Непорочность (fb2)

- Непорочность (и.с. Обольщение) 1.22 Мб, 356с. (скачать fb2) - Сюзанна Форстер

Настройки текста:



Сюзанна Форстер Непорочность

Пролог

Выход в Интернет 97/04/ 1109:04

от кого: 75024.527@CYВERSERE.COM@INEГ01 #1

Кому: 206724.291 @GENESIS.GEIS.COM

Обратный адрес: 75024.527@CYBERSERVE.COM

Предмет: ЗАДАНИЕ НА СЕГОДНЯ.

Вам надлежит прибыть по адресу: Мелроуз, дом 6723, точно в три часа пополудни. Этого клиента нельзя заставлять ждать.

Он ожидает роскошную брюнетку с красным модным рюкзачком и гроздью вишен. Вы знаете, что следует делать. Действуйте.

У него только один пунктик. Непорочность. Доставайте свою католическую школьную форму. И молитесь.


Весельчак;)

Трепеща от радости, Блю Браденбург прочла это электронное послание на экране монитора своего компьютера. У нее получилось! Она добилась, чего хотела, вот только одно тревожит – неизвестный голос на автоответчике.

Последнее время она действовала слишком опрометчиво, кажется, кто-то понял, что она замышляет.

Если эта встреча состоится, то вполне может стать последней.

На мониторе замигала заставка, Блю достала записную книжку и зашуршала страницами в поисках нужного имени. Необходимо найти кого-нибудь, кто бы мог подменить ее. Найти совершенно невинное создание, которое не смогло бы отказать ей.

Хвала Господу, она знает такую женщину.

Глава 1

Мэри Фрэнсис Мерфи чиста, словно мыло «Слоновая кость».

В маленьком пыльном пустынном городишке под названием Суитуотер, что в Калифорнии уже не смогли бы вспомнить, кто первым заговорил о драгоценной Мэри Фрэнсис неодобрительно и рассказал о ней в высшей степени удивительные вещи, от которых глаза на лоб полезли, но, если уж быть честным до конца, нельзя не признать, что все сказанное – истинная правда. Да есть хорошие девочки-ирландки, достойные католички, и есть Мэри Фрэнсис, наполнившая новым смыслом слово «святая», именно поэтому слухам о ее вызывающем поведении никто не поверил.

Испорченные юные леди не надевают белые хлопчатобумажные трусики под ночную рубашку, когда ложаться спать, не прочищают ниточкой зубы после еды, не оплачивают ежемесячно счета. И уж точно не вступают в орден Святой Гертруды по достижении совершеннолетия, то есть в двадцать один год, с единственной мечтой – стать Христовой невестой.

Знать Мэри Фрэнсис означало одобрять ее. «Самая прилежная ученица, – объявил во всеуслышание директор, вручая ей в день окончания школы свиток из плотной глянцевой бумаги с оценками. – И, если позволительно будет так сказать, совершенная маленькая леди».

Алые тесемки диплома взметнулись, как бретельки стриптизерши, но все, кто присутствовал на выпускном празднике в то знойное июньское утро, согласились с директором, кивая и улыбаясь. Многие из еще котирующихся городских холостяков были вынуждены откровенно признать, что она слишком хороша для них. А те, кто уже успел обзавестись семьями, ставили ее в пример своим не всегда образцовым дочерям, в то время как их жены восхищались связанными крючком свитерами Мэри Фрэнсис и теплыми, в тон им, носками, от которых веяло стариной и уютом. И все это, когда их собственные дочери уменьшали носики и увеличивали грудь. А еще секс. Да-да, этим они тоже занимались. Но только не Мэри Фрэнсис. Она не пользовалась даже тампаксами.

Скорее всего именно поэтому пару лет спустя весть о том, что ее исключили из ордена Святой Гертруды за грешные помыслы, слова и дела, прозвучала подобно грому среди ясного неба. Как поговаривали, «за смертные грехи, совершенные по доброй воле».

В городке не знали, что и подумать. Если уж Мэри Фрэнсис не создана для того, чтобы стать, образцом смирения и непорочности и принять жизнь, полную лишений, то кто же? Родным ее пришлось уехать. Обыватели были изумлены и шокированы. Никто из членов ордена не спешил посвятить их в случившееся, но упорно ходили слухи, что ее застали молящейся о сексе, причем все равно с кем. А вскоре в монастырской лечебнице произошло нечто совсем уж из ряда вон выходящее.

«Я знаю, это мое призвание, – слышали, как шептала Мэри Фрэнсис во время молитвы в то утро, ставшее для нее последним в ордене. – Или монашество, или вечный огонь в аду. Я приняла свою судьбу, но, Боже, не дай мне умереть, не познав блаженства совокупления с мужчиной. Быть может, садовник потеряет голову и лишит меня девственности в сарае, где хранит свои инструменты. Вообще-то тот, другой, немного моложе, да и ноги у него постройнее. Я видела их обоих в шортах».

Поговаривали, она завязала четки узлом, поняв, что готова совершить сделку с дьяволом и обменять свою бессмертную душу на определенную часть мужского тела.

«Боже, мне все равно! – молила она. – Пошли, кого хочешь, можешь даже брата Тимоти, хотя я не уверена, что у него есть нужный мне орган. Только не дай мне умереть девственницей».

К несчастью, брат Тимоти услышал эти мольбы и оскорбился. Далее молва гласила, что будто бы Мэри Фрэнсис утверждала: ее грех не больше греха Святого Августина, просившего Господа послать ему дар воздержания, но не сию минуту. Тем не менее уже к вечерней молитве она стала притчей во языцех, первой из своей семьи подвергшись такому позору. В городе только о ней и говорили, однако сама Мэри Фрэнсис держалась так, будто ничего не случилось. Нет, конечно, были и слезы, и раскаяние, и нахлынувшее чувство вины, но в глубине души она испытывала лишь облегчение и, если бы не проклятие семьи Мерфи, была бы даже счастлива.

Уже две сотни лет, с того времени, как род Мерфи занялся – без особого размаха, впрочем, – торговлей постельным бельем в графстве Керри, считалось, что самая юная представительница семейства в каждом поколении обязана вступить в монашеский орден. Поговаривали, что судьба тех, кто не сделал этого, складывалась весьма трагично. Жизнь их внезапно обрывалась в самом расцвете лет – двух убила молния, кого-то задавило грудой свалившихся кирпичей, другую сбил огромный автофургон для перевозки мебели. Все они были младшими дочерьми и, по семейному преданию, с легкостью могли бы избежать безвременной кончины, став монахинями.

Сколько помнила себя Мэри Фрэнсис, она все время жила с мыслью о неизбежности скорого конца. И дело вовсе не в осознании самого факта, что ей предстояло умереть. В конце концов это случается с каждым, но не каждый знает точно, где, когда и как умрет. Она знала.

Четыре младшие дочери в четырех поколениях. Настал черед Мэри Фрэнсис.

* * *

Одни церкви знамениты своей архитектурой и богатством убранства, другие – заупокойной мрачностью. Церковь Заступницы Всех Страждущих, расположенная в самом глухом и сыром месте Санта-Аны, славилась плачущей статуей Святой Екатерины, покровительницы больных и немощных, а еще – своими истовыми верующими. То ли из страха, то ли из почтения, но даже местные банды уже давно объявили квартал вокруг церкви зоной, свободной от боевых действий, где верующие могут свободно собираться у ног Святой Екатерины и дожидаться очередного чуда в виде слез.

В это субботнее утро, как обычно, вокруг плачущей статуи собралась толпа верующих, и никто не обратил внимания на то, как из-за угла вынырнуло желтое такси и резко затормозило у входа в церковь. Из машины вышла стройная блондинка, явно чем-то обеспокоенная. Она порылась в сумочке, достала несколько купюр и даже не заметила, с каким изумлением посмотрел на нее водитель, когда деньги шелестя полетели на сиденье.

Эмоции таксиста волновали Блю Бранденбург меньше всего. Она думала только о спасении собственной жизни. Помочь ей теперь мог только один человек, да и то при условии, что удастся его разыскать. В последние несколько дней она ни в чем не была уверена, как не была уверена сейчас, что приехала туда, куда нужно.

Она быстро поднималась по лестнице мимо столпившихся у входа бормочущих молитвы прихожан. Босоножки на высокой платформе громко стучали по ступеням. В обрезанных джинсах, коротком облегающем джемпере и без косметики она казалась себе маленькой испуганной серой птичкой. Ее профессия требовала, более экзотического оперения – соблазнительного вечернего платья, шелка, блесток, изысканных духов. И, конечно, элегантных туфель на высоких тонких каблуках. Мужчины обожают туфли на шпильках.

Блю влетела в церковь и в нерешительности остановилась, растерявшись от обступившего ее сумрака, однако запах ладана и трепещущие на сквозняке огоньки свечей подсказали ей направление. Белые каллы, обрамлявшие алтарь изящным ожерельем, наверное, остались еще с пасхальной мессы неделю назад.

Неподалеку кто-то страстно молился. Этот приглушенный звук привлек внимание Блю, и она направилась туда, где, преклонив колени, молилась молодая женщина в темной одежде.

Блю сразу узнала ее и ужаснулась: – Мэри Фрэнсис, ты все-таки стала монахиней?

Женщина подняла на нее широко раскрытые, настороженные глаза, но тревога тотчас растаяла.

Они были знакомы еще по монастырской школе, хотя никогда не были близкими подругами. Скорее наоборот: устремления развели их весьма далеко. Мэри Фрэнсис, казалось, ни о чем, кроме монашества, и не мечтала, а бедняжка Аманда Бранденбург, по прозвищу Блю, то есть «Голубая» (чему «виной» происхождение – состоятельная семья, предки голубых кровей), старалась любыми способами вызвать недовольство монахинь и добиться своего исключения.

Блю очень дружила с Брайаной, старшей сестрой Мэри Фрэнсис.

