Услышь голос сердца (fb2)

- Услышь голос сердца (пер. В. Н. Матюшина) (и.с. Очарование) 1.1 Мб, 327с. (скачать fb2) - Лиз Карлайл

Настройки текста:



Лиз Карлайл Услышь голос сердца

Пролог

Лорд Эллиот Армстронг с легкостью хорошего спортсмена выпрыгнул из своей черной лакированной кареты, едва она успела остановиться перед городским домом дядюшки его будущей жены на Мейаертон-сквер. Ливрейный лакей в напудренном парике с подчеркнутой аккуратностью захлопнул дверцу кареты, которую молодой аристократ не потрудился закрыть за собой. Все его мысли были заняты предстоящей встречей с невестой. Он должен был увидеть ее, хотя бы на мгновение Эллиот был официально помолвлен с племянницей лорда Хауэлла вот уже целых три дня! Наверняка он имеет полное право навестить свою обожаемую Сесили даже в столь неурочный утренний час.

Как только услужливый лакей Хауэлла открыл ему дверь, Эллиот уверенным шагом прошел в уже знакомую малую гостиную, где в течение целой недели ухаживал за своей зепеноглазой красавицей, постепенно переходя от отчаяния к надежде.

— Я должен немедленно увидеться с мисс Форсайт, Кобб, — сказал Эллиот, отдавая шляпу и перчатки лакею.

— Мисс Форсайт сейчас в саду… у нее визитер, милорд, — несколько замявшись, ответил лакей и указал жестом на банкетку. — Не желаете ли отдохнуть немного?

Эллиот и не думал отдыхать, потому что ему предстояла неожиданная и нелегкая поездка. Поэтому он принялся расхаживать по новомy ковру перед застекленной дверью которая вела на вымощенную каменными плитами террасу. Ему было бы значительно легче пуститься в зто трудное путешествие на север, если бы он смог хотя бы одним глазком увидеть Сесили. В этот самый момент он заметил мелькнувшее среди зелени розовое шелковое платье и стал нетерпеливо вглядываться сквозь стекло в густые заросли кустарника. То, что он там разглядел, заставило бешено заколотиться его сердце. Годфри Мур! Что здесь нужно этому прохвосту? Совсем совесть потерял! Разве он ничего не слышал о помолвке? Сесили сделала свой выбор, черт бы его побрал!

Но Мур, судя по всему, не пожелал смириться со своим поражением, как подобает джентльмену, и Эллиот в ужасе увидел, что пальцы этого мужчины игриво касаются зардевшейся щеки Сесили.

— Хауэлл! — закричал Эллиот через плечо, не отрывая взгляда от возмутительной сцены на садовой скамейке.

Тысяча чертей! Теперь этот наглец обнимал ее за талию! У Эллиота застучало в висках, в одно мгновение он лишился всякой способности здраво мыслить. Рука инстинктивно потянулась за небольшим кинжалом, который обычно был незаметно спрятан в носке, но наткнулась на кожаное голенище высоких английских сапог с отворотами.

— Проклятые лондонские нравы! — прошипел Эллиот, поворачивая дверную ручку.

У себя на севере Шотландии даже в нынешнее просвещенное время, а шел 1809 год, такой узурпатор чужих прав, как Мур, мог бы поплатиться за свое возмутительное поведение ударом кинжала в грудь, причем Эллиот с удовольствием бы собственноручно проучил мерзавца. Поскольку дверная ручка не поддавалась, он был готов разбить стекло голыми руками, и только тяжелые шаги за спиной заставили его удержаться от этого безрассудного поступка.

— А-а, доброе утро, милорд! — пророкотал барон, сопровождая приветствие обворожительной улыбкой. — Приехали навестить мою хорошенькую племянницу?

Все еще сжимая дверную ручку с такой силой, что побелели костяшки пальцев, Эллиот указал барону на террасу.

— Черт возьми, Хауэлл! Мою будущую жену подвергают физическому насилию под вашей крышей, а вы имеете наглость говорить мне «доброе утро»?

Хауэлл вдруг подобрался, заглянул сквозь стекло и привычным движением одновременно пнул и дернул на себя неподдающуюся дверь, которая сразу же распахнулась с жалобным скрипом. Грубо выругавшись, разъяренный барон выскочил на террасу, рывком поднял со скамьи покрасневшего, заикающегося ухажера племянницы и решительно препроводил его через комнату в вестибюль, к входной двери.

Но Эллиот больше не обращал на них внимания, потому что в комнату вошла Сесили, протягивая к нему ручку в приветствии. Он радостно бросился к ней и сжал в руке ее изящные пальчики.

— Любовь моя! — еле слышно шепнула она, и на ее бледном личике появилась милая, хотя и несколько напряженная улыбка. — Какой сюрприз! Мы с дядюшкой ожидали увидеть тебя не раньше чем во второй половине дня…

Эта трогательная речь была прервана виноватым покашливанием барона, физиономия которого все еще была красна после неприятного инцидента. Он вошел в малую гостиную с кнутом и шляпой в руке.

— Сесили, Эллиот, — обратился он к ним обоим, как будто ничего особенного не произошло, — боюсь, мне придется покинуть вас. Леди Хауэлл уехала к своему отцу и вернется только завтра, поэтому я подумал, почему бы вам, коль скоро вы обручены, не провести часок-другой вдвоем.

— О, спасибо тебе, дорогой дядюшка! — сладким как мед голоском поблагодарила его Сесили.

Как только барон вышел из комнаты, она усадила Эллиота на ближайший диванчик, и он тут же забыл о своем намерении расспросить невесту, как случилось, что она оказалась на террасе наедине с Годфри Муром. Он забыл также и о том, что ему не полагалось сидеть так близко от нее. Все эти разумные мысли сразу улетучились из его головы, как только Сесили придвинулась к нему еще ближе.

— Ах, Эллиот, — прошептала она, опустив длинные черные ресницы, — я считала минуты до нашей встречи! Какая пытка быть без тебя целый день! Прости, но для меня это просто невыносимо!

Эллиот вдруг заметил, как в уголке одного ярко-зеленого глаза показалась слезинка. — Ах, Сесили, не плачь! Я чувствую то же самое. Но мы должны…

— Нет, Эллиот! Не говори «мы должны»! Я не могу этого слышать. «Мы должны подождать! Мы должны соблюдать условности! Мы должны думать о том, что скажут другие! „ Ах, любовь моя, я сыта по горло всеми этими „должны“ и «следует“! Когда мы сможем пожениться? Умоляю, скажи, что это будет скоро!

Сесили ухватилась за его ширококостную крупную руку, и он почувствовал себя неуклюжей гориллой, играющей с фарфоровой куколкой.

— Дорогая, мне тяжело говорить то, что я должен сказать, — произнес он, обреченно вздохнув, — но мать прислала за мной, и я должен немедленно ехать в Шотландию. Отец при смерти, и врач говорит, что на выздоровление мало надежд.

— Немедленно… — словно эхо повторила она, побледнев как полотно. — А как же я? Когда ты вернешься? Я… я должна знать, Эллиот! Ты не можешь вот так бросить меня…

— Ах, моя дорогая! Я никогда тебя не брошу. Обещаю тебе, что уеду самое большее на три месяца.

— На три месяца? — воскликнула она каким-то странным резким голосом и облизнула недовольно надутые губки. — Это слишком долго. Я умру… от одиночества.

Эллиот ждал от Сесили каких-то слов сочувствия, но не дождался. Поэтому, подавив раздражение, он напомнил себе, что девушка ведет себя так потому лишь, что слишком горячо любит его. Разве не отдала она ему предпочтение почти сразу же, как только он приехал в Лондон в прошлом месяце? И это несмотря на тот факт, что он был несколько застенчив и не отличался утонченностью манер в отличие от многочисленных светских щеголей, толпа которых неизменно окружала ее на каждом рауте.

— Дорогая, — нежно произнес он, прикоснувшись пальцем к ее остренькому подбородку, — что же мне делать? Мой отец умирает, и я обязан быть рядом с ним. Более того, мне придется взять на себя управление владениями Рэнноков.

На лице Сесили появилось упрямое, напряженное выражение, которое он видел уже не в первый раз.

— Ладно, Эллиот, — сказала она, глядя куда-то в пространство. — В таком случае давай поженимся немедленно. Ты должен воспользоваться влиянием своей семьи, чтобы сегодня же получить специальное разрешение[1].

Эллиот застыл на месте от неожиданности.

— Сегодня же? Милая, ты сошла с ума! Твой дядюшка никогда не согласится!

Сесили покачала головой, и улыбка пробежала по ее губам.

— Ах, Эллиот, откуда тебе знать, что хочет дядюшка? Он мечтает как можно скорее выдать меня замуж, а я заявила, что ни за кого, кроме тебя, не выйду. Уверена, что он даже пожелает нам счастья.

— Думаю, ты ошибаешься, любовь моя. У моей матушки, например, случился бы апоплексический удар. Сама подумай, что будут говорить о нас люди…

— Все скажут только, что мы безумно влюблены друг в друга.

— Нет, дорогая, — продолжил Эллиот с несвойственной ему твердостью. — Не хочу рисковать, потому что боюсь бросить тень на твое имя. А когда закончится траур, мы устроим грандиозную свадьбу в церкви Святого Георгия. Пусть весь мир знает, что ты достойна всяческого уважения.

Эллиот успел заметить, что слово «уважение» имело для Сесили особую ценность; он не мог не обратить внимания на то, что в некоторых кругах к его любимой относились весьма холодно, хотя и не вполне понимал, в чем тут дело.

Юное сердце Эллиота преисполнилось нежности при воспоминании о том, как улыбнулась Сесили. Как она схватила его за руку, когда он сказал ей, что, как будущая маркиза Рэннок, она сможет смотреть сверху вниз на всех великосветских сплетников, которые ее не жаловали. Да если бы она пожелала, то могла бы вообще прекратить знакомство со значительной частью лондонского общества. Эллиот был почти уверен, что она именно этого и желает, потому что за несколько недель, проведенных в Лондоне, был сыт по горло высокомерием и наглостью его жителей.

Сесили чуть улыбнулась и поднесла его руку к своим полненьким полураскрытым губкам.

— Конечно, ты прав, любовь моя, — сказала она, потом поцеловала его руку и привела его в полное изумление, взяв в ротик один из его пальцев и соблазнительно опустив при этом ресницы. Потом она медленно, очень медленно, вынула изо рта его палец и прижала его ладонь к своей груди. Тем временем другой рукой она спустила вниз лиф своего платья так, что показались наружу твердые розовые соски на очаровательных белых грудях, одна из которых оказалась как раз под его рукой.

Эллиот шумно втянул воздух и крепко зажмурился. Он еще никогда в жизни не видел, чтобы леди вела себя таким образом. Проститутки — да, но с ними Эллиоту за его недолгую жизнь приходилось встречаться довольно редко. Его родной Эр был весьма скучным городишкой. К тому же его отец, человек строгий и глубоко верующий, не одобрял подобное распутство.

— Прикоснись ко мне, Эллиот, — невнятно бормотала Сесили, проводя его пальцами по затвердевшим соскам, — мне очень стыдно, но я просто не могу ждать…

Эллиот медленно открыл глаза и почти непроизвольно принялся ласкать грудь девушки, как будто его рука принадлежала кому-то другому, какому-то мерзкому распутнику. Он ощутил напряжение в паху, дыхание его участилось, и вообще он почувствовал себя крайне неуверенным в себе. Поэтому он с большим облегчением увидел, как Сесили запрокинула голову и слегка раскрыла рот, явно испытывая удовольствие, полуприкрыла глаза, словно кошка, которую гладят.

«Она действительно любит меня и желает меня, она будет превосходной женой», — думал он.

— О, Эллиот, прошу тебя, только не останавливайся! — Сесили подставила ему полные груди. — Потрогай меня. Здесь. И здесь тоже…

И Эллиот не останавливался, хотя и знал, что, как джентльмен, он должен был бы взять себя в руки. Он прикасался к ней, как она просила. Как-никак они помолвлены. И всего через несколько месяцев Сесили будет его женой. Он имеет полное право ласкать ее, не так ли? Она хочет его, она страстно любит его. Этому следует только радоваться.

Сесили медленно подняла голову, еще больше прищурив зеленые глазки.

— Ах, Эллиот, прошу тебя! Тети и дядюшки нет дома. Пойдем со мной наверх, в спальню. Никто не узнает. Я просто не могу больше ждать.

Поскольку ошеломленный юноша не мог произнести ни слова, хрупкая ручка Сесили скользнула вниз по его жилету, потом опустилась еще ниже, пока Эллиот не охнул, судорожно сглотнув.

Лаская одной рукой собственную грудь, Сесили принялась массировать другой рукой его набухшую плоть, и Эллиот почувствовал, что вот-вот оскандалится прямо на обитом парчой диванчике барона. В это мгновение где-то в глубине дома раздался голос слуги, вернувший Эллиота к реальности. Его пресвитерианское воспитание победило в отчаянной схватке разгулявшуюся чувственность. Он высвободился из рук Сесили и осторожно подтянул вверх лиф ее платья.

— Сесили, дорогая, я не могу взять тебя до свадьбы. Я слишком дорожу тобой.

Сесили, сидевшая на диванчике в напряженной позе, сложив на груди руки, тряхнула черными как смоль локонами и мило надула губки, как всегда приведя тем самым Эллиота в полный восторг. Объятый нежностью, он наклонился и поцеловал ее в аккуратный носик.

— Ждать осталось недолго, малышка, — пообещал Эллиот. Однако его очень удивило, что ее зеленые глазки наполнились слезами и она не на шутку расплакалась.


Восемнадцатилетняя Эванджелина Стоун устало облокотилась на перила, ограждающие палубу шхуны, и огорченно вздохнула, увидев почтово-пассажирское судно, входившее в порт Дувр, чуть обогнав их шхуну. Им здорово не повезло, потому что пакетбот, как обычно, опаздывавший, был битком набит пассажирами. На набережной, словно трудолюбивые муравьи, суетились портовые грузчики. Вдали в ожидании выстроилась вереница транспортных средств — от элегантных ландо до фермерских подвод. Несмотря на бушевавшую на континенте войну, бизнес на удивление процветал. Стоявшая рядом с ней на палубе маленькая Николетта хмыкнула, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Отъезд из оккупированной Фландрии потребовал огромных затрат и был мучителен; дети устали и капризничали.

— Эви, — жалобно поскуливала круглолицая малышка, цепляясь за руку своей старшей сестры. — Мне нужно кое-куда сходить!

Убитый горем отец, стоявший рядом с Эванджелиной, не проронил ни слова. Его густые волосы ерошил морской бриз. Он заметно поседел за последнюю неделю. Казалось, Максвелл Стоун был абсолютно равнодушен к тому, что происходит вокруг него.

Эванджелина сделала глубокий вдох, расправила узкие плечики и про себя попросила Господа дать ей сип. Маленький Майкл выбрал именно этот момент, чтобы захныкать, выражая недовольство вынужденной задержкой и резкими порывами холодного ветра.

— Что за невезение! — мрачно пробормотала французская нянюшка, перекладывая пухленького малыша на другое бедро. Она устало вытерла капельки пота со лба тыльной стороной руки.

— Что и говорить, Марселла. Мы попали из огня да в полымя, — проговорила в ответ Эванджелина. — Вся дорога была настоящим кошмаром. Но ничего не поделаешь, — придется терпеть до конца.

Она с сочувствием взглянула на молоденькую нянюшку, страдавшую морской болезнью, и протянула руки, чтобы взять капризничавшего ребенка.

— Спустись в каюту, Марселла, на тебе лица нет. Возьми с собой Николетту. К сожалению, высадиться на берег нам, видимо, удастся не скоро.

В этот момент Николетта начала громко шмыгать носом.

— Нет, Эви! Я не хочу высаживаться на берег! Я хочу вернуться домой! Я хочу маму! И хочу Мелли и Гарри!

Жалобные причитания девочки становились все громче. Она теребила отца за руку, пытаясь привлечь его внимание.

— Прошу тебя, папа! Ну пожалуйста! Поедем назад во Фландрию! Мне плохо здесь! Я уже ненавижу эту страну!

Максвелл Стоун лишь посмотрел на девчушку отсутствующим взглядом.

— Полно, успокойся, малышка, — попытаюсь приободрить ее нянюшка, опустившись на колени, чтобы пригладить упавшие на лоб светлые волосенки девочки.

Она ласково взяла малышку за руку и повела вниз.

— Тебе очень понравится в Англии. Нас всех просто мучит тоска по дому. Скоро к нам приедут Уинни и твои кузены, ты увидишь, какое чудесное место Эссекс.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросила Николетта. — Ты ведь тоже не англичанка! И ты там даже не бывала!

«Хороший вопрос, — подумала Эванджелина, глядя вслед удаляющейся девочке. — Откуда нам знать, хорошо ли в Англии? Мы если и англичане, то лишь отчасти, так что это даже не имеет значения».

Она успокоила ерзавшего малыша, который теперь уютно, устроился у нее на сгибе руки. Боже милостивый, эти трое самых дорогих для нее людей теперь полностью зависели от нее! Эванджелина поклялась умирающей матери заботиться о них. Отцу, сломленному горем, едва ли чем-нибудь можно было помочь, но Майклу и Николетге она была очень нужна. Девушка ласково потрепала младшего братика по пухленькому подбородку и была вознаграждена неотразимой беззубой улыбкой. Устало вздохнув, Эванджелина снова взглянула на берег.

Правильно ли она поступила, привезя сюда свое семейство?

Глава 1

Лондон, май 1819 года

Маркизу Рэнноку плеснули в лицо холодным как лед шампанским, тем самым возвращая его к реальности. Брюнетка с довольно пышными формами, сидевшая у него на коленях, с визгом вскочила на ноги, безуспешно пытаясь стряхнуть вино с лифа розового шелкового платья.

В задней комнате, за кулисами Королевского театра, в окружении толпы театральных завсегдатаев стояла, нетвердо держась на ногах, Антуанетта Фонтэйн. Она насмешливо отсалютовала пустым бокалом мрачному темноволосому мужчине, непринужденно развалившемуся в кресле. Огненно-рыжие волосы актрисы выбились из растрепавшейся замысловатой прически, по щекам катились черные от краски слезы.

— «В наши дни рассудок и любовь редко идут рука об руку», — заплетающимся языком процитировала она строку из своей роли, нетвердой походкой приближаясь к нему. Присутствующие, подталкивая друг друга локтями, захихикали. Некоторые вытягивали шеи и доставали монокли, чтобы получше разглядеть, что происходит.

— Ах ты, мерзкая сучка! — завопила брюнетка, все еще пытаясь промокнуть испорченное платье. — Посмотри, что ты сделала с моим лучшим платьем!

— Заткнись, Лили, — буркнул Рэннок, поднимаясь с кресла. — Я куплю тебе дюжину новых платьев. — Он ткнул пальцем в едва державшуюся на ногах женщину, которая стояла с недовольной миной в центре комнаты. — А ты убирайся в свою гримерную, Антуанетта. Сию же минуту!

— Черта с два! — крикнула сквозь всхлипывания пьяная Антуанетта. — Между нами все кончено, Эллиот, сукин ты сын!

Как будто в подтверждение того, что всему конец, она швырнула пустой бокал в его голову. Под воздействием алкоголя ей явно не хватало меткости, и хрустальный бокал разбился о стену над головой Рэннока.

Сразу же забыв об испорченном платье, брюнетка снова взвизгнула и пустилась наутек. Рэннок не стал ее удерживать. «Легко досталось — легко потерялось» — таков был его девиз. Найти другую проститутку или другую любовницу не составляло труда. Эллиот Роберт Армстронг мог иметь их сколько угодно. Они так и липли к нему, иногда это было даже утомительно. Равнодушно пожав плечами вслед убегавшей Лили, он перевел взгляд на любовницу.

— Между нами. Антуанетта, все будет кончено только тогда, когда я сам пожелаю, — предупредил он.

— Ишь какой прыткий! — грубо обрезала его Антуанетта, прищурив глаза.

Чтобы показать, насколько он ей опостылел, она хотела было сорвать с шеи подаренное им колье с двенадцатью кроваво-красными рубинами.

— Я советовал бы тебе сохранить эту безделушку, дорогая моя, — пророкотал Рэннок. — Очень скоро она может тебе пригодиться.

Оставив в покое колье, Антуанетта не без усилий указала в сторону маркиза наманикюренным пальчиком.

— Ха-ха! Я прекрасно обойдусь и без тебя, Эллиот, — заявила она бравируя. — Есть множество других мужчин, готовых содержать и при этом ублажать меня гораздо лучше, чем ты, если понимаешь, о чем я говорю, — изрекла она и, снова пошатнувшись, поправила съехавший на сторону лиф платья.

Услышав приглушенный смех в толпе, Рэннок рассвирепел. У него возникло такое ощущение, словно в грудь ему внезапно вонзили что-то острое, но вместо потока крови наружу выплескивалась ярость.

— В таком случае не отказывайся от них, Антуанетта, — прошипел он угрожающим тоном. — Бери их всех сразу, если тебе так хочется. Мне это совершенно безразлично.

В это мгновение откуда-то появился хорошо одетый джентльмен атлетического телосложения. Возмущенный тем, что кто-то осмелился прервать столь интимный разговор, Рэннок поднял на него взбешенный взгляд.

Это был майор Мэтью Уинтроп. Его можно было узнать по темной шевелюре и военной выправке. Рэннок почувствовал, что его гнев мало-помалу утихает.

— Рэннок, — спокойно сказал Уинтроп, — кажется, мисс Фонтэйн сегодня хватила лишнего. Ты позволишь мне проводить ее домой? Уверен, что так будет лучше.

Эллиот кивнул и отступил на шаг от Антуанетты.

— Я буду тебе очень признателен, Уинтроп. А что касается тебя, Антуанетта, — он понизил голос, — то я буду ждать тебя завтра в пять часов, чтобы раз и навсегда урегулировать наши разногласия. Ты поняла меня, женщина?

Антуанетта искоса взглянула на него в пьяном гневе, но Уинтроп решительно развернул ее и повел к двери. Эллиот проводил их равнодушным взглядом. Хихиканье и шепот в толпе постепенно умолкли.

«Пора, — подумал он, — пора в корне менять свою жизнь. Пора завести новую любовницу, потому что Антуанетта стала доставлять больше хлопот, чем удовольствия». К сожалению, эта мысль ничуть не исправила его мрачного настроения.


Четыре дня спустя, несмотря на серое, затянутое тучками небо, маркиз Рэннок выехал из Лондона. Возможно, более здравомыслящий человек воздержался бы от поездки, увидев грозовые тучи, предвещавшие ливень. Эллиот, конечно, обратил на них внимание. Но был настолько рассержен, что ему было все равно. Его неуправляемая, непочтительная любовница умышленно игнорировала его приказания, и он был взбешен. Возможно, двадцать миль верхом под проливным дождем охладят его гнев и остудят горячее желание свернуть голову мисс Антуанетте, которая, как ему стало известно, была всего-навсего предприимчивой деревенской девчонкой Энни Таннер, дочерью владелицы постоялого двора в эссекской деревушке под названием Роутем-Форд.

Его гнедой жеребец — пусть не самый резвый, зато надежный и выносливый — как нельзя лучше подходил для дальней поездки под дождем. Эллиот был уверен, что успеет вернуться в Лондон еще засветло. Сунув руку в карман плаща, он убедился, что рубиновый браслет на месте. Но прикосновение к бархатной коробочке заставило его вспомнить о коже Антуанетты. Ах эта сучка! Она не заслуживает того, чтобы он о ней беспокоился! На глазах множества людей она вела себя с ним вызывающе. Она отказывалась принимать его записки, не впускала в дом его посланцев. Хотя дом, строго говоря, принадлежит не ей, а ему. Рэннок оплатил из своего кармана не только дом, но и все, что в нем находится Однажды, в очередном приступе ярости, он решил взломать дверь с помощью кувалды, но Антуанетты там не было. Оказывается, ее не было в городе уже в течение тpex дней и она пропустила две последние репетиции в Королевском театре. Он был уверен, что она сбежала домой, чтобы переждать приступ гнева у Эллиота. Ну что ж, на сей раз эта шустрая девица перегнула папку. — На этот раз между ними все кончено! Он отыщет ее и прямо скажет об этом.

Несмотря на резкий восточный ветер, дувший в лицо, Эллиот сумел заметить перекресток, с которого был поворот на Роутем-Форд. К сожалению, дорожный указатель, на который, судя по всему, налетела телега, груженная сеном, валялся теперь в грязи. Ветер разнес клочки сена в разные стороны, некоторые даже застряли на окаймлявшей дорогу живой изгороди, но значительная часть сена была втоптана в грязь копытами и колесами на той самой дороге, которая, очевидно, и вела в Роугем-Форд.

Досадливо крякнув, Эллиот спешился и поморщился от боли: от сырости разболелась рана в бедре. Доковыляв до дорожного знака, валявшегося в грязной луже, он поднял его двумя пальцами, безнадежно испачкав щегольскую перчатку, и с трудом прочитал: «Лондон. Уонстэд. Тоттнем». Нет, все не то. Направление, противоположное Лондону, было обозначено как Роутем… что-то там. «Ага, это, наверное, то, что нужно». Сапоги его промокли насквозь. Черт возьми, Кембл страшно разворчится по этому поводу. Преодолевая боль, он вернулся к ожидавшему его коню и взобрался в седло.

Дождь лил стеной.

Два часа спустя маркиз Рэннок понял, что безнадежно заблудился на сельских дорогах Англии и оказался в какой-то забытой Богом глуши. Эллиот, который очень не любил бывать за пределами Лондона, редко навещал даже свои владения в Шотландии. И уж конечно, не будь на то веской причины, никогда не пустился бы в поездку по дорогам Нижнего Эссекса.

Эллиот замерз, промок, проголодался и был весь забрызган дорожной грязью. Пора бы спросить у кого-нибудь дорогу. Но у кого? Он уже хотел повернуть, но вдруг увидел сквозь завесу дождя ярко освещенные окна дома, стоявшего примерно в пятидесяти ярдах от главной дороги.

Эллиот долго смотрел на заманчивую картину. Аккуратная подъездная дорожка вела мимо клумб, покрытых весенними цветами, и заканчивалась элегантным полукругом перед гостеприимным главным входом. Дом был гораздо больше тех, что встречались ему за пределами Лондона. Но он не выглядел величественным. Нет, он казался приветливым и уютным, возможно, даже элегантным, несмотря на фасад из смеси песчаника и кирпича. Скаты крыши располагались на разных уровнях, как будто к основному зданию не раз делались пристройки. Самой старинной явно была северная часть, выстроенная из камня и представляющая собой четырехэтажную башню, увитую плющом.

Позади главного здания Эллиот разглядел несколько деревянно-кирпичных коттеджей и довольно вместительный каретный сарай. Дальше из-за дождя ничего нельзя было разглядеть, но интуиция подсказывала Эллиоту, что где-то там должна протекать река Ли.

Дождь продолжал моросить, обещая ранние сумерки. А в доме перед ним в каждом окне нижнего этажа гостеприимно сиял свет. Тепло этого дома так и манило Эллиота подъехать ближе. Ему хотелось самым бессовестным образом заглянуть в окно и узнать, что делают обитатели этого дома. Нет, нет, надо поскорее вернуться к себе в Ричмонд, зажечь повсюду свет, чтобы светились все окна, а потом выйти наружу и посмотреть, будет ли от этого казаться уютнее и теплее его жилище.

Эллиот знал, что не будет. Легонько взмахнув кнутом, он направил своего гнедого по подъездной дорожке к дому. Спешившись, он легко преодолел две широкие ступени и оказался перед дверью этого очаровательного дома. Он так устал, что даже не заметил, что его промокшие сапоги издают при каждом шаге чавкающий звук.

Он постучал, и дверь широко распахнулась, открыв взгляду теплый просторный холл, застеленный ковром. Здесь хорошо пахло, и откуда-то доносился шум веселых голосов. В разных местах холла стояли букеты свежих цветов. Из коридора слышались звуки фортепьяно и взрывы веселого смеха. Наверное, здесь вечеринка? Перед Эллиотом стояла миловидная дородная женщина, бомбазиновое платье и накрахмаленный передник которой говорили о том, что она экономка. На поясе у талии приятно позвякивала связка ключей. Она улыбнулась и жестом пригласила его войти.

— Ну, слава Богу! — воскликнула она. — Наконец-то вы приехали!

Онемевший от изумления Эллиот лишь хлопал глазами.

— Давайте сюда ваши перчатки, сэр. Ой, да они все в грязи! — воскликнула экономка, держа перчатки двумя пухленькими пальцами. — Да уж, погода отвратительная. Вам, наверное, было нелегко проделать весь этот путь из Лондона? Сейчас я принесу вам горячего чая. Уверена, что мисс заставит вас выпить его.

Откуда-то из глубины дома доносился аромат печеных яблок и корицы. Он заметил, как в коридоре промелькнула служанка с подносом в руках, за которой следовали, не спуская с нее глаз, две полосатые кошки. Этот дом, затерянный в глухомани, был настоящим семейным очагом. Конечно, это был не его дом, он принадлежал кому-то другому, а у самого Эллиота никогда в жизни подобного места не было. Тем не менее этот дом так и манил к себе, так и притягивал, потому что казался одновременно и смутно знакомым, и совершенно чужим.

— А теперь пожалуйте ваш плащ, — приказала пышнотелая экономка, и Эллиот, выйдя из задумчивости, послушно отдал ей плащ. Неужели ему предлагают здесь остаться? Опасаясь каким-нибудь неосторожным словом нарушить это странное наваждение, Эллиот молча огляделся вокруг. Ему казалось, что он перенесся в уютный сказочный мир тепла и радости. Где-то заиграло фортепьяно.

— Вальс! Танцуем вальс! — воскликнул юношеский голос, который потонул в женском смехе. — Кто будет танцевать со мной?

— Фриц! Куда подевался Фриц? Он будет танцевать с тобой, — раздался звонкий девчоночий голосок.

Наконец Эллиот решился задать вопрос:

— Послушайте, добрая женщина. Кому принадлежит этот дом? Экономка, все еще держа в руках его промокшую одежду, ответила, чуть помедлив:

— Гм-м… Трудно сказать, сэр.

— Как, вы тоже этого не знаете? — Эллиот был крайне озадачен ответом.

Экономка, выпятив губы, глубоко задумалась.

— Пожалуй, формально это дом мистера Майкла. Но хозяйка здесь мисс Стоун, это я могу с уверенностью сказать! А теперь, сэр, снимайте-ка свои промокшие сапоги и отправляйтесь прямиком в студию, пока она окончательно не потеряла терпение. Знаете, какие они бывают, художники! Хотя, откровенно говоря, мисс Стоун скорее похожа на ангела и полностью оправдывает свое имя.

— Стоун?[2] — удивленно переспросил Эллиот. В этой фамилии явно ничто не напоминало о небожителях.

Экономка нахмурила брови:

— Да нет же! Я имею в виду ее имя — Эванджелина. Хотя вы, наверное, ожидали встретить здесь кого-то совсем другого? — Она улыбнулась.

Эллиот кивнул, пытаясь скрыть разочарование от своего разоблачения:

— Да, я так и думал, что вы это скоро поймете.

— Это часто случается. Уверена, что вы ожидали встретить здесь солидного джентльмена по имени Эдмунд или Эдгар ван Артевальде, не так ли? Ну так вас ждет приятный сюрприз!

Эллиот чуть не сказал, что за последние две минуты у него уже было несколько приятных сюрпризов и что он понятия не имеет ни о каком мистере ван Артевальде, но экономка снова указала рукой на его сапоги.

— Простите, мадам. Сапоги я, пожалуй, не стану снимать…

— Как хотите, — пожала она плечами. — Но поверьте моему слову, вы обязательно заболеете. Здесь, в Чатем-Лодж, у нас все запросто, без церемоний, так что вы могли бы, не стесняясь, снять сапоги…

Чатем-Лодж. Какое милое название! Но оно не вызывало у Эллиота никаких ассоциаций. Он вдруг подумал, что если бы сейчас вышел из этого дома, чтобы вернуться сюда завтра, то обнаружил бы, что Чатем-Лодж исчез, будто его не бывало, словно это ему пригрезилось.

В этот момент распахнулась дверь в глубине холла и на пороге появилась еще одна служанка. Между ее ног прошмыгнула, свесив розовый язычок, маленькая черная собачонка, которая стремглав бросилась туда, откуда доносился шум голосов. Служанка не обратила на нее ни малейшего внимания.

— Миссис Пенуорти, — обратилась к экономке девушка, — мисс Стоун велела проводить джентльмена из Лондона прямо в студию. Она сказала, что хочет посмотреть на него, пока не исчезло хорошее освещение, а сегодня из-за дождя оно продержится недолго.

Эллиот подумал, что он жаждет увидеть загадочную мисс Стоун не меньше, чем она его.

— Да-да, конечно, — пробормотала экономка и, бросив последний неодобрительный взгляд на его сапоги, торопливо пошла по коридору, жестом пригласив гостя следовать за собой.

Ну что ж, как говаривал Железный Герцог[3], взявшись за гуж, не говори, что не дюж. Эллиот отправился вслед за экономкой, по дороге бросив взгляд в открытые двери комнаты, в которой было полно молодежи. В центре хохочущей группы красивый юноша с кружевной косынкой на голове с серьезным видом танцевал с черной собачонкой, очевидно, тем самым Фрицем, которого все искали.

Эллиот едва сдержал смех, но тут экономка повернула направо и открыла двустворчатую дверь в конце короткого коридора.

Эллиот оказался в помещении, стены которого были окрашены белой краской. Южную стену комнаты занимали высокие сводчатые окна. В узкой галерее вдоль южной и западной стен стояло множество загрунтованных холстов и несколько мольбертов, а также полдюжины почти законченных картин. Старинный каменный пол был ничем не покрыт, если не считать пары роскошных турецких ковров, один из которых был постелен под письменным столом, размещенном вместе с двумя креслами в северо-восточном углу комнаты. Напротив стоял грубо обтесанный рабочий стол, на котором размещалось множество горшочков и баночек самой разнообразной формы. На другом ковре возле дальней стены величественно располагались кожаный диван и два кресла с резными спинками. Картины — акварели и масло — самых разных размеров и стилей покрывали почти целиком всю стену, а в свободных местах были аккуратно приколоты карандашные наброски. В воздухе остро пахло растворителем и масляной краской. Центр комнаты украшал мольберт.

Со стула, стоявшего рядом с мольбертом, поднялась, безусловно, самая прекрасная женщина из всех, которых Эллиот видел за свои тридцать четыре нечестиво прожитых года. Наверное, это и есть загадочная мисс Стоун, предположил он.

Его взору предстала изящная девушка лет двадцати семи, с чувственными полными губками и высокими скулами. Небесно-голубые, широко расставленные глаза, прямой нос, аккуратно заплетенные в косы белокурые волосы, уложенные в простую, но элегантную прическу, — все это подчеркивало в ней странное сочетание невинности, чувственного притяжения и твердости характера. На мисс Стоун было надето простое темно-синее платье, поверх которого красовался грубый рабочий халат с пятнами краски всех цветов радуги.

Она подошла к нему решительной походкой, которая, как и ожидал Эллиот, не очень сочеталась с ее внешностью.

— Спасибо, миссис Пенуорти, — сказала хозяйка глубоким контральто, в котором явно прослеживался континентальный акцент, хотя Эллиот не смог определить, какой именно. — Вы можете идти.

Мисс Стоун подошла к нему и протянула руку, держа ее, однако, слишком высоко для рукопожатия. Она ухватила и приподняла его подбородок. Это было так неожиданно, что Эллиот чуть не охнул. Потом ее тонкие пальцы скользнули по скуле, и она неторопливо обследовала так и этак все его лицо. Пальцы у нее были теплые, удивительно сильные и двигались очень уверенно.

— Превосходные кости, — пробормотала она сама для себя, вглядываясь в лицо гостя с нескрываемым восхищением. — Вы просто поразительны, мистер… — Она взглянула на стол, пытаясь отыскать что-то важное. — Извините, я уверена, что именно сюда положила записку Питера Уэйдена. Вы хотели… — говорила не останавливаясь мисс Стоун, продолжая поиски, но, поняв, что они напрасны, повернулась к нему. — Прошу прощения, сэр, но я не понимаю, куда положила записку. Может быть, вы напомните мне свое имя и объясните сами, что бы вам хотелось иметь.

— Мое имя?

На лице мисс Стоун застыло ожидание, и Эллиот понял, что она действительно ждала кого-то из Лондона. Кого-то, кто не приехал. И никакого волшебства здесь не было, он оказался здесь случайно. И если сейчас назовет этой прекрасной женщине свое имя, она, возможно, узнает его и немедленно выставит вон из дома на холод и дождь, откуда он только что появился. У него не было выбора. Каким бы мерзавцем он ни слыл, Эллиот гордился тем, что он человек чести. Поэтому, заранее смирившись со своей участью, он неохотно произнес:

— Меня зовут Эллиот Роберт…

В этот момент в холле раздался звон стекла, оборвавший мелодию, исполняемую на фортепьяно, и веселье, царившее в гостиной. Наступила гробовая тишина.

— Силы небесные! — Мисс Стоун прижала руку к виску. — Извините, мистер Робертс. Кажется, мы лишились еще одной вазы. Или зеркала. Я просила мальчиков не выделывать курбеты и не играть в мяч в холле, но слишком уж велико искушение. Тем более в такую ужасную дождливую погоду… — сказала мисс Стоун и направилась к двери.

Мистер Робертс? Мистер Робертс. Как просто. Вполне хорошее имя.

К тому же сам он не говорил, что он мистер Робертс. Девушка назвала его так по собственной инициативе, неправильно поняв сказанное. И оставаться в этом доме он не собирался, ну, разве что на несколько минут. Немного устыдившись своих мыслей, Эллиот уставился на носки своих сапог и вдруг заметил, что его огромная ножища стоит на сложенном листке бумаги. Эллиот медленно наклонился и поднял его. Это была записка, адресованная мисс Стоун. Очевидно, ее доставили не по почте, потому что почтовый адрес не был указан.

Снова испытав чувство стыда — кажется, во второй раз подряд за последние десять лет, — Эллиот развернул листок и взглянул на подпись. Записка была написана не по-английски и не по-французски, а кроме этих двух языков, Эллиот не потрудился изучить ни одного другого. Но подпись он разобрал. Питер Уэйден. В коридоре послышались шаги, и Эллиот, спрятав записку за спину, повернулся к двери.

На пороге появилась встревоженная мисс Стоун.

— Ваза? Или зеркало? — спросил он, стараясь придать голосу сердечность. Это было непросто, потому что Эллиот, вообще говоря, никогда не трудился проявлять подобные качества.

— Хуже, — пробормотала мисс Стоун, на которую явно не произвели впечатления ни его сердечность, ни обаяние, — Оконное стекло!

Эллиот окинул взглядом стройную фигурку Эванджелины, отметив изящный изгиб бедер.

— Какая незадача! — посочувствовал он, беспардонно засовывая записку поглубже в карман.

Мисс Стоун пожала плечами.

— Завтра позову стекольщика. А пока я заставила Майкла и Тео, как виновников происшествия, убрать стекла.

— Майкла и Тео?

Она устало улыбнулась:

— Да, моего озорного младшего брата и, можно сказать, моего кузена — Теодора Уэйдена.

— Уэйдена? — словно попугай, повторил Эллиот.

Мисс Сгоун расположилась на стуле справа от мольберта и жестом пригласила гостя сесть напротив.

— Да. Я совсем забыла, что вы знакомы с Питером Уэйденом. Видите ли, Тео — его племянник.

— И одновременно ваш кузен?

— В некотором роде. — Внимательный взгляд мисс Стоун на секунду задержался на его глазах. Она взяла альбом для этюдов и, перевернув страницу, положила его на мольберт. — А теперь скажите, мистер Роберте, что бы вы хотели.

Эллиот судорожно глотнул воздух.

— Думаю, что-нибудь обычное… Губы Эванджелины дрогнули в улыбке.

— Обычное? Никакой экзотики? Ни символизма? Ни абстракционизма?

«Издевается». Эллиот почувствовал себя ужасно глупым, громоздким и глупым, как тот голенастый шотландский парень, каким он был десять лет назад. Он понурил голову.

— Прошу прощения, мадам. Боюсь, что я в этом не разбираюсь.

Мисс Стоун рассмеялась. У нее был удивительно мелодичный смех, который, как ни странно, вызвал у Эллиота ассоциации с журчанием чистого холодного ручья, стекающего по зеленому склону холма.

— Хорошо, мистер Робертс. Не буду вас терзать. Насколько я поняла, это должен быть подарок для вашей невесты…

— Моей невесты?

— Надеюсь, я поняла правильно? Мистер Уэйден написал мне, что портрет будет подарком по случаю помолвки.

Эллиот постарался избежать ответа на ее вопрос.

— Я хотел бы, чтобы вы написали портрет, руководствуясь своим вкусом, потому что сам я в этом не разбираюсь.

— А что предпочитает ваша невеста?

— Сомневаюсь, мисс Стоун, что суждение любой женщины в этом вопросе сможет сравниться с вашим, — сказал Эллиот, окидывая взглядом великолепные полотна, развешенные по стенам.

— Допустим, — кивнула она. — А сообщил ли вам мистер Уэйден размер моею гонорара за эту работу? — поинтересовалась мисс Стоун, быстрыми и четкими движениями карандаша делая набросок в альбоме.

— Я готов заплатить за портрет любую цену. Мисс Стоун удивленно приподняла брови:

— Вот как? Но вам следует знать, что существует не менее десятка хороших художников, проживающих в удобной близости от центра Лондона, которые написали бы ваш портрет за половину моей цены.

— Это не имеет значения, — прервал ее Эллиот. — Я хочу, чтобы портрет написали вы. К тому же я получил удовольствие от прогулки верхом по сельской местности.

— Удовольствие от прогулки под проливным дождем? — удивилась мисс Стоун. — Боюсь, что вам это быстро надоест, если придется приезжать позировать несколько раз подряд.

Эллиот промолчал. Об этом он не подумал. По правде говоря, он вообще пока не обдумывал свои дальнейшие действия. К тому же его ничуть не пугала перспектива провести какое-то время в студии наедине с мисс Стоун, позируя для портрета.

Силы небесные, что он делает в этой глухомани, притворяясь каким-то другим человеком? Надо остановить это безумие. Однако Эллиот не мог заставить себя ни объяснить ситуацию, ни извиниться, ни уйти отсюда — то есть сделать то, что давным-давно следовало бы сделать. Он чувствовал, что его заворожил этот дом. И околдовала эта женщина.

Эллиот позировал, наблюдая за ее работой. Этот процесс тоже его завораживал. «Интересно, что она видит, когда так пристально вглядывается в мои глаза? «

— Пока я лишь изучаю ваше лицо, — сказала она, будто подслушав его мысли. — Я предпочитаю сначала сделать наброски. Будьте любезны, поверните голову чуть влево. Вот так, благодарю вас.

Она продолжала работать еще около четверти часа, однако Эллиот не замечал, как летит время.

— Давно ли вы стали портретистом? — спросил он и тут же исправился: — Извините, я хотел сказать — художником?

— Вы ничуть меня не обидели, назвав портретистом. Я знаю, что в наши дни портреты, в отличие от ландшафтов, не слишком высоко ценятся как произведения искусства. Но я горжусь любыми видами своей работы.

— Еще бы! Эти полотна великолепны, — сказал Эллиот, обводя взглядом стены галереи.

— Не все эти картины мои, мистер Робертс. Но я действительно с удовольствием пишу пейзажи. Хотя стремление современников увековечить самих себя делает портретную живопись более прибыльным занятием. Я занималась живописью всю свою жизнь, но некоторую известность приобрела только за последние семь лет.

— У вас очень приятный акцент, мисс Стоун. Похож на французский. Вы учились за границей?

— Да, — просто ответила она, и он заметил, что выражение ее лица смягчилось.

— Какая великолепная возможность для…

— Для женщины? — Голубые глаза блеснули. — Я фламандка, мистер Робертс. Мой отец был английским художником. Они встретились с матерью в художественной школе в Брюгге. Поскольку его семья не пожелала признать ни его увлечение живописью, ни его молодую жену, родители предпочли жить за границей.

— А сколько лет вы живете в Англии?

— Мы приехали сюда после смерти матери, то есть почти десять лет назад. Отец умер пять лет назад.

— И у вас нет ни мужа, ни других близких родственников, кроме вашего брата?

Девушка подняла голову и наградила его холодным укоризненным взглядом, и он понял, что перешел в разговоре границы дозволенного. Что это на него нашло, почему он позволил себе задавать столь неуместные вопросы? Он попытался принести запоздалые извинения, но мисс Стоун остановила его:

— Ничего, мистер Робертс. Я понимаю, что вы руководствовались добрыми намерениями. Так вот слушайте: у меня есть еще младшая сестра Николетта и кузина Фредерика д’Авийе, а также одиннадцатилетний Майкл.

— И все они находятся на вашем попечении? — удивленно спросил он.

— Разумеется. К счастью, мне помогает Питер Уэйден. Он долгие годы был деловым партнером моего отца. А теперь выступает для нас в роли дядюшки, доверенного лица и опекуна. Он помогает контролировать наши инвестиции, проверяет работу управляющего и регулирует мои заказы, а все остальные вопросы решаю я сама. Мы неплохо справляемся, мистер Робертс, и, уверяю вас, не такие уж несчастные.

— Простите, мисс Стоун, я совсем не хотел сказать…

— Не сомневаюсь, мистер Робертс. Поднимите чуть-чуть подбородок, пожалуйста. Вот так, отлично! — Сделав два-три решительных штриха, она отложила карандаш. — Уже темнеет. Боюсь, нам придется на сегодня закончить сеанс.

— Понятно, — с трудом подавив разочарование, сказал Эллиот.

— Когда вам удобно приехать в следующий раз? Эллиот хотел было ответить, но его прервал какой-то шум в холле. Дверь распахнулась, и в комнату вошла миловидная полненькая дама в платье ярко-малинового цвета. За ней по пятам следовали мальчик и девочка, которых он уже видел в гостиной.

— Дорогая моя, я и не знала, что ты не одна! — воскликнула дама.

— Вот видишь, тетя Уинни. Мы тебе говорили, что у Эви гость! — заявил очаровательный мальчик с льняными волосами. Это, несомненно, был Майкл Стоун, потому что его сходство с сестрой было поразительным.

— Правильно, теперь я и сама вижу. Извини меня, Эви, — сказала, мило покраснев, дама в малиновом платье. На вид ей было около сорока лет и она была на редкость привлекательной.

— Ничего, мы уже закончили, — ответила Эванджелина. — Позволь представить тебе мистера Робертса. А это Уинни Уэйден, моя компаньонка и невестка Питера Уэйдена. А также мой младший брат Майкл и кузина Фредерика д’Авийе.

Дети дружелюбно поздоровались с ним. Эллиот, испугавшийся было, что его разоблачат, вздохнул с облегчением.

— Я уже ухожу, — сказал он.

— Я провожу вас, — сдержанно произнесла Эванджелина Стоун.

Эви. Ему очень понравилось ее имя.

— Будьте осторожны, мистер Робертс, — сказала Уинни Уэйден. — Дождь усилился, и дорогу совсем размыло. Я была у приходского священника и едва добралась оттуда до дома. Наш кучер сказал, что за свои пятьдесят семь лет он ни разу не видел подобного ливня. Надеюсь, вы, мистер Робертс, приехали верхом? Экипаж едва ли проедет сегодня по этой дороге.

Экономка ждала их в холле, держа в руке шляпу Эллиота. В этот момент распахнулась входная дверь и в холл, ссутулившись, вошел пожилой человек в длинном черном плаще. Отложив в сторону шляпу, экономка принялась стаскивать с него промокшее пальто. Это был дворецкий Болтон, который ездил в соседнюю деревню навестить только что разрешившуюся от бремени замужнюю дочь.

— Я ее так и не видел! Доехал до ручья, но мост затопило. Судья Эллоуз крикнул мне с другого берега, что она и ребенок чувствуют себя хорошо. А потом я целых два часа помогал вытаскивать застрявшие в грязи экипажи.

— В вашем-то возрасте? Вы с ума сошли! — воскликнула экономка. — Выпейте-ка лучше горячего чая вместе с мистером Робертсом, который тоже промок до нитки, иначе оба схватите воспаление легких!

— Да уж, сэр, — сказал дворецкий. — Я на вашем месте не пустился бы сейчас в дорогу.

Словно в подтверждение его слов дождь припустил еще сильнее, безжалостно барабаня во входную дверь. Сквозь узкое окошко возле двери за завесой дождя нельзя было разглядеть даже подъездной дорожки. Не говоря уже о дальней перспективе.

Из гостиной в холл вышел красивый юноша, которого Эллиот недавно видел танцующим в кружевной косынке.

— Это Огастес, старший сын миссис Уэйден, — представила его Эванджелина.

Гас пожал руку Эллиоту.

— Мистер Робертс приехал, чтобы позировать для портрета, — объяснила она. — А теперь он собирается ехать назад в Лондон.

— Я бы вам не советовал, сэр, — сказал Гас Уэйден.

Эллиот окинул юношу явно одобрительным взглядом. Огастес Уэйден — лет двадцати от роду, высокий, стройный, с такими же, как у матери, золотисто-каштановыми волосами, — был одет даже с некоторым щегольством.

— Лучше бы переночевали здесь. Места у нас предостаточно, а на кухне готовится отличное жаркое, — добавил он.

В этот момент появился еще один мальчик — несомненно, второй Уэйден, которого звали Тео и на совести которого было разбитое стекло. Он с готовностью кивнул, подтверждая слова брата.

Уинни Уэйден улыбнулась младшему сыну и повернулась к мисс Стоун:

— И правда, Эви, пусть мистер Робертс лучше останется. Я скажу, чтобы Тесс поставила еще один прибор, — добавила она, как будто вопрос был уже решен.

— Спасибо, миссис Уэйден, — сказал Эллиот, — но я сегодня не собирался возвращаться в Лондон. У меня есть одно дело неподалеку отсюда.

— Мост ведь затопило водой, — пробормотал дворецкий таким тоном, словно засомневался в умственных способностях гостя.

— Но я не в экипаже. Уверен, что верхом… — начал было Эллиот, но его слова прервало прикосновение теплой руки, взявшей его за локоть. Он взглянул в бездонные голубые глаза Эванджелины Стоун и почувствовал, как у него перехватило дыхание. Незнакомое сладостное чувство зародилось где-то глубоко внутри, совершенно озадачив его.

— Прошу вас, останьтесь, мистер Эллиот, — тихо сказала она где-то совсем близко, так что он почувствовал исходивший от нее теплый аромат. — Вы никому не помешаете, уверяю вас, — продолжала она, явно не сознавая, как воздействует на все его чувства. — У нас часто бывают гости, и я буду рада провести сегодняшний вечер в вашей компании.

— Я не хотел бы навязывать свое общество… Она покачала головой:

— Об этом не беспокойтесь. Как вы успели, очевидно, заметить, дом у нас всегда полон народа, так что присутствие еще одного человека не создает неудобств. Если вы привыкли рано вставать, то уделите мне два часа утреннего времени для сеанса, чтобы я могла начать ваш портрет. Возможно, к тому времени вода в ручье спадет и вы сможете спокойно перебраться на другой берег.

Теплая ручка мисс Стоун выпустила локоть Эллиота, и к нему возвратилась способность мыслить. Переночевать в этом доме было бы разумно, убеждал он себя. Обычно Эллиот не утруждал себя соблюдением правил приличия, но на сей раз призадумался. Однако его хозяйка была взрослым человеком, не одна, а с дамой постарше и с целой ватагой жизнерадостной молодежи, так что его пребывание ночью под одной крышей с ней не может быть сочтено неприличным.

К тому же, если бы он добрался вечером до Роутем-Форда, то ему пришлось бы заночевать на постоялом дворе мистера Таннера. А такая перспектива ему вовсе не улыбалась.

«Гораздо лучше, — нашептывал дьяволенок, сидевший у него на плече, — поехать туда завтра, когда погода прояснится».

— Решайтесь, Роберте, — настаивал Гас Уэйден, который был явно в сговоре с подстрекавшим его дьяволенком. — Стокли, Тео и мне нужен умелый четвертый партнер для игры в карты. Эви не любит карты, а мама играет из рук вон плохо.

— Огастес! — воскликнула миссис Уэйден. — Ты должен быть благодарен, что я вообще…

— Успокойтесь, — сказала мисс Стоун. — У нашего гостя, наверное, и без того голова кружится от такого количества новых людей, имена которых он не может запомнить. Давайте-ка лучше обойдемся хотя бы без споров, чтобы совсем не сбить его с толку.

— Да уж, — проворчала миссис Уэйден, — нас и без того слишком много.

— Миссис Пенуорти, проводите мистера Робертса в спальню в башне. А ты, Фредерика, — обратилась Эванджелина к маленькой кузине, — предупреди кухарку, что к ужину будет девять человек. Ты, Майкл, найди Полли и скажи, чтобы мистеру Робертсу приготовили горячую ванну, потому что он промок до костей.

Эллиот хотел было запротестовать, но хозяйка еще не закончила отдавать приказания. Его удивило, что все окружающие ждут распоряжений от такого хорошенького хрупкого создания, но потом он подумал, что внешность может быть очень обманчива и что она, очевидно, существо далеко не слабое.

— Болтон позаботится о том, чтобы привести в порядок вашу одежду, мистер Робертс, — продолжала Эванджелина. — А ты, Гас, сбегай на конюшню и скажи, чтобы коня нашего гостя пристроили на ночь.

— Ох, Эви, но дождь льет как из ведра! — простонал молодой человек жалобным голосом.

— Без возражений, Гас. Не сахарный, не растаешь, — твердо заявила мисс Стоун. — А ты, Тео, заканчивай убирать стекла в гостиной. А где Николетта? Где моя сестра?

— Я здесь, — раздался тихий голосок с порога гостиной. В холл вошла красивая девушка, очень похожая на мисс Стоун.

— Николетта. На сегодня я закончила работу в студии. Не вымоешь ли кисти? — попросила Эванджелина, и девушка кивнула. — Потом мы займемся приготовлением красок на завтра, потому что мистер Робертс согласился заночевать у нас.

Эллиот опять хотел было возразить, что он вовсе не соглашался, но в этот момент ему в голову пришли две совершенно несхожие между собой мысли. Во-первых, что с распоряжениями Эванджелины Стоун не спорят, а во-вторых, что у него нет ни малейшего желания не соглашаться с ней. Более того, ему было удивительно приятно, что кто-то со знанием дела заботится о его удобствах: ванне, чистке одежды, горячем ужине и приятной компании. И что особенно удивительно, делает это тот, кому за это даже не платят.

Поразмыслив обо всем этом, Эллиот уже не мог отказать себе в удовольствии провести вечер, наслаждаясь компанией членов этой очень большой и крайне необычной семьи.

«Всего один вечерок, — нашептывал дьяволенок. — Ничего с тобой не случится! «

Глава 2

Сохраняя внешнее спокойствие, Эваяджелина наблюдала, как ее домочадцы один за другим отправлялись исполнять ее поручения. Экономка, продолжая бормотать что-то о вреде для здоровья сырой погоды, повела несколько ошеломленного мистера Робертса вверх по лестнице, а дворецкий Болтон ушел погреться на кухню.

Стоявшая рядом Уинни Уэйден глубоко вздохнула.

— Боже мой, — прошептала она, — какой обаятельный, какой красивый мужчина! — Она дернула Эванджелину за рукав. — Ты не находишь, что он очень красив, Эви? Клянусь, он мне очень напомнил моего дорогого Ганса.

— Уинни, каждый мужчина приятной наружности ростом более шести футов напоминает тебе Ганса, — сказала Эванджелина с притворным равнодушием, хорошо помня, что почувствовала сама, когда впервые увидела Эллиота Робертса. Когда она взяла его рукой за подбородок, чтобы беспристрастным взглядом художника оценить фактуру его лица, то внезапно почувствовала, как ее тело словно обдало жаром, и она ощутила совершенно необъяснимую интимность этого прикосновения. К тому же нельзя было не признать, что он поразительно красив. Он обладал не только красотой в общепринятом понимании этого слова, а какой-то тревожащей, загадочной привлекательностью. И сейчас, когда его длинные ноги в сапогах преодолевали вслед за экономкой последние ступени лестницы, Эванджелина вспомнила ощущение бьющей через край жизненной силы под своими пальцами, когда взяла его за локоть.

Силы небесные, что это на нее нашло? Зачем она так вцепилась в его руку? И почему это совершенно незнакомый человек взглянул на нее в ответ на прикосновение таким напряженным и будоражашим воображение взглядом? Она провела наедине с ним более часа, изучая его лицо, делая наброски… и наслаждалась каждым моментом совсем не так, как положено изучающему свой объект художнику.

Наверное, она показалась ему невозмутимой, даже холодной, потому что именно такое впечатление она старалась произвести. Тем не менее, когда она взяла его под руку, он взглянул на нее так, словно пытался проникнуть в ее смятенную душу, и Эваиджелина даже побоялась посмотреть ему в глаза. А когда заставила себя взглянуть, то увидела в них тепло и понимание. А также нечто большее… Может быть, влечение? Да, на какое-то короткое мгновение в его серых глазах, словно в зеркале, отразилось такое же влечение, какое испытывала она сама.

Нет, этого не может быть. Ей показалось. Ведь мистер Робертс всего лишь клиент — приятный, красивый лондонский джентльмен, решивший подарить женщине, на которой собирается жениться, портрет по случаю помолвки. Горячая волна? Влечение? Напряжение? Какой вздор! Что за странные фантазии она себе позволяет? Тем более в такое время, как сейчас!

Уинни Уэйден, скорчив милую гримаску, потащила свою приятельницу в библиотеку.

— Ах, Эви, — защебетала она, — зачем ты разбиваешь мечты бедной вдовицы своим холодным рационализмом?

Сознавая, как глубоко ошибается ее компаньонка, Эванджелина с трудом подавила горький смех. Однако, твердо решив сохранить хотя бы видимость самообладания, она уселась в кресло перед камином и с лукавой улыбкой сказала:

— Хочу напомнить тебе, дорогая Уинни, что мистер Робертс еще не женат. Почему бы тебе не надеть к ужину свое красное платье? То, у которого вырез до сих пор, — она провела указательным пальцем линию ниже бюста, — чтобы он сразу же заприметил все твои многочисленные достоинства?

Уинни, наполнив два бокала мадерой, вручила один из них Эванджелине.

— Выпей вина, дорогая. Может быть, щечки немного порозовеют. Ты так побледнела, что можно подумать, будто наш гость не на одну меня произвел большое впечатление.

Эванджелина с благодарностью взяла бокал и сделала глоток. Как ни жаль, но даже с Уинни она не может поделиться своим новым пугающим чувством. Добродушные поддразнивания Уинни были тут ни при чем. Несомненно было одно: Эллиот Робертс — мечта любого художника, ставшая реальностью.

Много лет назад мать Эванджелины, желая расширить горизонты эстетического воспитания шестнадцатилетней дочери, повезла ее за границу изучать творчество итальянских мастеров. И тогда, в палаццо одного флорентийского дожа, Эви увидела бронзовую статую, на которую как две капли воды был похож Эллиот Роберте. Хотя живопись была единственной страстью Эванджелины с тех пор, как она себя помнила, при взгляде на эту этрусскую статую она была настолько околдована ее красотой, что пожалела о том, что не стала скульптором. И пока Мария ван Артевальде гуляла по Венеции в сопровождении их гостеприимного хозяина, ее дочь часами делала наброски статуи во всех мыслимых ракурсах.

Мать называла это тогда одержимостью. Именно одержимостью можно было назвать и то чувство, которое теперь испытывала Эванджелина при виде Эллиота Робертса.

Ее потянуло к нему еще до того, как она взяла его за локоть. Нет, он не был тем этрусским героем, статуя которого была некогда отлита из расплавленного металла, давно уже ставшего холодным. Он был человеком с горячей кровью, в котором так и билась жизненная энергия, который жил, дышал, у которого были желания и который вызывал желание у нее. И сегодня, словно во сне, она торопливо делала наброски, как будто боялась, что он исчезнет, потому что в нем тоже была заметна какая-то неуверенность и даже растерянность, которую не могла объяснить себе Эванджелина.

В последнее время Питер Уэйден редко передавал Эванджелине заказы на портреты, потому что другие ее картины теперь стали приносить больше прибыли. Однако, едва увидев Эллиота Робертса, она поняла, почему Питер направил его к ней. Этот мужчина обладал редкостной первозданной красотой, которая почти никогда не встречается у англичан. Атлет огромного роста, с длинными руками и ногами, Роберте обладал чеканным, четко очерченным лицом: черные волосы, прямые и густые, были несколько длинноваты, подчеркивая твердую линию челюсти и упрямый квадратный подбородок. Холодные серые, словно подернутые дымкой, глаза, крупный надменный нос с небольшой горбинкой, высокий аристократический лоб… Он производил ошеломляющее впечатление.

Сев напротив нее в студии, он полностью завладел ее вниманием, и она, не удержавшись, протянула руку и прикоснулась к его лицу. Пристальный, проникающий в душу взгляд, который он на нее бросил, заставил ее ощутить себя не только художницей, но и женщиной, и сразу же напомнил о том, что перед ней мужчина. У Эванджелины неожиданно сладко эамерло сердце в предвкушении чего-то неизведанного, но желанного, чего она тем не менее не могла себе позволить.

Несмотря на впечатляющий рост, он был очень пропорционален — узкобедрый, широкоплечий, — и Эванджелина вновь, как в ранней юности перед этрусской статуей, пожалела о том, что она не скульптор. Двух измерений для изображения Эллиота Робертса было явно недостаточно. Его красота — настоящий подарок судьбы для художника — заставила ее поддаться глупому порыву и прикоснуться к его руке, уговаривая остаться в доме, чтобы переждать непогоду. Интересно, каковы будут ощущения, если прикоснешься пальцем к твердым мышцам его спины?

— Эванджелина, Эванджелина! Послушай нас, пожалуйста.

Эванджелина, все еще держа бокал в руке, с трудом вышла из задумчивости и вернулась к реальности. Перед ней стояли Уинни и кухарка.

— Извините, я задумалась. Так о чем вы говорили? Губы Уинни тронула лукавая усмешка.

— Кухарка хотела спросить насчет пирожков с яблоками…

— Да, мисс, — подтвердила кухарка, вытирая руки о фартук. — И еще насчет риса: отваривать ли его отдельно или тушить вместе с мясом, как обычно?


Вытаскивая запасные одеяла и наблюдая за приготовлением ванны для Эллиота, экономка без умолку болтала. Она довела до его сведения, что в Чатем-Лодже ложатся и встают по-деревенски рано, а ужинают ровно в половине седьмого. И еще Эллиот понял, что он не первый лондонский гость, который ночует в башне, и задумался над тем, что за гостей имеют обыкновение принимать у себя Стоуны.

— Вот и готово, сэр, — сказала экономка, с тихим стоном разгибая спину. — Вода достаточно горячая. А если вам потребуется еще что-нибудь, сразу же дерните за шнур звонка. Мисс Стоун всегда следит за тем, чтобы ее гости ни в чем не нуждались.

— Спасибо, — поблагодарил Эллиот, — но я постараюсь никого не обременять своим присутствием. Значит, мисс Стоун часто принимает гостей?

Экономка с улыбкой кивнула:

— Да уж. Прямо скажу, я еще не видывала такого гостеприимного дома. Наверное, это потому, что сами они редко выезжают. — Экономка открыла резную дверцу старинного шкафа, вынула стопку толстых махровых полотенец и положила на табурет возле ванны. — Но я должна признаться, сэр, что принимать в этом доме благородного человека, настоящего английского джентльмена, как вы, доставляет удовольствие не только хозяевам, но и слугам.

Эллиот поднялся с банкетки возле окна и подошел к ванне.

— Значит, мисс Стоун принимает не только благородных людей?

Экономка в ужасе замахала руками:

— Нет, что вы, сэр! Нет. Она принимает самых благородных леди и джентльменов, но большей частью иностранцев. Иногда приезжает какой-нибудь клиент из Лондона, но обычно это французы и итальянцы, ну и всякие другие. Все они очень любезны, но что говорят — не поймешь. Когда разгулялся этот отвратительный маленький корсиканец, здесь было настоящее вавилонское столпотворение: миссис Уэйден и молодая хозяйка размешали иностранцев даже в кладовках.

— Понятно, — сказал Эллиот, тщательно взвешивая слова, чтобы не выдать себя с головой следующим вопросом. — Наверное, Питер Уэйден бывает здесь регулярно?

Экономка снова широко улыбнулась, взяла из стопки верхнее полотенце и, умело развернув его, аккуратно постелила вдоль ванны.

— О да, сэр. Он бывает регулярно. — Эллиот похолодел с головы до пят, но последующие слова экономки быстро ею успокоили: — На него можно положиться, как на календарь. Приезжает за два часа до обеда в канун Рождества и уезжает чуть свет в понедельник после Крещения. Так уж у него заведено. Очень необычный человек.

Эллиот расслабился и, сунув в ванну палец, попробовал температуру воды. То, что надо.

— А члены семьи мисс Стоун, наверное, часто приезжают сюда?

Экономка, не переставая улыбаться, прищурилась.

— У нее нет другой семьи, кроме тех, кто живет под этой крышей. По крайней мере я о других не слышала, хотя служу у Стоунов с 1810 года, когда меня наняла молодая мисс. — С этими словами экономка, пожелав ему приятного купания, вышла из комнаты, плотно захлопнув за собой дверь.

Хотя Эллиот никогда особенно не интересовался провинциальной семейной жизнью — по правде говоря, за последнее время его вообще мало что могло заинтересовать, — такой странный состав людей, проживающих в очевидной гармонии под одной крышей, вызвал у него любопытство. Миссис Уэйден, по словам Эванджелины, была ее компаньонкой и приходилась невесткой Питеру Уэйдену. И у миссис Уэйден было двое сыновей: красавец Огастес и Тео, с которым часто случались всякие приключения. И оба они, судя по всему, постоянно проживали в этом доме.

Кроме брата Майкла и сестры Николетты, у Эванджелины Стоун имелась необычная кузина — очень хорошенькая Фредерика д’Авийе, несомненно, иностранка. Глядя на смуглое личико и черные волосы этой малышки, можно было предположить, что у нее была своя интересная история. А кто такой Стокли? Еще один кузен? Или дядюшка? Эллиот, у которого практически не было родни — если не считать анемичной матери, — совсем было запутался в родственных отношениях обитателей Чатем-Лоджа.

Скользнув поглубже в горячую воду, он спросил себя, почему все это занимает его. Наверное, потому, ответил он сам себе, что это в корне отличается от его собственной семьи. Он никогда не считал свой дом холодным. Но здесь он почувствовал, насколько он негостеприимен по сравнению с этим уютным оазисом. Его дом тоже был комфортным и гораздо более величественным, чем этот. Однако его городская резиденция — четырехэтажное здание, возвышающееся на южном берегу Темзы, — казалась вечно пустой, хотя его дядюшка, пользующейся дурной репутацией сэр Хью, постоянно проживал в просторных апартаментах на втором этаже. Правда, сэр Хью предпочитал согревать своим телом постели лондонских вдовушек и утешать брошенных жен, которые, по его собственному признанию, щедро поили его бренди, ублажали в будуаре и были всегда готовы слушать рассказы о военных походах. Эллиот и дядюшка Хью любили друг друга, хотя и избегали внешних проявлений чувств, как это часто бывает у мужчин. Но сэра Хью можно было чаше встретить на другом берегу Темзы, в Челси, чем в Ричмонде, где был расположен просторный дом Эллиота.

И еще, конечно, там жила Зоя. Неожиданно Эллиот почувствовал угрызения совести из-за того, что оставил одну свою восьмилетнюю дочь, хотя она, наверное, уже привыкла к этому. Зоя не знала матери. Ее родила одна из многочисленных его любовниц, итальянская танцовщица, которая без малейших угрызений совести оставила Эллиоту грудного младенца и упорхнула на континент, вернувшись к своей беззаботной жизни. А теперь вот Эллиот и сам частенько отсутствовал по несколько дней подряд, и Зоя научилась никогда не задавать вопросов по поводу его отсутствия. Обладая врожденной интуицией, девочка, казалось, знала, что можно, а чего нельзя ожидать. Эллиот и сам тому способствовал, подсознательно держа ребенка на расстоянии от себя. Он просто не знал, как следует себя вести.

Видит Бог, он любил Зою. Любил свою дочь всем сердцем, пусть даже это сердце очерствело. Хотя Марию, ее мать, он не любил. По правде говоря, после истории с Сесили Эллиот не позволял себе любить. Он и понятия не имел, что человеку делать с подобными эмоциями.

Эллиот огляделся вокруг. Спальня, которую отвела для него мисс Стоун, небольшая, но очень уютная, была обставлена старинной мебелью. Снаружи, за сводчатыми окнами, продолжал барабанить по крыше холодный дождь, а здесь, в тепле и уюте, он чувствовал себя отрезанным — нет, защищенным — от всего огромного внешнего мира. Вода в ванне стала остывать, и Эллиот, прервав причудливый полет своих мыслей, резко поднялся, окутывая себя облаком разноцветных брызг мыльной пены.


Столовая в Чатем-Лодже представляла собой просторную комнату, оборудованную всеми необходимыми удобствами для загородного дома знатной семьи. Тем не менее, как и все остальное в хозяйстве Стоунов — Уэйденов, столовая отличалась уютом и по-домашнему теплой атмосферой. Длинный и узкий обеденный стол, украшенный тонкой резьбой, был накрыт добротной льняной скатертью. Его украшала столовая посуда китайского фарфора. Как успел заметить Эллиот, дверь напротив столовой вела в комнату, которая, очевидно, некогда служила столовой для завтрака, но, став слишком маленькой для большой семьи, была превращена в классную комнату. Дверь в глубине комнаты, несомненно, служила входом в студию Эванджелины.

В столовой Эллиота встретили с такой трогательной сердечностью, как встречают старого друга, что согрело его сердце, но одновременно снова вызвало угрызения совести. Как оказалось, все члены семьи ужинали вместе. Такая практика давно вышла из моды, однако Эллиоту она, как ни странно, показалась очаровательной. Эванджелина и миссис Уэйден сидели в разных концах стола, а самые младшие дети, Фредерика и Майкл, по практическим соображениям — по левую сторону от каждой из них. К большому удовольствию Эллиота, его усадили справа от Эванджелины, и он каким-то чудом умудрился благополучно втиснуть свое массивное тело в крошечное полукресло. После того как они уселись, все остальные члены семьи без проблем заняли каждый свое место.

Пока мисс Уэйден читала молитву, Эллиот, опустив голову, молился о своем; о том, чтобы Господь не поразил громом его заблудшую пресвитерианскую душу, хотя она, несомненно, этого заслуживала. Однако кара небесная в очередной раз миновала Эллиота, и он, успокоившись, вместе со всеми произнес «аминь» и принялся мысленно суммировать имевшуюся у него информацию о домочадцах.

