное, лучше остановиться.

— Пожалуй, ты права, — со стоическим видом ответил я, ласково касаясь волос Кассандры. — В конце концов, в ходе этих поисков я обнаружил гораздо большее сокровище.

— Да ладно тебе, Улисс, — пробурчал профессор. — Не знал, что ты такой лирик!

Кассандра повернулась к профессору и показала ему язык.

— Итак, — сказал я, поднимаясь с табурета, — нам остается только попрощаться с нашими друзьями, поблагодарить их за все, что они для нас сделали, и попытаться сегодня же отправиться обратно в Томбукту. Не знаю, как вы, а я просто сгораю от желания выпить свежего пенистого пива.

— А еще хорошо бы принять душ, — добавила Касси.



Я уже стал прощаться с престарелым ремесленником, пожимая его мозолистые руки, когда он вдруг с явно обеспокоенным видом задал мне вопрос:

Pourquoi désirez-vous connaotre mon petite-fille?[34]

Позабавленный беспокойством Диама Тенде, я объяснил ему, что нас интересует не его внучка, а тот подарок, который он сделал ей на свадьбу.

Le caisse?[35]— спросил он.

Oui, monsieur… Le caisse[36]. — Я кивнул старику, удивляясь, что предметом наших упорных поисков являлся, как только что выяснилось, всего лишь какой-то там ящичек.

Старик-ремесленник улыбнулся с таким видом, как будто я только что сказал ему что-то смешное.

Mais le caisse n’est pas avec moi petite-fille![37]

Pardon?[38] — спросил я, подумав, что плохо расслышал своего собеседника.

Monsieur… —стал объяснять ремесленник с таким видом, как будто он втолковывал мне прописные истины, — le cadeau c’est chez parents du mari, a la ville du Tabrichat… C’est la tradition[39].

Не успев до конца осознать смысл слов старого ремесленника, я почувствовал, как у меня закружилась голова, — слишком уж резкий и неожиданный поворот произошел в ходе нашей беседы.

— Улисс, что-то случилось? — забеспокоилась Кассандра, видимо заметив, как сильно изменилось выражение моего лица.

Я взял Касси за плечи и в порыве охватившего меня душевного подъема, сам толком не понимая, что сейчас делаю, крепко поцеловал ее в губы.

— Вы не поверите! — воскликнул я, когда овладевшая мной эйфория немного спала. — Похоже, что произошло дурацкое недоразумение. — Я глубоко вдохнул и сделал паузу, чтобы успокоиться. — Этот человек думал, что мы ищем его внучку. Предмет с изображением символа тамплиеров, который он подарил ей в качестве приданого, представляет собой, насколько я понял, какой-то ящичек, — быстро говорил я, не переводя дыхания, — а находится этот ящичек в доме родителей зятя Диама Тенде. Они, как я понял, живут в городишке под названием Табришат!

30

Следующие полчаса ушли у нас на то, чтобы убедить «мсье Тенде», что у нас нет никаких дурных намерений. Ради того, чтобы уговорить старика рассказать нам, как найти семью, в доме которой хранится его драгоценный свадебный подарок, пришлось клятвенно пообещать, что мы всего лишь посмотрим на этот подарок и ни в коем случае не станем пытаться забрать его с собой.

Предстоящее путешествие до населенного пункта Табришат не вызывало у меня особого энтузиазма, потому что у нас было всего лишь два варианта, как туда добраться. «Более удобный» вариант состоял в том, чтобы дождаться подходящей попутной лодки, которая доставила бы нас до города Гао, а уже там найти машину, направляющуюся в отдаленный город Тесалит — именно на полпути к этому городу и находился Табришат. Недостаток данного варианта заключался в том, что на дорогу ушло бы более недели, поскольку в ожидании попутной лодки пришлось 6ы провести еще несколько дней в этой деревне, где по ночам к нам снова могли нагрянуть тарантулы и кобры.

Согласно второму варианту, нам надлежало отправиться к колодцу, который находился в нескольких километрах к северу от этой деревни и к которому, как сообщил нам Модибо, пару дней назад из Тесалита прибыл небольшой караван туарегов. Оставалось только убедить этих самых туарегов, собирающихся обратно в Тесалит, взять нас с собой. В этом случае мы добрались бы верхом на верблюдах до Табришата максимум за три дня. Недостаток данного варианта заключался в том, что нам пришлось бы ехать по одной из самых жутких пустынь мира, а наш опыт езды верхом на верблюде был, мягко говоря, более чем скромным.

Мы попрощались с Диамом Тенде и отправились обратно в деревню, споря между собой, какой же вариант является для нас более приемлемым.

— Откровенно говоря, меня не очень прельщает перспектива оказаться в глубине Сахары, — сказал профессор. — Я даже и в Барселоне-то почти никогда не ходил на пляж, потому что не люблю, когда потом из одежды сыплется песок. Еще я очень плохо переношу температуру свыше пятидесяти градусов. Кроме того, после твоих рассказов о туарегах они не вызывают у меня особого доверия.

Касси, заново заплетая на ходу свою косичку, посмотрела на небо и тяжело вздохнула.

— А вот для меня жара не проблема, — сказала она, — да и езда верхом на верблюде по пустыне с ночевками под звездами меня вполне устраивает… Лишь бы только… — Касси с отвращением поморщилась, — лишь бы только не находить по утрам в своих ботинках змей.

— В пустыне водятся скорпионы… — напомнил профессор.

— Не надо меня стращать, — криво улыбнувшись, произнесла Кассандра. Затем она посмотрела на меня и спросила: — А ты? Почему ты молчишь?

— Я — за то, чтобы обратиться к туарегам.

— Ура! — радостно воскликнула Касси. — Двое против одного.

— Однако профессор, в общем-то, прав.

— Что ты хочешь этим сказать? — ошеломленно пробормотала Кассандра.

Я несколько секунд шел молча, уставившись в землю и размышляя о том, как бы изложить свои мысли так, чтобы они не показались моим друзьям обидными.

— Мне кажется, — наконец заговорил я, взвешивая каждое слово, — что мы подвергнем себя излишнему риску, если все трое поедем через пустыню. — Оторвавшись от созерцания носков своих ботинок, я поймал на себе взгляд пары настороженных зеленых глаз. — Пустыня — это совсем не то романтическое место, каким ты ее себе представляешь. — Я обнял Кассандру рукой за талию. — Находиться в пустыне опасно не только потому, что там очень жарко и нет воды, но и потому, что по ней бродят различные разбойничьи шайки. Я считаю, что будет правильнее, если вы с профессором вернетесь в Томбукту и подождете там, а я попытаюсь добраться до Табришата. Я возьму с собой цифровой фотоаппарат и постараюсь сделать огромное количество снимков этого таинственного ящичка. Из Табришата я отправлюсь по автодороге в Гао, а оттуда на лодке вернусь в Томбукту, где мы и соберемся опять все вместе.

— То есть ты предлагаешь, чтобы мы с профессором прохлаждались в комфортабельной гостинице, а ты отправился в пустыню с какими-то незнакомыми людьми и рисковал там своей жизнью? — По мере того как Кассандра произносила эти слова, ее голос звучал все более негодующе.

— Да, именно это я и предлагаю.

Кассандра убрала мою руку со своей талии и преградила мне путь, уперев руки в бока.

— Понятненько… — процедила она сквозь зубы, едва сдерживая ярость. — Девочка и старичок отправятся в укрытие, а наш бравый герой в одиночку ринется навстречу смертельным опасностям.

— Я совсем не это хотел сказать.

— Не прикидывайся дурачком, Улисс.

— Касси, дорогая, я просто не хочу, чтобы с тобой и профессором случилось что-нибудь плохое. Я…

Я попытался положить руку на плечо Кассандры, но она рез-ко оттолкнула ее.

— Не зли меня, приятель! — выпалила она и с вызывающим видом произнесла: — После того как мы проделали такой огромный путь, я не собираюсь взять и повернуть назад только потому, что ты вдруг решил изобразить из себя настоящего мужчину.

Стояла такая ужасная жара, что я не нашел в себе ни душевных, ни физических сил спорить с этой строптивой женщиной.

— Хорошо. Поступай, как ты считаешь нужным. Я всего лишь высказал свою точку зрения.

— В следующий раз, прежде чем высказывать свою дурацкую точку зрения, хорошенько подумай, — сердито проворчала Кассандра.

Мне не хотелось продолжать этот спор, в котором я все равно не смог бы победить, а потому я ограничился тем, что шумно вздохнул и посмотрел на профессора, наивно ожидая получить от него поддержку.

— Профессор, а вы? — спросил я. — Вы-то что думаете по этому поводу?

Профессор, к тому моменту успевший опередить нас на несколько шагов, остановился и задумчиво посмотрел на носки своих ботинок.

— У меня нет ни малейшего желания шастать по пустыне, однако я согласен с Касси. Я готов рискнуть ради того, чтобы добраться до пресловутого ящичка с изображением символа тамплиеров, и если уж ехать в Табришат, то всем троим.

Итак, решение было принято: мы едем втроем. После того как мы собрали свои вещи, Модибо дал нам провожатого, чтобы тот довел нас до колодца, возле которого разбили свой лагерь туареги — «люди в синих одеждах». Дела у нас обстояли, в общем-то, не так уж и плохо. Мы узнали о местонахождении предмета, ради которого приехали в эту страну (хотя нам все еще не удалось толком разобраться, что же это все-таки за предмет), болезни пока что обходили нас стороной, а на небе появлялось все больше белых облачков, с которыми мы связывали надежду на ослабление удушающей жары. Тем не менее, как только мы решили отправиться в Сахару, у меня появилось какое-то неприятное предчувствие.

Предчувствие, которое, к сожалению, оказалось не напрасным.


Несмотря на то что мы пробыли в деревне менее суток, прощание с ее жителями было таким трогательным, как будто мы прожили здесь несколько месяцев. Нам пришлось обняться буквально с каждым из жителей, и при этом потребовались большие усилия, чтобы убедить их, что мы не можем задержаться в их гостеприимной деревне еще на какое-то время. Следуя своим обычаям, они хотели приготовить для нас прощальный обед, после которого мы должны были пройти обязательный, как принято у африканцев, ритуал обращения к добрым духам с просьбой защитить нас в пути от духов злых. Я с грустью подумал, что подобная защита, если бы, конечно, она и в самом деле существовала, пришлась бы очень даже кстати.

Окруженные толпой детей, мы вышли из деревни, и посреди этих беззаботно снующих туда-сюда босоногих и почти голых ребятишек я в своей куртке, штанах и ботинках на рифленой подошве и с громадной дорожной сумкой в руках выглядел, наверное, довольно нелепо.

После того как мы прошли пару бесконечно длинных километров под безжалостно палящим солнцем, которое все никак не могли закрыть собой набежавшие на небо облака, наш проводник остановился и, вытянув руку, показал на расплывчатое темное пятно, маячившее впереди, как мираж.