Мэри Фрэнсис не разделяла их увлечения мальчиками, да и мальчики тоже не проявляли к ней особого интереса, так как хорошенькой она не слыла. Когда спустя несколько лет Мэри Фрэнсис приняли в орден Святой Гертруды послушницей, все сочли, что это ее судьба – стать безупречной монахиней.

Блю не видела Мэри Фрэнсис с восьмого класса, и, глядя на нее сейчас, засомневалась в правоте тех, кто так думал. Было нечто волнующее, какая-то тайна в отрешенном взгляде молодой женщины и, несомненно, в душе-тоже. Но и это еще не все. Лицо ее, в котором проступало что-то мальчишеское, теперь приковывало к себе какой-то необычной, особенной прелестью. Веснушки покрывали его, будто кружево, а глаза, не тронутые косметикой, казались огромными. Гладко зачесанные темные волосы странным образом придавали ей необыкновенно чувственный вид. «Господи, неужели мне повезло, неужели я нашла подходящую кандидатуру?! Мэри Фрэнсис выглядит как барышня, которой не терпится попасть в хорошую переделку, только не знает, как этого добиться. Грех уже кипит в ее зеленых глазах, как чайник на плите», – с иронией думала Блю.

Двери церкви с шумом распахнулись, Блю бросила тревожный взгляд через плечо. Убедившись, что это просто прихожанин, а не тот, кто выслеживает ее и желает ее смерти, она облегченно вздохнула. Тот еще не нашел ее.

К счастью, Мэри Фрэнсис не заметила ее тревоги. Поднявшись с колен, она оправила юбку, и Блю разглядела, что одета она в обычное платье, а не в темное монашеское одеяние, как показалось сначала.

– Ты ушла из монастыря? – спросила Блю. – Или это платье послушницы?

Мэри Фрэнсис дотронулась до изящного золотого медальона на шее, бережно сжав его большим и указательным пальцами. Блю выжидательно смотрела на Мэри Фрэнсис, в то время как та унеслась куда-то мыслями так же неожиданно, как это случалось с ней в детстве. Эта привычка Мэри Фрэнсис ускользать в тайный мир своих мечтаний всегда бесила Блю. Она совершенно терялась, не понимая, как это человек может отгораживаться, когда она, Блю, так старается овладеть его вниманием! А Мэри Фрэнсис была способна на это в любой обстановке и в любом окружении.

– В монастыре нас готовили к усмирению плоти чтобы освободить дух, – проговорила Мэри Фрэнсис, будто оправдываясь, и призналась, что так и не поняла смысла этой фразы. – Меня исключили из ордена несколько месяцев назад, еще до того, как я успела принять обет.

Блю изумилась. Она представить себе не могла, что же такое умудрилась натворить исполнительная и послушная Мэри Фрэнсис, чтобы ее исключили! Но выяснять не стала. Мэри Фрэнсис рассказала, что теперь по протекции какой-то знакомой работает в доме приходского священника.

– Еще в монастыре я начала учиться на медицинскую сестру, – поделилась она. – Обязательно надо доучиться. Такая полезная профессия.

«Но она тебе не нравится», – заподозрила Блю. Она не знала, как реагировать на странное признание бывшей одноклассницы, но времени на размышления не оставалось. Ей нужно было спешить. Она не сомневалась, что принесенная ею новость ужаснет Мэри Фрэнсис, но именно этого Блю и добивалась.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала Блю. – У меня неприятности. Серьезные. – Убедившись, что Мэри Фрэнсис внимательно ее слушает, Блю объяснила, что проникла в банк данных Западного отделения службы светского сопровождения, чтобы расследовать смерть подруги. – Моя подруга Селеста… – Блю настороженно огляделась, притянула поближе к себе Мэри Фрэнсис и перешла на шепот: – Это ненастоящее имя, поскольку агентство предпочитает, чтобы сопровождающие оставались анонимными. Я знала ее под именем Селесты. Так вот, ее сбила машина, а водитель скрылся с места происшествия. Это произошло полгода назад. Только я не верю, что это был несчастный случай. Убеждена: это – дело рук одного из клиентов агентства, Кальдерона. Уэбба Кальдерона.

Мэри Фрэнсис вздрогнула и уставилась на Блю. Кровь отхлынула от ее лица.

– Ты с ним знакома? – спросила Блю.

– Нет, – резко ответила Мэри Фрэнсис, – совершенно незнакома. – Она опять сжала медальон, словно пыталась успокоиться. – Видела один раз по телевизору в каком-то шоу. Никогда не забуду, как он смотрел в камеру. Такие странные серебристые глаза. Мне стало страшно, даже снится иногда…

Блю поняла, что их шепот начинает привлекать внимание. Пожилая женщина в черной накидке оторвалась от молитвы и бросила на них осуждающий взгляд.

– Его имя было связано со скандалами среди перекупщиков предметов искусства, – добавила Мэри Фрэнсис.

– Верно. – Блю подтолкнула ее к двери ризницы, небольшой комнаты, где хранилось облачение священника.

– У него престижные галереи по всему миру. Может, ты слышала о скандале в семействе Фезерстоунов? Близнецы Лейк и Лили унаследовали семейную империю розничной торговли. Их коллекция тянет на несколько миллионов, а они крали, что под руку попадется. Как ты думаешь, кто поставлял им нужные вещи и был их личным дилером? А эта скульптура Родена кто продал ее сыну южноамериканского диктатора в прошлом месяце? Все это дело рук Кальдерона.

Темные глаза Мэри Фрэнсис засветились любопытством.

– Я смотрела сюжет о Фезерстоунах, – призналась она, голос ее звучал как на исповеди. – Не помню только, в какой программе. Может, «Джеральдо»?

Блю на секунду представила, какие передачи могут интересовать Мэри Фрэнсис, и решила не углубляться в тему. – Я проникла в банк данных агентства и проверила досье на Кальдерона, – пояснила она. – Там есть зашифрованные ссылки на его незаконные сделки. Я в этом почти уверена. Однако он очень осторожен и ни разу ни на чем не попался.

Мэри Фрэнсис опять принялась поглаживать медальон, ее тонкие пальцы переплелись с цепочкой. Была в этом жесте такая неосознанная чувственность, что Блю невольно замолчала, не в силах оторвать взгляд от девушки. Блю не признавала сексуальных отклонений, но призналась себе, что этот жест возбуждает. Не заметить, как эротично движутся тонкие пальцы Мэри Фрэнсис, медленно накручивая золотую цепочку, было просто невозможно. Эротичность сквозила во всем, что делала Мэри Фрэнсис, однако сама она этого не осознавала. Она походила на сирену в рубище.

Блю помнила этот медальон еще со школьных времен. Он передавался в семье Мерфи по наследству. Однажды она принялась дразнить Мэри Фрэнсис, упомянув о проклятии, от которого медальон якобы уберегает, и тогда Мэри Фрэнсис безжалостно наступила ей на ногу. Сейчас она уже выросла и была достаточно воспитанна, чтобы не наступать на ноги, но играла с безделушкой, как с игрушкой из секс-шопа.

– Кальдерон пользовался услугами агентства, о котором ты говоришь? – спросила Мэри Фрэнсис.

Блю встряхнула головой, будто отбрасывая отвлекающие ее мысли.

– В ту ночь, когда Селеста погибла, у нее была назначена встреча с ним. Она позвонила мне. Это был странный звонок. Сказала, что собирается уйти из агентства, что ей пытаются навредить, но больше она ничего сказать не может. Идти на встречу ей, похоже, не хотелось. Я уверена: она боялась Кальдерона.

– Ты думаешь, это он организовал убийство? А зачем ему это было нужно?

Блю посмотрела на дверь ризницы.

– Я нашла дневник Селесты. Она заносила всю информацию в крошечный компьютер для связи с агентством, который сопровождающие носят в своих сумочках. Записи очень подробные, обо всех ее сексуальных связях. Так вот с одним клиентом у нее был сильно извращенный секс. Имени она не называет, но я уверена: это Кальдерон. – больше Блю говорить не хотелось, хотя она могла бы рассказать еще много чего. – Я не знаю, почему она умерла, однако думаю, что была очень близка к разгадке, поскольку теперь угрожают мне.

– На тебя покушались?

– Еще нет, пока только грозят по телефону. Проникли в квартиру, постоянно следят, – она опять посмотрела на дверь. – Чего мне стоило добраться сюда! Даже такси меняла, чтобы избавиться от «хвоста».

– А в полиции ты была?

– Сразу же после ее гибели, но у них, судя по всему, работы хватает. Сказали: отказываются расследовать обстоятельства смерти очередной проститутки, тем более что выглядело все совершенно естественно.

От гнева и страха у Блю перехватило горло, но она продолжала рассказывать. Она пошла на рискованный шаг: раздобыла информацию о Кальдероне. Для этого Блю сначала проникла в банк данных агентства, а потом отправилась в галерею Кальдерона на Беверли – Хиллз. Там она притворилась, что ей стало дурно. Когда ее отвели в офис, чтобы оказать помощь, она выкрала ежедневник Кальдерона, но добилась только того, что в туже ночь к ней в дом залезли и забрали ежедневник назад. С тех пор в квартире постоянно раздаются анонимные звонки с угрозами: или она прекратит расследование, или ее убьют.

– Думаю, агентство – просто прикрытие. – У Блю пересохло во рту от ужаса, когда она высказала свое подозрение вслух. – Оно обслуживает исключительно первых лиц в стране и крупных бизнесменов. Хорошо известно в высших сферах, но, мне кажется, это еще далеко не все. По-моему, это – настоящая сеть промышленного шпионажа и операций на черном рынке. Если я права, они занимаются контрабандой всего на свете – от картин и антиквариата до секретной информации и прототипов микрочипов.

Мэри Фрэнсис поднесла медальон к губам. Ее жест был таким же привычным, как крестное знамение.

– Но чем же я могу помочь тебе? – проговорила она.

– Ты единственная, кто теперь может помочь мне, – объяснила Блю, понимая, что не в состоянии больше скрывать самую важную часть рассказа. – Селеста, убитая девушка из службы сопровождения, это твоя сестра Брайана.