Напротив Эллиота сидел Огастес — тот самый двадцатилетний юноша, красивый и обаятельный, который в недалеком будущем обещал стать завзятым щеголем. Его брат Тео был года на три моложе его. Николетта, сестра Эванджелины, ровесница Тео, казалась уравновешенной и очень милой девушкой. Младший из Стоунов, Майкл, типичный английский школьник с льняными волосами и голубыми глазами, обладал кипучей энергией и развитым чувством юмора. Справа от миссис Уэйден сидел Гарлен Стокли, которого Эллиоту представили как воспитателя детей. Это был худой узкоплечий молодой человек, близорукие глаза которого были постоянно прикованы к Эванджелине. «Интересно, кто обычно занимает место справа от хозяйки? « — подумал Эллиот. Тот факт, что ему это было неизвестно, почему-то тревожил его. Сидевшая напротив него маленькая Фредерика д’Авийе робко взглянула на гостя и неожиданно произнесла:

— Сегодня среда.

— Да, так оно и есть, — согласился Эллиот, радуясь тому, что, видимо, понравился ребенку, но не поняв, однако, почему она это сказала. Его растерянность не осталась незамеченной, и последовало разъяснение.

— По средам мы говорим за ужином только по-немецки, — сказала девочка, тяжело вздохнув. — А я очень плохо говорю по-немецки. В четверг мы говорим по-итальянски. Итальянский я знаю хорошо. — Она снова опустила взгляд.

Эванджелина, передававшая корзинку с хлебом, застыла на мгновение, но потом собралась с мыслями и спокойно сказала:

— Сегодня сделаем исключение, Фредерика. У нас гость, и мы будем говорить только по-английски.

Эллиот понял, что Эванджелина, догадываясь, что он не говорит ни по-немецки, ни по-итальянски, любезно помогла ему достойно выйти из щекотливого положения.

Для человека постороннего общение за столом являло собой пример четко отлаженного механизма взаимодействия всех членов этой группы. Дети, кроме Гаса, беспрекословно подчинялись указаниям как Эванджелины, так и миссис Уэйден, причем эти леди явно относились друг к другу с большим уважением и искренней любовью. Этот факт особенно удивил Эллиота, потому что он, по собственному богатому опыту общения с женщинами, знал, что они существа ревнивые, стремящиеся быть единоличными властительницами в пределах своей территории.

Пока младшие дети доедали суп, Эванджелина предложила каждому назвать свою тему для дискуссии. По традиции они обсуждали за ужином текущие события. Разброс тем был необычайно широк: от недавнего приступа желчно-каменной болезни у принца-регента, заинтересовавшего миссис Уэйдеи, до привлекшего внимание Николетты последнего прибавления в королевском семействе. Хотя король Георг III был слишком болен, чтобы понять важность этого события, Господь благословил его новорожденной внучкой. На сей раз — разнообразия ради — законнорожденной. По поводу будущего новорожденной принцессы мнения разделились. Женская часть присутствующих единодушно решила, что безнравственным великим герцогам следовало бы оказать Англии любезность и умереть, не оставив наследников, с тем чтобы трон наконец перешел к женщине.

А когда миссис Уэйден заговорщическим тоном добавила, что, как написала ей из Лондона дорогая леди Блэнд, ходят слухи, будто принц-регент не позволил назвать новорожденную наследницу Георгианой, а выбрал для нее имя Александрина-Виктория в соответствии с традициями дома Саксен-Кобург, все присутствующие за столом единодушно решили оказать поддержку восшествию на трон новой леди Александрины-Виктории.

Такой энтузиазм, а также резкие замечания, посыпавшиеся со всех сторон, заставили Эллиота испытать на мгновение жалость к великим герцогам, пусть даже они действительно были никчемными бездельниками. Но он сразу же забыл о них, потому что настала очередь Тео, который принялся красочно описывать жуткие злодеяния разбойника, державшего в страхе всю округу, которого в конце концов поймали и повесили на прошлой неделе. Тео обрисовал картину казни в мельчайших подробностях, которые узнал от слуги Крейна. Его мать, со стуком поставив на стоп бокал с вином, взмолилась наконец, заставив его остановиться, и передала слово Николетге.

Искоса взглянув на старшую сестру, Николетта сказала с озорной улыбкой:

— Я предлагаю обсудить, кто из наших гостей, сидевших за этим столом в последнее время, красивее: мистер Робертс или судья Эллоуз.

Сидевшая рядом с Эллиотом Эванджелина тихо охнула.

— Что за вздор ты предлагаешь, Ник! — сказал Тео. — Нам, мужчинам, это совсем не интересно.

— Я за мистера Робертса, — тоненьким голоском сказала Фредерика.

— Я согласен, — заявил Майкл, — у судьи лысина на макушке.

— Дети, дети, — раздался голос миссис Уэйден. — Вы совсем не умеете себя вести. Мистеру Робертсу едва ли интересно…

— Напротив, мадам, — прервал ее Эллиот, — мне это очень интересно.

Миссис Уэйден с сочувствием взглянула на него.

— Бедный мистер Робертс! Сначала мы, игнорируя ваше присутствие, ведем, словно варвары, словесные баталии друг с другом, а потом обсуждаем при вас вашу внешность, как будто вы не более чем элгиновский мрамор[4]!

— Спасибо за защиту, мадам, — сказал в ответ Эллиот, — хотя я не почувствовал себя обделенным вниманием, а что касается сравнения с мрамором, то это наверняка было бы лестно услышать каждому мужчине!

Он видел, как, переглянувшись, хихикнули Гас и Тео, которые, очевидно, предпочли по-своему интерпретировать остроумный ответ Эллиота. Фредерика зажала ротик рукой.

— Как не стыдно смеяться надо мной, мисс д’Авийе! — шепнул он. — Сказали бы лучше, что за штука элгиновский мрамор…

В темно-карих глазах девочки заиграли веселые искорки.

— Это греческие скульптуры, — прошептала она в ответ. — Из Парфенона.

Уинни Уэйден взглянула на них и решительно сменила тему разговора.


— Поскольку вы вызвали такой интерес, мистер Робертс, расскажите нам о себе. Чем, например, вы занимаетесь?

— К сожалению, не о чем рассказывать, мадам, — ответил Эллиот, чувствуя, что теперь точно оказался в центре внимания.

— Не повезло, да? — спросил Гас. — Ну что ж, в таком случае вы попали как раз туда, куда надо. Эви добрая, она вас примет под свое крылышко. Даже для такого никчемного повесы, которого временно исключили из Кембриджа и все такое, здесь нашлось место. — Гас повесил голову в притворном раскаянии. Это было так забавно, что Эллиот едва не рассмеялся.

— Не валяй дурака, Гасси, — оборвала его мать. — И пожалуйста, не вздумай распространяться о своих «подвигах» в университете. Мистер Робертс настоящий джентльмен, он приехал сюда, чтобы заказать свой портрет для невесты.

— Правда? Как это романтично! — воскликнула Николетта. — Вам так не кажется, мистер Стокли?

— Вы правы, мисс Николетта, — согласился Стокли, по-прежнему не спуская глаз с Эванджелины. — Интересно, что об этом думает ваша сестра?

— Я считаю это очень романтичным, — сказала Эванджелина, бросая на Эллиота озорной взгляд. — Тем более что в результате денежки из кармана мистера Робертса перекочуют в мой карман.

— Мисс Стоун! — воскликнул Эллиот в притворном ужасе. — Ваше бессердечие меня пугает. А мне-то говорили, что все великие художники были романтиками!

— Ишь, чего захотели! — фыркнул Гас. — Эви совсем не свойственна романтика. Она бывает романтична разве что в те минуты, когда работает над батальными сценами из мифов о богах и героях.

— Огастес! — воскликнула Эванджелина с явной угрозой в голосе.

Эллиот взглянул на хозяйку с некоторым удивлением.

— Вот как, мисс Стоун? А я-то думал, что вы ограничиваетесь портретами и пейзажами.

— Это потому, — объяснил с набитым ртом Гас, — что дядюшка Питер сбывает лучшие полотна с такой скоростью, что они не успевают повисеть здесь, у нас.

Эллиот заметил, как смущенно заерзала на стуле Эванджелина.

— Она становится баснословно знаменитой, — продолжал Гас. — Но Эви не подписывает свои полотна полным именем. — Он положил вилку на стол. — Вы разбираетесь в искусстве, мистер Робертс?

Эллиот немного помедлил с ответом.

— Скажем так: я знаю, что именно мне нравится. — Он перевел взгляд на свою соседку слева. — Умоляю, назовите свой псевдоним, мисс Стоун?

Эванджелина была теперь явно раздосадованна.

— Ван Артевальде, — с готовностью ответил за нее Гас. — Э. ван Артевальде.

По традиции после ужина члены семьи переходили в гостиную, где музицировали, читали или играли в карты. Эванджелина заметила, что Эллиот Роберте нерешительно стоял, опираясь на свой стул, пока столовая почти опустела. Незаметно наблюдая за ним, она еще раз оценила взглядом художника его высокую поджарую фигуру, руки с длинными, изящными пальцами, которыми он держался за спинку стула. Несмотря на непринужденность его манер, Эванджелина не могла не заметить в нем какую-то неуверенность. Что-то тревожило этого человека. Хотя, вполне возможно, он просто заскучал в их обществе.

Хотя Эванджелина вовсе не собиралась ни перед кем оправдываться за спокойный, уединенный образ жизни своего семейства, она понимала, что их компанию отнюдь нельзя назвать изысканным обществом. А судя по скучающему выражению на красивом лице Эллиота Робертса, он привык к более светскому образу жизни. А если это так, криво усмехнувшись, решила она, то мистер Робертс явно ошибся адресом. Однако ей почему-то очень хотелось, чтобы он остался в Чатем-Лодже, хотя никакого разумного объяснения этому желанию она не могла бы дать. Просто ей очень хочется написать его портрет, убеждала она себя, и это всего лишь естественное желание живописца запечатлеть на холсте красоту реальной жизни. Все остальные глупые мысли быстро исчезнут, останется только это жадное стремление перенести на холст увиденную красоту.

Она приказала Тесс и Полли убрать со стола, заметив при этом, что мистер Робертс о чем-то разговаривает с Гасом. Несмотря на то что ее гость был за столом довольно молчалив, застенчивым человеком его, пожалуй, нельзя было назвать. Хотя его одежда сильно пострадала от непогоды, он был явно из состоятельных людей, а его манеры, жесты и даже голос выдавали в нем человека, привыкшего отдавать приказания. Эванджелина на мгновение смутилась, представив себе, какими безнадежно провинциальными они могли показаться человеку столь высокого общественного положения.

— Мистер Робертс, — обратилась она к нему наконец, — мы здесь обычно не подаем портвейн после ужина. Но если вы с Гасом пожелаете…

Гость покачал головой:

— Спасибо, мисс Стоун, не надо. Вы позволите мне проводить вас в гостиную? — сказал он, предлагая ей руку.

Эванджелина любезно улыбнулась, но от предложенной руки отказалась.

— Мне кажется, мистер Робертс, что вы не вполне свободно чувствуете себя у нас. Здесь все не так, как в городе. Так что, поверьте, вам совсем не обязательно присоединяться к нашим развлечениям в гостиной, тем более что они едва ли могут прийтись вам по вкусу.

Кажется, мистер Роберте был несколько озадачен, и она даже подумала, не обидела ли его чем-нибудь.

— Понимаю, — пробормотал он, — я не хотел бы мешать вам своим присутствием.

Так и есть, она его обидела.

— Вы не так меня поняли, сэр, — мягко сказала Эванджелина, беря его под руку и стараясь при этом не сосредоточиваться на ощущении твердых мощных мускулов под тканью его пиджака. — Я просто не хотела, чтобы вы чувствовали себя обязанным играть в триктрак с моими подопечными или слушать наше пение, а то и отплясывать джигу, а кроме того, иногда приходится играть в жмурки или еще того хуже.

— Хуже? — воскликнул он в притворном ужасе. — Что может быть хуже?

— Есть еще такая игра, как «отними туфлю», мистер Робертс. Вам в нее никогда не приходилось играть?

— К сожалению, — печально признался он.

— Остерегайтесь играть в эту игру, — предупредила она. — После нее остаются синяки и ссадины.

— Понимаю, — серьезно промолвил он.

К этому времени они остались одни в слабо освещенном коридоре. Эллиот остановился и, развернувшись на каблуках, встал перед ней. Его прищуренные серые глаза поблескивали, отчего по ее телу неожиданно прокатилась горячая волна. Когда он снова заговорил, в его тихом голосе появились интимные баритональные нотки, вызвавшие у нее непреодолимое желание придвинуться к нему поближе.

— Умоляю, мисс Стоун, скажите мне, чем я еще рискую, оставаясь в этом очаровательном доме и в этой обворожительной компании?

У Эванджелины перехватило дыхание, она с трудом поборола желание прижаться к нему. Он стоял теперь так близко, что она ощущала жар, исходивший от его тела. Он взял ее за руку, и она почувствовала сквозь шелковую ткань платья тепло его пальцев. Уловила легкий запах дорогого табака. Даже в слабо освещенном коридоре она видела, как горит огонь в его дымчато-серых глазах.

— Ну… скажем, есть еще домашнее вино из крыжовника, — пробормотала она, стараясь говорить шутливо. Господи, но он действительно опасно красивый мужчина, который принадлежит другой женщине, напомнила она себе, хотя в этом напоминании было мало проку.

— Понятно. Значит, вино из крыжовника, — повторил он. — От него притупляются чувства? Этого я боюсь больше всего.

— Если решитесь его попробовать, то ваши чувства лишь обострятся, — сказала она, осмелившись взглянуть ему в лицо. — Уинни готовит его собственноручно и, к несчастью, непомерно гордится этим.

— Пожалуй, я не рискну его пробовать, потому что очень дорожу своим здравомыслием.

— Вот как? — сказала Эванджелина, нервно покусывая пересохшие губы и чувствуя, что слишком остро реагирует на физическую близость огромной фигуры мистера Робертса. Она чуть пошатнулась и еще больше приблизилась к нему — то ли по собственной воле, то ли потому, что он легонько притянул ее к себе, трудно сказать. Она неуверенно приложила ладонь к его груди, желая оттолкнуться и в то же время испытывая непреодолимое искушение вцепиться пальцами в ткань его сорочки. Она почувствовала сильные и ритмичные удары его сердца, и вновь этот жар и жизненная энергия вызвали горячую волну желания в ее теле.

— Да, очень дорожу, — подтвердил он, склоняясь к ней еще ниже, так что его губы почти прикоснулись к ее уху.

Эванджелину вдруг охватила паника. Она резко отстранилась от него и попыталась сделать шаг назад.

— Извините, мистер Робертс, — сказала она, тяжело дыша и чувствуя, что мучительно краснеет, — мне пора идти. Я должна переворачивать страницы нот для Фредерики. Она, как всегда после ужина, будет играть на фортепьяно.

Чувствуя себя виноватой, Эванджелина торопливо направилась в сторону гостиной. Не следовало ей позволять своему клиенту глупо флиртовать с ней потому лишь, что ей доставляют удовольствие его знаки внимания. Для мистера Робертса подобные заигрывания ничего не значат, а она из-за этого чувствует себя незащищенной и уязвимой.

Она понимала, что в обществе флирту не придают никакого значения. Умение флиртовать считается даже таким же неотъемлемым качеством светского человека, как умение танцевать или играть в карты. Но она, в отличие от мистера Робертса, не принадлежала к английскому обществу. И для нее слова по-прежнему значили именно то, что они означают, а страсть была чем-то таким, что она могла позволить себе выразить только на холсте с помощью красок. В присутствии этого красавца она чувствовала себя вне своей стихии и очень удивлялась собственной реакции на него.

Окинув взглядом гостиную, Эванджелина заметила, как Майкл, закинув голову, весело рассмеялся какой-то шутке Тео. Как ни странно, вид веселого и довольного жизнью брата подействовал на нее отрезвляюще. Мало-помалу к ней вернулось утраченное самообладание. Подойдя к Фредерике, она открыла нотную тетрадь. Именно в этот момент Эллиот Роберте вошел в гостиную.


Не прошло и нескольких минут, как Эллиота вовлекли в качестве четвертого игрока в карточную игру с Гасом, Тео и Майклом. Мистер Стокли, освободившись от этой повинности, уселся на диван с томиком стихов. К ужасу Уинни Уэйден, мальчики уговорили Эллиота сыграть в «мушку» на деньги со ставкой в полпенни. Несмотря на символический размер ставки, а также богатый опыт Эллиота за карточным столом, он без конца проигрывал, потому что не мог сосредоточиться на игре.

Эванджелина сидела в другом конце гостиной рядом с Фредерикой и перевертывала страницы нот. Эллиот постарался расположиться за карточным столом таким образом, чтобы можно было наблюдать за этой парочкой. Фредерика играла с поразительным для такой малышки мастерством. Однако он не мог не заметить, что девочке частенько приходилось останавливаться явно по вине Эванджелины, которая забывала вовремя перевернуть страницу.

Его заигрывания привели ее в явное замешательство. Зачем, спрашивал себя Эллиот, он поступил столь бессердечно? Несмотря на свой возраст и самообладание, Эванджелина, видимо, не привыкла к вниманию такого завзятого любителя пофлиртовать, как он, потому что сразу же смутилась и покраснела. Чего он надеется добиться своим поведением? Неужели он так низко пал, что получает удовольствие от смущения этой благовоспитанной женщины? Он почувствовал отвращение к самому себе, потому что умышленно стоял слишком близко и нарочно вкладывал в слова скрытый смысл, наслаждаясь собственной способностью привести ее в смятение.

Эллиот в ужасе понял, что устроил своего рода проверку мисс Стоун. Он хотел убедиться, что вызывает у нее ответную реакцию. Все женщины, с которыми ему приходилось иметь дело, даже те немногие, в какой-то степени претендовавшие на респектабельность, были более чем способны ответить на вызов такого завзятого шалопая, как он. Но Эванджелина не могла этого сделать.

Наконец прозвучали заключительные аккорды сонаты, потонувшие в криках «браво! « и «молодчина! «. Эванджелина перебралась на диван у окна, а Николетта быстренько заняла освободившееся место за фортепьяно. Черная собачонка лежала бок о бок с кошками на коврике перед камином, в котором, весело потрескивая, горели дрова, согревая комнату. Эванджелина читала. А миссис Уэйден, уютно устроившись в огромном кресле, что-то шила. Мистер Стокли, разомлев у камина, дремал. Фредерика, робко приблизившись к. карточному столу, остановилась возле Майкла и заглянула в его карты. От этой картины веяло таким домашним уютом! Это был настоящий тихий оазис в беспокойном мире. Даже Эллиот не мог не почувствовать на себе умиротворяющее воздействие этой мирной картины.

Продолжая уголком глаза наблюдать за Эванджелиной, он снова проиграл.

— Послушайте, Робертс, — сказал Гас, — от настоящего лондонского картежника я ожидал более успешной игры. — С этими словами юноша смел со стола в свой угол проигранную Эллиотом мелочь.

— Ты выставил его на целый соверен, Гас, — сказал Тео с саркастической улыбкой, снова сдавая карты. — Этак мы скоро разбогатеем, как набобы.

— Надеюсь, мистер Уэйден, что печальная история с вашим исключением из Кембриджа не имела отношения к вашим успехам за карточным столом, а? — сухо поинтересовался Эллиот.

Тео презрительно фыркнул:

— Если бы!

Гас заметно покраснел.

— Гм-м… не совсем так, — буркнул он, ослабляя узел галстука.

Тео с заговорщическим видом подмигнул Эллиоту.

— Нет, его проступок не отличался утонченностью, сэр! Гас с сынком викария однажды здорово подвыпили, а потом влезли на дуб и показали голые задницы престарелой тетушке проректора университета!

Представив себе эту картину, Эллиот, не удержавшись, фыркнул, потом расхохотался, а вслед за ним — Майкл и Тео. С другого конца комнаты на развеселившихся игроков за карточным столом с удивлением посмотрели Эванджелина и мистер Стокли.

— Теодор! — строго прикрикнула миссис Уэйден. — Замолчи немедленно, или твоя голая задница испробует на себе мой кнуг! А вы, мистер Робертс, не поощряйте их!

— Слушаюсь, мэм, — пробормотал Эллиот, утирая слезу, выкатившуюся от смеха из глаза. Гас снова сгреб выигрыш.

— Мистер Стокли, — крикнул Эллиот, — спасите меня от этой банды кровожадных разбойников капитана Шарпса, иначе я проиграюсь в пух и прах!

— Идите сюда, Стокли! — поддержал его Тео. — Робертсу пора уходить, не то он не сможет расплатиться с Эви за свой портрет и она его выставит вон.

Отложив книгу и водрузив очки на нос, Стокли послушно сменил гостя за карточным столом.

Эллиот, сразу же воспользовавшись удобным случаем, пересек комнату и с самым покорным видом, какой только смог изобразить, остановился у дивана, где сидела Эванджелина.

— Вы позволите сесть рядом? — смиренно спросил он. Эви оторвалась от книги и взглянула на него.

— Садитесь, ради Бога, мистер Робертс, — любезно, хотя и несколько напряженно сказала она.

Усевшись, Эллиот заглянул в книгу.

— Филдинг? — почти шепотом спросил он.

— Да, — ответила она вполне спокойно.

— А что именно?

— «Амелия», — последовал короткий ответ.

— Это слишком серьезная вещь, мисс Стоун, — покачал головой Эллиот. — Я предпочитаю «Историю Тома Джонса, найденыша».

— Вот как? Приключения очаровательного повесы? Мне следовало бы догадаться.

Эллиот на мгновение растерялся. Пусть даже Эванджелина Стоун не была светской дамой, но она быстро его раскусила. Он окинул взглядом комнату. На них никто не обращал внимания. Сделав глубокий вдох, он чуть заметно наклонился к ней.

— Не говорите больше ничего. Понимаю, что я вас расстроил. Позвольте мне попытаться снова…

— Что попытаться? — прервала его она.

Эллиот опустил глаза и попытался изобразить раскаяние.

— Мисс Стоун, я приношу глубочайшие извинения за то, что доставил вам некоторое неудобство. Боюсь, что я нарушил правила приличия, бессовестно попытавшись флиртовать с вами.

Она одарила его ледяным взглядом.

— Флиртовать?

— Да. И я очень сожалею об этом. Как вы справедливо заметили, здесь не Лондон. Я с благодарностью воспользовался вашим гостеприимством. Так что тем более поступил очень плохо, приведя вас в замешательство.

— В замешательство? — повторила она. На ее безупречно овальном личике промелькнула усмешка.

Эллиот изобразил смиренную улыбку и легонько прикоснулся к ее руке, лежащей на диване.

— Мисс Стоун, вы, словно эхо, повторяете мои слова. А должны бы задать мне хорошую трепку. Сказать, что я недостоин целовать подол вашей юбки, потому что, как вам известно, я действительно недостоин этого, — добавил он тихо.

Эванджелина заметила, как потеплели серые глаза ее красивого гостя, и неожиданно, сама того не желая, рассмеялась. Нет, с этим Эллиотом Робертсом, видимо, хлопот не оберешься, подумала она, понимая, что не может устоять ни перед его очаровательными извинениями, ни перед легкими заигрываниями.

— Помилосердствуйте, мистер Робертс! Довольно! Вы прощены!

— Слава Богу! — театральным шепотом проговорил он, откидываясь на спинку дивана. — Я боялся, что буду пожизненно занесен в «черный список».

Эванджелина, стараясь не встречаться с его гипнотизирующим взглядом, заставила себя вновь посмотреть в книгу.

— С вашим умением выпрашивать прощение, мистер Робертс, вы едва ли надолго останетесь в «черном списке» у любой женщины.

— Мисс Стоун! — шепнул он в притворном ужасе. — Должен вас предупредить, что вы приблизились на опасно близкое расстояние к границе, за которой начинается флирт со мной! Так нельзя, потому что я ваш клиент!

Эванджелина распрямила плечи и попыталась придать своему лицу суровое выражение.

— Мистер Роберте, я вас приютила под своей крышей, почистила, искупала и накормила…

— Как бездомного пса, — добавил Эллиот, печально понурив голову.

— А вы пока не заплатили мне ни одного пенса. Так что не понимаю…

— Ладно, мисс Стоун, — вздохнув, сказал Эллиот и протянул руку. — Вы правы по всем пунктам обвинения, а поэтому, пока мне не предложили спать на подстилке рядом с Фрицем, не проводите ли меня в башню?

— Провожу, — сказала она, откладывая книгу. — Хотя, откровенно говоря, я почти боюсь оставаться с вами наедине, мистер Робертс. В вас слишком много обаяния.

Гость, казалось, даже растерялся от такого откровенного признания, и в его взгляде появилась тревога.

— Я искренне сожалею, мисс Стоун, и даю слово джентльмена, что в дальнейшем у вас не будет причин хоть на мгновение почувствовать себя неуютно в моей компании.

С этими словами он поднялся с дивана и предложил ей руку. Эванджелина, вздохнув и испытав нечто вроде разочарования, хотя это уж совсем не поддавалось никакому объяснению, встала и любезно проводила гостя до площадки главной лестницы, откуда винтовая башенная лестница вела в отведенную ему спальню. Эллиот очень вежливо поблагодарил ее и пожелал спокойной ночи.


В половине первого ночи в Ричмонде старый дворецкий Маклауд отворил тяжелую дверь Страт-Хауса, более века служившего городской резиденцией маркизов Рэннок. В дверь стучали громко и требовательно, поэтому он ожидал увидеть на пороге своего усталого хозяина. Маклауд очень удивился, когда вместо него на пороге появились майор Мэтью Уинтроп и его приятель виконт Линден, которые к тому же нетвердо держались на ногах.

— Добрый вечер, Маклауд, — дружески приветствовал его Линден, зажав в кулаке трость с золотым набалдашником. — Нам необходимо сообщить кое-что очень важное его светлости.

— Важную информацию для Рэннока, — заплетающимся языком добавил майор Уинтроп.

Сквозь очки в серебряной оправе Маклауд окинул взглядом двух щеголевато одетых, сильно подвыпивших джентльменов, стоявших на широких мраморных ступенях перед входом в Страт-Хаус.

— Прошу прощения, господа, но лорд Рэннок еще не вернулся домой. — Он увидел, как джентльмены озадаченно взглянули друг на друга.

Если не считать их несомненной принадлежности к привилегированному классу и сильного запаха спиртного, исходившего от них обоих, то эти двое представляли собой полную противоположность друг другу. Уинтроп был черноволос, широкоплеч и носил обычно мундир военного покроя, тогда как Линден — высокий блондин с ангельски красивой физиономией — был до кончиков ногтей лондонским денди. Для старого дворецкого не было секретом, что эта парочка участвовала во всех нечестивых похождениях Эллиота Армстронга.

Сейчас было трудно себе представить, что в юности лорд Рэннок был совершенно неотесанным и крайне наивным парнем. К концу первого года пребывания в Лондоне репутация Рэннока была испорчена непоправимо. Юный лорд прилагал все усилия к тому, чтобы добиться этого: пил, был вспыльчив, при всяком удобном случае пускал в ход шпагу, а также играл по-крупному.

Однажды поздней ночью после одной особенно азартной игры пьяного маркиза чуть не прикончил рассерженный проигравший партнер. Ему пришлось бы худо, если бы за него не вступились Линден и Уинтроп, которые были лишь немногим трезвее, чем он. Раны Рэннока быстро зажили, обидчику он потом отомстил, но после этого случая весельчак виконт и суровый армейский офицер стали лучшими и единственными друзьями маркиза.

Маклауду было известно, что этим двум джентльменам надлежит оказывать всевозможные почести. Оглядев их с ног до головы, дворецкий деликатно откашлялся и сказал:

— Ну что ж, джентльмены, может быть, вы пожелаете сообщить свою важную информацию сэру Хью? Он дома, потому что у него приступ подагры, и спать еше не лег.

— Отличная идея, Маклауд! — воскликнул майор Уинтроп.

— Вот именно! — возбужденно подхватил Линден. — Идем к сэру Хью.

Оба джентльмена одновременно ринулись ко входу и столкнулись в дверях, запутавшись в собственных конечностях и тростях. Маклауд с полной невозмутимостью поставил Уинтропа на ноги, высвободив его галстук, почему-то обмотавшийся вокруг трости. Он предложил джентльменам присесть, а сам отправился доложить об их приходе сэру Хью.

— Если хотите бренди, наливайте себе сами, — проворчал сэр Хью со своего любимого кресла с подголовником. Распухшая нога пожилого джентльмена была вытянута перед ним и возлежала на горке пуховых подушек, положенных на скамеечку для ног.

— Послушайте, сэр Хью! — воскликнул лорд Линден, слегка покачиваясь на ногах и с любопытством поглядывая на больную ногу. — Больно, наверное, а?

Щеголеватый виконт, неизвестно почему не пожелавший расстаться у входа со своей тростью, сделал движение, словно хотел потрогать ее кончиком воспаленный большой палец Хью.

— Только попробуй прикоснуться, сукин сын, — убью! — раздраженно пророкотал сэр Хью.

— Послушайте, Хью, зачем вы сердитесь? — миролюбиво сказал Уинтроп.

— Наверное, ему нужна женщина, — объяснил ничуть не обидевшийся Линден и тяжело шлепнулся на кожаный диван. — Проклятие Бенэмов, не так ли, старина? — Он уставился затуманенным взглядом на сэра Хью, требуя подтверждения.

— Целых три дня сижу здесь, как в клетке, — проворчал сэр Хыо, раздраженно ерзая в кресле. — А мне кажется, что целых три месяца. Причем по закону подлости именно тогда, когда муж Оливии Джонсон укатил в Рим.

— Ничего не поделаешь: проклятие Бенэмов, — с манерной медлительностью повторил Линден. — Гиперсексуальность. Рэннок тоже этим страдает, не так ли, Хью?

— Вот именно, — неожиданно произнес черноволосый майор. — Из-за этого мы и пришли сюда.

Уинтроп попытался сфокусировать свой обычно зоркий взгляд на сэре Хью.

— Из-за проклятия Бенэмов? — удивился его приятель.

— Нет-нет, — отмахнулся майор.

— Может, вас прислала Ливи? — ожидая какого-нибудь подвоха, спросил сэр Хью.

— Нет-нет, — снова запротестовал майор, расплескав бренди. — Это касается Рэннока. Одна старая история. С Крэнемом.

Лорд Линден решительно стукнул тростью об пол.

— Вот-вот! История с Крэнемом. Мы подумали, что Эллиоту надо знать об этом. Он вернулся.

— Воскрес из мертвых? — удивился сэр Хью. — Опомнитесь, мальчики! Старый козел умер восемь месяцев назад!

Майор Уинтроп покачал головой:

— Речь идет о новом бароне Крэнеме. Сегодня мы видели его в «Бруксе». Около месяца назад он вернулся из Райпура. Он теперь богат, как набоб.

— Говорят, — икнув, сказал Линден, — он отыскал материнское свидетельство о браке…

— … между страниц семейной Библии, — закончил за него фразу майор Уинтроп. — Значит, хоть он и сукин сын, но рожден в браке. И на этот раз Эллиот должен его убить.

Сэр Хью, не говоря ни слова, переводил взгляд с одного на другого. Потом схватил со стола бронзовый колокольчик и позвонил. Откуда-то из тени немедленно материализовался лакей.

— Черт возьми, принеси мне выпить! — рявкнул баронет.

Глава 3

Пожелание спокойной ночи оказалось для Эванджелины пустыми словами. В своей спальне на втором этаже, безжалостно взбивая подушку, пока та не свалилась на пол, она так и не смогла сомкнуть глаз. Наверное, было уже около четырех часов, потому что с тех пор, как часы в холле пробили три, прошла, казалось, целая вечность. Пропади все пропадом! Это он во всем виноват, этот Эллиот Робертс. Какая нелегкая дернула Питера прислать сюда такого человека, чтобы он не давал ей спать по ночам?

Однако Питер, очевидно, обративший внимание на необычайно красивую внешность Эллиота Робертса, наверное, давно забыл о нем. Потому что Питер, как и все, кто ее знал, считал, что Эванджелина Стоун абсолютно не подвержена воздействию мужских чар. К сожалению, так оно и было… до поры до времени. Она не могла бы объяснить, почему так происходило. Очевидно, ей пока не встречался мужчина, который заинтересовал бы ее больше, чем может заинтересовать художника натура.

Возможно, именно поэтому портреты приносили ей мало удовлетворения и она обращалась за вдохновением к образам мифологических героев. Однако не следовало забывать, что Эллиот Робертс, несмотря на его изысканные манеры и физическую красоту, был не мифическим героем, а всего лишь человеком. В его внешности и поведении не было ничего такого, что насторожило бы Питера, который никогда не прислал бы к ней клиента с сомнительной репутацией, потому что Питер, несмотря на свои частые отлучки из страны, был очень внимательным опекуном и преданным другом. И все-таки была в человеке, которого он к ней направил, какая-то загадка… Ну что ж, рано или поздно она ее разгадает. Может быть, все прояснится уже завтра, когда она начнет работать над портретом. Возможно, при свете дня она поймет, почему в его присутствии возникают эти тревожные ощущения и почему его прикосновение воспламеняет ее. Может быть, ей просто не следует к нему прикасаться?

Но Эванджелина была одержима не только красотой этого человека и его нежными прикосновениями. В Эллиоте Робертсе ее завораживало буквально все. У него был низкий, вкрадчивый голос, и даже такая обычная фраза, как: «Не желаете ли еще тушеных овощей? « — звучала у него так, как будто он предлагал что-то гораздо более интригующее. Нельзя не признать, что он вывел ее из равновесия своими заигрываниями, однако теперь, когда внезапный жар где-то внизу живота прошел и колени перестали подгибаться, Эванджелина не могла не спросить себя: а что, собственно говоря, плохого в заигрываниях? Не раз случалось, что мужчины пытались заигрывать с ней, хотя крайне редко это делалось с таким мастерством и никогда не вызывало такую ответную реакцию.

Откровенно говоря, она отлично знала, что было у него на уме прошлым вечером в холле. Однако она осталась под его гипнотизирующим взглядом и разрешила притянуть себя гораздо ближе, чем это было позволительно. Следует отдать должное мистеру Робертсу, он не был навязчив. Более того, он даже извинился потом. И сделал это очень мило. Извинение ее почему-то разочаровало, несмотря на то что она сначала запаниковала, а потом чуть не расплакалась. Эванджелина, как это ни глупо, втайне надеялась, провожая его в башню, что он снова взглянет на нее с озорной улыбкой и возобновит заигрывание.

Девушка сердито откинулась на подушку, забыв, что та упала на пол, и больно ударилась о спинку кровати. Поделом ей! Возжелала, извольте видеть! Да еще англичанина! К тому же жениха другой женщины! Разве за ней не ухаживали вполне приятные поклонники, когда был жив папа? Среди них были и баварский дворянин, и русский художник, и даже один итальянский банкир. И не было среди них ни одного англичанина! И все они уверяли ее в своей преданности. К тому же, пока был жив папа, Майкл был в безопасности. Тогда как теперь…

Черт возьми! Надо ей держаться подальше от этого Эллиота Робертса. И забыть о том, что в кои-то веки ей захотелось пофлиртовать. Он помолвлен с другой… А на ней лежит ответственность за членов своей семьи. Она не имеет права думать о себе, когда Майклу угрожает опасность. Эванджелина встала, умылась холодной водой и быстро оделась. Пора заняться делом: натянуть на подрамник холст для утреннего сеанса.


Как и предсказывала прекрасная хозяйка дома, Эллиот, проснувшись, увидел, что ливень давно прошел и за окном сияет великолепное майское утро. Сквозь высокие окна в южной стене студию заливали лучи солнца, согревая каменные плиты пола и освещая работы Эви.

Эллиот медленно шествовал по студии, разглядывая развешенные на стенах картины и понимая, что это не просто работы, а настоящие шедевры. Ему хотелось увидеть Эванджелину. Он искренне надеялся, что она простила ему вчерашнее неприличное поведение, и мысленно клялся себе, что подобное больше не повторится. К его большому сожалению, очаровательная хозяйка не появилась за завтраком, и он надеялся, что она уже работает в студии.

У северной стены он остановился. Его внимание привлекла целая вереница чудесно исполненных пейзажей, развешенных на ней. Это были картины сельской Англии: лесные ручьи, ветряные мельницы на фоне лазурно-голубого неба, жнецы, работающие на золотившихся полях. Картины были великолепны, одна лучше другой. Эллиот долго любовался пейзажами. Потом его внимание привлекло большое полотно, повернутое к стене. Осторожно проскользнув между стеной и картиной, он взглянул на холст и охнул от неожиданности.

Хотя он не был большим знатоком живописи, ничего подобного ему еще не приходилось видеть. На картине было изображено поле боя: средневековые воины в украшенных гребнями шлемах, знамена, развевающиеся на ветру на фоне синего, как сапфиры, неба. Слева, поднимая пыль, мчится верхом на боевых конях отряд рыцарей. Справа — разъяренная толпа коренастых пеших воинов, вооруженных длинными грозными алебардами. А вдалеке — солдаты, вооруженные смертоносными пиками, идут в атаку.

Эллиот буквально чувствовал запах пота боевых коней с побелевшими от страха глазами, он словно слышал бряцание оружия, крики раненых и чувствовал, как люди падают под копыта разгоряченных коней. Однако если задний план картины был очень динамичен, то все изображенное на переднем плане как бы застыло во времени. Воин в золотых доспехах лежал мертвый, пронзенный в сердце окровавленной алебардой. Его золотой шлем валялся рядом на упавшем на землю знамени. Правая рука была вытянута вперед, не выпуская сверкающий меч.

Картина была величественной, прекрасной и одновременно внушала ужас.

Услышав, как скрипнула дверь, Эллиот с трудом вернулся к реальности и, выглянув из-за холста, увидел Эванджелину. Она только что вошла в студию. Рядом с ней, стуча когтями по каменным плитам пола, бежала черная собачка.

— Доброе утро, — поздоровался Эллиот, осторожно вылезая из-за картины.

— Доброе утро, — ответила она и направилась к письменному столу в дальнем углу студии.

Эллиот почувствовал, что обязан объясниться.

— Мисс Стоун, надеюсь, вы не рассердитесь из-за того, что я проявил любопытство и взглянул на эту картину?

Эванджелина отложила какие-то бумаги и обернулась к нему.

— Нет, мистер Роберте, я не возражаю.

— Должен признаться, что в жизни не видывал ничего подобного. Это ведь ваша работа, не так ли? Почему-то я был уверен в этом.

— Да, это моя работа, — ответила она и, поднявшись из-за стола, медленно подошла к нему. — Я стараюсь держать портреты, которые выполняю на заказ, отдельно от других своих работ. Но, как видите, я пишу и то и другое.

— Под разными именами?

— Да.

— Из-за того, что вы женщина? — догадался Эллиот.

— Так лучше для бизнеса, — призналась она.

— Как называется эта картина, мисс Стоун? — тихо спросил он, указывая на монументальное полотно за своей спиной.

— «Гибель Леопольда в битве при Земпахе».

— Поистине величественная картина, — продолжал восхищаться Эллиот.

— Картина почти закончена, — уклончиво сказала Эванджелина. — Скоро ее заберут в Лондон, и дядя Питер выставит ее на продажу.

— Вы должны продать ее?

— Да, нам нужны деньги.

Эллиот кивнул, чувствуя, что ей не хочется продолжать разговор на эту тему.

— Ваши картины написаны в разных стилях, и техника исполнения весьма неодинакова, — заметил он, жестом указав на пейзажи.

— Это картины моего отца, — тихо сказала она. — Они не продаются.

— Я почему-то так и подумал, что это не ваши картины, хотя написаны они мастерски. Ваш отец был чрезвычайно талантлив, не так ли?

— О да, — сказала она, — очень талантлив.

— Даже я вижу это, — сказал Эллиот, — но это! — Он легонько прикоснулся к полотну, изображающему батальную сцену. — Это нечто исключительное! У меня не хватает слов, чтобы выразить свое восхищение.

— Благодарю вас, — вежливо сказала она.

— Что именно здесь изображено? Я не силен в истории, мисс Стоун, но у меня такое впечатление, будто я сам присутствую там.

— Это поход Леопольда через Швейцарию. Я сама побывала на этом поле. Вернее, видела то, что от него осталось. Поход был предпринят с целью подавления восставших лесных кантонов, не желавших подчиняться правлению Габсбургов. На этом поле в конце XIV века австрийцы встретились с мятежными швейцарцами. Поражение, которое потерпели Габсбурги, было для них полной неожиданностью. Швейцарцы, хотя и представляли собой неорганизованную силу, были настоящими бесстрашными храбрецами.

— А рыцарь в золотых доспехах и есть Леопольд?

— Да. Но золотые доспехи — это скорее всего лишь легенда. Ну, я думаю, на одно утро экскурса в историю средних веков с вас достаточно, мистер Робертс. — Она взяла его за локоть и усадила на высокий табурет перед мольбертом.

Следующий час Эллиот провел под пристальным взглядом холодных голубых глаз Эванджелины. Она сидела за мольбертом, держа в левой руке палитру, а в длинных тонких пальчиках правой руки — кисть. Время от времени до Эллиота доносились досадливые выражения, которые не положено произносить леди, и она принималась что-то соскабливать с холста мастихином. Он не видел холста и того, что она делана, и это приводило его в замешательство. Он чувствовал лишь проницательный взгляд Эванджелины, острый, цепкий. Интересно, что могло бы заставить затуманиться страстью эти голубые глазки? Какие усилия пришлось бы приложить мужчине, чтобы заставить эти губки нетерпеливо раскрыться, а ее сердце учащенно забиться? Он был почти уверен, что, если бы мужчина был таким, какой нужен, ему не потребовалось бы для этого больших усилий. При мысли об этом он почувствовал болезненное напряжение в паху и едва подавил стон.

Его взгляд скользнул по плавной изящной линии шеи Эванджелины. И ему неожиданно до безумия захотелось прижаться губами к теплой матовой коже — там, где бьется голубая жилка, — и почувствовать языком биение пульса. Эллиот был убежден, что, несмотря на подчеркнутую сдержанность, у этой женщины горячая кровь. Бесстрастный, холодный человек не смог бы с таким чувством передать на холсте атмосферу битвы, как это сделала она.

Силы небесные! Кровь, чувства, душа! О чем это он думает? Что за глупые допотопные понятия приходят ему в голову? Из каких дальних углов подсознания вытащил он такой хлам? Надо называть вещи своими именами: ему просто захотелось соблазнить Эванджелину Стоун. И нечего прикрывать свои низменные инстинкты красивыми словами — от этого они не становятся лучше. Пропади все пропадом, он ее хочет. Однако желать женщину было для Эллиота естественным состоянием, и решалась эта проблема проще простого. Но желать какую-то конкретную женщину он больше себе не позволял, считая это ненужной роскошью.

Его привлекала не только сама Эванджелина, но и вся атмосфера этого дома. Потому, наверное, что она была полной противоположностью холодному отчаянию, в которое он погружался всякий раз, когда заканчивалась его очередная любовная интрижка. Видимо, именно это состояние было причиной внезапно охватившего его желания!

Вчера, когда Эллиот предпринял попытку атаковать ее, воспользовавшись своей старой как мир, давно отработанной тактикой завзятого соблазнителя, Эванджелина долго держалась, но потом не выдержала и сбежала. В привычной для него социальной среде эта тактика, дополненная одной-двумя побрякушками в подарок, могла заставить почти любую женщину закрыть глаза на его громоздкую фигуру, отвратительный характер и скандальную репутацию. В общении с дамами полусвета такая практика всегда сулила успех, и ему вдруг показалось, что она может сработать и в отношениях с Эванджелиной.

Вчера он сразу же заметил, как участилось ее дыхание. А это был верный признак того, что он успешно продвигается к цели. Пусть даже к цели неблагородной. Его стремление задержаться в этом доме больше не оправдывалось тем, что он устал, промок и безнадежно заблудился на размытых ливнем сельских дорогах Англии. Оно объяснялось желанием побыть подольше в обществе этой прекрасной и такой целомудренной женщины.

— Мистер Робертс? — Глубокое контральто Эванджелины вывело его из состояния задумчивости. — Не повернетесь ли чуть-чуть вправо? Вот так, благодарю вас. — Она едва заметно улыбнулась Эллиоту и снова погрузилась в работу.

— Мисс Стоун! — окликнул он ее. Она вскинула голову и замерла, не донеся кисть до палитры. — Вчера вечером, когда вы назвали мою внешность потрясающей, что конкретно вы имели в виду?

— Боюсь, что я не вполне понимаю вас, мистер Робертс…

— Я хотел узнать, было ли это сказано как сомнительный комплимент. Скажем, какой-нибудь безобразной женщине говорят в утешение, что в ее лице чувствуется сильный характер.

Полные губки Эванджелины тронула озорная улыбка.

— В вашем лице, мистер Робертс, действительно чувствуется сильный характер. Кстати, это и есть самое важное. Когда я пишу портрет с удовольствием, я стараюсь прежде всего выразить на холсте характер человека.

При этих словах Эллиот внутренне содрогнулся. Он отнюдь не горел желанием увидеть на холсте отображение своего характера. И едва ли Эванджелина могла получить от этого удовольствие. Интересно, как бы это могло выглядеть? Как огромная зияющая черная дыра? Или еще того хуже?

Как будто прочитав его мысли, Эванджелина снова принялась за работу и в очередной раз вгляделась в его лицо.

— Будьте осторожны, мистер Роберте. Предупреждаю честно, что могу многое узнать о человеке, просто изучая его лицо.

Эллиот сделал глубокий вдох и попытался промолчать, однако его хваленая шотландская выдержка в присутствии этой женщины дала сбой.

— Допустим, мисс Стоун. Скажите, что же вы видите в моей физиономии?

— Прежде всего ум. Нерастраченную сердечную доброту. Отчаяние. Стремление что-то скрыть и, мне кажется, гнев.

— Понятно, — тихо сказал он. Теперь ему не хотелось продолжать разговор на эту тему. Его охватило непреодолимое желание убежать. Проницательность этой девушки вызвала беспокойство. Но он не мог заставить себя уйти от нее.

— Вы так и не ответили на мой первый вопрос, — сказал он, пытаясь придать голосу некоторую игривость.

Эванджелина покраснела и отвела взгляд.

— Мистер Робертс, вам, несомненно, хорошо известно, что вы необычайно красивы. Уверена, что вам говорили это многие женщины.

— Красив? Я? Возможно, некоторые из знакомых женщин произносили это слово, — нехотя признался он. — Однако необоснованная лесть может мотивироваться самыми низменными побуждениями, не так ли?

Эванджелина опустила кисть в баночку с растворителем и холодно сказала:

— В отличие от прежних эпизодов вашей жизни, мистер Робертс, в основе моей оценки лежат впечатления художника, а не побуждения экономического или плотского характера.

— Сдаюсь! — Пробормотал он, пораженный ее смелостью.

— Лицо ваше притягивает своей силой и правильностью черт, — бесстрастно продолжила она. — Любому художнику бывает особенно приятно, когда его объект обладает внутренней красотой. Как вы. Тогда отпадает необходимость идти на уловки. Я могу быть честной со своим холстом, не опасаясь вызвать разочарование клиента.

— Понимаю.

— Понимаете ли? Скажите откровенно, мистер Робертс, этот портрет действительно предназначен в подарок вашей невесте? Вы не похожи на влюбленного. А ведь только страстно влюбленный мужчина может отважиться отсиживать утомительные сеансы в студии художника.

Эллиот помедлил с ответом, как ему лучше отреагировать на столь тонкое замечание.

— Вы очень проницательны, мисс Стоун, вы меня разоблачили.

— В чем именно, мистер Робертс? Я не вполне поняла вас.

— Моя помолвка… расторгнута, — медленно произнес он. По крайней мере хотя бы это было правдой.

— Понятно. И все же вы приехали. Эллиот пожал плечами.

— Откровенно говоря, я не собирался заказывать свой портрет. Но когда я увидел вас… гм-м… когда я увидел ваши работы…

Эванджелина нахмурила брови:

— Вы хотите сказать, что проделали весь этот путь до Роугем-на-Ли для того лишь, чтобы сказать мне…

— До Роутем-на-Ли? — растерялся Эллиот. Черт возьми, значит, он заехал не в ту деревню?

— До Роутем-на-Ли, — медленно и четко повторила Эванджелина.

— Да, именно Роутем-на-Ли. Я подумал, что прогулка верхом по сельской местности может доставить удовольствие…

— Под проливным дождем? И все для того лишь, чтобы отказаться от портрета?

Эллиот, уличенный во лжи, почувствовал угрызения совести. Как ни удивительно, ему не хотелось лгать Эваиджелине Стоун. Но и правду говорить не хотелось. Надо выбрать что-то среднее. Он улыбнулся.

— Если уж говорить честно, то у меня были кое-какие дела неподалеку отсюда. А когда я увидел, как прекрасны… как прекрасны ваши работы, то не смог устоять.

Эванджелина была в недоумении.

— Как странно! — только и сказала она и возобновила работу. Сеанс продолжался около часу, пока у Эллиота не затекли ноги. Он поднялся с табурета и стал прогуливаться по студии, глядя на картины. Но едва ли замечая их.

Пора. Пора уезжать. Эллиот не мог дольше откладывать неизбежное. У него было более чем достаточно причин, чтобы уехать отсюда, и практически никаких — чтобы остаться. Проблема с Антуанеттой все еще не решена. И в Лондоне ждут дела, а кроме того, его ждет Зоя. Ему давно пора заняться дочерью. Он скучал по ней, а дети в Чатем-Лодже заставили его еще острее почувствовать свое одиночество.

Как только он возвратится в Ричмонд после этого приятного приключения — а это было не более чем неожиданное приятное приключение, — он сразу же отправит Эванджелине письмо с нарочным и приложит чек в оплату заказа, а также извинится за то, что не сможет продолжать позировать. Так будет лучше для всех. Для нее особенно. А ему остается лишь поскорее и навсегда удалиться со сцены.

— Боюсь, мне пора ехать, — тихо сказал он, не поворачиваясь к ней лицом. — Я и без того слишком долго злоупотребляю вашим гостеприимством.

Он услышал, как Эванджелина бросила кисть в растворитель, потом, зашуршав юбками, поднялась, чтобы позвонить. В дверях немедленно появилась угрюмая служанка по имени Полли, и Эванджелина приказала ей позаботиться о том, чтобы из конюшни привели коня мистера Робертса. Потом девушка подошла к нему и, запрокинув голову, заглянула в лицо, а Эллиоту показалось, что она пытается вглядеться в его душу своими огромными голубыми глазами.

— Извините меня за неуместную шутку насчет оплаты моей работы, мистер Робертс, благовоспитанные леди так не ведут себя. Но меня обеспокоило то, что вы необоснованно умаляете собственные достоинства.

В лучах солнца ее белокурые волосы отливали золотом, а глаза приобрели лазурный оттенок. На чистой матовой коже щеки виднелось крошечное пятнышко белой масляной краски. Губы Эванджелины сложились в очаровательную улыбку.

— Мне было приятно… очень приятно начать работу над вашим портретом, мистер Робертс, — сказала она, — и я искренне надеюсь, что вы еще вернетесь.

Не в силах удержаться, чтобы не прикоснуться к ней, Эллиот медленно поднял руку и большим пальцем слегка потер пятнышко краски.

— Краска, — пробормотал он и, достав из кармана носовой платок, вытер руку. Он заметил, как она слегка покраснела и на щеках ее расцвели два алых лепестка, что сделало Эванджелину еще прекраснее. И в этой красоте было нечто гипнотическое, притягательное, манящее. Эллиот надолго застыл на месте, забыв, что все еще смотрит Эванджелине в глаза.

— Ведь вы вернетесь, не так ли? — спросила она слегка неуверенным тоном.

Она видела его насквозь. Она почувствовала его колебания. Эллиот понял это и заставил себя улыбнуться.

— Вы уверены, что хотите, чтобы я вернулся, мисс Стоун, после того как раскрыли некоторые из моих тайн?

— Откровенно говоря, даже больше, чем прежде, — ответила она. Как будто это само собой разумелось.

Они медленно прошли через весь дом к выходу. В кои-то веки ни Болтона, ни экономки нигде не было видно. Дом казался необитаемым. Эванджелина подала ему шляпу и перчатки, причем Эллиот тешил себя надеждой, что сделала она это неохотно.

Неожиданно выдержка покинула его.

— Когда, мисс Стоун? — воскликнул он. — Когда мне можно вернуться?

Эванджелина ответила без промедления:

— На следующей неделе. И пожалуйста, спланируйте свое время так, чтобы погостить здесь, хорошо? Вы понравились детям, и я надеюсь, они не слишком вас утомили. А я тем временем поработаю над «Леопольдом» для Питера, но потом буду целиком в вашем распоряжении.

Эллиот с трудом воздержался от восторженной реакции и лишь кивнул, вцепившись пальцами в поля шляпы.

— Я вернусь на следующей неделе. Эванджелина улыбнулась.

— Знаете, а вы мне нравитесь, Эллиот Робертс. В вас есть какая-то загадка… а перед этим, я думаю, ни один настоящий художник устоять не сможет.

Он ей нравится? Нет, едва ли он понравился бы мисс Эванджелине Стоун, если бы она имела несчастье узнать его как следует. Тем не менее она так сказала, так что можно считать, что ему крупно повезло. Интересно, каково быть просто мистером Робертсом? Эллиота поразил тот факт, что маркизу Рэнноку вдруг захотелось быть кем-то другим. Как и в какой момент случилось так, что дебоширство перестало приносить ему удовлетворение? Да и приносило ли оно удовлетворение когда-нибудь? Этого Эллиот и сам не мог бы сказать.

Стиль его жизни характеризовался расточительством. Огромные доходы с богатых земельных владений позволяли ему не беспокоиться о проигрышах, ведя рискованную игру.

Эванджелина Стоун была просто состоятельной женщиной, но как уютно была обустроена ее жизнь. Не только она, но и все члены ее многочисленного семейства имели в своем распоряжении все самое лучшее и были довольны жизнью. Эллиот попытался вспомнить, когда он последний раз чувствовал себя так же, — и не мог. А вот гнев и раздражение он испытывал всегда.

— Значит, до следующей недели, мисс Стоун? Я буду считать минуты до встречи. — Он импульсивно схватил ее руку и прижал к губам. Почувствовав тепло ее кожи, он понял, что обязательно приедет к ней снова, и снова, и снова. Пока она не обнаружит, какой он мерзавец, или пока он не наберется мужества и не расскажет ей всю правду, какими бы неприятными ни были последствия такого поступка.

Эллиот круто повернулся на каблуках и сбежал вниз по ступеням на подъездную дорожку.

Эванджелина стояла в дверях, наблюдая, как Эллиот, с небрежной ленцой закинув ногу через седло, сел на коня и плавным движением тронул гнедого с места. Конь, грациозно перебирая ногами, описал круг; Эллиот, не сводя глаз с Эванджелины, прикоснулся пальцами к шляпе, и конь, взметнув копытами гравий, помчался по подъездной дорожке. Затем конь и всадник свернули на север, к Роутем-Форду, и вскоре исчезли из виду. Эллиот больше не оглянулся.

Погруженная в свои мысли, Эванджелина не заметила, как к ней подошла Уинни и теплой ручкой обняла ее за талию.

— Черт побери, Эви! Я видела, как он поцеловал тебе руку! Он то, что надо. То, что надо для тебя, Эви. Какое невезение, что этот мужчина помолвлен!

Эванджелина тяжело . вздохнула:

— В том-то и проблема, Уинни, что он уже не помолвлен. Уинни, тихо охнув, прикрыла рукой рот и потащила ее в библиотеку. Войдя туда, она плотно закрыла за собой дверь.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что он уже не помолвлен? — спросила она, прислонившись спиной к двери. Она даже руки раскинула в стороны, словно боялась, что Эви попробует удрать от допроса.

— Помолвка мистера Робертса расторгнута, Уинни, — тихо сказала Эви, опускаясь в кресло. — Это все, что я могу тебе сказать.

Уинни медленно отошла от двери, подошла к окну и задумчиво посмотрела на небо, сияющее голубизной. Погода наладилась, солнечные лучи насквозь пронизали воздух, ласковый день был напоен ароматом цветущих трав. За окном была такая тишина, такое спокойствие, способное благотворно воздействовать на растревоженную душу.

— Помолвка расторгнута по инициативе невесты? — спросила наконец Уинни.

Эви прижала кончики пальцев к вискам в напрасной попытке остановить начинающуюся головную боль.

— Не знаю, Уинни. Он просто сказал, что помолвка расторгнута.

Уинни принялась сновать по комнате, пытаясь чем-нибудь занять руки: то выравнивала книги на полке, хотя они стояли в полном порядке, то переставляла какие-то предметы, и без того стоявшие на своем месте. Двигаясь по комнате, она без умолку говорила.

— Дорогая, — начала она тихим, задушевным тоном, который использовала для того, чтобы успокоить расстроенных детей. Эванджелина всегда мысленно называла этот ее голос гувернантским. — Питер доверил мне заботиться о твоих интересах, хотя я не понимаю, почему ему кажется, что я способна это сделать, потому что я легкомысленная, а ты у нас самая разумная. — Она остановилась, чтобы поправить цветы в букете, которые в этом абсолютно не нуждались. — Мне мистер Робертс показался весьма порядочным джентльменом, и я думаю, что нам следует поверить ему на слово. Кстати, Эви, мне показалось, что он тобой очарован. Вчера во время ужина он не сводил с тебя глаз. Клянусь, он был похож на беднягу Стокли. Питер надеется, что я окажу тебе моральную поддержку в сложившейся ситуации, но, черт возьми, Эви, ты не становишься моложе. Подумай о своем будущем!

— Именно об этом, дорогая, я и думаю! И о будущем Майкла тоже. Ах, Уинни, мальчику всего одиннадцать лет. Что будет, если умрет дедушка и они попытаются забрать у меня Майкла?

— Вздор! — заявила Уинни, тряхнув головой. — Леди Трент сама говорила, что лучше сгорит в аду, чем признает…

— Она лжет! — сердито прошипела Эванджелина. — Да она сразу же поспешила лишить отца наследства, как только он женился по любви. И позаботилась о том, чтобы дедушка не интересовался ни одним из своих внуков. Но поверь моим словам, как только умрет дедушка, она немедленно проявит к ним интерес. Отберет у нас Майкла и бросит в это змеиное гнездо, если я ей позволю.

— Ах, дорогая, боюсь, что ты права, — тихо сказала Уинни, опустив голову.

— Вот увидишь, так оно и будет, — мрачно произнесла Эви. — И как только она сделает первый шаг, мы сразу же уедем на континент.

— Да, но… — неуверенно сказала Уинни, — если бы тебя поддерживал джентльмен вроде Эллиота Робертса, это могло бы отпугнуть леди Трент. Питер, который является опекуном Майкла, только наполовину англичанин, к тому же он родился за границей. Тогда как муж-англичанин — это совсем другое дело…

— Да, Уинни, любой достойный человек мог бы помочь мне в этих обстоятельствах, однако позволь напомнить тебе, каким сильным и влиятельным противником являются леди Трент и семейство Стоун. Конечно, мистер Робертс кажется достойным человеком и при этом является, несомненно, состоятельным. Но разве может он сравниться с ней? Она принадлежит к сословию пэров, к партии твердолобых тори. Она богата и безжалостна. А мистер Робертс — простолюдин, он имеет не больше влияния, чем Питер. Едва ли мистер Робертс сумеет обуздать такую мегеру. И судя по всему, у него нет склонности к добровольному мученичеству.

— Пожалуй, — задумчиво произнесла Уинни, усаживаясь в кресло напротив Эванджелины. — К тому же он, к сожалению, шотландец. Ты заметила, как он говорит?

— Шотландец? — удивилась Эванджелина. Она, как фламандка, не улавливала на слух незначительных отклонений в произношении от нормативного английского языка.

— Я уверена в этом. В его речи чувствуется едва уловимый акцент, особенно когда он шутит. Уж поверь мне, я знаю. Пусть я прожила полжизни во Фландрии, но выросла я в Ньюкасле и эту шотландскую картавость всегда учую.

— Имя у него, пожалуй, шотландское, — задумчиво сказала Эванджелина, глядя в незажженный камин, — и это еще раз подтверждает, что мы о нем очень мало знаем, Уинни. И у Питера не можем ничего спросить, пока он не вернется из Италии.

— Не слишком ли ты серьезна и подозрительна, дорогая?

— От меня зависят слишком много людей, так что я обязана быть осторожной.

Уинни вскочила с кресла и снова начала расхаживать по библиотеке.

— Я вовсе не толкаю тебя на какие-то бесстыдные поступки, дорогая. Просто мне хочется, чтобы тебе было так же хорошо, как было мне с моим милым Гансом. Я, если хочешь, мечтаю об этом! И мне почему-то кажется, что мистер Робертс — именно тот мужчина, который тебе нужен. Я это вижу по тому, как он смотрит на тебя, как он сразу же стал своим в нашем доме. А дети? Они немедленно привязались к нему. А выражение лица Эллиота? Ведь он одновременно и озадачен, и очарован, и счастлив!

— Вот как? Ты уже называешь его Эллиотом? Ты неисправимый романтик, Уинни! Надо было Питеру попросить меня присматривать за твоей нравственностью.

— Как ни больно мне признавать это, но Гас прав, утверждая, что ты совсем неромантична, — заявила Уинни, вновь останашшваясь у окна.

Эванджелина, получив отповедь, поднялась с кресла и, подойдя к Уинни, нежно обняла ее за талию.

— Ты, наверное, права, я постараюсь измениться. Но, согласись, в этом мистере Робертсе есть что-то загадочное. Мы слишком мало о нем знаем.

— Полно тебе! Кому это надо? — выпалила Уинни. — Единственное, чего не хватает этому здоровенному красавцу, — это надеть килт! Подумай, как соблазнительно, должно быть, выглядят его колени!

При этих словах Эванджелина, не выдержав, рассмеялась:

— Ах, Боже мой, ты невозможна! Он вернется через неделю. Вот и попроси его показать тебе колени.

— Почему бы тебе самой не попросить его об этом, Эви? — язвительно заметила Уинни. — Как-никак, дорогая, ты у нас художник. Идея была весьма заманчивой.


Гостиница «Роутем-Фармз», несомненно, знавала лучшие времена. Но было это давно, в прошлом веке. Сейчас это был всего лишь убогий постоялый двор. Даже в своей пострадавшей от непогоды одежде человек такого атлетического телосложения, как Эллиот, сразу же привлек всеобщее внимание. Настроение у него было отвратительное и ухудшалось с каждой минутой с тех пор, как он покинул Чатем-Лодж. Трактирный слуга вызвался отвести его к хозяину. Они прошли через грязную пивную, лавируя между колченогими столами и замызганными диванчиками, в узкую комнатушку.

За массивным рабочим столом, заваленным грязной посудой, сидела тучная, крикливо одетая женщина и кое-как перетирала пивные кружки. Трудно было сказать, сколько ей лет.

— Я сказал, что желаю видеть хозяина! — рявкнул Эллиот, в гневе взглянув на слугу, и тут же пожалел о том, что сорвал на нем гнев, когда увидел, как съежился от страха этот бедняга. — Мне нужен хозяин, мистер Таннер, повторил он более спокойным тоном.

— А кто его спрашивает, позвольте узнать? — хриплым голосом отозвалась толстуха за столом и, плюнув в кружку, потерла ее мясистой рукой. Кивком головы она указала слуге на дверь, и тот сломя голову выскочил в коридор.

— Я знакомый дочери мистера Таннера, — ответил Эллиот, обернувшись лицом к этой странной расфуфыренной особе. Из-под копны жестких, рыжих с проседью волос, прикрытых пожелтевшим чепцом, его просверлили взглядом темные бусинки глаз, глубоко посаженных на одутловатой физиономии. Толстый мясистый нос свешивался над тонкими губами. Одним словом, такое лицо едва ли было миловидным даже в молодости.

Женщина саркастически ухмыльнулась, показав целые, но почерневшие зубы.

— Которую из дочерей вы имеете в виду? Хотя нечего спрашивать, конечно, не мою бедняжку Мэри. Таким, как вы, до нее нет дела.

— Я ищу Энни Таннер, — раздраженно прервал ее Эллиот.

— Ну, ясно. Половина лондонских джентльменов знакома с Энни, — сказала женщина, с грохотом водрузив на стол пивную кружку, которая, по ее мнению, была теперь достаточно чистой.

Увидев, как она моет посуду, Эллиот возблагодарил небо за то, что ему не пришлось провести ночь в этой крысиной норе.

— Я маркиз Рэннок, — холодно продолжал он. — Я желал бы увидеть мистера Таннера. Немедленно.

Женщина указала большим пальцем куда-то через плечо и захихикала, отчего затряслись все ее объемистые прелести и этот несуразный чепец на голове.

— Вот как? Ну что ж, он там, за этой лужайкой, милорд. Третья могилка слева под маленьким дубком.

— Умер?

— Да, как говорится, обрел вечный покой три недели назад, — не скрывая сарказма, ответила она.

— А вы кто такая, мадам?

— Я скорбящая вдова, — ответила толстуха, продолжая ухмыляться. — Как раз привожу в порядок дела.

Боже милосердный! Это мать Антуанетты. Следовало бы раньше догадаться.

— Скажите, мадам, где я могу найти вашу дочь? Женщина подозрительно обшарила его острым взглядом.

— Энни? Не знаю. — Она пожала плечами. — Может, моя Мэри что-нибудь знает? Она работает служанкой в одной хорошей семье в Мейфэре.

Эллиот с трудом подавил раздражение. Ситуация осложнялась, а ему очень хотелось поскорее покончить с этим делом.

— Миссис Таннер, мне надо уладить одно дело с Энни… На этот раз миссис Таннер окинула одобрительным взглядом фигуру Эллиота.

— У такого молодчика, как вы, наверное, немало дел с Энни, — фыркнула она. — Я, наверное, скоро увижусь с ней, а то и сама в Лондон съезжу, как только покончу с делами.

Эллиот, которому отчаянно хотелось как можно скорее отвязаться от Антуанетты и поставить крест на своем прошлом, достал из кармана бархатную коробочку.

— Потрудитесь передать это ей. Вместе с запиской.

У миссис Таннер жадно вспыхнули глазки, но тут же погасли снова. Она всхлипнула и жалобно запричитала.

— Все это хорошо, милорд, но я бедная вдова. А поездка в Лондон стоит денег…

Эллиот швырнул на стол пригоршню монег, и женщина немедленно смахнула их в свой передник.

— Этого вам, надеюсь, хватит. Но зарубите себе на носу, миссис Таннер: если я узнаю, что Энни не получила эту коробку или мою записку, вам лучше заранее приготовить еще одну могилку под дубком. — С этими словами он круто повернулся и торопливо вышел из вонючего трактира во двор. Ему было необходимо поскорее глотнуть свежего воздуха.

В самом отвратительном настроении он вскочил на коня. Эллиоту хотелось поскорее убраться из этого мерзкого места, однако и возвращаться в Лондон желания не было, впрочем, как и к своей прежней жизни тоже.

Он вдруг понял, что не хочет больше быть маркизом Рэнноком, о неблаговидных похождениях которого ходило столько слухов, который давно стал в Лондоне притчей во языцех. Надо было что-то решительно менять в своей жизни.

Глава 4

Старый дворецкий Маклауд, которого вся прислуга в доме побаивалась, едва не остолбенел от изумления, когда под вечер на пороге Страт-Хауса появился измученный дорогой хозяин и оповестил о своем неслыханном намерении поужинать в классной комнате вместе с дочерью.

Оправившись от шока, Маклауд послушно начал отдавать соответствующие распоряжения слугам, чем довел до типично французской истерики повара Анри и всю его кухонную команду. Но поскольку всем было известно, что мисс Зоя является любимицей спесивого дворецкого, на пороге классной комнаты в мгновение ока появились трое лакеев с серебряными подносами, нагруженными холодной ветчиной, горячей говядиной, а также винами, овощами и сладостями в количестве, достаточном, чтобы накрыть ужин в банкетном зале. А самое главное, был доставлен малиновый торт, который особенно любила Зоя.

Когда часы пробили восемь и крышки с блюд были давно сняты, Эллиот, сидя в небольшом кресле, довольно неуклюже вытирал испачканный малиновой начинкой подбородок дочери. Не выпуская из руки липкую салфетку, Эллиот откинулся на спинку кресла, вытянув перед собой длинные ноги, и стал очень внимательно вглядываться в личико Зои. Эта хорошенькая малышка была частицей его самого. В ней он видел темные вьющиеся волосы своей матери, обрамляющие серьезное, открытое лицо, как у его покойного отца. Острый подбородочек она, видимо, унаследовала от тетушки Агнессы, но упрямая линия челюсти, несомненно, досталась ей от него самого, а уж от кого она ему досталась, одному Богу известно.

Да, это было его дитя, и он любил свою дочь, хотя за ужином она не произнесла и десятка слов. Чему тут удивляться? Зоя, наверное, подумала, что отец сошел с ума, потому что Эллиот редко заглядывал в классную комнату, обычно ужинал один и никогда не вытирал салфеткой лицо дочери. Сидя здесь, среди книг и глобусов, Эллиот чувствовал себя — да, наверное, и выглядел — как разряженная шлюха на великосветском рауте. Может быть, он действительно сошел с ума? Такая мысль не впервые приходила ему в голову за последнее время, но он решительно прогнал ее прочь. Нет уж, надо постараться, чтобы у него все получилось как следует.

Он заставил себя улыбнуться.

— Зоя, принеси-ка свою любимую книжку с картинками… кажется, про зверей в зоопарке… Мы могли бы вместе посмотреть картинки.

— Я уже слишком большая, папа, чтобы рассматривать картинки.

Господи! Какой же он глупый! Конечно, девочка, которая так хорошо читает, как Зоя, уже давно утратила интерес к картинкам. Эллиот смущенно улыбнулся и очень обрадовался, когда дочь улыбнулась в ответ.

— В таком случае принеси книгу, которая тебе больше всего нравится, и расскажи своему глупому папе, о чем она.

Девочка послушно покопалась в стопке довольно потрепанных книг и протянула отцу одну из них.

— Это приключения желтого котенка. С ним то и дело случались всякие истории. Только здесь много трудных слов.

Эллиот снова улыбнулся, причем на этот раз улыбка уже не была принужденной. Возможно, со временем у него будет лучше получаться. Он ласково поправил прядку волос, упавшую на личико Зои, похожее формой на сердечко, и пощекотал при этом унаследованный от тетушки Агнессы подбородок.

— В таком случае папа почитает тебе эту книгу, и мы вместе поработаем над трудными словами. Согласна?

Зоя молча кивнула, но ее темные глазки блеснули в предвкушении удовольствия. Он не мог припомнить, когда читал книгу дочери. Пожалуй, никогда. Он любил дочку и часто испытывал желание ей почитать, но всегда что-нибудь отвлекало его от этого. Малышка практически не знала своего отца, и виноват в этом был он.