Туарег, —произнес проводник всего одно слово и затем, пожав каждому из нас руку, развернулся и пошел по своим следам обратно в деревню.

Мы остались втроем.

По мере того как мы шагали дальше, высушенная зноем саванна постепенно сменялась бесплодной местностью, которая, как мне показалось, десятилетиями не видела дождя. Здесь не росли даже акации, и лишь немногочисленные чахлые кустики своей тенью нарушали светло-коричневое однообразие пейзажа. Это была далеко не та кишащая живностью саванна, которую мы привыкли видеть по телевизору в документальных фильмах об Африке — антилопы гну, зебры, львы… Здесь не было никакой живности. Вообще никакой. Если бы у смерти был свой дом и на двери этого дома висел бы посвященный ей плакат, то он, наверное, представлял бы собой фотографию местности, по которой мы сейчас шли.

— Ну и долго мы будем так шагать? — сердито пробурчал профессор, останавливаясь и бросая свою дорожную сумку на землю.

Касси вытерла платком пот со лба.

— Вон видите там, впереди? — сказал я, протягивая руку вперед. — Это, должно быть, и есть лагерь туарегов.

Кассандра тоже поставила свою дорожную сумку на землю и тут же плюхнулась на нее.

— А вам не приходило в голову, что они могут отказать нам и не взять нас с собой? — спросила она, по-видимому растерявшись от только что пришедшей ей в голову мысли.

— Дорогая моя, а не поздновато ли ты об этом подумала? — недовольно спросил профессор, который пребывал далеко не в бодром расположении духа.

— Да это просто шутка. Я уверена, что они не откажут нам в помощи.

— Ну что ж, — сказал я, снова трогаясь в путь, — сейчас у нас есть только один способ это проверить.



Вскоре мы подошли к лагерю туарегов так близко, что различили и их шатер, который имел характерную форму, и полсотни находившихся вокруг него верблюдов светло-песочного цвета, и даже неподвижную фигуру в черной одежде, одиноко стоявшую у шатра. Мы брели, еле передвигая ноги и то и дело прикладываясь к своим флягам с водой, которые очень быстро пустели.

Еще минут двадцать ходьбы — и мы вплотную подошли к стоявшему у входа в шатер человеку, голову которого почти полностью покрывал черный тагельмуст — головной убор туарегов, оставлявший открытыми только глаза. Глаза эти смотрели на нас с явной настороженностью. Свою левую руку человек положил на пояс, поближе к висевшему там кинжалу, а правой снял с плеча и как бы невзначай направил в нашу сторону длиннющее одноствольное ружье. На вид оно было таким древним, что, пожалуй, при стрельбе могло оказаться опаснее для самого стрелка, чем для его цели. Но, тем не менее, ружье служило очевидным предостережением для непрошеных гостей.

Никаких других людей поблизости не было, однако я не сомневался, что внутри шатра есть кто-то еще, потому что вряд ли один человек смог бы управиться с таким большим количеством верблюдов.

Ас-саламу алейкум, —сказал я, подходя к туарегу.

Ва алейкум ас-саламу, — недружелюбным тоном ответил он, да и то после довольно длинной паузы.

Parlez-vous français?[40] — без особой надежды спросил я. Туарег продолжал стоять неподвижно, как статуя, и с его губ не слетело ни единого звука.

English?[41] Испанский? — спросил я, еще меньше веря в успех.

Молчание.

Касси разочарованно вздохнула:

— Ну и вляпались же мы!

Ситуация была критической, потому что у меня появилось подозрение, что если мы не сумеем быстренько преодолеть возникшие лингвистические трудности, то наш немногословный друг, чего доброго, еще отправит нас пинком под зад обратно в деревню.

— Я — Улисс, — представился я, решив использовать отработанную вчера в деревне манеру общения и тыкая себя пальцем в грудь. Показав затем на профессора и Касси, я назвал их имена.

Туарег поочередно посмотрел на каждого из нас, задержав взгляд на Кассандре, а затем, к моему большому облегчению, переложил ружье в левую руку, а правую протянул мне в знак приветствия.

Ибрагим, —сказал он.

Потом он завел нас внутрь шатра, где в полутьме сидели пятеро мужчин, выражение лиц которых не внушало особого доверия. Они пригласили нас присесть на потертые ковры и выпить с ними по стакану чая.

Затем с помощью жестов, географической карты региона, в котором мы находились, и огромного терпения нам кое-как удалось объяснить туарегам, что от них требуется. Поразмыслив несколько секунд, Ибрагим произнес по-французски всего три слова:

Trois cent mille[42].

— Что он сказал? — спросил у меня профессор, не веря тому, что он и сам, по-видимому, понял.

— Он просит триста тысяч франков КФА, — ответил я.

— Для человека, не говорящего по-французски, он довольно легко оперирует цифрами, — заметила Кассандра.

— Готов поспорить, что этот тип говорит по-французски получше меня, — ответил я, покосившись на Касси.

Профессор снял с себя шляпу и тыльной стороной ладони вытер со лба пот.

— Да хоть по-корейски, но триста тысяч франков КФА пускай просит у своей любимой тети, — раздраженно произнес Кастильо.

— Не переживайте, профессор, торги еще только начинаются. Они просят триста тысяч, я им предложу пятьдесят тысяч, и в конце концов мы сойдемся где-то посередине. В Африке всегда торгуются — по любому поводу.


Это был уже не первый раз, когда мне приходилось торговаться, находясь в крайне неблагоприятной для себя ситуации, и я знал, что, если я хочу добиться более-менее приемлемой цены, мне придется выдержать долгую и трудную дискуссию, потому что у меня, образно говоря, не было козырей. Да какие там козыри — оставшейся у нас питьевой воды не хватило бы даже на обратную дорогу в деревню. Поэтому я очень удивился, когда, вопреки моим ожиданиям, мне удалось довольно быстро сойтись на весьма выгодной для нас цене.

— Ну вот мы вроде бы и договорились, — сообщил я своим спутникам. — Они сказали, что довезут нас до Табришата за восемьдесят тысяч франков КФА.

— Ты молодец! — похвалила меня Кассандра. — Это хорошая цена.

— А когда мы выезжаем? — спросил профессор, с довольным видом похлопав меня по спине.

— Завтра рано утром. В Табришате мы будем дня через три-четыре.

— Замечательно! — воскликнул Кастильо, потирая руки. — Мне не терпится добраться до того таинственного ящичка.

Однако лично я был весьма далек от эйфории, охватившей моих друзей, потому что поведение туарегов вызвало у меня определенные подозрения. Мне показалось, что они украдкой посматривали на нас, как лиса на курицу.

Касси, заметив мою озабоченность, взяла меня за руку.

— Что с тобой? — тихонько спросила она.

— Ничего. Все в порядке. Я просто не ожидал, что мне удастся так быстро сбить цену.

Касси удивленно подняла брови:

— И это тебя беспокоит?

— Меня беспокоит то, насколько быстро у меня это получилось. Вспомни, что люди этой народности всю свою жизнь занимаются торговлей, и, стало быть, им то и дело приходится торговаться. Они имеют в этом огромный опыт и, учитывая ситуацию, в которой мы оказались, могли бы вытянуть из нас столько денег, сколько сочли бы нужным. Однако все вышло совсем наоборот: мне почему-то позволили значительно сбить цену, причем слишком быстро.

Я посмотрел на туарегов, которые в этот момент о чем-то между собой разговаривали и пересчитывали деньги, которые я им только что передал.

— Слишком быстро, — повторил я.

31

Я всю ночь не сомкнул глаз, переживая не столько из-за гиен (их противный запах отчетливо чувствовался по всей округе), сколько из-за подозрительного поведения туарегов, от которых можно было ожидать чего угодно. Когда я поднялся рано утром, у меня под глазами были большие темные круги, а когда мы тронулись в путь, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы не уснуть, сидя верхом на верблюде: он шел, равномерно покачиваясь, и это только усиливало мою сонливость.

Караван продвигался по равнине так, чтобы солнце все время было у нас с правой стороны. Мы восседали на импровизированных, специально сделанных для нас Ибрагимом и его товарищами сиденьях из переметных сумок. Эти сумки были предназначены для перевозки соли, а теперь должны были сослужить добрую службу и нам троим. Насколько я понял, эти люди как раз и занимались тем, что доставляли соль из внутренних регионов Сахары в населенные пункты, расположенные на берегу Нигера. На днях они сбыли очередную партию соли — частично продали, а частично обменяли на ходовые товары — и теперь возвращались вглубь Сахары, согласившись сделать по дороге небольшой крюк, чтобы доставить нас к нашему месту назначения.

Окружавшая нас местность, необычайно сухая и равнинная, была, можно сказать, плоской, как стол. Нигде не было видно не то что дерева, а даже кустика. Здесь, похоже, уже многие годы не выпадало ни капли дождя, и я бы очень сильно удивился, если бы встретил в этой пустыне, измученной безжалостным солнцем и ветром-суховеем, какое-нибудь живое существо. Ветер даже в это раннее утро был настолько горячим, что, когда он дул мне в лицо, казалось, будто я нахожусь у мартеновской печи.

— Привет, бедуин… — услышал я звонкий голос, который вывел меня из состояния полусонной задумчивости. — Давно здесь кочуешь?

Повернувшись, насколько было возможно на этом сиденье, я увидел Кассандру, обмотавшую голову синим платком — таким, какой носят туареги, — и воодушевленно смотревшую на меня своими блестящими глазами.

— А ты, я вижу, очень быстро приспосабливаешься к новой обстановке.

— Его мне дал Ибрагим, — радостно сказала Кассандра, прикасаясь к платку. — И он мне очень нравится, потому что в нем я чувствую себя первопроходцем начала двадцатого века.

— Мне, конечно, не хотелось 6ы омрачать твое настроение, — ухмыльнувшись, сказал я и посмотрел на Касси, — но известно ли отважному первопроходцу, что этот платок пропитан краской индиго и, как только открыватель новых земель начнет потеть, его кожа и волосы приобретут своеобразный синий цвет?

Кассандра, ничего не сказав в ответ, послюнила кончики пальцев левой руки и потерла ими край своего платка. Как я и предсказывал, ее пальцы стали синими.

Касси резко повернулась в мою сторону, и я уже приготовился к тому, что она сейчас обругает меня за то, что я не предупредил ее о «побочных эффектах» ношения туарегского платка. Однако Кассандра вдруг округлила глаза, отчего ее лицо приобрело безумное выражение, и воскликнула:

— Ерунда! — Она подняла руку со сжатым кулаком вверх. — Я — Кассандра Брукс, царица пустыни!

С этими словами она подхлестнула своего верблюда и помчалась на нем галопом, вопя, как Буффало Билл.