Горячее желтое солнце согревало скромное жилище священника, проникая внутрь через распахнутую дверь. Сквозь проем виднелась улица, удалявшаяся в сторону холмов Сан-Джоакино. Ряд плакучих ив прикрывал несколько зданий, расположенных рядом с церковью. Их ветви преображали поток света в изумрудные волны, а крошечное помещение – в аквариум. Внутри этого аквариума, отвернувшись от женщины, принесшей страшное известие, застыла Мэри Фрэнсис.

– Брайана? – изумленно пробормотала она. – Умерла?

Сначала она не поверила услышанному, затем растерялась, охваченная чувством вины. Девушка и сейчас еще не могла взять это в толк. Она покинула церковь, чтобы прийти в себя и разобраться в хаосе нахлынувших мыслей. Ей хотелось остаться одной. Она прямо сказала об этом Блю, но та все же последовала за ней.

– Мне очень жаль, – твердила Блю, пытаясь объяснить, почему ей пришлось вот так, внезапно, без подготовки, обрушить на Мэри Фрэнсис известие о смерти сестры, но Мэри Фрэнсис уже не слушала ее. Она старалась постичь невозможное. Никто не сообщил родным о смерти Брайаны, и Мэри Фрэнсис теперь могла только предположить, что это вызвано окончательным разрывом ее сестры с семьей много лет назад. В детстве они с Брайаной люто враждовали, были и еще причины, не позволявшие Мэри Фрэнсис оплакивать сестру, как следовало бы, но и отнестись спокойно к свершившемуся она тоже не могла. Брайана была самой дерзкой в монастырской школе; казалось, с ней никогда ничего не случится.

В тот день, когда Мэри Фрэнсис объявила семье, что собирается уйти в монастырь, ее сестра заявила, что хочет стать девушкой по вызову. Это прозвучало как гром среди ясного неба, затмив новость Мэри Фрэнсис.

– Мне нужна твоя помощь, – твердила тем временем Блю, и голос ее звучал все настойчивее. – Ты должна помочь мне найти убийцу.

Но Мэри Фрэнсис была глуха к ее мольбе. Всю жизнь она училась подавлять свои чувства – и все же вечно чувствовала себя уязвленной. Брайана – красивая. Брайана – уверенная в себе. Брайана всегда затмевала всех вокруг себя. Брайана шокировала и возмущала обывательскую мораль, порой даже ужасала. Если Мэри Фрэнсис подавляла свои земные чувства и желания, то Брайана культивировала их.

Брайана была дерзкой, Мэри Фрэнсис – трусихой. Но Брайаны больше нет!

Мэри Фрэнсис вздрогнула от охватившего ее несказанного ужаса. Дело не только в уязвленном самолюбии.

Она глубоко завидовала той популярности, которой пользовалась сестра. Она часто мечтала стать такой же, но иногда желала Брайане смерти. Прости, Господи, но это правда.

– Я не могу помочь тебе, – прошептала она. Блю коснулась ее руки.

– Мэри Фрэнсис, я не верю этому. Мне больше, не к кому пойти. Хотя бы выслушай, как я собираюсь отыскать его…

– Нет, не могу.

Откуда-то издалека доносился навязчивый звон колокола, но Мэри Фрэнсис не могла разобрать откуда. Улица была забита машинами, воздух посинел от выхлопных газов. Стоял невообразимый шум. То и дело «стреляли» выхлопные трубы, моторы машин «чихали», водители нещадно крыли друг друга матом.

Блю схватила ее за руку и повернула к себе.

– Выслушай же меня, черт побери! Ведь твою сестру убили!

Мэри Фрэнсис снова вздрогнула. Пальцы Блю больно впивались ей в руку, а взгляд серо-голубых глаз, который и так никогда не был теплым, сейчас сделался твердым и холодным, заставляя вспомнить блеск алмазов.

– Кальдерон постоянно пользуется услугами агентства, – заговорила Блю, – но не потому, что ищет женского общества. Голову даю на отсечение, он использует ничего не подозревающих девушек для организации контрабанды. Теперь он собирается устроить вечеринку для одного из своих клиентов – Алехандро Кордеса, сына южноамериканского диктатора, я уже упоминала его. Кордес в очередной раз приехал скупать произведения искусства, и я через агентство предложила себя на роль хозяйки этой вечеринки. – Она издала болезненный вздох. Мне идти туда небезопасно… Вот здесь ты и можешь мне помочь. Ты должна занять мое место, стать мной. Сначала будет интервью. Кальдерон обязательно лично проверяет всех новеньких, но я тебя подготовлю.

– Занять твое место? Разве это возможно?

– Никто не знает сопровождающих в лицо. Все указания мы получаем через Интернет. Тебе надо только воспользоваться моим паролем и номером личной карточки, чтобы связаться с ними. Им и в голову не придет, что они имеют дело не со мной, а перед Кальдероном ты можешь изображать кого угодно.

Мэри Фрэнсис освободила руку от цепких пальцев Блю и подошла к двери. Машины все так же заполняли улицу, но теперь она не слышала их шума, Все звуки сделались какими-то приглушенными, будто доносились издалека, подобно колокольному звону. А может, нет ничего страшного в том, что Брайана продолжает определять ее жизнь и после смерти?.. Похоже, ей никогда не удастся избавиться от влияния сестры.

– Ты рискуешь жизнью, чтобы найти убийцу Брайаны, – обратилась она к Блю. – Зачем тебе это?

– Причин множество. Твоя сестра была моей подругой, я в долгу перед ней. А теперь у меня и выбора нет, поскольку они охотятся за мной. Но я хочу опередить их, нанести удар первой.

Мари Фрэнсис покачала головой, бесконечная грусть охватила ее.

– Я ничем не могу тебе помочь.

– Господи, Мэри Фрэнсис, – изумленно прошептала Блю. – Я знаю, ты не любила ее, но…

Глаза Мэри Фрэнсис наполнились слезами. Вереницы машин на улице и далекие темные холмы вдали стали расплывчатыми. Изумрудные ветви ив слились с синим горизонтом. Мари Фрэнсис была не в силах сдержать слезы.

– Да, я не любила ее… – Она повернулась к Блю, голос ее звучал резко. – Я ненавидела ее, потому что хотела стать ею!

Блю молчала. Изумление быстро сменилось радостным облегчением.

– Ну так… вот он – твой шанс.

Глава 2

– Как?! Никаких чулок в сеточку? И кожаной мини юбки тоже не будет? Я разочарована. Я-то была уверена, что оденусь с шиком, как настоящая проститутка.

Неожиданная улыбка Мэри Фрэнсис была иронична и пикантна, под стать ее словам. Ее отражение в овальном зеркале напоминало камею. Лицо выражало одновременно любопытство и недоверие, она подтрунивала сама над собой.

– Я еще не закончила, – успокоила ее Блю, вынимая шпильки и заколки из волос Мэри Фрэнсис, чтобы распустить их. – Если уж Джулию Робертс смогли вывести из «Долины теней» в царстве проституток, то тебя спокойно можно ввести туда. Верь мне, сестра. Это – «красотка» наоборот, а я – твой гид в мире девушек по вызову.

Мэри Фрэнсис сморщила носик, будто почувствовала неприятный запах и собиралась чихнуть.

– Здесь требуется больше, чем вера, сообщила она Блю. – Небеса разверзнутся, моря разойдутся, и…

– Деревья загорятся, – подхватила Блю с серьезным видом. – Не забудь горящие деревья.

Она посмотрела на реакцию Мэри Фрэнсис, но до той юмор не дошел. Блю подозревала, что это случается довольно часто. Черная блузка с вырезом лодочкой соскользнула с плеча Мэри Фрэнсис, обнажив черную бретельку комбинации. Мэри Фрэнс мгновенно поправила съехавшую блузку, сложила руки на коленях и вздохнула, удовлетворенная тем, что внесла свою лепту в мировой порядок, пусть и совсем крошечную.

Блю, хоть убейте, не понимала, как женщина может быть такой отрешенно-мечтательной, витающей, где-то в облаках и одновременно такой чувственной. Совсем как героиня диснеевского мультика. У нее это получалось естественно, как дыхание. Глаза, таинственные, как лесная чаща, отключались на минуту и тут же пронзали вас, будто луч света.

Через мгновение взгляд этих глаз встретился с отражением в зеркале, и предавшаяся было размышлениям Мэри Фрэнсис сразу же вспомнила, что она не в садах ордена Святой Гертруды.

– Как тебе нравится такая мысль? – спросила она. – Можно вырвать женщину из монастыря, но нельзя вырвать монастырь из души женщины.

Блю с упавшим сердцем подумала, что ее новая подруга никогда еще не была так права, но ни за что не призналась бы в этом, даже если бы перед ней вдруг появился сам Брэд Питт и предложил себя в награду за искренность. Ну… разве что если бы он опять отпустил длинные волосы и с головы до ног упаковался в кожу. Впрочем, это ерунда!

– Страну, – уточнила Блю. – Нельзя вырвать из души женщины страну – хотя это тоже неверно. Можно. Женщина, если захочет, может стать проституткой. Так сказала Камилла Палья.

Блю обошла вокруг Мэри Фрэнсис, сидевшей на старом деревянном табурете перед зеркалом. Она бы не удивилась, узнай, что Мэри Фрэнсис читала расхожие размышления Пальи о любви, сексе и феминизме, опубликованные в девяностые годы. Не сказать, чтобы Блю была близка современная попсовая философия, но она уважала критицизм и иконоборчество в широком смысле этого слова, а если речь шла о борьбе с предрассудками, то могла извинить и высокопарность слога, Всего этого у Пальи было в избытке.

А еще ей нравились решительные женщины. К счастью, похоже, с этим у Мэри Фрэнсис все будет в порядке. Она удивила Блю в тот день, когда с готовностью согласилась на интервью с Кальдероном вместо нее. Блю подозревала, что Мэри Фрэнсис движет чувство вины по отношению к сестре, но все обстояло не так просто. При одном упоминании имени Уэбба Кальдерона она обмирала. Если он пока еще и не овладел ее помыслами безраздельно, то это дело времени, желает она этого или нет.