Конечно, далеко не все дети имеют любящего отца, а он искренне любил Зою. Никто из детей в Чатем-Лодже не имел отца, тем не менее все они были жизнерадостными и уверенными в себе, тогда как его дочь была застенчивой и нерешительной.

— Садись ко мне на колени, Зоя, — решительно предложил Эллиот, — и давай узнаем, в какие еще истории попал твой драгоценный желтый котенок.

Зоя обняла отца за плечи и улыбнулась вполне доверчиво. «Лиха беда начало! « — подбодрил он себя. Но начало чего? Пока он и сам не знал. Но постарается узнать.


В половине десятого Джералд Уилсон остановился перед дверью библиотеки маркиза Рэннока и спросил себя, что, черт возьми, он здесь делает. Нет, он, конечно, понимал, что ему приказал явиться хозяин. С обычным для него высокомерием маркиз прислал слугу с запиской, на которой было нацарапано два слова. «Библиотека, немедленно», а внизу стояла жирная черная буква Р вместо подписи. «Пора, — подумал Уилсон, — давно пора». Ему следовало бы начать искать себе новое место уже несколько месяцев назад.

Уилсон, имея безупречные рекомендации и большой опыт, с гордостью считал себя профессиональным личным секретарем. Два года назад он, хотя и не очень охотно, согласился работать у Рэннока, потому что за такие огромные деньги, которые предложил маркиз, можно было согласиться работать даже в преисподней. Теперь Уилсон сильно сомневшгся в этом, потому что на собственном опыте убедился, почему Рэннок так хорошо платит. Что еще хуже, маркиз обращался со своим персоналом, словно коса со спелой пшеницей: резал быстро и под корень. Уилсон поморщился, оценив эту аналогию. Он почти ощутил, как сверкающее лезвие приближается к его коленям. О Господи! Значит, настал его час. Его ждет увольнение! Чем еще можно было бы объяснить вызов к хозяину в столь необычно поздний час? И хотя Уилсону иногда хотелось гордо войти в библиотеку маркиза и дерзко заявить о своем уходе, он и помыслить не мог о том, что Рэннок может выгнать его вот так, без предварительного уведомления. Разве он не обеспечивал ему высококачественное обслуживание? Разве он не терпел дикие требования и мерзкое настроение патрона?

В течение двух долгих лет он выполнял за маркиза всю грязную работу. Он совершал сделки с подпольными торговцами, которые запросто могли пырнуть его ножом в спину из-за ящика бренди; время от времени, если возникала необходимость, он давал взятки; он вызволял похотливого старого баронета сэра Хью из самых разнообразных затруднительных положений. Это он собирал долги чести с почти обанкротившихся джентльменов, двое из которых пустили себе пулю в лоб, как только за ним закрылась дверь.

Да, было тяжело пережить, что тебя выбрасывают вон после всего, что ты сделал, но чем скорее он покончит с этим, тем лучше. Уилсон расправил плечи, постучался в тяжелую дубовую дверь и вошел в святая святых маркиза.

— А-а, Уилсон! — воскликнул его хозяин, положив незажженную манильскую сигару и с необычной для него вежливостью поднимаясь из-за стола. — Спасибо, что пришли так быстро, несмотря на столь поздний час. «Спасибо, что пришли»?

Столь необычная вежливость сбивала с толку, и Уилсон неуверенно шагнул в кабинет. Маркиз был одет по-домашнему. Тонкий льняной батист его сорочки казался влажным, рукава были закатаны, обнажая покрытые темными волосками мощные мускулы предплечий. Отросшая за сутки борода выгодно оттеняла и без того четкие черты его лица. Уилсон судорожно глотнул воздух, потому что, несмотря на окружающую его роскошь, этот шотландец всегда выглядел воплощением грубой силы. А сейчас, лишенный облагораживающего влияния своей обычной одежды, он казался настоящим варваром.

— Входите же, Уилсон. Входите, старина, и налейте себе бренди, — дружески предложил Рэннок, жестом указав на выстроившиеся на столике хрустальные графины. — Тем более что ваш рабочий день давно закончился, — добавил он и, подойдя к окну, отогнул уголок тяжелой шелковой шторы и выглянул наружу. — Скажите, Уилсон, вам не кажется, что туман усилился?

Силы небесные! Рэннок обсуждает погоду. И предлагает ему выпить. Их общение, как правило, ограничивалось неразборчивым ворчанием, время от времени несколькими словами и коротким «можете идти». Уилсон с благодарностью направился к бренди, теперь уже совершенно уверенный, что подкрепиться таким образом ему будет, судя по всему, необходимо.

Отойдя от окна, Рэннок присел на угол стола, небрежно пристроив стакан с шотландским виски на массивном бедре. Даже в таком положении его крупная фигура возвышалась над Уилсоном, который лихорадочно соображал, что происходит. Если бы Рэннок намеревался его уволить, то давно сделал бы это. Уилсон не раз сам был свидетелем подобных быстрых расправ. Рэннок уничтожал человека как кобра: молниеносно и безжалостно.

Значит, маркизу нужно нечто другое… но что? Должно быть, это что-то совсем гнусное, иначе чем можно было бы объяснить столь нетипичное для Рэннока любезное поведение? В начале этой недели Уилсон был занят тем, что пытался разыскать сбежавшую любовницу маркиза. Безнадежная затея! После этого его отправили к ювелиру, чтобы приобрести экстравагантный рубиновый браслет, гармонирующий с рубиновым колье, которое он же выбрал для нее в качестве рождественского подарка.

Браслет был плохим признаком. Уилсон точно знал, что это означает. Возможно, сейчас он получит указание найти хозяину новую любовницу. В этом не было ничего необычного, потому что в прошлом году именно Уилсон обеспечил ему услуги мисс Фонтэйн. Романтики там и в помине не было. Приказание маркиза Рэннока было кратким и четким: узнать имя любовницы лорда Кливингтона, убедиться в том, что она более-менее привлекательна, выяснить, сколько он ей платит, и предложить вдвое больше этой суммы.

Поговаривали, что Кливинггон жульнически обыграл Рэннока в кости на прошлой неделе, и проделал это так ловко, что было трудно к нему придраться. Ни один джентльмен, даже Рэннок, не стал бы предъявлять обвинения, не имея доказательств, поэтому коварный маркиз Рэннок осуществил возмездие другими средствами.

Вскоре Кливингтон оказался в смешном положении, и ему пришлось притворяться, правда, без всякого успеха, что он давно утратил интерес к мисс Фонтэйн. Он не осмелился вызвать Рэннока на дуэль — на такое мало кто осмеливался. А тем глупцам, которые все же набирались храбрости, приходилось быстро пожалеть о своей горячности. Учитывая безжалостные методы расправы Рэннока, можно было считать, что Кливингтон легко отделался.

Уилсон повернулся к маркизу и несколько натянуто ответил:

— Именно так, милорд. Сегодня действительно очень густой туман.

Рэннок все еще смотрел на него весьма благосклонным взглядом. Однако Уилсону казалось, что он похож на сытую пантеру, которая только что пообедала внушительным куском свежего мяса.

— Садитесь, Уилсон, садитесь, — проговорил маркиз, жестом указывая на кресло. — Мне кажется, вы бледны. Может быть, слишком много работаете? — Он зажег наконец сигару от свечи и выпустил облачко ароматного дыма.

Уилсон сел в кресло.

— Нет, милорд. Со мной все в порядке, уверяю вас.

— Отлично, — произнес Рэннок, с отсутствующим видом разглядывая свою сигару.

Потом он довольно долго молчал и наконец заговорил:

— Скажите, Уилсон, как поживает ваша семья? Я до сих пор не удосужился спросить вас. У вас ведь есть престарелая матушка, не так ли?

Уилсон был просто ошеломлен тем, что маркизу известно о существовании его семьи.

— Моя семья, и моя матушка в частности, лорд Рэннок, живут хорошо.

— Ну что ж, прекрасно. — Маркиз задумчиво отхлебнул из бокала глоток своего ужасного шотландского виски.

Выдержав паузу и сделав для храбрости большой глоток бренди, Уилсон спросил:

— Вы что-то хотели, милорд?

Рэннок пристально взглянул на него со своего места на углу стола, напоминая при этом большую черную хищную птицу, которая в любую минуту может расправить крылья и камнем броситься вниз на зазевавшегося грызуна.

— Да, — ответил он, наконец заставив Уилсона вздрогнуть. — Извините, я забыл о том, что вам, должно быть, не терпится вернуться поскорее к домашнему очагу. Тем более в такую промозглую погоду. Мне даже стыдно, что я оторвал вас от семьи в столь поздний час.

Уилсон, разгоряченный тонким французским коньяком, хотел было признаться, что в полуосвещенной библиотеке маркиза он начинает чувствовать себя более уютно, чем перед холодным камином миссис Уилсон, но вовремя сдержался.

— Не стоит говорить об этом, милорд.

— Вы хороший человек, Уилсон. Я рад, что оставил вас у себя на службе. Ну а теперь перейду к делу. — Рэннок передал Уилсону листок бумаги, на котором были написаны два имени: Джеймс Харт и Питер Уэйден.

— Я не знаю этих людей, милорд, — неуверенно произнес секретарь.

— Я тоже, — дружелюбно сказал маркиз. — Но мне хотелось бы узнать о них побольше, разумеется, не привлекая к себе внимания. Оба они проживают в Лондоне. Хотя, видимо, не принадлежат к высшему обществу. Первый, насколько мне известно, помолвлен. Надо узнать, кто его невеста.

Уилсон молча кивнул.

— А второй, кажется, является экспертом по искусству фламандских художников и занимается импортом их работ с континента. Он часто бывает в разъездах и наверняка имеет связи в Королевской Академии искусств. А кроме того, этот человек распределяет заказы между различными художниками.

— А о нем что вам желательно узнать, милорд? Рэннок снова затянулся сигарой и выдохнул дымок.

— Просто я хочу убедиться, что у Питера Уэйдена безупречная репутация, и надеюсь, что так оно и есть.

— Понятно, милорд. Значит, вы намерены приобрести какое-нибудь произведение искусства?

Рэннок кивнул.

— Вернее было бы сказать, Уилсон, что у меня быстро растет интерес к живописи.

— Я должен купить что-то для вас, милорд? — неуверенно спросил Уилсон.

Рэннок долго смотрел на него, обдумывая сказанное, потом произнес:

— Какая великолепная идея, Уилсон! — Он понизил голос почти до заговорщического шепота. — Найди этого мистера Уэйдена. Скажи ему, что твой хозяин — только имени не называй! — желает купить картину ван Артевальде.

— Ван Артевальде, милорд? Должен предупредить вас, что его работы чрезвычайно трудно найти. Они редко появляются на рынке и безумно дорого стоят.

Уилсон уже приготовился получить отповедь, но ее не последовало. Рэннок лишь слегка приподнял черную бровь.

— Так вы знакомы с работами ван Артевальде? — с уважением спросил он.

— Да, немного знаком. Если помните, мой прежний хозяин был серьезным коллекционером. Ван Артевальде — молодой фламандский художник, но его очень высоко ценят.

— Вот как? — произнес Рэннок с нескрываемым интересом.

— Да, милорд. Его полотна на исторические темы нередко сравнивают с работами Рубенса, а цветовая гамма и использование света и тени напоминают ван Эйка. Цены на эти картины баснословно выросли, особенно за границей.

— Отлично, Уилсон, — пробормотал Рэннок. — Ваши знания не перестают меня удивлять. Скажите Уэйдену, что ван Артевальде нужен вам немедленно, что требуется какое-нибудь полотно на историческую тему. Он в конце концов покажет вам картину, которая называется «Гибель Леопольда при… « каком-то населенном пункте.

— При Земпахе, — подсказал Уилсон.

Рэннок лишь кивнул, потирая небритый подбородок:

— Вот-вот, правильно. Заплати ему золотом. Цена не имеет значения.

— Понятно, милорд, — послушно согласился Уилсон. — Будут еще какие-нибудь распоряжения?

— Да, — медленно произнес Рэннок, выбивая по столу дробь своими длинными пальцами. — Скажите людям Уэйдена, чтобы вам первому предлагали все полотна ван Артевальде, поступающие на рынок. И покупайте… покупайте их все.

— Все? — изумился Уилсон.

— Нет, не все. — Эллиот на мгновение задумался. — Нельзя совсем перекрывать ей… ему доступ на рынок. Покупайте каждое второе из предложенных полотен. Я целиком и полностью полагаюсь на ваш вкус.

— Но, милорд, это взвинтит цены!

Рэннок усмехнулся, обнажив в улыбке безупречно белые зубы:

— Тем лучше, старина, тем лучше.

Вскоре Уилсон, положив в карман записку, удалился. Он, конечно, успокоился по поводу своего места, но во всем остальном пребывал в полном замешательстве. На пороге библиотеки он чуть не налетел на Кембла — весьма достойного камердинера Рэннока.

Выпустив очередной длинный столб дыма, Эллиот задумчиво взглянул на стройного мужчину средних лет, который остановился перед ним, с нескрываемым отвращением вдыхая воздух. Кембл, не скрывавший того, что не выносит табачного дыма, достал из кармана шелковый платок и теперь размахивал им туда-сюда с единственной, как им обоим было известно, целью — разозлить маркиза.

«Почему, — в тысячный раз спрашивал себя Эллиот, — я мирюсь с оскорбительными замечаниями, с пренебрежительным фырканьем и презрительными минами своего слуги? « А потому, что этот человек был настоящим гением.

Десять лет назад Кембл с готовностью взял Эллиота в свои руки, сжег его килт и преобразовал угрюмого, неотесанного шотландского парня в холеного, безупречно одетого лондонского джентльмена. К сожалению, в течение первых нескольких месяцев светское воспитание Эллиота сильно отставало от его внешнего вида. Но в этом нельзя было винить камердинера. На Кембла можно было во многом положиться. Эллиот всегда был уверен в том, что его безупречно оденут, безукоризненно побреют и даже напомнят, какой одеколон предпочитает его очередная любовница.

Кроме того, Кембл обладал другими, менее традиционными талантами. Он, например, знал, кто из великосветских картежников имеет склонность мошенничать за карточным столом, кто нарушает обещания или кто спит с чужой любовницей. Кембл знал лучшее средство от похмелья, ему было известно, кто из нечестивых повес подхватил сифилис. Кроме того, он умел мастерски лечить синяки и ссадины, появляющиеся в результате грубого выяснения отношений. А также был на дружеской ноге с каждой женщиной сомнительного поведения, с каждой экономкой, с каждым помощником дворецкого, с судомойками, кондитерами и чистильщиками сапог во всем Лондоне. Более того, он знал их секреты и их слабости.

Поэтому Эллиот со вздохом сожаления затушил сигару и обратился к единственному слуге, которого он не смел унижать:

— Ты хочешь спросить относительно сапог, Кембл? — Он внимательно посмотрел на камердинера сквозь рассеивающееся облако табачного дыма.

Тонкие губы Кембла задрожали, он в отчаянии взмахнул руками:

— Милорд! Как вы могли? Сапоги в ужасном состоянии! Их остается лишь выбросить!

— Избавь меня от этих театральных жестов, Кембл, Так уж получилось. Сожалею.

— Сожалеете? — Слуга в ужасе выкатил глаза. — Надеюсь, что вы сожалеете! Но скажите, милорд, почему у вас возникло непреодолимое желание изваляться в грязи, как будто вы свинья?

— Я был в Эссексе. Там меня и настигло это желание, — сказал Эллиот, с трудом удерживаясь, чтобы не расхохотаться, потому что ворчание Кембла было единственным проявлением заботы о нем в этой жизни.

— Гм-м… — только и ответил слуга, который подошел к Эллиоту и остановился, скрестив на груди руки. Эллиот, не глядя на него, знал по опыту, что носок его ботинка сердито постукивает по ковру.

— Извини, Кембл. А теперь послушай: мне нужна новая… точнее, другая одежда.

Тонкие треугольные брови Кембла театрально поползли вверх.

— Меня это не удивляет, сэр. Потому что если желание валяться в грязи в деревенской глуши не покинет вас и дальше…

— Возможно, — прервал его Эллиот, умышленно позволив себе намек на шотландскую картавость в своем голосе. — И мне потребуются кое-какие вещи… подешевле.

— Вот как? — презрительно фыркнул Кембл. — Перечислите, пожалуйста, конкретно, что именно вам необходимо, потому что я о таких вещах почти ничего не знаю. — Он с расстановкой произнес эти слова с таким видом, словно они означали «ночной горшок» на языке хинди.

Эллиот вздохнул.

— Мне нужны две пары шерстяных бриджей, две пары простых шерстяных брюк, полдюжины обычных льняных сорочек. Пальто с ворсом, пара неброских жилетов и… старые сапоги.

— А как насчет грубых башмаков, подбитых гвоздями? — ехидно пробормотал Кембл.

— Нет, башмаков не надо, — спокойно ответил Эллиот. — Просто начисти как можно лучше мои старые высокие сапоги. Они мне подойдут.

— Значит, вы хотите выглядеть как простая деревенщина? А как насчет фланелевого нижнего белья, милорд? Ничто так не стимулирует, как кальсоны из домотканого полотна.

— Ну, это уже лишнее, старина! — сказал Эллиот, усмехнувшись уголком губ.

Уладив все вопросы с секретарем и с камердинером, Эллиот наконец смог уделить все свое внимание все еще не оправившемуся от приступа подагры дядюшке.

Сэр Хью приказал Маклауду прислать к нему Эллиота, как только тот вернется домой. Хотя дядя и племянник очень любили друг друга и имели немало одинаковых дурных привычек, они были не слишком близки между собой. Иногда они целыми днями, а то и неделями не общались друг с другом, если не считать случайных встреч в игорном доме или борделе.

Эллиот устало вздохнул. Судя по всему, его дядюшка попал в какую-то неприятную историю.

Сэр Хью, которого его сестра, дама весьма строгих правил, саркастически называла позором семейства Бенэм, беззаботно и неторопливо фланировал по жизни, словно прогуливался вечерком по дорожкам Гайд-парка. Благополучно прожив таким образом пятьдесят восемь лет, Хью Бенэм был твердо намерен жить и дальше в праздном разгуле до тех пор, пока не отправится к праотцам, что, как часто говаривала вдовствующая маркиза Рэннок, едва ли скоро случится.

Когда его не донимала подагра или больная печень, сэр Хью был человеком общительным, обаятельным и остроумным, что в значительной степени компенсировало вечную нехватку денег. Эллиот, чтобы досадить матери, позволил сэру Хью жить на средства Рэнноков. Эллиот оплачивал счета дядюшки и его карточные долги и даже выступал в роли его секунданта в тех редких случаях, когда сэр Хью попадался с поличным во время тайного любовного свидания. Правда, в таких случаях сочетания отвратительной репутации Эллиота с готовностью сэра Хью принести извинения обычно было достаточно, чтобы до дуэли дело не доходило.

Все это давало Эллиоту возможность утереть нос своей холодной, надменной матери. Леди Рэннок обожала напоминать при случае, что их отец был таким же нечестивцем, как и ее братец. Покатившись по наклонной плоскости, семья Бенэм удержалась на краю полного краха только благодаря тому, что она пожертвовала собой и вышла замуж за набожного шотландца со скверным характером.

Однако сегодня Эллиоту было не до дядюшки, хотя он втайне очень любил старого греховодника. И все же к нему необходимо было зайти. Стукнув в дверь гостиной сэра Хью, Эллиот без церемоний вошел в комнату.

— Входи, входи, — неохотно пригласил его сэр Хью, указывая на софу, — садись так, чтобы я мог тебя видеть, и прогони этого несносного лакея.

Эллиот подошел к столику, чтобы налить виски, жестом удалил из комнаты лакея и развалился на софе, вытянув перед собой длинные ноги.

— Я тоже соскучился по тебе, дядя, — растягивая слова, произнес он.

Хыо пристально посмотрел на него, чуть задрав свой крупный длинный нос. Который у него выглядел весьма аристократично, тогда как на физиономии его сестры точно такой же нос казался чрезмерно громоздким и высокомерным. Несмотря на свой возраст, баронет все еще был вполне привлекательным мужчиной.

— Кстати, скажи, мой мальчик, где, черт возьми, тебя носило? Или ты все еще гоняешься за своей любовницей?

Эллиот зевнул, изобразив скуку, хотя с тех пор, как вернулся в Страт-Хаус, он себе места не находил, и ему поскорее хотелось закончить разговор с дядюшкой, чтобы удалиться в свою спальню и наедине с собой разобраться в том, что происходит в его душе.

— Нет, Хью, — сдержанно ответил он. — Но мне удалось отыскать ее мамашу, которой я оставил одну вещицу. Получив ее, Антуанетта сразу же поймет, что между нами все кончено.

— И что же это?

— Рубиновый браслет. Если она его продаст и будет жить экономно, это позволит ей продержаться несколько месяцев. К браслету я приложил записку, в которой все написал черным по белому, чтобы не было недопонимания.

— Вот как? — пробормотал сэр Хью, склонив голову набок и вглядываясь в племянника зорким серым глазом. — Ты что-то слишком долго был в дороге.

— Пришлось немного свернуть с пути и задержаться, — сказал Эллиот.

Физиономия Хью озарилась понимающей улыбкой.

— Мы с тобой одной крови! Едва успеешь выехать за городские ворота, как тут же появляется какая-нибудь девчонка, готовая на все услуги.

— Та, которая появилась на моем пути, отнюдь не такая. Но она действительно живет не в городе. В Эссексе.

Хью удивленно поднял брови.

— Значит, это деревенская девчонка? Ты меня удивляешь. Это совсем не твой стиль, мой мальчик.

— Я не хотел бы обсуждать это, дядя, — сухо сказал Эллиот. — Скажи лучше, о чем ты хотел со мной поговорить?

— Как пожелаешь, — сказал Хью. — У нас есть дела поважнее, чем выбирать для тебя очередную юбку.

Такие пренебрежительные слова задели Эллиота за живое. Ему вдруг захотелось вскочить и свернуть дядюшке шею, но он взял себя в руки и спросил:

— О каких «делах поважнее» идет речь?

— Прошлой ночью здесь были Уинтроп и Линден. Они сообщили весьма интересную новость: появился новый барон Крэнем. Похоже, что Годфри Мур вернулся из крысиной норы, в которой скрывался, — кажется, где-то в Индии. Наверное, он думает, что ты забыл о своей угрозе.

Эллиот со стуком поставил бокал на стол.

— Мур вернулся? И сумел заполучить титул? Я не совсем понимаю.

— Иначе наследственный титул был бы утрачен за отсутствием наследника. Поэтому Мур срочно вернулся из Райпура несколько недель назад и заявил, что наконец отыскалось свидетельство о браке его матери. При сложившихся обстоятельствах никому и в голову не пришло оспаривать его заявление. Поместье небольшое, маленькая усадьба неподалеку от Ноттингема, доход такой, что едва покрывает расходы. Тем не менее это позволило ему вернуться в Лондон и открыло двери в некоторые гостиные.

— Черт возьми! Неужели прошлое никогда не оставит меня в покое? — воскликнул Эллиот. — Клянусь, я сыт всем этим по горло!

— Это что-то новенькое! — заявил сэр Хью. — Однако ничего не поделаешь. Годфри Мур, барон Крэнем — или как бы ни называл себя этот парень вновь — появился на горизонте, значит, быть неприятностям, уж поверь моему слову.

— Не сомневаюсь в этом. Но что с этим следует сделать?

— Как что? — проворчал сэр Хью, поднимая брови. — Надо убить его немедленно, чтобы закончить то, что было начато десять лет назад. Это будет нетрудно сделать. Придумать какой-нибудь предлог и вызвать его снова на дуэль, а лучше — прирезать мерзавца в каком-нибудь темном переулке.

Всего несколько дней назад у Эллиота не возникло бы никаких сомнений относительно того, что новоиспеченного барона Крэнема следует убить. В качестве оружия подошло бы любое — шпаги, пистолеты или ножи. Ему бы не потребовался даже темный переулок, и тем более он не стал бы трудиться вызывать мерзавца на дуэль. У него было достаточно веское для этого основание, и за десять лет ничего не изменилось. Правда, на этот раз он, черт возьми, позаботился бы о том, чтобы никто не умыкнул Крэнема под покровом ночи на каком-нибудь торговом судне, направляющемся в Бомбей.

Эллиот понимал, что убийство Крэнема всего лишь дело времени, что оно неизбежно и, наверное, необходимо. Но теперь ему было от этого как-то не по себе.


В первых числах июня Эллиот Робертс, верный своему слову, возвратился в Роутем-на-Ли. Он приехал во второй половине дня на своем гнедом жеребце с дорожной сумой у седла, свидетельствовавшей о его намерении погостить здесь. Эванджелине не хотелось признаваться даже самой себе, что она большую часть последних трех дней возилась в цветниках перед домом в ожидании его приезда. Такое же нетерпение проявляли и дети, спрашивая каждый вечер, нет ли новостей о возвращении мистера Робертса.

Когда он наконец появился, Эванджелина, за которой по пятам следовала собака, срезала цветы. Она пожалела, что не надела что-нибудь более элегантное, но было уже поздно. Несмотря на все ее сомнения, Эллиот вернулся, а с ним возвратилось и тревожное состояние, в котором пребывали ее чувства. Уже знакомая теплая волна накрыла ее, как только она увидела Эллиота, с непринужденной мужской грацией шагающего по подъездной дорожке. При солнечном свете он казался настоящим великаном, плечи которого громоздились под самые облака.

— Мисс Стоун! — радостно воскликнул он, направляясь к ней с протянутыми руками.

Сегодня он был одет очень просто, что тем не менее придавало его облику еще большее могущество и силу. На его лице появилась нежная улыбка. Услышав голос Эллиота, откуда-то из зарослей кустарника появился Фриц и тут же принялся обнюхивать каблуки сапог, как будто подгоняя его к Эванджелине. Она приподняла краешек юбки, чтобы перешагнуть через цветочный бордюр, окаймлявший подъездную дорожку. Эллиот, желая помочь, взял ее за руку и слегка обнял за талию — крепко, но не грубо — и на мгновение прижал ее к себе. От прикосновения его сильных рук по телу Эванджелины будто пробежала дрожь, проникая в самое сердце и в мозг, вызывая там мгновенную панику. У нее закружилась голова, словно у глупенькой школьницы.

Однако Эванджелина не смогла заставить себя отстраниться, с огорчением вспомнив его торжественное обещание больше не флиртовать с ней.

— Мистер Робертс, — с трудом переводя дыхание, сказала она, — вы все-таки вернулись.

— А вы разве думали, что я не сдержу слово? — Эллиот с явной неохотой опустил руки.

Эванджелина улыбнулась, не в силах скрыть свою радость.

— Я думала, что вы, возможно, не вернетесь.

— Почему? — удивился он. — Неужели вы считаете меня таким обманщиком? — Он посмотрел на нее таким пристальным взглядом, что у нее перехватило дыхание и подогнулись колени.

Стараясь избавиться от непонятных ощущений, Эванджелина дрожащей рукой поправила выбившуюся из прически прядь волос и тихо сказала:

— Я и сама не знаю почему. — Затем, как бы спохватившись и вспомнив о правилах гостеприимства, она добавила: — Идемте, я провожу вас в дом.

Он предложил ей руку, и они поднялись по широким ступеням к входной двери.

— Болтон проводит вас в башенную комнату, — продолжала она говорить, чтобы скрыть охватившее ее смятение. — Надеюсь, там было удобно, когда вы останавливались в Чатем-Лодже в прошлый раз?

— Конечно, удобно, мисс Стоун. Мне все здесь понравилось. Это очень приятный дом во всех отношениях, — сказал он, искоса наблюдая за ней.

— Спасибо, мистер Робертс. Я всегда любила комнаты в башне. Там так тихо, никто не беспокоит, а из окон открывается великолепный вид.

— Тихо и никто не беспокоит, мисс Стоун? — спросил он, удивленно приподняв черную бровь. — Почему же в таком случае вы сами там не живете?

Эванджелина чуть улыбнулась и потянулась к шнуру звонка.

— Уединение — это роскошь, которая редко выпадает на мою долю, сэр. Я должна быть рядом с детьми на втором этаже. Это крыло дома более современное, но там нет такого неповгоримого очарования.

— Понятно. А ваши комнаты расположены в южной части, там, где оконная ниша?

Эванджелина не ответила. У ног Эллиота на коврике принялся кататься на спине Фриц, бессовестно выпрашивая, чтобы ему почесали брюшко. Его коротенькие лапки беспорядочно болтались в воздухе. Эллиот наклонился и почесал жесткую, черную как вороново крыло, шерсть собаки. Наблюдая за медленными, гипнотизирующими движениями его пальцев, она вдруг подумала, что, наверное, безумно приятно, когда тебя ласкают такие длинные, изящные пальцы. Ее разыгравшееся воображение прервали неторопливые шаги Болтона.

— Мистер Робертс? Добро пожаловать снова в Чатем-Лодж.

— Болтон, будьте любезны, проводите мистера Робертса… в его комнату. — Эванджелина повернулась к Эллиоту, беспокоясь лишь о том, чтобы он не заметил, как вспыхнуло ее лицо. — Ужинать будем в половине седьмого. Сейчас всего четыре часа, так что я скажу кухарке, чтобы прислала вам легкую закуску, а потом оставлю вас в покое. Позвоните, если вам потребуется ванна. А хотите, можете присоединиться к Гасу и мальчикам, которые гуляют за домом.

Второе предложение, видимо, больше пришлось Эллиоту по душе.

— Где их можно найти? Эванджелина усмехнулась:

— Они на заднем дворе, мистер Робертс. Затеяли там что-то ужасное, причем Майкл и Тео называют это химическими опытами. Можете пойти туда на свой страх и риск. Но предупреждаю, что это связано с шумом, дымом и отвратительным запахом.

Эванджелина направилась к цветнику, чтобы забрать оставленную там корзинку и немного успокоиться. Фриц, однако, не отправился за ней следом, а радостно побежал вслед за гостем. Эванджелина вдруг очень позавидовала своей собачонке.

Эллиот поднялся следом за Болтоном по винтовой лестнице и оказался на пороге той самой комнаты, где однажды ночевал. Он даже дыхание затаил, боясь, что не почувствует прежнего очарования, но все было на месте. Настроение, очарование и то непостижимое чувство, когда кажется, будто в целом мире все идет как надо. А Эванджелина Стоун? Она показалась ему еще более утонченной, чем прежде. Как только он, подъезжая к дому, увидел ее, стоящую по щиколотку в густой траве среди весенних цветов, его охватило какое-то незнакомое чувство. Он даже не смог бы дать этому чувству определение. В памяти всплывали какие-то непривычные слова: кров, пища, искупление. Болтон проводил его в знакомую уютную спальню. Он остался один, но и здесь чувствовалось присутствие Эванджелины, которое давало ощущение мира и покоя, легко и естественно проникая повсюду, как проникает июньский ветерок сквозь легкие занавески на окнах его комнаты.


Столпотворение, происходившее в столовой, Эванджелина с присущей ей отвагой называла ужином в Чатем-Лодже. Блюда быстро следовали одно за другим и почти с той же скоростью поглощались под одобрительный шум голосов. В течение всего ужина Эванджелина исполняла роль мудрого Соломона, усмиряя возникавшие между детьми ссоры и пресекая обсуждение неподходящих тем. При этом она успевала молча изучать своего гостя.

Что за человек этот Эллиот Робертс? Он красив, но не похож на большинство англичан — медлительных, элегантно одетых блондинов. Эллиот был темноволос, отличался атлетическим телосложением и одевался просто. Кстати, если Уинни не ошибается, он вовсе не англичанин. Возможно, именно этим объясняется его суровая красота. По правде говоря, он слишком привлекателен, чтобы оставить ее равнодушной.

Эллиот, несомненно, человек состоятельный, но насколько велики его доходы, догадаться трудно, да это и не имеет значения. Гораздо важнее узнать, что у него за характер. Иногда он кажется замкнутым, даже, возможно, черствым. Однако он может быть обворожительным и понимающим. Его обаянию поддались самые разные люди. Он сразу же покорил слуг. Все ее весьма неоднородное семейство радостно приняло его в свои объятия. Даже маленький шпиц, песик, который терпеть не мог незнакомцев, и тот привязался к Эллиоту.

Как все это случилось за такое короткое время, она не могла себе объяснить. Тем не менее, искоса глядя на этого загадочного мужчину, сидевшего за столом справа от нее, Эванджелина понимала, что он стал своим в ее доме, и, что еще удивительнее, все обитатели Чатем-Лоджа тоже так считали. Эллиот слегка кокетничал с Уинни, добродушно препирался с мальчиками, внимательно выслушивал глупые девчоночьи высказывания Николетты, однако особое предпочтение он отдавал маленькой Фредерике. Он старался привлечь ее к участию в общем разговоре и исподтишка, осторожно наблюдал за ней.

Эллиот отлично вписался в повседневную жизнь Чатем-Лоджа и принимал самое активное участие в бурных дискуссиях, которые разворачивались за ужином. Он часто и от души смеялся, хотя Эванджелине почему-то казалось, что это самое непривычное для него занятие.

Сегодня, в течение дня, он, кажется, чувствовал себя легко и свободно. Судя по дыму и доносившимся из-за дома взрывам хохота, а также по забинтованному пальцу на руке Эллиота, было понятно, что он с увлечением участвовал в химических опытах мальчиков. А всего мгновение назад, вежливо испросив разрешения у Уинни, он пообещал научить Тео основам игры в кости и даже, покопавшись в кармане, извлек оттуда необходимые для этого вещи.

Значит, он не лишен пороков? А что, если он пьяница или азартный игрок? Такой здоровяк, как он, несомненно, имеет любовницу или как минимум знакомых среди дам полусвета. Подумав об этом, Эванджелина замерла. Эта мысль беспокоила ее больше, чем следовало бы, хотя она не была излишне наивной. Она выросла не в ограниченном условностями английском обществе, а в богемной среде на континенте. Ее мать, Мария ван Артевальде, терпеть не могла дураков и постаралась сделать так, чтобы ее старшая дочь не выросла наивной глупышкой. Поэтому Эванджелина была хорошо знакома с миром и его реальностями, за что и была бесконечно благодарна своей матери.

«Интересно, есть ли у Эллиота мать? И дом в горной части Шотландии? Кто любил его, и был ли он сам когда-нибудь влюблен? Конечно, был, — с горечью думала обо всем этом Эванджелина. Она вспомнила, каким серебром сверкнули его серые глаза, когда он сказал ей, что помолвка расторгнута. — Что за женщина пожелала расстаться с таким мужчиной? « Эти вопросы мучили Эванджелину, а настоятельное желание получить на них ответы всерьез встревожило ее. Боже милосердный, ведь этот человек был клиентом, гостем в ее доме! Если бы она его интересовала, то непременно узнала бы об этом. Эллиот не робкого десятка, хотя и кажется иногда замкнутым. К тому же он уже знал, что способен очаровать ее. Он не мог не заметить этого еще в свой первый приезд.

Эванджелина, как ни трудно это было, старалась не встречаться взглядом с Эллиотом, чтобы он не заметил ее смущения. Приказав Тесс принести портвейн и два бокала, она тактично передала Гасу обязанность развлекать гостя, твердо решив держаться на безопасном расстоянии от мистера Робертса.

Второй вечер пребывания Эллиота в Чатем-Лодже проходил, как и первый, в спокойной семейной обстановке, несмотря на весьма шумные уроки игры в кости. К его большой радости, очаровательные обитатели дома встретили его с еще большим гостеприимством, чему во многом способствовали своевременно представленные Уилсоном сведения о Джеймсе Харте.

Эллиот никогда не радовался беде другого человека, если только не причинил эту неприятность умышленно он сам, однако на этот раз ему было приятно узнать, что помолвка Харта была расторгнута, потому что его юная невеста две недели назад сбежала в Гретна-Грин[5] и была теперь замужем за младшим сыном местного приходского священника. Этим объяснялось то, что Харт не появился в назначенное время у Эванджелины. Естественно, ему не нужен был портрет, предназначенный в подарок по случаю помолвки. Так что разоблачение Эллиоту пока не угрожало.

Эллиот откинулся на спинку кресла, вытянул перед собой длинные ноги и попытался расслабиться, наблюдая, как Эванджелина внимательно следит за игрой Фредерики. Когда девочка закончила играть, ее место за фортепьяно сразу же заняла Николетта, а Эванджелина, взяв рабочую корзинку, уселась с шитьем рядом с Уинни, которая, уютно устроившись на диване, читала газету. Кошки дремали у ног мистера Стокли, а Фриц носился между Николеттой и карточным столом, где сидели мальчики, завороженно наблюдавшие, как Эллиот и Гас демонстрируют тонкости чисто мужской азартной игры.

Некоторое время спустя Эллиот отложил игральные кости и предложил Фредерике и Николетте сыграть в вист. Мальчики уступили свои места юным леди. Они играли около получаса, потом Эллиот поймал себя на том, что его внимание приковано не к картам, а к хозяйке, которая как раз в этот момент с озорной улыбкой взглянула на миссис Уэйден.

— Кажется, ты опять читаешь сплетни в бульварных газетенках, Уинни? — спросила она, обменявшись с Гасом понимающими взглядами.

— Ах, мама, — сказал Гас, — ты держишь в руках «Тайме» недельной давности и что-то прячешь за газетой. Думаю, леди Блэнд снова прислала тебе бульварную прессу. — Гас рассмеялся и прошептал заговорщическим тоном. — Умоляю, почитай нам, о чем говорят в обществе, какие ходят гадкие слухи, о каких скандальчиках шепчутся по углам.

— Почитай нам, мама. Пожалуйста, — поддержал брата Тео. Гас, стоя за креслом Уинни, поцеловал мать в макушку и, заглянув через плечо, принялся читать:

— «Что случилось с печально известным лордом Р. ? В Лондоне остается лишь его очаровательный дядюшка. Ходят слухи, что красивый шотландский пэр, которого давненько не было видно ни в одном из его излюбленных злачных мест, отбыл в деревню, чтобы подыскать себе невесту. Неужели такое возможно? «

Гас закончил читать, поднял голову и, открыв рот, уставился на Эви.

— Рэннок! — прошипела из-за газеты его мать. — Неужели найдется порядочная женщина, которая согласится выйти замуж за это мерзкое чудовище…

— Рэннок, — озадаченно повторил мистер Стокли, — что-то не припомню, чтобы я слышал это имя.

— Рэннок? — повторил Гас, глядя в лицо матери. — Это не тот ли тип, сплетни о котором без конца сообщает леди Блэнд? Она постоянно упоминает о нем в письмах… Это маркиз, бросивший свою невесту, которая была… ну, вы понимаете… — Он замолчал, не договорив, и смущенно покраснел.

— Тот самый, — заявила Уинни. — Но вы не знаете и половины этой скандальной истории! У Рэннока была скандальная связь с… — Она перешла на шепот, и Эллиот не расслышал конца фразы, однако увидел, как вспыхнули гневом глаза Эванджелины.

— Уинни! Гас! Пусть даже лорд Рэннок имеет скандальную репутацию, нас его дела не касаются. Прошу вас замолчать сию же минуту, — сказала она резким тоном. — Гас, не стой столбом за спиной у матери, лучше иди и пошевели дрова в камине. А ты, Уинни, помоги мне. Никак не могу справиться с этим швом.

Николетта тем временем снова сдала карты, и о лорде Рэнноке, мерзком чудовище, быстро забыли почти все присутствующие.

Глава 5

Остальную часть вечера Эллиот вспоминал высказывания Уинни и старался не чувствовать себя оскорбленным ее словами, которые хочешь не хочешь были в основном справедливыми. Кроме того, он не мог сообразить, о каком именно из его неблаговидных поступков шла речь. Подавив тяжелый вздох, он вдруг осознал, что таких поступков было не менее двух десятков. Неужели Уинни знала обо всех? Эллиот почувствовал отвращение к самому себе.

Конечно, ни одна приличная семья не захотела бы знаться с таким мерзавцем, как маркиз Рэннок. В высшей степени приличные семьи Стоун и Уэйден, судя по всему, сторонились высшего общества в целом. Он почувствовал это сразу же, как только появился здесь впервые. Однако они произносили его имя так, как будто оно было им знакомо. Что им было известно о маркизе Рэнноке? Поняв, что для него такой, как у них, образ жизни недостижим, он попросту отверг его. Некогда его юношеская мечта о домашнем очаге и семье была растоптана, и он, обманывая себя, отказался от нее. Он и представить себе не мог, что это его заветное желание может воскреснуть. Неужели это обернется еще одной иллюзией и на самом деле так и останется недостижимым для Эллиота Армстронга? Конечно, он мог бы без труда обзавестись женой, несмотря на презрительные — и вполне справедливые — замечания миссис Уэйден. Но эта женщина не была бы такой, как Эванджелина Стоун. Это была бы городская девушка, некрасивая и бедная, отчаянно желающая получить титул. Такая девушка, выходя замуж, не может быть слишком разборчивой.

Однако еще больше, чем сплетни и комментарии Уинни, его встревожило то, что Эванджелина, несомненно, обрадованная его приездом, стала почему-то отдаляться от него. Он особенно остро ощутил это во время ужина, и это обстоятельство причинило ему почти невыносимую боль. Ядовитые замечания миссис Уэйден по сравнению с этим были сущим пустяком.

Время шло, дети постепенно разошлись. Эллиот, который весь вечер был каким-то тихим, неожиданно поднялся с кресла и пожелал всем спокойной ночи. Уинни, отложив газету, пошла проверить, улеглись ли дети, Гас отправился запереть двери, а Эванджелина удалилась на кухню, чтобы распорядиться относительно завтрака.

Четверть часа спустя, закончив все дела, она, по примеру всех остальных, отправилась спать. На лестничной площадке второго этажа она свернула направо и пошла по длинному коридору в свою спальню.

— Мисс Стоун? — окликнул ее глубокий тихий голос, ощущавшийся в ночи как нежное прикосновение.

У Эванджелины замерло сердце.

— Мистер Робертс?

— Да, — спокойно отозвался он, поднимаясь со скамейки возле окна рядом с дверью в ее спальню.

— Вы меня ждали? Что-нибудь случилось? — спросила она.

Он медленно вышел из тени и приблизился к ней. Контуры его широких плеч четко выписались на фоне залитого лунным светом окна.

— Нет. Вы предоставляете гостю все, что только можно пожелать, за одним исключением…

— Прошу прощения, — умудрилась она вежливо произнести в ответ, — стоит вам только сказать, чего не хватает…

Эллиот подошел совсем близко и остановился, глядя сверху вниз ей в лицо. Он был очень высок, голова Эванджелины едва достигала его плеча. Если бы она прижалась к нему и положила голову на грудь, то ее ухо оказалось бы там, где стучало его сердце. Ей очень хотелось это сделать, хотелось услышать биение его сердца — сильные, равномерные удары.

Он снова заговорил, и это спасло ее от глупого поступка.

— Мисс Стоун, не могли бы вы попытаться не избегать меня?

— Я не хотела обидеть вас, мистер Робертс, — смущенно пробормотала она.

Он вдруг отвел взгляд и уставился на носки своих сапог, потом робко прикоснулся рукой к ее плечу.

— Мисс Стоун, я очень хотел бы, чтобы мы стали друзьями. — Он посмотрел ей в глаза. — Прошу вас, скажите только, что мне надо для этого сделать. Я хочу заслужить ваше доверие.

Сквозь тонкую ткань платья она ощущала тепло его руки.

— Мистер Робертс, — сказала Эви, — мы с вами уже друзья, и я, безусловно, доверяю вам…

— Нет, — тихо возразил он, резко опустив руку. — Не доверяете. Сам того не желая, я вас чем-то смущаю. Во время ужина вы почти не смотрели на меня. И мне показалось, что вы умышленно старались не встречаться со мной взглядом.

Он был абсолютно прав. Она действительно его избегала, хотя и совсем по другим причинам. И объяснить ему свое поведение она не могла, но он был обижен, и она снова принялась извиняться.

— Эви… извините… мисс Стоун, я понимаю, что мы пока мало знаем друг друга. Но не отдаляйтесь от меня, словно я всего лишь ваш очередной клиент.

— Вы гораздо больше, чем просто клиент, мистер Робертс.

— Правда? В таком случае позвольте на этом основании надеяться на вашу дружбу, — тихо произнес он, вглядываясь в ее лицо.

Эванджелина растерянно кивнула.

— Не хотите ли прогуляться со мной? — неожиданно спросил он.

— Прогуляться с вами? — дрожащим голосом переспросила она, стараясь скрыть свое замешательство. — Куда же мы пойдем?

Даже при слабом свете настенного светильника она заметила озорную улыбку, тронувшую уголки его красивых губ.

— В сад. Прогуляемся под луной. Неужели вас совсем не привлекают романтические приключения, мисс Стоун?

— Думаю, что нам не следовало бы…

— Ах, мисс Стоун! Совершите хоть раз какой-нибудь странный, безрассудный поступок! — Не отводя глаз от ее лица, Эллиот взялся рукой за дверную ручку ее спальни, игриво усмехаясь, медленно открыл дверь. Волна желания прокатилась по ее телу.

— Захватите с собой накидку, — произнес он, любуясь ее смущением, и шепнул: — Со мной вы в безопасности, мисс Стоун. Удовольствие от вашей компании — вот все, что мне сегодня нужно. Но прошу вас взять накидку, потому что, как вы сами убедитесь, ночной воздух совсем не такой ласковый, как я.

С учащенно бьющимся сердцем Эванджелина бросилась в гардеробную и схватила шерстяную накидку с капюшоном. «О чем я думаю, отправляясь в темноте на прогулку с мужчиной, которого, по правде говоря, почти не знаю? Что за безответственный поступок! « — думала она. А внутренний голос говорил, что она, возможно, всю свою жизнь была слишком добродетельной.

Выйдя на улицу, она сразу же поняла, что Эллиот прав. Для весны ночью было весьма прохладно. Эванджелина плотнее закуталась в накидку. Лунный свет, проникая сквозь кроны деревьев, поблескивал на поверхности декоративных прудов. Крупные молодые звезды ярко сияли во тьме, отбрасывая на воду дрожащие пятна. Буйно разросшиеся кусты летних роз окаймляли дорожку, которая вилась, спускаясь с террасы на террасу, и исчезала вдали среди деревьев старого леса. Чатем-Лодж, красивый при дневном свете, ночью был волшебно прекрасен.

Эванджелина не могла видеть Эллиота, но каждым нервом остро ощущала его присутствие. Она чувствовала тепло, которое излучало его тело, и присущий только ему запах из смеси одеколона, дорогого табака и теплой шерсти. Глубоко вдохнув ночной воздух, Эванджелина позволила себе на мгновение расслабиться насладиться этим соблазнительным ароматом и теплом, исходившим от его массивной фигуры.

Ей едва удалось подавить неожиданную дрожь удовольствия, когда Эллиот после продолжительного молчания наклонился к ее уху и положил руки на плечи.

— Куда же мы отсюда направимся, мисс Стоун? — спросил он глубоким, проникновенным голосом, который уже сам в себе таил искушение.

Эванджелина, быстро повернувшись к нему, чуть потеряла равновесие на узкой ступеньке, но он лишь покрепче взял ее за плечи и развернул лицом к себе. Лунный свет подчеркивал четкие контуры его лица, а на губах появилась загадочная улыбка.

— Так куда мы идем? Показывайте путь, мисс Стоун.

Эванджелина опустила голову, чтобы скрыть предательский румянец на щеках. Ей хотелось, чтобы он поцеловал ее, а когда она это поняла, то почувствовала, как сердце замерло в каком-то сладостно-щемящем страхе. Ей вдруг стало холодно.

— Куда, например, ведет эта дорожка? Может быть, пойдем по ней до конца?

— Нет-нет, до конца мы не пойдем. Дорожка идет сквозь узкую полосу леса, потом выходит на луг, где протекает река Ли. Рискованно идти туда в темноте.

Эллиот кивнул, достал из кармана портсигар, потом, так и не открыв, сунул его обратно.

— В таком случае сделаем кружок по саду, — предложил он, искоса поглядывая на нее.

— Если вам хочется закурить, то не стесняйтесь, — улыбнувшись, сказала Эванджелина.

— Вы уверены? — поддразнил ее он. — Ведь курить в присутствии леди совершенно безнравственно.

— Курите, — сказала она, наблюдая, как он достает из портсигара манильскую сигару. — Можете зажечь ее от лампы в холле, — предложила она, указав на дверь, из которой они только что вышли.

Эллиот кивнул, на секунду скрылся за дверью, а появившись снова, смело взял ее за руку и повел вниз по ступенькам на дорожку, по которой они пошли в темноте. Эллиот курил, а Эванджелина не могла не думать о том, что он так и не выпустил ее руку. Они шли медленно, обогнули огород и вышли к темным цветникам, расположенным по фасаду. Оба молчали. Эванджелина чувствовала себя легкомысленной молоденькой глупышкой. Так они шли около четверти часа, потом Эллиот осторожно повернул ее к северу, и они пошли вдоль стены.

— Как здесь красиво! — прошептал он, глядя на величественные древние стены башни. — У меня нет слов, чтобы выразить, что я чувствую. — Эллиот осторожно потянул ее на каменную скамью, стоявшую под деревом.

— Да, здесь очень спокойно. Я поняла это сразу, как только впервые приехала сюда, — тихо согласилась Эванджелина. — Говорят, здесь когда-то был королевский охотничий домик. Совсем близко отсюда находится большой лесной массив Эппинг.

— Сколько времени вы живете в Чатеме?

— Давно. С тех пор, как приехали из Фландрии. Эванджелина наблюдала, как вьется и исчезает в весенней листве дымок его сигары. Хотя Эллиот не прикасался к ней, она чувствовала за своей спиной его теплую и сильную руку, которую он положил вдоль спинки скамьи. Она остро и как-то по-новому ощущала его присутствие, и это ее волновало.

— Почему ваши родители решили уехать?

— Это не они решили, а я. Мама к тому времени умерла, и я решила, что будет разумнее уехать в Англию, пока отец еще жив. — Она почувствовала, как напряглись мускулы Эллиота. Он бросил на дорожку сигару и, затоптав ее каблуком сапога, наклонился к ней, и Эванджелина смущенно заерзала на скамье. Но Эллиот лишь плотнее укутал накидкой ее шею.

— Эванджелина, скажите мне, что вас беспокоит? — тихо спросил он, наклонившись к ней так близко, что его теплое дыхание ласково коснулось ее щеки. Она не могла не обратить внимания на то, что он впервые назвал ее по имени. Зажмурив глаза, она замерла. Если она сейчас повернет к нему лицо, то ее губы прикоснутся к его губам. Больше всего на свете ей хотелось бы сейчас почувствовать себя под защитой настоящего мужчины. Но она не осмеливалась пойти на поводу у этого желания. Только почувствовав, что Эллиот немного отстранился от нее, она рискнула повернуться к нему и взглянуть в глаза.

— Может быть, вы ответите на такой же вопрос о себе? — тихо произнесла она. — Расскажите, например, откуда у вас этот еще совсем свежий шрам, мистер Робертс? Он имеет отношение к расторжению вашей помолвки? Вы очень любили свою невесту?

Она почувствовала, как напряженно замер Эллиот. В ужасе от собственной бестактности, Эванджелина хотела уже извиниться за свои слова, но тут, к ее удивлению, Эллиот ответил на вопрос:

— Да, очень любил. Я совсем потерял голову. Но если вы не возражаете, я не хотел бы говорить об этом.

— Простите, — сказала она в ответ. — Я не имела права задавать подобные вопросы, но в ваших глазах, даже если вы улыбаетесь, сквозит печаль. — Она вздохнула. — Как видно, ни один из нас не хочет сегодня раскрывать свою душу, поэтому давайте просто наслаждаться чудесным вечером. Расскажите лучше о себе, мистер Робертс. Чем вы занимаетесь? Большая ли у вас семья?

Она заметила смущение и неуверенность в его лице и была рада, что не поддалась искушению поцеловать его. Между ними, несомненно, возникло физическое влечение, однако у него были еще слишком свежи старые раны. А ее страхи были слишком реальны. Эванджелина хорошо знала себя. Если бы она совершила глупость и хотя бы прикоснулась к этому человеку, в ее сердце мог бы вспыхнуть такой огонь, что ей не захотелось бы ограничиться дружбой, которую он ей предлагал. Она могла бы полюбить этого мужчину и поплатилась бы за это большим разочарованием, потому что он любил и недавно потерял другую женщину. Такое неразделенное чувство лишь причинило бы ей боль и помешало исполнять свой долг.

Она успела забыть о том, что задала ему какие-то вопросы, но он, как видно, не забыл об этом.

— Мне почти нечего рассказать, мисс Стоун, я веду очень скучную жизнь.

— Позвольте вам не поверить, — решительно заявила она. — Я, например, заметила у вас едва уловимый шотландский акцент.

Эллиот удивленно вскинул брови.

— Столько вопросов сразу, мисс Стоун!

— Я получу на них ответы? К слову сказать, не я, а вы сами предложили нам стать друзьями.

Эллиот поднялся со скамьи и поднял ее. Как-то по-хозяйски он просунул ее руку под свой локоть и положил свои длинные, изящные пальцы на ее пальчики. Они снова неторопливо пошли по дорожке вокруг дома. И тут Эллиот, словно смирившись с неизбежным, начал говорить:

— Я вырос в Шотландии, мисс Стоун, в поместье неподалеку от города Эр. Но мать моя была англичанкой. Совсем юной девушкой она вышла замуж за моего отца, сурового пресвитерианина, который был намного старше ее. Это был брак по расчету. Я был единственным ребенком. Вот и все.

Эванджелина легонько пожала его руку:

— Э-э нет. Вы от меня так просто не отделаетесь. Ваши родители все еще живы? А еще какие-нибудь родственники у вас есть?

— Семья для вас имеет очень большое значение? — тихо спросил он.

— Да. Но вы не ответили на мои вопросы.

Эллиот помедлил, как будто размышляя, что именно следует сказать.

— Мать все еще живет в Шотландии. Отец умер, когда я был еше юношей.

— Простите, — прошептала Эванджелина, — это очень печально, мистер Робертс.

— Наверное, так оно и есть, хотя мы никогда не были близки. — Он пожал плечами и сменил тему разговора. — Расскажите, мисс Стоун, от чего умер ваш отец? Должно быть, вам его очень не хватает?

— Мой отец умирал долго, и сначала умерло его сердце, — тихо сказала она. — А потом достаточно было незначительной простуды — и его не стало. Доктор сказал, что он мог бы без труда выздороветь, но у него не было желания жить… Извините, я, наверное, кажусь очень сентиментальной. Расскажите лучше о своем отце, надеюсь, он дожил до преклонного возраста, мистер Роберте?

— Да, он был крепок, как старый дуб. Его унесла в могилу скоротечная чахотка, которой он сопротивлялся более года.

Эванджелина вздохнула.

— Вы очень сильно переживали его смерть?

— Больше, чем можно было бы предположить, мисс Стоун. Видите ли, его смерть знаменовала начало конца моей наивности. — Эванджелина почувствовала, как напряглось его тело, однако голос его стал тверже и увереннее, как будто он освобождался от тяжелого груза прошлого. — Но его сестры живы, так что у меня имеются две весьма эксцентричные незамужние тетушки, которые меня обожают. А еще у меня есть дядюшка по материнской линии, который проживает в Лондоне. Что касается остальных членов моей семьи… это длинная история и я, с вашего позволения, предпочел бы рассказать ее более подробно в другое время.

Он сказал это мягко, но настолько решительно, что она была вынуждена прекратить расспросы.

— Да-да, конечно, — сказала она смущенно. Почувствовав это, он наклонил к ней голову и заглянул в глаза.

— Я веду жизнь английского джентльмена, мисс Стоун, являюсь членом самых респектабельных клубов, в которых редко появляюсь, и получаю множество приглашений, которые обычно просто игнорирую. У меня есть престарелый дворецкий-шотландец, превосходный повар-француз и камердинер — весьма обидчивое существо среднего пола, к которому я очень привязан. Не подумайте, что это какая-нибудь противоестественная привязанность, нет. Мой резвый дядюшка проживает в Ричмонде вместе со мной, но редко бывает дома по причине своей чрезмерной… гм-м… популярности. Я же, напротив, больше практически не бываю в так называемом высшем обществе.

— Значит, вы затворник, мистер Робертс? — Ее вопрос прозвучал резче, чем она того хотела.

— Нет. — Короткий ответ завис в воздухе, требуя дальнейшего разъяснения, но его не последовало. Он остановил ее на дорожке и развернул к себе лицом. — Я не имел намерения ничего утаивать, — сказал он. — Такое объяснение вас устроит? — Даже в темноте она смогла прочесть по его лицу, что ему не терпится услышать ее ответ.

— Да, — сказана Эванджелина, подкрепив ответ кивком. Ей было приятно, что Эллиот чувствует ее настроение и не поленился удовлетворить ее любопытство.

Он поднял руку, чуть коснувшись ее щеки. На этот раз Эванджелина была уверена, что он намерен обнять ее и поцеловать, однако в последний момент его рука замерла, потом он грациозно наклонился и осторожно заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо.

Еще один милый жест. Эванджелину охватили противоречивые чувства: с одной стороны, облегчение, с другой — разочарование. Она расправила плечи и открыла дверь черного хода.

— Пора возвращаться, мистер Робертс. Завтра нам обоим надо рано быть в студии, чтобы не пропустить самое лучшее освещение.

— Да, — сказал он, не отводя от нее взгляда, но не делая попытки войти в дом.

— Значит, увидимся завтра утром, — сказала она с наигранной бодростью и, чтобы не сделать какой-нибудь глупости, торопливо вошла в дом и стала подниматься по черной лестнице. Оглянувшись через плечо, она увидела, как Эллиот, наклонившись к лампе, оставленной в коридоре, прикурил очередную манильскую сигару, потом развернулся и вышел на террасу.

Прошло около часа, когда Эванджелина услышала его мягкие шаги на главной лестнице, только после этого Морфей принял ее в свои объятия и она заснула беспокойным сном.


В течение последующих двух дней Эванджелина пребывала в отличном настроении. Садясь за мольберт, она работала с вдохновением. Проводя время со своими домочадцами, а следовательно, и в компании Эллиота, она часто и от души смеялась, что было совершенно естественно, потому что в его присутствии она чувствовала себя счастливой.

Она много времени проводила в обществе своего красивого гостя, который обычно улыбался своей ласковой снисходительной улыбкой.

Второе утро, как и первое, Эванджелина и Эллиот провели наедине друг с другом в студии. По правде говоря, его портрет мог бы быть закончен через пару дней. Однако Эллиот не торопил ее и не задавал вопросов. Поэтому Эванджелина тоже тянула время. В тот момент, когда она опустила последнюю кисть в банку с растворителем, в студию влетели Майкл и Тео, которые надеялись уговорить Эллиота прокатиться с ними верхом. Гас, которому не терпелось поскорее испытать ходовые качества своего только что приобретенного мерина, предложил прогуляться по лесному массиву и вернуться вдоль южной границы скромного поместья Чатем.

Глядя на их возбужденные лица, Эллиот рассмеялся.

— Вы не возражаете, мисс Стоун? — спросил он.

— Напротив, — улыбнулась Эванджелина. — Я бы и сама с удовольствием присоединилась к вам.

— Мне бы это доставило огромную радость. — В глазах Эллиота сверкнули радостные искорки.

Эванджелина вздохнула, бросив взгляд на неубранный стол.

— Не могу. Поезжайте вчетвером и постарайтесь получить удовольствие за пятерых. Сегодня тепло, почти жарко. Катание получится на славу.

Час спустя, закончив уборку, Эванджелина пожалела о том, что отказалась от прогулки. Без Эллиота в доме было пусто, мрачно и слишком тихо. Ей не хватало его больше, чем хотелось бы признать. Уинни с Фредерикой ушли на прогулку к реке, Николетта занималась с мистером Стокли историей. Эванджелина надела шляпку, сменила мягкие туфельки без задников на полусапожки и вышла из дома.

День был солнечный, она быстро нагнала Уинни с Фредерикой, но вскоре свернула с дорожки к югу, надеясь встретить по дороге возвращающихся с прогулки Эллиота и мальчиков.

Пройдя примерно полмили по лесу, она оказалась на поляне, где прохладный лесной ручей впадал в большой пруд, а затем снова продолжал свой путь до реки Ли. От пруда Эванджелину отделяли заросли ивняка и низкие кусты боярышника.

Радуясь тому, что благоразумно надела крепкие полусапожки, Эванджелина приготовилась обойти пруд, но вдруг до нее долетели смех и крики. Взглянув из зарослей, она увидела четырех коней, мирно пощипывающих травку возле ивняка. На мягкой траве валялась беспорядочно сброшенная одежда и целая куча обуви. Радостные вопли и хохот набирали силу, и Эванджелина, раздвинув ветви боярышника, увидела фигуры четверых мужчин, резвящихся в воде словно школьники. В туче брызг было трудно определить, кто есть кто, но потом она заметила Эллиота, который нырнул под воду, явно пытаясь выйти из сражения.

Боже милосердный, все они были в чем мать родила! Она понимала, что следует незаметно уйти, но искушение было слишком велико. Разве не она помогала купать и пеленать Тео и Майкла, когда они были младенцами? Гаса тоже раз десять видела полуголым. А кроме всего прочего, уговаривала себя Эванджелина, она, как художник, привыкла видеть эстетическую красоту в человеческом теле. Что плохого, если она посмотрит, ведь никто об этом не узнает?

Вдруг Эллиот вынырнул на поверхность в ближайшем от нее углу пруда. Он стоял, добродушно хохоча, по пояс в воде. Эванджелина смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Она еще никогда в жизни не видела такого великолепного мужчину, тем более без одежды. У Эванджелины перехватило дыхание.

Вода шаловливо шлепала его по твердым ягодицам и поблескивающими на солнце ручейками стекала вниз по плоскому животу и дорожке курчавых волос, спускающейся от зарослей на груди вниз по животу и теряющейся под водой. Постояв немного, он неторопливо поднял руки, вытер воду с лица и пригладил пальцами непослушные волосы. Наблюдать за всем этим было равносильно пытке — но какой сладкой пытке!

Потом, когда она подумала, что сможет снова дышать, Эллиот закрыл глаза, откинул назад голову и поднял руки, чтобы выжать воду из волос. Его предплечья поблескивали на солнце. Под кожей играла хорошо развитая мускулатура, посылая горячие, требовательные импульсы ее телу.

Эванджелина, зажав рукой рот, опустилась на колени в весеннюю траву. Именно в этот момент она осознала всю силу страсти, которую испытывала к Эллиоту Робертсу.


Эллиот уголком глаза заметил мелькнувшее в зарослях кустарника возле пруда темно-синее платье. Должно быть, это Эванджелина?! Не может быть! Она не из тех женщин, что будут подглядывать за голыми мужчинам. А вдруг?

Он снова взглянул на едва видневшееся сквозь кустарник темно-синее платье. Это Эванджелина. Он чувствовал на себе ее разгоряченный взгляд. И вдруг Эллиота одолели те самые демоны, которых до сих пор ему удавалось держать в узде. «Мисс Стоун желает полюбоваться, так доставь ей это удовольствие», — нашептывал один из них. Он медленно поднял руки и пригладил волосы. Потом не спеша выжал воду из шевелюры и умышленно поиграл мускулами груди и предплечий.

Леди желает удовлетворить любопытство — он готов с радостью предоставить ей эту возможность. Он готов продемонстрировать ей что угодно, если только она пожелает. Возможно, после этого у нее появится потребность удовлетворить любопытство совсем иного рода…

Неожиданно Эллиот, к своему ужасу, понял, что сам попался в собственную сеть. При одной мысли о том, чтобы соблазнить Эванджелину, разбудить ее девственную страсть, он пришел в невероятное волнение. Не зная, куда деться от стыда, он наблюдал, как пульсирует его набухшая плоть, начиная подниматься над поверхностью воды. Черт возьми, какой позор! Покраснев от смущения, он повернулся спиной к кустарнику и окунулся поглубже в прохладную воду, моля Бога, чтобы Гас и мальчики не подплыли к нему именно в этот момент.


В течение нескольких дней после возвращения в Ричмонд мысль о том, что Эванджелина за ним подглядывала, преследовала Эллиота, приводя его в смятение. Ночью, когда он спал — а заснуть было непросто, — она являлась ему в самых диких фантазиях, дразня белокурыми волосами цвета сливочного масла и голубыми глазами, которые прожигали его насквозь, как горячее синее пламя. В этих фантазиях Эванджелина прижималась к нему, нетерпеливая и податливая, и они занимались любовью — ненасытно, необузданно, пока он не просыпался, судорожно хватая ртом воздух, среди скрученных в комок простыней.

— Ради всего святого, стойте спокойно, милорд, — прошипел явно расстроенный Кембл, — можно подумать, что вы решили вообще отказаться от галстуков. — С этими словами его камердинер с некоторым злорадством еще на четверть дюйма затянул галстук, завязав его сложным узлом под названием «сентиментальный».

— Я словно приготовленный для жарки рождественский гусь, — проворчал маркиз, протягивая руки, чтобы слуга надел на него вышитый жилет.

— Для жилета этого покроя требуется надевать корсет, — произнес камердинер и, обойдя вокруг хозяина, принялся застегивать пуговицы.

— Надеюсь, мне пока такие ухищрения не нужны. Кембл окинул его одобрительным взглядом.

— Не нужны, милорд. До этого далеко, — сказал он в ответ и, выждав несколько секунд, добавил: — Скажите, кто она такая, милорд?

Эллиот, удивленный такой неприкрытой наглостью, глянул сверху вниз на низкорослого слугу.

— О ком это ты?

— «Ищите женщину», — пробормотал Кембл, с подозрением оглядывая хозяина. — Разве не так говорят французы? В данном случае я готов поклясться, что они правы! Вы часто не бываете дома, вы дымите, как печная, труба. Вы настаиваете на том, чтобы носить ужасную одежду, а когда я пытаюсь одеть вас прилично, дергаетесь, как будто заболели пляской святого Витта…

— Кембл! — угрожающе рявкнул Эллиот, но слуга словно с цепи сорвался. Элегантным жестом он указал на валявшиеся на кровати скрученные в комок простыни.

— Вы спите беспокойным сном и почти не выходите поразвлечься. А в довершении всего вы с такой скоростью и в таком количестве потребляете отвратительное виски, что Шотландия, наверное, не успевает его производить. Только любовница может внести такой хаос в хорошо налаженную жизнь.

Просовывая руки в рукава фрака, который держал наготове Кембл, Эллиот сказал:

— Если хочешь знать, то это чрезвычайно достойная молодая женщина. Она красива, отзывчива и талантлива. Она художница.

— И эта богиня снизошла до общения с вами? — ядовито спросил слуга.

— Да.

— По доброй воле? Или вы заточили ее на чердаке? — с самым серьезным видом спросил Кембл.

Вопрос больно ранил самолюбие маркиза, однако он предпочел игнорировать его и перевел разговор на другую тему. Он знал, что Кембл не хотел его обидеть.

— Как поживает твой новый дружок портной? Кстати, ты мог бы сегодня взять свободный вечер. Думаю, я сумею снять с себя все это самостоятельно, когда вернусь. Мы с Хью сегодня уходим в клуб. Будем играть в карты с Уинтропом и Линденом, так что вернемся поздно.

Кемблу не нужно было повторять предложение дважды. Застегнув фрак маркиза на все пуговицы, он подал ему трость, шляпу и перчатки и был таков. Эллиот остался один в центре просторной спальни. Бросив взгляд на беспорядочно скрученное постельное белье, он в отчаянии бросил шляпу и перчатки на кровать. Он был рад, что выпроводил Кембла. Ему не хотелось идти в клуб ни с Хью, ни с кем-либо другим, тем более играть в карты. Но и оставаться одному в огромном пустом доме тоже не хотелось:

А хотел он, пропади все пропадом, только Эванджелину Стоун, и это страстное желание было настолько сильным, что стало почти осязаемым.

Но это было невозможно. Более того, это было глупо. Не он ли получил жестокий урок в ранней юности? Не стоит отдавать свое сердце женщине. Уж лучше вырвать его из груди и бросить на растерзание своре голодных борзых — это и быстрее, и не так болезненно, потому что Эллиот знал, что, доведись ему влюбиться еще раз, он полюбит безрассудно, отчаянно и навсегда. Такова уж была его натура, и тут ничего не поделаешь. Он уже чувствовал, что стоит на краю пропасти, и боялся еще раз потерпеть неудачу в любви, понимая, что от него уже ничего не зависит.

В первый вечер по возвращении из Чатема Эллиот, в попытке изгнать из памяти соблазнительный образ Эванджелины, заставил себя отправиться с лордом Линденом к проституткам, убеждая себя, что вся проблема сводится к его затянувшемуся воздержанию. После последнего безобразного скандала с Антуанеттой у Эллиота не было женщины. Это противоестественно, но он был сыт по горло пьянством и непредсказуемыми выходками своей бывшей любовницы и не горел желанием искать ей замену.

Ему наскучило распутство, царившее в полусвете, а интриги скучающих светских дам и вдовушек были попросту опасны. Он устал тайно пробираться через боковые двери и служебные входы в дома и крадучись покидать будуары на рассвете, до первого крика петухов. А если он утрачивал бдительность и попадался, последствия обычно были тоже весьма неприятными, об этом напоминал ему шрам сзади, на мягком месте. За последние десять лет ему приходилось много раз стрелять и служить мишенью на дуэлях из-за женщин, которые даже в постели-то его не устраивали. Это тоже было утомительно.

Более того, он отлично знал побудительные мотивы этих женщин. Эти безупречные леди бомонда с готовностью ложились с ним в постель либо в тщетной попытке развеять скуку, либо удовлетворить любопытство, либо насолить своим мужьям, но потом, когда его запах еще не успевал выветриться с простыней, они при встрече переходили на другую сторону улицы, лишь бы не здороваться с ним на глазах у окружающих. Бывали и еще худшие варианты, такие, например, как Джанет, которой было нужно лишь заполучить его семя. Как она сама признавалась, ей подошел бы любой здоровый мужчина, лишь бы он помог ей зачать ребенка. Эллиот с отвращением фыркнул и потер старую рану. Эта предприимчивая дамочка использовала его. Но так ему и надо, нечего было потакать ей, ведь она ему даже не нравилась. К несчастью, ее престарелый супруг слишком рано вернулся из клуба и ему почему-то не понравилось, что Эллиот помогает его молодой жене заполучить ребенка. Еще хуже было то, что лорд Стивен даже не потрудился вызвать его на дуэль, а, схватив дрожащей рукой пистолет, всадил пулю вместо черного сердца Эллиота в его ягодицу.

Эллиоту потом целую неделю было больно сидеть. Поскольку все считали лорда Стивена стареющим слюнтяем и отвратительным стрелком, в обществе эту историю считали чем-то вроде забавной шутки. Мачеха лорда Стивена сослала провинившуюся пару в деревню, словно нашаливших детишек. Однако принять какие-либо меры против маркиза Рэннока старая леди не решилась, потому что он, во-первых, был богаче и, во-вторых, не спускал обид. Эллиот был почти разочарован.