— Что с ней случилось? — спросил ехавший впереди меня профессор, когда Кассандра проскакала на верблюде мимо него.

— Жара, проф, — с улыбкой ответил я, глядя вслед исчезнувшей за облаком пыли Кассандре. — Она, наверное, перегрелась на солнце.

К полудню у нас пропала охота шутить.

Наши проводники, которые, похоже, не очень-то страдали от жары, с невозмутимым видом покачивались на своих верблюдах. Мы втроем находились в голове каравана, казавшегося мне гигантским червяком, состоящим из пятидесяти горбов песочного цвета. Сразу же за нами ехали двое из туарегов, а остальные четверо равномерно распределились вдоль всего каравана и заботливо наблюдали за шагающими верблюдами.

По сравнению с лошадьми, на которых мне когда-то тоже доводилось ездить верхом, верблюды — даже если не брать во внимание возвышающийся у них посередине спины горб — показались мне гораздо менее приспособленными для того, чтобы на них ездили люди. Я даже подумал, что, когда Бог создавал этих животных, ему, наверное, даже в голову не приходило, что люди когда-нибудь захотят ездить на них верхом. Кроме того, верблюды, как я очень быстро убедился, были более упрямыми, чем ослы и мулы, и более вонючими по сравнению с другими животными (во всяком случае от доставшегося мне верблюда исходила такая вонь, что аж с души воротило). А еще эти животные отличались злобным нравом, что они наглядно демонстрировали буквально на каждом шагу. В частности, верблюд, на котором ехал профессор, несколько раз пытался укусить своего всадника.

— Вот ведь чертова тварь! — возмущался Кастильо. — Если ты еще раз попытаешься укусить меня, я тебе горб отрежу!

Подстегнув своего верблюда, я догнал профессора и поехал рядом с ним. У него был очень усталый вид, а пот, струившийся по лбу, попадал даже на оправу и стекла очков. Лицо профессора было неестественно бледным, и он показался мне похожим на большую пластмассовую куклу, почему-то решившую проехаться верхом на верблюде.

— Улисс, — с обеспокоенным видом позвал меня профессор. — Меня уже некоторое время мучает один вопрос.

— И что это за вопрос?

Профессор наклонился в мою сторону, чтобы его слова не услышала ехавшая чуть-чуть впереди нас Кассандра.

— А что мешает этим типам, — профессор оглянулся и выразительно посмотрел на одного из туарегов, — вместо того чтобы выполнить свое обещание, убить нас и завладеть нашими деньгами?

— Да, в общем-то, ничего. Если они захотят нас убить, мы не сможем им в этом помешать…

— Спасибо, ты меня успокоил.

— Но вы не переживайте, — продолжил я, стараясь говорить с уверенностью, которой у меня на самом деле, конечно же, не было. — Я дал им только половину денег и сказал, что вторую половину они получат в Табришате, где нас ждет друг, который приедет туда из Гао.

— Ты, получается, их обманул?

— Ну что ж, когда я вернусь домой, то схожу в церковь и исповедаюсь в своих грехах. А пока для меня самое важное состоит в том, чтобы они боялись остаться без второй половины денег и в связи с этим старались не причинять нам никакого вреда.

— Надеюсь, что эти туареги окажутся достаточно порядочными людьми.

Я вытянул руку вперед и, похлопав своего верблюда по шее, сказал:

— Пусть они окажутся хотя 6ы достаточно жадными.


С наступлением вечера, как часто бывает в пустыне, налетел сильный северный ветер, поднявший с земли тучи песка. Песчинки забивались в глаза (не помогали даже солнцезащитные очки), нос, уши и рот. Слизистая оболочка рта от этого ветра становилась сухой, губы трескались, а на зубах начинало противно хрустеть.

Часа за два до наступления темноты наши проводники остановили караван у подножия одного из первых встретившихся нам больших барханов. Он защитил нас от ветра, и мы, хотя и чувствовали себя изможденными, помогли туарегам разбить лагерь, состоявший из шатра и работавшей на газойле горелки, предназначенной для приготовления главного местного напитка — чая. В качестве ужина туареги предложили нам финики и большой кувшин верблюжьего молока. Сами они пили это молоко с удовольствием, а вот мы, опасаясь, что у нас могут возникнуть весьма неуместные в данной ситуации проблемы с желудком, вежливо отказались от молока и довольствовались лишь финиками.

Когда ужин подошел к концу, солнце уже начало заходить за линию горизонта. Несмотря на то что продолжал дуть сильный ветер, мы с Кассандрой решили забраться на какое-нибудь высокое место, чтобы полюбоваться закатом солнца в этой бескрайней пустыне. Мы вскарабкались, тяжело дыша, на самую верхушку бархана и уселись там на песок, наслаждаясь лицезрением окружавшего нас пейзажа.

Бесчисленное множество поднятых ветром песчинок образовывало у самой поверхности земли неосязаемый слой, который, пропуская сквозь себя лучи солнца, скрывал реальные очертания простиравшихся перед нами барханов и придавал им красноватый оттенок, отчего казалось, что мы сидим на берегу огромного океана крови.

— Красотища-то какая! — восторженно прошептала Кассандра. — Уже только ради этой красоты стоило сюда приехать.

— Да, подобные картины не забываются никогда, — согласился я. — Вот ради таких моментов и стоит жить на белом свете.

Оторвав взгляд от багряного заката, Кассандра повернулась ко мне:

— Именно поэтому ты и избрал себе такую жизнь?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что ты постоянно переезжаешь с места на место и нигде не задерживаешься дольше шести месяцев… Скажи, а у тебя не возникает желания завести себе дом, семью, жену?

— Конечно, возникает. Это ведь заложено в наших генах. Подыскать себе плодовитую самку, найти пещеру побольше и побезопаснее, чтобы можно было вырастить там потомство, которому передадутся твои гены, а потом дождаться рождения внуков и, если повезет, добиться под старость уважения всех своих соплеменников. Так происходило с людьми на протяжении сотен тысяч лет, и я тут не исключение.

— Ты говоришь о людях, словно они пещерные жители, — сердито заметила Кассандра.

— Так ведь мы, люди, и есть пещерные жители. То, что мы сейчас пользуемся мобильными телефонами и компьютерами, по большому счету не делает нас умнее людей каменного века, а поведение каждого из нас не отличается от поведения наших далеких предков. Мы, конечно, отличаемся от них внешне, но это не имеет определяющего значения. Вполне возможно, что тысячу лет назад — или же целых тридцать тысяч лет назад — точь-в-точь на таком же бархане сидели какие-то люди и разговаривали о том же, о чем сейчас разговариваем мы с тобой.

— Значит, смысл твоего образа жизни заключается в том, чтобы вести себя не так, как тебе диктуют твои гены?

— Нет, я ведь тебе уже сказал, что от генов никуда не денешься. Просто я, осознав это, решил все-таки добиться для себя определенной степени свободы. Я пытаюсь оградить свою жизнь от влияния общества, которое постоянно стремится воздействовать на подсознание человека, внушая ему, как он должен себя вести, чтобы обеспечить продолжение рода. А еще — от влияния полученного мною образования, влияния родственников, учителей… В общем, я стремлюсь скептически относиться ко всему тому, что не является результатом моих умозаключений, сделанных на основе собственного опыта. Я просто наблюдаю за явлениями, происходящими вокруг меня, и стараюсь как можно лучше к ним приспособиться. Таким образом, я всего лишь хочу быть счастливым, сохранив при этом ясность ума, и пытаюсь управлять своими инстинктами, чтобы не идти на поводу чувств, которые обуревают меня.

— Мне кажется, ты рассуждаешь о человеке, как о животном. Тебе не нравится, что у человека есть инстинкты? Ты считаешь, что их нужно подавлять? — спросила Кассандра, все больше и больше смущаясь от моих заявлений.

— Конечно же, нет. Я, видимо, не совсем понятно выразился. Инстинкты человека, которые проявляются в его чувствах, необходимы нам, людям, для выживания, ведь зачастую именно они оберегают нас от совершения разных глупостей. Без инстинктов самосохранения, продолжения рода и самоутверждения в глазах окружающих, а также множества других инстинктов у нас не было бы мотивации чем-то заниматься, к чему-то стремиться и мы даже не захотели бы вставать утром с кровати. Я не могу и не хочу быть человеком, лишенным этих инстинктов. Единственное, чего я в данном смысле остерегаюсь, так это не быть их рабом. Я стремлюсь держать под контролем свой страх и свои желания, чтобы не позволить им затуманить рассудок, в какой бы жизненной ситуации я ни оказался.

— По правде говоря, Улисс, я считаю, что подобный подход может сделать твою жизнь довольно тоскливой. Слезы лить ты, конечно, не станешь, но и особых радостей у тебя не будет.

— Касси, речь идет не о том, чтобы закрыть дверь к моему сердцу на замок, а ключ от этого замка бросить в реку. Я вовсе не прочь открывать эту дверь, когда мне захочется, и наслаждаться чудесными моментами, которые дарит мне жизнь. Пойми, я просто хочу научиться закрывать эту дверь, когда, по моему мнению, в этом возникает необходимость. — Я на несколько секунд замолчал, подыскивая в уме какой-нибудь подходящий аргумент. — Вот, к примеру, что тебе больше всего нравится кушать?

— Не знаю… Я обожаю шоколад.

— Прекрасно. А когда ты проходишь мимо магазина, в котором продают шоколад, ты всегда заходишь в него и покупаешь столько шоколада, сколько сможешь съесть?

— Конечно же, нет.

— А почему?

— Ну, потому что… потому что я умею себя сдерживать. — Касси с понимающим видом кивнула.

— Я вижу, ты поняла меня. И ты, и другие люди сдерживают свои стремления, хотя большинство из них делает это на подсознательном уровне. С другой стороны, люди зачастую ведут себя подобно животным. Я же хочу сделать один шажок вперед и научиться осознанно относиться к своим поступкам и их мотивам, потому что это позволит мне лучше понять и самого себя, и окружающих, а заодно научиться избегать таких негативных и бесполезных для меня состояний души, как подавленность, беспокойство, уныние.

— Если смотреть на все это под таким углом зрения, то… то твой подход к жизни не такой уж плохой.

— Лично мне он кажется разумным — вот и все, что я могу тебе по этому поводу сказать. Он обеспечивает мне душевное спокойствие и подталкивает меня к тому, чтобы жить сегодняшним днем, то есть наслаждаться текущим моментом и не переживать по поводу того, что произойдет со мной завтра.

— Получается, что ты не задумываешься о будущем? Не пытаешься обеспечить себе безопасность?