В тот день, когда они наконец договорились обменяться ролями, Блю отправилась к Мэри Фрэнсис домой. Мэри Фрэнсис занимала крошечную квартиру – клетушку в нескольких кварталах от церкви. Блю сразу же вытолкала ее в ванную, поставила перед зеркалом и вознесла благодарственную молитву косметической фирме «Макс Фактор».

Кажется, молитва дошла по назначению.

Блю едва тронула ее лицо косметикой, а результат оказался потрясающим. Кожа Мэри Фрэнсис напоминала тончайший фарфор. Добавьте к этому великолепные скулы и, конечно, глаза. Эти глаза приковывали к себе и изумляли. Неужели это экзотическое создание и в самом деле так чопорно, как кажется? Даже Блю хотелось узнать ответ. Оставалось только придать сносный вид волосам, тогда она почти добьется цели. Цвет волос Мэри Фрэнсис не поддавался описанию. Их каштановый отблеск напоминал Блю о виноградниках Бургундии. Но когда она сказала об этом Мэри Фрэнсис, та лишь пренебрежительно покачала головой:

– Они же не светлые. Мужчины любят блондинок, разве не так? По-моему, это у них на генетическом уровне.

– Только не Кальдерон, – заверила ее Блю. – Он заказал длинные темные волосы и невинность. Это твой портрет, малышка. Если бы пошла я, пришлось бы надеть парик и заклеить рот.

Длинные темные волосы и невинность.

Рука Мэри Фрэнсис взлетела к горлу, Блю, пристально посмотрела на нее. Мэри Фрэнсис смутилась собственной горячности и постаралась мигом выбросить все мысли об Уэббе Кальдероне из головы. Что касается цвета ее волос, ей самой он напоминал цвет клюквенного желе, которое в монастыре готовила сестра Мэри Маргарита на Рождество. Мэри Фрэнсис совершенно не понимала, как этот цвет может нравиться, не важно кому – мужчине, женщине или какой-нибудь твари, особенно на голове. Вот у Брайаны были действительно роскошные светлые волосы, чем-то напоминающие клубничное мороженое, да и выглядели они очень сексуально. Наверное, от одного прикосновения к ним мужчинам казалось, что они падают в бочку с медом и тонут в ней.

Мэри Фрэнсис подумала, что ее старшая сестра, вероятно, была идеальной сопровождающей. В семье Мерфи девочек с самого рождения готовили трезво глядеть на жизнь. Воспитавший их отец жестко делил всех женщин на две категории – мадонны и проститутки но, в сущности, никакой разницы между этими категориями не было.

Их мать, Абигайль, возведенная мужем в ранг святой, несомненно, выполнила свое женское предназначение, родив ему одну за другой двух дочерей. Но потом подхватила воспаление легких и скоропостижно скончалась. «Хорошая была жена, – со слезами на глазах и болью в сердце сокрушался он еще много лет после ее кончины. – Праведница».

Мэри Фрэнсис от рождения была предназначена роль мадонны, и, значит, у Брайаны не было иного выхода, чтобы не остаться в тени младшей сестры. Так что все объяснялось довольно просто, только вот теперь Брайаны не было, и в семейном «штатном расписании» Мэри Фрэнсис предстояло занять вакантное место проститутки.

Возможно, даже и к лучшему, что Майкл Бенжамин Мэрфи умер. Он крепко спал в своей рыбацкой лодке и не заметил, что она протекает и тонет, утверждал егерь. По крайней мере он уже никогда не узнает, что обе дочери осквернили его представление о порядочной женщине. Так утешала себя Мэри Фрэнсис. Потребность отца признавать только крайности – добро и зло, хорошо и плохо, – несомненно, помешала бы ему понять, что именно желание порадовать отца и заслужить его любовь определило их жизнь, Он, вероятно, заявил бы, что это проделки дьявола.

– Расскажи мне об агентстве, на которое работала Брайана, – Мэри Фрэнсис внимательно наблюдала за тем, как Блю вынимает последние заколки и волосы свободно рассыпаются по плечам.

– Оно называется «Вишенки»…

– «Вишенки»?

Блю, казалось, не удивило любопытство, прозвучавшее в голосе девушки. Взяв с полочки щетку для волос, она объяснила:

– У некоторых сопровождающих на внутренней стороне лодыжки даже сделана татуировка в виде грозди вишен. Понятия не имею, кто в агентстве решает, кому делать татуировку, и что эти вишни означают. У Брайаны была такая татуировка, у меня ее нет, но зато мне повезло в другом – я попала в их косметический салон. Это был настоящий праздник плоти.

– Праздник плоти? – На сей раз Мэри Фрэнсис чуть не свалилась с табуретки.

– Нет-нет, совсем не то, что ты думаешь. Но что они делают с твоим телом! Выходишь оттуда и вся светишься, даже поверить трудно.

– Словно заново рождаешься?

– Хочешь верь, хочешь нет, но именно так. Само место похоже на греческий храм; а уж как с тобой носятся – нет, это надо видеть своими глазами. Там такая красота, так просторно – настоящая сказка!

– Просторно? Сказка? – Мэри Фрэнсис украдкой оглядела свое жилище и улыбнулась.

Обстановка в ее маленькой двухкомнатной квартирке была давно вышедшей из моды и дряхлой; в крошечной ванной с потрескавшейся фаянсовой раковиной вечно протекали резные медные краны. Однако когда Мэри Фрэнсис снимала эту квартиру, она меньше всего думала о красоте. Просто ничего другого не могла себе позволить. Бывшие монастырские послушницы занимают далеко не самое высокое место в мирской табели о рангах.

– Должна сказать, требования в агентстве не уступают монастырским по строгости, – Блю старательно расчесывала волосы Мэри Фрэнсис. – Что касается культуры и этикета – здесь они настоящие фанаты.

Не дай Бог, чтобы их высокопоставленные клиенты попали в неловкое положение! Девушкам из сопровождения не разрешается принимать подарки, употреблять алкоголь и наркотики, носить на работе слишком вызывающую одежду.

Мэри Фрэнсис поежилась – щетка царапнула кожу. Либо Блю значительно сильнее, чем можно подумать, глядя на ее гибкую угловатую фигурку, либо очень взволнована.

– Мы говорим о службе сопровождения, я правильно понимаю?

– Да, только о такой ты еще не слыхала. – Блю рассмеялась. – Здесь не поощряют шпильки и накладной бюст, недопустима даже броская бижутерия, а уж браслет на ноге воспринимается как оскорбление вкуса.

От незажженных свечек в жестянках, разрисованных осенними листьями, нежно потянуло корицей.

Такие дарственные свечи своими руками делали монахини Святой Гертруды, чтобы поддержать орден но Мэри Фрэнсис пришло в голову добавлять в них ароматизаторы. Она обожала запах корицы и всегда носила пакетик у себя в сумочке.

– Да, в монастыре выпадали и хорошие деньки!.. – ностальгически вздохнула Мэри Фрэнсис. – Однажды, в праздник Всех Святых, мы так основательно приложились к вину из одуванчиков, что матушка показала нам свою коллекцию фаллосов, которую она собирала по всему свету, когда работала в миссиях. Трудно представить, чтобы она подняла шум из-за ножного браслета.

Уж, во всяком случае, такой, какой был, когда матушка обнаружила, что Мэри Фрэнсис и еще несколько послушниц «позаимствовали» один из этих фаллосов – самца бизона, – эбонитово-черный, огромный и окаменевший.

Блю продолжала рассказывать об агентстве, и тут Мэри Фрэнсис внезапно осенило: Блю и не подозревает, что она до сих пор ни разу не спала с мужчиной, но желание просветить подругу у нее не возникло. Мэри Фрэнсис еще и сама не до конца понимала почему, но ей уже хотелось согласиться на авантюру, которую предложила Блю. Лгать себе не имело смысла – она с нетерпением предвкушала перемены в собственной судьбе, остальное отошло на второй план. И потом, по словам Блю, она вовсе не была обречена на секс в определенное, заранее назначенное время, предполагалось взаимное желание клиента и сопровождающей его девушки. Если девушка соглашалась на секс, оплата ее услуг резко возрастала. Мэри Фрэнсис была уверена, что ввязывается в эту историю не ради денег, и надеялась, что сумеет избежать того, о чем так горячо молилась в ордене Святой Гертруды.

Мэри Фрэнсис вдруг заметила, что приглушенный звук капающего крана задает ее мыслям жесткий ритм, будто запуская обратный отсчет времени в ожидании неведомого. Возможно, самой жизни. Она могла бы протянуть руку и потуже завернуть кран, но это уже ничего не меняло.

– Расскажи мне лучше о дневнике Брайаны, предложила она. – Где ты его нашла? Что в нем было?

– Тебя интересуют подробности? – Блю, казалось, испугалась.

– Ну да, подробности. Вряд ли Кальдерон нанимал девушек стирать себе белье. Думаю, будет неплохо, если я узнаю, что мне предстоит.

За деловым тоном явственно слышалось сжигавшее ее любопытство. Иначе и быть не могло: ведь она собиралась сдаться силам зла. Но дело не только в этом. Если ее впечатление от живого, во плоти Кальдерона будет хотя бы отдаленно напоминать то, которое он произвел на нее с телеэкрана, тогда ее ждут приключения, какие и не снились. А ведь Мэри Фрэнсис всегда обладала богатым воображением.

Внезапно помрачнев, Блю положила на место щетку, вынула из своей косметички электрические щипцы для завивки волос и принялась ловко, прядь за прядью, накручивать волосы Мэри Фрэнсис, рассказывая ей бесчисленные истории о запретных удовольствиях любви.

– Кальдерон – плохой человек. – Она оторвалась от своего занятия и заговорщически посмотрела на отражение Мэри Фрэнсис в зеркале. – Ты видела его глаза. Они раздевают женщину с тои же легкостью, с какой острый нож снимает шкурку с яблока. У него серые глаза, а должны быть желтые. Он – дьявол, поверь мне.