Поэтому неудивительно, что последняя вылазка в бордель с Линденом закончилась полным фиаско. Женщины были наглые и лживые, а выпивка, вместо того чтобы успокаивать, нагоняла уныние. Не было покоя Эллиоту Армстронгу. Но может быть, он этого и не заслуживал. Может быть, Эванджелина Стоун была послана ему в наказание за его грехи и он был таким образом обречен на вечные муки?

Эллиот подошел к окну и, прижавшись лбом к прохладному стеклу, долго смотрел на Темзу, которая еще была хорошо видна в постепенно сгущающихся сумерках. Ладно, он пойдет в «Брукс» и будет играть в карты, пить и напрашиваться на неприятности. Однако неприятности, как и чувство удовлетворения, казалось, обходили его стороной. Тем не менее он будет сам нарываться на скандал, потому что всегда это делал. Это было неотъемлемой частью его жизни. И когда Эванджелина, а вместе с ней и удовлетворение, которое приносило ему ее присутствие, исчезнут из его жизни, ему придется вновь довольствоваться картами, выпивкой и поиском неприятностей.

Он едва подавил желание сию же минуту упаковать дорожные сумки и вернуться в Эссекс. Он без труда добрался бы туда даже ночью, потому что небо было безоблачным и светила полная луна. Но он не мог этого сделать, потому что уехал оттуда всего два дня назад. Уже было невозможно ничем оправдать свое дальнейшее пребывания в Чатеме, И без того они с Эванджелиной никого не могли обмануть относительно причины его продолжительных визитов, кроме самих себя. Уинни Уэйден всякий раз при его появлении искоса поглядывала на него и чуть заметно хитро улыбалась. Дети вели себя так, как будто он был неотъемлемой частью их жизни. Даже, черт возьми, слуги начали относиться к нему так, словно работают у него.

Все это его тревожило.

Решено. Через три дня он вернется туда и сразу же скажет Эванджелине всю правду. Она заслуживает того, чтобы знать о нем все. Был еще один вариант, но это уж слишком мерзко: он мог бы соблазнить Эванджелину до того, как она узнает, кто он такой.

Эллиот был уверен, что смог бы ее соблазнить, у него за плечами был богатый опыт. Да и Эванджелина созрела для того, чтобы поддаться его чарам. Он видел, как вспыхивают желанием ее голубые глаза, как призывно раскрываются ее полные губки, когда она поднимает голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Сначала, поняв это, он был потрясен тем, что такая девушка может желать его. Его! Однако ее страстное желание было очевидным.

На сей раз он пойдет дальше и, будьте уверены, не ограничится простым пожатием руки в темноте или демонстрацией во всей красе собственного мокрого голого тела. Эллиот тщательно обдумал свою стратегию. У Эванджелины, конечно, сильный характер и твердые моральные принципы, однако перед страстью все это отступит на второй план. Эллиот представил себе, как густые белокурые волосы Эви разметались по его подушке, как вздымаются от прерывистого дыхания ее небольшие полные груди, как гостеприимно распахиваются ее изящные бедра. Его бросило в жар, а в воображении одна за другой возникали чарующие сцены чувственного исступления. Он соблазнит ее, и она его примет. С его-то мастерством он сумеет доставить ей удовольствие, а когда дело будет сделано, она будет принадлежать ему, и правда уже не будет иметь столь большого значения.

У Эванджелины не останется выбора.

Боже, о чем он думает? Что затевает? Неужели он действительно способен обесчестить порядочную девушку, чтобы заставить ее выйти за него замуж? Он понимал, что Эванджелину не следует пачкать своим прикосновением, но он был одержим, она была нужна ему. Или, может быть, просто зло слишком глубоко укоренилось в его характере?

Нет! Через два дня он приедет в Роутем-на-Ли и сразу же расскажет ей обо всем.

О чем он ей расскажет? О том, что предметом ее растущей сердечной привязанности является не кто иной, как то самое мерзкое чудовище — маркиз Рэннок?

Он уже имел представление о том, что ее семейство крайне отрицательно относится к маркизу Рэнноку и ему подобным людям. Хотя они не интересовались тем, что происходит в обществе, миссис Уэйден весьма откровенно высказала их отношение к этому «мерзкому чудовищу».

Эллиот не станет оправдываться. Он уже не наивный юноша, которого вовлекли в распутную жизнь по неопытности. Он вполне осмысленно избрал свой путь. Он сделал это в целях самозащиты от жестокой правды жизни, и не надо копаться в душе. Он всегда знал, что делает, даже если это был не слишком добропорядочный поступок.

И репутацию свою он вполне заслуживал. Многое из того, что о нем болтали, было правдой, а остальное, несомненно, рано или поздно тоже станет правдой. Он катился по наклонной плоскости, но не к разорению, как большинство Бенэмов, а прямиком в ад, хотя ему это было безразлично.

Эллиот стремительно вышел из комнаты и поднялся по винтовой лестнице на другой этаж. Прихватив с собой стоявшую в холле лампу, он направился по коридору в сторону классной комнаты и осторожно приоткрыл следующую дверь, потом крадучись проскользнул внутрь и, подойдя к кроватке дочери, поставил лампу на пол.

Глава 6

Зоя выглядела во сне необычайно умиротворенной. При свете дня девочка нередко бывала встревоженной и напряженной и казалась старше своих семи с половиной лет. Хорошенькая Фредерика д’Авийе была ее ровесницей, но они были такими разными! И Эллиот подозревал, что в этом каким-то образом виноват он сам: он упустил что-то очень важное в воспитании дочери, которая была его плотью и кровью.

Осторожно присев на краешек кроватки под балдахином, Эллиот окинул взглядом уютную розовую с золотом спальню дочери, с большим вкусом обставленную белой мебелью, импортированной из Франции. На полках, обрамляющих стены, было множество игрушек и книг, в гардеробе выстроились в ряд шелковые туфельки, шифоньер был полон самых разнообразных кружевных вещиц, предназначенных для маленьких девочек. Мисс Смит, гувернантка Зои, спала в смежной комнате. Как заверяли Эллиота, эта женщина обеспечивала самое лучшее воспитание, какое только можно купить за деньги. Но всего этого было явно недостаточно. После посещения Чатем-Лоджа Эллиот начал понимать, что именно от него требуется Зое. Однако от этого ему было не легче, он боялся, что ничего больше не сможет ей дать. Ему была необходима помощь.

Вот Эванджелина знала бы, что делать. Ему вдруг безумно захотелось, чтобы она была рядом. Эллиот импульсивно наклонился и поцеловал дочь в пухленькую розовую щечку. Выпрямляясь, он с испугом заметил, как затрепетали ее ресницы и она открыла глаза.

— Что случилось, папа? — настороженно спросила девочка, широко раскрыв черные глазки.

— Ничего, малышка. Я зашел, чтобы поцеловать тебя на ночь и сказать, что люблю.

Он увидел, как Зоя улыбнулась и кивнула, как будто отец заходил к ней каждый вечер и это было в порядке вещей. Так должно было быть, но не было, и они оба хорошо знали об этом.

— Зоя, — неуверенно пробормотал он, — ты здесь счастлива? Страт — большой и безлюдный дом. Иногда даже мне бывает здесь одиноко. Может быть, и тебе тоже?

— Мисс Смит говорит, что я должна быть благодарна за то, что у меня есть дом, — неохотно призналась Зоя. — И за то, что мне позволяют здесь жить, я должна хорошо учиться и быть послушной девочкой. Я не должна жаловаться и причинять беспокойство.

Эллиот мысленно отметил, что мисс Смит следует уволить сразу же после завтрака.

— Я люблю тебя, Зоя, и ты всегда будешь рядом со мной. Независимо от того, плохо или хорошо ты себя ведешь, умная ты или глупенькая. Разве ты этого не понимаешь?

Девочка молча тряхнула головкой, и каштановые кудряшки, выбившиеся из-под ночного чепчика, блеснули в свете свечи. Несмотря на несколько запоздалое намерение Эллиота стать хорошим отцом, он видел, что его родное дитя страдает от неуверенности и чувства незащищенности, хотя такие эмоции противопоказаны любому ребенку, и в этом виноват он.

— Я люблю тебя, малышка, — снова повторил он и мысленно добавил: «Я хотел бы стать хорошим отцом, но не знаю, как это сделать».

Он осторожно уложил ее в кровать. Эллиот не хотел пугать дочь. Да и себя тоже.


В помещении, где уплачивались взносы за членство в фешенебельном лондонском клубе «Брукс», собралось множество представителей высшего общества. В соседних залах титулованная знать Англии и представители нетитулованного мелкопоместного дворянства сгрудились вокруг карточных столов, как они делали это каждый вечер во время светского сезона и в любое другое время года. Эллиот приехал поздно и в чрезвычайно плохом настроении. Ему не хотелось ни пить, ни играть. Он предпочел бы остаться в Страт-Хаусе и печально размышлять о том, какой могла бы быть его жизнь.

Но он не мог этого сделать, потому что дал слово Уинтропу в тщетной попытке прекратить расспросы о том, где и с кем он пропадает последнее время. Эванджелина не заслуживала того, чтобы стать объектом сальных шуточек, на которые были способны майор Уинтроп, лорд Линден и сэр Хью. Чтобы удовлетворить свое любопытство, они могли даже слежку за ним установить. Он молил Бога, чтобы это подольше не пришло им в голову.

Утомленно вздохнув, Эллиот прошел по комнатам в поисках дядюшки. Как всегда, люди уступали ему дорогу, даже те из них, кто в соответствии со строгой иерархической структурой английского общества занимал более высокое по сравнению с ним положение. И, как всегда, мужчины либо отводили взгляд, либо почтительно кивали, но никто не смотрел ему прямо в глаза. Никто не садился с ним играть, если он не приглашал сам, и никто никогда не осмеливался смеяться ему в лицо.

Больше не осмеливался.

Он заметил, что Хью и остальные уже сидели с бутылкой за карточным столом и с нетерпением ждали его. Ни слова не сказав, Эллиот сел на свое место, и Хью наполнил его бокал.

Мало-помалу Эллиот расслабился и подчинился ритму игры.

Играли не на деньги, а ради спортивного интереса. Он никогда не позволял себе обыгрывать своих друзей, а Уинтроп и Линден действительно были его друзьями, верными и преданными, как бы ни старались они казаться другими. Они играли около часа, разговор ограничивался отрывочными замечаниями.

— Так-так! — насмешливо пророкотал лорд Бартон, завсегдатай клуба, подходя к их столу. — Все змеиное гнездо в сборе! — Его широкая, с красными прожилками физиономия расплылась в улыбке, в руке он держал почти пустой стакан. — Что, пока еще не нашли невинных жертв?

Эллиот, оторвавшись от карт, окинул его мрачным взглядом.

— В этом виде спорта, Бартон, нет такого понятия, как «невинная жертва». И вам это хорошо известно.

— Тем не менее вечер только начинается, — с томной медлительностью произнес белокурый виконт Линден, бросая острый взгляд на Бартона. — Не хотите ли присоединиться к нам?

— Я еще не выжил из ума, Линден, — заявил Бартон. — Поищите себе другую жертву.

— У вас есть предложения, милорд? — сухо спросил майор Уинтроп, не отрывая глаз от карт. — Кто из присутствующих здесь сегодня при деньгах?

Бартон оглядел сквозь украшенный драгоценными камнями монокль собравшихся, потом указал рукой на дверь соседнего зала:

— Вон стоит молодой Карстерс. Он богат и достаточно неопытен. Попробуйте, может быть, вам повезет… Хотя, пожалуй, не стоит. Бедный парень уже спелся с новоиспеченным бароном Крэнемом. Они очень подходят друг другу.

— Как вы сказали? Крэнем? — ворчливо заметил сэр Хью. — Куда, черт возьми, катится этот клуб, хотел бы я знать! Сюда допускают всяких выскочек без роду без племени! Это сводит на нет репутацию клуба…

— Побойся Бога, Хью, — прервал его Эллиот. — Ты говоришь совсем как матушка. Удивляюсь, что у тебя за спиной еще не выросли крылья!

Майор Уинтроп как-то странно посмотрел на него и опустил глаза.

— Никто из нас не имеет более веской причины ненавидеть Крэнема, чем вы, Рэннок, — задумчиво произнес он. — Меня удивляет, что вы до сих пор не вызвали его на дуэль.

— Я не хочу ссориться с Крэнемом, Уинтроп. Я вызвал его десять лет назад, а он сбежал. Сам себя опозорил. Так что вопрос закрыт. — Сэр Хью презрительно фыркнул, но, заметив сердитый взгляд Эллиота, притих. — Я не хочу вмешиваться в чужие дела, — добавил Эллиот, — и вам, господа, рекомендую сделать то же самое.

Сам он так и поступил и в течение следующих двух часов сосредоточивал внимание на картах, не выпуская при этом из поля зрения Крэнема. Новоиспеченный барон, казалось, не подозревал, что Рэннок присутствует в зале, хотя Эллиот чувствовал, что это не так.

Крэнем и Карстерс подошли ближе и теперь стояли всего в нескольких футах от него, наблюдая за яростным сражением игроков в кости. Все уже знали, что Крэнем испытывает немалые финансовые затруднения. Эта парочка пила с полуночи, а такое сочетание, насколько понимал Эллиот, неизбежно вело к какой-нибудь неприятности. Оба джентльмена хватили лишнего, и Крэнем явно опьянел. «Если немного повезет, — удрученно подумал Эллиот, — то он умрет от пьянства, и никому не придется его убивать». Вдруг сэр Хью бросил карты на стол.

— Ну, все, джентльмены. На сегодня с меня хватит.

— Решено, — сказал лорд Линден, сгребая карты. — Вызывайте свой экипаж, Уинтроп. Закатамся-ка мы к мадам Клер, возьмем отдельный кабинет, закажем шампанского. Говорят, у нее есть аппетитные новенькие девочки…

— Можно попробовать, — сказал майор Уинтроп.

— Я ни с кем не делю женщин, — резко заявил Эллиот. Неподалеку от них кто-то умышленно громко прокашлялся.

— Напрасно вы говорите это с такой уверенностью, лорд Рэннок. Например, ласками Антуанетты Фонтэйн вы делились с другими, причем весьма щедро. Хотя, возможно, вы даже не подозревали о своей щедрости?

Эллиот узнал голос, поднялся из-за стола и подошел к Крэнему. Это оскорбительное высказывание не было для него неожиданностью. Он давно знал, что это неизбежно и что ему все-таки придется убить этого мерзавца. В данный момент он не хотел этого, однако Крэнем настойчиво лез на рожон.

Его друзья и дядюшка заерзали на стульях, но из-за стола не встали. Он был вполне способен в одиночку справиться с новоявленным бароном. И они хорошо это знали.

Эллиот окинул Крэнема насмешливым взглядом.

— Видите ли, Мур, я не хочу с вами ссориться и надеюсь, что вы получили удовольствие от мисс Фонтэйн. Это шлюха более высокого класса, чем та, которой нам с вами чуть не пришлось пользоваться одновременно.

За его спиной рассмеялся лорд Линден. Толпа вокруг поспешно рассеялась, и препирающиеся джентльмены остались один на один.

Физиономия Крэнема побагровела от ярости.

— Как вы смеете оскорблять мою… мою…

— Что именно? — вкрадчиво спросил Эллиот. — Вашу неразборчивость в выборе женщин?

— Ты был недостоин целовать землю, по которой ходила Сесили Форсайт, неотесанный шотландец! И я не намерен спокойно слушать, как ты ее оскорбляешь!

Эллиот неестественно вытаращил глаза и приподнял брови.

— Ладно вам, Крэнем! Единственное, чего хотела Сесили, — это пойти к алтарю со мной под руку и с вашим ублюдком в животе.

— Вы лжете, Рэннок! Это вы обесчестили ее и бросили. А я любил ее, и она любила меня. Я бы женился на ней!

— Вот как? — тихо спросил Эллиот, повернувшись лицом к Крэнему. — Значит, вы сбежали в Бомбей, не выполнив сразу два обязательства?

Крэнем, покраснев как рак, принялся оправдываться:

— Она хотела выйти за меня замуж, черт возьми! Но ее дядюшка запретил ей, потому что я был беден и не имел титула. Моему отцу пришлось связать меня, заткнуть кляпом рот и вывезти морем из страны, чтобы спасти семью от унижения. И вам, черт возьми, прекрасно известно, что это правда!

Эллиот на мгновение даже посочувствовал пьяному разгневанному мужчине, стоявшему перед ним.

— Возможно, так оно и было, Крэнем, но, умоляю вас, не лгите себе относительно того, что хотела Сесили. Ее дядюшка с радостью выдал бы ее даже за торговца с рынка Ковент-Гарден. Это Сесили рассчитывала обвести меня вокруг пальца и женить на себе, но проиграла.

— Она проиграла и умерла, Рэннок, — прошипел Крэнем, который, приподнявшись на цыпочки, мог смотреть теперь Эллиоту в лицо. — Она умерла, потому что вы ее обесчестили и прогнали. И рано или поздно, с Божьей помощью, вы за это поплатитесь!

— Идите домой, Мур, — печально ответил Эллиот, потеряв всякое желание спорить с ним. — Идите домой. Проспитесь и начните жить заново, как это сделал я, а меня оставьте в покое. — Он отвернулся от Крэнема и снова уселся на свое место за столом.

— Вы от меня так легко не отделаетесь, Рэннок! Вызовите меня снова, и на этот раз я вас убью! — прохрипел Крэнем.

— И не подумаю, — сказал в ответ Эллиот, а его друзья за столом незаметно обменялись удивленными взглядами. Сэр Хью поудобнее расположился на стуле, чтобы наблюдать за словесной перепалкой.

— Ну же! — приставал Крэнем. — Я настаиваю!

— На чем? — спросил Эллиот, внимательно вглядываясь в карты. — Зачем бы мне вызывать вас, если вы имеете обыкновение не являться на место дуэли?

— Ну и черт с вами! — прошипел Крэнем, безуспешно пытаясь стянуть с руки перчатку, чтобы бросить ее в лицо Эллиоту. — Я сам вызову вас, Рэннок! Завтра утром я пришлю к вам своих секундантов. — Он повернулся и пошел прочь, но Эллиот схватил его за плечо:

— Полно вам, Мур. Возможно, нас обоих использовали. Уверяю, я не хочу драться с вами. Откажитесь от вызова, и забудем об этом.

— Ни за что! — спокойно ответил неожиданно протрезвевший Крэнем.

— Ну, как хотите, — сказал Эллиот, выпуская из рук плечо барона. — Пришлите секундантов к майору Уинтропу. Мне желательно покончить с этим делом на рассвете. Предлагаю пистолеты, по одному выстрелу. Есть возражения?

— Никаких, — коротко ответил его противник.


Эванджелина поднялась с кровати и в темноте натянула халатик. Она с трудом заснула, да и то проспала недолго. На этот раз ее бессонница была связана не с Эллиотом, а с гораздо более страшной проблемой.

Она взяла с прикроватного столика письмо, которое пришло с вечерней почтой, и сунула его в карман халата. Потом она медленно спустилась по лестнице в библиотеку, задержавшись в коридоре, чтобы зажечь свечу. Лампа напомнила ей, как всего несколько дней назад красивое лицо Эллиота склонялось здесь, чтобы прикурить манильскую сигару.

Нет! Так дело не пойдет! Ей не следует о нем думать, тем более сейчас, когда от нее, возможно, зависело счастье Майкла. В библиотеке, устроившись в своем обычном кресле, она перечитала письмо, но и при свете свечи, как и при дневном свете, не нашла в нем ничего, что содержало бы проблеск надежны.

Ее дедушка был при смерти. Поскольку Питер Уэйден отсутствовал, ее поверенный написал ей, чтобы предупредить, что дни лорда Трента сочтены. Доктора уже три дня как уехали из Кэмберт-Холла, прислав к нему священника. Он умирал от чахотки, и на сей раз у него не было шанса выжить.

Дед всегда был слабым во всем, кроме физического здоровья. Неужели теперь он подведет своих внуков и в этом смысле? Эванджелина вздохнула и откинула назад упавшую на лицо прядь волос. Возможно, она придает слишком большое значение смерти деда. Ведь он уже давно лишился всякой власти, полностью подчинившись своей второй жене. Казалось бы, какая разница, жив ли он или умер. Но разница была. И Эванджелина это знала.

Следующим графом будет ее слабоумный дядюшка! Она, конечно, не зависела от его финансовой поддержки. Он будет служить марионеткой в руках своей мачехи, потому что леди Трент будет всего лишь вдовствующей графиней. Она понимала, что после смерти мужа ее власть сильно пошатнется. Но дядюшка был таким же слабовольным, как и ее дед. Неужели все мужчины из семейства Стоун такие бесхребетные слабаки? Эванджелина задумалась, до крови закусив губу.

Нет, конечно, это не так. Младший сын, ее дядюшка Фредерик, отдал жизнь за короля и отечество. Ее отец тоже не был трусом, он был тонкой натурой, но достаточно решительной, чтобы, отказавшись от всего, жениться на любимой женщине. Но семья держалась на сильном характере ее матери и, когда ее не стало, чуть не распалась. Максвелл Стоун, талантливый художник, настолько сильно любил жену, что так и не смог пережить утрату. Это не было слабостью. Это было безудержное горе. Именно так Эванджелина и расценивала то, что с ним происходило. Она понимала, что смерть принесла ему покой, и была готова выполнить обещание, которое дала своей матери. Мария ван Артевальде учила дочь, что долг женщины — не допускать распада семьи, чего бы это ни стоило.

Талант художника Эванджелина унаследовала от обоих родителей, но от матери она еще получила изящную внешность натуральной блондинки и, что еще важнее, фламандский прагматизм, который сейчас помогал ей выстоять в сложной ситуации. Угроза со стороны леди Трент была вполне реальной, но не могла реализоваться сразу. Они находятся в Англии. А здесь едва ли можно ожидать похищения под покровом ночи. Возможно, пройдут недели, а то и месяцы, пока что-нибудь случится. Утром она напишет поверенному и попросит его подготовить все правовые обоснования для того, чтобы Майкл остался с ней. А когда будут исчерпаны все легальные возможности, она увезет Майкла на родину, где все они и будут жить, скрываясь, если потребуется, до тех пор, пока вторая жена дедушки не присоединится к своему мужу в фамильном склепе.

Эванджелина еще раз мысленно повторила свой план. Она и Майкл могли бежать в любой момент. Уинни с остальными детьми могли приехать позднее, потому что никому не пришло бы в голову их преследовать. Военные действия наконец закончились, и она знала не менее десятка способов нелегального въезда во Францию и Фландрию. У ее родителей было множество друзей в каждой провинции. Она сама говорила на шести языках, Майкл — на четырех. Они могли сойти за французов, швейцарцев или австрийцев. Среди эмигрантов, с континента, бежавших в Англию от Наполеона, у нее и Питера Уэйдена было немало друзей и деловых партнеров. Так что спрятаться, а потом бежать из страны было нетрудно.

Эванджелина понимала, что должна сдержать обещание, данное матери, хотя на этот раз это было совсем нелегко — она должна будет оставить в Англии свое сердце. Отвергнув одного за другим нескольких претендентов на ее руку, она, сама того не желая, поддалась чарам Эллиота Робертса, о котором почти ничего не знала. Она безнадежно влюбилась в него, в чем могла признаться только себе. Несмотря на то что они были знакомы совсем недолго, ее страсть к нему превратилась в адское пламя, переходившее в сладкую пытку, когда он был рядом. Хотя она не была уверена относительно чувств Эллиота к ней, пребывание в Европе без надежды когда-либо вновь встретиться с ним было бы настоящей агонией.

Покинуть Англию ей было нетрудно, потому что, как бы ни любила она Чатем-Лодж, Фландрию она любила не меньше. Чатем-Лодж принадлежал Майклу, Николетте было выделено щедрое приданое, но дом в Генте был собственностью Эванджелины. Это был ее родной дом. Несмотря на частые поездки по Европе, мать родила в этом доме пятерых детей. Этот старинный дом, расположенный на живописном берегу канала, был свидетелем рождения нескольких поколений ее предков ван Артевальде в течение трех сотен лет.

Однако даже радость возвращения домой не сможет утешить ее, если она потеряет единственного мужчину, которого способна полюбить. Эванджелина ломала голову, пыталась придумать, каким образом сохранить и то и другое. Может быть, отправить Майкла к друзьям, а самой бесстыдно броситься на шею Эллиоту? Нет, она понимала, что не сделает этого. Может быть, уговорить его уехать с ними? Нет, это было бы неприлично и глупо. К. тому же отсутствие опыта не позволяло ей разобраться в чувствах Эллиота к ней. Он совсем недавно расторг помолвку и все еще не оправился от своей потери. Эванджелина чувствовала, что его к ней тянет. Но мужчины часто желают женщин, и нередко за этим ничего, кроме физиологического влечения, не кроется. В их ситуации она едва ли могла позволить себе делать какие-либо заключения.

Эванджелина хотела было рассказать ему обо всем, но испугалась. Эллиот, как и большинство мужчин, был упрям и самоуверен. Если он испытывает к ней глубокое чувство, то, возможно, сочтет своим долгом вмешаться в предстоящую борьбу с леди Трент, а этого нельзя допустить. Победить он не сможет, а навредить своими усилиями — вполне. Пример ее родителей показал ей, что воевать с леди Трент бесполезно. Было бы глупо даже отрубить ей голову острым топором, как бы заманчиво это ни казалось. Эта дама была настоящей горгоной Медузой во плоти.

Более того, разрыв ее семьи с родней по отцовской линии делал потомков отца, согласно суровым канонам высшего света, неприемлемыми для общества личностями. Одно это могло заставить Эллиота воздержаться от дальнейших отношений с ней.

Как ни ужасно, но ее мысли возвращались все к тому же греховно-заманчивому варианту. Можно стать любовницей Эллиота и насладиться каждым мгновением того времени, которое осталось в их распоряжении. Это будет нетрудно осуществить. Уинни сделает вид, что ничего не замечает, к тому же они слишком долго прожили на континенте, чтобы их смущали строгие моральные нормы английского общества. Правда, это было рискованно, плотская любовь способна захватить ее. Будет ли ей труднее уехать? Несомненно. Поколеблется ли ее решимость защитить Майкла? Никогда!

К сожалению, еще большее беспокойство вызывала возможность забеременеть. В Англии Фредерика, незаконнорожденный ребенок, считалась парией. Во Фландрии к этому относились проще, особенно в среде художников. Тем не менее над тем, чтобы родить внебрачное дитя, следовало тщательно подумать. Мысль о том, чтобы держать ребенка Эллиота на руках, потрясла ее до глубины души. Еще семь лет назад, пока был жив отец, она всегда мечтала иметь мужа и детей. Тогда в их доме было всегда много гостей с континента, и у Эванджелины не было недостатка в поклонниках. Ей всегда хотелось иметь собственного ребенка, потому что, как бы не любила она Николетту и Майкла, это было совсем не то. Но она и мечтать не могла о том, чтобы полюбить такого мужчину, как Эллиот Робертс, нежного и сильного, который ответил бы на ее любовь, и, возможно, даже иметь от него ребенка.

Эванджелина решительно остановила разгулявшуюся фантазию. Не следует даже думать об этом. По крайней мере сейчас, когда многое поставлено на карту. У нее будет достаточно времени на сожаления и на глупые мечты, когда она останется в одиночестве в своем доме в Генте. Она задула свечу и остальную часть пути наверх проделала в темноте. Проходя мимо спальни Майкла, Эви остановилась и открыла дверь.

Мальчик разметался на простынях, а одеяло было давно сброшено на пол. Сквозь широко распахнутое окно в спальню проникал призрачный лунный свет. В этом слабом освещении поблескивали белокурые волосы Майкла. На его лице было такое милое выражение, что Эванджелина тут же поклялась ни за что не допустить, чтобы что-нибудь нарушило эту безмятежность.

Жизнь — жестокая штука, и Эванджелина не питала иллюзий относительно того, что не сможет оградить Майкла от ее грубых реальностей, когда он станет молодым человеком. Тем не менее она не позволит, чтобы этого мирно спящего малыша, которого она любила как собственное дитя и о котором обещала заботиться, научили считать себя лучше, чем другие, потому лишь, что у него в жилах течет другая кровь. И она не допустит, чтобы его оторвали от семьи. Эванджелина дала слово и сдержит его любой ценой. А главное, она любит его и умрет, если потеряет.


Годфри Мур, барон Крэнем, ясно почувствовал, как над ним пролетел ангел смерти, обдав тело могильным холодом. Он не сомневался, что это конец. С чувством обреченности он вынул украшенный резьбой дуэльный пистолет из бархатного гнездышка и взвесил его на ладони. Потом он передал его Генри Карстерсу, чтобы тот осмотрел и зарядил его. На другом конце поляны его второй секундант, Эдвин Уилкинс, стоял рядом с элегантным лордом Линденом, обсуждая расстояние. По правде говоря, Крэнему с трудом удалось раздобыть секундантов для этой утренней дуэли. Он слишком поздно понял, что участвовать в дуэли на стороне противника Рэннока желающих мало.

А он сам вызвал на дуэль Рэннока! Рядом с ним майор Уинтроп, мрачно улыбаясь, захлопнул шкатулку из красного дерева с гербом Армстронгов на крышке, что заставило Крэнема еще явственнее ощутить ужас происходящего. С какой это стати он так распетушился, что отклонился от своего хорошо продуманного плана?

Он вовсе не собирался раскрывать свой план мести за смерть Сесили. Сначала Крэнем применил более тонкую тактику. Он попытался заручиться поддержкой дядюшки Сесили, но не добился ничего. Лорд Хауэлл упорно отказывался встретиться с ним. А когда Крэнему наконец удалось поймать барона в клубе, тот побелел как смерть и наотрез отказался выслушать его, повторяя, что боится гнева Рэннока.

Он без особого труда соблазнил любовницу Рэннока, но это оказалось пустой тратой времени. Потратив на это три недели и шесть сотен фунтов, Крэнем пришел к выводу, что остался без гроша, но так и не добился ничего, что могло бы способствовать осуществления плана мести. Антуанетта Фонтэйн не сообщила ему никакой полезной информации, а лишь без конца болтала о том, какие позиции предпочитает Рэннок, занимаясь любовью, и какого огромного размера у него то, что необходимо в этом деле в первую очередь. Такое однообразие тематики ее болтовни его быстро утомило. Но чашу его терпения переполнил отвратительный характер и бесконечное пьянство этой женщины.

А потом Рэннок вообще исчез с горизонта. Каждый вечер Крэнем рыскал по всяким злачным местам Лондона, поджидая его появления, но Рэннок не появлялся. Где этот сукин сын находился, никто не знал, да, кажется, и знать не хотел, потому что Рэннок не был любимчиком общества. Маркиз не появлялся даже в клубе «Брукс», членом которого посчастливилось стать Крэнему. Но если бы его покойный дедушка, предыдущий барон Крэнем, не был членом этого клуба, ему наверняка отказали бы. Однако теперь, несмотря на то что его высокомерный предок с голубой кровью не признавал его существования, не говоря уже о том, чтобы начертать его имя на фамильном древе, эксклюзивный лондонский клуб принял его в свои члены, потому что Крэнем заполучил титул. Удивительно, как много можно сделать с помощью изготовленного из мангового дерева ящичка с не облагаемым налогом индийским опиумом, презентованного нужному человеку в нужное время.

Хруст гравия под колесами экипажа подсказал, что приехал несколько запоздавший врач. Карстерсу удалось уговорить какого-то несчастного костоправа буквально в последнюю минуту, поэтому тот приехал, опоздав почти на полчаса. Эта неожиданная задержка совершенно деморализовала Крэнема, тогда как Рэннок с приятелями расстелили под дубом одеяло и принялись не спеша играть в вист. Одного этого было достаточно, чтобы Крэнему захотелось убить его.

Он видел, как Карстерс кивнул майору Уинтропу. Пора. Возможно, ему удастся убить его. Черт возьми, он должен его убить! Крэнем ощутил тяжесть холодного пистолета в своей руке. Несмотря на свой гнев, он не мог побороть охватившую его панику. Что за глупость такая!

Нет, какая уж тут глупость. Он увидел, как Рэннок неторопливо направляется к нему, и сердце у него бешено заколотилось. Господи, какой же он высокий, этот мерзавец! Уголком глаза он видел, как противник поднял руку. У Крэнема сердце ушло в пятки, а когда он попытался сделать глубокий вдох, то почувствовал лишь запах табака и одеколона Эллиота, но не заметил в нем ни малейшего страха. Раздалась команда расходиться, и, к его великому удивлению, ноги смогли передвигаться.

По слухам, Рэннок был самым метким стрелком во всем королевстве и всегда побеждал на дуэлях. Говорили, что однажды, когда один ирландец донял его своей наглостью, он прострелил навылет его сердце. Наверняка Рэннок воспользуется возможностью прострелить и его сердце. Ему не на что надеяться. Выход один: не ждать. Повернуться и выстрелить. Да, сию же минуту.

Рассчитав время, Крэнем круто повернулся на каблуках как раз в тот момент, когда начал поворачиваться и Рэннок. Прицелившись ему в плечо, Крэнем чуть опустил пистолет и немедленно выстрелил. Отдача от выстрела была так сильна, что у него чуть не сломались кости запястья. Клочки черного тонкого сукна взлетели в воздух. Попал! Черт возьми, он наверняка не промахнулся! Однако Эллиот стоял как ни в чем не бывало и смотрел ему прямо в лицо. Крэнем с ужасом наблюдал, как пистолет противника с мучительной медлительностью опускался вниз, пока не нацелился прямо в его сердце. Рука Рэннока не дрожала, только тубы тронула горькая улыбка. Крэнем, замерев, наблюдал, как дуло пистолета опустилось еще ниже. Он слышал звук взводимого курка, а выстрел прозвучал еще более оглушительно, чем его собственный.

— Боже милосердный! — простонал Крэнем. — Я ранен! Уилкинс и врач бросились к нему.

Склонившись над Крэнемом, Уилкинс выругался.

— Заткнитесь, Крэнем! Что толкнуло вас на столь бесчестный поступок? Он имел полное право убить вас за это! — проворчал лорд Генри Карстерс, стягивая с него сапог.

Крэнем удивленно взглянул на Карстерса.

— Он и хотел убить меня, придурок вы этакий! Он чуть не отстрелил мне яйца!

Уилкинс снова выругался, поднялся на ноги и отошел в сторону. Врач уже вытащил хирургические ножницы и принялся молча очищать рану от ткани брюк. Открылась длинная царапина, из которой сочилась кровь, скатываясь по внутренней стороне бедра.

— Видите? — плаксиво произнес Крэнем. — Этот мерзавец хотел кастрировать меня!

Врач взял кусочек ткани и смочил его жидкостью из пузырька, которая издавала противный одурманивающий запах.

— Помолчите, старина, — тихо сказал лорд Генри, наклонившись к его уху. — Если бы Рэннок поставил себе цель убить вас, то вы были бы уже мертвы. А если бы он хотел лишить вас мужского достоинства, то я сейчас выгребал бы из травы ваши гениталии.

Врач молча приложил смоченную тряпочку к ране, и Крэнем привскочил, взвыв от боли.

— Считайте, что вы родились в рубашке, — тихо сказал молодой лорд, оглядываясь через плечо на Рэннока. Маркиз стоял под дубом, широко расставив ноги, и тщательно вытирал свой пистолет. Кто-то, кажется, майор Уинтроп, перевязал рану Рэннока, который, казалось, не обращал на нее ни малейшего внимания.

Лорд Генри в изумлении покачал головой, сказав распростертому рядом с ним Крэнему:

— Считайте, что это был предупредительный выстрел, Крэнем. Интересно было бы узнать, что заставило Рэннока проявить такое небывалое милосердие.

В это время майор Уинтроп неожиданно подошел к барону. Его черный плащ и широкие плечи заслонили свет утреннего солнца.

— Счет вашего врача пришлите мне, Крэнем, — произнес он своим властным голосом, — и я его оплачу от имени маркиза Рэннока. Его светлость уезжает немедленно в продолжительную поездку по сельской Англии.


В среду на следующей неделе Эллиот был приглашен сопровождать мистера Стокли и младших детей, отправляющихся на прогулку к реке Ли. Миссис Уэйден уговорила Гаса пойти вместе с ней в гости к викарию, и Эллиот был рад, что избежал этой участи. Эванджелина, как ему показалось, неохотно осталась в студии, чтобы написать письмо Питеру Уэйдену. Стоял теплый июньский день, и Эллиот, у которого оказалось свободное время, очень обрадовался этому приглашению.

Вскоре он, как ни странно, с удовольствием собирал маргаритки для плетения гирлянд. Сидя со скрещенными ногами на одном из прихваченных из дома одеял, Фредерика и Майкл трудились как одержимые, упрекая Эллиота в медлительности. Он с улыбкой наклонился и воткнул цветок в волосы Фредерики.

— Мисс д’Авийе, вы чрезвычайно красивы, — сказал он, поклонившись. — Как одинокий джентльмен, я хотел бы узнать… бываете ли вы в свете?

Личико Фредерики радостно вспыхнуло.

— Ах нет, сэр. Никто из нас не выходит за пределы Чатема.

— Не может быть! — воскликнул Эллиот в притворном изумлении.

— Но это так, сэр. Мы… — она замялась, подыскивая слово, — мы… затворники.

— Это правда, мистер Робертс, — подтвердил Майкл. — Эванджелина говорит, что, поскольку нас так много, мы можем не выходить за пределы Чатема. Если только сами этого не захотим.

— Понятно, — задумчиво произнес Эллиот, опускаясь на одеяло рядом с Фредерикой. — Значит, вот почему ваша сестра нигде не бывает?

— Нет, она время от времени выезжает, — включилась в разговор Николетта. — В прошлом году она была в Париже, а в позапрошлом ездила в Гент. К тому же она часто ездит в Лондон к дяде Питеру.

— К дяде Питеру?

— К Питеру Уэйдену. Папиному брату, — объяснил Тео. — Мне казалось, вы его знаете, он такой хороший человек.

— Он наш опекун, — добавила Николетта, бросая, цветок в воду Ли. — Он нас защищает от всяких бед.

— От каких бед? — полюбопытствовал Эллиот.

— Не знаю точно, — пожала плечами Николетта. — Так говорит Эви. Она говорит, что папа знал, что может положиться на Питера, который позаботится о нас, пока мы находимся в Англии.

— Пока? — переспросил Эллиот встревоженно. Неужели Эванджелина предполагает уехать из Англии? И что это за беды, из-за которых ей приходится думать о столь решительных действиях? — Вы прожили здесь несколько лет, не так ли? И вы не намерены остаться здесь навсегда?

— Эви говорит, что не следует исключать и такой вариант.

— Да, — подтвердила Фредерика, — но мы останемся здесь до тех пор, пока это будет возможно, чтобы получить подобающее английское образование.

— У меня потрясающая идея! — воскликнул Майкл. — Если нам придется вернуться в Гент, мы возьмем с собой мистера Стокли. Вы поедете с нами, мистер Стокли?

Стокли громко откашлялся и поправил на носу очки.

— Почему бы нет, Майкл? Мне всегда хотелось посмотреть мир…

— Эй, народец! Притормозите, — прервал его Эллиот, едва не рассмеявшись. — Я не имел намерения сию же минуту отправлять вас упаковывать вещи. И зачем вам ехать именно в Гент?

— У Эви там дом, — объяснил Майкл с лукавой улыбкой. — Дом большой, так что вы тоже могли бы поехать с нами, мистер Робертс.

Фредерика бросила маргаритку в Майкла.

— Но мы не можем пока ехать туда, глупый, потому что там живут арендаторы.

— Арендаторы? — озадаченно переспросил Эллиот.

— Ну да. Это что-то вроде мышей, — смущенно пояснила Фредерика.

Майкл фыркнул:

— Фредерика, гусыня ты этакая! Арендаторы — это квартиросъемщики, а вовсе не грызуны! — Они с Николеттой расхохотались, повалившись от смеха на траву.

У Фредерики задрожала нижняя губа.

— Я не знала! Откуда мне знать? Я никогда не бывала ни в Париже, ни во Флоренции… и вообще нигде не бывала, кроме Фигуэйра, да и то плохо помню это, — всхлипнула она. И из ее широко расставленных карих глазок выкатились и поползли по щекам две крупные слезинки.

Эллиот поднялся с одеяла.

— Ну, полно тебе, Фредерика! Пойдем-ка лучше прогуляемся по берегу реки, — сказал он. — Знаешь, я однажды был в Генте и видел таких крупных арендаторов, что они могли бы без труда откусить человеку руку.

— Правда? — изумленно воскликнула Фредерика.

— Правда. Они такие большие, волосатые. Знаешь, чем они питаются?

Фредерика покачала головой.

— Не знаю, сэр, — прошептала она в благоговейном ужасе.

— Скверными мальчишками и девчонками, которые дразнят своих маленьких кузин.

Фредерика звонко расхохоталась.

— В самом деле, сэр?

Эллиот наклонился к ней, искоса поглядывая на Майкла.

— Да. Они бродят по ночам в поисках злых ребятишек, чтобы полакомиться ими. Я бы на месте таких детей запирал покрепче двери на ночь.

— Эй! — послышался поблизости голос Эванджелины. — Я правильно поняла, мистер Робертс? Кажется, кто-то собирается съесть кое-кого из моих подопечных?

— Только не меня! — радостно крикнула Фредерика. Эллиот оглянулся и увидел Эванджелину, которая стояла неподалеку на пригорке на фоне яркого лазурно-голубого неба и изумрудной зелени луга. Ветерок чуть колыхал подол ее простенького желтого платья, светлые белокурые волосы прикрывала шляпка, которую она тут же сняла. Эллиот не в первый раз пожалел, что он не художник. Он улыбнулся.

— Вообще-то говоря, мисс Стоун, съедают только озорных детей.

Эванджелина очаровательно приподняла брови.

— Ну, если так, мистер Робертс, то очень многим из нас пришлось бы сегодня покрепче запереть двери.

Эллиот заметил в руках у Эви письмо, которое она торопливо засунула в карман. А вдруг Эви узнала правду о нем? Леденящий ужас сковал все внутри, и маркиз Рэннок почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но страх прошел, как только на ее лице появилась улыбка. Взяв Эви за руку, он помог ей спуститься по крутому склону.

Девушка тяжело дышала, как будто быстро шла от самого дома.

— Мне стало одиноко, — призналась она. — Не могла я оставаться в четырех стенах, когда все вы здесь так веселитесь.

Эллиот неохотно выпустил из руки ее пальчики и жестом указал на одеяло, где под бдительным оком мистера Стокли Николетта и Тео раскрывали альбомы для этюдов, готовясь к уроку рисования. Все трое улыбнулись ей, когда она грациозно опустилась рядом, подобно хрупкой желтой бабочке, присевшей на край цветка, чтобы отдохнуть. Чуть дальше по дорожке Майкл, старавшийся помириться с Фредерикой, азартно разыскивал вместе с ней плоские камешки, чтобы «печь блины» на воде.

— А вы не захватили с собой альбом для этюдов, мисс Стоун? — тихо спросил Эллиот, садясь рядом с ней.

— Не захватила, — призналась она, повернувшись к нему. — Это означало бы работу, а я сегодня решила побездельничать.

— Вот как? — произнес Эллиот, медленно обводя ее взглядом. — А чем, позвольте узнать, занимается добродетельная мисс Стоун, когда не работает?

— Боюсь, не делает ничего особенно интересного, — улыбнулась она.

— Неужели? — Эллиот поднялся на ноги и предложил ей руку. — Пойдемте, мисс Стоун, прогуляемся по берегу реки.

Как ни странно, Эванджелина без возражений взяла его за руку и позволила помочь ей подняться.

Глава 7

Эллиот и Эванджелина, покинув мистера Стокли с его учениками, пошли по дорожке вдоль берега реки, и звонкие детские голоса постепенно стихли вдали. Звуки голосов сменились вскоре журчанием воды, омывающей каменную гряду. Неподалеку на берегу несколько старых грабов склонили над водой свои могучие ветви. Эллиот без предупреждения свернул с дорожки, и Эванджелина от неожиданности запнулась, но тут же восстановила равновесие. Тем не менее ему было достаточно и этого предлога, чтобы схватить ее обеими руками и развернуть лицом к себе. Они встретились взглядами, и он понял, что Эванджелина знает о том, что должно произойти.

Она хотела его. Это можно было без труда прочесть по ее лицу. Возможно, она и пришла сюда в надежде искусить его. Возможно, ей хотелось, чтобы он затащил ее под деревья и впился в ее губы своими губами. Возможно, его нетерпение испугает ее. Наверняка испугает. Он почти грубо прислонил ее спиной к стволу дерева и наклонился к ней. Дыхание у него стало учащенным и таким горячим, что буквально обожгло лицо девушки.

С тех пор как они ушли от остальных, не было произнесено ни слова, как будто оба осознали свое влечение друг к другу. Однако Эллиот был уверен, что Эванджелина и понятия не имеет, какие порочные мысли одолевали его. Он склонился к ней, и его сердце бешено заколотилось. Он был крайне возбужден и готов к дальнейшим решительным действиям.

«Всего один разок», — пообещал он самому себе. Он должен хотя бы раз поцеловать Эванджелину, прежде чем она узнает правду о том, кто он такой и что он за человек. Эллиот убеждал себя, что каждая красивая женщина заслуживает того, чтобы ее поцеловали, и сама желает этого.

«Нет, — нашептывало ему то, что осталось от его совести. — Это неправильно. Это скверно. Ведь она даже не знает твоего имени».

«Всего один поцелуй, — подавал голос дьявол, прятавшийся где-то между бедер. — Один невинный поцелуйчик».

Однако Эллиот, который давным-давно запрятал все моральные принципы в самый дальний и темный угол шкафа, с изумлением услышал теперь, что они барабанят изнутри в закрытую дверь. Он был намерен не обращать внимания на охватившее его смятение и сосредоточиться исключительно на физическом удовольствии. Закрыв глаза, Эванджелина запрокинула голову и потянулась губами к его губам.

Эллиота удивило, что она не протестует. Потом он вспомнил, что она ведь не знает, кто он такой. Значит, добропорядочные женщины не вырываются и не отворачиваются, когда их пытается поцеловать какой-то заурядный мистер Робертс? Эллиот осторожно прикоснулся губами к уголку ее губ, поцеловав ямочку слева. Стараясь держать себя в руках, он слегка отстранился и прикоснулся щекой к ее волосам. Он тяжело дышал и чувствовал, что может потерять контроль над собой. В его объятиях Эванджелина чуть слышно застонала, требуя продолжения, и Эллиот, не в силах удержаться, ответил ей тем, что несколько раз провел приоткрытыми губами по ее губам. Губы Эванджелины были твердые, но податливые, а дыхание нежное и учащенное. Она его хочет, понял он и почувствовал, как жаркая волна прокатилась по его телу.

Поцелуй опьянял своей невинностью, Эллиот, не отрываясь от ее губ, еще сильнее прижал ее спиной к широкому стволу дерева, склонившегося над водой. Эванджелина покорно подчинилась ему и оказалась распластанной между ним и деревом.

Так невинно, так сладко и так нечестно с его стороны. Эллиот, прогнав угрызения совести, еще крепче поцеловал ее. «Проникни в глубину рта — всего один разок», — снова прошептал дьявол. И в этот момент Эванджелина тихо вздохнула, и ее губки соблазнительно раскрылись. Эллиот с отработанным мастерством воспользовался этой возможностью и провел языком линию между ее губ, которые мгновенно раскрылись в ответ. Однако когда его язык погрузился глубоко внутрь, она удивленно распахнула голубые глаза.

Это удивление не ускользнуло от Эллиота. Поэтому он еще крепче прижал ее к себе и почувствовал, как пальчики Эванджелины нетерпеливо вцепились в ткань его сорочки. Теперь он начал целовать ее по-настоящему, глубоко проникая языком в рот, исследуя его глубины, безжалостно, почти грубо, словно потеряв наконец терпение и позволяя страсти вырваться наружу. В конце концов невинный поцелуй перешел в неистовую атаку на ее губы, что заставило девушку прижаться затылком к стволу дерева еще сильнее, исключая всякую возможность вырваться. Да она и не пыталась, и вскоре Эллиот смутно осознал, что она отвечает на его поцелуй.

Хотя он не раз мечтал об этом мгновении, страстность ответной реакции Эванджелины превзошла его самые необузданные фантазии. Она начала отвечать на нетерпеливые движения его языка, что доставляло ему невообразимое наслаждение. Ее руки скользнули за его спину, заставляя его прижаться к ней еще крепче. Пульсация крови в его виске распространилась теперь по всему телу.

«Еще! Пожалуйста! О Господи, только не это! « У Эллиота задрожали колени. Из соблазнителя он быстро превращался в соблазняемого, потому что, когда он сделал слабую попытку оторваться от ее губ, Эванджелина продолжала отвечать ему, обняв его за шею и отказываясь прервать поцелуй. Его руки сами по себе начали ласкать ее грудь. Он сжимал эти нежные холмики, с восторгом ощущая, как они наполняют его ладони.

Да, она его хочет. Он это чувствует. Она нетерпеливо прижалась к его напрягшемуся мужскому естеству, и ноздри ее миловидного носика затрепетали. Наверняка она понимает, что делает с ним!

— Остановись, Эванджелина, — наконец прошептал он. — Ради Бога, остановись…

Совсем недалеко от них раздался взрыв веселого детского смеха, возвращая их обоих к реальности. Он убрал руку с ее груди. Эванджелина застыла в напряжении, потом в последний раз провела губами по его губам и, скромно потупив глаза, выпустила его из объятий.

В Эллиоте продолжала бушевать кровь. Но при мысли, что еще немного, и он бы лишил ее невинности средь бела дня, задрав юбки и прислонив спиной к дереву, ему стало не по себе. И совсем не имело значения то, что она, возможно, сама позволила бы ему сделать это.

В его сердце шевельнулось что-то похожее на стыд. Однако Эллиот так давно не испытывал ничего подобного, что не был уверен, сможет ли распознать это чувство.

— О Господи! — шепнула Эванджелина, хватаясь рукой за ствол дерева, чтобы удержаться на ногах. Она провела по лбу дрожащей рукой и с каким-то благоговением взглянула на него.

Эллиот заставил себя отступить на шаг. То, что он сделал, было ужасно. Ужасно потому, что она целомудренная девушка, а он подлец, каких свет не видывал.

— Эви… мисс Стоун, — хрипло произнес он. — Не знаю, что на меня нашло. Такая непростительная вольность. Я прошу у вас прощения!

Помедлив, она отошла наконец от дерева и отряхнула юбки, как будто можно было этим жестом расставить все по своим местам.

— Извините, — сказала она, с трудом переводя дыхание. — Но я сама…

— Не по своей воле…

— Едва ли, — прервала она его с нервным смешком. — Я бы так не сказала!

— Послушайте, мисс Стоун, — сказал Эллиот с вымученной улыбкой, — я не могу использовать ваше невинное любопытство для оправдания своего отвратительного поведения. Мне нельзя доверять. Позвольте проводить вас к семейству. — Он протянул ей руку.

Эванджелина даже не попыталась взять ее. Вместо этого она судорожно глотнула воздух и пытливо заглянула в его глаза.

— Мистер Робертс, вам, наверное, часто приходилось целовать женщин?

Черт возьми, ну и вопрос! Эллиот надеялся, что удастся ответить на него, честно глядя в глаза.

— Да… время от времени… мне приходилось целовать женщин.

— Не сомневаюсь. Вы чрезвычайно хорошо это делаете. А у меня очень мало опыта, почти никакого. Мне не с чем сравнивать… ох, пропади все пропадом! — Эванджелина, подобрав подол юбки одной рукой, а другой взяв его за руку, направилась к дорожке. — Не обращайте внимания. Нам действительно пора возвращаться.

Как ни странно, Эллиоту теперь не хотелось возвращаться к веселой компании детей, обществом которых он наслаждался всего несколько минут назад. Он стоял на дорожке, продолжая держать Эванджелину за руку. Рука была теплая и нежная, маленькая, но сильная. А сама Эванджелина была такая миниатюрная, ростом ему по плечо. Он мог бы без труда унести ее в высокую траву и заставить заняться с ним любовью.

Заставить? Эта мысль вновь вызвала отвращение. Однако он не мог снова не удивиться готовности Эванджелины подчиниться его желанию. Может быть, она с такой же готовностью приняла бы его в своей постели? Мысль, конечно, шокирующая, но ведь она сама соблазняла, была страстной и нетерпеливой. Хотя Эванджелина не была похожа ни на одну из его обычных любовниц, ее раскрепощенность, принятая на континенте, сильно отличалась от норм поведения жеманной английской девушки. Более того, она была слишком открытой, слишком доверчивой.

Ему вдруг захотелось оградить ее от чего-то, предупредить. Приличным женщинам опасно целоваться с маркизом Рэнноком. Неужели она этого не знала? Ну конечно, не знала. Откуда ей знать? Он вернулся в Чатем, чтобы объяснить все, признаться в грехах, но пока не смог этого сделать. Поэтому добропорядочная мисс Стоун имела все основания думать, что целуется с обаятельным и честным Эллиотом Робертсом.

Эллиот давно заметил, что большинство женщин, с такой готовностью согревавших своим телом его постель, старались потом, чтобы их не увидели в его обществе. Однако вот она, Эванджелина, стоит, крепко держа его за руку, и с улыбкой смотрит в его хмурое лицо. И он уже знал, что кожа у нее пахнет лавандой, а волосы шелковистые на ощупь. Проклятие! Он не должен был знать такие подробности. Не должен, но хотел.

— Мистер Робертс, — окликнула его Эви, — можно попросить вас об одном одолжении: не могли бы вы называть меня по имени, когда мы одни?

«Когда мы одни». Эти слова имели глубокий смысл. Эллиот кивнул. Потом, сообразив, что требуется ответить как-то по-другому, быстро прикоснулся губами к ее лбу.

— Конечно, Эванджелина, — решительно ответил он, — а вы меня зовите просто Эллиот.


Эллиот уже давно перестал удивляться методам обучения, которые использовались в классной комнате Чатем-Лоджа. Уроки там представляли собой причудливую смесь откровенных бесед, непринужденных обсуждений, прогулок по окрестностям и оживленных споров. На стенах и дверях классной комнаты висели карты всех государств, причем некоторые из них были даже неизвестны Эллиоту. На полках, обрамляющих стены, стояли толстые, роскошно переплетенные книги с такими названиями, как «Анализ прикладной тригонометрии», «Иллюстрированный сравнительный анализ этрусской римской архитектуры», «Подробное исследование византийской культуры и литературы». И это были только те книги, названия которых он смог прочитать. Тома книг на иностранных языках были еще более устрашающего объема, но и они, судя по их виду, неоднократно читались. Этот дом был поистине жилищем интеллектуалов! Эллиот, которому отец не позволил получить университетское образование, опасаясь «тлетворного влияния» просвещения, был поражен и заинтригован.

Вместе с мальчиками мистер Стокли обучал и двух девочек математике, греческому языку, латыни и естественным наукам. Когда Эллиот удивился столь нетрадиционной программе обучения для девочек, Эванджелина сказала в ответ, что образованная женщина может изобразить из себя невежественную глупышку, если того потребуют обстоятельства, тогда как женщина невежественная так и останется всего лишь невеждой, и Эллиот был вынужден признать, что она права.

Приехав в Чатем-Лодж во второй раз, Эллиот узнал, что миссис Уэйден была прежде гувернанткой Эванджелины и приехала во Фландрию, чтобы дать старшей дочери Максвелла Стоуна подобающее английской девушке воспитание. По настоянию матери Эванджелины программа образования была существенно расширена за счет изучения искусства, архитектуры и иностранных языков. Однако гувернанткой веселая и жизнерадостная Уинни пробыла недолго, выйдя замуж за делового партнера Стоуна Ганса Уэйдена. Но и после этого она осталась другом семьи и компаньонкой Эванджелины.

Эллиота уже не удивило, что высокообразованный мистер Стокли приходится дальним обедневшим родственником Уинни. Этим родством, видимо, и объяснялось то, что Стокли считался как бы членом семьи, хотя жизнерадостный клан Стоунов — Уэйденов гостеприимно распахивал свои объятия даже незнакомцам с улицы. Разве не таким путем он сам попал в этот дом?

По традиции в пятницу перед ужином мистер Стокли открывал дверь, соединяющую классную комнату с помещением студии, где у каждого ученика была картина или этюд, над которыми они работали под руководством Эванджелины. Эллиот, которому предложили понаблюдать за работой, предпочел сыграть партию в шахматы с мистером Стокли.

В ожидании Эванджелины Эллиот не спускал глаз с двери, ведущей в классную комнату. Когда наконец оттуда выскочил Тео и, стрелой промчавшись по коридору, выбежал в сад, Эллиот, извинившись, прервал игру. Войдя в студию, он увидел девочек, горячо обсуждавших какую-то деталь в картине Николетты. Фредерика, наклонившись вперед, нечаянно задела рукавом банку с темно-синей краской. Краска выплеснулась на стол и на пол, образовав лужу.

Фредерика была готова расплакаться, но Эванджелина, опустившись на колени, начала успокаивать девочку:

— Это пустяки, Фредерика. Ничего страшного не случилось. Все равно краска была слишком мрачного оттенка и я собиралась ее выбросить.

Эванджелина так и не заметила стоявшего в дверях Эллиота. Успокоив Фредерику, она попросила Николеггу помочь малышке переодеться к ужину. А сама отправилась за Полли и Тесс, чтобы те навели порядок после этого маленького происшествия.

Студия опустела, и Эллиот вернулся в классную комнату ждать возвращения Эви. Он надеялся уговорить ее прогуляться в саду перед ужином. Хотя она не казалась смущенной тем, что произошло между ними, Эллиоту хотелось убедиться, что так оно и есть. А вдруг у нее появились сожаления или возникло чувство вины? Или, может быть, благодаря этому поцелую в ней разгорелось желание?

В любом случае он должен был как-то успокоить ее. Разброс возможных вариантов был очень широк. Он мог, например, пообещать никогда больше не прикасаться к ней, но мог и затащить в кусты рододендронов и тут же заняться с ней любовью. Эллиот понимал, что готов сделать что угодно, лишь бы как можно дольше оставаться частью жизни Эванджелины Стоун.

Его мысли прервал звон металла о каменные плиты. Подойдя к приоткрытой двери, Эллиот увидел Тесс, одну из служанок, которая принесла ведро с мыльной водой. Достав из кармана тряпку, она принялась смывать пролитую краску с поверхности стола. Тем временем Полли, самая сварливая из служанок, как успел заметить Эллиот, опустилась на колени и начала соскребать краску с пола.

Проклятый чертенок! — злобно шипела она под столом, остервенело шаркая щеткой по каменным плитам. — Да при этом еще мерзкая иностранка! Нельзя заставлять честную английскую служанку убирать за…

— Замолчи, Полли! — прервала ее Тесс. — Не лезь на рожон! Девочка сделала это нечаянно. Она еще маленькая.

— Ну как же, как же! — не унималась взбешенная Полли. — Побочный ребенок какого-то дворянина! Осиротевший в войну проклятый португальский ублюдок!

Ослепленный гневом Эллиот резко шагнул в комнату.

— Полли? — окликнул он служанку и с холодным удовлетворением увидел, как она так и подскочила от испуга. — Скажите, Полли, с каких это пор вы считаете себя вправе судить о происхождении мисс д’Авийе?

— Я… я… — промямлила служанка, неуклюже поднимаясь с колен. Тесс тем временем, схватив ведро, выскочила из комнаты.

Эллиот, стряхнув воображаемую соринку со своего рукава, холодно уставился на нее.

— Вы уволены, Полли.

— Как так? — ушам своим не веря переспросила служанка.

— Уволены. Собирайте свои вещи, и чтобы через полчаса в этом доме духу вашего не было!

— А что вы мне сделаете, если я не подчинюсь? — с воинственным блеском в прищуренных глазах спросила Полли, уперев в бока руки.

— Я сделаю все возможное, чтобы вы никогда и нигде не получили работу.

— Вы не имеете права увольнять слуг! — не сдавалась толстуха. — Здесь вы всего-навсего…

— Гость? — подсказал ей Эллиот.

— Да. И нечего вам увольнять служанок ни здесь, ни в каком-нибудь другом доме, — сказала она, презрительно окинув взглядом его простую одежду.

— Посмотрим! — заявил Эллиот таким тоном, от которого обычно дрожали в страхе провинившиеся слуги.

Полли тоже не избежала подобной участи и, взглянув на внушительную фигуру Эллиота, стремглав бросилась вон из комнаты.

Услышав, как за ней захлопнулась дверь черного хода, Эллиот постепенно остыл, сам не понимая, почему рассвирепел, и поднялся в башенную комнату, чтобы переодеться к ужину. Не успел он застегнуть сорочку и повязать галстук, как в дверь громко постучали. Подумав, что это, должно быть, Гас пришел сказать, что его зовет Эванджелина, он открыл дверь.

Он ошибся. На пороге стояла хозяйка. Сделав глубокий вдох, она без приглашения вошла в комнату.

— Мистер Робертс, — начала Эви без преамбулы и замолчала, увидев его незастегнутую сорочку. Она вдруг смутилась и покраснела. — Ох, извините меня…

— Входите, пожалуйста, и садитесь, — сказал Эллиот, торопливо застегиваясь и жестом указывая ей на стоявшие возле узкого окна кресла с высокими спинками.

Эванджелина прошла в комнату и опустилась в одно из них.

— Мистер Роб… Эллиот! Я не могу понять… Объясните мне…

— Почему гость в вашем доме берет на себя смелость уволить одну из служанок? — закончил за нее фразу Эллиот.

— Да, — согласилась Эванджелина. — Именно так. Но здесь наверняка было какое-то недопонимание?

— Только не с моей стороны. Просто я услышал, как ваша служанка оскорбительно высказывается о происхождении вашей маленькой кузины. Полли возмутилась, что ей приходится убирать за мисс д’Авийе, и она грубо назвала девочку ублюдком.

— Как ни печально, но я должна признаться, что это правда.

— Это я давно понял, Эванджелина, — сказал он резче, чем намеревался. — Не такой уж я глупый.

— Извините, — напряженно сказала Эванджелина, — я совсем не это хотела сказать.

— Я понимаю. Это я вел себя неправильно. Я забылся. Мне следовало бы сразу же прийти к вам и рассказать обо всем. А уж вы решили бы, что делать.

— Вы привыкли брать на себя командование в критической ситуации? — лукаво спросила она.

— Я бы сказал: привык поступать по-своему, мисс Стоун. Вы слишком любезны. Тем не менее я понимаю, что вел себя непростительно. Но я не выдержал, услышав, как о невинном ребенке говорят гадости. Я решил, что наказание должно быть немедленным.

— И справедливым?

— Я считаю, что оно было справедливым, мисс Стоун.

— Знаете, я склонна согласиться с вами. Полли уволена. Я доверяю вашему мнению, Эллиот. Вы здесь почетный гость, и, я надеюсь, будете по-прежнему часто бывать у нас, так что я не могла отменить ваше решение, не поставив под угрозу ваш авторитет.

— Благодарю вас, — просто сказал Эллиот, привыкший самовластно и не всегда справедливо распоряжаться судьбами слуг.

— Я давно заметила, что Полли не всегда добра к Фредерике, но у меня не было никаких конкретных доказательств. А Фредерика такой тихий ребенок и всегда благодарна за любое проявление доброты.

— Она чудесный ребенок, — тихо согласился Эллиот — Вам не кажется, Эви, что, учитывая нашу… дружбу, вы должны мне рассказать кое о чем. Расскажите, например, о происхождении Фредерики.

Эванджелина печально взглянула на него.

— Здесь нет особой тайны. Фредерика — дочь моего дяди, он был в союзных вооруженных силах во время войны на Пиренейском полуострове, и его гарнизон в течение некоторого времени был расквартирован в Фигуэйре. Там он встретил мать Фредерики. Она была вдовой атташе при посольстве принца-регента. Они подружились, а со временем полюбили друг друга. Дядя был ранен в бою при Бусако и умер через два дня. Несколько месяцев спустя родилась Фредерика. Роды были тяжелыми, потому что мать Фредерики была уже немолода. Она вскоре умерла. Они собирались пожениться, но судьба распорядилась по-своему. Друзья дяди решили, что лучше всего привезти ее ко мне. Так она и появилась у нас в Чатеме.

— Очень печальная история, однако со счастливым концом, — заверил ее Эллиот. — Уверен, что вы об этом позаботитесь.

Эванджелина улыбнулась.

— Спасибо за вашу уверенность, Эллиот. Хотела бы я ее разделять, но жизнь в Англии трудна для тех, кто родился в другой стране, тем более если он при этом имеет несчастье быть незаконнорожденным.

— Кому, как не мне, шотландцу, знать это, — усмехнулся Эллиот, — так что вы совершенно правы. — Он взял ее руку и легонько прикоснулся к ней губами. — Кажется, я обязан извиниться не за один, а за два случая своего предосудительного поведения.

Эванджелина внимательно посмотрела на него:

— Что касается вашего второго проступка, то извинения приняты, сэр. А в первом случае я, откровенно говоря, не почувствовала себя оскорбленной.

— А следовало бы, — сказал он, глядя через ее плечо в окно башни. — Эви, завтра я должен вернуться в Лондон.

— Вы должны уехать? — не скрывая разочарования, переспросила она.

Он тихо рассмеялся.

— Эванджелина, вы мне льстите. Но к сожалению, у меня неотложное дело в Лондоне.

— Вы сможете… вернуться к концу недели? — почти прошептала она.

— Вы меня приглашаете? — спросил он, прищурив серебристо-серые глаза и крепче сжимая ее руку.

— Я не играю в игры, Эллиот. Конечно, я вас приглашаю.

— Эванджелина, я должен сказать вам что-то очень важное. И хотел бы, чтобы вы подумали об этом в мое отсутствие.

У Эванджелины екнуло сердце. Эллиот собирается сказать ей что-то такое, о чем ей не хотелось бы слышать. Она это знала. По его тону было видно, что говорить об этом ему не хочется. Что это может быть? Какая-то тайна? Существует какой-то барьер между ними?

— Говорите. Я вся внимание.

— Должен признаться, что я был с вами не вполне честен… особенно в одном вопросе, который имеет для меня очень большое значение. — Он замолчал, словно не находя нужных слов.

— Я знаю, что у вас есть свои тайны, — сказала она, заметив, как он поморщился. Держа ее за руку, он принялся обводить пальцем линии на раскрытой ладони, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— Со временем я хотел бы многое сказать вам, Эви. К сожалению, я тугодум и упрямец, как все шотландцы, и привык преодолевать препятствия поочередно, а не все сразу. Вы меня понимаете?

Эванджелина хотела бы понять, но тайны в отношениях с Эллиотом ее пугали. Вдруг он узнал о леди Трент? Или это имеет отношение к его бывшей невесте? А вдруг он надеется возобновить помолвку? Нет, не может быть. Особенно после того, что произошло между ними…

Эллиот вздохнул, прервав поток ее мыслей.

— Эви, как большинство мужчин, я не святой. И никогда им не был. Наверняка я совершал в жизни поступки, которых следовало бы стыдиться. Не могу сказать, что я действительно стыдился, хотя, наверное, следовало бы.

— По крайней мере вы честно признаетесь в этом, — усмехнулась она.

— Подождите делать выводы, — сухо сказал Эллиот. — Видите ли, Эви, у меня есть дочь. — Самое трудное осталось позади, и теперь слова посыпались из него как горох. — Ее зовут Зоя. Она красивая, умненькая и тихая как мышка. Ее единственным другом является старый шотландец, мой дворецкий. Ей очень идет фиолетовый цвет, она любит читать, обожает малиновое варенье и котят и… черт возьми, это в основном все, что я о ней знаю. — Эллиот снова уставился на ладонь Эванджелины, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Но я попытаюсь узнать ее получше.

У Эванджелины перехватило дыхание.

— Это как-то связано с расторжением вашей помолвки?

— Нет, Эви. Мать Зои была танцовщицей, причем не особенно хорошей. Подобно многим женщинам, которых я… знал, она была…

— Вашей любовницей?

— В течение некоторого времени.

— А потом родилась Зоя?

— Да. Это было восемь лет назад. Мне следовало бы радоваться, а я пришел в ярость. Сначала я и вовсе не хотел ребенка. — Он горько усмехнулся. — Но мать Зои тоже ее не хотела.

— И что вы решили?

— Мы пришли к полюбовному соглашению, в соответствии с которым эта женщина должна была проживать за границей и никогда не возвращаться в Англию.

Эванджелина испуганно охнула.

— Значит, вы не видитесь с дочерью?

Эллиот, взглянув на нее, заявил холодно и твердо.

— Я не выпускаю из рук то, что принадлежит мне, Эви. В этом будьте уверены.

Несмотря на свое смятение, Эванджелина не могла не заметить угрозы, прозвучавшей в его словах.

— Кто о ней заботится? — спросил она.

— О ней забочусь я. Как умею, — сказал он в ответ. — Это означает, что я плачу нянюшкам, учителям музыки, гувернанткам, но я не так глуп, чтобы не понимать, что все это отличается от того, что получает, например, Фредерика.

— Наверное, вы правы, но все-таки это больше, чем получает большинство…

— Больше, чем обычно получают внебрачные дети от своих папаш? — саркастически закончил фразу Эллиот. — Видит Бог, я старался дать ей как можно больше, а оказалось, что дал так мало.

— Что именно вы хотите сказать?

Эллиот выпустил руку Эванджелины. Поднялся с кресла и принялся ходить из угла в угол.

— Дочь едва знает меня. Конечно, и я с опозданием пытаюсь узнать ее. Мне даже кажется, что она меня побаивается. И я боюсь ее.

— Боитесь?

— Да, Эви. Именно боюсь. Сам я никогда не был ребенком. Я был лишен детства. У меня были обязанности. Долг. Ожидания. — Он вдруг резко повернулся к ней. — Вы и понятия не имеете, что это такое.

Эванджелина протянула к нему руки, он медленно подошел и накрыл их своими ладонями.

— Имею, Эллиот, — тихо ответила она. — Я знаю, что вы имеете в виду.

— Расскажите, — просто сказал он и, не выпуская рук Эванджелины, снова уселся в кресло напротив нее.

— Когда умерла мама, мне было семнадцать лет и я уже помогала воспитывать братьев и сестер. Некогда наша семья была гораздо более многочисленной. Но на континенте во время войны свирепствовала холера. Мама, ослабленная родами Майкла, заболела первой. Потом Амелия, которой было четырнадцать. За ней — десятилетний Гарольд.

— Извините, Эви. Я не знал.

— Но хуже всего было то, что случилось с отцом. Он почти целый год не выходил из комнаты. Он перестал спать и больше не брался за кисть. Я была в отчаянии, не знала, что делать. Майкл был еще младенцем. Наконец я решила, что нам следует вернуться в Англию. Хотя Англия не была моей родиной, я думала, что, возможно…

— Ваш отец почувствует себя дома?

— Да, хотя и с этим были связаны проблемы. Я решила, что мы поселимся в Чатем-Лодже и постараемся не вспоминать о нашей более счастливой жизни во Фландрии. Мы избегали общения с семейством отца. Это было нетрудно, так как его мачеха открыто заявила, что смерть моей матери ничего не меняет. А мы старались сохранить семью хотя бы в составе четырех человек.