— Безопасность?.. — Я снисходительно улыбнулся. — Драгоценная моя, вынужден сообщить тебе неприятную новость: никакой безопасности не существует. Мы всего лишь пытаемся создать для себя иллюзию безопасности — и все ради того, чтобы не сойти с ума от страха и переживаний. Никто в этом мире не знает, какие удары судьбы ожидают его завтра или послезавтра. Ты можешь быть самым богатым человеком в мире и погибнуть, поскользнувшись на лестнице и ударившись головой о ступеньку. Ты можешь работать в стабильной компании, но при этом в один прекрасный день узнать, что тебя увольняют, потому что эта компания решила перенести свои производственные мощности в Китай. Ты можешь быть замужем за респектабельным и вроде бы порядочным человеком, но однажды, в свой день рождения, прийти домой и прочитать в оставленной им записке, что он навсегда ушел от тебя к другой женщине.

— Черт тебя побери, Улисс, ну ты и пессимист!

— Как раз наоборот! Я просто осознаю, что не могу полностью контролировать события, происходящие в моей жизни. Большинство людей приходит к осознанию этого довольно поздно — обычно после первого инфаркта. Я же — хорошо ли, плохо ли — понял это давно и сделал вывод, что единственный способ жить полнокровной жизнью заключается в том, чтобы полностью подавить в себе какие-либо проявления страха перед будущим. — Я прилег на поверхность бархана, упершись локтями в песок, и продолжил: — Конечно, я не ясновидящий, а потому не знаю, что произойдет со мной в будущем. Поэтому я ограничиваюсь тем, что живу сегодняшним днем и наслаждаюсь каждым его моментом — как, например, сейчас. Любой из сменяющих друг друга эпизодов нашей жизни уникален, он никогда не повторяется, и я не хочу проморгать ни один из них только из-за того, что все время буду размышлять над какими-то событиями, которые, возможно, никогда так и не произойдут.

— А что заставило тебя прийти к умозаключениям, которые, судя по твоим словам, большинство других людей просто не в состоянии сделать? — с любопытством и без малейшей иронии спросила Кассандра.

— Это очень долго объяснять и, поверь мне, не так уж важно. Кассандра удивленно приподняла бровь, но ничего не сказала в ответ.

— Ну ладно, сейчас попробую объяснить… — Я замолчал, собираясь с мыслями, и после довольно продолжительной паузы начал свой печальный рассказ: — Дело в том, что несколько лет назад я жил с одной женщиной, в которую был очень сильно влюблен. Я тогда работал в Испании водолазом и часто переезжал с одного места на другое: то занимался очисткой корпуса какого-нибудь судна, то участвовал в работах по расширению внутренней акватории в порту. И вот в одну из сентябрьских ночей Моника — женщина, с которой я жил, — заявила, что так продолжаться больше не может и мне придется сделать выбор: либо я сменю работу, либо она уйдет от меня. Она объяснила, что не хочет провести половину своей жизни в одиночестве, что ей надоело жить в страхе и постоянно думать о том, что со мной в любую минуту может произойти несчастный случай.

— Как же ты поступил?

— Бросил свою работу.

— И тем самым доказал любимой, что она для тебя дороже…

— Возможно. Только через несколько месяцев Моника все равно ушла от меня.

— Почему?

— Наверное, потому что отношения людей — это сложная штука, а еще, как я тебе уже говорил, безопасность — это всего лишь иллюзия.

— Знаешь, мне тебя искренне жаль, — с грустью произнесла Касси.

— Однако история на этом не заканчивается. Незадолго до того, как Моника меня бросила, я потерял «надежную» работу, на которую устроил меня в своем офисе ее отец. Затем со мной произошел несчастный случай: когда я ехал на велосипеде по Барселоне, я угодил в аварию, в результате чего поломал себе берцовую кость, ключицу и пару ребер. Однако самое страшное было еще впереди: мой отец по просьбе профессора Кастильо поехал посмотреть взглядом специалиста на алтарное украшение одной из церквей где-то в Пиренеях и тоже угодил в аварию. Он погиб. А моя мать, с трудом пережив тяжелую утрату, запретила мне общаться с профессором Кастильо, потому что считала его виновным в смерти моего отца. В общем, ты вполне можешь представить себе, в каком я был состоянии. Мне казалось, что окружавший меня мир рухнул. Я впал в глубокую депрессию — депрессию, из которой мне удалось выбраться только благодаря тому, что я занялся всесторонним самоанализом, который позволил мне узнать себя так хорошо, как я никогда бы не смог этого сделать, если бы на меня не свалились все эти несчастья. Поэтому, рискуя показаться тебе циничным, я могу сказать, что тот этап моей жизни стал самым важным для меня.

— Значит, по твоему мнению, если бы всего этого с тобой не произошло, ты сейчас был 6ы хуже, чем ты есть?

— Необязательно. Хотя, конечно, бывают исключения, но я считаю, что люди не бывают хуже или лучше — они просто очень разные. Если кто-то счастлив только потому, что у него есть жена, пара ребятишек и собственный автомобиль, — ну что ж, это замечательно. Каждый идет своей дорогой и в зависимости от того, что ему попадается на жизненном пути, руководствуется теми или иными принципами. Со мной произошло то, что произошло, и, сделав для себя определенные выводы, я решил следовать им, избрав свой собственный путь. Я не смотрю ни назад, ни вперед, не позволяю другим людям указывать мне, в каком направлении и как я должен идти, и, конечно же, не пытаюсь навязывать другим свою точку зрения относительно жизненных ценностей.

— Я тебя понимаю, — прошептала, немного поразмыслив над моими словами, Кассандра. — Могу даже сказать, что я в значительной степени разделяю твои взгляды. Однако, как мне кажется, при таком подходе к людям и жизни ты, в общем-то, обрекаешь себя на одиночество.

— Да, ты права, — печально сказал я. — Это действительно жертва, на которую мне приходится идти, и я уже смирился с этим. Но иногда случается так, что мой жизненный путь и жизненные пути других людей пересекаются. — Я пристально посмотрел на Кассандру. — Люди, они ведь как корабли, которые плывут в тумане, а потому плохо видят друг друга из-за этого тумана и сами толком не знают, куда они плывут. Тем не менее их курсы могут оказаться параллельными, и тогда они некоторое время плывут рядом, можно сказать, борт о борт, — пусть даже совсем недолго… Но этого для меня вполне достаточно.

Кассандра, снова посмотрев туда, где пылал багряный закат, взяла мою руку в свои ладони и с силой сжала ее.

— Знаешь, Улисс, я рада, что мне довелось поплавать с тобой в этом тумане борт о борт.

— Я тоже этому рад, Касси… — с улыбкой произнес я. — Я получил огромное удовольствие.

— Да и я тоже, — усмехнулась Кассандра. — Ты, наверное, специально привозишь сюда, в Африку, всех своих девок, чтобы их здесь соблазнять.

— Да, всех без исключения. Даже тех, у кого синее лицо.

Кассандра удивленно подняла брови:

— Синее лицо? Что ты имеешь в виду?

И вдруг — видимо вспомнив наш разговор о синем платке, —она покраснела и схватилась руками за щеки.

— О господи… Неужели это так заметно?

— Да нет, — ответил я. — Не очень.

— Правда?

—Нет.

Касси стала сердито покусывать верхнюю губу.

— И что же мне теперь делать? — растерянно спросила она.

— Ничего, — ответил я, беря ее за руки и притягивая к себе. — Я еще никогда не держал в своих объятиях женщину с таким диковинным цветом кожи. И это действует на меня возбуждающе.


Ночь, как и все ночи в пустыне, была холодной, и хотя ветер сразу же после захода солнца утих, нам пришлось спать в своих матерчатых спальных мешках прямо в одежде.

Как и во время нашего путешествия по реке, я проснулся утром, оттого что меня стали бесцеремонно трясти чьи-то руки. Разлепив веки, я с испугом увидел прямо перед собой пару чьих-то глаз.

Сабахал хайр, сабахал хайр, — раздался хриплый голос.

— Хорошо, хорошо, — поспешно ответил я. — Сабахал хайр… Я не возражаю.

Рядом со мной заворочалась Касси.

— Что случилось? — спросила она. — Что сказал этот твой дружок?

— Ничего… Просто пожелал мне доброго утра.

Профессор, который тоже проснулся, громко зевнул.

— Ну что за люди?.. — сердито заворчал он. — Неужели они не могут дождаться, когда взойдет солнце?

— Это все из-за жары, проф, — объяснил я. — Ехать по пустыне лучше всего до восхода солнца.

— Но ведь сейчас такой собачий холод! — воскликнула, выбираясь из своего спального мешка, Касси.

— Через несколько часов ты будешь мечтать об этом холоде, — сказал я, легонько шлепнув Кассандру по коленке.

— Может, и буду, но в данный момент мне очень холодно, а я не хочу подхватить воспаление легких, — капризно ответила Касси.

— Ну, тогда давай поможем туарегам разобрать этот шатер, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Как раз и согреемся.


Теперь мы ехали по бескрайнему морю песчаных барханов, некоторые из них достигали тридцати метров в высоту. Мы продвигались вперед зигзагами, поворачивая то влево, то вправо и все время перемещаясь по дуге, потому что туареги гнали свой караван по гребням волнообразных барханов. Правда, нам довольно часто приходилось спускаться в углубления между песчаными холмами, а затем, подстегивая верблюдов, взбираться вверх по склону очередного громадного бархана. Верблюды, как я очень быстро заметил, не испытывали особой радости от такого движения — то вниз, то вверх по склону, — и если бы погонщики-туареги не пускали в ход свои длинные плети, наши горбатые друзья и шагу бы не сделали по неровной поверхности пустыни.

Так мы ехали час за часом — то по гребню бархана, то спускаясь или поднимаясь по склону. Монотонное движение действовало на нервы. Романтическое настроение, охватившее нас в начале этого путешествия, быстро улетучилось. Покачиваясь на верблюде, я думал только о том, сумеет ли впоследствии мой организм как-то вывести из себя песок, проникавший сейчас буквально через все отверстия.

Мы друг с другом почти не разговаривали, потому что говорить было, в общем-то, не о чем, а слюна в условиях изнуряющей жары приобрела такую ценность, что тратить ее на пустые разговоры было бы неразумно. Что касается туарегов, то за целый день движения по пустыне мы обменялись с ними всего лишь парой фраз. Наверное, автоматы по продаже сигарет, которые я видел на Западе, были более многословны, чем эти угрюмые жители пустыни.

Мне очень быстро надоело разглядывать однообразный пейзаж, и я — не столько из любопытства, сколько от скуки — стал периодически поглядывать на стрелку маленького компаса, который взял с собой в поездку по Африке. Я даже не поленился и начал записывать его показания в блокнот, чтобы потом определить общее направление, которого мы придерживались в течение дня.