Да, она видела его глаза. Когда Кальдерон вошел в зал суда, атмосфера мгновенно изменилась. Он словно разгневанный полубог, принес с собой дождь. Первое впечатление Мэри Фрэнсис – она повстречала белокурого бессмертного обитателя римского Пантеона. Теперь она понимала: что несколько переборщила. Но он буквально излучал надменность и властность. И еще холодность. Даже сейчас она кожей ощущала холод. Полярный лед. Телеоператор показал Кальдерона крупным планом, и облик его навсегда запечатлелся в памяти Мэри Фрэнсис. Казалось, он уставился прямо на нее. Мраморно-серые глаза не смотрели на вас, – они буравили насквозь. Мэри Фрэнсис показалось тогда, что ее пронзили острые сосульки. Холодная, жестокая красота. Эти расхожие слова никогда еще не были так точны. Хотя у него был большой чувственный рот, в лице Кальдерона никто бы не отыскал ни малейшего намека на мягкость. Об острые скулы, казалось, можно порезаться.

Тогда она буквально приросла к месту, как прикованная. Даже заморгала, пытаясь убедиться, что глаза ее не обманывают. Перед ней был человек, который, уж точно, никому не добавлял уверенности в себе. С Уэббом Кальдероном невозможно чувствовать себя в безопасности. Никогда, ни на секунду… Но Мэри Фрэнсис итак слишком долго была в безопасности.

– А Брайана бывала с ним? – спросила она.

– Если верить ее дневнику – много раз. Похоже, он сводил ее с ума. Она встречалась с ним до той самой ночи, когда ее убили, но последние записи в электронном дневнике сделаны за много месяцев до гибели. Мне кажется, их стерли – она сама или кто-то другой.

Капель из крана звучала очень мелодично.

– Он сводил ее с ума? – Мэри Фрэнсис заметила, что произнесла эти слова так мягко и тихо, будто пыталась приуменьшить свое удивление.

Блю только равнодушно пожала плечами.

– Она что-то говорила о возбуждающих средствах, любовных эликсирах, об эрогенных зонах, о которых раньше и не подозревала. Где-то на стопе, насколько я помню. Были еще всякие извращения – повязки на глазах, порка, от которой она кричала в экстазе.

– Порка? Да что ты!..

Блю усмехнулась и подмигнула.

– Повезло тебе! Жаль, меня там не будет.

Но Мэри Фрэнсис не могла постигнуть услышанное.

– Неужели он действительно, по-настоящему…

– Гм – м-м, он пользовался восточной тростью, сплетенной из тонких веток и шелка, и, видимо, делал это весьма искусно. Она говорила, что никогда не испытывала подобного наслаждения, что в глазах ее стояли слезы радости.

– Господи… – Хотя, зная Брайану, не стоило удивляться, Мэри Фрэнсис совершенно растерялась. Странные ощущения нахлынули на нее, голова шла кругом, и не только от удивления. Мэри Фрэнсис чувствовала: Блю недоговаривает. – Ты ведь не все рассказала, верно? Раз уж начала – договаривай, Блю, – потребовала она.

– Ну, девушки, которые его сопровождали, клянутся, что он не из плоти и крови, – продолжила Блю. – Говорят, что для него не существует ни боли, ни наслаждения.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Мэри Фрэнсис, задержав руку Блю.

– Одна девушка рассказывала, что у него есть талисман-рубиновый крестик, который принадлежал его матери. С неровными краями и острыми концами. Так вот, однажды в припадке холодной ярости он сжал его в руке. Это ее слова: «в припадке холодной, немой ярости». Когда он разжал пальцы, она увидела порезы на ладони, в точности повторяющие очертание креста.

Обычный человек ни за что бы не выдержал – вся рука была изрезана. А ему хоть бы что, и ни капли крови не появилось. Она клялась, что говорит истинную правду.

Капель теперь звучала, как волны, накатывающие на скалы. Мэри Фрэнсис сложила на коленях руки. То был жест, принятый в монастыре для выражения почтения. Но сейчас она пыталась скрыть, насколько взволнована.

– Ты поверила ей? – спросила она.

– А зачем ей лгать? – Блю взяла щетку и принялась расчесывать густые накрученные пряди волос. – Она утверждает, Кальдерон не испытывает удовольствия даже от секса. Последнее время он не пользуется для этого даже услугами девушек из сопровождения, хотя ходят упорные слухи о его невероятных возможностях.

«Боль и удовольствие», – мысленно повторяла Мэри Фрэнсис, пока Блю колдовала над ее волосами. Мэри Фрэнсис наблюдала за своим преображением, и глаза ее темнели от изумления, но думала она вовсе не о незнакомке, смотревшей на нее из зеркала. Ей открылся глубинный смысл поведения Уэбба Кальдерона, хотя сам он об этом смысле, возможно, и не догадывался. Она изучала жизнеописания святых и знала об их нечеловеческой способности терпеть боль и лишения. Они черпали силы в божественных источниках. Мэри Фрэнсис не знала, где, источник силы Кальдерона, но крест на его ладони казался ей пугающе символичным.

– Я просмотрела его досье… – говорила тем временем Блю.

Мэри Фрэнсис с большим трудом заставила себя прислушаться к ее рассказу, живописавшему жизнь, исполненную крайностей, богатства и потворства, которая сменилась страшными лишениями. Родители Кальдерона развелись еще до его рождения. Отчим состоял на дипломатической службе. Уэббу исполнилось всего девять лет, когда его семья оказалась в гуще военного переворота в одной из стран Центральной Америки. Его отчима, мать и младшую сестру зверски пытали, а потом убили на глазах у Уэбба, дожидавшегося своей очереди. Его пощадили – любовнице президента приглянулся белокурый стройный мальчик, и она решила сделать его своим личным посыльным.

Когда президент понял, в какой плоскости лежат интересы его любовницы, он тут же упрятал мальчика за решетку, где его пытали самыми варварскими способами, в том числе водой и электрическим током. Этот ужас длился три года, пока партизаны не взорвали каменный каземат. Мальчик, почти превратившийся в зомби, бежал. Когда Кальдерон обрел свободу, он был уже живым мертвецом.

Мэри Фрэнсис не могла скрыть, насколько история Кальдерона тронула ее чуткую душу. Но Блю спустила ее с небес на землю.

– Это совершенно безжалостный человек, – напомнила она. – Он не испытывал ни малейшего сочувствия к Брайане.

Однако, несмотря на предупреждение, Мэри Фрэнсис ощутила дыхание судьбы у себя над головой. Она от рождения верила в собственное предназначение, но всегда считала, что исполнит его прилежной работой, а никак не детективными расследованиями. Сейчас уже совершенно ясно, что жизнь затворницы не по ней. Однако она до сих пор так и не решилась окончательно вырваться на волю. Поменяв монастырь на церковь, снова вернулась в надежное убежище, в то время как сердце жаждало оказаться в гуще жизни, с ее страстями и опасностями.

Мэри Фрэнсис прикоснулась к золотой цепочке на шее. Цветущая роза, окруженная снежными сугробами, изображенная на медальоне, была символом Риты Каскерийской, покровительницы всех преодолевающих неимоверные трудности. Роза, цветущая зимой.

Медальон передавался в семействе Мерфи из поколения в поколение. Считалось, что он оберегает младшую дочь до поступления в монастырь. Мэри Фрэнсис и сама не знала, верит она в это или нет, но носила медальон не снимая со дня первого причастия, когда получила его в подарок.

– Это придется снять, – сказала Блю.

– Нет! – Мэри Фрэнсис зажала медальон в кулаке. – Почему?

– Милая, у девушек для сопровождения нет святых покровителей.

Мэри Фрэнсис дрожащими пальцами сняла медальон и аккуратно положила на полочку. Она привыкла к нему за долгие годы, он стал ее талисманом, хранил от бед, хотя сестра Фулгенция, старшая над послушницами, неодобрительно относилась к подобным вещам. Мэри Фрэнсис боялась, что теперь ей изменит удача.

«Правда, никакой особой удачи-то и не было», – с грустной усмешкой подумала она.

– Дай я сама, – наконец сказала Мэри Фрэнсис. Она взяла щетку из рук Блю, ощущая, как удобно и плотно легла в ее ладонь изогнутая деревянная ручка. Встряхнув головой, отбросила волосы назад и принялась энергично расчесывать, с удовольствием ощущая движение щетки в разметавшихся локонах. Мэри Фрэнсис так и не решила для себя, делает ли она шаг навстречу свободе или совершает полнейшее безрассудство. Хотя все же больше это походит на освобождение и, кажется, должно было получиться.

Стремление разгадать тайну смерти сестры захватило ее. Ей захотелось узнать о Кальдероне все. Кто он? Что сделал? Но прежде чем войти в его мир, необходимо успешно пройти интервью. Она должна превратиться в женщину, перед которой ему не устоять.

Блю совершенно четко представляла, как должна выглядеть эта женщина. Это был совершенно определенный образ. Она рылась в одежде Мэри Фрэнсис и отбрасывала одну вещь за другой в поисках чего-нибудь подходящего. По всей квартире у Мэри Фрэнсис были разложены вышитые подушечки и салфеточки, связанные крючком. Все это придавало комнатам несколько мещанский уют. Гардероб Мэри Фрэнсис оказался весьма скудным и мрачным, в основном в коричневых и черных тонах с обязательным серым жакетом.

Блю уже почти отчаялась, как вдруг наткнулась на длинное шелковое платье кремового цвета, украшенное кружевами. Такие платья носили в шестидесятые.

Торопливо раздеваясь, оставляя при этом на себе куда больше, чем снимала, Мэри Фрэнсис объясняла Блю, откуда у нее это платье. Одну из прихожанок их церкви жених покинул в день свадьбы. В ярости женщина сорвала с себя платье и убежала из церкви, оставив его в проходе на полу. За платьем никто так и не пришел. Мэри Фрэнсис оно страшно понравилось, она почистила его и принесла домой, но случая покрасоваться так и не представилось.