— Вы пытались сохранить семью и преуспели в этом, Эви, — тихо сказал Эллиот.

— Не надо мне сочувствовать. Я хочу лишь, чтобы вы поняли, что я знаю, каково бывает человеку, когда его детство ограничивается обязанностями и ожиданиями. Но больше всего я хочу, чтобы вы осознали, насколько важно дать детям любовь и чувство защищенности. Николетте и мне повезло, у нас это было. И хотя вы сами были лишены этого, вы в силах дать это своей дочери.

Эллиот кивнул:

— Как вы дали это своей семье.

— Да, и я буду продолжать делать это, особенно для Майкла.

— Эви, вы постоянно тревожитесь за Майкла. Не возражайте, я это заметил. Почему?

Эванджелине не хотелось объяснять, почему она боится за будущее Майкла. И она умышленно сменила тему разговора.

— Почему, Эллиот, вы решили рассказать мне о своей дочери именно сейчас?

— Я хотел, чтобы вы знали, — сказал он, отводя от нее взгляд. — Пора, давно пора рассказать вам о себе. Видите ли, Зое нужна новая гувернантка, и собеседование с кандидатками назначено на послезавтра. Вот почему я должен так скоро уехать. Пора мне заниматься этими вопросами лично, не перекладывая эту заботу на плечи других людей. — Он вдруг улыбнулся своей обаятельной улыбкой, от которой у Эванджелины всегда замирало сердце.

— Вы совершенно правы, Эллиот, и я благодарна за то. что вы мне все объяснили. А теперь пойдемте в столовую, пока кто-нибудь из детей не увидел меня в вашей спальне. — Она заставила себя весело улыбнуться.

Он поднялся на ноги, и то, что произошло потом, было мило и искренне. Словно скрепляя печатью свое обещание, он заключил ее в объятия и наклонил голову, чтобы поцеловать. Эванджелина не сопротивлялась. Когда его губы нежно и уверенно прикоснулись к ее губам, она почувствовала, как нарастает ее желание, превращаясь постепенно в нежное теплое чувство. Это был не горячий, страстный поцелуй, а неспешное обещание будущего наслаждения. Она это понимала и отвечала ему, пока он сам не отпустил ее, подняв голову и очаровательно улыбнувшись.

— Пойдемте, Эванджелина. Я буду рад насладиться вашим обществом сегодня за ужином.

Глава 8

На следующее утро Эллиот стоически выдержал сеанс позирования для портрета, в течение которого они почти не разговаривали, испытывая смущение, неизбежно возникающее между людьми, которые чувствуют, что их отношения неожиданно и необратимо изменились.

Ни один из них не говорил ни слова о том, что произошло вчера, хотя Эванджелина была уверена, что это не прошло бесследно для них обоих. Судя по всему, Эллиот был погружен в какие-то свои мысли, и она подумала, уж не беспокоит ли его что-нибудь более серьезное, чем сорванный украдкой страстный поцелуй.

По установившейся традиции Эванджелина после обеда одна проводила его до дверей. Быстро оглядевшись вокруг, Эллиот наклонился и поцеловал ее в лоб, потом распахнул дверь и направился к ожидавшему его коню. Глядя ему вслед, Эванджелина вдруг осознала, что его короткий прощальный поцелуй был единственным проявлением близости между ними за целый день.

Тем не менее этот непродолжительный визит Эллиота в Чатем-Лодж был чреват важными последствиями. Они очень сблизились друг с другом, причем многие сочли бы, что она допустила неподобающую степень физической близости. Однако Эванджелина ничуть не жалела о том, что ответила на заигрывания Эллиота. По правде говоря, страстное желание, которое она испытала в его объятиях, лишь укрепило ее решимость заполучить его, хотя бы на короткое время. Хотя вся ее жизнь была посвящена работе и заботам о семье, Эванджелина решила украсть несколько мгновений счастья для себя. А Эллиот, как она поняла, делал ее счастливой.

Однако он дал пищу и для других тревожных размышлений. Она все еще пребывала в замешательстве в связи с увольнением Эллиотом ее служанки. Однако после того, как он рассказал о своей дочери, ей стала понятна его моментальная гневная реакция. Несомненно, Эллиот пытался защитить Фредерику, как защитил бы свою дочь. Это, как ни странно, ее успокоило.

Тем не менее для того, чтобы уволить чужую служанку, требовалась изрядная доля дерзости. Эллиот, несомненно, был вспыльчив и весьма самоуверен. Она, откровенно говоря, ни то ни другое не считала скверными чертами характера. Но нельзя было не заметить, что он, очевидно, привык поступать так, как считает нужным. Примером может служить то, как он самовластно распорядился судьбой матери Зои.

Когда пришло время ложиться спать, Эванджелину снова одолели тревожные мысли. Что, если Эллиот решил, будто вольности в их отношениях, которые она ему позволила, дают ему право на такие же вольности в том, что касается управления ее хозяйством? И если это так, то насколько широкими он считает свои права? Его вчерашний поцелуй был таким нежным, таким сладким и предвещал так много… Боже милосердный! Уж не собирается ли он жениться на ней? Что за абсурдное предположение!

Эллиот обещал вернуться через три дня. Когда на Эссекс спустились сумерки и обитатели Чатем-Лоджа постепенно угомонились, Эванджелина поняла, что настало время определиться в своих намерениях по отношению к Эллиоту Робертсу. Мало того, ей предстояло собраться с духом и предложить ему — нет, не брак, а отношения несколько менее долговременные.

Она рано легла, пытаясь уснуть; и сердце ее было переполнено радостью, а разум — сомнениями.


На темных улицах лондонского Ист-Энда было многолюдно: одним не улыбалась перспектива провести спокойный вечер дома, у других вообще не было крыши над головой. День выдался необычайно жаркий и влажный, и вечером было очень душно. Грязные узкие улицы Уайтчепела[6] заполнили шумные толпы принадлежащих к низшим слоям общества лондонцев, закончивших трудовой день в доках и на мелких фабриках, чтобы слоняться из одной пивной в другую или торчать на углах, глазея на прохожих.

Среди этого пьяного разгула никто не заметил лорда Крэнема, умышленно надевшего потрепанный плащ и широкополую шляпу устаревшего фасона, который крадучись вышел из наемного экипажа. Остановившись под лампой, висевшей перед входом в какой-то дом, он достал из кармана плаща и вновь перечитал грубо нацарапанную записку. Он уже читал ее много раз, и одно слово — Рэннок — не давало ему покоя, обжигая глаза словно пламя.

Но на этот раз, после десяти лет ожидания, Крэнем был очень близок к тому, чтобы наконец отомстить. Он был уверен в этом. Он небрежно засунул записку назад, а потом, не вынимая из кармана руки, на ощупь пересчитал лежащие там монеты.

Убедившись, что сумма правильная, барон влился в толпу и торопливо дошел до поворота в переулок Пиг-Пат. Оглядевшись по сторонам, Крэнем ступил с булыжной мостовой на грязную дорожку, тянувшуюся вдоль темного переулка, в который выходили черные выходы из лавчонок и пивных, расположенных вдоль улицы.

Вскоре он понял, что ему нет надобности отыскивать указанный в записке черный ход трактира «Спящая собака», потому что он был отчетливо обозначен пустыми пивными бочками, разбитыми ящиками и кислым, смрадным запахом разлагающихся отходов. «Даже вонь индийских трущоб не идет ни в какое сравнение с этим», — подумал Крэнем и, достав льняной носовой платок, закрыл им нос и рот. Он на мгновение утратил бдительность, и это оказалось его роковой ошибкой.

Не успел барон и глазом моргнуть, как на его горло накинули металлическую удавку. Его носовой платок упал на землю и был втоптан в грязь, а руки беспомощно схватились за горло. Напавший на него человек был выше ростом и гораздо массивнее. Завязалась борьба. Сапоги Крэнема неистово молотили воздух среди разломанных ящиков и пустых бочек, пока у него не потемнело в глазах и он не почувствовал, что умирает. В мозгу с поразительной четкостью пронеслась мысль: эта записка была написана Рэнноком, чтобы заманить его в ловушку. Его задушат, как кролика, и оставят гнить среди вонючих отбросов в ист-эндском переулке.

Мысль об этом заставила Крэнема возобновить борьбу, хотя сил у него осталось мало. Застав своего противника врасплох, он из последних сил ударил его согнутым локтем в солнечное сплетение. Огромный мужик испустил какой-то утробный стон в самое ухо барона, и удавка на его шее заметно ослабла. Он ударил еще раз, потом еще, пока нападавший не покачнулся.

Крэнем рванулся назад и избавился наконец от проволоки, которую тут же заменила мускулистая рука, сжавшая его горло. Стараясь освободиться от железной хватки, он не заметил, как блеснуло лезвие ножа, вонзаясь в его живот с отвратительным чмокающим звуком.


На следующее утро маркиз Рэннок сидел за письменным столом красного дерева, внимательно рассматривая мрачную женщину с худым лицом. Слабые лучи послеполуденного солнца, каким-то чудом пробившиеся сквозь постоянный Лондонский туман, освещали смертельно бледную кожу женщины, туго обтягивающую угловатые скулы. На ней было черное бомбазиновое платье с глухим воротом. Ее острый подбородок выдавался вперед.

«Не хватает только бородавки», — подумал Эллиот.

Крючковатый нос имел столь угрожающий вид, что, увидев его, Зоя, наверное, с криком помчится к Маклауду, чтобы спрятаться за шторой в его гостиной. С ней уже не раз так бывало.

Эллиот, стараясь быть вежливым, с отсутствующим видом поигрывал гусиным пером, лежащим на столе.

— Спасибо, что уделили нам четверть часа вашего времени, мисс Харшбаджер. У меня больше нет вопросов. Может быть, вы хотите что-нибудь спросить, Уилсон? — спросил он, обращаясь к своему секретарю.

Уилсон раскрыл записную книжку в кожаном переплете.

— Мы еще не обсудили вопрос о рукоделии, — неуверенно сказал он. — Этому искусству должна научиться каждая юная леди, не так ли?

Эллиот мрачно поджал губы. Рукоделие? Черта с два! Мистер Стокли учит детей греческому языку, изучает с ними византийскую скульптуру, астрономию, а тут — рукоделие! Да в классной комнате в Чатем-Лодже не найдешь ни одной корзинки с иголками и нитками! А Зоя — умная девочка, она более чем способна изучать искусства и науки. Нe лучше ли дать юной леди возможность воспользоваться преимуществами широкого образования, как считает Эванджелина?

Мисс Харшбаджер еще выше подняла острый подбородок.

— Скажу без ложной скромности, милорд, что я квалифицированная рукодельница. И сумею обучить этому искусству свою подопечную, можете на меня положиться. — Зловещий тон, которым это было сказано, не оставлял сомнения в том, что она добьется своего любыми методами.

— Да-да, я уверен в этом, — пробормотал Уилсон. — А как насчет танцев?

— Танцев? — ощетинилась мисс Харшбаджер. — Вы действительно думаете, милорд, что это разумно, учитывая достойные сожаления обстоятельства?

— Какие именно достойные сожаления обстоятельства вы имеете в виду, мадам? — с убийственной вежливостью осведомился Эллиот, заметив, как вздрогнул при этом Уилсон.

— Разумеется, я имею в виду обстоятельства ее рождения, лорд Рэннок. Такие энергичные физические упражнения в сочетании с вероятной предрасположенностью к легкомыслию могут воспламенить желания, которые…

Эллиот сломал пополам перо, которое вертел в руках.

— Вон! — рявкнул он, вскакивая на ноги. — Вон из моего кабинета сию же минуту, мадам!

Выражение страха сменило высокомерие на физиономии претендентки на место гувернантки, моментально сообразившей, что встретила в лице маркиза достойного противника. Подобрав бомбазиновые юбки, женщина вскочила с кресла и стремглав выбежала из комнаты. За ней следовал по пятам Уилсон, словно пойнтер, поднявший на крыло перепелиный выводок.

Эллиот, подавив приступ гнева, снова шлепнулся в кресло, медленно приходя в себя. Какова мерзавка!

Каждая следующая претендентка была еще хуже, чем предыдущая. И таким людям он бездумно — а вернее, с полным безразличием доверял заботы о Зое! Нет, черт возьми, этого больше никогда не будет!

Несколько мгновений спустя он услышал, как с грохотом захлопнулась входная дверь. Вскоре в кабинет осторожно заглянул Уилсон. Эллиот, саркастически усмехнувшись, жестом пригласил его войти.

— Ну, есть на очереди еще какие-нибудь напыщенные старые вороны?

— Нет, милорд. Эта была последней. По крайней мере из старых ворон, — робко улыбнулся Уилсон.

Эллиот, стараясь приободрить его, улыбнулся уже чуть теплее.

— Вот и хорошо. И скатертью дорога им всем! Что-нибудь еще, Уилсон?

— Да, милорд Маклауд просил сообщить вам, что пришел виконт Линден. Маклауд просил его подождать вас в малой гостиной. — Докладывая, Уилсон продолжал стоять перед столом с записной книжкой в руке. — А что мне делать дальше? Как вы распорядитесь относительно гувернантки для мисс Армстронг?

— Пока ничего, Уилсон. Ни одна из сегодняшних претенденток не подошла, но твоей вины в этом нет. Возможно, мы придумаем что-нибудь другое.

Уилсон с облегчением вздохнул, но тут же его рыжие брови удивленно поползли вверх.

— Что-нибудь другое, милорд?

— Ничего, Уилсон. Моя дочь не пострадает из-за отсутствия гувернантки. Попроси миссис Вуди выделить горничную для Зои. Нечто вроде компаньонки. Может быть, Труди подойдет?

— Да, милорд. Труди подойдет, — кивнул Уилсон. На пороге кабинета кто-то тихо откашлялся.

— Какая прелестная пташка только что выпорхнула из твоей клетки, Рэннок! — услышали они насмешливый голос лорда Линдена, стоявшего в дверях кабинета.

—  — Входи, если пришел, Эйдан, — сухо произнес Эллиот. Уилсон торопливо вышел из комнаты, и элегантный франт шлепнулся в освободившееся кресло.

Просматриваешь кандидаток на место Антуанетты, старина? — поддразнил его Линден и, открыв украшенную драгоценными камнями крышку табакерки, положил щепотку табаку на тыльную сторону руки и вдохнул свое излюбленное зелье.

— Иди ты к черту, Линден. Неужели ты приехал в столь ранний для тебя час, только чтобы высказывать свои язвительные замечания? Я польщен.

— Ага, понимаю. Для тебя сейчас уже дело к вечеру. Ведь ты теперь рано ложишься спать, как в деревне…

— Линден! — сердито прикрикнул Эллиот.

— Ладно, — миролюбиво отозвался виконт. — Я приехал не для того, чтобы заводить тебя, а привез кое-какие новости. — Он замолчал и громко чихнул в платок.

— Господи, что случилось на этот раз? — вытаращил глаза Эллиот.

— Вчера кто-то чуть не убил Крэнема.

— Чуть не убили? Когда? — резко переспросил Эллиот. Линден прищурил глаза и улыбнулся:

— Я был уверен, что ты задашь этот вопрос. Говорят, это случилось, когда стемнело. Беднягу нашли на задворках какой-то пивной в Уайтчепеле со вспоротым животом. Жестокая расправа, не правда ли?

— Силы небесные! Крэнема прирезали в Ист-Энде? Что он там делал?

Линден пожал плечами.

— Этого никто, видимо, не знает, но прошел слух, что в кармане его плаща была найдена записка, она касается тебя, Рэннок.

— Меня? — растерялся Эллиот. У него перехватило дыхание. — Но я и понятия не имею… А что было в записке?

— Этого я не знаю, старина, — снова пожал плечами Линден. — Думаю, следовало бы порасспросить об этом твоего манерного камердинера. Наверняка этот хитрый пройдоха знает что-нибудь полезное.

Эллиот кивнул и дернул шнурок звонка. В дверях моментально появился Маклауд, который тут же отправился на поиски Кембла.

— Есть надежда, что он выживет? — спросил Эллиот. Налив себе виски, а гостю коньяку, он опустился на диван рядом с креслом Линдена.

— Это маловероятно. Уинтроп сказал, что его доконает лихорадка. Ему приходилось не раз наблюдать подобное на войне.

— Как по-твоему, что там произошло, Эйдан? — спросил Эллиот. — Может быть, какое-нибудь недоразумение с кредиторами?

Линден покачал головой.

— Крэнем, конечно, оказался на мели. Но не настолько, чтобы с ним так мерзко расправились, требуя выплаты долга до последнего пенни. Нет, Крэнем, кажется, считает, что это ты пытался разделаться с ним, Эллиот. Все, что он успел пробормотать, теряя сознание, — это твое имя и несколько весьма живописных ругательств.

Эллиот замер на месте.

— Я пытался с ним разделаться? Я? Черт возьми, да я сам отказался от возможности прикончить его! Я мог его пристрелить!

— Несмотря на свою любовь к скандальчикам, Рэннок, я склонен согласиться с тобой.

— Склонен? — возмутился Эллиот. — Как бы ты мог не согласиться со мной? Да если бы я хотел убить Крэнема, то он был бы мертв!

Линден изящно поднял руку, как бы предупреждая дальнейшие гневные высказывания Эллиота.

— Полно тебе, Эллиот. Оставь этот тон взбешенного шотландского горца. Он тебе не идет. Разумеется, я тебе верю, а Уилкинс и Карстерс подтвердят твое джентльменское поведение на дуэли. Но если вдруг умирающий Крэнем произнесет что-нибудь еще, кроме ругательств в твой адрес, то могут возникнуть вопросы. Где ты был вчера вечером, Эллиот?

Эллиот выругался и сердито прищурился на своего приятеля.

—  — Меня не было дома.

— А где ты был? — тихо спросил Линден.

— У меня были кое-какие дела неподалеку от Лондона, и я возвращался домой. Это мое дело, где я был! Но будь уверен, что я не останавливался по пути в Ист-Энде. — Эллиот со стуком поставил свой бокал на стол. — Черт возьми, Линден, поножовщину в темном переулке едва ли можно назвать моим стилем!

— Я это знаю, Эллиот. Каждый знает, что ты привык осуществлять свои акты возмездия средь бела дня, но не секрет также, что ты отсутствовал в течение трех дней. Скажи, ты ездил в карете Армстронгов со своим кучером?

— Я ездил верхом, — рявкнул Эллиот. Линден удивленно вскинул брови:

— Вот как? Значит, нет никаких свидетелей…

Их прервал резкий стук в дверь, и с позволения Эллиота в комнату вошел Кембл.

— Кембл, — обратился к нему Эллиот, — что ты знаешь о нападении на лорда Крэнема?

— Сначала знал очень мало, но полчаса назад мне стало известно гораздо больше, — ответил Кембл. Потом из его рта словно горох посыпались подробности: — Наша миссис Вуди и миссис Нетл, экономка лорда Уэнрайта, пользуются услугами одного и того же угольщика, который приходится братом мяснику с Арч-стрит, который встретил… Эллиот, не выдержав, махнул рукой:

— Остановись, Кембл! Я уверен, что ты предпочитаешь соблюдать конфиденциальность своих источников информации. Расскажи нам подробнее о записке, которую нашли в кармане барона.

— Да, нашли записку. Говорят, без подписи. Ее доставил Крэнему уличный мальчишка, которого попросил об этом какой-то прохожий. В записке барону предлагали встретиться на задворках одной пивной, чтобы передать ему за определенную сумму — двадцать фунтов — информацию, губительную для вас.

Линден откинулся на спинку кресла и расхохотался:

— Ну и ну, Рэннок! Тебя продают по дешевке! Даже Иисус совершил более выгодную сделку.

— Наверное, двадцать фунтов — это все, что было у бедолаги, — пробормотал Эллиот.

— Весьма проницательное замечание, милорд, — сказал Кембл, кивнув. — Это кое-что говорит нам об авторе записки, не так ли? Он хорошо знал, что у Крэнема ни гроша в кармане, и соответственно назначил низкую цену. Отсюда можно сделать вывод, что ему были нужны не деньги, а возможность заманить Крэнема в ловушку.

— А ведь ты прав, черт возьми, — сказал Линден, сведя на переносице светлые брови. — Кого ты подозреваешь, Кембл?

Слуга резко выдохнул и манерно вытаращил зеленые глаза.

— Я, конечно, не знаю точно, милорд, но догадываюсь, что напавший на него человек, извините, принадлежал к высшим слоям общества. Слуги, лавочники и им подобные обычно даже не подозревают, какие финансовые затруднения нередко испытывают аристократы. Тот, кому это неизвестно, запросил бы сотню фунтов!

— Значит, целью было убийство, не так ли? — задумчиво произнес Эллиот. — Кто-то просто хотел тихо и незаметно убрать этого мерзавца.

— Неудивительно, — пробормотал Линден. — Крэнем такой зануда.

— Вполне вероятно, — согласился с Эллиотом Кембл, игнорируя слова виконта, — Но возможно, кто-то захотел свалить вину на вас, милорд. Извините, конечно, но как случилось, что несколько дней назад ваш плащ и сорочка были разорваны и испачканы кровью?

— А я-то удивлялся, почему ты до сих пор не спросил меня об этом, — сухо заметил Эллиот.

— Дуэль, милорд?

— Да, с Крэнемом. — Эллиот презрительно фыркнул, потирая раненое плечо. — Я выстрелил в воздух, несмотря на то что он ранил меня. Это общеизвестно?

Эллиот вопросительно взглянул на Линдена.

— Не думаю, — ответил Линден. — Несколько человек были свидетелями ссоры, но они ушли до того, как Крэнем вызвал Эллиота на дуэль. Мы с Уинтропом об этом никому не рассказывали, потому что на дуэли теперь смотрят косо.

Эллиот кивнул.

— Можно с уверенностью сказать, что секунданты Крэнема тоже никому об этом не говорили. Их обоих унизило его неджентльменское поведение.

— Может ли быть, что напавший на Крэнема человек не знал о том, что вы уже выяснили отношения, и попытался представить дело так, будто вы заманили его в ловушку с целью убийства?

— Черт возьми, какая неприятная история! — воскликнул Эллиот, проводя руками по лицу.

Кембл, сложив корзиночкой пальцы, усердно их рассматривал.

— Ну, что еще? — спросил Эллиот, взглянув на него. Слуга поднял голову.

— Если уж вы спрашиваете, милорд, то есть еще кое-что. Ваша любовница вновь появилась в Лондоне и поселилась в роскошных апартаментах в районе Марилебон. По слухам, обзавелась дворецким и горничной.

Эллиот удивленно поднял брови:

— Вот как? Мне, по правде говоря, это безразлично.

— Я уверен, что это так, милорд, — сказал в ответ Кембл. — Но к сожалению, мисс Фонтэйн снова пропала. Дворецкий — он у нее приходящий — обнаружил ее комнаты в полном беспорядке, а сама она бесследно исчезла.

— Интересно, кто же ее так роскошно устроил? — спросил Линден, явно изумленный таким поворотом дел.

— В этом-то все и дело, милорд, — ответил слуга. — Судя по всему, никто. Мисс Фонтэйн каким-то образом раздобыла деньги, чтобы содержать себя.

— Причем на широкую ногу, — пробормотал Линден. — Знаешь что, Кембл, держи ушки на макушке. И не забывай сообщать нам, какие ходят слухи, о чем болтают злые языки.

— Понял, милорд.

— А тебе, Рэннок, излишне напоминать, что затевается что-то скверное. Не мог бы ты некоторое время не покидать Лондон?

Эллиот стиснул заложенные за спину руки.

— Нет, Линден, не могу. Я должен уехать.

— Очень жаль, — пробормотал Линден, помрачнев. — Мне кажется, тебе не следовало бы это делать. Я беспокоюсь.

— О том, чтобы я остался здесь, не может быть и речи, — решительно заявил Эллиот.


Эванджелина сидела в освещенном солнцем цветнике за домом, прилежно рисуя букет полевых цветов. Тяжело вздохнув, она положила карандаш. Кого она пытается обмануть? Все в доме знают, что она с утра ждет Эллиота, хотя он должен приехать только к вечеру. Никто, кроме нее самой, уже не пытался делать вид, что он приезжает исключительно для того, чтобы позировать. Конечно, Эванджелина работала над портретом, однако большую часть времени в Чатем-Лодже он проводил не сидя перед мольбертом, а гуляя с ней, читая или просто смеясь, радуясь чему-нибудь вместе с ней. Более того, когда Эванджелина была занята другими делами, Эллиот с удовольствием непринужденно болтал с Уинни, перевертывал страницы нот, когда Фредерика играла на фортепьяно, шепотом советуя ей что-то или нахваливая ее игру. Эванджелина с благодарностью отмечала, что Фредерика в присутствии Эллиота становится более уверенной в себе и не такой робкой. Их спокойная дружба очень радовала Эванджелину.

Однако отношения Эллиота с Гасом, Тео и Майклом назвать спокойной дружбой было бы трудно. На одиннадцатилетнего Майкла, например, присутствие Эллиота оказывало какое-то возбуждающее воздействие, потому что ее брат настаивал на том, чтобы его считали одним из членов мужской компании. Какие бы озорные затеи ни приходили в голову мальчишкам — охота, стрельба или гонки сломя голову по пересеченной местности, — Эллиот с наслаждением выделывал курбеты, не отставая от детей, а Майкл невероятно важничал, стараясь казаться мужчиной. Надо отдать должное Эллиоту, он не позволял старшим мальчикам исключать Майкла из всех этих рискованных занятий. Защита со стороны такого человека имела совершенно предсказуемый результат: Эллиот стал для него кумиром, завоевав прочное место в юном сердце Майкла.

Николетта обожала Эллиота издали и при каждом удобном случае безжалостно поддразнивала сестру. «В апреле — дожди, в мае — цветы», — напевала она, когда Эванджелина, вняв наконец уговорам Уинни, побывала у портнихи, чтобы заказать новые наряды. Тем не менее Николетта тоже надевала самое лучшее платье к ужину, когда присутствовал Эллиот. Короче говоря, в присутствии мистера Робертса в Чатем-Лодже острее ощущалась каждая радость жизни, хотя там и раньше весьма неплохо жилось всем обитателям.

Эванджелина слегка поерзала на садовой скамейке. Что-то ее беспокоило, что-то было не совсем так с Эллиотом Робертсом. Она не могла бы сказать ничего конкретного, просто чувствовала это. Несмотря на то что они о многом откровенно поговорили друг с другом, между ними оставалось что-то недосказанное. Даже не столько между ними. Ведь они не давали друг другу никаких обещаний, да, наверное, и не дадут.

С того волшебного дня у реки Ли, когда Эллиот поцеловал ее в зарослях боярышника, он не допускал никаких внешних проявлений страсти. Правда, они обменялись поцелуями в спальне, но эти поцелуи символизировали не страсть, а обещание. Правда, он часто держал, а иногда и нежно целовал ее руку в тех редких случаях, когда они оставались одни. Эванджелина не имела опыта в искусстве ухаживания, но она могла распознать страсть чутьем художника и, когда Эллиот смотрел на нее голодным взглядом, понимала, что это означает.

Хотя Эллиот не говорил ей об этом, она понимала, что он желает ее. Однако другие его эмоции было не так просто разгадать. В отношении собственных чувств Эванджелина пребывала в смятении, что было для нее необычно. Из целого клубка самых разнообразных эмоций отчетливо выделялась одна: когда он к ней прикасался, она загоралась. Эванджелине никогда не был свойствен глупый самообман, и она признавала, что хочет его, а также понимала, что он это знает. А теперь ей надо было посмотреть, что Эллиот предпримет в этом отношении, если вообще что-нибудь предпримет.

— Мисс Стоун? — послышался голос экономки. — Извините, но только что принесли письмо. Болтон положил eгo вместе с сегодняшней почтой на ваш стол в студии.

Эванджелина насторожилась:

— Письмо? Из Лондона?

Добродушная экономка слегка наклонилась к ней, позвякивая связкой ключей:

— Да, мисс. И на нем печать мистера Уэйдена.


Через два дня после визита виконта Линдена Эллиот приказал запрячь лучших вороных в парный двухколесный экипаж. Пора, решил он, воспользоваться для поездки в Роутем-на-Ли более элегантным средством передвижения. События последней недели давали богатую пищу для размышлений.

Крэнем лежал при смерти в своей лондонской квартире, и, как предсказывал Уинтроп, у барона началась лихорадка. Ожидали, что он не проживет до утра. Однако несмотря на опасения виконта, Эллиота никто не допрашивал oтносительно этого происшествия и едва ли кто-нибудь будет допрашивать. Маловероятно, чтобы власти в отсутствие прямых улик рискнули обвинить в этом аристократа, пусть даже он пользуется скверной репутацией. Но ведь достаточно бросить на человека тень подозрения, чтобы разбить его мечты, а также подмочить его репутацию, если она еще существует.

Десять лет назад Эллиот убедил себя, что общественное мнение ничего не значит. В течение мучительного периода, последовавшего за его помолвкой с Сесили Форсайт, он всем своим поведением демонстрировал презрение к общественному мнению. Он перестал обращать внимание на то, что скажут окружающие, он был переполнен болью и страдал от унижения. Только теперь он понял, что, даже при отсутствии прямых улик, высказываемые на ушко подозрения делают свое разрушительное дело. Иногда Эллиоту казалось, что лучше получить судебный приговор и быть повешенным за якобы совершенное преступление, чем испытывать продолжительную агонию от ядовитых намеков и грязных инсинуаций.

Скорее всего общество со временем забыло бы эпизод с Сесили, потому что, как он понял теперь и не понимал десять лет назад, Сесили в свете не пользовалась ни любовью, ни уважением. Однако общество не могло простить того, что Эллиот в юношеском негодовании и презрении ко всеобщему мнению превратился в распутника и негодяя, который доводит до банкротства пэров, а потом затаскивает в постель их жен; в совратителя, пьяницу и игрока, который, если очень повезет, получал иногда от своих «подвигов» удовлетворение. Со времен его терзания лишь приумножились, а негодование превратилось в надменность, и в свете он заслуженно приобрел славу богатого, элегантного парии.

Теперь ситуация в корне изменилась и то, что десять лет назад ничего не значило, приобрело вдруг большое значение. Как отреагирует Эванджелина, когда он скажет ей правду? А он ей скажет. Скоро. До сих пор неторопливый подход его не подводил. Мало-помалу он раскрывал себя перед ней. Но что будет, если она узнает всю правду не от него? Случайно? Эванджелина жила в почти полной изоляции, но ведь рядом с ней — Уинни Уэйден, которая была явно светской женщиной и имела свои связи с обществом. Она могла без труда разоблачить его. Глупо надеяться, что этого не произойдет.

Но его жизнь была такой, какой он сам ее сделал, и этого уже не изменишь. Нельзя повернуть вспять время и вернуть утраченную невинность.

Долгие годы Эллиоту часто снился сон, в котором он переносился в родную Шотландию и видел Сесили, темные шелковые юбки которой шуршат по каменному полу коридоров замка Кикерран, а следом за ней бегут полдюжины хохочущих детишек.

Привычный сон теперь несколько изменился. К знакомым запахам теперь примешивался аромат свежесрезанных цветов. На старинных коврах забавляются толстенькие черные щенки. Движения его возлюбленной стали грациозными и плавными, а смех — грудным и нежным. Луч неяркого шотландского солнца, упав сквозь высокое узкое окно, освещает не черные косы, а мягкую волну белокурых волос. А когда это прекрасное видение оборачивается, то дарит ему не насмешливую, а нежную улыбку. Во сне он видит спокойное прекрасное лицо Эви.

Неужели когда-то ему снилось не ее лицо? Быть того не может!

Он надеялся, что Эванджелина не раскроет правду о нем слишком быстро и он успеет убедить ее. Убедить, но в чем? И каким образом? Боже милосердный, ведь он едва не соблазнил ее у реки в Чатеме, и ему потребовалось собрать в кулак всю свою волю, чтобы держаться от нее на расстоянии до отъезда. Теперь он возвращался в еще большем смятении.

Объясняя причину своего отъезда, Эллиот использовал в качестве предлога неотложную необходимость нанять гувернантку для Зои, что в общем-то соответствовало действительности. Однако на самом деле его срочный отъезд был связан не только с этим неотложным делом, но и с его боязнью окончательно потерять контроль над собой. Каким-то непостижимым образом он убедил себя, что сможет рассказать ей правду постепенно, после чего Эванджелина упадет в его объятия и простит обман. Теперь, когда он все больше и больше нуждался в ней, в той же пропорции рос и его страх, и Эллиот чувствовал, что попался в собственный капкан.

Мысли о Зое тоже не давали ему покоя. Сегодня, например, ему очень не хотелось уезжать от нее. Компании слуг, даже самых преданных, ей едва ли достаточно. Девочке нужно большее. Возможно, и отец тоже нужен. Ему вспоминалась Фредерика, и он подумал, что у нее и у Зои весьма сходные и характеры, и обстоятельства рождения. Он вспомнил также об инциденте со служанкой, которая назвала девочку ублюдком, что привело его в бешенство.

Он въехал на территорию Эссекса и вскоре добрался до роутемского перекрестка, отметив, что дорожный указатель починили и водворили на место. Не прошло и часа, как двухколесныи экипаж Эллиота весело прогрохотал через небольшую деревушку Роутем-на-Ли и свернул на дорожку к Чатем-Лоджу. У Эллиота вдруг возникло такое чувство, словно он возвращается домой.


Антуанетта Фонтэйн энергично спрыгнула с подножки наемного экипажа, нетерпеливо окинула взглядом улицу и, бросив вознице пару монет, коротко приказала ему ждать, пообещав вернуться примерно через четверть часа.

Аккуратно спрятав монеты в карман засаленного кожаного жилета, старик окинул ее плотоядным взглядом и принялся развлекаться, поплевывая на узкую булыжную мостовую. Подавив отвращение, Антуанетта подобрала юбки и продолжила путь пешком по дорожке, ведущей к Темзе. Спустившись к реке, она порадовалась тому, что сегодня воскресенье и вокруг немноголюдно. Только занятые своим делом докеры и портовые грузчики с вожделением поглядывали на нее, когда она проходила мимо.

Игнорируя долетавшие до ее слуха вульгарные замечания, Антуанетта, придав лицу каменное выражение, плотнее завернулась в шерстяной плащ, полностью скрывавший надетые на ней драгоценности и одежду. Она была не из тех, кого легко запугать. Даже самая отчаянная проститутка не рискнула бы появиться в ночное время вблизи верфей. Но Антуанетта значительно больше этой прогулки боялась ослушаться приказания Рэннока.

Тем не менее ее бесило, что Эллиот заставил ее ехать в такое место. Почему именно сюда? До нее доходили слухи о том, что он ухаживает за кем-то с серьезными намерениями. Смешно, но, возможно, это все-таки правда, и поэтому он не хочет встречаться со своей любовницей на глазах у всех. Но почему он позвал ее сюда, в это Богом забытое место? Очевидно, этот надменный сукин сын даже не подумал о ее безопасности.

Но делать нечего. Она боялась вывести из себя Рэннока, боялась его мести, его приятелей и особенно его хитрого, вездесущего слугу. Правда, у нее были припрятаны кое-какие козыри, которые позволят ей навсегда освободиться от власти проклятого маркиза и ему подобных. Но время раскрывать эти карты пока не пришло, Гораздо разумнее попытаться сейчас добиться хотя бы видимости мира с Рэнноком и, не вступая в споры, сделать все так, как он пожелает. Каким-то образом он узнал, где она обитает, и потребовал, чтобы она явилась сюда. Лучше не злить его, потому что стать его врагом она не хотела ни при каких обстоятельствах.

А что, если Эллиот теперь сожалеет о том, что бросил ее? Может быть, он позвал ее, чтобы сказать об этом? При этой мысли Антуанетта чуть не захихикала от удовольствия, но тут же остановила себя.

Нет, Рэннок не хочет ее возвращения. Она окончательно сожгла мосты, и он не стал бы вызывать ее сюда ради такой малозначащей для него вещи. Маркиз выбирал женщин так, как большинство мужчин выбирают лошадей. Он послал бы свою ищейку Кембла по ее следу, потом приказал бы своему секретарю нанести ей визит и договориться об условиях сделки. Антуанетту бросило в дрожь. Она, осторожно ступая по дорожке, обходя разбитые бутылки и грязные тряпки, подошла к самой кромке воды. Без труда найдя полуразвалившуюся лачугу, о которой говорилось в записке, она еще раз удивилась тому, что Рэннок выбрал подобное место. Поднявшийся ветерок доносил мерзкий запах гниющих рыбьих потрохов. С криками поднялись в воздух потревоженные вторжением чайки. Антуанетта открыла самодельную дверь лачуги. Внутри так отвратительно пахло, что ее чуть не стошнило. Оставив дверь приоткрытой, чтобы было немного светлее, она взглянула на Темзу, по которой в этот момент шла баржа. Ей вдруг отчаянно захотелось оказаться на этой барже, чтобы уплыть куда-нибудь подальше от Лондона и от своей жизни. Антуанетта глубоко втянула воздух.

Это был последний вздох в ее жизни. Холодная рука безжалостно схватила ее за горло. Сильные пальцы ухватились за рубиновое колье и натянули его. Душераздирающий крик перешел в хриплый кашель. Она попробовала достать прихваченный с собой нож.

Бесполезно. Она брыкалась изо всех сил, ей даже почти удалось ударить нападавшего коленом между ног, но он обхватил ее за талию и приподнял над полом.

Колье все глубже впивалось в мягкую нежную шею. Слабея, она хотела ударить его коленом еще раз, но не смогла. Ее безжизненное тело обмякло, и темная бездна навсегда сомкнулась над Антуанеттой Фонтэйн.

Глава 9

Эллиот, повернув своих холеных вороных на дорожку, ведущую к Чатем-Лоджу, сразу же увидел милую сердцу, немного смешную картину. Майкл и Тео с лопатами в руках стояли по щиколотку в земле на свежевскопанной клумбе. Сброшенные носки и ботинки валялись рядом, одежда испачкана грязью. Тут же стояло помятое жестяное ведерко с землей, в которой копошились жирные черви.

Остановившийся, чтобы поздороваться, Эллиот был немедленно засыпан просьбами прокатиться на его классной двуколке, пойти с ними завтра на рыбалку и сопровождать их на нелегальный боксерский матч, который состоится в субботу в Тоттнеме. Настроение у Эллиота к тому времени уже исправилось, и он с готовностью согласился удовлетворить первую просьбу, обещал подумать относительно второй и категорически отказался выполнить третью. Потом, помахав рукой, поехал дальше.

Мрачноватый сутулый дворецкий Эванджелины приветствовал гостя у парадного входа и сообщил, что молодая хозяйка находится в студии. Обменявшись с ним банальными замечаниями о погоде и поставив свою сумку у его ног, Эллиот убедил преданного слугу не докладывать о своем прибытии и устремился в студию. Испытывая необъяснимую радость от возвращения в Чатем-Лодж, Эллиот быстро шагал по коридору, надеясь удивить Эванджелину своим ранним прибытием. Однако удивиться пришлось ему.


Эванджелина не обратила внимания на его стук в дверь. Только когда дверь скрипнула, она обернулась и увидела Эллиота. Она была настолько глубоко погружена в свои мысли, что некоторое время лишь тупо смотрела на него, с трудом возвращаясь к реальности.

— Эванджелина? — тихо окликнул он. — Извините за вторжение, я стучал… но вы, видимо, не услышали.

Эванджелина незаметно вытерла следы слез и сложила послание Питера Уэйдена.

— Ах, Эллиот, я действительно не слышала стука. Как я рада, что вы приехали пораньше!

— Вы получили плохие вести? — тихо спросил он, быстро подходя к ней. — Я вижу это по вашим глазам.

— Да, новости не самые лучшие, но со мной все в порядке. По крайней мере скоро будет все в порядке. — Эванджелина заставила себя бодро улыбнуться и поднялась с кресла. — Вы только что приехали? Признаюсь, я чрезвычайно рада вас видеть.

— Вы выглядите не очень-то счастливой, Эви. — Эллиот неуверенно улыбнулся. — Я только что приехал и должен сказать, что Майкл и Тео предлагает нам всем отправиться сегодня вечером на рыбалку. Они сейчас копают червей на клумбе.

— Вы обязательно должны пойти с ними, — сказала она.

— Мы оба с вами знаем, что я приехал, чтобы увидеть вас, Эви, — спокойно сказал он. — Почему бы вам не присоединиться к нам? Возможно, это сейчас то, что надо. — Он приглашающим жестом протянул к ней свою крупную руку с ухоженными ногтями.

Эванджелина попыталась улыбнуться.

— Спасибо, Эллиот, но я не могу. У меня есть кое-какие дела. К тому же я сейчас едва ли смогу украсить компанию своим присутствием.

Он, кивнув, тихо выскользнул из комнаты. А Эванджелина снова вернулась к письму Питера, почувствовав себя очень одинокой после ухода человека, которого она так ждала.

Она в третий раз перечитывала письмо Питера, когда Эллиот вернулся. Не дожидаясь приглашения, он уселся в кресло напротив нее.

— Я отправил всех с Гасом, — тихо сказал он. — А теперь, Эванджелина, скажите мне, что случилось. Что расстроило вас настолько сильно, что вы отказываетесь рассказать об этом… даже мне?

Эванджелина приоткрыла ящик стола и бросила туда письмо Питера.

— Пустяки, — ответила она и оперлась о стол, как будто хотела подняться на ноги. Эллиот быстро протянул руку и остановил ее.

— Эви, не обманывайте меня. Пора нам быть откровенными друг с другом.

Эванджелине вдруг очень захотелось обо всем рассказать ему. Мало того, ей захотелось, чтобы он ее успокоил. Угроза со стороны отцовского семейства нависла над ней подобно зловещей грозовой туче, и Эванджелине хотелось укрыться от нее в объятиях Эллиота. Но она ограничилась полуправдой.

— Прошлой ночью умер мой дед, — тихо сказала она.

— Сожалею, Эви. Я думал, что у вас и ваших подопечных никого не осталось, кроме Питера Уэйдена, — в некотором замешательстве сказал он.

— Так оно и есть. Вы уже знаете, что папа не имел ничего общего со своей семьей. Однако становится грустно, когда подумаешь, как все могло бы быть, но никогда не будет.

Эллиот встал и, не выпуская руки, поднял ее на ноги.

— Пойдемте со мной в сад. Там нам никто не помешает. Эванджелина кивнула, с благодарностью взглянув на него.

Неожиданно он притянул ее к себе и поцеловал в лоб, почти сразу же отпустив. Потом он взял ее за руку и вывел сквозь стеклянную дверь в залитый солнцем сад. Рука об руку они молча шли по дорожке, окаймленной кустарником, пока Эллиот, заприметив укрытую от глаз зеленью садовую скамейку, не заставил девушку сесть, а затем привлек ее к себе и погрузил лицо в ее волосы.

— Ах, Эви, я не могу удержаться. Мне так вас не хватало! Я считал минуты до возвращения сюда. А теперь я вижу вас со слезами на глазах и ничем не могу помочь…

Она ничего не сказала, лишь уютно устроилась на сгибе его руки и почувствовала, как теплые губы прикоснулись к виску, С ним было так хорошо, надежно, спокойно, как ни с кем другим. Слишком долго она боролась с невзгодами одна, получая поддержку только от Уинни и Питера.

— Мне невыносимо видеть вас несчастной, — продолжал Эллиот.

— Нельзя сказать, что я чувствую себя несчастной.

— Но вы расстроены, — нежно произнес он, круговыми движениями поглаживая ее плечо. — Вы очень опечалены смертью дедушки?

— Нет, я бы так не сказала, — призналась она. — Я его не знала.

— Но вы его оплакиваете? — ничуть не осуждая, спросил Эллиот.

— Да, — неуверенно ответила она, заглянув в его серебристые глаза. — Это трудно объяснить… мне кажется, он был слабохарактерным. Он позволил своей второй жене заставить своих детей сделать выбор между долгом и мечтой, а сам занял позицию стороннего наблюдателя.

— И вашему отцу пришлось делать выбор между долгом перед семьей и любовью к вашей матери?

— И не только это. Но давайте поговорим о чем-нибудь другом.

На лице Эллиота промелькнуло виноватое выражение.

— Хорошо, Эви, не будем больше говорить об этом, — сказал он и провел большим пальцем по ее полной нижней губке. Потом наклонил голову и прикоснулся губами к ее губам. Он хотел успокоить ее этим поцелуем, но, как только дыхание Эллиота коснулось ее щеки, по телу Эванджелины вновь прокатилась горячая волна желания, и ей захотелось, чтобы поцелуй был не таким невинным. Она мечтала снова ощутить его вкус. И когда он чуть отодвинул голову, Эванджелина, издав протестующий стон, обвила рукой его шею и притянула к себе.

Эллиот в ответ снова поцеловал ее, на сей раз умело раскрыв ее губы. Его язык по-хозяйски проник в рот, как на завоеванную территорию. Рука Эванджелины скользнула по широкому плечу, и ее пальцы принялись ласкать его шелковистые волосы на затылке. Эллиот издал глухой стон, а его рука медленно сползла по ее плечу вниз, и он обхватил ладонью грудь.

Почувствовав, как под его рукой затвердели соски, Эванджелина не испытала стыда, почувствовав лишь страстное желание. Она поняла, что хочет этого мужчину так, как может хотеть женщина, и когда он наконец оторвался от ее губ, все еще держа ладонь на набухшей груди, она чуть не вскрикнула, не желая отпускать его.

— Эви, — сказал он, прерывисто дыша, — нам нужно поговорить, дорогая.

— Поговорить? О чем? — испуганно просила она. Эллиот смущенно взъерошил пальцами шевелюру.

— Я не уверен, — промямлил он, — нам… мы… черт возьми, я просто не знаю.

Сзади, перелетая с цветка на цветок, жужжала пчела. Яркие солнечные лучи освещали дорожку возле скамьи. Эванджелина, глубоко вдохнув знакомый густой запах влажной земли и приближающегося дождя, постепенно овладела собой. Она медленно оторвалась от него, пробормотала что-то невнятное относительно неотложных дел дома и, поднявшись со скамьи, направилась к черному ходу, чувствуя на себе горячий взгляд Эллиота, пока не скрылась за дверью.


Это была нелегкая работа, но ее нужно было сделать. Поэтому, как обычно, она выпала на его долю, подумал старый Маклауд, покорно пожав плечами. По крайней мере так он думал на прошлой неделе. И вот теперь его хозяйка с непринужденной грацией разливала чай, половина которого проливалась на блюдце, а также на его брюки. Терпеливо вздохнув, старик вытащил из кармана льняной носовой платок. К счастью для Маклауда, чай давно остыл.

— Очень, очень хорошо, мисс Зоя, — подбадривал ее дворецкий. — Однако когда гость попросит у вас еще чаю, вы должны взять у него чашку. Это удобнее, чем протягивать чайник через весь стол и попадать струей в движущуюся цель.

Зоя, сидевшая напротив, хихикнула и поставила на стол маленький фарфоровый чайник с неожиданно громким стуком.

— Извини, Маклауд, — сказала она, раскачиваясь на маленьком стуле, который стоял у него в гостиной специально на случай частых посещений Зои. Она одарила его милой улыбкой из-под копны кудряшек и вздохнула: — Ты думаешь, папа когда-нибудь позволит мне налить ему чаю?

Маклауд кивнул с самым серьезным видом:

— Конечно, мисс, я в этом уверен. Вам только нужно немного попрактиковаться.

«Вполне возможно, что так оно и будет», — подумал старик, делая крошечный глоток из чашки, которая была не больше подушечки его большого пальца. Втайне дворецкий был очень доволен тем, что отношение его светлости к дочери заметно переменилось за последнее время. У девочки появилась уверенность в себе, и это было хорошо.

Зоя улыбнулась и, наклонившись, осторожно подняла со стола блюдо.

— А теперь, Маклауд, я должна угостить тебя печеньем, но бери только одно или два, — поучала она, — брать больше двух — дурной тон. — Она снова хихикнула и, взяв три печенья, передала ему блюдо.

— Ах, мисс Зоя! Сначала пусть возьмут гости. — Стараясь строго нахмурить брови, он взял печенье и надкусил. — М-м-м… что за вкусное печенье, мэм! Попросите вашего повара дать мне рецепт.

— Непременно, мистер Маклауд, — ответила она, тряхнув густыми локонами. — Почту за честь.

Не успел Маклауд ответить, как послышалось осторожное покашливание. В дверях стоял ливрейный лакей с серебряным подносом, на котором лежала визитная карточка.

— Прошу прощения, сэр. Спрашивают его светлость.

— Почему ты не сказал ему, что лорда Рэннока нет дома и не будет в ближайшее время?

— Я сказал. Но он захотел видеть кого-нибудь, кроме меня. Секретаря, например. Я пригласил его подождать в желтой гостиной.

Маклауд вздохнул и поманил слугу пальцем. Выбор желтой гостиной говорил о том, что посетитель был по положению ниже человека из общества, но выше слуги. Он взял карточку, искоса взглянув на Зою.

— Он не сказал, по какому делу пришел? — спросил Маклауд — Нет, сэр, — покачал головой слуга. — Но утром до нас дошли ужасные слухи. Может быть, это связано с ними, — высказал предположение слуга.

— Возможно, — согласился Маклауд, — но я думаю, что все это пустая болтовня. Проводи юную мисс к Труди и немедленно пришли ко мне Джералда Уилсона.

Зоя было закапризничала, но, увидев помрачневшее лицо Маклауда, сразу же замолчала.

— Пора, малышка, — с нежностью произнес он, помогая ей встать со стула. — Время чая уже прошло.

Джералд Уилсон, получив от Маклауда необычное приказание, в мгновение ока поднялся вверх по лестнице. Учитывая особое положение старого дворецкого в доме Армстронга, Уилсон и не подумал возражать.

— Сыщик из полицейского суда с Бау-стрит? — запыхавшись, переспросил он. — Послушайте, Маклауд! Не думаю, что мы должны… я хочу сказать, что его светлость, возможно, не одобрит наше вмешательство…

— Черт возьми, приятель, — сказал старый дворецкий личному секретарю Рэннока, — возьмите себя в руки и узнайте, что ему известно, а сами не говорите ничего! Сюда не часто приходят сыщики, и он, будьте уверены, не уйдет, пока с кем-нибудь не поговорит!

Уилсон внимательно исследовал визитную карточку. Джонс… За последнее время его обязанности на службе у маркиза Рэннока нельзя было назвать омерзительными, но убийство! У Уилсона взмокли ладони. Уже несколько дней слуги в Страт-Хаусе шептались о смерти лорда Крэнема, хотя этот живучий мерзавец все еще цеплялся за жизнь. Потом распространился слух еще об одной смерти.

— Вы уверены, что мисс Фонтэйн умерла? — спросил Уилсон, возвращая на поднос визитную карточку.

— Уверен, — мрачно подтвердил дворецкий. Бедную девчонку удавили где-то в районе верфей. Кембл ушел, чтобы узнать подробности. А сыщик уже здесь. Они на Бау-стрит времени не теряют… — Маклауд устало покачал головой. — Я не знаю, что делать.

— Я от него отделаюсь, — заявил Уилсон с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал.

Выйдя от дворецкого, он быстро спустился в желтую гостиную, которая в Страт-Хаусе служила официальной приемной. У окна, выходящего в сад позади дома, стоял светловолосый мужчина — коренастый, широкоплечий. Его лицо можно было бы назвать приятным, если бы не сплющенный от удара нос, что, несомненно, было свидетельством какого-нибудь тяжелого эпизода в его биографии. Когда они представились друг другу, Уилсон предложил посетителю сесть, сказав, что его хозяина нет в Лондоне и когда он вернется, неизвестно. Сыщик, в свою очередь, объяснил, что проводит предварительный опрос в связи с расследованием обстоятельств смерти актрисы Антуанетты Фонтэйн — или мисс Таннер по паспорту, — тело которой четыре дня назад было обнаружено в заброшенной лачуге возле верфей.

Выслушав подробности, Уилсон сделал глубокий вдох и поправил на носу пенсне.

— Поверьте, мы все возмущены жестоким убийством, — сказал он сыщику, — однако не понимаю, чем могу вам помочь.

— Мистер Уилсон, нам известно, что ваш хозяин был в близких отношениях с мисс Фонтэйн. Не скажете ли, они в последнее время по-прежнему ладили?

Уилсон игриво взглянул на него.

— Да, насколько мне известно, они были в хороших отношениях. Почему бы нет? Но об этом лучше спросить у моего хозяина.

Губы мистера Джонса тронула улыбка, но взгляд остался непроницаемым.

— Именно это я и собирался сделать, но ваш хозяин в последнее время, кажется, часто уезжает из Лондона. — Не дождавшись от Уилсона ответа, он спросил: — Мисс Фонтэйн больше не была его содержанкой?

Уилсон задумчиво приподнял бровь.

— Не могу вам сказать, сэр. — Джонс вздохнул.

— Понимаю. Хотя подозреваю, что именно вы занимаетесь его финансовыми делами и отлично знаете, что он некоторое время назад перестал выплачивать ей содержание. — Поскольку Уилсон снова промолчал, Джонс был вынужден продолжить: — Однако мисс Фонтэйн все же имела возможность жить на широкую ногу. Казалось, ее финансовое положение даже улучшилось.

— Я этого не знал, сэр. Но уверяю вас, мы все искренне сожалеем, что она умерла.

Джонс достал из кармана что-то завернутое в черный бархат и осторожно развернул ткань. Уилсон увидел золотое колье, украшенное рубинами. Побледнев, он судорожно глотнул воздух.

— Вам приходилось видеть эту вещицу раньше, сэр? — спросил сыщик.

Уилсон хотел было солгать, но это ювелирное украшение можно было без труда опознать. И тут было не до шуток — расследовалось убийство! Лгать нельзя даже ради Рэннока, хотя этот человек за последнее время становился ему все более и более симпатичен. Он снова глубоко вздохнул.

— Да. Кажется, колье принадлежало мисс Фонтэйн. Сыщик взглянул на него с вежливым любопытством.

— Насколько я понимаю, вы ее хорошо знали? Уилсон облизнул пересохшие губы.

— Нет, что вы, я не имел этого удовольствия.

— Однако вы узнали ее ювелирное украшение? Уилсон кивнул:

— Это колье было рождественским подарком от его светлости. Я сам выбирал его в ювелирной лавке. Колье было частью комплекта. Там должен бы быть еще… вы не нашли такой же рубиновый браслет?

— Нет, — покачал головой сыщик, — браслета там не было.

— Возможно, его украли? — с надеждой в голосе предположил Уилсон. — Должно быть, его забрал убийца?

— Не думаю, мистер Уилсон. Мотивом было не ограбление. К тому же убийца не взял колье.

Надежда Уилсона на простое объяснение не оправдалась, но он хватался за соломинку.

— Может быть, он не заметил колье в темноте? А возможно, его кто-нибудь вспугнул и он вынужден был убежать…

Джонс покачал головой, не дав возможности ему договорить:

— Нет, мистер Уилсон. Убийца видел колье, он умышленно обмотал его вокруг горла и с его помощью расправился с мисс Фонтэйн.

Комната поплыла перед глазами Уилсона. Ему не хватало воздуха. Задушена. С помощью того самого колье, которое он купил, а маркиз подарил ей. Ужасно! А еще хуже то, что он, Джералд Уилсон, помогал обвинить в убийстве своего хозяина, могущественного и ничего не прощающего лорда Рэннока.

— Извините, — неуверенно произнес он, — но вы делаете ошибочный вывод, мистер Джонс. Маркиз Рэннок никому не причинил бы зла.

Сыщик удивленно взглянул на него.

— Извините, но это вы делаете вывод, которого не делал я, мистер Уилсон. Впрочем, репутация вашего хозяина говорит не в его пользу. — Подняв ладони, он остановил отчаянно запротестовавшего Уилсона. — Довольно, сэр, люди на Бау-стрит не так глупы, чтобы предъявить обвинение в убийстве пэру Англии без неопровержимых доказательств. Однако у eго светлости слава человека мстительного.

Уилсон решительно покачал головой:

— Позвольте не согласиться с этим. Он не такой. По крайней мере теперь. Не знаю, каким он был в юности. Но сейчас он хороший хозяин, щедрый и справедливый.

«И это сущая правда, — подумал Уилсон. — Хозяин стал именно таким в последнее время».

Джонс покопался в кармане и извлек сложенный листочек веленевой бумаги, запечатанный черным воском.

— Вы узнаете эту печать или бумагу, мистер Уилсон?

— Это печать его светлости. Относительно бумаги я не уверен.

Джонс развернул сложенный листок.

— Скажите, мистер Уилсон, это почерк вашего хозяина? Уилсон внимательно рассмотрел листок, и в глазах у него потемнело. Четкий, уверенный почерк был уникален, особенно когда хозяин был в ярости. А он был, несомненно, разгневан, когда писал эти несколько слов, которые сейчас читал Уилсон.

«Не обольщайся, Антуанетта. Это конец».

Уилсон, прочитав записку, опустил голову, пытаясь придумать что-нибудь такое, что позволило бы несколько ослабить отрицательные последствия.

— Ну?

— По-видимому, это его почерк.

— Спасибо, мистер Уилсон. — Сыщик поднялся. Встревоженный Уилсон отправился проводить его.

— Передайте его светлости, что я хотел бы поговорить с ним лично, — сказал Джонс, когда они спускались по лестнице. — И скажите ему еще, что его друг лорд Крэнем каким-то чудом выжил, поистине дьявол своих оберегает.

Они подошли к входной двери, и Уилсон открыл ее.

— Непременно передам, мистер Джонс, — сказал он, в какой-то мере успев восстановить свой апломб. — Однако позвольте дать вам один совет.

— С удовольствием выслушаю его, — заинтересовавшись, сказал сыщик. — На Бау-стрит приветствуют любую помощь.

— Попробуйте порасспросить лорда Крэнема. Думаю, что сможете обнаружить немало интересного. Вы поймете, что и у некоторых других людей был мотив для убийства. За последнее время он и мисс Фонтэйн были в близких отношениях.

Джонс кивнул, плотно надвинул шляпу на голову и вышел за порог, на прощание еще раз обернувшись к Уилсону.

— Уверяю вас, сэр, этот факт не прошел мимо моего внимания. Только время не совпадает. Лорд Крэнем какое-то время находился между жизнью и смертью. К моему сожалению, точное время убийства установить не удалось, так что подозревать можно почти каждого.

— Спасибо вам за то, что стараетесь избегать предубеждения.

— Не стоит благодарности, — сказал сыщик и быстро спустился по пологим мраморным ступеням.


Эллиот спешил, готовясь к ужину. Он горел желанием снова поговорить с Эванджелиной, убедиться, что с ней все в порядке, хотя они расстались всего два часа назад. Ее поцелуй все еще горел на его губах. «Что-то надо решать, — думал он, — иначе можно сойти с ума от страха. Или от тревоги. Или от неудовлетворенной похоти». Сейчас он даже не был уверен, какая из этих эмоций будет в первую очередь причиной потери разума. Возможно, пока ему будет достаточно просто видеть Эви. Он надел один из простых добротных костюмов, которые с такой неохотой приобрел по его приказанию Кембл, и спустился вниз. Проходя мимо гостиной, он увидел Эванджелину в изумительном новом платье цвета сапфира, отделанном золотой вышивкой, с новомодным глубоким декольте. Судя по всему, Уинни Уэйден вступила в тайный сговор с портнихой. Эллиот шагнул в гостиную, не сразу заметив, что Эви не одна.

— Входите, пожалуйста, мистер Роберте! — воскликнула она. — Позвольте вас кое с кем познакомить.

Трудно было представить себе, что это та самая Эванджелина, которая совсем недавно, такая теплая, такая податливая, находилась в его объятиях. Она подвела к нему элегантного, одетого по моде, принятой на континенте, джентльмена. Эллиот сразу же понял, что это не англичанин. Высокий, стройный, очень красивый иностранец чем-то напоминал ему Линдена. Хотя даже щеголеватый виконт никогда так хорошо не одевался. Почувствовав себя крайне неуютно в своей простой одежде, Эллиот с первого взгляда невзлюбил незнакомца.

— Мистер Робертс, — повторила Эванджелина. — Позвольте представить вам Этьена Ленотра, графа де Шалона, старого друга, который неожиданно приехал навестить нас. Этьен, это мистер Робертс, наш гость, о котором я уже говорила.

Эллиот не мог не заметить, что снова стал просто мистером Робертсом. Тогда как незнакомца она называла Этьеном. Элегантный аристократ вежливо поклонился, однако Эллиот почувствовал в его взгляде скрытое недоверие.

— Вы, кажется, из Лондона? — небрежным тоном спросил он. — Предполагаете стать очередным шедевром моей Эванджелины. Не так ли?

Эллиот натянуто улыбнулся, стараясь скрыть замешательство, вызванное его словами «моей Эванджелины». Вот как? Он вдруг испугался, что придется уступить незнакомцу почетное место за столом… и не только за столом. Граф все еще смотрел на него, ожидая ответа.

— Мы все надеемся, что так оно и будет, — согласился Эллиот, стараясь говорить спокойно. — Вы, как я понимаю, друг семьи мисс Стоун? — Вопрос был несколько прямолинеен, но Эллиот решил, что тоже имеет право проявить подозрительность.

Граф, видимо, не обиделся.

— Конечно! Я давний друг семьи. — И вдруг взгляд его скользнул к двери, где появилась миссис Уэйден в красном платье с вызывающе глубоким декольте, открывавшим всем взорам ее великолепный бюст. — Уинни, моя девочка! — воскликнул граф, подбегая к ней с протянутыми руками.

— Этьен, любовь моя! — воскликнула в ответ Уинни, сдержанно улыбнувшись и подставляя французу щечку. — Но, дорогой мой, мы, наверное, оба лжем? Я уже немолода, да и о моей любви к тебе не может быть и речи.

— Ах, мое сердечко! Я уязвлен до глубины души! Как ты можешь так обращаться со мной, когда я примчался аж из самого Суассона для того лишь, чтобы поужинать с тобой?

— Полно тебе, Этьен, — сказала Уинни. — Я знаю, зачем ты сюда приехал. Тебе необходимо было повидаться с Эванджелиной. — Она надула полные губки. — Ты намерен увезти ее от меня, не так ли?

— Ошибаешься, Уинни, я хочу увезти вас обеих! — воскликнул граф с деланной веселостью, прикрывавшей, как показалось Эллиоту, не столь радостные эмоции. — Ну, мои сокровища! — сказал де Шалон, предлагая руки обеим дамам. — Я провожу вас обеих в столовую.

Уинни взяла графа под руку, продолжая о чем-то оживленно болтать, тогда как Эванджелина немного отстала и взяла Эллиота за локоть с такой уверенностью, что у него отлегло от сердца. Наблюдая за ней уголком глаза, он заметил, что она бледнее, чем обычно. Ему почему-то показалось, что она не очень рада видеть Этьена Ленотра.

К большому облегчению Эллиота, его почетное место никто не узурпировал. Граф сидел слева от Уинни, и то, что он находился на значительном расстоянии от Эви, в какой-то мере скрашивало настроение Эллиота за ужином.

Разговор за столом велся на французском языке. Эллиот из вежливости сказал, что знает язык, но вскоре был вынужден признать, что это было весьма самоуверенное заявление. Из разговора на беглом французском с вкраплением фламандского он понимал отдельные слова. После ужина граф отказался от предложенного хозяйкой портвейна в компании Гаса и Эллиота и, сказав Эванджелине, что хочет поговорить с ней, предложил пойти в студию.

— Я хотел бы еще разок взглянуть на картины вашего отца Я так давно их не видел. А потом ты, возможно, согласишься прогуляться со мной по саду, — сказал он.

Эванджелина кивнула. В это время вошел Гас с серебряным подносом в руках, на котором стояла бутылка портвейна и три бокала. Он приглашающим жестом указал на поднос, и Эллиот снова уселся на свое место. Эванджелина и граф ушли, и Гас с некоторым сочувствием сказал:

— Друг семьи.

Он как будто чувствовал, что Эллиоту требуется подтверждение.

«Интересно, что думают Уэйдены об отношениях графа с Эванджелиной? — подумал он. — Неужели они не замечают его покровительственного отношения к ней? Неужели Гас считает француза его соперником? « Эллиот не спеша отхлебнул вина.

— Ты хорошо знаешь де Шалона?

Гас понимающе взглянул на него и покачал головой:

— Не очень. Он жил здесь недолго во время войны, но я в то время учился в школе-интернате. Очевидно, Питер в прошлом месяце встретился с ним в Вене и предложил ему вернуться вместе с ним в Лондон. Возможно, этим объясняется неожиданное появление Этьена здесь.

— Но зачем он приехал? — прямо спросил Эллиот, заметив, что Гас был непривычно сдержан, как будто не вполне доверял де Шалону. Сам он сегодня почувствовал себя всего лишь гостем в Чатем-Лодже, и это причиняло ему страдания.

— Не знаю, Робертс, — сказал Гас, допивая портвейн. — Сыграем в вист?

Эллиот покачал головой:

— Спасибо, Уэйден, но не сегодня. Думаю, я загляну в студию, а потом отправлюсь спать.

— Как хотите, — согласился Гас. Эллиоту показалось, что сегодня юноша чуть ли не с облегчением расстался с ним.


Когда Эллиот вошел в студию, там уже никого не было. Он не спеша шел по каменным плитам, и эхо его шагов громко звучало в просторном помещении.

Картина, изображающая гибель Леопольда, все еще стояла в студии, повернутая к стене. Рядом стоял наготове открытый ящик. На рассвете люди Уэйдена должны будут забрать ее и увезти в Лондон. Интересно, трудно ли было Эванджелине расстаться с этим шедевром? Что бы она почувствовала, если бы узнала, что картину приобрел он? И узнает ли она когда-нибудь об этом? Эллиот отошел в угол, чтобы еще раз полюбоваться несравненной красотой этой батальной сцены. Однако его отвлекали тревожные мысли.

Кто такой Этьен Ленотр? За ужином реакция членов семьи на его присутствие была неоднозначной. Майкл, например, относился к нему так, как относился бы к дядюшке, которого редко видит. Николетта и старшие мальчики проявляли в его присутствии некоторую настороженность. Фредерика вообще не помнила его, потому что была совсем малышкой, когда он приезжал сюда последний раз. Хотя Эванджелина не проявляла к графу неприязни, она тем не менее чувствовала себя за ужином весьма неуютно. Что все это значит?

Неожиданно скрипнула стеклянная дверь, ведущая в сад. Эллиот, оказавшийся между стеной и массивным мольбертом Эванджелины, не мог незаметно уйти из студии. С этого места ему была видна только часть южной стены, но он инстинктивно почувствовал, что Эванджелина находится в комнате. Услышав скрипучий голос де Шалона, он понял, что граф вернулся из сада вместе с ней.

Они оживленно разговаривали по-французски, но Эллиот понимал теперь еще меньше, чем за ужином. Они явно о чем-то спорили. Эллиот напряг слух и подключил все свои скудные познания во французском языке. В разговоре часто упоминалось имя Майкла, однако было непонятно, в каком контексте. Разговаривая, они медленно шли вдоль южной стены и наконец оказались в поле зрения Эллиота, он мог теперь видеть движения губ и жестикуляцию.

Он быстро понял, что де Шалон настаивает на том, чтобы Эванджелина уехала с ним. Эллиот был озадачен. Перед ужином, когда Уинни упомянула об отъезде, ему показалось, что она пошутила, однако сейчас граф говорил об этом серьезно.

— Эванджелина, дорогая моя, — настаивал он, — ты должна уехать ко мне в замок сейчас же. Поживи в Суассоне до Нового года. Так надо.

— Я не готова, Этьен, — чуть не плача, говорила Эванджелина. — Не будем пока говорить об этом.

— Успокойся, Эванджелина. Все не так уж безнадежно! Я хочу взять тебя под свою защиту. Обещаю, что ты будешь счастлива во Франции. — Он обнял ее.

Увидев это, Эллиот с трудом подавил желание немедленно вцепиться де Шалону в горло. Как посмел этот самонадеянный пижон явиться сюда и навязывать себя беззащитной женщине? И тут ему пришло в голову, что то, что собирается сделать граф, не многим отличается от его собственных действий в отношении Эванджелины. Ему стало стыдно.

«Нет, наши намерения не одинаковы, — убеждал себя Эллиот. — Этому наглому французскому щеголю, очевидно, была нужна любовница, тогда как мне нужна жена».

Жена? Поняв это, он быстро пришел в чувство. Но ведь это правда. Мало-помалу женитьба на Эванджелине стала его целью. Пусть даже недостижимой. Если не произойдет какого-нибудь чуда, Эванджелина никогда не согласится выйти за него замуж. Да и зачем ей? У Эванджелины и без него хватало богатых претендентов на ее руку.

— Я не могу так поступить с Майклом, Этьен. К тому же мы очень счастливы здесь, в Чатем-Лодже. — Ее голос был едва слышен, потому что она говорила, почти уткнувшись в сорочку графа.

— У тебя, возможно, не будет лучшего варианта. Кому еще ты можешь доверять, как мне?

— Я не могу оставить Уинни и детей!

— С Уинни ты встретишься в будущем году в Генте, — продолжал настаивать он.

Эванджелина молча покачала головой. Слезы текли по ее щекам, и Эллиоту пришлось призвать на помощь остатки самообладания, чтобы не выскочить из своего укрытия. Ему хотелось вытрясти душу из этого красавчика. Как случилось, что этот человек получил такую власть над Эванджелиной? Ишь что сказал! У нее, мол, не будет лучшего варианта! Ложь! Сотни мужчин с честными намерениями были бы счастливы все для нее сделать, если бы у них был шанс. Как смеет этот де Шалон принуждать Эванджелину действовать против своей воли?!

— Нет, Этьен, я не могу уехать с тобой. Если я тебе небезразлична, ты не станешь настаивать. Возможно, если я пойму, что у меня нет выбора, я с благодарностью приму то, что ты предлагаешь. — Она улыбнулась сквозь слезы.

Де Шалон наклонился к руке Эванджелины и сказал что-то, чего Эллиот не расслышал, потом торопливо ушел. Эванджелина, постояв немного у стола, выбежала в сад сквозь стеклянную дверь.

Внутри у Эллиота все похолодело от страха. Тяжелый ком дурных предчувствий заворочался в груди. Необходимо предпринять решительные действия. Выйдя из своего укрытия, он направился в сад следом за Эванджелиной.

Глава 10

К вечеру подул северо-восточный ветер, и небо Эссекса затянули низкие облака, сквозь которые едва просвечивал тонкий серп луны. Стало душно, в воздухе запахло приближающейся грозой. Напрягая зрение в почти полной темноте, Эллиот с трудом разглядел Эванджелину, которая стояла, опираясь на каменную ограду, окаймлявшую верхнюю террасу. Вдали послышался раскат грома, зловещим эхом отозвавшийся в ближайших холмах.

— Эванджелина? — окликнул ее он.