Солнце достигло зенита, а затем очень и очень медленно начало катиться к горизонту. Лица Касси и профессора представляли собой наглядное отражение трудности нашего путешествия, а сами они, устало откинувшись на спинку своих импровизированных сидений, почти не смотрели по сторонам и предоставляли верблюдам идти, как им вздумается, лишь бы только животные не отбились от продвигавшегося вперед каравана. Начав утром переход по пустыне во главе колонны, мы, не очень-то стремясь изображать из себя Лоренса Аравийского, едущего в авангарде своих войск, к концу дня постепенно переместились к ее середине. Если бы так продолжалось и дальше, то к концу следующего дня мы, наверное, оказались уже в хвосте или вообще отстали бы от каравана.

Мы так устали, что думали только о том, как бы не свалиться с верблюда и не допустить обезвоживания организма. Мы очень часто пили воду — в общей сложности раза в три больше, чем туареги, которые не проявляли ни малейших признаков усталости, как будто этот многочасовой переход по знойной пустыне был для них не утомительнее, чем неторопливая прогулка по парку.

Наконец наступил вечер. Наш караван пересек тянувшееся с юга на север русло высохшей реки и, пройдя еще некоторое расстояние, остановился. Туареги, а вслед за ними и мы, слезли со своих верблюдов и начали готовиться к ночлегу: напоили и накормили верблюдов, перевязали каждому из них ноги, Чтобы они не могли далеко уйти, установили шатер и распределили между собой финики и верблюжье молоко.

После ужина я подошел к профессору и Касси, которые лежали на своих циновках, и предложил им совершить, пока не стемнело, небольшую прогулку.

— Мне только и осталось, что прогуливаться по пустыне! — возмущенно пробурчал профессор. — Нет, я даже с места не тронусь, если только ты не нашел там, среди барханов, бассейн с прохладной водой.

— Улисс, я тоже очень устала, — запротестовала Кассандра. — Вчера мне, конечно, было очень интересно наблюдать за закатом, но сегодня я не докарабкаюсь и до половины бархана.

Я сжал им обоим руки, пытаясь убедить их не ворчать, а сделать то, о чем я прошу.

— Я не зову вас любоваться закатом, — с серьезным видом сказал я. — У меня к вам гораздо более важное дело.

— Ну, раз важное, значит, его нужно обсудить, — вздохнув, произнес профессор и с трудом поднялся с циновки. — Но я, вообще-то, едва стою на ногах.

Когда мы зашли за соседний бархан, где нас не могли видеть туареги, я предложил своим друзьям сесть прямо на песок.

— Не знаю, заметили вы это или нет, но я весь день втихаря наблюдал по компасу, в каком направлении мы движемся, — начал я.

— Я пару раз видела, как ты к чему-то приглядываешься, — сообщила Кассандра, — но не придала этому особого значения.

Я достал из своей сумки компас и блокнот и положил их рядом с собой на песок.

— Должен вам сообщить, что, судя по моим наблюдениям, мы весь день двигались на северо-северо-запад…

— Извини, что перебиваю тебя, — сказал профессор, — но как ты смог это определить, если мы все время петляли?

— Да очень просто, — ответил я, показывая на свои наручные часы. — Я фиксировал направление нашего движения ровно каждые пятнадцать минут, а потому абсолютно уверен, что средняя величина, которую я получил, довольно точная.

Кассандра провела ладонью по своим всклоченным волосам, которые успели приобрести синеватый оттенок.

— Ну хорошо, пускай мы двигались на северо-северо-запад. Что, по-твоему, из этого следует?

Я достал из своего внутреннего кармана карту Мали и разложил ее на песке.

— Отсюда следует, что поскольку мы выехали вот отсюда, из деревни Батанга, — я показал пальцем маленький кружочек на карте, — и движемся чуть-чуть правее северо-западного направления, то нашим конечным пунктом является обозначенная здесь долина Тилемси.

— То есть… — пробормотала Кассандра, пытаясь определить ход моих мыслей.

— То есть мы едем совсем не в том направлении, в котором должны были бы ехать, — договорил я.

Профессор снял шляпу и почесал затылок.

— Уж не полагаешь ли ты, что они везут нас совсем не туда, куда мы попросили нас доставить? Неужели нас похитили?

— Хотя я рискую дать вам возможность сравнить меня с выжившей из ума старушенцией, именно так я и полагаю.

Профессор с ошеломленным видом замолчал.

— А может, это просто недоразумение? — неуверенно спросил он после паузы. — Может, они просто не поняли, куда им нужно отвезти нас?

Посмотрев на профессора, я отрицательно покачал головой.

— Я показал им на карте конкретное место, и, кроме того, у меня нет никаких сомнений, что они прекрасно знают, где находится этот самый Табришат.

— А если они — допустим, по какой-то причине — поехали более удобным для них путем? — ерзая на песке, вставила Касси.

— Вряд ли. Тогда бы наш караван двигался параллельно нужному нам направлению, а не совсем в другую сторону. Кроме того, что может быть хуже того пути, по которому мы сегодня ехали?

Ответом на мой вопрос послужило многозначительное молчание.

— Тогда мне непонятно, — задумчиво сказала через некоторое время Касси, — почему они не связали нам руки, не поехали к ближайшему телефону и не потребовали за нас выкуп. Согласись, что похищенных людей обычно не возят по пустыне, как туристов.

— Возможно, туареги считают, что мы пока не догадываемся о похищении, а значит, и не будем пытаться убежать, — предположил профессор.

— Но должны же они понимать, что мы рано или поздно догадаемся, что нас обманывают! — воскликнула Кассандра. — Кроме того, зачем им везти нас так далеко в пустыню? Где они там смогут потребовать за нас выкуп?

— Самое худшее заключается в том, — задумчиво сказал я, — что они, похоже, не собираются требовать никакого выкупа.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила уже начавшая нервничать Кассандра.

Я снова склонился над картой и показал на ней маленький кружочек, нарисованный посреди большого желтого пространства, изображающего пустыню. Обозначенный этим кружочком населенный пункт находился примерно в восьмистах километрах от того места, где мы сейчас расположились, а назывался он Тауденни.

— Если мы и дальше будем ехать на северо-северо-запад, — сказал я, — то это самый первый населенный пункт, который встретится на нашем пути.

— Но ведь он же находится в нескольких неделях пути отсюда! — удивленно воскликнула Кассандра. — Зачем им могло понадобиться везти нас в такую глухомань?

— Там находятся солевые шахты, практически самые большие во всем этом регионе. Я слышал, что они занимают довольно обширную площадь. Кроме того, я где-то читал, что люди, работающие на этих шахтах, выдерживают не больше нескольких месяцев. — Я кивнул в сторону лагеря. — Думаю, именно туда и направляются туареги.

— Солевые шахты?.. — потрясенная моими словами, переспросила Кассандра. — А какое отношение они имеют к нам?

Я посмотрел на Касси и увидел, как в ее зрачках отражается свет угасающего дня.

— Добычей соли занимаются исключительно рабы и пленники туарегов. И я начинаю бояться, что… что именно такую участь эти люди и хотят нам уготовить.

32

Кассандра и профессор впились взглядом в разложенную на песке карту, внимательно изучая изображенную на ней огромную пустыню в северной части Мали, где почти не было никаких населенных пунктов.

— Ну и что мы можем сделать? — наконец спросила Кассандра, нарушая напряженное молчание.

— Мы можем убежать, — пожав плечами, ответил я.

— Убежать? — недоверчиво переспросил профессор. — Куда? И как? — Он с отчаянным видом махнул рукой в сторону простиравшейся до самого горизонта безлюдной пустыни.

Опять склонившись над картой, я показал пальцем обведенный простым карандашом населенный пункт.

— Мы поедем в Табришат. Причем поедем туда, конечно же, на верблюдах...

— Одну секундочку! — перебил меня профессор. — Чтобы поехать в какой-либо населенный пункт, надо точно знать, где он находится, и если у тебя нет сейчас за пазухой системы спутниковой навигации, то мы вряд ли сможем определить, в каком направлении нам нужно двигаться, чтобы попасть в этот самый Табришат.

— Это верно. Я даже понятия не имею, где мы в данный момент находимся.

— Тогда как мы сможем добраться до городишка, который расположен посреди пустыни, раскинувшейся на тысячу километров? — спросила Касси.

— По правде говоря, — ответил я, пожимая плечами, — если нам и удастся наткнуться на Табришат, то только по чистой случайности.

Профессор, откинувшись назад, уперся локтями в песок и вытащил из кармана своих штанов прозрачный пакетик с травкой. Взяв из него небольшую щепотку, он покрошил травку на клочок папиросной бумаги.

— Блестящий у тебя план, Улисс. Ты замышляешь удрать от шайки вооруженных туарегов, украв у них верблюдов, на которых мы едва умеем ездить, и отправиться в незнакомый для нас населенный пункт, чтобы «наткнуться» на него «по чистой случайности». Замечательно! И как только тебе такое в голову пришло?

— У вас есть предложения получше?

— Да. Например, вернуться в лагерь и попытаться выяснить, почему мы едем не в направлении Табришата.

Я, не сдержавшись, презрительно фыркнул.

— Профессор, если вы сделаете это, то, уверяю вас, пятью минутами позже у нас троих будут связаны руки.

— А может, и не будут.

Я чертыхнулся про себя и вызывающе посмотрел на профессора:

— Хотите рискнуть?


Через полчаса мы спокойно вернулись в лагерь, делая вид, что абсолютно ни о чем не догадываемся. Я даже предложил сфотографироваться с нашими молчаливыми похитителями, надеясь, что беззаботное поведение иностранцев усыпит их бдительность.

Как и в предыдущий вечер, мы легли спать очень рано. Расположившись втроем с краю шатра, мы притворились, будто крепко спим, а когда громкий храп туарегов убедил нас, что уж они-то и в самом деле спят, мы принялись за осуществление плана, который придумали во время своей вечерней «прогулки».

Кассандра молча поднялась, вышмыгнула из шатра и, делая вид, что идет справлять малую нужду, прошла, кокетливо посмотрев на туарега, оставшегося дежурить перед входом в шатер и сидевшего в этот момент на сваленных в кучу переметных сумах. Туарег, проследив за виляющей задницей Кассандрой, нерешительно поднялся на ноги, видимо засомневавшись, действительно ли эта симпатичная иностранка с ним заигрывает, и если да, то стоит ли ему заняться ею или же лучше оставаться на своем посту. Пребывая, наверное, в подобных размышлениях, он сделал шагов пятнадцать за Касси, а затем, внезапно повернув назад, встретился с моим кулаком, угодившим ему прямехонько в нос.

По моему замыслу я должен был подкрасться к туарегу сзади и, прежде чем он успеет произнести хотя бы звук, заткнуть ему рот и выкрутить руку, а затем уже связать его. Однако он совершенно неожиданно повернулся, когда я был еще в двух метрах от него, и потому мне не оставалось ничего другого, как, резко бросившись вперед, ударить его по голове со всей силы, чтобы он потерял сознание.