– Я разделась, – объявила, наконец, Мэри Фрэнсис, аккуратно повесив юбку и блузку на спинку стула. Ее черная комбинация, казалось, была сшита из армейского брезента. Многие женщины одевались на работу куда легче. – Помолимся, – выдохнула она.

Через мгновение, уже без комбинации, Мэри Фрэнсис надела платье. С первого взгляда было понятно, что сидит оно великолепно. Блю уверенно поправила вырез так, чтобы стало видно соблазнительную ложбинку между грудей, затем дополнила наряд соломенной шляпой с обвисшими полями и огромной красной розой, которая придала Мэри Фрэнсис вид свеженькой, невероятно привлекательной дебютантки.

Блю увлекалась дизайном, любила работать с тканью. Связи семьи открыли перед ней двери в мир профессионалов, ее последняя официальная должность-помощница хранителя в музее. Это место нашла для нее мать. Блю была не прочь поучиться дизайну серьезно, в колледже, если бы ей помогли материально. Но вместо этого услышала: «Кто этим занимается серьезно, дорогая?» И тому подобные туманные отговорки.

– Ну как? – спросила Мэри Фрэнсис, разглядывая себя в большом зеркале.

В ней нет ни грана приземленной сексуальности, светского лоска и холодной утонченности женщин, работающих на агентство, с облегчением поняла Блю. Она нашла именно то, что требовалось, – притягательность невинности. Мэри Фрэнсис не прибегала к обычным женским уловкам, но в ее темных, обрамленных густыми ресницами глазах было море любопытства и просыпающейся естественной чувственности. «Если она пустит в ход хотя бы толику этой неосознанной энергии, с ней нельзя будет не считаться», – подумала Блю и отступила на пару шагов, чтобы оценить свою работу.

Внезапно услышав за спиной негромкий восхищенный свист, Блю обернулась и увидела перед собой одно из самых сексуальных мужчин в своей жизни. На нем были рваные джинсы и заляпанная краской белая футболка с закатанными рукавами. Выглядел он так, будто только что завершил тяжелую работу. Блю почувствовала, что заинтригована. В ее жизни были мужчины, состоятельные и утонченные, иногда нувориши, иногда богатые наследники, были и те, кого ей приходилось сопровождать за время работы в агентстве. Этот мужчина не походил ни на одного из них. Она почувствовала, что в душе он был таким же авантюристом и бунтовщиком, как она.

– Кто это? – шепотом спросила Блю.

– Его зовут Рик Карузо. Он не в твоем вкусе, – предупредила Мэри Фрэнсис.

Этого было более чем достаточно, чтобы Блю попалась на крючок. Ее предупреждают, потому что он во вкусе Мэри Фрэнсис? Но то, как они поздоровались и как Мэри Фрэнсис пригласила его в комнату, подсказало Блю, что между ними ничего нет, они просто друзья.

– Не в моем вкусе, – с улыбкой пробармотала Блю.

Вынужденная скрываться с тех пор, как залезли к ней в квартиру, она собиралась пожить какое-то время у Мэри Фрэнсис, но если при этом ее соседом вдруг окажется Рик Карузо, похоже, время, проведенное здесь, окажется не таким уж и скучным, как она опасалась.

Глава 3

Дом шестьдесят семь двадцать три по улице Мелроуз оказался крошечным и пыльным, втиснутым между бутиком и булочной на менее престижном конце известной улицы. На свинцовом стекле, вставленном в резную дубовую дверь, красовалась надпись «Антикварный магазин», и, судя по объявлению, прикрепленному к стеклу изнутри, магазин не работал, хотя не было еще и трех часов дня.

Мэри Фрэнсис притормозила у кромки тротуара и наклонилась к окну с пассажирской стороны, чтобы проверить, туда ли она приехала. Кальдерон торговал произведениями искусства, это его магазин. Вполне возможно, что и офис тоже здесь, но полуденное солнце так слепило глаза, что разобрать имя владельца было совершенно не возможно. Она выключила зажигание, и, прежде чем мотор заглох, старенький, дребезжащий «Фольксваген» вздрогнул всем корпусом. Она не так давно купила эту машину у молодой латиноамериканки, скрывавшейся в церкви от какой-то банды. Все говорили, что Мэри Фрэнсис совершает большую ошибку, но ее устраивала цена и понравился цвет. Желтый, как одуванчик.

На потертом сиденье лежал красный кожаный рюкзачок, выдаваемый девушкам из агентства, – ручной работы, из мягчайшей кожи. Дорогой и соблазнительный, он казался совершенно инородным в этой старой развалюхе. Мэри Фрэнсис боялась, что точно так же он будет выглядеть в ее руках. Даже в самых смелых мечтах она не способна была представить себя женщиной, облаченной в одежду из красной кожи, хотя вполне могла представить себя, например, в мужском пальто, с золотым браслетом от Тиффани на лодыжке… Впрочем, вот, пожалуй, и все.

Рюкзачок принадлежал Брайане. В нем находились пейджер, сотовый телефон и мини-компьютер – комплект, обычно выдаваемый девушке из сопровождения для связи с агентством. Блю подробно рассказала ей и об остальном содержимом, без которого, по ее словам, не обходилась ни одна девушка по вызову. С неизбежными секс-игрушками соседствовала аптечка первой помощи: нитроглицерин – для сердечников, впавших в депрессию – прозак – пилюли с возбуждающим средством, передозировка которых могла привести к летальному исходу. К сожалению, Мэри Фрэнсис ничего не знала о китайских травах, поскольку их изучение не входило в курс подготовки медсестер.

Зеркало заднего вида громко заскрипело, когда она поворачивала его, чтобы посмотреть, как выглядит в огромной шляпе. Просто удивительно, что могут сделать шляпа из золотистой соломки, красная бархатная роза и тщательно уложенные темные волосы! Ее широко распахнутые глаза блестели, как у испуганного ребенка. Мэри Фрэнсис ни за что бы не призналась в этом, но ей очень понравился образ, который та создала, – женщины, сошедшей с портрета Сарджента.

Мэри Фрэнсис всегда предпочитала мрачные цвета. Грязно-серое и коричневое монастырское одеяние никогда не угнетало ее в отличие от других новичков, возможно, потому, что, вступая в орден, она почти не сомневалась в своем призвании. Конечно, были мгновения слабости, особенно когда Брайана попыталась страстно убедить ее «не жертвовать своей жизнью». Или когда тетя Селеста, сестра их матери, чье имя, собственно, и позаимствовала Брайана, однажды отвела Мэри Фрэнсис в сторону, чтобы, выразить обеспокоенность ее выбором.

Но почти все остальные были убеждены, что она приняла правильное решение, и в подтверждение ссылались на ее кроткий, тихий нрав. Никому из них, да и ей самой не пришло в голову, что это может быть как свойствами характера, так и следствием депрессии, что согласие выполнить волю отца и желание уйти в монастырь вовсе не одно и то же. Да и отец дал ясно понять, что речь идет не просто о дочернем послушании, – об ответственности перед родом, ибо это не только ее личный выбор, но и высочайшая проверка силы духа всей семьи, самая святая семейная традиция, и все другие пути для Мэри Фрэнсис закрыты.

Никто, кроме Брайаны, не говорил, что она жертвует собой. И Мэри Фрэнсис оставалось только сложить все свои романтические мечты в долгий ящик, задвинуть его подальше в кладовку, закрыть дверь на засов и запереть на замок. Собственно говоря, так она и поступила, загнав все желания плоти именно в такой «ящик» у себя в душе, но в конце концов они разрушили все запоры и вырвались наружу.

Мэри Фрэнсис дотронулась до цветка на шляпе и поджала губы. Эта одежда, этот трепет в груди… Казалось, сняты запреты на жизнь, ей возвращено право на желания и чувства. Она жаждала их, но и боялась. Оказалось, быть живой – небезопасно.

Она вышла из машины и неуверенно направилась к двери. (Рюкзачок так и остался лежать на сиденье.) На бронзовой табличке был указан точный адрес магазина, она не ошиблась. Однако непохоже было, что внутри ее кто-то ждал. Если бы Мэри Фрэнсис не относилась с таким подозрением ко всему, что не подсоединяется вилкой со шнуром к розетке, она бы, конечно, позвонила Блю по сотовому телефону. Но несколько лет уединенной монастырской жизни не способствовали адаптации к бурному развитию средств связи, а Блю лишь успела показать, как пользоваться электронной почтой, чтобы быстро передать и получить сообщение.

Мэри Фрэнсис постучала по стеклу и попробовала было заглянуть внутрь, но тут же отпрянула, не успев ничего рассмотреть, так как дверь неожиданно распахнулась.

– Извините, – торопливо произнесла она, – я думала, магазин закрыт.

– Закрыт. – Сквозь толстые, захватанные стекла очков в роговой оправе на нее смотрел долговязый молодой человек. Больше всего ему подошла бы роль учителя математики, ну уж на антиквара он никак не походил. – Вас ожидают, – заверил он.

Мэри Фрэнсис вошла. Он запер за ней дверь и повел через магазин, освещаемый старинными лампами от Тиффани с инкрустацией из драгоценных камней, венецианскими хрустальными светильниками и настенными бра в стиле рококо. Лавировать между изящной старинной мебелью и произведениями искусства было не просто, но Мэри Фрэнсис старалась не отставать от молодого человека, который кошачьей походкой стремительно вел ее куда-то в глубь дома.

Здесь царила атмосфера викторианской гостиной конца прошлого века. В старинном буфете поблескивали хрустальные графины с крепкими напитками, предназначенными, вероятно, для угощения выгодных клиентов. Воздух был пропитан ароматом персикового ликера и пряностей. Отовсюду доносилось негромкое тиканье множества часов. Взгляд Мэри Фрэнсис задержался на позеленевших корабельных часах, стоявших на каминной полке из каррарского мрамора.