Девушка быстро повернулась. Эллиот подошел к ней и остановился рядом.

— Признайтесь мне откровенно, — сказал он охрипшим от волнения голосом, — какие у вас отношения с графом де Шалоном?

— Вы слышали наш разговор?

— Частично. — Эллиот настороженно смотрел на нее, ожидая получить язвительный ответ, но она молчала. — Черт возьми, Эви, скажите мне! Умоляю, скажите, что бы между вами ни было. Не заставляйте меня предполагать худшее.

Эванджелина горько усмехнулась:

— Худшее? Интересно, что вы имеете в виду, Эллиот? Он неожиданно схватил ее за плечи и притянул к себе.

Даже при слабом свете лампы, падающем из студии, она выглядела очень бледной и встревоженной.

— Худшее, Эви? Худшим было бы то, что вы абсолютно ко мне равнодушны, что вы неравнодушны к этому человеку, к Ленотру. Я до сегодняшнего дня даже имени его не слышал, и его присутствие в этом доме было для меня полной неожиданностью…

— Эллиот, — шепотом ответила она, — де Шалон был учеником моего отца, он друг Питера. Он мне дорог, но не более того.

— Извините. Но я заметил, что его чувства к вам не кажутся платоническими, — с горечью настаивал Эллиот, подкрепляя каждое слово ударом кулака по каменной ограде. — Мне невыносимо это слышать, Эванджелина. Насколько я понял, он предлагает содержать вас. Что за оскорбительное предложение! Тем более от человека, который является сюда незваным гостем и ведет себя так, будто он член семьи!

Эванджелина вздернула подбородок и, посмотрев ему прямо в глаза, сказала, не скрывая раздражения:

— Я к вам неравнодушна, Эллиот, но я не ваша содержанка и не обязана спрашивать у вас, кого следует, а кого не следует принимать в моем доме.

Эллиот в волнении взъерошил рукой волосы, поняв, что перегнул палку.

— Я не это имел в виду, Эви, я хотел сказать…

— Я понимаю, что вы хотели сказать. Но дело в том, что вы многого не понимаете и ничего не знаете о людях, с которыми была связана моя жизнь. Как и я многого не знаю о вашей жизни. Но я не копаюсь в вашем прошлом и предпочла бы, чтобы вы были столь же любезны по отношению ко мне.

— Понял, — напряженно произнес Эллиот, кивнув. Он почувствовал, что ситуация находится на грани катастрофы. Эванджелина едва заметно покачала головой, смахнув слезинку.

Она была сердита и обижена, а Эллиот не знал причины. Стараясь ее утешить, он положил руку на ее тонкую талию и сказал:

— Простите меня, Эви. Я забылся.

Она глубоко вдохнула теплый ночной воздух.

— Эллиот, — робко произнесла она, — поскольку вы мне небезразличны и я хочу, чтобы вы поняли, что имел в виду Этьен, я объясню…

Эллиот еще крепче обнял ее за талию и притянул к себе. Жест был рассчитан только лишь на то, чтобы успокоить ее. Однако он вдохнул ее теплый аромат, и его ревность превратилась в желание, вызвав трепет внизу живота. Он окинул взглядом безупречный овал ее лица, заметил печаль в ясных голубых глазах, изящную линию щеки и дрожащие полные губки.

Пусть этот де Шалон горит в аду, решил он.

— Нет, Эви, — хриплым шепотом произнес он, — ты не обязана ничего объяснять. — Наклонив голову, он провел губами по нежной коже ниже мочки уха. — Ты ничего не должна мне, — продолжал он, и губы его, скользнув по линии подбородка, оказались рядом с ее губами.

Полностью капитулировав, Эванджелина позволила Эллиоту завладеть своими губами. Поцелуй был обжигающий, безжалостный, почти жестокий, от него пахло теплым вином и медом. На этот раз, когда его язык, соблазняя, скользнул по ее губам, она нетерпеливо раскрыла губы, позволяя ему вторгнуться глубоко внутрь рта. Руководствуясь исключительно женской интуицией, Эванджелина все увереннее отвечала такими же действиями на движения его языка. Издав тихий стон, она запустила руку под его пиджак и провела по твердым мускулам спины. Несмотря на то что совсем недавно Эллиот рассердил ее, она почувствовала себя в его объятиях защищенной, пусть даже на короткое время.

Эванджелина смутно понимала, что действия Эллиота становятся все более безрассудными. Его рука скользнула вниз по округлости ее бедра, потом он грубо приподнял ее и прижал к себе. А она, испытывая неведомое ранее чувство нарастающей радости, безмолвно подчинялась его власти. Горячая волна желания болью отозвалась внизу живота. Она застонала, вцепившись пальцами в его жилет, умоляя о чем-то, что было необходимо ей, но о чем она ничего не знала. Она инстинктивно прогнула спину и игриво прижалась к нему.

Ее страстный стон еще больше воспламенил Эллиота. Он готов был сделать что угодно, лишь бы заполучить ее. Чувствуя, что утрачивает контроль над собой, он собрал в кулак всю свою волю и чуть заметно отстранился от манящих бедер и губ Эванджелины. Она тихо запротестовала и, обняв его ниже ягодиц, притянула к себе, бесхитростно и нежно соблазняя.

— Нет, — хрипло произнес он и увидел, как на ее лице появилось обиженное выражение. — Боже мой, Эви…

— Разве ты не хочешь меня, Эллиот? — прошептала она, подняв к нему невинное, несмотря на манящие губки, личико. — А я-то надеялась, что ты находишь меня желанной.

— Видит Бог, Эви, я хочу тебя. Так сильно хочу, что чуть не… — Эллиот заставил себя замолчать.

— Вот и хорошо, — прервала его Эванджелина, с трудом дыша. Где-то над дальним лесом небо прочертил зигзаг молнии и громыхнул гром.

Он прижал ее к себе, нежно поглаживая по спине.

— Эванджелина, — сказал он, погрузившись лицом в ее волосы, — ты выйдешь за меня замуж?

Он почувствовал, как напряглось ее тело.

— За тебя замуж? — прошептала она и, медленно подняв голову, заглянула ему в лицо. Ее ошеломило это предложение не меньше, чем собственное горячее желание ответить «да». — Я… я не знаю, что сказать.

Да, она хотела Эллиота Робертса больше всего на свете. Но как могла бы она посвятить свою жизнь другому человеку, когда все ее силы могут потребоваться Майклу? И как мог бы захотеть английский джентльмен жениться на ней, узнай он о том, что ее, сестру и брата хладнокровно лишили наследства их аристократические родственники и что каждый, кто окажет им поддержку, рискует навлечь на себя гнев этого могущественного семейства, к тому же сердце Эллиота принадлежит другой. Судя по выражению его лица, он был сам ошеломлен собственными словами, произнести которые его заставила дурацкая мужская ревность и вспыхнувшая страсть.

— Скажи «да», Эви, — решительно повторил он. — Скажи «да», и у нас все получится, я тебе обещаю.

Она молча покачала головой.

— Извини, Эллиот, я не могу. Я думала, что мы, возможно, могли бы…

— Черт возьми, Эванджелина, почему бы нет? Я богат, вполне возможно, я намного богаче, чем твой французский граф. Я мог бы позаботиться о тебе, обо всех вас. И я не сомневаюсь, что могу с большим успехом решить все проблемы, которые так тревожат тебя.

Эванджелина решительно покачала головой:

— Нет, Эллиот, не могу. И не требуй, чтобы я объяснила причину. Сейчас на мне лежит слишком большая ответственность. Но я подумала, что… мы могли бы… — Она не договорила и опустила глаза. Эллиот подавил охватившее его нетерпение, понимая, что совсем не умеет обращаться с женщинами, подобными Эванджелине. У нее действительно слишком много обязанностей, и ему стало стыдно, что он так настойчиво требует от нее ответа, особенно если учесть, что то же самое только что проделал граф де Шалон.

— Что именно ты подумала? — спросил он, поворачивая к себе ее лицо.

— Эллиот, я должна кое в чем признаться. Он заглянул ей в глаза.

— Боже милосердный! В чем? — прошептал он, не смея даже предположить, какие новые испытания уготовила ему судьба.

— У меня никогда не было любовника, — чуть помедлив, ответила Эванджелина, — но я хочу тебя, очень хочу.

— И ты собираешься сделать это теперь? — Серые глаза Эллиота пытливо и не слишком нежно смотрели в ее глаза. — Собираешься завести любовника?

Эванджелина не могла не заметить раздражения, появившегося в его голосе.

— Да, — откровенно призналась она.

Эллиот отвел глаза от ее лица, вглядываясь в какую-то дальнюю точку на горизонте.

— Я надеялся стать кое-чем значительно большим, чем любовник, Эванджелина. Мне не по душе слишком холодное определение наших… — замялся Эллиот, которому тоже не хватало слов. Он показался ей вдруг обиженным и сердитым.

— Слишком холодное? — удивилась Эванджелина, медленно покачав головой. — Я хочу тебя, Эллиот, и уверена, что ты об этом знаешь. Ты нравишься мне гораздо больше, чем следовало бы. Но я не хочу вводить тебя в заблуждение. Я не ищу мужа. Думаю, что и ты не ищешь жену.

Эллиот кивнул, обиженно поджав губы.

— Наверное, у меня отсутствуют качества, позволяющие стать хорошим мужем.

Боль и отчаяние, прозвучавшие в его голосе, ранили ее в самое сердце. Мысли лихорадочно метались в голове. Что делать?

— Эллиот, ты неправильно меня понял. Мои желания не имеют никакого отношения к тебе. Ты мне нужен, но у меня есть обязательства, большинство из которых я даже не могу тебе объяснить, — сказала она наконец. Но тут способность рассуждать покинула ее, потому что Эллиот снова принялся ее целовать.

Почувствовав его губы, нежные и теперь такие уверенные, на своих губах, она пожалела о своих словах, о своей нерешительности и, по сути, о каждом своем решении, принятом на основе ее жизни за последние десять лет. Он упрашивал, уговаривал, умолял своим поцелуем, и она, чувствуя, как слабеет, поддаваясь на эти мольбы, прижалась к его напряженному телу. Его прикосновение действовало, как миндальный ликер — крепкий и дурманящий. Ее возбуждал его запах: смесь мыла, сигар и еще чего-то особенного — одним словом, запах мужчины. Эванджелине хотелось, чтобы он взял ее, сейчас же, на мягкой, душистой траве, пока она не пришла в себя и к ней не вернулась способность здраво мыслить. Это было очень похоже на сон, который в последнее время часто снился ей.

— Прошу тебя, сейчас! — едва слышно прошептала она, не отрываясь от его губ.

Простой акт совращения Эллиот возвел в степень подлинного искусства. Она понимала, что никогда не сможет устоять перед ним, побороть свою страсть или пренебречь тем, как ее тело жаждало обещанного им наслаждения. Она была полностью в его власти, он мог заставить ее сделать что угодно, и она с радостью подчинилась бы этому человеку, которого безумно полюбила.

Она вдруг почувствовала, что он теряет над собой контроль. Его язык стал агрессивен, он снова и снова глубоко погружался внутрь ее рта, и ритмичность этих движений заставляла ее желать большего. Всего. Точным, плавным движением он задрал ее юбки, его пальцы скользнули в самое интимное средоточие ее женственности, исследуя, умоляя, поглаживая до тех пор, пока там не стало скользко и влажно от желания. Эванджелина поняла это, хотя ощущения были ей незнакомы.

И все это время язык Эллиота продолжал свои безжалостные вторжения в ее рот. Эванджелина уцепилась за него, чтобы не упасть, потому что у нее подогнулись колени. Она хотела, чтобы произошло все, что он мог бы предложить.

Она запрокинула голову и заглянула ему в глаза, хотя в темноте они казались темными и непроницаемыми.

— Прошу тебя, Эллиот! — умоляла она, дрожа и задыхаясь. — Ну пожалуйста!

Он заглянул ей в глаза и продолжал свои манипуляции, пока ее тело не изогнулось, прижимаясь к нему и требуя большего. Тогда он остановился, несмотря на ее протестующий стон, и осыпал поцелуями ее щеки. От легкого прикосновения языка к мочке уха огонь пробежал по всему ее телу, и желание вспыхнуло с новой силой. Ощутив его дыхание на влажном виске, она поняла, что он умышленно дразнит ее, доводя до безумия.

— Приходи ко мне сегодня ночью, Эванджелина, — вкрадчиво прошептал он. — Если ты хочешь любовника, если ты уверена, что это действительно то, что тебе нужно, приходи ко мне, и ты получишь все, что нужно, а потом посмотрим, кто и о чем будет умолять. — С этими словами он отпустил ее, быстро пересек террасу и скрылся за дверью.

Когда Эллиот стремительно прошел через холл и стал подниматься по центральной лестнице, ведущей в спальни членов семьи, часы пробили десять. На площадке он остановился, прислушиваясь. Несмотря на болезненную пульсацию между ног, он услышал какой-то неясный шорох в коридоре. Он напряг слух. Пожалуй, это было слабое шуршание шелка. Это его озадачило. Он замер на месте и увидел в коридоре Этьена Ленотра, который, спустившись по башенной лестнице, крадучись шел по коридору. Эллиот пришел в ярость, ожидая, что граф свернет направо, в комнату Эванджелины. Он, пылая гневом, уже приготовился преградить ему луть. Но граф, одетый в длинный домашний халат из темного щелка, повернул налево и, на мгновение задержавшись перед предпоследней дверью, без стука вошел внутрь.

Силы небесные! Значит, вот как обстоят дела? У графа де Щалона любовная связь с Уинни Уэйден! Немудрено, что Гас относится к этому человеку с некоторым недоверием. Эллиот чуть не фыркнул, покачав головой. Следовало признать, что Уинни красивая женщина и весьма привлекательная для мужчины, которому по вкусу женщины самоуверенные, полненькие и лет на десять старше. Однако облегчение, которое он почувствовал, узнав, куда именно направлялся де Шалон, ничуть не уменьшило мучившего его страстного желания.


Годфри Мур, барон Крэнем, пробирался по темным вонючим улицам между Фицрой-сквер и Сент-Марилебон. Ливень перешел в мелкий моросящий дождь. Несмотря на холод, Крэнем из осторожности оставил экипаж. По правде говоря, ему нередко приходилось проделывать этот путь пешком, чтобы не привлекать к себе внимания, но сегодня преодолеть это расстояние было совсем не легко. Недавняя болезнь подкосила его, но он все-таки нашел в себе силы, чтобы послать проклятие в адрес Эллиота Армстронга, пожелав ему гореть в аду.

В самом центре Портленд-плейс проезжавший мимо фаэтон обдал его грязной водой из лужи, насквозь промочив длинный плащ Крэнема. Бормоча ругательства, барон вновь поклялся отомстить и, тяжело опираясь на трость, прошел еще примерно полмили, а затем свернул в переулок, в который выходила задняя дверь апартаментов, где проживала Антуанетта Фонтэйн. Конечно, представители властей уже обыскали ее жилье, однако вполне возможно, они что-нибудь упустили. Что-нибудь такое, что могло бы пригодиться для осуществления его плана мести.

Во время своих все учащавшихся пьяных скандалов Антуанетта совершенно утрачивала бдительность.

Сначала он думал, что она спятила, но потом ее уровень жизни действительно резко улучшился. Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, каковы источники внезапно свалившегося на нее богатства. Она кого-то шантажировала, и это мог быть только Рэннок. Трудно даже представить себе, какими страшными тайнами могла завладеть любовница этого человека. Крэнему было очень приятно сознавать, что маркиз будет продолжать платить за свои грехи. Если бы только удалось найти тайничок, в котором Антуанетта хранила эти ужасные секреты!

В тусклом свете показались ступеньки, ведущие к заветной двери, и Крэнем, переждав приступ боли внизу живота, осторожно поднялся на второй этаж. Сунув руку в карман, он извлек ключ и порадовался тому, что заблаговременно позаботился о нем. Он вставил его в замочную скважину и замер на месте, услышав тихое мужское покашливание. Низкий сочный баритон произнес откуда-то снизу:

— Оказывается, правду говорят, что преступник всегда возвращается на место преступления.

Из тени вынырнула фигура виконта Линдена. Крэнем быстро спрятал ключ в карман. Глаза его заметались, отыскивая путь к спасению.

— На вашем месте я не стал бы убегать, милейший, — с ленивой медлительностью произнес Линден, поставив изящно обутую ногу на первую ступеньку лестницы. — Не забудьте, что вы еще не вполне оправились после болезни, так что спускайтесь-ка лучше сами, старина, не заставляйте меня пачкать вечерние штиблеты.

— Пропади ты пропадом, Линден, — прошипел Крэнем сквозь стиснутые зубы. — Не кажется ли вам вместе с вашим приятелем Рэнноком, что вы уже причинили мне достаточно вреда?

— А-а, вот вы о чем? Ну так следует заметить, Крэнем, что вы пока живы. А вот мисс Фонтэйн нет в живых, к сожалению. Интересно, как же это случилось?

Крэнем возмущенно фыркнул:

— Ее убил Рэннок, болван вы этакий! Это знают все.

Линден лишь пожал плечами и извлек откуда-то из складок своего плаща пистолет.

— Я так не думаю, Крэнем. Спускайтесь-ка вниз, сэр. Зачем нам разговаривать под дождем? У меня за углом стоит четырехместная коляска. Она мигом домчит нас до «Брукса». Мы бы там выпили вдвоем и поговорили, а?

— Вы, должно быть, спятили, виконт. Никуда я с вами не поеду.

Линден рассмеялся.

— Возможно, вы правы. Но ваша жизнь в опасности, Крэнем. Мне кажется, вам сейчас не время быть слишком разборчивым в выборе союзников, а?

Виконт вновь ослепительно улыбнулся, а Крэнем принялся медленно спускаться вниз по лестнице.


В окно безжалостно барабанил дождь. Эллиот почти уже два часа ходил взад-вперед по своей спальне, поджидая Эванджелину. Она придет. Должна прийти. Она придет — и что дальше? Она нужна ему, очевидно, гораздо больше, чем он нужен ей. И он сделал ей предложение.

Боже милосердный, что эта женщина от него хочет? Может быть, ей нужно, чтобы он умолял полюбить его? Он этого не сделает, потому что ему нечего дать взамен. А вдруг ей действительно нужно только удовольствие, которое может дать его тело? Какую злую шутку сыграла бы с ним судьба!

Эллиот вынул из портсигара манильскую сигару и, прикурив ее от лампы, стоящей на боковом столике, глубоко затянулся. За окном по-прежнему лил дождь. Ветер резкими порывами гнул верхушки вековых деревьев в саду, кружился вихрем вокруг замка и жалобно стонал в каминных трубах. Эллиот присел на подоконник, глядя в темноту. Зигзаг молнии, прорезав небо, озарил все вокруг. Последовавший раскат грома гулко отразился от стен башни.

Проблема заключалась не в Эванджелине, вдруг понял он, проблема была в нем самом.

Чего он хочет? Конечно, он хочет жениться на ней. Он отчетливо осознал это, увидев, как этот проклятый Ленотр прикоснулся к Эви. Возможно, он сошел с ума, но ему хотелось, чтобы Эванджелина Стоун стала его маркизой. Чтобы она родила ему детей и вообще чтобы выполняла все, что традиционно требуется от жены. Например, поддерживала его в болезни и в здравии. Более того, Эллиот хотел дать то же самое ей, потому что она всего этого заслуживала. Тем не менее следовало напомнить себе, что ему не впервой хотелось предложить и получить все эти приятные вещи. Эллиот заставил себя вспомнить горькую правду.

Любит ли он Эванджелину? Наверное, нет, потому что он был уверен, что утратил способность любить много лет назад. Будучи наивным, неопытным юнцом, он любил Сесили. А потом был вынужден с корнем выкорчевать из сердца эту любовь. Последние десять лет его жизни показали, что он полностью освободился от этого чувства. Он вспомнил свое ощущение, когда держал Эванджелину в своих объятиях, и удивлялся тому, что смог допустить такое. Почему после стольких лет жизни, не отягощенной соблюдением моральных принципов, его, погрязшего в грехах, с такой силой потянуло к этой девушке? Почему он был готов хитрить и обманывать, лишь бы заполучить ее? Разве при этом его очерствевшее сердце не обливалось кровью? Обливалось. Но он продолжал хитрить и обманывать, потому что, видимо, был не способен измениться.

Чувство, похожее на отчаяние, заставляло его с готовностью взять ее невинность, сознавая при этом, что, кроме этого, ей, наверное, больше и дать ему нечего. Это уже не любовь, а кое-что посерьезнее. Чувство, которое он испытывал к Эванджелине, в корне отличалось от того, что вызывала некогда его давно позабытая невеста.

Неужели то, что он испытывал к Сесили, и было настоящей любовью?

Наверное, нет. Ее преднамеренный обман, несомненно, развеял его юношеские мечты и заставил очерстветь его сердце. Боль прошла, сменившись жаждой мести, причем не только по отношению к ее любовнику, но и ко всему бомонду, который сначала потешался над ним, потом шептался за его спиной, а затем стал относиться к нему с презрением.

И никто — даже Хью, который не мог не видеть того, что происходило, — не потрудился объяснить ему, что Сесили Форсайт — всего лишь бессовестная кокетка. Она не стеснялась в средствах, охотясь за богатым мужем, и с этой целью даже забеременела от лорда Крэнема, хотя ее ожидания и не оправдались. Теперь-то Эллиот понимал, что, к тому времени как он, наивный и неопытный, приехал в Лондон, светское общество уже с трудом выносило Сесили. Только из уважения к ее некрасивой, но знатного происхождения тетушке, которая, благодаря богатому приданому, вышла замуж за увязшего по уши в долгах барона, пользующегося сомнительной репутацией, общество кое-как терпело Сесили. Тем более что ни для кого не было секретом, что леди Хауэлл, как и все, с трудом выносила племянницу своего супруга.

Однако если расторжение помолвки было дурным сном, то смерть Сесили обернулась настоящим кошмаром. После того как Эллиот отказался жениться на своей невесте, поползли слухи о том, что племянница лорда Хауэлла уехала в деревню залечивать разбитое сердце, с которым жестоко обошелся заносчивый маркиз Рэннок. Лондонские сплетники обожали приукрасить подробностями любой скандал, и Эллиот знал, что его настойчивые попытки убить Годфри Мура только подливали масла в огонь.

К тому времени как Эллиот приехал в Лондон после похорон отца, беременность Сесили уже нельзя было скрыть, но этот факт не помешал светскому обществу обвинить его в том, что он бросил беременную невесту. Как случилось, что Сесили умерла менее чем через месяц после этого, Эллиот не знал. Ее нашли в какой-то квартире умершей от потери крови. Поговаривали, что Сесили безуспешно пыталась избавиться от ребенка, и Эллиот не сомневался, что так оно и было.

Напрасно разъяренный сэр Хью убеждал всех, что любому, кто умеет считать, должно быть ясно, что Эллиот пробыл в Лондоне слишком короткое время и не мог оставить девицу с таким большим сроком беременности. После ее смерти зловещие слухи не прекратились, подогреваемые тем, что Эллиот не желал их опровергать и вел себя заносчиво и презрительно.

Ветер снова сменил направление, и дождь барабанил теперь по стене башни. Заметив, что рукав пиджака стал мокрым, Эллиот вышвырнул недокуренную сигару и закрыл окно. Вдруг почувствовав себя очень уставшим, он взглянул на часы; половина двенадцатого. Эванджелина не придет. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как они стояли обнявшись на террасе. В доме давно все спали. Интересно, что бы он стал делать, если бы Эванджелина приняла его предложение выйти за него замуж? Надеяться, что она не обратит внимания на его имя и фамилию в свидетельстве о браке?


Эванджелина трижды поднимала руку и трижды опускала ее, не решаясь постучать в дверь. Она стояла в коридоре босиком на каменном полу и дрожала от холода, несмотря на ночную сорочку и халат. Всего несколько часов назад она была уверена, что поступает правильно. Теперь уверенности значительно поубавилось.

Эви поднялась по винтовой башенной лестнице только после того, как убедилась, что Этьен и Уинни заснули. Время сначала тянулось очень медленно, а когда момент настал, она уже не чувствовала прежней решимости. То, что она задумала, навсегда изменило бы ее дружеские отношения с Эллиотом. Однако при воспоминании о его прикосновениях и охватившем ее сладком томлении она снова подняла руку и на этот раз нерешительно постучала.

Эллиот открыл дверь и при тусклом свете лампы, стоявшей возле его кровати, увидел Эванджелину. Она стояла босая, на лице застыло выражение неуверенности, однако цель ее визита не оставляла сомнений.

Ни слова не говоря, Эллиот втащил ее в комнату и заключил в объятия, каблуком сапога затворив дверь.

— Эви, — прошептал он, поглаживая ее по спине и отыскивая губами ее губы. Им обоим не нужно было слов. Все, что требовалось сказать, он сказал на террасе, а теперь вновь позволил желанию овладеть собой.

Эванджелина одной рукой обняла его за шею. Ее теплый атласный язычок с готовностью скользнул в его рот, и Эллиот, предвидя реакцию, уже был готов контролировать себя. Но когда ее другая рука, забравшись под сорочку, прикоснулась к его обнаженному телу, он содрогнулся. Страстная потребность в ней настойчиво заявила о себе.

Все сомнения, которые, возможно, были у Эванджелины, исчезли, уступив место страсти. Ее руки, уверенные и требовательные, прикасались к нему, и Эллиот упивался ее прикосновениями. Подхватив на руки, он отнес ее на кровать и, не отрывая губ, положил ее на спину. Потом подошел к прикроватному столику и, подкрутив фитиль, уменьшил освещение до минимального. «Я слишком спешу», — подумал он. «Ты слишком медлишь», — требовательно возразил внутренний голос.

— Эванджелина, ты уверена? — спросил он, не поднимая глаз.

В ответ она поднялась на колени у него за спиной, и ее руки снова скользнули под сорочку — прохладные и сильные на его разгоряченной коже. Она без труда сняла ее через голову и поцеловала в углубление возле ключицы.

— Я уверена, Эллиот, — шепнула Эванджелина. Прикосновение ее руки и звук голоса, произнесшего его имя, вызвали у него такой же сердечный трепет, какой охватил его, когда он впервые приехал в Чатем — несчастный и сердитый — под проливным дождем. Тогда в холле она положила руку ему на локоть, а он заглянул в ее ласковые глаза и, почувствовав, как защемило сердце, ощутил сладкую боль предвкушения во всем теле.

Он быстро разделся и вытянулся рядом с ней, ощущая прижавшуюся к нему девушку каждой клеточкой своего тела. Потом с каким-то благоговением он распахнул полы ее халата. В комнате стояла полутьма, и он представил себе, что видит сквозь тонкую ткань ночной сорочки округлости полных грудей. Стоило ему протянуть руку, и он сразу же нащупал их, затвердевшие от нарастающего желания.

Эванджелина задрожала под его пальцами.

— Возьми меня, Эллиот, — прошептала она в темноте. — Возьми сейчас же.

— Ах, Эви! — шепнул он в ответ, лаская грудь. — Я это сделаю, только не спеша. Ты особенная. Тебя нужно смаковать. — Он наклонился к ней, жадно втянул в рот сосок вместе с тканью и чуть не задохнулся от радости, почувствовав, как Эванджелина выгнулась ему навстречу в трепетном ожидании. Он обласкал каждую ее грудь и, слыша ее тихие вздохи удовольствия, испытал странную робость. Она была такая страстная, такая нетерпеливая. В отличие от всех других женщин, которых он знал, ее чувства казались такими чистыми и простыми. Почувствовав, как начали двигаться ее бедра, он нетерпеливо скользнул рукой под ночную сорочку.

Оторвавшись от ее губ, он поднял голову и заглянул ей в глаза. Приспособившись к полутьме, он наблюдал за ней, поднимая руку все выше.

— Смотри на меня, Эви, — шепнул он, — я хочу наблюдать за тобой, когда прикасаюсь к тебе, дорогая. — Приподнявшись на локте, он внимательно смотрел ей в лицо, добравшись пальцами до покрытого кудряшками треугольника между ног. — Это мое, Эви? — Он нежно потянул за волосы, видя в полутьме, как она едва заметно кивнула. — Помни, что я говорил тебе, Эви. Я беру то, что принадлежит мне. — С этими словами он запустил в нее палец и почувствовал, как она напряглась. Там было горячо и влажно — все готово его принять.

«Нет, еще рано», — предупредил себя Эллиот. Он убрал пальцы, и она протестующе застонала, выгнувшись навстречу. Он немедленно вернул руку на то же место и принялся массировать подушечкой большого пальца крохотный бутон ее женственности, уже затвердевший и напрягшийся от желания. Она снова тихо застонала, и он почувствовал, как ее мышцы сжали его пальцы.

Он снова прикоснулся к ее губам, повторяя языком каждое движение пальцев. Вскрикнув от наслаждения, она прижалась к нему, инстинктивно ища завершения, хотя еще не понимала, что это такое. Он чувствовал, что она натянута словно тетива лука. Наконец напряжение, достигнув предела, пошло на убыль, и ее тело конвульсивно содрогнулось в его объятиях.

Наблюдение за ее оргазмом принесло ему, кажется, большее наслаждение, чем удовлетворение собственной страсти. Эта мысль очень удивила его. Ему было непривычно радоваться тому, что бескорыстно доставляешь удовольствие другому. Он хотел лишь подготовить ее к принятию его тела, но, делая это, получил невероятное удовольствие. В прошлом, если женщина получала от близости с ним наслаждение, это происходило скорее случайно, чем преднамеренно. Удовлетворение женщины никогда его особенно не волновало. Потребность доставить удовольствие — это было что-то новое, и он не знал, как к этому следует относиться. Но все его опасения исчезли, как только ресницы Эванджелины затрепетали и она вздохнула.

Она ощутила глубокую умиротворенность, и когда Эллиот точными движениями начал снимать с нее халат и сорочку, она подчинилась ему, не испытывая ни стыда, ни смущения. Она еще не понимала, что мужчина способен дать женщине такое наслаждение, но ей уже хотелось узнать об этом больше и больше. Почему бы нет, ведь она была с Эллиотом? Она могла довериться ему. Ей безумно захотелось доставить ему такое же наслаждение, какое он доставил ей. Эви повернулась к нему лицом и, обняв его, прижалась к его теплому телу. Его великолепное обнаженное тело, которое она уже мельком видела в пруду, предстало теперь во всей красе.

Эванджелине вдруг захотелось приласкать его. В почти полной темноте она разглядела, как Эллиот улыбнулся, когда она прижала ладонь к его груди. Потом ее рука скользнула вниз по подтянутому животу и опустилась еще ниже. Когда ее пальцы прикоснулись к напряженной, горячей плоти, Эллиот судорожно сглотнул.

— Ох, Эви! Эванджелина, кажется, поняла.

— Можно я тебя потрогаю… там?

Она увидела, как Эллиот закусил нижнюю губу.

— Господи, я не знаю, — хрипло пробормотал он, — сумею ли я… сдержаться.

Эви снова провела рукой по его животу, чувствуя, как вздрагивает кожа от ее прикосновения. Она обхватила рукой его набухшую плоть, ощущая под пальцами мощную пульсацию. На ощупь это было похоже на бархат, туго натянутый на металл. Она с благоговением провела по нему несколько раз рукой, ощущая мощь, скрытую под самой поверхностью.

— Эви, я не могу больше сдерживать себя, — со стоном пробормотал он. Обхватив обеими руками ее лицо, он жадно поцеловал ее. Язык его грубо вторгся в ее рот, ствол его крепко прижался к ее животу, а мощные колени заставили ее раздвинуть бедра.

Ощущение на себе его веса завораживало ее. Эванджелина инстинктивно приподняла ему навстречу живот и груди и почувствовала, как его ствол скользнул между ее ног и остановился у входа. Потом он подхватил руками ее ягодицы и, приподняв их, начал проталкиваться внутрь. Она судорожно глотнула воздух.

— Эви, милая, извини, я боюсь причинить тебе боль, — сказал он, но сдержаться уже не смог и одним плавным движением вторгся в нее.

Она почувствовала на мгновение острую боль и, должно быть, вскрикнула, потому что Эллиот замер и слегка отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Боже мой, Эванджелина, прости! Я… я не смог сдержаться.

Инстинктивно понимая, что худшее осталось позади, она была теперь готова отплатить ему за доставленное удовольствие.

— Ах, Эллиот! — прошептала она, крепко обняв его. — Вернись ко мне, там пусто без тебя.

Руководствуясь женским чутьем, она соблазнительно приподняла бедра, и он снова оказался полностью внутри ее тела. Эванджелина быстро подстроилась к заданному им древнему как мир ритму движения. Ей показалось, что прекраснее этого нет ничего на свете.

Эллиот, приподняв голову, наблюдал за изменениями выразительного лица двигавшейся под ним Эванджелины. Ее движения были плавными, изящными, что говорило о наличии опыта. Но она была новичком, несомненно, о чем свидетельствовал символ ее девственной непорочности, который ему только что пришлось преодолеть.

Тем не менее Эванджелина четко знала, что делает. Что делает с ним. Она соблазняла, пользуясь всеми уловками опытной куртизанки. Нет, не то! У Эллиота было множество куртизанок, но ни одна не могла сравниться с ней. Сейчас это было взаимное удовлетворение, которого Эллиот никогда в жизни не испытывал. Именно это и называется «отдаваться друг другу», подумал он, хотя сам мог об этом только догадываться.

Ценой неимоверных усилий он заставил себя сдержаться, чтобы достичь наивысшей точки наслаждения одновременно с ней. Раньше ему такое и в голову не приходило, но сейчас, когда они вместе достигли кульминации, он услышал свой голос, хрипло прошептавший ее имя, и понял, что такого с ним в жизни еще не бывало.

Обессилевший, он упал на нее, чувствуя, как под ним все еще вздрагивает ее тело. Он слышал удары ее сердца. Или это его собственное сердце билось так бешено? Они еще долго лежали без движения, чувствуя, как напряжение постепенно покидает их все еще слившиеся тела.

— Эллиот, любовь моя, — шепнула она с благоговением. Он замер и пристально посмотрел ей в лицо. — Да, моя любовь… потому что я действительно люблю тебя, — сонным голосом пробормотала она. Глаза у нее были закрыты, она почти заснула. Эллиот, не сводивший с нее взгляда, заметил пятнышко крови на ее изящном бедре, осознав до конца, что оно означает потерю невинности.

Неужели она любит его? Он не поверил ей. Не может быть! Он, неисправимый мерзавец, осмелился обесчестить женщину, даже мизинца которой не стоит, а она в ответ прошептала ему, что любит. Он постарался забыть на время о содеянном и с жадностью сосредоточил внимание на словах, которые она произнесла. Он подтянул ее еще ближе к себе и уложил ее голову на сгиб своей руки. То, что произошло между ними, было подлинным и по-настоящему прекрасным. Это, конечно, было больше чем удовлетворение плотской потребности. Но любовь? Как она могла любить его? Она его совсем не знает. Тем не менее она произнесла эти слова. Он закрыл глаза, смакуя их волшебную прелесть. Услышать такое — редкостный подарок, и он будет вечно хранить их в памяти, пусть даже завтра она их и не повторит.

Эванджелина пошевелилась в его объятиях и медленно открыла глаза. Заметив, что он за ней наблюдает, она даже вздрогнула, вспомнив, что сказала ему о своей любви. Ее побудило к этому нечто большее, чем красота того, что произошло между ними. Но она подумает об этом завтра. Теснее прижавшись к нему, она ласково провела рукой по его подбородку, шее, плечу. Ее пальцы наткнулись на рубец от недавно зажившей раны, и она почувствовала, как он едва заметно вздрогнул.

— Тебе следует быть осторожнее, Эллиот, — сонно пробормотала она.

— Это пустяк, Эви. Всего лишь царапина, — ответил он, перебирая пальцами ее волосы. — Спи, милая. Я хочу еще раз заняться с тобой любовью, прежде чем ты уйдешь из моей постели.

Она послушно расположилась поудобнее и заснула глубоким сном без сновидений с ним рядом. Когда она проснулась, буря за окном утихла, лампа была погашена и Эллиот, который так и не заснул, снова любил ее, а потом они еще долго лежали в объятиях друг друга, пока ей не пришло время незаметно проскользнуть в свою спальню.

Глава 11

Эванджелина давно поняла, что счастье не бывает долговечным, однако и она не догадывалась о том, что беды обрушатся на Чатем-Лодж столь стремительно. Проведя волшебную ночь в объятиях Эллиота, она на рассвете незаметно вернулась в свою спальню. Проследив за отправкой «Леопольда», она позавтракала в компании загрустившего Этьена, который, очевидно, поссорился со своей кокетливой дамой сердца и больше не упоминал о Франции. Эванджелина сделала вид, что не заметила его разочарования, пожелала ему счастливого пути и, поцеловав в щеку, проводила в Лондон.

После отъезда гостя она направилась в студию, чтобы побыть одной, пока не встали дети. Ей хотелось подумать об Эллиоте, спокойно посидеть и пережить вновь каждое мгновение прошедшей ночи — наверное, кроме одного. Будет ли он все тем же нынче утром? Не изменило ли что-нибудь в их отношениях ее импульсивное безыскусное признание? Теперь она и Эллиот были любовниками. Но разве любовники не говорят друг другу слова любви? Хотя Эллиот их не произнес. Их произнесла Эванджелина. И она очень боялась, что это были не пустые слова. Тем не менее она не жалела о том, что призналась ему, инстинктивно понимая, что ему нужно услышать эти слова.

Словно в оправдание, она напомнила себе, что он просил ее выйти за него замуж. Но ей почему-то казалось, что так и должен поступить настоящий английский джентльмен, если ему нужна женщина, но он не желает удовлетвориться любовницей или обычной проституткой. И хотя он так и не захотел рассказать о причинах расторжения своей помолвки, Эванджелина понимала, что, наверное, не так-то просто оправиться после потери любимого человека. Но она была не настолько глупа, чтобы считать, будто такой человек, как Эллиот, не имел физиологических потребностей. Да, наверное, этим все и объясняется. Эллиот потерял женщину, которую любил. Он предложил Эванджелине выйти за него замуж, потому что находил ее физически привлекательной, и, наверное, женился бы на ней. Но Эванджелина своим вызывающим поведением сделала такую жертву с его стороны абсолютно ненужной, однако, как ни странно, он отнюдь не обрадовался, когда она отказалась выйти за него замуж. Более того, он, кажется, даже рассердился, хотя Уинни не раз говорила ей, что мужчины ужасно спесивые создания. Более того, Эллиот, кажется, быстро оправился от этого разочарования: как только она появилась в его комнате, то в тот же миг оказалась в его объятиях, а потом и в его постели.

В его постели. Силы небесные! Эванджелина даже не подозревала, что существует подобное наслаждение.

Она и думать не желала о том, чтобы с ним расстаться. Если не считать ее семьи и ее работы, то, кроме Эллиота, ей ничего не нужно было в жизни. Да, она должна была выполнить обещание и сделает это любой ценой, но Эллиот был ей нужен. Очень нужен.

Потом Эванджелина заставила себя приняться за работу натянула холсты на подрамники, добавила несколько штрихов к почти законченному портрету Эллиота. Его можно было бы закончить несколько недель назад, но ей не хотелось с ним расставаться. Так прошел час. Потом начали постепенно просыпаться и спускаться к завтраку обитатели дома. Затем к ней вошла Николетта и, пожелав доброго утра, распахнула двери в сад и вышла на освещенную солнцем террасу, оставив двери, по просьбе Эванджелины, открытыми. Как всегда после бури, утро было великолепным.

Вскоре появились Эллиот с Майклом, и, как только Майкл чем-то отвлекся, Эллиот тайком поцеловал ее в лоб и тихо спросил:

— Надеюсь, тебе спалось хорошо, Эви? — Его озорная понимающая улыбка согрела ее сердце сильнее, чем утреннее солнце.

— Да, мистер Робертс, спасибо, — ответила она как ни в чем не бывало, когда к ним снова подошел Майкл. — Надеюсь, вы тоже хорошо спали?

Ответив, что он спал чрезвычайно хорошо, Эллиот с энтузиазмом присоединился к детям, решившим вместе разобрать костюмы для предполагаемой постановки шекспировской пьесы. Эванджелина наблюдала за ними с некоторым разочарованием, потому что ей хотелось бы в это особое утро побыть с Эллиотом. Но Майклу было с ним хорошо, а это важнее всего. До знакомства с Эллиотом Робертсом Эванджелина считала всех английских джентльменов из аристократического общества недалекими, тщеславными и в большинстве своем распущенными людьми. Но Эллиот был совсем не такой, поэтому она чувствовала себя немного виноватой из-за того, что красила, так сказать, всех английских мужчин одной краской.

Эванджелина продолжала работать, а дети, как всегда задавали самые невероятные вопросы, входили и выходили из студии, таскали туда-сюда какие-то книги и загадочные коробки, и в целом все шло как обычно. В половине двенадцатого Эванджелине показалось, что на дорожке у парадного входа заскрипели колеса подъехавшего экипажа, но она знала, что Болтон, прежде чем допустить в дом незнакомых посетителей, подвергал их тщательному допросу и всегда официально докладывал об их приходе.

Кроме нее и Уинни, уклонившейся от участия в постановке пьесы, все население дома находилось на нижней террасе, где, очевидно, шла репетиция спектакля и откуда время от времени доносились взрывы веселого смеха.

Эванджелина очень удивилась, услышав возбужденные голоса в коридоре перед входом в студию. Можно было различить протестующий голос Уинни и резкий, хорошо поставленный, властный голос, который произнес:

— Будьте уверены, мисс Стоун примет нас, миссис Уэйден, или ей придется встретиться с моими адвокатами. А этого, я надеюсь, никто из нас не хочет.

Дверь распахнулась, и ошеломленная Эванджелина увидела на пороге пожилую даму, которая стояла, гордо вытянувшись в струнку. Она обвела комнату холодным, оценивающим взглядом, и Эванджелине вдруг пришло в голову, что так, наверное, выглядел Завоеватель перед тем, как высадиться на берега Англии.

Высокая стройная дама была в элегантном черном дорожном костюме, который великолепно оттенял ее безупречно причесанные седые волосы. На вид ей было за шестьдесят, но ее холодная красота была из тех, что практически не увядает с годами. Слева от леди стояла расстроенная Уинни, а за ее спиной — красивая черноволосая женщина в темно-сером шелковом платье, которая держала под руку немолодого джентльмена. С трудом подавив чувство отвращения, Эванджелина поднялась со своего места.

— Извините за вторжение, мисс Стоун, — сказала Уинни, хотя столь официальный тон у них никогда не был в обиходе. — Позвольте представить Гонорию Стоун, вдовствующую графиню Трент.

Эванджелина элегантно присела в реверансе.

— Чему я обязана этим неожиданным удовольствием, миледи?

— Я приехала по делу, мисс Стоун, — заявила вдова. — Позвольте представить вам вашего дядю лорда Трента и его супругу леди Трент.

Эванджелина окинула джентльмена оценивающим взглядом, с некоторым удовлетворением заметив, что он явно побледнел и поежился.

— Дядюшку я уже знаю, миледи, — сказала она холодно, кивком указав на него, — а вот с тетушкой, хотя и с большим опозданием, рада познакомиться.

— У вас иностранный акцент, — неожиданно заявила вдовствующая графиня.

Эванджелина с трудом подавила усмешку.

— Это зависит от того, что считать иностранным, миледи. Мой фламандский, уверяю вас, безупречен. Не желаете ли продолжить беседу на фламандском?

— Какая дерзость! Однако этого я и ожидала, — фыркнула вдовствующая графиня. — Не предложите ли нам сесть?

Эванджелина указала на диван:

— Садитесь, пожалуйста. Не угодно ли кофе?

Лорд и леди Трент пробормотали что-то невнятное, похожее на отказ, и уселись на диване по обе стороны от вдовствующей графини, словно королевские телохранители. Новоиспеченный граф Трент выглядел чуть ли не старше своей мачехи, тогда как младшей леди Трент было около тридцати пяти лет и она была очень похожа на графиню, что было неудивительно, потому что она приходилась ей также родной племянницей.

Когда умерла бездетной первая жена ее пасынка, необходимо было найти новую невесту. Гонории требовалось, чтобы невеста была послушной, могла рожать детей и имела отличную родословную. Всем этим требования как нельзя лучше отвечала ее семнадцатилетняя племянница, которая начала выезжать в свет, как только истек минимальный срок траура. В старинном родовом гнезде Трентов появилась новая молодая хозяйка.

Сама себе удивляясь, Эванджелина не чувствовала страха в присутствии непрошеных гостей, а лишь холодное возмущение и желание бороться. Она боялась этой битвы, но хотела, чтобы она началась как можно скорее. Чем скорее решится этот вопрос, тем скорее у нее появится возможность заняться собственной жизнью. Она лишь надеялась, что ни дети, ни Эллиот не узнают об этих посетителях.

— Ну что ж, — начала Эванджелина, усевшись в кресло, — должно быть, у вас действительно неотложное дело, потому что оно заставило вас после стольких лет приехать в Чатем. Говорите, прошу вас.

Вдовствующая графиня прищурила глаза и окинула ее недоверчивым взглядом.

— Вам, очевидно, неизвестно, мисс Стоун, что ваш дед недавно умер?

— Я знаю об этом, миледи.

— Мы приносим вам свои соболезнования, — поддержала ее Уинни.

Вдовствующая графиня нахмурилась, недовольная их выдержкой и хорошими манерами.

— Я решила, что вы об этом не знаете, — ядовито заметила она, — поскольку не носите траура.

— Я не ношу траура, потому что я его не знала, мэм.

— Вот как, мисс Стоун? Признаюсь, меня не удивляет ваше отношение.

— Зачем вам удивляться, миледи, если вы сами позаботились о том, чтобы между моим отцом и дедом прекратились всякие отношения. — Эванджелина старательно продолжала говорить самым вежливым тоном, не выдавая никаких эмоций. — Надеюсь, теперь вам ясно, почему я не ношу траура по человеку, с которым при его жизни мне было запрещено поддерживать связь.

— Понятно. Ваше неуважительное отношение продиктовано чувством возмущения.

— Ошибаетесь, миледи. Мы, внуки, не слишком страдали от пренебрежения со стороны деда и бабушки и в любое время были готовы принять вас в своем доме, в чем вы могли убедиться сегодня.

— Миссис Уэйден, вы ведь ее воспитательница, не так ли? Почему вы не научили ее уважать старших? — Гостья явно начинала терять терпение.

Уинни по примеру Эванджелины не поддалась на провокацию и ответила с самой лучезарной улыбкой:

— Манеры мисс Стоун безупречны, миледи. Однако я теперь всего лишь ее компаньонка, поскольку она уже совершеннолетняя, а мой деверь является ее доверенным лицом.

— Как? Еще один иностранец?

— Питер наполовину англичанин, — вступилась Эванджелина, — его мать была кузиной герцога Фотрейского.

— Вот как? — заметила графиня, вздернув подбородок. — Но это все равно не имеет значения. Он занимается торговлей. Но все это пусгяки по сравнению с проблемой, ради обсуждения которой мы сюда приехали.

— Ах да, проблема. Умоляю вас, мэм, поскорее объясните нам, в чем дело, — сказала Эванджелина с убийственной вежливостью.

— Итак, мисс Стоун, ваш дед умер, и семья должна решить вопрос о праве первородства. Ваш дядя, — вдовствующая графиня сморщила нос и почти с неприязнью взглянула на сидевшего рядом седовласого мужчину, — не имеет наследников, и, судя по всему, едва ли можно надеяться, что они у него появятся.

При этих словах, произнесенных самым холодным тоном, младшая леди Трент опустила голову и покраснела.

— Поскольку ваш дядюшка Фредерик умер бездетным…

— Позвольте исправить вас, миледи, — вмешалась Эванджелина. — У него остался очаровательный ребенок. Это та девочка, заняться воспитанием которой вы отказались пять лет назад.

Графиня расправила плечи.

— Ну да, мисс Стоун. Девочка. Наполовину португалка, к тому же незаконнорожденная. — Она презрительно фыркнула. — Но я не ее имела в виду, и вы, мисс Стоун, прекрасно знаете это. У Фредерика не было детей. Ваш отец, Максвелл, младший сын, поэтому сейчас Майкл является предполагаемым наследником.

— Я понимаю это, — согласилась Эванджелина.

— Вот как? В таком случае вы должны также понимать, что, как наследник состояния и титула Трентов, мальчик должен быть подготовлен соответствующим образом к исполнению своего долга перед семьей. Он должен знать свои обязанности перед обществом и наши политические цели. Более того, он должен получить образование, подобающее будущему графу Тренту. А потом он должен жениться в соответствии со своим статусом.

— Что вы предлагаете конкретно, миледи? — невозмутимым тоном спросила Эванджелина.

— Если мальчик будет воспитываться под моим наблюдением, то общество, я уверена, скорее забудет о том, что его мать была иностранкой и простолюдинкой. Нельзя допускать, чтобы наследник Трентов бегал словно дикарь в каком-то обиталище художников, был свидетелем всяких вольностей и набирался революционных идей, завезенных сюда с континента. — Вдовствующая графиня обвела презрительным взглядом холсты, мольберты, картины и заваленный рабочими материалами стол. — Я уверена, что вы не станете противиться повороту к лучшему в судьбе вашего младшего брата.

Эванджелине было все труднее и труднее держать себя в руках.

— Миледи, уверяю вас, что под этой крышей Майкл научится всему, что необходимо будущему пэру Англии. И еще уверяю вас, что у нас в чуланах не прячутся ни революционеры, ни вольнодумцы и что Майкл вовсе не бегает словно дикарь…

К сожалению, предполагаемый наследник выбрал именно этот момент, чтобы продемонстрировать свою «дикарскую» сущность, ворвавшись с душераздирающим криком сквозь раскрытую дверь с деревянной шпагой в руке. Нанеся серию колющих ударов по шторам, он развернулся на каблуках и бросился к узкой лестнице, ведущей на верхнюю галерею. На мальчике был надет сиреневый плащ Николетты. Голову украшал съехавший набок потрепанный парик из длинных белокурых локонов. Следом за Майклом, явно не заметив троицу, восседающую на диване, влетели Эллиот и Тео, грозно размахивавшие деревянными шпагами. Их яркие плащи развевались за плечами. Чуть не потеряв копну белокурых локонов, Майкл повернулся лицом к своим преследователям.

— Черт побери, дон Педро! — воскликнул Эллиот, обернувшись к Тео. — Я не выношу язвительных замечаний и готов проткнуть шпагой…

Его вдохновенный монолог был неожиданно прерван испуганным женским криком. Ужасный вопль эхом откликнулся под сводчатым потолком. И в тот же момент Эванджелина увидела, как покачнулась молодая леди Трент, в ужасе вскочившая на ноги.

— Боже милосердный! Это Эллиот! — Задыхаясь, она ухватилась за ворот платья.

Ее муж тоже вскочил с дивана. Лицо его пошло красными пятнами.

— Рэннок! Сукин сын! Что ты здесь делаешь?

В этот момент его супруга без чувств рухнула на ковер. Вдовствующая графиня сердито взглянула на пасынка.

— Подними ее, Стивен, болван ты этакий! — прорычала она. Поднявшись с дивана и перешагнув через бездыханное тело своей невестки, она пристально взглянула на Эллиота, который тупо уставился на лежащую в обмороке женщину.

— Джанет? — хрипло пробормотал он, переводя взгляд с одной физиономии на другую. Его красивое лицо на глазах бледнело. Он наконец остановил взгляд на Эванджелине. — Эви?

— Вот как! — зловещим тоном произнесла старшая графиня, гневно взирая на Эванджелину и указывая длинным костлявым пальцем на Эллиота. — Теперь мне понятно, как обстоят дела, мисс Стоун. Вы задумали удивить нас своим защитником? Если так, то вам это удалось. Однако борьба еще отнюдь не закончена.

Уинни опустилась на колени рядом с мертвенно-бледной Джанет Стоун. Гас, незаметно появившийся в комнате, присел на корточки рядом с матерью. Граф Трент неумело обмахивал лицо Джанет.

— Прекрати это дурацкое обмахивание, Стивен! Подними ее и отнеси в мой экипаж, — прикрикнула графиня.

Стивен Трент взирал на грозную даму с открытым ртом. Потом закрыл его, затем снова открыл, но так и не сказал ни слова.

Гас взглянул на мать, она кивнула в знак согласия, и он, подхватив в охапку безжизненное тело Джанет, поднял его с пола. Эванджелина едва не расхохоталась, увидев эту картину. На Гасе была надета кожаная куртка, а узкие брюки красновато-коричневого цвета были подвязаны обрывком веревки. На боку болталась деревянная шпага, а голову украшала остроконечная шапочка с длинным пером, щекотавшим нос женщины, которую он взвалил на плечо. Уинни стояла рядом с сыном и была почти так же бледна, как леди Трент. Вся картина была одновременно и до смешного абсурдной, и пугающей. Эванджелина, до которой начал доходить смысл происходящего, замерла на месте. Казалось, ее жизнь изменилась за какую-то долю секунды. Но что произошло на самом деле? Она обвела взглядом присутствующих, пытаясь понять, в чем дело.

Кто находится в комнате? Эллиот. Джанет. Дядюшка Стивен. Рэннок. Откуда здесь Рэннок?

Гас с леди Трент на плече направился к выходу. За ним следом шел, низко опустив голову, дядя Стивен. Возле стеклянной двери их встретили растерянные Николетта и Фредерика. А Майкл и Тео стояли в углу с таким видом, словно ждали наказания за какой-то проступок, которого не совершали.

Вдовствующая графиня Трент что-то тихо сказала Эллиоту, отчего его лицо потемнело, запылало гневом. Потом графиня грациозно выплыла из студии, за ней по пятам следовал Стивен, а замыкал шествие Гас с младшей графиней Трент на плече. Наконец вся процессия скрылась за дверями.

В студии наступила тишина.

— Ну что ж, Эви, — нарушила молчание Уинни. — Нет худа без добра. Возможно, Джанет наконец забеременела! Обморок у нее был весьма убедительным!

Не прошло и пяти минут, как студия опустела. Эванджелина и Эллиот остались одни и стояли по разные стороны огромного рабочего стола. Не успел экипаж Трентов отъехать от парадного входа, как Уинни выпроводила детей из студии, закрыла стеклянные двери и оставила их один на один. В студии стало так тихо, что Эллиоту казалось, будто он слышит, как потрескивает холст, туго натянутый на подрамник. Снаружи светило солнышко, возможно даже, по-прежнему весело щебетали птицы. Но Эллиот уже не чувствовал радости, на сердце было холодно и пусто. Он с ужасом ждал, что скажет Эванджелина.

— Кто вы такой? — Ее тихий голос пронзил не только тишину студии, но и душу Эллиота. Эванджелина, рассеянно перекладывая бумажки на столе, даже не смотрела в его сторону.

Эллиот тщательно обдумал ответ, но быстро понял, что никакого приемлемого варианта у него нет.

— Вы маркиз Рэннок, не так ли? Я хочу, чтобы вы подтвердили это сами.

Эллиот впервые в жизни едва удержался, чтобы в отчаянии не заломить руки.

— Мисс Стоун… Эви… я могу объяснить…

— Объяснить что? — переспросила она. — Что вы мне лгали? Что вы лгали моей семье? Или вы считаете это шуткой? А может быть, вы сделали это на спор?

Эллиот заметил в ее глазах уже знакомый пылающий синий огонь, только на этот раз он не имел никакого отношения к страсти.

— Эви, прости меня. Я никогда не говорил…

— Зачем вы приехали сюда и внедрились в мою семью? — Она теперь с трудом держала себя в руках, и в ее голосе появились истеричные нотки. — Объясните это, если сможете, хотя я думаю, что это была своего рода месть.

Эллиота охватила дрожь. Боже милосердный, ведь она считает, что он сделал это со злым умыслом!

— Эви, дорогая, это произошло случайно. Поверь мне…

— Поверить вам? Лживому мерзавцу? — Она почти выкрикнула эти слова, и Эллиот вдруг понял, какой неправдоподобной показалась бы рассказанная им история. Особенно сейчас, после появления Стивена и Джанет Стоун. Более того, он был вынужден признать, что правда показалась бы смехотворной. Кто поверит, что безнравственному маркизу Рэнноку потребовались всего лишь пристанище, дружеское участие и просто покой в стенах уютного дома, в котором живут приятные люди?

Как мог он объяснить Эванджелине свой эмоциональный голод — а именно так можно было определить его состояние, — побудивший его выдать себя за другого человека? Он не раз хотел рассказать ей все. И теперь, хотя было слишком поздно, он продолжал подыскивать нужные слова.

Он с самого начала знал, что это плохо кончится. Но только он не мог предположить, что к моменту окончания всего этого фарса он не сможет жить без дружбы этих людей и не будет ему без них покоя. Тем более без Эванджелины. Эллиот вспомнил, как она нежно прошептала признание в любви всего несколько часов назад.

Черт возьми, кто мог предугадать, что ему будет так отчаянно нужна Эванджелина? Что она будет нужна ему так, как никто никогда в жизни не был нужен? О Боже! Может, он действительно любит ее? Все эти люди стали значить для него больше, чем можно выразить словами. Они стали сутью жизни Эллиота в его новом обличье — человека, которым он хотел быть, — Эллиота Робертса. И этот человек не имел никакого отношения к вероломному маркизу Рэнноку, которому ни до кого и ни до чего не было дела. Эллиот понял, что, будь у него выбор, он отказался бы от своего имени, власти, владений, богатства, чтобы стать Эллиотом Робертсом и навсегда забыть о маркизе Рэнноке. Однако судьба и его собственное мерзкое поведение отвели ему роль стороннего наблюдателя, который может лишь издали любоваться тем, что чисто и красиво.

Эванджелина все еще смотрела на него так, словно он был воплощением зла на земле.

— Боже мой, Эллиот, — хрипло прошептала она, — ты был любовником моей тетушки! И что еще хуже, это известно каждому.

— Это была еще одна из многочисленных моих ошибок, но если ты дашь мне возможность…

— Я не дам вам ничего, сэр! Здесь вы совершили свою последнюю ошибку, — уверенным тоном произнесла Эванджелина. Она была прекрасна в гневе и опасна. Глаза ее горели, а пальцы дрожали от едва сдерживаемой ярости. Казалось, в своем воображении она размахивала кнутом, наказывая Эллиота за все, что он с ней сделал, и, по ее мнению, он заслужил каждый жестокий удар. В присутствии взбешенных женщин в прошлом он обычно испытывал неудобство, а маркиз Рэннок быстро отделывался от всего, что причиняло ему неудобства. Однако с этой женщиной он не мог так просто расстаться.

— Эванджелина, дорогая, если бы ты позволила мне объяснить…

— Объяснить? — взвизгнула Эванджелина, всплеснув руками. — Объяснить? Выслушать еще раз вашу грязную ложь? Нет, милорд, избавьте. Убирайтесь из моего дома! И чем скорее, тем лучше.

Эллиот понял, что она не имеет намерения выслушивать его объяснения. Ее гнев был заразителен. Он поджег его, словно искра, вылетевшая из костра.

— Эви, послушай… Я никогда не говорил…

— Нет, это вы послушайте, Эллиот Армстронг… лорд Рэннок… или как вас там зовут…

— Просто Эллиот, черт возьми! — сердито процедил он сквозь зубы.

— Не имеет значения, — презрительно произнесла она, — вы заставили нас поверить… вы заставили нас принять вас как почетного гостя, как друга, как…

Эллиот холодно усмехнулся:

— Ну же, Эви, скажи, не стесняйся. Как твоего любовника.

Несмотря на печальный опыт общения с разъяренными женщинами, Эллиот не был готов к весьма увесистой пощечине. Да, это был не просто манерный жест оскорбленной женщины. Удар был полновесным и выражал настоящую, неподдельную ярость, такую жгучую, что на мгновение он онемел.

Эллиот прикоснулся пальцами к распухшей щеке.

— Наверное, я этого заслуживаю.

— Лживый мерзавец! Ты заслуживаешь, чтобы тебя повесили!

Это было уже слишком даже для Эллиота Робертса.

— Вот как? А ты была правдива со мной, Эви?

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Почему, например, ты не сказала мне, что приходишься внучкой графу Тренту?

Эванджелина поняла, что зашла слишком далеко.

— Да как ты смеешь перекладывать с больной головы на здоровую? Ты, презренный совратитель женшин?!

— Да уж, вы пригрели змею на своей груди, не так ли, мисс Стоун? В буквальном смысле. И теперь вам стыдно, вы смущены.

— Вы, черт возьми, абсолютно правы!

Эллиот подошел к ней ближе и перешел на шепот.

— Ты смущена тем, что произошло между нами, Эви? Тем, что ты отреагировала на мои ласки? — Он прикоснулся рукой к ее дрожащему подбородку.

— Убирайся отсюда, дьявол! — прошипела она сквозь стиснутые зубы.

— Ладно, Эви, пусть я буду дьяволом, но прошлой ночью ты сама умоляла пустить тебя в адское пламя. — Он хотел остановиться, но, увидев на глазах Эванджелины злые слезы, не смог. Как она осмелилась отказаться выслушать его объяснения? Разве она не понимает, что он любит ее? Боже милосердный! Он любит ее. А она ненавидит его всем своим сердцем.

— Уходи, Эллиот! Убирайся из этого дома. И из моей жизни! Мне противно вспоминать о том, что я тебе доверяла!

Эванджелина выбежала из студии, хлопнув дверью. В это мгновение Эллиот заметил Гаса, лицо которого выражало отвращение.

Черт возьми! Гас, очевидно, все слышал! Из его жизни ушла не только Эви, но ушли и люди, дружбой которых он стал дорожить, которые теперь, узнав, кто он такой на самом деле, испытывали к нему отвращение. А Эванджелина теперь ненавидит его, любовь, страсть, которую она испытывала, предназначались совсем не ему. Они были подарком судьбы человеку, которого вовсе не существовало, которого он сам придумал.

— Ах, Эванджелина! — прошептал он. — Я люблю тебя.


В Чатем-Лодже наконец наступило утро, но Эванджелику это не радовало. Она сидела в постели, укутавшись одеялом. Ей было очень холодно. Она дрожала, и дрожь эта охватила не только тело, но и душу.

Весь вечер и всю ночь Эванджелина провела в одиночестве в своей комнате, шагая из угла в угол. Ей хотелось плакать, но слезы не приходили. Нечего горевать, убеждала она себя. Горевать можно о потере, а Эллиота она не могла потерять, потому что он никогда не принадлежал ей. Но почему в таком случае она ощущает такую невыносимую боль? И почему она вновь и вновь с замиранием сердца вспоминает сладкие минуты, которые они пережили вместе?

Она страдала! Еще как! Эванджелина с трудом подавила рыдание. Она похоронила свою мечту, потеряв не просто любовника, но и настоящего друга. Она доверяла Эллиоту свои тайны, свои надежды, все самое сокровенное, чем женщина может поделиться с мужчиной. Как унизительно было сознавать, что его чувства были ложью, что они были частью запланированного маркизом Рэнноком возмездия!

А когда его махинации были разоблачены, он предложил ей выйти за него замуж. Какая наглость! О, у Рэннока, несомненно, существовал какой-то коварный замысел. Иначе зачем бы ему делать ей предложение? Нечего даже надеяться, что это было честное предложение! Возмущенная Эванджелина снова пришла в ярость. Видит Бог, ей хотелось отомстить Рэнноку за боль, которую он ей причинил. И не только ей. Мучительно было видеть лица детей вчера вечером. Она была благодарна Гасу, который, став нечаянным свидетелем ее безобразной ссоры с Эллиотом, спокойно и с пониманием, которого она не ожидала от такого молодого человека, как он, постарался по возможности сгладить последствия ужасных событий вчерашнего вечера. Он успокоил детей, кое-как объяснив появление неожиданных визитеров и внезапный отъезд Эллиота. Правда, когда он сказал, что Эллиот будет слишком занят в Лондоне и не возвратится в Чатем-Лодж, Фредерика безутешно разрыдалась.

Вспоминать обо всем этом было крайне неприятно. Эванджелина, сняв с крючка в гардеробе свой рабочий халат и небрежно заколов волосы, вышла из спальни.

Господи! Как удалось этому варвару одурачить всех их? А самое главное, как могла она желать этого человека? Как могла она отдаться ему душой и телом? Она почувствовала, что краснеет, вспомнив, как вела себя с ним, с какой готовностью она, не медля ни секунды, раздвинула ножки перед Рэнноком, словно дешевая проститутка, и получила от этого наслаждение. Да, черт возьми, наслаждение. При воспоминании о прикосновении его рук к своему телу Эванджелина почувствовала, как предательски напряглась грудь под заляпанным краской халатом. Она попыталась усилием воли прогнать эти воспоминания, но ощутила лишь горячее желание снова почувствовать его внутри своего тела.

Чуть не споткнувшись на лестнице, она попыталась сосредоточиться не на низменных желаниях, а на своей ненависти к этому мерзкому, лживому, к этому распутному негодяю. Как он, должно быть, потешался над провинциальной простотой ее семейства! Как, должно быть, смеялся над ней, радуясь легкой победе! «Но зачем, интересно, маркиз Рэннок появился в Чатем-Лодже? « — подумала она, снимая со стены его портрет и ставя его на свободный мольберт. Действительно, зачем ему понадобилось очаровывать ее семью и соблазнять ее? Зачем было человеку, которого она любит — вернее, думала, что любит, — причинять ей такую боль, если он от этого ничего не выигрывал? Или это действительно была месть? Правда, вдовствующая графиня была потрясена, увидев в Чатеме маркиза Рэннока, однако она не была публично унижена и отнюдь не почувствовала себя побежденной. Не секрет, что Рэннока считали человеком мстительным — и не без оснований. Не секрет также, что ему было за что мстить этой семье. Ведь из-за Стоунов общество вдоволь посмеялось над Рэнноком. И он, конечно, этого не забыл. Хотя Джанет в отчаянной попытке зачать наследника имела много любовников, Рэннок был первым, которого застукали с ней, причем дело это получило широкую огласку. И поймал их не кто иной как полоумный муженек Джанет. Унижение от того, что Рэннока использовали как жеребца-производителя, усугублялось пулевым ранением в ягодицу.

Но неужели он избрал орудием своей мести ее или, что еще хуже, Майкла? Это было бы слишком жестоко.

К тому времени как несколько часов спустя в открытую дверь студии тихо постучали, Эванджелина вовсю работала над портретом. Уинни, на которую она почти не обратила внимания, подошла и, взглянув на портрет, пристально уставилась на нее. Пробормотав что-то вроде «Сатана в килте», Уинни пожала плечами и отошла к окну, чтобы поправить занавески.

— Эви, дорогая, — вздохнув, сказала она, — нам надо поговорить. Я не могу больше притворяться, будто не вижу, что он сильно обидел тебя. Подумать только, ведь я сама тебя поощряла!

— Какой вздор, Уинни! При чем тут ты? Я сама… сама..

— Влюбилась в него? — подсказала Уинни. — Я это знала. И позволила этому случиться.

Эванджелина отвернулась, закусив губу, чтобы не расплакаться. Если она расплачется, то уже не сможет остановиться.

— Но почему, Эви? Как ты думаешь, почему Эллиот обманул нас? Я всю ночь ломала над этим голову, но так и не нашла ответа. Это просто не имеет смысла!

— Может быть, он хотел таким образом сыграть злую шутку с дядюшкой Стивеном? — сказала Эванджелина, вглядываясь в изображение шотландского варвара на холсте. — Но мне кажется, что у него был более коварный замысел.

Уинни с сомнением покачала головой:

— Откуда ему было знать о нас?

— Мы ведем уединенный образ жизни, но не прячемся от общества, Уинни, — сказала Эванджелина. — И если я избегаю бывать в свете, то это для того лишь, чтобы не встречаться с семьей отца.

— До сих пор все шло как по маслу, в обществе почти не знали о твоем существовании, тем более о твоей связи с графством Трент. — Уинни наклонилась к портрету даже побледнела. — Силы небесные! Что ты сделала с его глазами, Эви?

— А что с ними такое? — резко спросила Эванджелина.

— Ну-у — Уинни даже вздрогнула. — Даже у Рэннока не может быть такого порочного взгляда… И что это у него за огромный меч?

— Это палаш шотландских горцев, Уинни, — искоса взглянув на нее, пояснила Эванджелина. — С каких это пор ты возомнила себя искусствоведом?

— Ладно, пусть будет палаш. Однако я должна сказать тебе, что более ужасною портрета я никогда в жизни не видела. — С сомнением пожав плечами, Уинни продолжила разговор: — Кстати, как мог маркиз Рэннок вычислить тебя? Если он заранее все спланировал, то откуда узнал, где тебя найти? Или что ты красива? Да к тому же совершеннолетняя? И как он мог узнать о Майкле?

— К чему ты клонишь, Уинни? — холодно сказала Эванджелина. — Рэннок распутный и коварный тип, он безжалостен и мстителен, он совращает молодых девушек — и это далеко не полный перечень его омерзительных качеств.

Уинни принялась расхаживать взад-вперед по студии.

— Не знаю, не знаю, Эви, — наконец сказала она. — Помнишь тот день, когда он впервые появился в Чатеме?

Помнит ли она? Эванджелина со стуком положила кисть и прижала ладонь ко лбу. Да разве это можно забыть?

— Да, помню, — спокойно ответила она вслух. — Тогда шел сильный дождь.

— Я тоже помню, — сказала Уинни, задумчиво глядя в пространство. — Было в этом что-то странное. Он был очень неуверен в себе. Помнишь, как он встрепенулся, когда я назвала его чужим именем?

— Да, я и забыла об этом, — сказала Эванджелина, нахмурив брови.

— А помнишь, как он сказал, что у него есть кое-какие дела в этом районе? А на следующий день, уезжая, он повернул на Роутем-Форд? Разве это не странно? Человек приезжает, чтобы позировать для портрета — заметь, с опозданием на пять часов, под проливным дождем, — и вдруг оказывается, что у него какие-то дела в Роутем-Форде. Какие? Там же ничего нет!

— Верно, — прошептала Эванджелина. — И он был очень удивлен, когда я назвала ему Роутем-на-Ли. Как будто никогда не слышал такого названия. К тому же он совсем не знал названий окрестных деревень.

— Вот именно! — Уинни быстро подошла к мольберту. — Должна сказать тебе еще кое-что. Сегодня утром я заглянула в свою Книгу Пэров. Полное имя маркиза Рэннока — Эллиот Роберт Армстронг. Не странно ли это? Зачем бы человеку желающему скрыть свою личность, называть себя частью собственного настоящего имени? Более того, ты говорила, что он не разбирается в портретах. Если все это, как считаешь ты, было спланировано заранее, то он весьма слабо подготовился к осуществлению своего плана.

— Но какое еще объяснение может быть всему этому, особенно его поведению по отношению ко мне? — покраснев, спросила Эванджелина.

— Что ты хочешь сказать, дорогая? — Уинни перешла на шепот. — Не говори, не хочу даже слышать, насколько плохо справилась я со своей обязанностью.

— Что касается твоей обязанности, Уинни, то во всем виновата я одна. Я уже большая девочка и сознательно позволила себе увлечься.