К несчастью, мой опыт нанесения такого рода ударов ограничивался лишь теми сценами, которые я видел в американских и европейских боевиках. Именно по этой причине мне не удалось направить свой удар так, чтобы вывести соперника из строя в одно мгновение. Тем не менее он все-таки рухнул на землю — скорее всего, с разбитым в кровь носом, — и у меня появилась возможность нанести ему второй удар еще до того, как он сообразил, что происходит, и попытался оказать мне сопротивление.

Я бросился на лежащего на земле туарега, которого в эту безлунную ночь видел довольно нечетко, и зажал ему рот левой рукой, не позволяя произнести хотя бы звук. В следующую секунду я с силой ударил его коленом в живот и быстро провел правой рукой по его одежде в надежде нащупать кинжал, который все туареги носят у себя на поясе. Мой противник, очень быстро придя в себя, попытался освободиться от моей руки, зажимавшей ему рот, и если бы он сумел это сделать, нам троим пришел бы конец.

Я лихорадочно шарил правой рукой по складкам его одежды, но мне никак не удавалось найти кривой кинжал, который — и в этом я был абсолютно уверен — находился где-то у него на поясе. И вдруг я почувствовал, что правая рука туарега перестала оказывать мне сопротивление и вообще куда-то исчезла. Догадавшись, что это означает, я резко отклонился вправо — и увидел, как правая рука моего противника, молниеносно описав дугу, с силой ударила кинжалом как раз туда, где только что была моя спина.

К счастью, я успел отпрянуть достаточно далеко, и кинжал, вместо того чтобы вонзиться мне в спину, лишь слегка чиркнул по моей левой руке и по рукоятку вошел в грудь своего незадачливого хозяина.

Потрясенный столь трагической развязкой нашей схватки, я некоторое время стоял на коленях и оторопело смотрел на умирающего туарега, который изо всех сил пытался позвать на помощь своих товарищей. Однако из пробитого кинжалом легкого в гортань уже хлынула кровь, и вместо крика раздавался лишь едва слышный хрип. Этот туарег был обречен, и я уже вряд ли смог бы ему помочь. Через несколько минут ему предстояло умереть, захлебнувшись собственной кровью, и любая помощь с моей стороны лишь продлила бы его мучительную агонию. Поэтому я, будучи совершенно уверенным, что поступаю правильно, закрыл ему рот одной рукой, а нос — другой. Сначала туарег пытался сопротивляться, отталкивая меня своими слабеющими руками, но затем — то ли потому, что жизнь из него уже почти ушла, то ли потому, что он догадался о моем намерении сократить его агонию — он с силой вцепился обеими руками в мое запястье и держался за него до тех пор, пока не перестал воспринимать окружающий мир.

В этот момент появилась Кассандра. Не разглядев во тьме, что произошло на самом деле, она, вероятно, подумала, что от моего удара туарег потерял сознание, но потом, присев рядом со мной на корточки и увидев торчащую из груди моего противника рукоятку кинжала, Касси с трудом подавила крик. Даже в ночной темноте я разглядел ее перекошенное от ужаса лицо.

Несмотря на мою уверенность в том, что человек, которого я только что убил, собирался продать нас в качестве рабов на солевые шахты, где мы через несколько месяцев погибли бы, я, сидя возле остывающего трупа, чувствовал угрызения совести. Я снова посмотрел на перепуганную Касси и с досадой подумал о том, что, если бы мои действия были более умелыми, туарег наверняка остался бы жив. К счастью, ситуация, в которой мы оказались, не располагала к долгим размышлениям о происшедшей трагедии, а наоборот, требовала от меня принятия решения относительно того, как нам быть дальше. Поэтому, схватив Кассандру за руку и увлекая ее за собой, я пошел прочь от трупа, высматривая в темноте профессора Кастильо. Профессор появился буквально через несколько секунд, волоча на себе три наши дорожные сумки. Мы молча подошли к верблюдам, отдыхавшим неподалеку от шатра, и, найдя среди них тех, на которых мы сегодня ехали, с большим трудом (нам пришлось потратить на это гораздо больше времени, чем хотелось бы) развязали им ноги и закрепили на них свои сиденья.

— А вода? — спросил я шепотом у профессора.

Кастильо, пожав плечами, тоже ответил шепотом:

— Она в шатре, прямо возле туарегов.

С отчаянием подумав, что все наши планы побега могут рухнуть, я невольно повысил голос:

— У нас нет даже небольшого бурдюка? Без воды мы далеко не уедем.

— Хочешь вернуться в шатер и попросить туарегов, чтобы они дали нам воду? — раздраженно спросил Кастильо.

— Не сердитесь, проф. Вы же понимаете, что без воды у нас могут возникнуть большие проблемы.

— Я думаю, что нам поможет вот этот грязненький бурдючок из козьей кожи, — неожиданно сказала Кассандра, запуская руку в свою дорожную сумку и, словно фокусник, вытягивая оттуда наполненный водой бурдюк.

— Но… откуда? — с удивлением спросили в один голос мы с профессором.

Кассандра гордо поправила свои всколоченные волосы.

— Я предвидела, что вы можете позабыть о воде, и еще до того, как туареги стали укладываться спать, спрятала среди своих вещей один из бурдюков с водой, — пояснила она. — Воды в нем немного, но, по крайней мере, на один день хватит.

Взяв у Кассандры бурдюк и прикрепив его к своему сиденью, я негромко, словно самому себе, сказал:

— Хорошо, что хотя бы кто-то из нас троих способен разумно мыслить.

Затем мы молча взяли вожжи и, ориентируясь по стрелке компаса, а также мысленно молясь о том, чтобы какому-нибудь из наших верблюдов вдруг не вздумалось зареветь, повели животных прочь от шатра. Так мы шли приблизительно четверть часа. Наконец, решив, что мы находимся уже достаточно далеко от лагеря туарегов, мы забрались на верблюдов и пустили их рысью по окутанной тьмой и ночной прохладой пустыне.


Снова взобраться на верблюдов, почти не отдохнув после целого дня езды на них под безжалостным солнцем, было для нас, конечно же, настоящей пыткой. Усталость, невыносимая жара, а также осознание, что мы находимся в одном из самых малопригодных для жизни уголков планеты, не имея при этом опыта пребывания в подобных условиях, — все это постоянно давило на нашу психику. К тому же мы понимали, что за нами рано или поздно погонятся вооруженные люди и ничего хорошего от этой погони ждать, естественно, не приходилось.

Мы ехали легкой рысью, поскольку наши верблюды, тоже невероятно уставшие за прошедший день, долго не протянули бы, заставь мы их двигаться быстрее. Хотя эти животные были приспособлены к жизни в тяжелых условиях пустыни, их выносливость имела свои пределы и пытаться достичь этих пределов нам отнюдь не хотелось.

Ситуация была настолько напряженной, что я уже не замечал ночного холода. Мое внимание было сосредоточено на маленькой стрелке компаса, ибо от нее, возможно, зависело, выживем ли мы или погибнем ужасной смертью. Каждые пять минут, зажигая фонарик, я проверял, в правильном ли направлении мы движемся. Через некоторое время я стал ориентироваться еще и по звездам, которые в эту безлунную ночь были очень хорошо видны на небе.

С того самого момента, как мы покинули лагерь туарегов, никто из нас не проронил ни слова: наши сердца сжимались от страха перед ночной темнотой и опасностями, которые таила в себе безлюдная пустыня. Кроме того, мы понимали, что туареги, обнаружив, что иностранцы сбежали, а их товарищ убит, скорее всего, бросятся в погоню с одним-единственным желанием — прикончить беглецов, как каких-нибудь паршивых шакалов.

— Через сколько времени, по-твоему, они заметят, что мы сбежали? — словно бы догадавшись о моих мыслях, спросила ехавшая позади меня Кассандра.

— Думаю, это произойдет через несколько часов, — ответил я, не оборачиваясь, и уточнил: — Когда придет время менять часового. Однако туареги не смогут пуститься за нами в погоню до наступления рассвета, потому что они просто не будут видеть в темноте наши следы.

В голосе Касси появились тревожные нотки:

— В твоих рассуждениях уж слишком много условностей, Улисс. Если туареги заметили наше исчезновение и если у них имеется при себе фонарь, то они, без сомнений, уже гонятся за нами.

— Но разве мы можем знать наверняка, какие действия они предприняли? Единственное, что нам остается, — это надеяться на лучшее. И если окажется, что туареги поджидают нас за ближайшим барханом, то… — Я тяжело вздохнул и сказал: — В конце концов, мы сделали все, что было в наших силах.

Кассандра, чуть подстегнув своего верблюда, поехала рядом со мной.

— Ну, Улисс, ты меня и утешил…

Мне захотелось вселить в Касси надежду, а потому я проигнорировал ее пессимистический тон.

— Не переживай, — ободряюще произнес я. — Я допускаю, что они вообще не станут нас преследовать.

— После того, как мы украли у них трех верблюдов и убили их товарища? — усмехнулась Касси. — Ты это серьезно?

— А ты сама подумай. У них огромный караван, с которым они должны двигаться на север. Туареги вряд ли решатся преследовать нас со всем своим караваном, потому что их скорость в этом случае будет меньше нашей, а оставлять полсотни верблюдов без присмотра посреди пустыни — это для них слишком большой риск. Поэтому им остается только разделиться на две группы и…

— И что?..

— В настоящий момент их осталось пятеро, — продолжал рассуждать я, в очередной раз включив фонарик и посмотрев на стрелку компаса. — Для присмотра за караваном должно остаться как минимум два человека, а значит, в погоню за нами могут отправиться максимум трое из них. Но ведь нас тоже трое, так что силы становятся, можно сказать, равными.

— Равными? Они — банда вооруженных до зубов туарегов, знающих здешние места как свои пять пальцев!

— Ну, об этом нам известно, а вот они, между прочим, не знают, насколько опасны или неопасны мы, есть ли у нас с собой оружие. Туареги уже один разок недооценили нас и в результате потеряли своего товарища, так что, вполне возможно, им больше не захочется с нами связываться. Во всяком случае, они наверняка долго будут спорить между собой, как им поступить, а это даст нам дополнительное время.

Кассандра тяжело вздохнула.

— Ну что ж, буду надеяться, что ты прав.

— Мы сумеем выбраться из этой переделки, Касси, можешь не сомневаться. У меня есть план.


Вскоре мы выехали к руслу высохшей реки, которое уже пересекали с караваном туарегов.

— Проф, Касси, — позвал я. — Как только мы спустимся в это русло, сразу же сделаем поворот на сто восемьдесят градусов и поедем на север.

— На север? — недоверчиво переспросил профессор. — Ты хочешь сказать, что мы все это время ехали на юг, а теперь повернем на север?

— Я так с самого начала и планировал.