– Как здесь красиво! – проговорила она, представляя, как сидит на обтянутом парчой диване и пьет чай с бутербродами.

Он едва заметно кивнул в ответ и указал на стоявший у дальней стены огромный шкаф из грецкого ореха, панели которого были покрыты резными фигурками ангелочков с крылышками и херувимов.

– Сюда, пожалуйста.

Когда молодой человек распахнул перед ней створки, Мэри Фрэнсис увидела, что внутри шкаф совершенно пуст – ни полок, ни ящиков, ни перекладины для вешалок – и настолько просторный, что в него можно было войти. Молодой человек так и поступил, и тут же задняя панель скользнула в сторону, открыв лестницу, уходившую вниз – в темноту.

Мэри Фрэнсис увидела, как ее провожатый исчез в этой темноте, и в нерешительности замерла. Молодой человек позвал ее. Шкаф негромко скрипнул под ее весом, когда она шагнула внутрь и с опаской заглянула в проем. Крошечные светильники, расположенные с двух сторон, тускло освещали ступени, подобно тому, как освещаются проходы между рядами в кинотеатрах.

Червячок тревоги шевельнулся у нее в душе. На какой-то миг она застыла, понимая, что вот-вот пересечет границу в царство неизведанного. Вспомнилось чистилище Святого Патрика, там было место, где дьявол похищал вас, если вы засыпали. Спуститься по этим ступеням означало отдать себя во власть Кальдерона.

«А может, все не так мрачно, как кажется? – успокоила себя Мэри Фрэнсис. – Если его офис расположен этажом ниже, то необычный антураж всего-навсего удачная попытка усилить атмосферу старины».

Молодой человек наблюдал, как она спускается. Лицо его было серьезно. Ей хотелось воспротивиться его воле, на худой конец узнать, куда он ее ведет. Это было бы вполне разумно. Любая другая женщина на ее месте так бы и поступила. Любая другая – но не она. То ли характер Мэри Фрэнсис, то ли монастырская выучка не позволяли ей сделать этого. Ее учили спасительным добродетелям – покорности, послушанию, целомудрию, терпимости, – и она хорошо усвоила урок. И потом, здесь считают, что она – девушка из агентства, то есть особа, уверенная в себе.

Мэри Фрэнсис ступила на лестницу, размышляя, не разрушила ли ее нерешительность образ порочной женщины, за которую она себя выдавала.

Молодой человек улыбнулся.

Вдоль всего коридора выстроились кабинки, напоминающие тесные примерочные в магазине одежды. Мэри Фрэнсис была крайне удивлена, когда, остановившись у последней кабинки, молодой человек попросил разрешения сфотографировать ее:

– Он захочет увидеть вас такой.

Озадаченная Мэри Фрэнсис не успела и рта раскрыть, чтобы спросить, что все это значит, как ее уже ослепила вспышка. От неожиданности она дернулась и ударилась о стену. Первая мысль, мелькнувшая у нее в голове, и несказанно испугавшая, была: «Не съехала ли шляпа?» Когда глаза вновь обрели способность видеть, она обнаружила, что ее сопровождающий распахнул перед ней дверь одной из кабинок.

– Я подожду здесь, – проговорил он, подбадривая ее улыбкой, от которой Мэри Фрэнсис стало не по себе.

– Вам придется переодеться в боди и кимоно. Вы найдете их в кабинке.

Это было уж слишком. Дольше молчать Мэри Фрэнсис не собиралась.

– Не понимаю, – заговорила она, – зачем вы меня фотографируете? И почему я должна переодеваться?

– Простите, разве в агентстве вас не предупредили? – Похоже, его совсем не раздражала необходимость объяснять. – Мистер Кальдерон сейчас в Париже. Он проведет интервью с вами через Интернет, в своей личной «виртуальной» гостиной.

Тревога ушла. Мэри Фрэнсис показалось, что тело ее сделалось невесомым. Она не верила своим ушам. Виртуальная реальность – это некая игра, в которую играют со шлемом Дарта Вейдера на голове, расстреливая космических пиратов, – всегда считала она. Беседовать через океан, сидя в собственной гостиной. Даже если бы она точно знала, что такое возможно, никогда бы не подумала, что это случится с ней самой. Хотя работа в церкви могла бы подготовить к этому, там был компьютер, пожертвованный кем-то из прихожан, и Мэри Фрэнсис научилась пользоваться им, чтобы вести бухгалтерию.

«Зачем я это делаю?» – так и крутилось у нее на языке, пока она снимала шляпу и, преодолевая застенчивость, раздевалась. Она осталась нагой, совершенно нагой. Единственное, что не позволяло ей чувствовать себя отчаянно беззащитной, – осознание цели. По официальной версии, с Брайаной произошел несчастный случай. Блю уже была в полиции. Теперь в опасности жизнь Блю. Значит, только она, Мэри Фрэнсис, способна распутать историю гибели Брайаны. Больше некому.

Но это только внешняя сторона дела, существовала же и другая, глубоко личная. Ей было совершенно необходимо разобраться в своих непростых отношениях с сестрой, разгадать загадку ее жизни и смерти. Но даже это было не главным. Впервые в жизни она делала что-то для себя. Жизнь позвала, и Мэри Фрэнсис откликнулась. Стоило рискнуть, пока она окончательно не закисла. Обстоятельства рождения уготовили ей роль жертвенного агнца. Если уж не удастся обмануть судьбу, то можно хотя бы самой выбрать место жертвоприношения.

Минуту спустя, надев серебристое, с металлическим блеском боди, обтянувшее ее тело словно перчатка, и, накинув короткое кимоно из черного шелка, она вошла в круглую комнату, окрашенную в ярко-голубой и белый, – словно воспарила в небесах под облаками. «Не слишком-то похоже на антикварный магазин, подумала Мэри Фрэнсис. – Скорее антураж из двадцать первого века». Ее вывели на середину комнаты, видимо, к компьютерному терминалу. Специальный пульт был оборудован множеством датчиков, опутавших его проводами, словно паутиной, маленькой видеокамерой и шлемом.

Все увиденное озадачило Мэри Фрэнсис. Она задумалась: почему Блю не предупредила ее об этом? Она удобно устроилась в светлом эргономическом кресле и внимательно выслушала инструкции оператора, пока тот подключал и налаживал оборудование, как будто готовил ее к космическому старту. Он даже закрепил ей руки и ноги тонкими кожаными ремешками, предупредив: одно резкое движение – и датчики могут отсоединиться, и тогда оборвется обратная связь, которую они призваны обеспечить.

– Я подключу несколько приборов, чтобы отслеживать ваши физические и эмоциональные реакции, – объяснял оператор. – В шлем, который вы наденете, встроены датчики. Они будут следить за движением ваших глаз. От вас ничего не требуется: расслабьтесь и следите за происходящим. Вам не придется ни говорить, ни печатать, ни касаться ручек контроля. За вас все сделают, понятно?

Мэри Фрэнсис кивнула, и он начал быстро прикреплять датчики к ее ладоням, лбу, основанию шеи. Она почти не волновалась, если не считать легкого трепета в груди. Но задумываться о его причинах было некогда.

Мэри Фрэнсис вглядывалась в кромешную темноту шлема, с нетерпением ожидая встречи. Чернота казалась бездонной, она убаюкивала и навевала сон, пока вдруг не блеснул свет и экран перед глазами не засветился, подобно рассвету. И вот уже вокруг нее небесная синева. Оператор предупредил, что она увидит трехмерный пейзаж, но представшее взору было настолько реально, что казалось: протяни руку – и дотронешься до облаков. Она будто парила на дельтаплане. Внизу проносились изумрудно-зеленые острова, горные озера.

Мэри Фрэнсис даже успела увидеть свое отражение в зеркальной водной глади, но мгновение спустя полет закончился, и она очутилась на земле. Точнее – на вершине утеса. Но в этом месте она не была никогда.

Она расположилась в белоснежном шезлонге у самых ее ног сверкала голубизной вода бассейна, а где-то далеко внизу сияло море, похожее на Эгейское.

От красоты захватывало дух, но Мэри Фрэнсис осознавала, что в шезлонге сидит не она, а ее виртуальная копия. Сама же она только наблюдала за происходившим на экране. Ощущение совершенно невероятное. Ее копия выглядела так, будто Мэри Фрэнсис сняли видиокамерой и теперь прокручивали пленку. Даже веснушки на носу были видны.

Она все еще пыталась понять, где находится, когда на противоположной стороне бассейна показался мужчина. Солнце высвечивало его силуэт, но черты лица разобрать было невозможно. Когда же мужчина приблизился к ней, Мэри Фрэнсис поняла, что лица просто нет. ЭТО был некий отрицательным образ, всего лишь виртуальная тень, хотя и ярко освещенная солнцем.

Сердце у нее упало от страха. Дрожь, била ее так, что казалось, черное кимоно, вмиг сделавшееся холодным и влажным, треплет ветер. Мэри Фрэнсис всегда умела точно распознать человека, со временем эта способность развилась у нее почти в телепатию. Удивительно, но Мэри Фрэнсис безошибочно чувствовала дыхание зла. Ее охватывало напряжение, до головы было больно даже дотронуться, сердце замирало. Как сейчас.

Когда он заговорил, Мэри Фрэнсис удивилась: в один миг лопнула окружавшая ее тишина, и стали слышны и шум бьющихся о скалы волн, и крики чаек вдали.

– Как я вижу, вы проделываете это впервые, – начал незнакомец с едва уловимом усмешкой. – Кимоно… Встаньте и снимите его.

Эргономическое кресло протестующе скрипнуло, хотя она даже не шелохнулась. Не будь Мэри Фрэнсис плотно пристегнута к креслу, она все равно не смогла бы пошевелиться, – она просто окаменела от изумления. Самое невероятное заключалось в том, что ее компьютерная копия без всяких колебаний тут же поднялась с шезлонга и принялась развязывать тесемки кимоно.