Уинни неожиданно приложила нежную, прохладную ручку к щеке Эви.

— Разве трудно представить себе, Эви, что этот мужчина был очарован тобой? И что его чувство было искренним? Что, если он приехал сюда с другой целью, а сам влюбился?

— Ты неисправимый романтик, Уинни, — прервала ее Эванджелина, возвращаясь к работе. — Каковы бы ни были его намерения, все это осталось в прошлом, а нам предстоит иметь дело с коварными замыслами Гонории Трент.

— Ты думаешь, она осмелится вернуться сюда? — в ужасе воскликнула Уинни.

— Не пройдет и недели, как она появится здесь, уж поверь мне — усмехнулась Эванджелина.

— Может быть, ты и права, — задумчиво произнесла Уинни и направилась к двери. — Пойду предупрежу Болтона, чтобы был начеку. — У двери она неожиданно задержалась и, оберлувшись к Эванджелине, сказала: — Кстати, Эви, палаш, который ты нарисовала, — это оружие шотландских горцев? Я вспомнила, что клан Армстронгов проживал на Шотландской низменности.

— Это вполне допустимая вольность художника, — прошипела Эванджелина. — Символизм.

— Ах символизм? — Уинни высоко вздернула брови и понимающе усмехнулась. — Не заставляй меня краснеть, дорогая! — С этими словами она проворно выскочила за дверь, едва увернувшись от кисти, которую Эванджелина метнула ей вдогонку.

Глава 12

Если бы Эллиот не потерял полностью счет времени, то знал бы, что прошло уже двое суток с тех пор, как сатана поднялся из преисподней и с грохотом открыл свой мерзкий ящик с инструментами. Эллиот понимал лишь одно: подручные сатаны, зажав его голову в тиски, безжалостно вбивают в нее клинья кузнечными молотами. Тем временем еще одна бригада нечистой силы обрабатывала зубилами его виски. Вся эта деятельность вызывала адскую боль. Однако ни в какое сравнение с этой болью не шли мучения, которые причинял луч света, упавший на лицо.

— Вставай, лежебока! — проворчал сэр Хью, рывком раздвинув тяжелые бархатные занавески полога. — И ради Бога, перевернись на другой бок. Ты совсем запутался в этих чертовых простынях, удивительно, как не задохнулся.

Эллиот заставил себя чуть-чуть приоткрыть один глаз.

В изножье его кровати стоял Мэтью Уинтроп, энергично постукивая по деревянной спинке своим кулаками.

— Подъем, Спящая красавица! — пророкотал Уинтроп. — . Нам пришлось войти без разрешения, потому что ты даже не откликнулся, когда мы вежливо постучали в дверь.

Словно по волшебству, из недр преисподней материализовался серебряный поднос с хрупкой чайной чашечкой на нем. Эллиот со стоном перекатился на другой бок.

Стало лучше, но не совсем. Кровать, сделав парочку оборотов по комнате, наконец остановилась.

— Что за снадобье ты тут приготовил, Кембл? — спросил Уинтроп. — Заварил собачью шерсть?

— Никак нет, майор, — ответил камердинер Эллиота. — Это мое специальное средство от похмелья, — с гордостью заявил слуга. — Выпейте это, милорд, будьте умником.

Эллиот с трудом приподнялся на локте и храбро осушил чашку. Организм отреагировал моментально. К счастью, Кембл держал наготове ночной горшок.

— Побойся Бога, Кембл! — заорал Уинтроп, проворно отскакивая в сторону. — Это ты называешь лекарством? Да ты посмотри на него — краше в гроб кладут!

— Да уж, — проворчал сэр Хью, взирая на весь этот кавардак с противоположной стороны кровати. — Ни одна девчонка в Англии не стоит того, чтобы терпеть из-за нее такие муки, мой мальчик. А теперь, Кембл, давай-ка поднимем его и усадим в большое кресло с подголовником. Надеюсь, он с него не свалится.

— Нет! — взвыл Эллиот, чувствуя, что его поднимают с кровати, волокут по пушистому ковру и усаживают в кресло. — Убирайся из моего дома, Хью, никчемный сукин сын! А ты уволен, Кембл! Черт бы вас побрал!

— Ах, какое заманчивое предложение! — в притворном восторге воскликнул Кембл. — Тем более что сегодня утром вы та-акой душка.

Майор Уинтроп сочувственно поцокал языком и подставил ему под ноги банкетку.

— А ты не прикасайся ко мне, Мэг, неблагодарная свинья!

— Если человек может так ругаться, значит, он на пути к выздоровлению, — громким шепотом заметил Хью.

— Не желает ли кто-нибудь кофе? — бодро осведомился Кембл.

Четверть часа спустя Эллиот был почти уверен в том, что выживет, но это его ничуть не радовало. В течение последних лвух дней он всеми силами пытался убить себя и был очень озадачен, поняв, что это ему не удалось, несмотря на то что ужасную агонию он уже пережил. А сейчас у него перед глазами суетились ливрейные лакеи, которые готовили ванну. Уинтропу всеми правдами и неправдами удалось влить в него две чашки крепкого кофе. Кембл раскладывал его одежду. Значит, Эллиоту, судя по всему, придется не только жить, но и принимать ванну, одеваться. Такая перспектива приводила его в уныние.

У него за спиной служанка энергично приводила в порядок комнату после его попытки самоубийства. Звон бутылок, которые она собирала по всей комнате, мучительной болью отзывался в голове Эллиота. Вскоре служанка закончила уборку, и Кембл выгнал из комнаты слуг, суетившихся вокруг огромной медной ванны. От воды поднимался пар. Эллиот даже не сопротивлялся и не ругался, когда Кембл и Хью стащили с него сорочку, штаны и бросили его в ванну.

Мэтью Уинтроп стоял рядом и, уперев в бока руки, пристально рассматривал своего друга.

— Клянусь, Эллиот, пить в течение двух дней — это не твой стиль. Все, что тебе сейчас надо, старина, — это хорошенько знающая свое дело проститутка. Только не говори мне, что все еще горюешь по своей актрисе!

Эллиот с горечью рассмеялся:

— Если бы все было так просто, Уинтроп!

Майор озадаченно приподнял бровь и красноречивым жестом обвел кавардак, все еще царивший в комнате.

— Уверен, здесь без юбки не обошлось, — заявил майор, но Эллиот лишь покачал головой и еще глубже погрузился в воду.

— Поступай как знаешь, Рэннок, — сказал Уинтроп, — но у тебя присутствуют все признаки человека с разбитым сердцем. Это тем более удивительно, что никто из нас и не подозревал, что у тебя есть сердце.

— Ах, Мэт! — пробормотал Эллиот, мрачно усмехнувшись. — Очень сведущий в этих вопросах человек заявил мне, что у меня нет не только сердца, но и порядочности моральных принципов и чести.

— Будь я проклят, — проворчал сэр Хью, допивая кофе, — если это не та самая деревенская девчонка из Эссекса!

— Твоя загадочная любовница? — встрепенулся Уинтроп. — Кто же она такая, Эллиот?

— Шерше ля фам! — певучим голоском произнес Кембл из смежной комнаты. — От них одно беспокойство. Я это давно говорил.

Не обратив внимания на его слова, Эллиот опустил лицо в воду и, отплевываясь, снова появился над поверхностью.

— Она племянница Трента, — произнес он. — Что за дьявольское невезение!

— Ну и дела! — изумленно воскликнул Уинтроп. — Значит, у старого Трента была внучка? И ты с ней завел шашни? С благовоспитанной леди, а не с деревенской прелестницей?

— Я и не знал, что их родословная по этой линии не оборвалась, — пробормотал себе под нос сэр Хью, — если не считать маменькина сынка Стивена.

— Ты ошибся, — мрачно промолвил Эллиот, — есть еще две внучки и внук. Это дети Максвелла, младшего сына старого лорда.

— Максвелла? — задумчиво повторил Уинтроп. — Гм-м… я помню только Фредерика, он был храбрым солдатом. Погиб, кажется, в Бусако.

Фредерик. Португалия. Побочное дитя аристократа. Эллиот вдруг осознал, что правда лежала на поверхности и он бы все понял, если бы задумался. Много ли в Англии дворянских семейств по фамилии Стоун? Наверное, не больше двух десятков, но ему и в голову не пришло воссоздать из кусочков полную картину.

— Да, я помню Макса Стоуна, — пробормотал Хью. — Парень занимался живописью или какой-то другой чепухой. Тридцать лет назад об этом было много разговоров. Кажется, его мачеха запретила ему поступать в — как там ее называют? — Королевскую Академию искусств. Парень да ушел из дома и уехал то ли в Италию, то ли в какое-то другое место. Но он же умер…

— Умер, — сказал Эллиот, — но только в Эссексе и всего несколько лет назад.

Уинтроп тяжело вздохнул:

— Черт возьми, Эллиот! Чем ты думал? Завести интрижку племянницей Джанет! Ты меня удивляешь. Сэр Хью энергично хлопнул себя по колену.

— Молодчина, мой мальчик! Пусть они теперь попрыгают, хотел бы я видеть физиономию старой мегеры Гонории, когда она разгадала хитроумность твоего плана.

— Я видел это своими глазами, дядюшка, и, уверяю тебя, зрелище было не из приятных, — сказал Эллиот, — кстати, никакого плана не было. Я даже не знал, кем является эта молодая леди.

— Правдоподобное объяснение, мой мальчик, — сказал сэр Хью, хлопнув ладонью по подлокотнику. — Его и придерживайся.

— Послушай, Хью! — сердито воззрился на него Эллиот. — Я действительно ничего не знал!

— Но почему же она… — Уинтроп замолчал, не закончив фразу, остановленный сердитым взглядом Эллиота.

— Я не знаю. Но достаточно сказать, что я не открылся ей, не назвал своего полного имени.

— Иисусе Христе, Рэннок! Но ведь ты не… — У майора не хватило слов, чтобы задать вопрос.

— Да, черт возьми, да! — с горечью ответил Эллиот. — Разумеется, я это сделал. Что еще можно ожидать от такого законченного мерзавца, как я, Мэт? Конечно, я не мог остановиться.

— Силы небесные! — пробормотал Уинтроп. — Что же теперь будет?

— Очевидно, теперь уже не будет ничего. И должен сказать вам, джентльмены, что тот болван, который назвал женщин слабым полом, наверняка не встречался с этой женщиной. Мне повезло, что я остался жив, когда она узнала, кто я такой.

— Узнала? — воскликнул Хью. — Боже мой, неужели она знает, кто ты такой?

— Узнала, — пробормотал Эллиот. — Но не тревожься дядюшка. Она не намерена поддерживать отношения с маркизом Рэнноком. Ее семейство считает меня мерзким, жестоким чудовищем.

— Ну, достаточно утренних задушевных разговоров джентльмены, — решительно прервал их Кембл. — Вынимайте из ванны его искалеченные ягодицы, и я в мгновение ока побрею, одену и приготовлю к выходу этого господина.

— К выходу? — простонал Эллиот, но было поздно, его бесцеремонно вытащили из воды.

— К выходу, — решительно подтвердил Уинтроп. — Мы не будем стоять в стороне и равнодушно наблюдать, как ты убиваешь себя спиртным из-за женщины.

— Вот именно, — добавил сэр Хью. — В клубе сегодня делают ставки на победителя в матче между О’Коннелом и Дженнингсом. Спорт и немного свежего воздуха — это то, что нужно, мой мальчик!


От унизительных высказываний сэра Хью в адрес Гонории Стоун у нее должны бы, кажется, гореть уши, тем не менее старая мегера сидела как ни в чем не бывало в кресле посреди библиотеки Эванджелины, очень довольная собой, чувствуя собственное моральное превосходство и считая себя вправе поучать всех не столь высокоморальных людей, в том числе и свою заблудшую внучку.

Вдовствующая графиня тщательно расправила складки на черной бомбазиновой юбке и аккуратно положила на колени черный ридикюль.

— Благодарю вас, мисс Стоун, за то, что согласились принять меня. Я была очень рада узнать, что мы обе желаем добра Майклу.

Эванджелина исподтишка окинула вдову своего деда недоверчивым взглядом. Как она и предсказывала, эта дама появилась здесь нынче утром, но без своих приспешников, причем демонстрируя нетипичное для нее почтение, которое противоречило неприязненному выражению ее глаз. Сегодня вдовствующая графиня была любезна. Даже сердечна. «Наверное, многое у нее поставлено на карту, если она устроила такое представление», — подумала Эванджелина.

Тонкие губы леди Трент сложились в напряженную улыбку.

— Я вижу, что вы настроены очень решительно, моя дорогая. Но умоляю, подумайте о Майкле и о многочисленных привилегиях, которые ваш дядя и я могли бы ему предоставить.

— Если бы вы захотели обеспечить моего брата, то давно сделали бы это, — сказала Эванджелина. — А кроме того, я боюсь, что Майклу было бы несладко жить под вашим попечительством, потому что он рос, окруженный заботой и вниманием, ему прививалась любовь к искусству.

Графиня прищурила глаза и сложила на коленях узкие, затянутый в перчатки руки.

— Если вы утверждаете, что желаете добра своему брату, мисс Стоун, то объясните, какие отношения связывают вас с маркизом Рэнноком. Не думаю, что он подходящая компания для такого нежного мальчика, как Майкл. — В ее взгляде мелькнуло и тут же погасло что-то похожее на отчаяние.

Эванджелина вдруг начала кое-что понимать. Этот визит был связан не с Майклом, а с Эллиотом. Было совершенно ясно, что леди Трент не терпится получить какую-то информацию. И еще Эванджелина чувствовала, что за внешней любезностью скрывается едва сдерживаемая ярость. Поэтому Эви, вздернув подбородок, придала своему взгляду полное безразличие.

— Благодарю вас, миледи, за заботу. Смею вас заверить, что мои отношения с лордом Рэнноком никоим образом не отразятся на Майкле.

— Чрезвычайно приятно это слышать. На днях я была свидетелем того, как он называет вас уменьшительным именем, а это подразумевает неподобающую фамильярность. — Леди Трент деликатно отхлебнула глоточек кофе.

— Осторожнее, миледи, — тихо предупредила Эванджелина. — Вас примут под крышей этого дома, когда бы вы ни пожелали навестить нас, однако я не потерплю никаких оскорбительных намеков ни в свой адрес, ни в отношении его светлости.

Леди Трент вскинула треугольные брови.

— Дорогая девочка, можете быть уверены, что ничто из сказанного мною не ухудшит репутацию Рэннока! Более того подробного рода высказывания о собственной персоне доставляют ему удовольствие.

Эванджелина, глядя в глаза леди Трент, отважно заявила.

— Мне почти ничего не известно о репутации его светлости, но, уверяю вас, я не принадлежу к числу его завоеваний.

Графиня с грохотом поставила на стол кофейную чашку. И было заметно, как у нее дрожат пальцы.

— Если вы вздумаете использовать его против нас, мисс Стоун, то быстро поймете, кто кого использует. Он никогда на вас не женится.

— Вы так думаете, миледи? — спросила Эванджелина, притворившись святой невинностью. — Но ведь он предлагал мне выйти за него замуж. Причем не раз. — Заметив, как побледневшее лицо леди Трент постепенно багровеет, Эванджелина поспешила успокоить свою совесть. Ведь он действительно предлагал ей выйти за него замуж, не так ли? Пусть даже он делал это не всерьез, но ведь это было.

— Полно вам, мисс Стоун! Неужели вы этому поверили? Этот человек совращает невинных. Что еще ему нужно от вас?

Эванджелина вновь наивно подняла брови и округлила глаза. .

— Не может быть, миледи! Уверяю вас, он вел себя как подобает джентльмену — очень благородно!

Ужас, отразившийся на лице леди Трент, лишь подтвердил подозрения Эванджелины.

— Мисс Стоун, если он всерьез предлагал вам выйти за него замуж, то этому может быть лишь одно объяснение: Рэннок пытается взять контроль над судьбой моего наследника… то есть наследника моего пасынка.

— Мне кажется, миледи, что он не знал, кто я такая, когда мы впервые встретились, — мило поведала Эванджелина. У нее возникли кое-какие угрызения совести. Но в данном случае ложь была необходима.

— Дорогая девочка, неужели ты такая безмозглая, что веришь всему этому вздору? Ты думаешь, что если спряталась в этой деревне в двадцати с небольшим милях от Лондона, то Рэннок не мог без труда узнать о твоем сущетвовании? О разрыве Макса Стоуна со своей семьей много говорили в свете.

— Но это было тридцать лет назад. Моего отца помнят благодаря его работам, а его связь с графством Трент давно предана забвению.

Вдовствующая графиня презрительно фыркнула.

— Полагаю, вы не знакомы с дядюшкой Рэннока, сэром Хью Бенэмом? Оба они мерзкие распутники, мисс Стоун, и в приличном обществе их почти не принимают. — Глаза ее злобно сверкнули. — Наверное, миссис Уэйден рассказывала вам о печальной судьбе молодой леди, которую Рэннок соблазнил и бросил? Она, как известно, умерла.

Эванджелина торопливо опустила глаза, не желая, чтобы леди Трент заметила боль и отчаяние в ее взгляде. Она знала, что это не вымышленная история. Леди Блэнд написала в одном из своих писем об этом случае вскоре после того, как Рэннока подстрелили в спальне у леди Джанет. И как ее угораздило влюбиться в такого человека? — подумала Эванджелина. Но это случилось, и, пока леди Трент продолжала свою суровую обличительную речь против Эллиота, Эванджелина успела взять себя в руки.

— У Рэннока нет совести, — продолжала графиня. — Не забудьте о том, что он соблазнил и унизил вашу тетушку. Поговаривали даже, что он забавы ради доводил до разорения молодых джентльменов, чтобы отобрать у них любовниц.

— Откуда вам все это известно, миледи? — спросила Эванджелина.

— Он даже не пытается скрыть свои похождения, мисс Стоун. У него нет ни капли стыда. Он хвастает своей незаконнорожденной дочерью, мать которой была какой-то танцовщицей. Говорят, он частенько пьянствует ночь напролет, а наутро стреляется на дуэлях.

— Это все старые байки, миледи, — тихо сказала Эванджелина. — Возможно, его светлость решил теперь изменить свой образ жизни.

— Старые байки? — воскликнула вдовствующая графиня. — Как вы наивны, дитя мое! Всего две недели назад он был ранен в плечо! Лорд Крэнем вызвал его на дуэль из-за женщины.

«Рана на плече Эллиота! Он стрелялся из-за женщины! Эванджелина тихо охнула, но графиня ее услышала.

— Естественно, вас это шокирует, мисс Стоун, однако этс еще не самое худшее, потому что на прошлой неделе была найдена убитой его любовница.

— Его… любовница? — запинаясь, переспросила Эви.

— Вот именно. Актриса театра «Друри-Лейн». Он перекупил и увел ее в прошлом году из-под носа лорда Кливингтоца и широко афишировал эту связь. По правде говоря, она и актрисой настоящей не была, а так, рыжеволосая девка из трактира. Но несколько недель назад она по собственной глупости публично поскандалила с ним. А теперь ее нашли мертвой. По слухам, она была задушена, причем именно тем колье, которое подарил ей Рэннок.

Эванджелина давно уже усвоила, что каждая история имеет лицевую и оборотную стороны, однако с какой стороны ни смотри на скандалы, связанные с Рэнноком, маркиз выглядит в них человеком абсолютно безнравственным. Однако она решила скрыть свои сомнения, чтобы не доставлять удовольствия графине Трент.

— Извините, мадам, но я вам не верю, — сказала она, хотя голос ее звучал не очень убедительно.

— Вот как? — усмехнулась леди Трент. — В таком случае спросите его самого. Насколько я знаю Рэннока, он не станет этого отрицать. А еще лучше, напишите своему опекуну мистеру Уэйдену. Он наверняка в курсе, потому что об этом говорит весь Лондон.

— Дядюшку Питера не интересуют сплетни, — холодно сказала Эванджелина.

— Правда? В таком случае пусть позаботиться о ваших правовых проблемах. Я честно предупреждаю вас, мисс Стоун, если в ближайшее время наследник Трентов не окажется под моей крышей, где позаботятся о его воспитании в духе самых высоких моральных принципов, вам и Питеру Уэйдену придется дорого заплатить за это. Закон, уж вы мне поверьте, будет на моей стороне.

С этими словами вдовствующая графиня, сделав свое черное дело и причинив столько зла, сколько какая-нибудь злобная старая ведьма может причинить, если повезет, за целый день работы, туго натянула на руки перчатки, взяла ридикюль и, пожелав своей внучке приятного дня, удалилась.


Эллиот знал, что, хотя состязание по боксу было почти наверняка нелегальным мероприятием, место его проведения ни для кого не было секретом. Лавочники, рабочие и джентльмены, несомненно, уже стекаются туда в надежде приятно провести время, заключая пари и предаваясь разгулу. При других обстоятельствах это могло бы стать весьма приятной вылазкой за город. Но не сегодня. Когда Хью давал своему кучеру указания, у Эллиота не хватило сил, чтобы возразить. Поэтому он позволил засунуть себя в экипаж, где сразу же скорчился от боли, прислонившись к бархатной подушке сиденья и моля о быстром избавлении от мук.

Не тут-то было! Когда они отъехали от Лондона на четыре мили, у него началась жестокая рвота, в результате которой он расстался с двумя чашками выпитого кофе. Все остальное время Эллиот был обречен терпеть, поэтому он решил не обращать внимания на пульсирующую боль в висках, урчание в желудке и своих шумливых, громогласных приятелей. Ему показалось, что прошло несколько часов, прежде чем экипаж перестал покачиваться, что означало прибытие в городок, где должен был проводиться матч. Хотя они приехали задолго до начала, улицы городка были забиты всеми видами транспортных средств — от высоких фаэтонов до оседланных клячонок. Толпа болельщиков, расположившихся вокруг импровизированного ринга, скандировала имя Пата О’Коннела, предрекая ему быструю победу над своим противником.

Усадив Эллиота под деревом, Уинтроп и Хью стали пробираться сквозь толпу в надежде занять местечко, с которого лучше виден ринг. Эллиот прислонился спиной к стволу и, надвинув на глаза шляпу, задремал. И проспал целый час, смутно ощущая шум и крики вокруг.

Наконец рев толпы разбудил его окончательно, и он увидел, что не только на ринге, но и вокруг него идет потасовка между болельщиками. Слышались крики: «а жульничает!» и «Разожми ему кулак, О’Коннел!» У некоторых уже кровоточили разбитые носы. На ринге, склонившись над противником, О’Коннел пытался разжать его кулак. Эллиот с облегчением заметил, что к нему бегут Хью и Уинтроп. Он с трудом поднялся на ноги.

— Что там произошло? — спросил он, потирая висок.

— У одного из боксеров в кулаке был зажат кусок металла, — объяснил Хью, — пора уходить отсюда. Там бушуют такие страсти, что скоро здесь будет неприятно находиться. Тут неподалеку есть трактир, бежим туда.

В небольшом трактире с узким пивным залом было почти пусто, но чисто и тихо. Эллиот и Хью уселись на скамью напротив двери, а Уинтроп пошел к широкоплечему приземистому кабатчику, чтобы сделать заказ.

Голова у Эллиота все еще болела, но желудок, кажется, успокоился. Уинтроп принес кружки с пивом. Взглянув на них, Эллиот почувствовал, что снова бледнеет.

— Ну, Рэннок, — обратился к нему майор, постучав пальцем по кружке, — рискни. Как говорится, клин клином вышибают.

Эллиот пробормотал что-то невнятное. Уинтроп прав. Он с осторожностью поднял кружку, отхлебнул и, с облегчением вздохнув, понял, что желудок спокойно принимает напиток.

— Кстати, где мы сейчас находимся? — спросил он, окидывая взглядом зал, быстро наполнявшийся посетителями.

— В Тоттнеме, — ответил Уинтроп.

Посетители все прибывали, слышались возбужденные голоса, в одном месте вспыхнула драка. Но широкоплечий кабатчик быстро попросил драчунов перенести во двор выяснение отношений. Дверь снова распахнулась. Эллиот не обратил внимания на вновь прибывших, которые застыли на пороге, лишь бросив на них безразличный взгляд. И… встретился с полными ненависти голубыми глазами Гаса Уэйдена. Позади него — Крейн, кучер Эванджелины, а рядом, глядя в пол и засунув руки в карманы, стоял Тео.

Боже милосердный… Тоттнем!

— Какой сегодня день недели? — хрипло спросил Эллиот. — Суббота, — ответил сэр Хью. — Почему ты спрашиваешь?

Взглянув в сверкающие гневом глаза Гаса, Эллиот почувствовал себя виноватым. А Тео даже не смотрел в его сторону, черт, это был тот самый матч, на который им так хотелось пойти, что они всячески уговаривали Эллиота отправиться с ними вместе. Эллиот вдруг рассердился: мальчикам здесь не место. В толпе болельщиков было много всякого сброда, и страсти каждую минуту грозили перейти в потасовку. Кучер Крейн едва ли был подходящим человеком, чтобы сопровождать детей. Уж если Тео так не терпелось побывать на этом матче, то надо было пойти с Эллиотом.

Неожиданно Гас направился к их столу. Эллиот взглянул на него, приподняв бровь.

— Не ожидал увидеть тебя здесь, Уэйден.

— Уверен, что не ожидали, Рэннок! — В голосе юноши послышалась неприкрытая враждебность.

— Послушай, Гас, я могу объяснить… все объяснить. Давай выйдем отсюда.

— Отправляйся хоть в преисподнюю, мерзавец! — холодно произнес Гас и, словно молния бросившись к нему, выбил ударом сапога стул из-под маркиза. Заторможенный двухдневным пьянством, Эллиот среагировал весьма вяло и сразу же распростерся на полу среди сапог и ножек стульев. Посетители перешептывались и вытягивали шеи, чтобы не упустить все детали начинающейся драки.

Уинтроп моментально поставил на ноги покачивающегося друга. В толпе недовольно заворчали, но он так грозно глянул в их сторону, что сразу же утихомирил недовольных. Тут подошел кабатчик и самым невозмутимым тоном посоветовал джентльменам вывести драчунов на улицу.

— С удовольствием! — рявкнул на это Гас и вышел, бросив злобный взгляд через плечо на Эллиота. Тот, поднявшись с пола, отряхнулся от пыли, нахлобучил шляпу и направился к двери.

Следом за ними хлынула толпа зевак. Гас Уэйден снял пиджак, бросил его на зеленую изгородь и круто повернулся к Эллиоту, уперев руки в худенькие бедра. Эллиот вплотную подошел к нему:

— Послушай, Уэйден. Я хотел бы поговорить…

Удар Гаса пришелся ему в подбородок. Голова Эллиота откинулась назад, шляпа слетела в грязь. Толпа одобрительно загудела. Начало сулило знатное зрелище. Мгновенно начали делать ставки «на большого» или «на молоденького».

— Я хочу поговорить. Я не хочу драться, — повторил Эллиот, наклоняясь за шляпой. Но Гас ударом сапога под ребра заставил его растянуться на земле.

Толпа взревела.

— Счет три — два! — крикнул кто-то, когда Эллиот неуклюже поднялся на ноги.

— В чью пользу? — кровожадно спросил сэр Хью. В этот момент Эллиот, получив удар в живот, снова рухнул на землю.

— Наверное, в пользу «молоденького», — ответил кто-то из толпы.

Эллиот вскипел справедливым гневом. Черт бы побрал их всех! Гас не желает слушать его объяснений, как не пожелала их выслушать Эванджелина, а дядюшка жизнерадостно подсчитывает очки в этой драке! Он поднял руку и блокировал следующий удар Гаса, другой рукой ударив его в живот.

Юноша охнул и едва удержался на ногах.

— Нет, — послышался голос из толпы, — наверное, счет в пользу «большого».

Гас быстро восстановил равновесие и приготовился нанести следующий удар. Эллиот сбросил пиджак и швырнул его в руки Хью. Словно два вошедших в раж петуха, Гас и Эллиот принялись ходить по кругу один возле другого.

— Не вынуждай меня делать это, Уэйден, — тихо предупредил Эллиот. — Пусть даже я только что вышел из двухдневного запоя, но я вдвое крупнее тебя.

— Надеешься одолеть грубой силой, Эллиот? — издевательски произнес Гас. — Не с ее ли помощью ты вынудил Эван…

— Заткнись, придурок! — взревел Эллиот, бросаясь на юношу.

Он нанес Гасу сильный удар, от которого оба они рухнули на землю, подняв облако пыли. Эллиот пригвоздил Гаса к земле я растянулся на нем.

Эви любила тебя, мерзкий распутник! — заорал Гас, пытаясь плюнуть снизу вверх в лицо Эллиота.

— Попридержи язык, черт бы тебя побрал! — прошипел Эллиот ему на ухо. — Я понимаю, что ты зол и, возможно, имеешь полное право злиться, но здесь не место произносить имя…

Неожиданно Гас изловчился и ударил его коленом в пах. Эллиот взревел от боли и скорчился, перевернувшись на бок. Гас, тяжело дыша, кое-как поднялся на ноги.

— Поднимайся, сукин сын, — прохрипел Гас, размахивая кулаками. Костяшки его пальцев уже посинели и распухли.

— Ладно, — прохрипел Эллиот, — разнеси меня в мелкие щепки, Уэйден, если тебе от этого станет лучше.

Он снова навалился на Гаса и они принялись кататься по грязному двору, рыча и шипя, словно пара дворняжек. В воздухе мелькали кулаки и локти, сверху оказывался то один, то другой. Наконец Эллиот снова пригвоздил Гаса к земле и смотрел на него сверху вниз сквозь мокрую от пота прядь волос, которая мешала ему видеть. Из носа Гаса текла кровь, и алое пятно быстро расплывалось по некогда белоснежной сорочке. Эллиот почувствовал приступ рвоты.

Он со стоном скатился с Гаса и, ухватившись за живот, извергнул в пыль выпитую кружку пива.

Неожиданно Гас тоже поднялся на колени и схватился за живот, но он, к возмущению Эллиота, расхохотался. Он хохотал! Смеяться, когда это честный кулачный бой между друзьями, — одно, а хохотать над человеком, который мучается от жестокого похмелья, — совсем другое дело! И, черт возьми, удар коленом в пах — это грязный, запрещенный прием!

Толпа зевак отхлынула и потекла в трактир. Было ясно, что бой закончился, судя по всему, ничьей.

— Черт бы тебя побрал, Уэйден, — проворчал Эллиот, с трудом поднимаясь на ноги и отплевываясь. Поставив на ноги Гаса, он потащил его в сторону конюшни. — Нам нужно урегулировать кое-какие вопросы, — бросил он через плечо последовавшим за ними Крейну, сэру Xью, и наиболее настойчивым зрителям. — С глазу на глаз, — прорычал он.

Толпа попятилась и быстренько рассосалась.

В конюшне, усадив Гаса на сено, он тяжело опустился рядом. Потом утер кровоточащий нос юноши и, проведя грязным рукавом сорочки по лбу, тяжело вздохнул.

— Послушай, Уэйден, — медленно произнес он, — ты должен помочь мне. Прошу, выслушай меня.


Эванджелина находилась в холле, когда в сопровождения Крейна и Тео по ступенькам, прихрамывая, поднялся Гас. Теперь кулачный боец ссутулясь сидел на кухонном стуле, широко расставив обутые в сапоги ноги и откинув на спинку голову.

— Правду говорят, мисс, что мальчишки всегда остаются мальчишками, — проговорила экономка миссис Пенуорти, снимая компресс с разбитой физиономии Гаса. Нос его распух и вдвое увеличился в объеме, а один глаз заплыл и почти закрылся. Экономка оценивающим взглядом посмотрела на его нос и изрекла: — Боюсь, что нос сломан. И нам потребуется сырое мясо, чтобы приложить к правому глазу.

Миссис Крейн, кухарка, сочувственно покачала головой и достала очередную салфетку, пропитанную отвратительно пахнущим снадобьем, кипящим в горшке. С помощью щипцов она распластала ее на фарфоровом подносе и тяжело вздохнула.

— Но мистер Робертс, то есть маркиз Рэннок, взрослый мужчина, миссис Пенуорти, — заявила Эванджелина. — Так же как и Гас, хотя он не желает этого признавать. — Она подняла с подноса салфетку, помахала ею в воздухе, чтобы остудить, и решительно приложила компресс к синякам Гаса.

Он выругался и попытался повыше поднять голову.

— Я знаю, что я взрослый, Эви. И считаю, что в данном случае ты отнеслась к Эллиоту несправедливо. Я прошу лишь выслушать меня.

— Несправедливо? — хрипло воскликнула Эванджелина. — Посмотрим, что ты скажешь о справедливости, когда вернется твоя мама и узнает, что ее сын дрался на трактирном дворе, словно какой-нибудь подонок. Да еще с кем, безнравственным негодяем, как Рэннок. Неужели тебе не знакомы элементарные правила приличия?

— Может быть, насчет драк вы и правы, — вставила свое во миссис Пенуорти. — Но называть этого милого мистера Робертса негодяем? Ну уж нет, это слово к нему совсем не подходит.

Миссис Крейн, стоя у плиты, громко вздохнула.

— В любом случае во всем виноват Крейн, — заявила она, поднимая глаза к потолку. — И что на него нашло? Потащить мальчиков на кулачный бой! Да еще в Тоттнем! Хорошо еще, что не случилось чего-нибудь похуже!

— К чертям Крейна! — проворчал Гас, сбрасывая компресс и с трудом поднимаясь со стула. — Я достаточно взрослый и сам знаю, что делаю! И Эллиот совсем не негодяй!

— Ты так думаешь? — прошипела Эванджелина, заглянув ему в глаза. — В таком случае как ты назовешь мужчину, который совращает, а потом бросает девушек? Который щеголяет своими любовницами, лишает наивных молодых людей состояний, полученных в наследство, и устраивает дуэли на потеху своим друзьям? — Эванджелина резко встряхнула Гаса, взяв его за воротник.

— Ложь! — прогнусавил в ответ Гас. — Мерзкие инсинуации! Кто, черт возьми, тебе это сказал?

— Леди Трент, — прошипела в ответ Эванджелина. — И теперь я считаю, что назвать его негодяем — мало!

В это время на пороге кухни появилась Фредерика.

— Это правда? — в ужасе спросила она и разразилась слезами. — Тео рассказывает правду? О том, что ты дрался с мистером Робертсом? Что вы били друг друга?

— Проклятие! — выругалась Эванджелина. — С меня довольно! Это последняя слеза, пролитая в Чатеме из-за этого мерзкого типа! Пора объяснить ему, что отныне он не смеет приближаться ни к кому из членов нашей семьи! — Она направилась к двери, а ей вслед неслись безутешные рыдания миссис Крейн и Фредерики.


Назвав кучеру адрес, который дал ему Гас, Эллиот вскочил в элегантный экипаж, который двинулся в сторону Вестминстера. Бросив шляпу на противоположное сиденье, он провел рукой по лицу, как бы прогоняя воспоминания о вчерашнем кошмарном происшествии. Его потрясла мысль о том что, будь он трезв, мог бы причинить юноше серьезные увечья. К счастью, он не был трезв, а поэтому почти позволил одержать над собой верх парнишке, который был вдвое меньше и вдвое моложе его. Сэр Хью и Уинтроп от души веселились, поддразнивая его, а он был в отчаянии, причем совсем не потому, что пострадала его гордость. Нет, у него щемило сердце.

Едва ли могло существенно улучшить ситуацию то, что потом Эллиот, стоя перед Гасом в конюшне, буквально умолял простить его и униженно пытался убедить юношу, что имел самые честные и благородные намерения. Он дошел до того, что поклялся в своей любви к Эванджелине и просил Гаса помочь ему. В результате тот в конце концов взглянул на него с сочувствием, похлопал грязной рукой по плечу и посоветовал повидаться с Питером Уэйденом.

Экипаж свернул с оживленной главной улицы в тихий переулок неподалеку от Мальборо-Хауса и остановился перед внушительным четырехэтажным особняком.

Несколько недель назад, к большому облегчению Эллиота, его личный секретарь Уилсон, наведя подробные справки, доложил, что Уэйден является опекуном Эванджелины, что это человек честный, на которого можно положиться, и что он стоит на страже интересов мисс Стоун. Эллиот лишь надеялся, что эти интересы включают замужество подопечной. Конечно, надежды было мало, но маркиз Рэннок никогда не боялся рисковать.

Не дожидаясь, пока кучер опустит ступеньки, Эллиот выпрыгнул из экипажа. Он преодолел одним махом шесть каменных ступеней, и дверь сразу же открылась перед ним. Ливрейный лакей пригласил его войти и, взяв визитную карточку, удалился, оставив его в просторном холле со сводчатым потолком. Стены были украшены великолепными картинами. Эллиот, теряя терпение, ходил туда-сюда то проявляя притворный интерес к живописным полотнам, то снова бросая взгляд на циферблат карманных часов. Наконец появился лакей и пригласил его следовать за ним.

Питер Уэйден оказался человеком лет шестидесяти, с умным и приятным лицом. Его безупречно подстриженные олосы серебрились сединой. На нем был красновато-коричневый пиджак отличного покроя, под которым виднелся элегантный серый жилет; из кармана жилета свешивалась длинная цепочка старинных часов. Он был похож одновременно на зоркую мудрую сову и на преуспевающего цюрихского банкира и, судя по всему, обладал педантизмом и точностью последнего.

Импозантный кабинет, совмещенный с гостиной, был обставлен дорогой мебелью, но без излишней роскоши. В одном его конце стоял письменный стол красного дерева, на котором не было ничего лишнего, кроме нескольких толстых книг в кожаных переплетах и новомодной ручки с металлическим пером. Уэйден встал и вежливо поклонился гостю. Судя по всему, его отнюдь не удивило появление маркиза Рэннока в его кабинете. Усадив Эллиота в кресло, он предложил ему рюмочку хереса.

Отказавшись, Эллиот сказал:

— Мистер Уэйден, поскольку мы с вами незнакомы, вы, наверное, захотите узнать, зачем я явился.

Питер Уэйден бросил на него проницательный взгляд из-под очков.

— Напротив, лорд Рэннок, я подозреваю, что знаю причину вашего визита, поскольку со вчерашней почтой получил бессвязное покаянное послание от моей невестки, которая, должен признаться, опасается худшего. — Уэйден говорил на правильном английском языке, но с сильным акцентом и, закончив, язвительно улыбнулся. Это было единственным внешним проявлением эмоций.

Эллиот чуть было по привычке не надерзил ему, но сдержался. Он виноват и обязан извиниться перед этим человеком.

— Похоже, миссис Уэйден избавила меня от унизительной необходимости излагать подробности моих отношений с вашей подопечной.

Уэйден только пожал плечами и, взяв графин с хересом снова предложил Эллиоту выпить. Тот покачал головой, и Уэйден налил рюмочку для себя, затем подошел к окну и, постояв немного, сказал:

— Благодарю вас за то, что вы набрались мужества и пришли сюда сегодня, однако полагаю, что нам не следует продолжать ни этот неприятный для вас разговор, ни ваш визит. — Уэйден посмотрел ему в лицо. — Насколько мне известно, если между вами имели место непозволительно близкие отношения, то большинство людей, занимающих такое же, как вы, положение, не потрудились бы зайти ко мне в подобных обстоятельствах. К сожалению, Эванджелина несет на своих плечах все тяготы своего аристократического положения, не получая при этом никаких преимуществ.

Эллиот поднялся с кресла и подошел к нему.

— Что именно вы имеете в виду, Уэйден? Это имеет какое-то отношение к Этьену Ленотру?

Уэйден усмехнулся уголком губ.

— Нет-нет, милорд. Я просто предложил Этьену приютить Майкла и Эванджелину в Суассоне, пока Уинни не зафрахтует судно, которое перевезет их пожитки в Гент. От него, конечно, не укрылся ваш интерес к Эванджелине. Однако сам он едва ли его разделяет. У него хватает проблем и без осложнений, связанных с любовными интрижками, как и у вас, милорд, если верить слухам.

Эллиот понял, что весть о смерти Антуанетты уже облетела город, но предпочел пропустить мимо ушей тонкий намек.

— Вам, должно быть, известно, что я скомпрометировал вашу подопечную. По крайней мере ее бабушка уверена в этом, и я считаю своим долгом поступить так, как подобает в таком случае. Однако мисс Стоун неопытна и не сознает всех последствий того, что произошло.

Питер Уэйден вновь посмотрел ему прямо в лицо.

— Напротив, милорд. Это вы многого не понимаете. Мы не принадлежим к вашей культуре и не живем всю жизнь по принятым у англичан правилам поведения.

— Значит, вы поощряете ее поведение? Уэйден решительно покачал головой:

— Ни в коем случае, милорд. Но и ваше поведение непростительно. Я, конечно, строго поговорю с Эванджелиной. Однако у нее своя голова на плечах, а я уже не являюсь ее опекуном, потому что она совершеннолетняя.

— Я предложил ей выйти за меня замуж, — печально сказал Эллиот и, к собственному удивлению, почувствовал, что глаза защипало от близости слез.

— Уинни об этом писала. Значит, Эванджелина вам отказала. Возможно, она поступила не совсем разумно. — Он окинул Эллиота оценивающим взглядом. — А может быть, и нет.

Эллиот возмутился. Что они все, с ума посходили, что ли? Уэйден обязан был либо потребовать, чтобы он женился, либо вызвать его на дуэль.

— Возможно, вы не поняли, мистер Уэйден? Я ее обесчестил, погубил ее репутацию.

— То есть помешали ей стать жеманной, безгрешной супругой какого-нибудь напыщенного англичанина? — с явной насмешкой воскликнул Уэйден. — Возможно, это очень важно для тех, кому нечем больше гордиться. Эванджелина — художник в подлинных фламандских традициях, и у нее большое будущее, уж поверьте моему опыту. Я уверен, что один опрометчивый поступок не помешает ей добиться успеха в более важных делах.

Как видно, Уэйден не относил его отношения с Эванджелиной к категории важных дел. На сей раз Эллиот не смог подавить возмущение.

— Послушайте, дружище! Разве вам не понятно? Эванджелина предпочла жить в Англии, где она является высокородной леди, внучкой пэра, сестрой будущего графа. Такая родословная накладывает тяжелые обязательства.

Уэйден, приподняв седую бровь, пристально посмотрел на Эллиота поверх края бокала.

— Если нормы жизни, принятые в Англии, придутся Эванджелине не по вкусу, она в любой момент может переехать на континент, милорд. А кроме того, предполагаемый наследник — это не то же самое, что прямой наследник. У нового графа Трента есть супруга, которая, как, очевидно вам известно, все еще находится в детородном возрасте. Может быть, она еще родит ему сына?

— Разве только если свершится чудо, — пробормотал Эллиот, сложив на груди руки.

К его удивлению, Питер Уэйден откинул назад голову ц весело рассмеялся.

— Вы правы, милорд, пожалуй, для этого потребуется чудо. Откровенно говоря, если ни вы, ни другие великосветские повесы не помогут миледи, то, по-моему, надежды на успех нет.

Эллиот чуть было не выругался при упоминании о Джанет Стоун.

— Учтите еще одно, Уэйден: я смогу сделать больше, чем спасти репутацию Эванджелины. Я смогу защитить Майкла от махинаций со стороны семейства его отца. Они не посмеют злить меня. К тому же вполне возможно, что Эванджелина ждет от меня ребенка. Мне это только что пришло в голову, но это, несомненно, может повлиять на ваше решение.

Питер Уэйден удивленно взглянул на него:

— На мое решение? Вы переоцениваете мои возможности, лорд Рэннок! Неужели вам показалось, что я мог бы заставить Эви выйти за вас замуж? — Он улыбнулся с явным сочувствием. — Нет, я не могу этого сделать, — тихо добавил он.

Мрлчание затянулось. Эллиот понял, что встреча подошла к концу.

— Спасибо, что уделили мне время, мистер Уэйден. Не смею вас больше задерживать. — Он направился к двери, но едва взялся за ручку, как Уэйден его окликнул:

— Скажите, лорд Рэннок, вы любите Эванджелину?

Чуть помедлив, Эллиот, отбросив всякую гордость, кивнул:

— Да, мистер Уэйден. Очень люблю.

— В таком случае вам, возможно, следует попытаться завоевать ее сердце. Может быть, вам удастся то, что не удалось другим. Если у вас получится, я с радостью дам свое благословение.

— Спасибо, мистер Уэйден, — сказал Эллиот и почувствовал, что краснеет. — Но боюсь, что мой непредумышленный обман лишил меня всякой возможности добиться успеха.

— Жаль, — произнес Питер Уэйден, допивая остатки хереса. — Возможно, мне следует поехать в Роутем-на-Ли и поговорить с вдовой моего брата? Уинни только кажется безмозглой курицей, на самом деле она не такая. Пожалуй, я так и сделаю. И с Эванджелиной побеседую. Я настоятельно посоветую ей пересмотреть ваше предложение. Это все, что я могу вам обещать, милорд. Эллиот открыл дверь.

— Мистер Уэйден, — произнес он, снова обернувшись через плечо. — Хочу, чтобы вы знали, что я предложил Эванджелине выйти за меня замуж до того, как мы… до того, как я ее… скомпрометировал, — робко сказал он. — Я и сам удивился, что сделал предложение, сэр, но я, черт возьми, имел и все еще имею самые серьезные намерения.

Глава 13

Лорд Крэнем с нетерпением ждал, когда его изящная парная двуколка остановится перед узким особняком на Мейвертон-сквер. Его ливрейный грум соскочил с козел и взял под уздцы отлично подобранную пару гнедых, а барон тем временем искоса посматривал на дверь, которую много лет назад решительно захлопнули перед его носом. По правде говоря, он и сейчас сомневался, что дверь откроется перед ним, но этот самоуверенный лорд Линден был полон решимости разгадать до конца эту загадку. Крэнем нервничал, ему было не по себе.

Он чувствовал себя подсадной уткой или еще того хуже. Но к черту Линдена. У Крэнема есть и свои собственные причины зайти в дом на Мейвертон-сквер, причем они не имели ничего общего с его обещанием сотрудничать. А в следующий раз, убеждал он себя, его участие в интригах Линдена обойдется этому наглому виконту гораздо дороже, чем стоимость нового экипажа.

Повернувшись, чтобы дать указания ливрейному груму Крэнем заметил, как из-за угла на противоположной стороне улицы вышел майор Уинтроп в компании такого же широкоплечего и мускулистого приятеля. Мужчины остановились под ближайшим фонарем, окинули взглядами площадь и, наклонившись друг к другу, стали о чем-то вполголоса разговаривать. На обоих были неприметные плащи и широкополые шляпы, низко надвинутые на лоб. Тем не менее широкие плечи и выправка Уинтропа безошибочно выдавали в нем военного. Несмотря на уверения лорда Линдена, Крэнем сильно сомневался, что майор поспешил бы ему на помощь, даже если убийца набросился на него средь бела дня.

Когда Уинтроп небрежно прислонился спиной к фонарю, правая пола плаща чуть приоткрылась, и стало заметно, что в кармане у него пистолет. У майора была репутация великолепного стрелка. Может быть, даже более меткого, чем сам Рэннок. Впрочем, до меткости этого человека Крэнему не было дела, потому что он по-прежнему считал своим единственным врагом Рэннока. Взгляд Уинтропа на долю секунды задержался на Крэнеме, и на лице его отразились недоверие и презрение. Майору была явно не по душе эта работа.

Крэнем пожал плечами. Пусть за ним следят круглосуточно, как делали это последние двое суток. Ничего интересного для себя они не обнаружат, если только не пожелают, полюбопытствовать, как Рэннок перережет ему горло. Крэнем неохотно преодолел четыре ступени и постучал молотком в дверь. Дверь немедленно открыл молодой слуга без парика, в плохо подогнанной ливрее, который, положив визитную карточку барона на серебряный поднос, удалился.

— К сожалению, лорд Хауэлл не сможет вас принять, — сказал он, вернувшись через две минуты, — он приносит свои извинения.

Крэнем недоверчиво фыркнул.

— Не сомневаюсь, что он не сможет принять меня и в любой другой день.

Лакей смотрел на него не мигая.

Барон повернулся, чтобы уйти, но, обернувшись через плечо, сказал:

— Передайте своему хозяину, что страх перед Рэнноком напрочь лишил его мужского достоинства.

Молодой лакей хотел что-то сказать, но не успел, потому что в этот момент широко распахнулась дверь, ведущая в коридор.

На пороге появилась высокая дама с лошадиной физиономией и, натягивая перчатки для верховой езды, решительной походкой направилась к ним. Заметив Крэнема, она чуть не запнулась, однако взяла себя в руки и, кивнув, пробормотала:

— Добрый день, мистер Мур… извините, вы ведь теперь лорд Крэнем, не так ли? — язвительно добавила она.

— Рад вас видеть снова, леди Хауэлл.

— Я слышала, что вы недавно вернулись в Лондон.

— Да, миледи. Без Лондона в конце концов начинаешь скучать.

— Вот как? В таком случае не стану вас задерживать. Его снова явно выгоняли из дома. Но не успел он дойти до двери, как леди Хауэлл заговорила снова.

— Лорд Крэнем, — сказал она, подойдя к нему поближе, — не делайте глупостей и не пытайтесь поговорить с моим мужем. Более того, я бы вам посоветовала вообще держаться от него подальше, потому что о прошлом лучше забыть навсегда. Вы меня поняли? Крэнем кивнул.

— Прекрасно понял, мадам, — сказал он и вышел за дверь. Спускаясь по лестнице, он заметил в разных концах площади майора и его компаньона, которые теперь сидели верхом на невзрачных клячах. И никто бы не подумал, что это богатый джентльмен в сопровождении наемного убийцы.


Следующие два дня после своего импульсивного визита к Питеру Уэйдену Эллиот провел дома, ожидая хоть какой-нибудь весточки из Чатема. Не дождавшись, он попробовал исправить настроение, проводя время в компании дочери. Зоя тоже слонялась по дому без дела, потому что в доме не было ни нянюшки, ни гувернантки и заняться с ней было некому. Поэтому они стали проводить больше времени вместе и неожиданно нашли утешение в общении друг с другом.

Несмотря на то что Эллиот долгое время не позволял себе проявлять эмоции, он, как человек неглупый, понимал, что перемена в его отношениях с Зоей является лишь отражением перемены, происшедшей в нем самом, потому что его дочь осталась такой же, какой была. Эллиот понимал также, что следует принять какое-то решение относительно ее будущего, однако никак не мог заставить себя сделать это. Он понимал, что ждет, пока сможет посоветоваться об этом с Эванджелиной. Он чувствовал, что принять такое серьезное решение без ее совета означало бы смириться с тем, что их семьи никогда не сольются в одну, что их любовная связь закончилась и продолжения не будет. Пока он не был готов к такому поражению.

Рэннок был удивлен, когда к нему неожиданно и, судя по всему, без какой-либо определенной цели заехал Мэтью Уинтроп. Эллиот вежливо, но твердо заявил ему, что этот день он обещал провести с Зоей. Майор, благожелательный, как всегда, с удовольствием согласился остаться. Вскоре мужчины сидели возле низкого столика в кабинете, наблюдая, как Зоя с радостью демонстрирует свое умение принять гостей и угостить их чаем. С очаровательной грацией малышка в первую очередь налила чаю гостю. Эллиот про себя отметил, что очень забавно видеть, как майор, который не меньше, чем Эллиот, славился своими дебошами, с явным удовольствием принимает участие в этой семейной сценке.

Глазки Зои блестели от восторга, и в душе Эллиота шевельнулось знакомое чувство вины. Как жаль, что дочь видит так мало радости. Она благодарна малейшему знаку внимания, и, судя по всему, Уинтропу суждено попасть в число ее любимчиков. Эллиот понимал, что мог бы более разумно организовать жизнь дочери, но он ждал. Чего он ждал? Какой-нибудь весточки от Эванджелины? Или, может быть, он надеялся, что на пороге Страт-Хауса появится Уэйден вместе с приходским священником, таща за собой упирающуюся подопечную?

Нет, так дело не пойдет. Как бы отчаянно ни была нужна ему Эванджелина, он не хочет жениться на ней под давлением обстоятельств. Он подумал было поехать в Чатем-Лодж, броситься на колени перед Эванджелиной, но этим тоже делу не поможешь. Она все еще зла на него. Он ощущал ее гнев, как будто это было нечто осязаемое. Поэтому он ждал и, наблюдая за своей дочерью, всем сердцем желал, чтобы жизнь их обоих изменилась к лучшему.

— Ты отлично справляешься, малышка, — тихо сказал погруженный в свои мысли Эллиот, когда Зоя наконец закончила разливать чай.

— Ты так думаешь, папа? — обрадовалась девочка. Она сидела на высоком стуле, и ее ножки в фиолетовых туфельках без задников болтались в воздухе. Эллиот мысленно пообещал себе купить маленький изящный стульчик для кабинета. Что-нибудь хорошенькое и хрупкое, подумал он. Вроде резных кресел в студии Эванджелины.

— Вы действительно превосходно справляетесь, мисс Армстронг, — сказал майор, заметив, что Эллиот оставил ее вопрос без ответа. — Знаете ли, мне приходилось пить чай с герцогинями и прочими, но я никогда еще не видел, чтобы чай разливали так уверенно и элегантно!

— Благодарю вас, сэр! — воскликнула девочка, и ее щечки зарделись от удовольствия. Взяв поднос с крошечными бутербродами, она предложила: — Не желаете ли попробовать, майор Уинтроп?

— С удовольствием! — ответил он. И Эллиот мысленно поблагодарил Господа за то, что тот дал ему надежных друзей.

Они немного поболтали о том о сем, потом Зое пришло время возвращаться в классную комнату. Как только Труди увела ее, появился Маклауд, чтобы убрать посуду.

— Милорд! — сказал старый дворецкий, кивком головы указывая на довольно захламленный письменный стол Эллиота. — Вы даже не вскрыли письмо, которое доставили вчера вечером?

— Наверное, я его не заметил, — сказал Эллиот и, как только за дворецким закрылась дверь, встал и направился к столу.

Уинтроп с чашкой в руке тоже поднялся и подошел ближе к другу.

— В чем дело, старина? Ты сегодня что-то очень задумчив. Тебя беспокоит, что сумасшедшая затея Линдена может не удаться? Он совершенно уверен, что сможет найти настоящего убийцу.

— Дело не в этом, — уклончиво ответил Эллиот, — видимо, я просто устал.

Уинтроп недоверчиво вздернул бровь, но ничего не сказал. Эллиот, прилагая все силы, чтобы не дрожали руки, вскрыл конверт. Когда он увидел почерк Эви, сердце у него бешено заколотилось и тяжелый ком подступил к горлу. В письме было написано всего пять слов: «Держитесь подальше от моей семьи». К записке прилагался банковский чек. Эванджелина возвращала его деньги. Стоимость портрета, который он заказал, но так и не получил. Вопиющая несправедливость всего этого задела его за живое.

— Послушай, Эллиот, — сказал Уинтроп, ставя на стол чашку. — Должно быть, тебе сообщили действительно плохие новости?

— Это мы еще посмотрим, — холодно произнес Эллиот, бросая письмо на стол. — По-видимому, мисс Стоун решила расторгнуть наше деловое соглашение, но пусть не думает, что это ей сойдет с рук. Возможно, сделка со мной — все равно что сделка с дьяволом. Но это все равно сделка.

— Так, значит, речь идет о предмете твоей неразделенной любви, — сказал майор. — Должен признаться, мне никогда не приходилось сталкиваться с подобными случаями глубокой депрессии. Скажи, старина, эта леди не хочет быть с тобой?

— Быть со мной? Да она даже разговаривать со мной не желает! — Он взглянул на банковский чек и снова почувствовал, как защипало глаза, выдавая тем самым близкое присутствие слез.

— Ты меня беспокоишь, Эллиот, последнее время тебе не везет. Ответь мне: ты просил ее руки?

— Да, — печально сказал Эллиот, стараясь не встречаться взглядом со старым другом, — я просил ее выйти за меня замуж.

— Так попроси еще раз, — посоветовал майор. — Собирай-ка свои вещи и сегодня же отправляйся в Эссекс. И еще: мой экипаж стоит у дверей твоего дома. Немедленно поедем за специальным разрешением, поскольку уж ты твердо решил надеть на себя оковы. А потом, если она тебе так нужна, уговори ее, похить, короче, сделай что угодно, Эллиот, но добейся успеха, иначе будешь вечно сожалеть об этом.


Целую неделю после бесцеремонного изгнания Эллиота из Чатем-Лоджа Эванджелина почти не спала. Настроение в доме было непривычно мрачное, дети ходили недовольные. Кроме манипуляций с портретом Эллиота, Эванджелина почти не работала. Аппетита она тоже лишилась. По правде говоря, когда пустовал стул Эллиота, столовая всегда казалась пустой. Ее обычно уравновешенное настроение то и дело менялось: то она боялась, подобно своему отцу, что никогда больше не сможет работать, то пылала ненавистью к Эллиоту Армстронгу.

От Уинни было мало проку: она лишь без конца досадливо прищелкивала языком да облекала в словесную форму предательские мысли Эванджелины. Да, он красив. Да, дети без него скучают. Да, она в него влюбилась. Да, да и да. И за все это она его ненавидела. Она проявила слабость, пошла на поводу у своей плоти, и теперь ее ночи были полны мучительных воспоминаний о его теле и о наслаждении, которое они, несомненно, получали друг от друга.

С каким удовольствием она вновь и вновь мысленно возвращалась в те великолепные летние дни, проведенные в компании мужчины, казавшегося добрым, заботливым джентльменом среднего достатка! Как бы хотелось ей, чтобы он никогда не появлялся в Чатеме и не переступал порога ее студии, как в тот роковой дождливый вечер!

Она долго жила одна, однако была довольна и все ее устраивало. А потом появился он, нарушил ее покой и заставил желать то, чего она не могла иметь. И именно тогда, когда у нее появились глупые мечты, она узнала о предательстве. В результате Эванджелина утратила способность трезво оценивать ситуацию, а самое главное — утратила драгоценное спокойствие.


Эллиот добрался до Чатема в рекордно короткое время. Его вороной арабский скакун буквально пожирал мили между Ричмондом и Эссексом и прибыл в Чатем-Лодж весь в пене, напряженный, словно комок нервов. Эллиот чувствовал себя не лучше.

Бросив поводья, Эллиот громко постучал в дверь, которую сразу же открыла испуганная экономка. Надо отдать ей должное, она была любезна, как обычно, хотя явно не ожидала видеть Эллиота. Держа шляпу в руке, Эллиот вошел в холл.

— Добрый день, миссис Пенуорти, — сказал Эллиот, одарив ее белозубой улыбкой, от которой она немедленно растаяла. — Нельзя ли мне поговорить с мисс Стоун?

Потеплевшие было глаза экономки сразу же подернулись ледком.

— Ну-у, я, право, даже не знаю, мистер Роб… то есть милорд.

— Называйте меня мистер Робертс или мистер Армстронг — как пожелаете, миссис Пенуорти, — тихо сказал он.

— Понимаю, — ответила экономка, скептически глядя на него, — но я не уверена, что мисс пожелает видеть любого из вас… я хочу сказать, вас под любым именем. Но я, пожалуй, пойду спрошу. Попытка не пытка. — Губы ее чуть дрогнули в улыбке.

Эллиот принялся шагать туда-сюда по холлу, потом появилась испуганная миссис Пенуорти, позванивая связкой ключей на объемистой талии.

— Прошу прощения, мистер Робертс… извините, милорд, мисс говорит… я должна сказать, что хозяйки нет дома.

— Вот как? Значит, она желает, чтобы я убирался ко всем чертям, не так ли? — громко произнес Эллиот и, наклонившись к экономке, спросил заговорщическим тоном: — Может, скажете мне, где она находится? Ну пожалуйста…

Экономка поджала губы и настороженно огляделась вокруг.

— В студии, в южной галерее, — сообщила она. Эллиот кивнул и подмигнул ей.

— Спасибо, мэм, — сказал он громко. — Передайте ей, что я заезжал. — Повернувшись, он направился к коню, однако, как только за ним закрылась дверь, повернул и обошел дом сзади.

— Эванджелина! — крикнул он, подняв голову к окнам верхней галереи. — Впусти меня! Нам надо поговорить!

Молчание.

Задрав голову и сердито размахивая банковским чеком, он продолжал:

— Эви! Я знаю, что ты слушаешь. Выйди и забери этот чертов банковский чек!

Молчание.

Эллиот краем глаза увидел, как из-за куста рододендронов появилась голова Тео. Парнишка вышел из укрытия, на цыпочках поднялся по ступеням и остановился за спиной Эллиота. К нему тут же присоединились Николетта и Фредерика. Эллиот пожал плечами и смущенно улыбнулся им, потом снова взглянул на верхние окна. Ему показалось, что за окном что-то шевельнулось.

Эллиот решил изменить тактику.

— Эви, дорогая! Поверь, я очень сожалею. Не заставляй меня изображать шута горохового перед детьми. Впусти меня, пожалуйста!

— Какое тебе дело до детей, Рэннок? — крикнула наконец она, приоткрывая на дюйм окно. — Ты набросился на невинного мальчика и едва не сломал ему нос!

За его спиной захихикали Николетта и Тео, а возмущенный Эллиот воскликнул:

— Ничего себе, невинный мальчик, Эви! Какой же Уэйден мальчик, если подбил мне оба глаза?

И тут он заметил, что вышеупомянутый «невинный мальчик» тоже появился на террасе. В этот момент окно наверху распахнулось, Гас вскрикнул, предупреждая об опасности, но было поздно. Из окна вылетел и разбился вдребезги у ног Эллиота глиняный горшочек с краской. Щегольские узкие светло-желтые брюки Эллиота и высокие сапоги были забрызганы ярко-оранжевой краской. Дети рассмеялись, а Эллиот, глядя на окно и потрясая кулаками, взревел:

— Эванджелина! Я желаю получить свой портрет! Мы заключили честную сделку, ты меня слышишь? Не дури, возьми эти деньги и отдай мне портрет!

Мертвая тишина, только слышно, как ветерок шумит в листве. Окинув взглядом четверых развеселившихся наблюдателей у себя за спиной, Эллиот снова крикнул:

— Великолепно, Эви! Значит, ты будешь так же действовать, когда возвратится леди Трент? Будешь швырять в нее горшки с краской? Это довольно слабая защита, дорогая! Уверен, на этот раз она уйдет не с пустыми руками. Ты понимаешь, о чем я говорю.

В ответ из окна полетел еще один горшок, на сей раз с ярко-синей краской. В этот момент по лестнице процокали дамские каблучки, и на террасе появилась Уинни Уэйден в сопровождении своего деверя.

— Побойтесь Бога, Эллиот! — прижимая руку к груди, воскликнула она. — Мы с Питером услышали ваши крики с речки. Что здесь происходит?

Эллиот ткнул пальцем в окна наверху.

— Эта упрямица там, наверху, намерена вернуть мне деньги! — возмущенно объяснил Эллиот. — Мы заключили сделку — все честь по чести, и я не уеду, пока не получу свой портрет!

— Думаю, моя дорогая, — ответил на вопрос Уинни Питер Уэйден, с пониманием поглядывая на пятна оранжевой краски на безупречной одежде Эллиота, — что милорд приехал, чтобы урегулировать с Эванджелиной кое-какие спорные вопросы.

Эллиот кивнул и тут же обратился к Уинни:

— Черт возьми, Уинни! Урезоньте хоть вы эту женщину! Она бросается горшками с краской! — прошипел он, указывая ла осколки горшка.

Уинни, зажав рукой рот, едва подавила смех.

— Не знаю, что и сказать, Эллиот. А с вами она говорить не хочет?

— Нет, мэм, со мной она говорить не желает, но с меня довольно этих выходок. Я уж лучше поговорю с кем-нибудь здравомыслящим. — Он взглянул на Питера Уэйдена. — С вами, например, сэр.

Уинни, поняв, что вопрос урегулирован, кивнула с облегчением:

— Вот и хорошо, милорд. Позвольте, я провожу вас обоих в библиотеку.


Эванджелина стояла у окна в библиотеке и, с трудом сдерживая слезы, смотрела в ночную тьму, опустившуюся на Чатем. В безоблачном небе ярко светила луна, и Эванджелине хотелось оказаться сейчас хоть на луне, хоть в любом другом месте, только не в этом доме, не под одной крышей с маркизом Рэнноком. Питер — этот мерзкий ренегат! — стал вдруг обращаться с ней как с капризным ребенком, а Уинни, вместо того чтобы поддержать, принялась уговаривать ее выслушать маркиза. А еще хуже было то, что, несмотря на ее возражения, Уинни настояла на том, чтобы Рэннок заночевал в Чатем-Лодже!

А потом она увидела Эллиота в гостиной, он уютно расположился на диване и как ни в чем не бывало болтал с детьми, как будто его никогда не выгоняли с позором из этого дома. Как будто он не был ни в чем виноват, а она вела себя неразумно. А теперь этот дьявол ждал ее в библиотеке, и Питер в самых решительных выражениях изложил, что от нее требуется.

— Мой опекун сказал, что я должна оказать любезность и выслушать вас, — начала она.

Питер сказал ей и еще кое-что, но ей не хотелось призноваться в этом Эллиоту. Заказ на портрет был сделан одним лондонским знакомым Питера, мистером Хартом, который неожиданно порвал со своей невестой, даже не начав позировать для портрета. Эллиот никак не мог знать об этом. Для хитросплетений, в которых она его обвиняет, ему надо было бы быть ясновидящим.

Однако Эванджелина была пока не готова сбросить с себя терновый венок великомученицы.

— Он, конечно, прав. Так что скажите, зачем вы пожаловали.

— Ах, Эви! Зачем такая холодная вежливость? Раньше между нами все было по-другому…

— Зато теперь будет так, — прервала она, отступив на шаг, чтобы он не смог прикоснуться к ней. — Спрашиваю вас еще раз, лорд Рэннок: что вам угодно?

— Во-первых, Эви, я заплатил за свой портрет золотом и не давал согласия ни на какие изменения в условиях сделки.

Эванджелина нервно дернула шнурок звонка. Вошел дворецкий.

— Попросите Гаса принести портрет лорда Рэннока из студии, — приказала она. Болтон кивнул и удалился, тщательно закрыв за собой дверь.

— А во-вторых, — продолжал Эллиот, — я прошу, чтобы ты выслушала объяснение достойного сожаления недопонимания, возникшего между нами.

Мисс Стоун поднялась со стула и принялась расхаживать по комнате.

— Не припомню, чтобы я что-то вам задолжала, милорд. Впрочем, как и вы мне. Но прошу вас, говорите поскорее то, что хотели сказать, и поставим на этом точку.

Эллиот вздохнул и судорожно начал отыскивать в памяти волшебные слова, которые могли бы убедить Эванджелину в его глубоком раскаянии. Она снова прошлась по комнате и круто повернулась. Его взгляд уловил краешек нижней юбки, мелькнувшей из-под подола изумрудно-зеленого платья. Она была сегодня прекрасна, как всегда. Нет, даже лучше. Потому что глазки у нее сверкали, а щечки разгорелись. Боже, но как же она была сердита! И как ему хотелось послать ко всем чертям эти дурацкие объяснения, схватить Эви в объятия и зацеловать до полной покорности! Он не привык оправдываться. За последние десять лет он никому не объяснял мотивы своего поведения. Но с Эванджелиной он обязан был поговорить, пусть даже его аргументы окажутся неубедительными. Он глубоко вздохнул.

В дверь постучали, и на пороге появился Гас, который нес портрет. Следом за ним вошел Тео с мольбертом в руках. Ни слова не говоря, они поставили портрет на мольберт и удалились. А потрясенный Эллиот уставился на это произведение искусства. Он уже видел его на разных стадиях работы. Однако то, что предстало его взору сейчас, было совершенно не похоже на то, что он видел раньше.

Мраморная лестница, на ступенях которой, элегантно согнув в колене одну ногу, прежде стоял Эллиот Роберте, превратилась в скалистый склон Шотландского нагорья, над которым собирались грозовые тучи. Его ослепительно белая сорочка осталась прежней, но черный шерстяной плащ изменился, делая еще шире его плечи. Светло-желтые бриджи для верховой езды и высокие блестящие сапоги уступили место толстым шерстяным носкам и килту в изумрудно-зеленую и черную клетку — тартан клана Армстронгов. Его волосы развевались на ветру. На бедре висел тонкий серебряный меч. Регалии клана дополняла меховая сумка — спорран. Его черные глаза поблескивали недобрым блеском. В руке он держал обращенную острием вверх саблю шотландских горцев — клеймор.

— Силы небесные! Что это, Эви? — воскликнул Эллиот, у которого при виде портрета все покаянные слова вылетели из головы. — Но почему?..

Человек, изображенный на портрете, смотрел на него непокорным, непрощающим взглядом. В мерцающем свете лампы портрет как бы ожил, источая злобу и напряжение, словно предупреждая зрителя: «Поберегись! « Упрямый нос с горбинкой, непослушные темные волосы, жесткая линия подбородка… Это, несомненно, был Эллиот.

И в то же время это был не он. По крайней мере ему не хотелось быть таким. Этот решительный человек с недобрыми глазами не имел ничего общего с первым вариантом портрета. Другой была одежда, хотя в остальном изменения были почти незаметны. И тем не менее добродушный Эллиот Роберте превратился в холодного, надменного маркиза Рэннока. Неужели все так просто? И так ужасно?

Боже милосердный, значит, Эванджелина представляет себе его таким?

— Не знаю, что и сказать, Эви, — тихо произнес он. — Твое мастерство, как всегда, великолепно, но я не понимаю, каким образом…

— Последнее время я плохо спала, — сказала она. — Меня так и тянуло все переделать. Уинни сказала. «Черт побери, да ведь это Рэннок! « А теперь забирай свой проклятый портрет и уходи!

Эллиот, кивком указав на мольберт, спросил:

— Ты думаешь, что я такой, Эви? Таким я тебе кажусь, когда держу в своих объятиях? — Он шагнул к ней.

— Не надо, Эллиот, не подходи, — сказала она, жестом отстраняя его. — Если ты приехал за портретом, то возьми его, просто возьми и уезжай.

Не обращая внимания на ее слова, он подошел ближе.

— Эви, прошу тебя, скажи, что на картине изображен не я. Скажи, что я просто Эллиот, или дай мне шанс снова стать им. Для тебя.

— Нет, — еле слышно шепнула она. Он медленно приближался, и она, не отводя взгляда, смотрела на него как испуганный зверек. — Зачем? Зачем ты сделал это, Эллиот? Объясни, если сможешь. Мне хотелось бы наконец услышать правду.

— Хочешь верь, хочешь нет, но я, по сути, не говорил тебе неправды, — ответил он, отвернувшись от нее. Он отошел к камину и опустился в кресло с высокой спинкой. Лихорадочно соображая и не найдя подходящих слов, он в отчаянии взъерошил пальцами волосы и взглянул на Эванджелину.

— Эви, — тихо сказал он, — не можешь ли ты присесть на минутку?

Она кивнула и осторожно подошла к нему. Эллиот сделал глубокий вдох.