— Ты что, с ума сошел? — возмущенно воскликнул профессор. — Разве мы не решили ехать на восток?

— Туда мы и поедем, но сначала сделаем небольшую петлю.

Касси хрипло рассмеялась.

— Извини, Улисс, — сказала она, — но если ты намереваешься запутать туарегов подобными маневрами, то я тебе напоминаю, что мы оставляем после себя на песке довольно отчетливые следы и поэтому наши друзья вряд ли нас потеряют, как бы ловко мы ни петляли.

Зная, что меня почти не видно в темноте, я криво улыбнулся.

— Ты сама сказала, что наши следы остаются на песке. Когда же мы пересекали с туарегами это русло, ты, возможно, заметила, что грунт здесь такой твердый, что верблюды не оставляли на нем вообще никаких следов.

— Тем не менее я не понимаю, почему ты сначала потащил нас на юг, а теперь хочешь повернуть на север, если нам нужно двигаться на восток, — пробурчала Кассандра.

Я невольно щелкнул языком, раздражаясь от того, что приходится тратить время на разъяснения.

— Видите ли, я хочу проехать примерно в течение часа по сухому руслу, а затем выбраться из него и двинуться на восток.

— А разве мы не выиграли бы время, если бы поехали в этом направлении с самого начала? — сердито спросил профессор. — Зачем нам нужно было совершать эту бессмысленную петлю?

— Она вовсе не бессмысленная, — ответил я и стал терпеливо объяснять: — Если туареги решат броситься за нами в погоню, они поедут по нашим следам, думая, что мы направляемся на юг, то есть возвращаемся туда, откуда приехали. Когда они достигнут этого русла, их догадка о том, что мы поехали на юг, только подтвердится. Но прежде чем туареги поймут свою ошибку, они потеряют слишком много времени.

— По правде говоря, — сказала Кассандра, которая какое-то время ехала молча, задумавшись о чем-то своем, — это не такая уж плохая идея.

— Ну ладно, — с неохотой согласился профессор. — Возможно, твой план и сработает.

Я несколько раз ударил своего верблюда каблуками по бокам и заставил его спуститься по довольно крутому склону на дно высохшего русла. Затем я оглянулся назад и увидел своих друзей, находившихся теперь на несколько метров выше меня.

— Мой план обязательно сработает, — уверенно заявил я.

33

Как я и задумал, мы проехали по высохшему руслу довольно большое расстояние в сторону севера, так что по моим расчетам лагерь туарегов теперь находился к югу от нас и мы могли наконец-то повернуть на восток в надежде, что наши преследователи подумают, что иностранцы направились на юг, в сторону реки Нигер.

Мы ехали всю ночь, петляя между барханов, но при этом старались с помощью моего компаса выдерживать общее направление на восток. Нам довольно часто приходилось слезать со своих верблюдов, чтобы заставить этих упрямых животных взобраться на тот или иной бархан, который был слишком большим, чтобы его обходить. В результате почти половину времени мы не ехали на верблюдах, а шагали впереди животных и тянули их за вожжи, подбодряя то ругательствами, то ударами кулаков.

Примерно в шесть часов утра, когда уже начало светать, я почувствовал себя изможденным. Позади были сутки почти непрерывной езды по пустыне, а впереди нас ждал долгий и жаркий день, в течение которого мы вряд ли сможем отдохнуть.

Почти все мышцы моего тела затекли и очень сильно болели. Взглянув в слабом утреннем свете на Касси, я увидел, что она находится примерно в таком же состоянии, а то и хуже. Однако наибольшее беспокойство вызывал у меня профессор Кастильо. Несмотря на то что он и находился в более-менее хорошей физической форме, его возраст и сидячий образ жизни сейчас давали о себе знать, и я даже начал серьезно опасаться, сумеет ли этот пожилой человек выдержать еще один день езды на верблюде почти без воды и совсем без пищи.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я, подъезжая поближе к профессору и вглядываясь в его лицо.

Он слегка выпрямился на своем сиденье и посмотрел на меня поверх очков. Его жиденькие волосы ниспадали на лоб, а огромные темные круги под глазами свидетельствовали о том, что он очень сильно устал.

— А как, по-твоему, я себя чувствую? — подавленно спросил Кастильо.

— Насколько я вижу, вы пребываете в прекрасной физической форме.

— Да, конечно. Я даже подумываю о том, чтобы прямо сейчас слезть с верблюда и весь оставшийся путь просто прыгать с бархана на бархан.

— А я-то думал, что такая идея пришла в голову только мне одному!

Профессор движением головы указал куда-то вперед.

— Ничего, Улисс, ты начинай первым, а я за тобой подтянусь.

— Вы, должно быть, не так уж сильно и устали, если все еще способны шутить.

— Можешь не сомневаться, что из всех моих чувств, которые я утрачу в этой переделке, самым последним будет чувство юмора, — сказал профессор, пытаясь выдавить из себя улыбку.

Жара постепенно усиливалась, изматывая наши и без того уже почти иссякшие силы. Настроение у нас становилось все более унылым, а вместе с ним все более унылым казался и окружающий пейзаж: песчаные барханы постепенно сменялись плоской равниной с потрескавшейся от зноя землей. В каком бы направлении мы ни смотрели, везде вдоль горизонта виднелась полоса поднятой ветром пыли, отчего граница между пустыней и голубым небом стиралась и они выглядели как единое целое. Безжалостное солнце, казалось, хотело расплавить нас на наших верблюдах, а те, тоже очень сильно уставшие, еле-еле передвигали ноги. Они шли так медленно, что достичь цели нашего путешествия в обозримом будущем уже не представлялось возможным.

Я невольно оглядывался каждые несколько минут, опасаясь, что вот-вот на горизонте появятся зловещие фигуры пустившихся за нами в погоню туарегов. Пытаясь подбодрить самого себя и своих друзей, я несколько раз затевал разговор о том, что туареги, скорее всего, решили оставить нас в покое, а если они и попытаются нас догнать, то вряд ли смогут разобраться, в каком же все-таки направлении мы поехали. Однако в глубине души я был уверен, что опытные кочевники рано или поздно сумеют обнаружить наши следы и тогда шансы остаться в живых сократятся почти до нуля.

— Можно задать тебе один вопрос? — спросила, тяжело дыша, Кассандра. Она догнала меня на своем верблюде и сейчас ехала рядом.

— Это зависит от того, предусмотрен ли приз за правильный ответ.

По лицу Касси было видно, насколько сильно она устала и с каким трудом переносит жару, которая уже, наверное, перевалила за отметку сорок пять градусов.

Кассандра выдавила из себя улыбку: ей, видимо, даже разговаривать было тяжело.

— То, что ты сказал вчера… Ну, что мы сможем найти Табришат только по «чистой случайности»… Это ведь была шутка, да?

Умоляющий голос Кассандры меня слегка удивил, но тут я вдруг вспомнил, что еще не полностью рассказал ей и профессору о своем плане побега от туарегов.

— По правде говоря, — сказал я, поворачиваясь к Кассандре, — я сомневаюсь, что мы сможем разыскать в пустыне этот городишко. Я, в общем-то, даже и не собирался этого делать.

— Но ведь ты говорил… — начал было профессор, который, услышав вопрос Кассандры, несколько раз ударил своего верблюда по бокам каблуками и подъехал поближе к нам.

— Я вам говорил, что мы поедем в Табришат, однако не говорил, что мы станем его разыскивать.

— Послушай, Улисс, — сердито сказал Кастильо, — сейчас не самое подходящее время для загадок и отгадок.

— А я и не собирался загадывать вам загадки, — огрызнулся я, доставая из кармана своих штанов карту. — Мы находимся приблизительно здесь, — продолжил я, обводя пальцем небольшой кружок на карте. — Если мы будем и дальше ехать на восток, то рано или поздно выйдем к шоссе, которое ведет из Гао в Тесалит, расположенный на границе с Алжиром.

— Шоссе? — удивилась Касси. — Здесь, в пустыне?

— Ну, шоссе — это слишком громко сказано, потому что оно представляет собой узкую дорогу с черт знает каким покрытием, — объяснил я. — Но это единственная дорога, которая пересекает пустыню в северной части Мали с юга на север и, кстати, проходит через Табришат, в который мы и хотим попасть.

— Получается, что ты рассчитываешь добраться до этого шоссе и подождать там, пока кто-нибудь не согласится нас подвезти?

— Именно так.

Профессор закашлялся — то ли от сухости в горле, то ли от чего-то еще.

— Не хочу накаркать беду, — хриплым голосом произнес Кастильо, — однако скажи, что будет с нами, если у нас закончится вода или если наши друзья в тюрбанах найдут нас еще до того, как мы доберемся до этой дороги и встретим на ней какую-нибудь машину?

— В этом случае у нас будут большие проблемы, — мрачно ответил я. — Очень большие.


В полдень, когда солнце достигло зенита, нам пришлось остановиться. Заставив двух верблюдов лечь рядом и натянув между их горбами свою одежду, мы соорудили небольшой навес, чтобы в его тени хоть немного отдохнуть и восстановить силы. Особенно нуждался в этом профессор, потому что он так ослаб от недостатка воды и чрезмерной физической нагрузки, что едва смог слезть со своего верблюда.

Мы уселись, прислонившись спинами к боку верблюда и прижавшись друг к другу, поскольку для нас троих едва хватало тени, которую давали растянутые над нашими головами штаны и рубашки. Я с тревогой поглядывал на своих спутников, потому что кожа на их лицах очень сильно покраснела и уже начала шелушиться, а губы потрескались, как, впрочем, и у меня. Внезапно в моей голове мелькнула мысль, что если мои друзья устали так же сильно, как и я, то мне остается только удивляться, откуда у них берутся силы, чтобы хотя бы разговаривать. Мы, конечно же, понимали, что подобные остановки были для нас очень опасны: они не только позволяли нашим преследователям сократить расстояние, отделявшее их от нас, но и увеличивали время нашего пребывания в пустыне. Каждый лишний час, проведенный в экстренных условиях, когда у нас уже почти не осталось воды, мог сыграть в нашей борьбе за выживание роковую роль.

Сидя с закрытыми глазами и предаваясь подобным размышлениям, я с иронией подумал о том, что в течение многих лет зарабатывал себе на жизнь, ныряя в воду, а теперь, возможно, погибну посреди пустыни от недостатка этой самой воды. И вдруг я почувствовал, как маленькая рука Касси сжала мое предплечье.

— Сколько у нас еще осталось воды? — еле слышным голосом спросила она.

— Немного, — уныло ответил я. — Чуть меньше литра.

Кассандра улыбнулась своими потрескавшимися губами.

— Тогда мне, пожалуй, вряд ли удастся принять здесь душ.

— Я тоже думаю, что вряд ли. Но если тебе хочется пить, то имей в виду, что я везу с собой целый холодильник с холодным пивом и бутербродами.