— Эви, я не собирался вводить тебя в заблуждение. Возможно, я не был до конца честен, когда в тот день сбился с дороги и попал сюда. Это трудно объяснить, да я, наверное, и не смогу этого сделать.

— Попробуй, — скептически поджав губы, предложила она.

— Ладно… Я направлялся в Роутем-Форд по одному весьма неприятному делу, сбился с пути и решил разузнать дорогу. Несмотря на мои протесты — следует признаться, не слишком решительные, — меня сразу же приняли за кого-то другого. Почему я немедленно не исправил ошибку, объяснить непросто.

— Попробуй еще раз, — повторила она все еще холодным тоном.

— Мне просто захотелось остаться здесь, — тихо сказал он, смущенно пожав плечами. — Я тогда весь промок и так устал! Нет, это еще не все, я чувствовал себя несчастным. Ты меня понимаешь, Эви? — Он попробовал заглянуть ей в глаза. — Нет, ты не сможешь понять. Ты не прожигала жизнь, позволяя ей пойти вкривь и вкось, потерпев горькое разочарование. Ты сильная и свою жизнь сумела наладить, а я… я был далеко не так разумен. Когда я нашел этот дом и этих людей, когда ощутил тепло и гостеприимство, тогда я впервые в жизни усомнился в том, что живу правильно.

— Извините, милорд, но ваша история кажется мне весьма сентиментальной и, конечно, неправдоподобной, — сказала Эванджелина уже не столь холодным тоном. — Более того, трудно представить себе, что за дело могло быть у такого джентльмена, как вы, в таком захолустье, как Роутем-Форд.

Эдииот резко втянул в себя воздух, этого вопроса он не ожидал.

— Я кое-кого разыскивал, Эви, — тихо сказал он. — Одну знакомую женщину, с которой мне было необходимо поговорить об одном деле.

— Может быть, правильнее назвать ее любовницей? — сказала Эванджелина, гордо вздернув подбородок.

Эллиот устало провел рукой по лицу.

— Я не хочу говорить с тобой об этом, Эви. Это было бы неудобно.

— Вот как? Значит, удобнее промолчать?

— Будь по-твоему, черт возьми! Да, это любовница. У нас с ней существовало соглашение, которое я предпочел расторгнуть. В таких случаях джентльмены… то есть я предпочел поговорить об этом лично. Я хотел убедиться, что она поняла, что все кончено.

— Не уверена, что верю вам, — сказала она. — Тем более что слышала, будто ваша самая последняя дама сердца безвременно умерла.

Эллиот был ошеломлен. Судя по всему, Эванджелина, совсем недавно не знавшая о нем ничего, быстро компенсировала пробел в знаниях.

— Похоже, ты на редкость хорошо информирована, — мрачно сказал он. — К сожалению, она умерла. Более того, я почти уверен, что ее убили, но это сделал не я. Кстати, я почти все время проводил здесь, с тобой. — У Эллиота появилось крайне неприятное ощущение. — Скажи, Эванджелина, кто осмелился заронить в твою головку столь гнусные подозрения?

— Вдова моего деда говорит, что об этом болтает весь Лондон, милорд, — заявила Эванджелина. — И не только об этом. Причем одно я знаю наверняка: ты был со мной, когда получил пулевое ранение в плечо.

«Час от часу не легче, — подумал Эллиот. — Чтоб она пропала, эта старая ведьма, сующая повсюду свой нос! «

— Меня вызвали на дуэль, Эванджелина. И выбора у меня не было. Это все, что я могу сказать. — Он потупился, чувствуя, как сердито пульсирует жилка на подбородке.

— Дуэль из-за женщины? — резко спросила она.

— В некотором роде да. Это старая история. Никогда больше не вспоминай об этом, я запрещаю.

Эванджелина вскочила с кресла.

— Запрещаешь? Ты, должно быть, спятил, Рэннок, если думаешь, что можешь командовать мной, как служан кой или как одной из твоих шлюх!

— Черт возьми, Эванджелина! — прошипел он, поднимаясь на ноги. — Не дразни меня, я тебя предупреждаю. Я пытаюсь подавить свое самолюбие и помириться. Видит Бог, мне зто нужно, но я не позволю копаться в моем прошлом.

— Вот как? — воскликнула она. — Из того, что я слышала, милорд, можно заключить, что у вас весьма темное прошлое.

— Возможно, однако прошлое — оно и есть прошлое. Клянусь честью, когда мы поженимся…

— Поженимся? — Эванджелина расхохоталась. — Вы действительно сошли с ума, сэр. А что касается вашей чести, то некоторые сказали бы, что у вас ее вовсе нет. Мне известна по крайней мере одна из причин вашего желания жениться на мне. Вы хотите отомстить семье моего отца, помешав осуществлению их планов относительно Майкла. Признайтесь.

Эллиот грубо схватил ее за плечи и повернул к себе.

— Это всего лишь еще одно лживое измышление леди Трент, Эви! Она готова сделать все, что угодно, лишь бы не позволить нам быть вместе, тогда как я не сделаю ничего, что повредило бы Майклу. Если даже после того, что было между нами, ты этого не поняла, то я, возможно, действительно зря трачу здесь время.

Эванджелина, покраснев до корней волос, отвела взгляд.

— Нет, я это понимаю. Я знаю, что ты очень любишь детей. Прости меня.

— Эви, — прошептал он, повернув к себе ее лицо, — какими бы тяжкими ни были мои прошлые грехи и сколько бы их ни было, я, приехав сюда, не имел намерения причинить тебе зло. Ни в первый свой приезд, ни сейчас. Я люблю тебя, люблю Николетту и Майкла. И считаю, что нам лучше пожениться, я так и сказал мистеру Уэйдену. Послушай, он дал нам свое благословение! Неужели ты мне откажешь?

— Я не могу, — тихо сказала она, отводя взгляд.

— Смотри на меня, — приказал он, снова повернув ее лицо к себе. — Ты тревожишься за Майкла. Не так ли?

— Ах, Эллиот, ты ведь знаешь, что моя бабушка не остановится ни перед чем, чтобы заполучить наследника Трентов! А она человек очень могущественный. Посмотри, как она подчинипа своей воле дядюшку!

— Знаю, — пробормотал Эллиот. — Вскоре и Николетга станет миленькой пешкой в игре на ярмарке невест. Леди Трент не упустит эту возможность укрепить династию Стоунов с помощью выгодного брака.

Эванджелина испуганно взглянула на него:

— Боже мой, а мне это даже в голову не приходило!

— Однако будь уверена, Эви, что, как только мы поженимся, она перестанет быть угрозой для Майкла и Николетты. Как ни парадоксально, в этом поможет моя скверная репутация, — с горечью сказал он.

— Но почему ты проявляешь такую настойчивость, Эллиот?

— Я люблю тебя, — просто сказал он, жадно отыскивая в ее лице признаки ответного чувства.

Эванджелина, широко распахнув голубые глаза, взглянула на него.

— Едва ли такой человек, как вы, способен любить, милорд. В таком случае что, если не желание отомстить моему дядюшке, заставляет вас жениться на мне?

— Значит, ты не веришь, что я способен любить? Ладно. Может быть, я хочу лишь обладать тобой, — ответил он с загадочной улыбкой, — как обладают великолепным произведением искусства. Знаешь, я начал их коллекционировать. Или, возможно, я ищу мать для Зои. Видит Бог, она того заслуживает. Или, может быть, мне надоел мой образ жизни и я начал мечтать о покое и тишине. И возможно, во всех этих предположениях есть доля правды.

— Боюсь, милорд, вам придется привести более веские доводы.

— Ладно, Эви. Что, если ты уже беременна от меня? Я не желаю быть отцом еще одного внебрачного ребенка, и то, что ты сбежишь в Гент, не изменит ситуацию. Послушай меня, ты мне нужна, и я хочу защитить тебя. Все очень просто. Браки заключались и по менее веским причинам. Не забудь, что леди Трент никогда не удовлетворится положением вдовствующей графини, а Майкл — отличное средство для достижения целей этой властолюбивой женщины.

— Только не это, — пробормотала Эванджелина.

— Но я предлагаю тебе неплохую альтернативу, Эви, — тихо сказал Эллиот и осторожно положил руку на ее плечо. Она не оттолкнула его, и он воспрянул духом. — Клянусь, я постараюсь быть хорошим мужем. И мирная жизнь твоего семейства не будет нарушена. Они счастливы здесь. Я и сам счастлив здесь. Разве справедливо было бы требовать, чтобы твои близкие отказались от привычной жизни здесь, которая им всем по душе, и вернулись на родину, которую никто из них почти не помнит?

— Ты применяешь запрещенные приемы, Эллиот, — сказала она почти шепотом.

— Так оно и есть, — согласился он. — Но ты мне так отчаянно нужна, что все средства хороши, лишь бы получить твове согласие.

Его горячее дыхание обожгло ей кожу еще до того, как он поцеловал ее в шею. Глядя на их отражение в стекле, она заметила, как Эллиот положил вторую руку на ее предплечье, практически лишив возможности отодвинуться. Его губы скользнули по линии подбородка, язык, поддразнивая, прикасался к коже, а зубы легонько покусывали ее.

Эванджелину все еще одолевали сомнения, но коварная плоть уже отреагировала на его ласку. Она почувствовала себя отчаянной и упоительно безнравственной. Ей стало так хорошо. Он снова подчинял ее своей воле, завораживал, и ей ни капельки не хотелось сопротивляться.

— Сдавайся, Эви, — прошептал он, уткнувшись лицом в ее волосы. — Сдавайся, любовь моя, и мы оба выиграем эту битву.

Ах, как она была слаба! Он был нужен ей. Она понимала, что такая слепая потребность — большая глупость. Однако сейчас ей было все равно. Когда он, взяв ее за талию, прижал к себе спиной и она почувствовала, как он покусывает мочку ее уха, отбросив всякое притворство, она сама прижалась к нему спиной, ощутив настойчивую пульсацию твердой, возбужденной плоти.

Завороженная его медленными, расчетливыми движениями, она увидела в оконном стекле, как рука Эллиота осторожно расстегивает лиф ее вечернего платья.

Все его действия выдавали опытного соблазнителя. Он спустил лиф платья, оголив груди, соски которых затвердели от прикосновения соскользнувшего по ним шелка. Не отрывая губ от ее шеи, Эллиот принялся не спеша массировать пальцами соски, от чего по всему ее телу прокатилась волна наслаждения.

А он безжалостно продолжал обольщать ее. Наконец дыхание Эви стало учащенным и прерывистым. Глядя на отражение в оконном стекле, он вынул шпильки из ее волос. Хрипло прошептав, чтобы она оставалась на месте, он пересек комнату, погасил лампу, потом запер на ключ дверь. Торопливо сняв с себя пиджак и ослабив узел галстука, он подвел ее к массивному письменному столу. Разгоряченный желанием, он резко задрал вверх ее юбки и спустил панталоны.

Эванджелина смутно понимала, что следовало бы протестовать, но ситуация уже вышла из-под ее контроля. Ей нужно было ощутить его внутри своего тела, она и думать не хотела ни о каких последствиях. Кем бы и каким бы он ни был, не имело значения. Эванджелина чувствовала, что внутри стало горячо и влажно от нахлынувшего желания.

— Вижу, милая, что ты готова принять меня, — услышала она его шепот. Он плавно уложил ее на спину и опустился на нее, требуя входа. Войдя внутрь, он тут же вышел, и она застонала, протестуя.

— Нет, Эви. Я с ума по тебе схожу, но хочу почувствовать, насколько сильно ты хочешь меня. — С этими словами Эллиот принялся ласкать ее.

Его умелые пальцы, его язык привели ее в состояние экстаза. Она вскрикнула, сдаваясь на милость победителя. Услышав этот крик, Эллиот утратил остатки самоконтроля и глубоко погрузился в тепло ее плоти. Но потребность подчинить Эванджелину своей воле быстро сменилась желанием отдать себя ей.

— Возьми меня, возьми, Эванджелина, — шептал он. — Прошу тебя… — Сам не понимая до конца, о чем просит, он все твердил и твердил эти слова, как заклинание. Она быстро подстроилась к заданному ритму, и он, окончательно утратив контроль над собой, достиг наивысшей точки наслаждения и, прерывисто дыша, упал на нее. Переведя дыхание, он приподнял лицо с ее плеча и смущенно огляделся вокруг.

Боже милосердный, он овладел Эванджелиной прямо на письменном столе, посреди ее кабинета! Часы пробили полночь. Поправив одежду, он взял ее на руки и понес в спальню по темным коридорам спящего дома. Ему удалось заставить ее сдаться, призвав на помощь свой опыт заправского соблазнителя. Это уже превзошло все его ожидания. «Пока надо довольствоваться этим», — спокойно подумал Эллиот.

Уложив на постель, он поцеловал ее в лоб. Ему было приятно сознавать, что Эви, несмотря на свой гнев, не устояла перед ним, но этого мало. Даже если удастся уговорить ее выйти за него замуж, важно, чтобы она полюбила его как Эллиота Армстронга. Когда-то она любила Эллиота Робертса, который был его неотъемлемой частью — возможно, более наивной и менее пресыщенной, но тем не менее его частью. Но поверит ли этому его возлюбленная?

Эви что-то прошептала во сне. Как же она прекрасна! Так умна и так чиста — редкостное и пленительное сочетание! Взъерошив пальцами волосы, он подумал, куда, интересно, подевались его рассудительность и чистота, да и сама его шотландская сущность. Он вдруг вспомнил изменения, которые внесла в его портрет эта очаровательная художница.

Кстати, что сталось с его пледом в зеленую и черную клетку? Неужели Кембл действительно сжег его, как грозился сделать много лет назад? Эллиот припомнил, что уже два с лишним года не бывал в родной Шотландии — не навещал мать, не преклонял колена на могиле отца, не делал те простые, но нужные вещи, которые следовало делать. Пусть его мать была слишком холодна, пусть отец его был излишне набожен, пусть они не научили его любить, но разве этим можно объяснить его горькие неудачи? И нельзя сказать, что он не знал любви, потому что вырос на руках двух любящих незамужних тетушек и преданной нянюшки на родной земле, которую обожал. Какие причуды судьбы привели его на грань моральной и эмоциональной деградации? Неужели случай с Сесили? Эллиот был вынужден признать, что это не так. Его страсть к ней хоть и была искренней, но это было чувство незрелого юнца, а не мужчины. Да, ее предательство больно ранило его. Но настоящей причиной деградации его личности стали его собственные недостатки, его обман, измены, гордыня, вероломство.

Как ни фантастично это может показаться, но однажды дождливым вечером в Эссексе он заглянул в тепло и уют одного дома и увидел то, что некогда имел, от чего легкомысленно отказался и что могло бы его спасти.

Он женится на Эви и увезет ее в Страт-Хаус, где она по праву займет место маркизы Рэннок. И пусть пропадет пропадом графиня Трент. Эллиот с некоторым злорадством подумал, что Эванджелина займет более высокое положение в обществе, чем любой представитель семейства Трент.

А он, Эллиот, обеспечит Эви и детям защиту, которую дает его имя. И теперь он будет обязан позаботиться о том, чтобы его имя было достойно того, чтобы его носить. Для начала следует снять с себя безумные обвинения, по крайней мере те из них, которых он не заслуживал. Потом он приложит все усилия, чтобы убедить Эви в своем желании измениться.

Нет, не измениться. Он убедит — сам еще не знает как, но убедит — ее в том, что тот мужчина, которого она полюбила, является его неотъемлемой частью.

Глава 14

По случаю бракосочетания лорда Рэннока небеса разразились проливным дождем. Некоторые говорили, что это плохое предзнаменование. Ничего подобного, возражали друзья. Это дьявол оплакивает утрату своего эмиссара на земле, поскольку маркиз, по крайней мере так они утверждали, стал другим человеком. Тем временем Рэннок, уставившись в окно невидящим взглядом и с трудом сдерживая волнение, считал минуты, оставшиеся до назначенного времени. Он вел опасную игру, и в кои-то веки ему было совсем не безразлично, что поставлено на кон.

В волнении пребывал не он один. Все старые сплетницы Лондона застыли в ожидании, навострив уши в предвкушении щекочущего нервы скандальчика. Самые невероятные слухи носились в воздухе, громко обсуждались в игорных домах, передавались шепотком в гостиных, обрастая по пути пикантными подробностями.

Даже мисс Стоун, которая обычно не обращала внимания на пустую болтовню в светском обществе, одолели сомнения. Совсем скоро должна была начаться церемония бракосочетания. Эванджелина, уже одетая, стояла возле окна, за которым лил дождь. Разве можно было ожидать чего-то другого, если она позволила уговорить себя согласиться выйти замуж за Рэннока?

Оказавшись на пороге старой церкви в Роутем-на-Ли, Эванджелина замерла от страха. Ее снова охватила неуверенность, и она подумала, что, может быть, еще не поздно пойти на попятный. Уинни, стоявшая за ее спиной, нетерпеливо подтолкнула ее, и Эванджелина робко вошла в дверь, сделав шаг в неведомое.

Маркиз стоял перед алтарем. Вид у него был очень решительный, а одет он был так элегантно, как Эллиоту Робертсу не могло и присниться. Одежда преобразила красивого, но ничем особенным не примечательного мистера Робертса, превратив его в необузданного маркиза Рэннока. Какая непреклонность в его взгляде… какая жалость, что она не заметила этого раньше!

Как будто прочитав — ее мысли, Рэннок взглянул на нее и буквально обжег взглядом. Эванджелина, стараясь сохранить присутствие духа, отвела от него глаза, надеясь, что маркиз не заметит, насколько сильно воздействует на нее. Эванджелина никогда не призналась бы, что одержима человеком с репутацией совратителя, которого при других обстоятельствах она при встрече обошла бы за версту. Но нынешнюю ситуацию не назовешь обычной. Она шла к алтарю, где он ждал ее.

Эванджелина сделала глубокий вдох и попыталась расслабиться. Она напомнила себе, что выходит замуж ради брата и что, независимо от мотивов женитьбы на ней Рэннока, Майкл будет в значительно большей безопасности с маркизом, чем с семейством ее отца. В этом, как ни странно, она была уверена. Возможно, Рэннок действительно хотел насолить леди Трент, но Майклу он вреда не причинит.

Эллиот ждал ее у алтаря. Рядом с ним стоял Гас. больше никого не было: ни друга, ни какого-нибудь родственника. Интересно почему? Неужели Рэннок действительно такой дурной человек, что у него нет друзей? И родственников? Ей стало страшно. Что она о нем знает? У него есть дочь… Зоя. И дядюшка… кажется, Хью? И мать, вдова, но где же все они? Кому она вручает свою жизнь? Совершенно незнакомому человеку.

Сомнения и страх овладели Эванджелиной с новой силой. У нее подкосились ноги. И вдруг она почувствовала, как сильная рука Эллиота взяла ее под локоть и поддержала.

— Дыши глубже! — приказал он тихо, глядя на нее с непроницаемым выражением лица.

В этот момент Эванджелина явственно ощутила, как воздух вновь наполнил легкие. Эллиот вздохнул с облегчением. Как будто получив приказ, священник раскрыл требник и начал церемонию. Эванджелина почти не помнила, что происходило дальше, очнувшись лишь тогда, когда присутствующие замерли в ожидании. Уинни делала ей какие-то знаки. У Эллиота были плотно сжаты губы, на виске едва заметно билась жилка. Она что-то сделала не так? Наконец он просто взял правой рукой ее левую руку и надел на палец кольцо с сапфирами. Затем она с трудом произнесла слова клятвы и взглянула ему в лицо, осознав вдруг всю серьезность того, что совершила. Он тоже взглянул на нее, и самоуверенность на его лице на мгновение сменилась неуверенностью.

Пробормотав еще несколько слов, священник захлопнул требник и жестом предложил им скрепить слова клятвы поцелуем. Эллиот прикоснулся к ней прохладными губами, шепнув при этом: «Крепись! « Эванджелина одарила его в ответ неуверенной улыбкой. Итак, дело сделано. Она теперь принадлежит Эллиоту перед Богом и должна приложить все усилия, чтобы брак был счастливым.

Вместе с Эллиотом они вышли на улицу, где продолжал лить дождь. Кто-то — возможно, один из отсутствующих родственников Эллиота — позаботился о том, чтобы прислать за ними из Лондона огромную дорожную карету. Вид элегантного экипажа с гербом Армстронгов на дверце вызвал настоящий ажиотаж в маленькой эссекской деревушке. Прикрывая невесту от дождя, он быстро пробежал вместе с ней до кареты, помог сесть и сам уселся на противоположное сиденье. Потом, фамильярно положив руку на колено Эванджелины, он выглянул из окна, проследив, как Уинни усаживается в четырехместную коляску Питера. Прикосновение Эллиота сквозь ткань согревало кожу Эванджелины. А снаружи бушевала настоящая буря, и дождь отчаянно выбивал дробь по крыше кареты.

— Н-но! — крикнул кучер Эллиота, и карета тронулась. Эванджелина взглянула на мужа и робко погладила его руку. Эллиот опустил занавески, с благодарностью взглянув на нее, как будто этот простой жест был ему очень нужен. Потом, пересадив ее к себе на колени, положил на свое плечо ее голову. Некоторое время спустя он неуверенно сказал:

— Я действительно боялся, что ты откажешь мне, Эви. — Он поцеловал ее в волосы на виске. — Мне даже показалось, что ты сбежишь из церкви и исчезнешь из моей жизни. Или откажешься надеть мое кольцо. Я бы этого не вынес.

Эванджелина не знала, что на это ответить. Подчиняясь импульсу, она прикоснулась губами к его подбородку. Вдыхая теплый аромат кожи, Эллиот резко втянул воздух и, чуть слышно застонав, прикоснулся губами к ее губам. Эванджелина потянулась ему навстречу, обняв одной рукой за шею. Эллиот ответил страстным поцелуем, Эванджелина даже замурлыкала от удовольствия. Она приложила ладонь к его груди и с радостным волнением ощутила учащенные, гулкие удары его сердца.

Каким бы ни был этот человек, какие бы грехи ему ни приписывали в прошлом, она испытывала к нему сильное чувственное влечение. Она лишь надеялась, что это будет достаточно прочной основой для будущей семейной жизни. Забыв обо всем, она позволила его ласкам рассеять сомнения, чего не удалось сделать с помощью слов. Потом ее пальцы игриво скользнули под пояс его брюк, и Эллиот застонал. Эванджелина решила, что на данный момент она, пожалуй, позволит себе такую роскошь и будет считать себя самой счастливой женщиной на земле.


Уже темнело, когда вереница экипажей и повозок, груженных багажом, проехала по улицам Лондона, прогрохотала по мосту через реку и наконец добралась до Ричмонда. Немедленно развернулась бурная деятельность, которой в основном руководила Эванджелина: высадили детей, разгрузили багаж. Потом их приветствовали выстроившиеся в ряд слуги. Группа служанок отправилась укладывать спать детей, следом за ними лакеи тащили дорожные сундуки.

Эванджелине казалось, что этот день никогда не кончится и, несмотря на неоднократные приказания Эллиота отправляться в постель, она побаивалась, что придется встретить рассвет в подвенечном платье. Наконец она вздохнула с облегчением, оставшись одна, и буквально рухнула на диван в гостиной со стаканчиком вина в руке.

Эллиот, приказав ей отдыхать, отправился на поиски своего дядюшки Хью, который, очевидно, все-таки существовал на самом деле, однако принципиально избегал посещать церковь вообще и церемонии бракосочетания в частности. Дети уже уснули, и в доме наконец все затихло. Эванджелина обвела взглядом элегантно меблированную комнату. Четыре окна с нарядными шторами выходили на ухоженный газон, спускавшийся к Темзе. Стены комнаты были оклеены светло-желтыми обоями, а турецкий ковер на полу был по карману разве что какому-нибудь султану. Страт-Хаус имел внушительные размеры, но это не пугало Эванджелину, которая привыкла управлять большими, зачастую нескладными хозяйствами с тех пор, как умерла ее мать.

За два дня до церемонии бракосочетания Эванджелина заявила Эллиоту, что дети поедут с ними в Ричмонд. В Чатеме должны были остаться только Уинни с Гасом, которому нужно было заниматься, чтобы вернуться в школу на Михайлов триместр. К ее удивлению, Эллиот с радостью согласился и немедленно заручился поддержкой каждого, чтобы помочь Зое вписаться в жизнь семьи.

Эванджелина попыталась расслабиться. Поставив на столик стакан с вином, она сбросила с ног туфельки без задников и, подобрав ноги под юбки, положила голову на мягкий подлокотник кресла. Оглядев комнату под этим новым углом, она заметила вдруг кое-что такое, что немедленно привлекло ее внимание.

На слабо освещенной стене слева от дивана висела большая картина, вставленная в резную позолоченную раму искусной работы. О стоимости такой великолепной рамы Эванджелина могла лишь догадываться, тогда как цену, уплаченную маркизом Рэнноком за картину, она знала с точностью до пенса. По всей видимости, рама обошлась хозяину значительно дороже.

Эванджелина даже рот открыла от удивления — ведь это была ее работа! Она-то знала, что из всех ее полотен «Гибель Леопольда» является самой лучшей, ее шедевром, венчающим долгие годы напряженной учебы. Эванджелина даже огорчилась, когда Питеру удалось продать картину, несмотря на то что она запросила слишком высокую цену в тайной надежде отпугнуть покупателя. Но покупатель, пожелавший остаться неизвестным, заплатил за картину золотом и увез ее в неизвестном направлении. В то время ее это немало озадачило.

Пока Эванджелина, рассматривая картину, оказавшуюся на стене гостиной ее мужа, размышляла о превратностях судьбы, в приоткрытую дверь осторожно постучали. Круглолицая служанка, которую, насколько могла запомнить Эванджелина, звали Труди, робко вошла и, сделав книксен, окинула взглядом комнату.

— Прошу прощения, миледи, но милорд разрешил привести к нему Зою. Она слишком возбуждена и никак не может заснуть.

Из-за накрахмаленных юбок Труди выглянуло личико девочки в ночном чепчике.

Эванджелина встала и торопливо подошла к двери.

— Неудивительно, что ей не спится. После всей этой суеты мне тоже не хочется спать.

Труди неуверенно топталась на пороге, а Эванджелина присела, чтобы разглядеть дочурку Эллиота. Зоя была хорошенькая, словно фарфоровая куколка, с губками, изогнутыми, как лук Купидона, карими глазками и копной непослушных каштановых локонов, то здесь, то там выбивавшихся из-под чепчика, что делало ее похожей на только что проснувшегося лесного эльфа.

Эванджелина протянула ей руку.

— Здравствуй, Зоя, — тихо произнесла она. — Я Эванджелина.

Посмотрев на протянутую руку, Зоя чуть помедлила, потом упрямо сложила на животе собственные руки. Она воинственно выпятила челюсть и стала очень похожа на Эллиота, так что Эванджелина едва удержалась от смеха.

Девочка скептически прищурила глаза и стала пристально разглядывать Эванджелину.

— Мой папа сказал, что у меня будут кузины и кузены, с которыми можно играть. И еще будет мама.

— Все правильно. Так оно и будет. А что касается мамы, то папа, наверное, имел в виду меня. Ты не возражаешь?

— А кузенов ты привезла? — вопросом на вопрос ответила Зоя, словно договариваясь о покупке лошади. Она с неприкрытым недоверием продолжала осматривать Эванджелину.

— Привезла. Полную карету. Их столько, что тебе, наверное, и не сосчитать.

— Как бы не так! Мне уже семь лет. И я умею считать до пятисот. И складывать числа.

Эванджелина сделала вид, будто очень удивлена.

— В самом деле?

Зоя кивнула и наконец взяла протянутую руку. Эванджелина поднялась с корточек и повела Зою на диван.

— Признаюсь, Зоя, я удивлена твоими успехами. Мне говорили, что у тебя нет учителя, поэтому я привезла его с собой. Но тебе, возможно, не нужен учитель?

— Этого я не знаю, — призналась Зоя, взбираясь на диван. Поерзав, она нашла удобное положение и уселась, болтая ногами. Эванджелина села рядом с ней. — Наверное, мне потребуется учитель, — продолжила малышка, — потому что гувернантки у меня тоже нет.

— Не беспокойся, Зоя, я привезла с собой мистера Стокли. Он тебе наверняка понравится, — сказала Эванджелина, поправляя чепчик на головке девочки.

Зоя вяло кивнула. Глаза у нее закрывались.

— А волосы у тебя действительно такого же цвета, как желтые обои, — сонным голосом пробормотала она, уткнувшись в плечо Эванджелины. — И ты хорошенькая, как и рассказывал папа. Я должна называть тебя мамой?

— Как пожелаешь, Зоя, — прошептала Эванджелина. — Поспи, а утром решишь, чего ты хочешь. Утро вечера мудренее.

Некоторое время Эванджелина сидела не двигаясь и вглядывалась в личико спящей девочки, отыскивая черты, напоминавшие Эллиота, и она их находила — в изгибе шеки, в форме лба, в длинных густых ресницах. Она осторожно подобрала под чепчик прядь волос, упавшую Зое на нос.

— Какая милая парочка, леди Рэннок, — протяжно произнес тихий голос из темного коридора, и в комнату вошел ее муж. — Мне начинает казаться, что моей дочери ты нужна почти также сильно, как… — Заметив Труди, он пожал плечами и не закончил фразу. Эллиот был без пиджака, в одной руке держал наполовину наполненный бокал, украшенный его гербом, в другой — потрепанную книгу, которую читают на сон грядущий, и тряпичную куклу, у которой не хватало одного глаза.

Он довольно долго просто стоял и молча смотрел на жену и дочь, наслаждаясь покоем, которым веяло от этой картины. Его жена, его ребенок в его доме. Да, именно этого ему всегда не хватало.

Он понимал, что это глупые, сентиментальные мысли. Но это его не беспокоило. Наконец-то этот безумный день закончился. Эванджелина теперь принадлежит ему. Она для него — воплощение тепла и спокойствия в этом холодном, сумасшедшем мире, и его Зоя у нее на руках. Вместе они были так безупречны, так изящны, что напоминали сонет, воплощенный в плоть и кровь. Эллиот в третий раз с тех пор, как познакомился с Эванджелиной Стоун, пожалел, что он не художник.

— Она заснула, — сказала Эванджелина. Труди тут же подошла и хотела взять девочку.

— Я сам уложу дочь, — остановил ее Эллиот и, положив на стол книгу и куклу, взял малышку на руки. — Ты тоже иди спать, Труди. Я очень скоро вернусь, — добавил он, обращаясь к Эванджелине. — Ты подождешь меня?

— Ответь сначала: правда ли, что ты сказал, будто у меня волосы цвета твоих обоев?

Губы Эллиота дрогнули в озорной мальчишеской улыбке.

— Если мне не изменяет память, это были очень дорогие обои, миледи, — заявил он и ушел.

Оставшись одна, Эванджелина стала размышлять о мужчине, за которого только что вышла замуж. Прислушиваясь к его шагам на винтовой лестнице, она подумала, что интересно было бы узнать, что он имел в виду, когда не договорил фразу, увидев в комнате Труди. Что она нужна ему? Он уже говорил об этом и раньше, но стоит ли ему верить? Любит ли он ее? Она убедилась, что он способен любить. Что, если не любовь, светилось в его глазах, когда он смотрел на свою дочь? Одно было ей совершенно ясно: оба они — и Эллиот, и его дочь — отчаянно нуждались в нормальной любящей семье.

Какое счастливое совпадение! Он только что женился на целой семье, разве не так?


В последующие несколько дней у Эванджелины не оставалось свободного времени для размышлений. Поскольку пока еще не было решено, надолго ли семейство задержится в Страт-Хаусе, Эванджелина распорядилась, чтобы занятия детей шли как обычно, а это означало включение дочери Эллиота не только в повседневные дела семьи, но и в учебу тоже. Для работы Эванджелины была устроена временная студия, а небольшая классная комната тщательно вычищена и оборудована всем необходимым. Даже будучи очень занятой, Эванджелина успела заметить, что, несмотря на браваду Зои, ее уровень знаний оставлял желать лучшего. Сменявшие одна другую гувернантки, видимо, обращали больше внимания на вышивание, чем на географию. Она попросила мистера Стокли дать оценку знаниям Зои и определить, какие пробелы необходимо восполнить. Как ни печально, дети довольно быстро заскучали в Страт-Хаусе. В первую неделю их пребывания в Лондоне наперебой высказывались пожелания побывать в цирке, где выступали дрессированные лошадки, съездить за новыми книгами или за мороженым к Гюнтеру. Эллиот баловал детей, беспрекословно исполняя их желания. Эванджелина посмеивалась про себя над тем, какую сенсацию должно было произвести в свете появление безнравственного маркиза Рэннока в окружении такой компании. Однако несмотря на неукоснительное выполнение Эллиотом родительских обязанностей, дети быстро утратили интерес к городским удовольствиям и все чаще поговаривали о возвращении в деревню. Даже Зоя, узнавшая о том, что поедет вместе с ними, быстро включилась в общий хор заскучавших детей.

Эванджелина вздохнула.

Сидевший рядом с ней мистер Стокли откашлялся и поправил очки, которые медленно сползали со вспотевшего носа.

— Возвращаясь к теме нашего разговора, мисс… извините, миледи, я должен сказать, что мисс Армстронг — очень умный ребенок. Несмотря на то что она практически не получила никакого классического образования, — он презрительно хмыкнул, — ей присущи способность логически мыслить и творческое воображение. Она быстро нагонит всех остальных и займет достойное место в классе.

Эванджелина внимательно слушала его, наблюдая, как Тео, ударив ракеткой по волану, направил его куда-то в сторону мистера Стокли. Не долетев нескольких ярдов, волан упал в цветущий кустарник.

Младшие дети бросились в кусты на поиски волана. Неожиданно раздался пронзительный крик. Эванджелина, привыкшая немедленно брать под контроль любую критическую ситуацию, в мгновение ока оказалась рядом. Раздвинув ветви кустарника, она увидела Зою, которая со слезами протягивала к ней руку. Тут же были Майкл и Фредерик.

— Мама! Мама! Она меня укусила! — рыдая, жаловалась Зоя.

— Пчела, — пояснил Майкл.

— Пчела, — подтвердила Фредерика. — Она ужалила ее в указательный палец!

— Видишь? — простонала Зоя и показала Эванджелине палец.

Палец действительно распухал на глазах. Эванджелина, взяв девочку на руки, поднесла ее палец к губам.

— Знаю, малышка, тебе больно, — успокаивая Зою, прошептала Эви. Значит, теперь она стала мамой. Потребовалось менее двух недель, чтобы заслужить столь почетное звание. Эванджелина втайне была очень довольна. Она прижалась щекой к волосам девочки. — Надо сразу же смазать мазью. Давай-ка поищем миссис Вуди, а?

Продолжая нашептывать ей что-то утешительное, она понесла Зою к дому и практически наткнулась на массивную фигуру своего мужа. Эллиот стоял, расставив ноги, на дорожке и, судя по выражению его лица, был чем-то рассержен.

— Я сам отнесу Зою к миссис Вуди. Фредди может пойти со мной, — сказал он, заметив встревоженное личико Фредерики, стоявшей рядом с Эванджелиной, — а тебе придется поговорить с неким мистером Джонсом, который ждет тебя в библиотеке. Ты должна ответить на вопросы этого господина… даже если они покажутся тебе оскорбительными. С тобой будет мой секретарь Джералд Уилсон. Извини меня, Эви, — прошептал он.

Эванджелина изумленно уставилась на него, но он повернулся и вместе с Фредерикой и Зоей на руках решительно зашагал в сторону кухни.


В библиотеке царило тяжелое молчание. Когда пять минут назад маркиз Рэннок, в гневе стукнув кулаком по столу, выбежал из комнаты, сыщик полицейского суда Джонс вскочил со своего места, да так и остался стоять возле стула.

Джералд Уилсон, стоявший у окна, подошел к нему.

— Мистер Джонс, — обратился он к сыщику, пытаясь, хотя и без особого успеха, скопировать высокомерный взгляд своего хозяина, который только что возымел столь устрашающий эффект, — вы собрали какие-нибудь дополнительные сведения относительно пропавшего браслета? Сыщик взглянул ему в лицо.

— Собрал, — ответил он с некоторой неохотой. — Я еще раз побывал у матери мисс Фонтэйн в Роутем-Форде. Миссис Таннер твердо стоит на своем. Она утверждает, что милорд оставил записку, которая, по ее словам, носила угрожающий характер, и ничего больше.

— И вы этому поверили? — презрительно фыркнув, сказал Уилсон.

Джонс пожал плечами.

— Я знаю, что на таких, как миссис Таннер, нельзя полагаться, и я не так глуп, чтобы не понимать, что если она прикарманила браслет, то едва ли сразу раскается в содеянном.

В это мгновение Маклауд распахнул двери библиотеки, пропуская новоиспеченную маркизу. Уилсон на мгновение встретился с ней взглядом. Леди Рэннок всегда двигалась с уверенной грацией, неизменно производя впечатление человека компетентного и заслуживающего доверия. Однако сегодня ко всему этому добавлялось явное раздражение.

Уилсон чуть заметно усмехнулся, он готов был поклясться, что эта леди, которая прибрала к рукам Рэннока, справится и с Джонсом. Десять дней назад маркиз весь дом перевернул с ног на голову, когда прибыл с молодой женой, четырьмя детьми и воспитателем в придачу. Такого светопреставления Уилсон еще не видывал, а уж ему-то за долгие годы работы в Страт-Хаусе пришлось повидать многое.

Молодая жена Рэннока была для досужих сплетников личностью несколько загадочной. Она никак не походила на наивную девочку, сошедшую только что со школьной скамьи. Красивая леди с легким иностранным акцентом, причем чуть старше, чем обычно принято выходить замуж. Более того, Уилсону из весьма авторитетных источников стало известно, что именно она — кто бы мог подумать! — является тем самым знаменитым художником Э. ван Артевальде! Это по крайней мере объясняло возникшее недавно увлечение милорда фламандской живописью, ведь в прошлом Рэннок интересовался отнюдь не высоким искусством, а более грубыми сторонами жизни, А за последнее время в Страт-Хаусе появились три великолепные работы ван Артевальде, и хотя они стоили недешево, Рэннок и глазом не моргнул, подписывая чеки.

А удивительнее всего было то, что Рэннок уже несколько месяцев пребывал в отличном настроении. Как там говорит его чудаковатый камердинер? «Шерше ля фам»? В этом он, пожалуй, прав! Когда леди Рэннок быстро пересекла комнату и подошла к ним, у Уилсона исчезли последние сомнения относительно причины неожиданной перемены характера его хозяина. Вместо этого он начал всерьез подумывать, не пора ли присягнуть на верность новой хозяйке.

Целых десять дней в доме царили шум и суета, повсюду бегали дети, комнаты меняли свое предназначение. Переставлялась мебель, перераспределялись обязанности слуг, на кухню нанимали дополнительную рабочую силу, вносили изменения в меню. Анри, драгоценный французский повар Рэннока, промучившись два дня, ушел в истерике, заявив, что не в состоянии без конца готовить яичницу для банды ненасытных чудовищ, хотя, по мнению Уилсона, такое определение больше подходило к старым друзьям, чем к новому семейству маркиза. Кембл пребывал в радостном волнении, а миссис Вуди, судя по всему, была чрезвычайно довольна переменами и без устали твердила всем и каждому, что новая маркиза знает толк в том, как управлять приличным хозяйством.

Миледи подошла к ним, и Уилсон, прервав свои размышления, сделал шаг вперед и представил ей Джонса, с восхищением заметив, с каким изяществом высокомерно вскинула брови леди Рэннок.

— Насколько я понимаю, ваш супруг объяснил вам цель моего визита, миледи? — начал мистер Джонс.

Выражение ее лица не изменилось.

— Боюсь, что он этого не сделал, сэр. Мою падчерицу ужалила пчела, и я ее успокаивала, когда подошел муж. Он занялся дочерью, а меня попросил помочь вам.

Уилсон заметил, что сыщик несколько растерялся, но тут же пришел в себя и вежливо протянул госпоже листок бумаги.

— В таком случае извините за беспокойство, леди Рэннок, ваш муж позволил мне поговорить с вами относительно некоторых дат.

Она взяла листок и пробежала взглядом по цифрам.

— Спрашивайте, сэр, хотя я понятия не имею, что означают эти числа.

— Я всего лишь хотел бы получить подтверждение, что ваш супруг в эти дни находился в вашей компании в Эссексе, миледи.

— Вот как? Почему бы вам не спросить об этом у него самого?

— Мы обсуждали с ним эту тему, но мне показалось, что милорд не любит, когда его допрашивают, — не вдаваясь в подробности, объяснил Джонс. Уилсон тихонько кашлянул, вспомнив, сколь живописную терминологию применял в этом разговоре маркиз.

— Охотно вам верю, — сказала леди Рэннок, чуть улыбнувшись. — Едва ли это может кому-нибудь понравиться. — Она поднялась с места, подошла к письменному столу и, достав записную книжку в кожаном переплете, заглянула в нее и снова закрыла. — Мой календарь подтверждает, что в каждый из названных вами дней лорд Рэннок находился в гостях в нашем семейном поместье, мистер Джонс, — холодно произнесла она. — У вас есть еще вопросы?

Сыщик, кажется, снова растерялся. Он явно ожидал, что муж проинструктирует жену относительно ответов. А вместо этого миледи хладнокровно достает записную книжку и сверяет даты, как будто главный уголовный полицейский суд просит сообщить, когда она последний раз инспектировала состояние постельного белья в спальнях на третьем этаже.

— Нет, миледи, — ответил сыщик, — больше вопросов нет. Извините за беспокойство.

Леди Рэннок грациозно поднялась с кресла и взглянула в лицо Джонсу.

— Убийство — серьезное дело, не так ли? Ведь именно это привело вас в Страт-Хаус?

Сыщик кивнул.

— Мы не хотим, чтобы убийца разгуливал на свободе, мистер Джонс. Будьте уверены, что мы с лордом Рэнноком желаем вам всяческих успехов в исполнении вашего служебного долга.

Джонс снова кивнул и поднялся с кресла.

Эванджелина, с облегчением вздохнув, как только за ним закрылась дверь, сосчитала до десяти и, никем не замеченная, проскользнула в свою спальню. Рухнув в кресло, она почувствовала, что устала от всех этих изменений в своей жизни, от многочисленных слуг, от незнакомых лиц, от непривычного обращения «миледи», от бесконечных книксенов и раболепства.

Но было и другое. Прежде всего это была Зоя, которая, заснув у нее на плече, сразу же покорила ее сердце. Потом, ее картины — целых три! — которые теперь украшали великолепные комнаты Страт-Хауса. Каким образом и где он их заполучил? И что все это означает?

Когда она его спросила, он ответил весьма уклончиво. Возможно, конечно, что подобные покупки ничего не значат для такого богатого человека, как маркиз Рэннок. Может, это для него лишь мимолетная прихоть? Она знала одно: тот факт, что ему захотелось приобрести их, был ей очень приятен. Ах, Эллиот!

Итак, безнравственный маркиз Рэннок был теперь ее мужем. И чтобы она не забыла, за кого вышла замуж, ей об этом напомнил появившийся в доме сыщик полицейского суда.

Две недели назад замужество казалось ей единственным решением. По правде говоря, ей и сейчас так казалось. К ее удивлению, несчастной она себя не чувствовала. Временами ей казалось, что Эллиот решительно настроен вновь завоевать ее сердце, и она с облегчением осознавала, что своему красивому распутному мужу она пока не надоела. Хотя существовала опасность того, что это произойдет. Такие мужчины, как Эллиот, редко меняются.

А она его любит. Помоги ей Господь, она все еще его любит. Да, она всегда хотела иметь мужа и своих детей. И если тошнота, мучившая ее по утрам, что-нибудь означает, то вскоре после достижения первой цели она достигнет и второй. Возможно, Эллиот был прав, утверждая, что брак по соображениям практической целесообразности может оказаться весьма удачным.

Ах, Эллиот! Эванджелина крепко зажмурилась и впилась ногтями в мягкие подлокотники кресла. Господи, как он умел заставить ее тело дрожать от волнения, хотеть его, забыв всякий стыд! Нет, не зря этого человека называли распутником. Каждую ночь Эллиот приходил к ней в постель, и каждую ночь она с радостью принимала его. Уходил он обычно только перед рассветом. И она не могла противиться его уловкам опытного соблазнителя. А кроме того, она перед алтарем поклялась ему быть верной женой, дав тем самым полное право приходить к ней в спальню, когда ему будет угодно. А к клятвам она относилась очень серьезно. Так что все было правильно.

Правильно. Но разумно ли? Разумно ли отдать свое сердце такому человеку? Она, в общем-то рассудительная женщина, безнадежно влюбилась в красивого негодяя. Но даже сама его греховность казалась ей привлекательной. Примером тому была незабываемая ночь в библиотеке Чатем-Лоджа. Она отдала свое сердце, тело, да и жизнь человеку, у которого было множество врагов, причем, если верить слухам, многие из них имели все основания ненавидеть его. Ее муж в настоящее время был замешан в расследовании скандального убийства: была задушена его бывшая любовница. Однако в данном случае, несмотря на репутацию Эллиота, она была твердо уверена в том, что он не способен хладнокровно убить человека.

Пусть он был дерзок и мстителен, но преднамеренная жестокость была не в его характере. Однако его пристрастие к кутежам, азартным играм и дуэлям — это совсем другое дело. Эванджелина очень боялась, что однажды ранним утром он будет стоять по щиколотку в мокрой от росы траве перед лицом какого-нибудь взбешенного мужа с пистолетом в руке, который окажется более метким стрелком, чем дядя Стивен. Она умрет, если его потеряет. Она убьет его собственными руками, если он будет ей неверен, но мужчины вроде Эллиота не бывают верными мужьями!

Эванджелина напомнила себе, что даже в самые интимные моменты Эллиот не произносил слова «вер ность», к тому же всего несколько недель назад он стрелялся на дуэли с человеком по имени Крэнем. Стрелялся из-за женщины и наотрез отказался обсуждать с ней эту тему. И все же в душе Эванджелины теплилась надежда — без нее она не согласилась бы выйти замуж, — хотя при ближайшем рассмотрении надежда оказалась слабенькой. Эллиот, конечно, говорил, что любит ее, но он, несомненно, говорил те же самые слова многим другим женщинам, в том числе и той молодой особе, которая чуть не родила от него ребенка. Той, которой уже десять лет как нет в живых и о которой следовало бы забыть. Однако Эванджелина не забыла и частенько думала об этом. Услышав мягкие шаги по ковру, она подняла голову и увидела, что посреди спальни стоит Эллиот.

— Я постучал, — тихо сказал он. — Ты, наверное, не слышала. — Вид у него был очень встревоженный.

— Наверное, — сказала она, пытаясь понять, что могло его расстроить. — Что-нибудь случилось? С Зоей все в порядке?

— Она идет на поправку. Они с Фредерикой отправились в классную комнату с мистером Стокли. А Джонс уже ушел?

— Ушел, — ответила она.

Он уселся в кресло, взял ее руки в свои.

— Какие холодные ручки. Я снова расстроил тебя, Эви? Извини, что тебе пришлось разговаривать с Джонсом. Ему следовало предупредить меня… я встретился бы с ним в каком-нибудь другом месте.

Она покачала головой:

— Мне не составило труда поговорить с ним. Я ответила на его вопросы.

— Иногда мне кажется, что замужество принесло тебе одни огорчения, Эви, — печально произнес он. — Глупо было мечтать, что я сумею защитить тебя от жизненных невзгод. Похоже, я взвалил на твои плечики еще больше проблем. Ах, Эви, я устал от всей этой клеветы — поверь, я докажу тебе, что невиновен, я намерен так или иначе докопаться до правды.

— Я вижу, ты настроен серьезно, — сказала Эванджелина.

— Да, я ко многому отношусь очень серьезно, — тихо сказал он и, прижав ее к груди, спрятал лицо в ее волосы. — Я хочу тебя, Эви, — шепнул он.

— Сейчас? Средь бела дня?

— Да, прямо сейчас, — ответил он и, подхватив ее на руки, отнес на кровать. Она была так красива, его молодая жена. Эллиот опустил голову и поцеловал ее, заставляя раскрыть губы. Она с готовностью подчинилась, и он вздохнул с облегчением. Ее податливость подхлестнула страстное желание. Видит Бог, у него еще никогда не было женщины, так чутко откликающейся на его желания, как его жена. Она была самой волнующей, самой чувственной, и он рвался к ней. Умирал от желания завладеть этим непредсказуемым созданием. И еще ему отчаянно хотелось облегчить бремя семейных обязанностей, которые она добровольно взвалила на свои плечи, и хоть отчасти вернуть беззаботность девичества, которой она была лишена. Ему хотелось подарить ей радость, облегчить ее жизненный путь, любить ее и быть любимым ею.

Повозившись немного с застежкой платья, Эванджелина повернулась и прижалась к нему. Грудь ее затвердела под сорочкой, и темные круги вокруг сосков соблазняли, дразнили его. Приподнявшись на локте, он втянул губами сквозь ткань сначала одни сосок, потом другой. Она тихонько всхлипнула. Он уже знал, что этот стон означает наслаждение и страстное желание продолжения.

Эллиот не желал торопиться, он хотел заставить ее потерять голову от желания. Нетерпеливые руки Эванджелины, теперь ставшие совсем теплыми, торопливо стянули с него рубашку, потом она на ощупь расстегнула пояс его брюк и, запустив руку внутрь, погладила живот, а затем опустилась ниже, туда, где все его естество напряглось от желания. Почувствовав, как пульсирует набухшая плоть, он застонал, скатился с кровати и принялся медленно раздеваться. Ему не нужно было прикасаться к своей жене, чтобы проверить, готова ли она принять его. Эванджелина всегда с радостью принимала его. И это вселяло в него надежду. Он взглянул на нее. Она лежала обнаженная, и ее блестящие белокурые волосы лучами раскинулись по подушке.

— Ах, Эванджелина, что мне делать? — услышал Эллиот собственный хриплый голос. — Я хотел тебя целый день. С того самого момента, как ушел от тебя на рассвете, и до этой минуты. И каждую минуту между ними. Кажется, я люблю тебя до умопомрачения.

Губы ее дрогнули в загадочной женской улыбке. Эванджелина провела рукой по своему телу явно приглашающим жестом и протянула к нему другую руку. Крепко зажмурив глаза, Эллиот, охваченный радостным предвкушением, представил себе, как вторгается в ее плоть, сеет свое семя и зачинает ребенка. Эванджелина не сводила горящего нетерпением взгляда с его давно готового к бою орудия. Эллиот занес на кровать колено, намереваясь присоединиться к ней, но Эванджелина, издав негромкий возглас, приподнялась, взяла в руки его пульсирующий от нетерпения символ мужественности и обласкала его губами и языком.

— Какой красивый! — услышал Эллиот ее восхищенный шепот. Он замер в мучительном восторге, потом, утратив самообладание, толкнул ее спиной на подушки и, опустившись на нее, потребовал:

— Скажи, что любишь меня, Эви. Она — молча смотрела на него.

— Скажи это, Эви, прошу тебя, — хрипло умолял он, погружаясь в ее плоть.

Она вздохнула и выгнулась ему навстречу, приоткрыв губы от наслаждения и с готовностью подчиняясь заданному им ритму.

— Скажи это, Эванджелина, — снова попросил он. — Я должен услышать эти слова. — Он перестал двигаться, хотя с трудом сдерживал себя.

— Да, — выдохнула она наконец. — Я люблю тебя, Эллиот, да поможет мне Господь.

Безумно обрадованный ее ответом, он перестал сдерживаться, все глубже и глубже вторгаясь в ее плоть. Они одновременно достигли наивысшей точки наслаждения, и она выкрикнула его имя, едва ослепительное удовольствие взорвалось в ней бушующим смерчем. Хватая ртом воздух, Эллиот перекатился на бок, ожидая, пока восстановится дыхание.

Потом, лежа в постели жены, он размышлял о том, что только что наделал. В течение двух недель он второй раз совершил поступок, приводивший его самого в полное замешательство. Во-первых, он всеми правдами и неправдами заставил Эванджелину выйти за него замуж. А теперь он с помощью уговоров, умасливания и даже легкого эмоционального шантажа вынудил ее сказать то, что ей не хотелось говорить. Все это было неправильно. Однако в данный момент его это не беспокоило.

В комнате стояла умиротворяющая тишина. За окном ворковали голуби, вдалеке слышались взрывы веселого детского смеха. Звуки эти были непривычными, однако, безусловно, успокаивающими. Интересно, почему он никогда не слышал их раньше? Может быть, это объясняется тем, что до того, как Эванджелина вошла в его мерзкую жизнь, нечего было слышать?

Господи, как хорошо просто лежать рядом с ней: смотреть, как луч солнца, упавший на белокурые волосы, украсил лицо золотистым блеском; вдыхать восхитительный сладкий аромат ее тела; слушать спокойное легкое дыхание. Он придвинулся к ней поближе, и оба они погрузились в приятную дремоту.

Глава 15

Когда Эллиот проснулся, солнце уже покинуло комнату, наполнив ее мягкими тенями. Свежий ветерок, напоенный ароматами летнего вечера, проникал сквозь открытые окна. Эванджелина, приподнявшись на локте, смотрела ему в лицо.

— Пора вставать, дорогой, — сказала она. — Мы должны одеться и спуститься вниз.

Он повернулся к ней и взял ее руки в свои.

— Я люблю тебя, Эви. Я уже говорил тебе об этом?

— Говорил. — Ее глаза в вечернем освещении казались чуть влажными. — Я тоже люблю тебя. Наверное, нет необходимости притворяться, будто это не так.

Эллиот почувствовал нотку сожаления в ее голосе и резко прижал ее к себе.

— Эти три слова, произнесенные тобой, в корне изменили мою жизнь. Повторяй их почаще, Эви.

Положив голову ему на грудь, она надолго притихла.

— Эллиот! — вдруг сказала она. — Я хотела задать тебе один вопрос.

— Милая, — нежно произнес он, погладив тыльной стороной ладони ее щечку. — Можешь спрашивать о чем угодно.

Она долго молчала. Но это было не то умиротворенное молчание, в которое погружаются удовлетворившие страсть любовники. Сейчас молчание порождалось неуверенностью.

— Эллиот, ты намерен быть мне верным мужем? — решившись наконец, спросила она.

Он резко приподнялся и повернул ее к себе лицом.

— Что за вопрос, Эви? Разумеется, я намерен хранить верность. Зачем еще, по-твоему, я умолял тебя выйти за меня замуж?

Она взглянула на его сведенные на переносице брови, на глубокую морщину, появившуюся на лбу. Интимной задушевности, которая возникла было между ними, как не бывало, она сама все испортила.

— Я… я не знаю, Эллиот, — запинаясь, проговорила она. — Но женам, наверное, позволительно задавать такой вопрос.

— Моей жене нет необходимости спрашивать об этом, — с искренним возмущением заявил он. — Неужели ты думаешь, Эви, что я, женившись, буду продолжать вести холостяцкий образ жизни?

Эви почувствовала, что краснеет.

— Я не думала… — пролепетала она, но по выражению ее лица было видно, что именно эта мысль не давала ей покоя.

Эллиот откинулся на подушки и прикрыл глаза рукой. Полежав так некоторое время, он тяжело вздохнул:

— Черт возьми, Эви! Мы не женаты и двух недель, мы каждую ночь занимаемся любовью. Иногда дважды! Я сплю как бревно, я запинаюсь при ходьбе! И почти не выхожу из дома. — Его шотландский акцент усиливался с каждой фразой. — Побойся Бога, женщина! У нас целое стадо детей, которые доводят меня до полного изнеможения — причем, заметь, я совсем не жалуюсь, — но, видит Бог, я уже не юноша! Мне тридцать пять лет! А у тебя еще вошло в привычку соблазнять меня средь бела дня под носом у слуг. А теперь скажи мне, радость моя, когда и каким чудом смог бы я найти силы на любовницу — или кого ты там себе вообразила?

Он даже не заметил, что кричит, пока не раздался резкий стук в дверь. Покраснев от смущения, Эви нырнула под одеяло.

— Умоляю вас, милорд, вставайте! — послышался певучий голос Кембла. — Пора одеваться к ужину.


Годфри Мур, барон Крэнем, сидел, лениво развалившись, в кресле возле окна, нетерпеливо покачивая на пальце монокль на черной атласной ленточке. В «Бруксе», как всегда, было многолюдно, однако сегодня он приехал сюда не для того, чтобы играть в карты. Нет, он явился по приказанию лорда Линдена, который щедро вознаградил его за доставленное неудобство.

Крэнем раскачал монокль и ловко поймал его в ладонь. Скривив губы в усмешке, он уставился на Линдена. Глупец. Сколько бы он ни распускал сплетен о том, что Крэнем и Рэннок стали закадычными друзьями, сколько бы ни таскал его за собой по всем злачным местам Лондона, кровожадный незнакомец не торопился выползать из тени. Нет, будущий убийца Крэнема нежился сейчас в постели с молодой женой в Ричмонде. И пусть этому никто не желал верить, Крэнем-то знал это наверняка.

Он незаметно зевнул и направился в комнату, где играли в карты и где прогуливался между столами с бокалом в руке очаровательный, как всегда, виконт. Догнав его, Крэнем незаметно наклонился к его уху и сказал:

— Линден, скоро ли закончится вся эта история? Мне все время кажется, что над моей головой занесен топор.

— Надо держаться, приятель, — саркастически прошептал в ответ виконт. — Молю Бога, чтобы у вас не сдали нервы именно в тот момент, когда мы так близки к победе. Но вы, возможно, предпочли бы, чтобы вас пристрелил Рэннок? — холодно заметил Линден. — Вы начинаете утомлять меня.

— Я не боюсь этого шотландца, — презрительно фыркнул Крэнем. — Тем более при дневном свете.

Линден элегантно приподнял бровь:

— Вот как? Значит, вы еще больший болван, чем я думал. Надеюсь вы, в соответствии с нашей договоренностью, настойчиво внушали окружающим, что помирились с Рэнноком?

— Я старался, но кто поверит тому, что мы с маркизом стали вдруг лучшими друзьями? А лорд Рэннок? Он тоже старается внушить всем, что мы помирились?

— Рэннок сделает все, что нужно. Думаю, что все решится завтра, друг мой, завтра вечером мы все отправляемся в Воксхолл[7].

Утро следующего дня Эванджелина провела с мистером Стокли и детьми, которые усердно вычерчивали на карте путь Ганнибала через Альпы. Она пребывала в смятении. Эллиот настойчиво повторял, что любит ее, и поклялся в верности.

Она боялась верить ему, хотя, несмотря на сомнения в его честности, он не производил впечатления лжеца. А ее вопрос относительно неверности, кажется, обидел и даже рассердил его. Она уже начала сожалеть о том, что вообще задала такой вопрос, как вдруг Эллиот, встретив ее в коридоре, попросил уделить ему пару минут. Он неуверенно и как-то смущенно потер пальцем нос и сказал:

— Там пришел Линден. Он приглашает меня провести вечер в Воксхолле. Я хотел предупредить тебя о том, что ухожу. Боюсь, что мы вернемся очень поздно, не жди меня, ложись спать.

— Ладно, — сказала она и пошла прочь.

Он неожиданно схватил ее за руку и остановил.

— Ты расстроилась, Эванджелина? Умоляю, не сердись на меня.

— Я ничуть не сержусь, — солгала она, а он обнял ее и прижался лбом к ее лбу.

— Эви, обещаю тебе, что поздние возвращения домой не войдут у меня в привычку. Извини, но я дал слово Эйдану. Он считает, что это очень важно.

— Лорд Линден считает, что важно побывать в Воксхолле? Но почему? Или я не должна спрашивать?

Эллиот пожал плечами.

— Это всего лишь одна из безумных затей Линдена. Будем считать, что мы соберемся, чтобы отпраздновать конец моей холостяцкой жизни. Ведь ты не захочешь лишить своего мужа относительно невинного развлечения в кругу старых приятелей, а?

— Наверное, не захочу, — пробормотала она.

— Вот и хорошо. — В глазах его блеснула озорная искорка. — Мне на какое-то мгновение показалось, что ты ревнуешь.

— Не говори глупостей.

— Ах, Эви, я поглупел, я совсем голову потерял из-за тебя, — заявил Эллиот, осыпая ее поцелуями. Он все крепче прижимал ее к себе, поцелуи становились все более страстными, пока оба они не услышали, как за их спинами кто-то охнул.

— Прошу вас, только не в присутствии слуг, милорд, — пробормотал по-французски в притворном ужасе Кембл. — Пора одеваться, сэр.

— Ладно, — тихо сказал Эллиот, неохотно выпуская из объятий Эванджелину. — Спи спокойно, жена моя, увидимся утром за завтраком. Обещаю.

Хотя Эллиот впервые надолго отлучался из дома со дня их бракосочетания, Эванджелина ничуть не удивилась тому, что он неожиданно собрался провести время в этой компании. Она познакомилась с лордом Линденом и майором Уинтропом, когда эта парочка, раскланиваясь, подмигивая и усмехаясь, появилась в Страт-Хаусе, чтобы засвидетельствовать свое почтение молодоженам. Ее ничуть не обманули ни их презентабельная внешность, ни великолепные манеры.

Распутников и шалопаев она могла распознать в любом обличье. Вот только в отношении Эллиота инстинкт впервые подвел ее.

Когда Кембл увел Эллиота одеваться, она решила не думать больше о его неожиданной отлучке. По правде говоря, это было проще решить, чем сделать, и настроение у нее испортилось.

У Эванджелины вошло в привычку ежедневно в половине пятого пить чай в библиотеке с сэром Хью. К собственному удивлению, она очень привязалась к этому старому греховоднику. Отчего-то за последнее время ее вообще влечет к распутникам. Вздохнув, она спустилась в библиотеку пораньше, намереваясь поискать какую-нибудь подходящую книгу, чтобы почитать перед сном, но на полпути услышала голос старого дворецкого, весьма строго разговаривавшего с какой-то женщиной, стоявшей на пороге раскрытой двери.

— Повторяю вам, мадам, — говорил Маклауд, — что по поводу работы вам следует обращаться к миссис Вуди и входить не с парадного, а с черного хода.

Молодая женщина покачала головой:

— Спасибо, сэр, но я пришла не наниматься на работу. Я хотела бы поговорить с милордом, если он дома. — На женщине было простое черное платье, рыжие волосы прикрывал крахмальный белый чепец. Судя по одежде и речи, она служила экономкой в каком-нибудь доме, хотя для этой должности была слишком молода. Приглядевшись внимательнее, можно было заметить, что женщина беременна. Эванджелина застыла на месте, глядя на разворачивающуюся перед глазами сцену.

— Извините, мадам, его светлости нет дома, — решительно заявил дворецкий. — А с миссис Вуди вы можете поговорить. Но поскольку она сама экономка, другой экономки нам не требуется.

— Я должна увидеть маркиза, — настаивала женщина. — Работа мне не нужна, меня привело сюда личное дело.

Эванджелина, стараясь держаться очень спокойно, спустилась вниз.

— Извините, Маклауд, может быть, я смогу чем-нибудь помочь?

Молодая женщина, побледнев еще больше, грациозно присела в поклоне. Маклауд вытянулся перед Эванджелиной.

— Я не хотел бы беспокоить вас, леди Рэннок, — сказал он.

Услышав ее имя, посетительница тихо охнула. Эванджелина взглянула на нее с любопытством. Женщина была далеко не красива и не первой молодости, но ее украшали скромные манеры и круглые серебристо-серые глаза, слишком большие для маленького бледного личика.

— Я леди Рэннок, — сказала Эванджелина. — Не хотите поговорить со мной о деле, которое привело вас сюда?

— Извините, миледи, — пробормотала незнакомка, опустив глаза, — мне вообще не следовало приходить.

Женщина выглядела растерянной. Эванджелипа кивнула Маклауду.

— До чая с сэром Хью у меня есть несколько минут, Маклауд. Проводите в библиотеку миссис… Как вас зовут? — обратилась она к женщине.

— Меня зовут Мэри Притчет.

— Прекрасно, проводите Мэри Притчет в библиотеку. Маклауд был явно недоволен, потому что считал простую служанку неподходящей компанией для миледи. Однако Эванджелина решила во что бы то ни стало выяснить, что привело беременную рыжеволосую экономку на порог дома ее мужа.

Однако такой поворот событий посетительнице был не по душе не меньше, чем Маклауду.

Вытащив откуда-то из складок юбки бархатный мешочек, женщина протянула его-Эванджелине.

— Прошу прощения, миледи, я просто хотела кое-что исправить… но мне не следовало приходить сюда. Верните это вашему мужу, пожалуйста, миледи, и скажите, что мне стыдно за все, что случилось, и что больше у него не будет никакого беспокойства.

С этими словами женщина повернулась и убежала, оставив Эванджелину и Маклауда в полном замешательстве.

— Теперь я, пожалуй, с удовольствие выпью чашечку чаю, Маклауд, — сказала Эванджелина и направилась в библиотеку, где немедленно раскрыла дрожащими пальцами бархатный мешочек. Там лежал массивный золотой браслет с двенадцатью рубинами, бесстыдно подмигивавшими ей в луче послеполуденного солнца.

— Н-да! — только и произнесла она. В оценке ситуации трудно было ошибиться, тем не менее внешность этой женщины в корне противоречила ее представлению о девице, которую мог бы соблазнить Эллиот.

Эванджелина едва удержалась от взрыва истерического смеха. «Разве лучше было бы, — с горечью подумала она, — если на месте этой простушки оказалась женщина совсем иного рода? Какая-нибудь цветущая куртизанка, например, одежда, прическа и манеры которой в полной мере соответствовали бы этому щедрому подарку? Разве сердце щемило бы меньше, если бы это была актриса или танцовщица, а не эта наивная служанка, которую явно соблазнили? Но почему в таком случае эта женщина говорила, что ей стыдно? Что за странная гордость заставила ее отвергнуть подарок, благодаря которому она смогла бы многие месяцы кормить и одевать своего ребенка? «


В бледном свете луны, едва проглядывающей сквозь облака, затянувшие небо, веселье в Воксхолле приближалось к завершающему крещендо. Наиболее осмотрительные отцы семейств уже покинули увеселительный сад в сопровождении своих впечатлительных дочерей и добродетельных супруг. Остались только самые отъявленные любительницы развлечений, а также множество сильно подвыпивших мужчин, которые разбрелись по плохо освещенным боковым аллеям в поисках компаньонов на вечер. Окинув взглядом толпу, Эллиот, с трудом подавив зевок, поудобнее расположился на скамейке. Три шумные, крикливо одетые женщины сомнительного поведения прошли мимо, шушукаясь и подталкивая друг друга локтями, с надеждой поглядывая на сидевших в ложе джентльменов.

Уинтроп вскочил на ноги, словно ястреб, заметив ший добычу.

— Послушай, Линден, — сказал он, бросив косой взгляд на женщин, — мне стало скучно. Вечер почти закончился, так что я вас, пожалуй, оставлю.

Лорд Линден изящно положил ногу на ногу и высокомерно вздернул подбородок.

— Черт возьми, Мэт! Неужели тебя ничему не научил печальный опыт? Отправляйся, если хочешь, за этими тремя пташками, но не жди от меня сочувствия, когда подхватишь какую-нибудь мерзость и будешь писать кипятком.

Выведенный из полудремотного состояния, Эллиот грубо хохотнул.

— В любом случае, старина, сейчас твоя очередь страховать Крэнема, — понизив до шепота голос, напомнил Линден. Он жестом приказал Крэнему подняться. — Прогуляйтесь-ка по южной дорожке. Оба. Крэнем, ты идешь на двадцать шагов впереди.

Майор Уинтроп, подавив стон, взглянул на заросли деревьев по бокам аллеи.

— Ладно, я иду, Эйдан, но скажу тебе честно, мне надоело смотреть в спину этому… Я не имею понятия, кого мы ищем.

— Хоть в чем-то мы согласны друг с другом, — немедленно откликнулся Крэнем, вставая со скамьи. — Меня тоже утомили игры, которые затеял Линден.

Виконт обвел томным взглядом своих компаньонов.

— Я не раз уже говорил вам, что мы не знаем точно, кого ищем. А если бы знали, то не сидели бы целый вечер в этом скучном месте.

— Ладно, Эйдан, я уже иду, — проворчал майор Уинтроп, накидывая на плечи черный плащ. — Но в этом наряде я чувствую себя полным придурком. — С этими словами он, соблюдая заданную дистанцию, последовал за Крэнемом.

Следующие четверть часа Эллиот провел в полудреме, размышляя о том, что человек быстро привыкает рано ложиться и рано вставать, как в деревне. При мысли о сельской жизни у него улучшилось настроение. Он терпеть не мог город, тем более Воксхолл. Какое будет счастье, когда они смогут наконец всей семьей перебраться в тепло и уют Чатем-Лоджа! Вспомнив об этом, он тут же представил себе жену, которая спит сейчас в своей теплой постели в Страт-Хаусе. И после двух недель супружеской жизни ему не хотелось оставлять ее одну даже ненадолго, а ведь она ни за что не поверит, что у него не было желания посетить это шумное место, где развлекаются подвыпившие гуляки и вульгарные девицы. Эллиот видел, когда уходил, какие мрачные подозрения терзали ее. Он уже научился распознавать голубовато-белый огонь в глазах Эванджелины, когда она гневалась. За долгие годы, которые они проживут вместе, ему не раз придется испытывать на себе воздействие этого взгляда. Но его это не слишком беспокоило, потому что он твердо решил быть хорошим мужем, хотя его молодая жена, возможно, пока этому не верила.

В ложу возвратились Крэнем и Уинтроп. Несмотря на заверения Линдена в том, что их усилия заманить в ловушку убийцу увенчаются успехом, Эллиот сильно сомневался в этом. Не верилось, что им удалось кого-нибудь убедить в том, что они с Крэнемом помирились. А еще хуже было то, что многие, очевидно, считали его виновным в смерти Антуанетты, что, в свою очередь, заставило вспомнить о старых сплетнях относительно Сесили. А он, как и десять лет назад, не мог доказать свою невиновность. Линден, затевая всю эту авантюру, надеялся найти доказательства, тогда как Эллиоту надежда на успех казалась призрачной.

Виконт плавным движением поднялся с места.

— Сделаем последнюю попытку, друзья. Если ничего не получится, то мне придется признать, что надежды не оправдались. Пройдемся еще разок вокруг центрального перекрестка, а потом соберемся возле ротонды.

Вся группа, включая Эллиота, без особого энтузиазма проворчала что-то в знак согласия. Крэнем отбыл первым. Он двигался в толпе гуляющих, остальные наблюдали, но никто к нему не приблизился, никто ему не угрожал.

Выждав немного, следом за ним, закутавшись в плащ, отправился Эллиот, за ним, отставая на несколько шагов, двинулся Уинтроп. Все они соблюдали осторожность. Никто бы и не подумал, что они следят друг за другом. Толпа застыла на месте, любуясь начавшимся фей-ерверком. Эллиот вглядывался в лица, но ничего подозрительного не замечал.

Крэнем, спина которого маячила впереди, свернул по дорожке влево, г