— А с каким пивом? «Коронитас»?

— Нет, «Хайнекен».

— Тогда я — пас. Мне не нравится европейское пиво.

— Значит, мы остановимся на ближайшей автозаправке и я куплю тебе целый ящик пива, какое ты любишь.

Касси слегка похлопала меня по плечу и, нацелившись в меня пальцем, сказала:

— Ловлю тебя на слове.

Я покосился на профессора, который сидел рядом с Касси, повернувшись к ней спиной. Кастильо молчал.

— Как он, по-твоему? — тихонько спросил я.

— Едва дышит.

— Думаю, весь остаток воды нам нужно израсходовать на него. А то проф, чего доброго, потеряет сознание.

— Я с тобой согласна. Ему, похоже, приходится тяжелее, чем нам, а литр воды на троих — это почти ничего.

***

После того как мы заставили профессора выпить всю оставшуюся воду, нас одолел сон, и я часа два или три находился в состоянии забытья, пока не почувствовал, как кто-то трясет меня за плечо, вырывая из чудесного сновидения, в котором я плыл с приятелями на плоту по бурной южноамериканской реке.

— Улисс, проснись! — услышал я сквозь сон чей-то встревоженный голос.

— А?.. Что случилось? Мы уже приплыли?

— Проснись, Улисс! — не унимался женский голос со знакомым мне мексиканским акцентом.

— Что случилось? — раздался еще один голос, тоже взволнованный, но мужской.

— Туареги! — сообщил женский голос. — Они приближаются к нам!

В тот же миг, чувствуя, как моя кровь наполняется адреналином, я окончательно проснулся и выбрался из нашего ненадежного укрытия. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы мои глаза привыкли к ослепительному свету солнца, которое все еще находилось высоко в небе, и я смог сориентироваться, откуда могут ехать туареги. Приставив ладонь козырьком ко лбу, я разглядел видневшиеся где-то почти у самого горизонта три темные точки.

— Я вышла из-под навеса по малой надобности, — сказала, подходя ко мне, Касси, — и случайно увидела этих негодяев.

— Им до нас ехать еще целых два или три километра, — сказал я, пытаясь хоть как-то успокоить Кассандру, которая начала нервничать.

— Как ты думаешь, они нас уже увидели?

— Наверное, еще раньше, чем ты заметила их.

— Ну и что мы будем делать?

Я обнял Касси за плечи, пытаясь вселить в нее уверенность, которой, по правде говоря, у меня самого в этот момент не было.

— Не переживай, они еще далеко, Но нам нужно немедленно трогаться в путь.

К счастью, профессор Кастильо за время нашего привала успел немного восстановить силы, а потому, хотя и с трудом, смог забраться на своего верблюда. Я, однако, на всякий случай привязал профа к сиденью его собственным ремнем. Затем мы с Касси быстренько собрали вещи, из которых был сделан навес, и через пару минут все вместе снова тронулись в путь. Правда, ехали мы с такой скоростью, на какую только были способны наши измученные верблюды. Мы подгоняли животных криками и ударами ладонью по хребту, однако они, тяжело дыша и выпуская изо рта белую пену, продвигались вперед неторопливой рысцой, чего было явно недостаточно, поскольку темневшие вдалеке три точки, которые мы видели, то и дело оглядываясь назад, постепенно увеличивались.

— Нам от них не убежать! — в отчаянии воскликнул профессор, которому, чтобы удержаться на верблюде, приходилось прилагать буквально нечеловеческие усилия.

Я украдкой посмотрел на Кастильо, переживая не столько из-за его пораженческого настроения, сколько из-за того, что он в любой момент мог свалиться с верблюда.

— Если нам удастся держать их на расстоянии вплоть до наступления темноты, то ночью мы, возможно, сумеем от них скрыться, — сказал я, пытаясь успокоить не только своих друзей, но и самого себя.

Трусившая на своем верблюде рядом со мной Кассандра, синеватые волосы которой развевались на ветру, посмотрев сначала на неумолимо приближающихся к нам туарегов, а затем на меня, отрешенно покачала головой.

— Нам нужно попытаться! — запальчиво крикнул я, догадавшись, о чем она подумала. — Так просто я этим сукиным детям в руки не дамся!


Как мы ни кричали на своих верблюдов, подгоняя их ударами ладонью по хребту, они, постепенно теряя силы, передвигались все медленнее и медленнее. Сначала уставшие донельзя животные перешли с легкой трусцы на быстрый шаг, потом стали идти еле-еле, а затем, к нашему отчаянию, и вовсе остановились.

— Ну что ж, — пробормотал я, — теперь нам придется идти пешком.

— Пешком? — удивился профессор. — Но мы же едва держимся на ногах!

Я слез со своего верблюда, который, совершенно обессилев, сам опустился на колени.

— Бросьте свои сумки и слазьте с верблюдов! — крикнул я, не обращая внимания на слова профессора. — Быстрее, мы теряем время!

— В этом нет смысла, Улисс, — подавленно произнесла Касси. — Они все равно нас догонят — если не здесь, то через километр.

Рассердившись, я подошел к ней и крикнул, едва сдерживая прилив ярости:

— Нет, в этом есть смысл! Я и сам не сдамся, и вам не позволю этого сделать! Пока мы живы, нам нельзя терять надежды. Нужно до конца бороться за свою жизнь, а потому мы пойдем дальше пешком. — Я повернулся к профессору: — Бросьте все свои вещи и идите за мной. Вперед!


Туареги находились уже довольно близко от нас, так что можно было различить не только фигуры всадников, но и поблескивающее на солнце оружие. Они ехали на сравнительно невысокой, но стабильной скорости, и через несколько минут должны были нас догнать. Мы же при такой жаре с трудом могли дышать, а палящее солнце, легко преодолевая хлипкую защиту, которую давали нам наши шляпы, едва ли не плавило наши мозги, отчего мы соображали довольно туго и, к счастью, еще не до конца осознавали, какая трагическая судьба нас ждет.

Пытаясь не обращать внимания на приближение туарегов, мы упорно шагали вперед по покрытому мелким песком грунту. Нам с Касси приходилось при этом еще и поддерживать под руки профессора, который едва переставлял ноги и в любой момент мог окончательно обессилеть и повалиться наземь.

— Бросьте меня здесь и идите дальше сами, — сказал он, задыхаясь. — Все, я больше не могу.

— Оставьте подобные заявления для кино, — пробурчал я, — и постарайтесь поэнергичнее шевелить своими конечностями, а то мы вынуждены волочить вас, как труп.

— А я уже и есть труп…

— Поднатужьтесь, профессор! — стала подбадривать его Кассандра, которая и сама, обливаясь потом, шла с большим трудом. — Не забывайте, что нам еще нужно разыскать сокровища!

Упоминание о сокровищах, похоже, вдохнуло кое-какие силы в профессора, и он, хотя и сильно пошатываясь, все же умудрялся держаться на ногах.

— Ты права, дорогая моя, — пробормотал он. — Вот ведь не везет: как только возникает потребность в такси, так его нигде нет.

И тут, как это иногда бывает в жизни любого человека, провидение решило над нами немножко пошутить: где-то совсем рядом раздался довольно отчетливый звук автомобильного клаксона.

Бог этих пустынных земель сейчас, наверное, наблюдал за нами и смеялся.

34

— А это еще, черт возьми, что такое? — спросила Кассандра, прищуриваясь и всматриваясь куда-то вдаль.

Я посмотрел в том же направлении и увидел темный объект, который, словно мираж, двигался с южной стороны. Его верхняя часть была раза в два шире нижней и издалека казалась гигантским глобусом. Объект этот, поднимая за собой огромное облако пыли, ехал по равнине прямехонько к нам.

— Это, похоже, какой-то автомобиль, — пробормотал профессор, вытирая стекающий со лба пот, который, попадая в глаза, мешал ему смотреть.

Словно в подтверждение этой догадки, до нас снова донеслись звуки автомобильного клаксона, но на этот раз уже более громкие.

— Да, это грузовик, — сказал я, удивляясь столь неожиданному повороту в ходе событий. — И по-моему, его водитель нас заметил.

Собрав последние силы, мы стали прыгать, размахивать руками и кричать так громко, насколько позволяло нам пересохшее горло. Мы пытались обратить на себя внимание и в то же время бурно радовались тому, что у нас снова появилась утраченная было надежда на спасение.

Вдруг вспомнив о том, что, когда я последний раз смотрел на туарегов, они были уже довольно близко, я оглянулся и увидел, что наши преследователи, заметив автомобиль, погнали своих верблюдов галопом, чтобы перехватить нас еще до того, как к нам подъедет грузовик.

— Вот дерьмо! — процедил я сквозь зубы.

Оба моих спутника, проследив за моим взглядом и увидев стремительно приближающихся туарегов, заметно приуныли.

Касси стала поочередно смотреть то в одну, то в другую сторону, пытаясь, видимо, предугадать, что же настигнет нас быстрее — смерть, которую несли нам мчавшиеся на верблюдах люди в синих одеждах, или спасение в виде столь необычного по форме грузовика.

— Ничего у нас не получится… — в отчаянии прошептала Касси.

Это было очевидно для нас троих, но от того, что на наших глазах таяла последняя надежда, — точно так же упавший за борт человек видит, как его судно исчезает за линией горизонта, — я вдруг почувствовал, как меня переполняет ярость — ярость бессилия.

— Бежим! — крикнул я. — Бежим к грузовику!

Профессор и Касси, оцепеневшие от страха, несколько секунд отрешенно смотрели на меня, а затем, собравшись с силами, тяжело побежали в сторону грузовика, как будто они пытались отдалиться от стремительно приближающейся смерти еще хотя бы на десяток метров.

Мы то и дело спотыкались, наши ноги едва выдерживали наш вес, мы время от времени падали на колени и после каждого такого падения с неимоверным трудом поднимались на ноги, опираясь о раскаленный песок ладонями, содранными до крови. Я бежал, почти ничего не видя перед собой, потому что пот заливал мне глаза, и лишь большое темное расплывчатое пятно где-то далеко впереди помогало мне ориентироваться, подсказывая, в каком направлении нужно бежать. Я уже довольно отчетливо слышал сердитое урчание мотора, смешивающееся со звуком моего отрывистого дыхания, и это заставляло меня упорно двигаться вперед.

И вдруг раздавшийся за моей спиной звук падения заставил меня оглянуться. Я увидел, что профессор, окончательно обессилев, рухнул ничком наземь. Не говоря друг другу ни слова, мы с Касси схватили профессора с обеих сторон под мышки, завели руки старика за свои шеи и, подняв обмякшее тело с земли, потащили его, как тяжелый длинный мешок. На горячем песке оставались две борозды, прочерченные ступнями Кастильо.

Грузовик быстро приближался к нам, о