Наблюдая за ней, Мэри Фрэнсис чувствовала, будто раздваивается, а в душе у нее началась настоящая война. В числе того немногого, что она знала о виртуальной реальности, ей было известно: пользователь контролирует виртуальные образы посредством дистанционного управления, но здесь все было иначе. Она попыталась помешать своему двойнику раздеться, но чем больше дергалась, тем крепче держали ее ремни. Они удерживали ее, словно ремень безопасности, который затянулся от толчка.

– Так ты – непосвященная… Вот кого мне прислали на этот раз…

Она едва слышала его, хотя голос звучал отовсюду, отражался многократным эхом, отзывался ударами в голове. Что-то контролировало образ на экране. Не его ли голос?

– Кто ты, непосвященная?.. Раскрой мне свои секреты…

Мэри Фрэнсис не могла пошевелить рукой, а ощущение было такое, будто она повторяет все движения своей копии. Каждой мышцей и каждой косточкой она чувствовала, что стоит, но это было обманчивое ощущение. Ее ноги были плотно прижаты к ложементу кресла, но она ощутила свежий морской ветер на своей коже и с возмущением увидела, как с ее двойника спадает кимоно и повисает на вытянутой руке.

Под кимоно на ней ничего не было.

Ничто на свете не могло бы смутить Мэри Фрэнсис больше, чем вот так видеть себя со стороны. А это была действительно она. Тело ее светилось, как в лунном свете. Веснушки усеяли ее грудь, словно золотые блестки. Она не знала, как объяснить происходящее, но скорее всего облегающий тело костюм и шлем на голове посылали о ней в компьютер информацию. Но сейчас ее не волновало, как это получается. Никогда прежде она не представала перед мужчиной даже в нижнем белье, не то что обнаженной.

– …свои самые темные тайны… то, в чем ты не признаешься никому, даже себе.

Кожа ее покрылась мурашками, тело напряглось. И, словно этого было недостаточно, заработала обратная связь. Подлинные ощущения Мэри Фрэнсис передавались на экран ее виртуальному изображению. У ее копии свело живот, а соски отвердели и резко выдались вперед на обдуваемой ветром груди. Она едва заметно поежилась.

– Не можешь понять, нравится тебе или нет? – мужчина рассмеялся. – Не волнуйся, решать будешь не ты. Значение имеет только одно: нравится ли мне.

Мэри Фрэнсис поняла, что шок имеет вкус. И гнев тоже. Этот вкус был резко кислым и острым, незнакомым прежде. Ее не удивило, что ему нравится вгонять в смущение людей. Она прочла это в его глазах, еще когда увидела по телевизору. Женщины ее прежней профессии должны были уметь прощать грех, находить в других добродетели и положительные качества. Чутье подсказывало Мэри Фрэнсис: перед ней хищник, цель которого ошеломить жертву, чтобы насытиться ее испугом и гневом. Ей вдруг пришло в голову, что ему будет совершенно безразлично, если женщина захочет вырваться из его объятий. А может, это даже развлечет его.

Мэри Фрэнсис уже не сомневалась, что обезличенное зло, представшее перед ней, и есть Уэбб Кальдерон. Она не видела его лица, но чувствовала на себе холодный, изучающий взгляд и знала, что чутье не обманывает ее. Он действует по собственным моральным законам, не совпадающим с общепринятыми. Он мнит себя богом, созидая собственный мир и безжалостно разрушая все вокруг. Он считает, что вправе заносить хлыст и определять наказание, сколь бы извращенной такая логика ни казалась. Она ощутила всю глубину его презрения к людям, несомненно, объяснявшегося трагедией, которую он пережил в детстве. Его подвергли страшным пыткам. У него на глазах расправились со всей его семьей, предварительно надругавшись над матерью и сестрой.

Только святой смог бы почувствовать сострадание к Уэббу Кальдерону, и все же Мэри Фрэнсис понимала, что в сострадании – ее единственная надежда. Она знала силу прощения. Оно – из числа семи благодатей милосердия, и, как это ни парадоксально на первый взгляд, если она сумеет найти в себе сочувствие к нему, прощение защитит ее.

Еще с тех времен, когда она изучала религию, ей было известно учение, которое гласило, что единственный путь победить зло – сделать так, чтобы оно встретило на своем пути жаждущего помочь живого человека. «И когда этот человек примет на себя зло, пропустит его, словно копье, через свое сердце, – говорил автор, – зло потеряет свою силу и не сможет больше наносить вред».

Она верила, что это так. Открыв свое сердце любви и состраданию, она сумеет остановить нацеленное на нее копье. Но Мэри Фрэнсис не находила в своем сердце прощения. Гнев жег ей душу, от гнева кровь ее кипела, как молоко для рисового пудинга у сестры Фулгенции. Это было приятное ощущение, но здесь-то и таилась опасность.

– По-настоящему женщину можно рассмотреть только тогда, когда она движется, – сказал Кальдерон. Подойди к краю скалы.

Неровная походка выдавала волнение женщины на экране, но она беспрекословно подчинилась приказу и, неуверенно ступая, направилась к пропасти. Мэри Фрэнсис почувствовала, что тоже движется: свежий ветер обдувал ее обнаженное тело. Ветер нес возбуждающий запах диких орхидей. Казалось, она купается в ванне с ароматическими маслами.

Женщина на экране подошла к самому краю обрыва и, опустив голову, медленно повернулась. Щеки ее стали пунцовыми от смущения, она едва дышала, а темные волосы чувственно спадали ей на плечи, придавая сходство с нимфой, только что появившейся из морских глубин. Казалось, с ней что-то произошло, пока она стояла на краю пропасти: странное, непонятное, быть может, даже приятное преображение, от которого трепетала каждая клеточка ее тела.

Мэри Фрэнсис была не в состоянии оторвать взгляд от женщины на экране, хотя ей было невыносимо трудно наблюдать, как та медленно подняла руки, будто в мольбе. Кимоно тянулось за ней темным шлейфом. Женщина протянула руки навстречу неземному блаженству. Глаза ее были закрыты, тело дрожало.

Нет, поняла Мэри Фрэнсис, это не мольба. Это освобождение, желанное освобождение. Она отдает себя.

Чувство унижения оттого, что ее заставили переступить через собственную гордость, ужаснуло Мэри Френсис, вызвало отвращение. Она была потрясена. Обманывать себя бесполезно. Такая одержимость, такая готовность отказаться от собственного «я» возможны только в религиозном экстазе. Чистота помыслов придавала им сверхчеловеческую мощь. В данном случае страсть питало нечто иное – плотское вожделение.

Ей слышалось пение – такое громкое, будто хор ангелов пытался перекрыть хор демонов. «Гнев, – сказала она себе, – опасен. Он может разрушить». Стоило поддаться ему, и он, как зверь, пробудился в ее душе. Она ощущала на языке его вкус, еще немного – и он сжег бы ее.

– Скинь это. – Ветерок тихонько вздохнул, когда Кальдерон приблизился к ней. – Я хочу, чтобы ты осталась совершенно голой, чтобы ничего на тебе не было.

Мэри Фрэнсис почувствовала, как безвольно опустились руки. Кимоно соскользнуло на землю к ее ногам. Она – попыталась прикрыть свою наготу руками, но ремни держали крепко. «Подними кимоно! – хотелось крикнуть Мэри Фрэнсис своей копии. – Прикройся! Не сдавайся!»

Она обмерла, осознав, что в ней тоже происходит какая-то перемена. Она полностью отождествляла себя с девушкой на экране, словно чувства той были ее собственными. ОНИ и были ее собственными. Никакой другой женщины не существовало. Именно ее изучал Кальдерон. Она слилась со своей копией.

Послушниц прилежно обучали искусству подавления плотских желании, но сейчас от всей этой науки толку было мало. Бесконечные часы внутреннего самосозерцания и молитв, великое молчание, рабская приверженность выработанным веками правилам – все было забыто. Она открылась навстречу опасным чувствам. Гнев зажег пламя возбуждения, страх сменился лихорадочным ожиданием.

Всю жизнь она подавляла свои чувства, но сейчас ощутила их силу и отдалась им. Только так можно было избавиться от этой ужасной дрожи. Наверное, поэтому ее копия и сдалась: она знала.

Он подошел ближе. Мэри Фрэнсис чувствовала его присутствие так же верно, как если бы датчики передавали ей информацию от него. Ветер нежно обдувал ее тело, был волнующе приятен, обволакивал, как аромат орхидей. Она явственно ощущала его весомость и тепло. Он был так чувствен и нетороплив, словно совращал. Или это Кальдерон касался ее? «Быть может, мужское прикосновение вызывает такие ощущения?»

– Что вы делаете? – попыталась выяснить Мэри Фрэнсис. – Подождите! Прекратите! Вы не имеете права…

– Не имею права дотрагиваться до тебя? Я же собираюсь купить тебя, непосвященная. Если это случится, я смогу делать с твоим телом, что только моя душа пожелает. Касаться, ласкать и…

Она отпрянула в ужасе.

Яркая вспышка – и темнота. Он уходил в таком возбуждении, что она поняла: он разозлился. Кальдерон отошел к противоположному концу бассейна.

– И потом, – продолжал он, – я не думал делать того, что ты требовала прекратить. Я даже не дотронулся до тебя. Все, что ты ощутила, – плод твоего воображения. Ты породила обратную связь и почувствовала прикосновение лишь только потому, что сама жаждала этого… и скорее всего хотела, чтобы именно я прикоснулся к тебе.

Так думал Кальдерон, но сама Мэри Фрэнсис ничего не понимала. Она закрыла глаза в надежде укрыться в безопасной глубине сознания, но звук его низкого голоса проникал сквозь любые преграды, возводимые ею.

– У каждой девушки из агентства своя специализация, – проговорил он. – Даже у непосвященных. Никак не могу представить, на чем специализируешься ты.

Мэри Фрэнсис почувствовала, как ремни впились в запястья. До этого мгновения она не понимала, насколько символичен вид пристегнутых рук. Обманчивое бессилие порождало обратную связь, усыплявшую бдительность зла, и обеспечивало невидимую защиту. Кальдерон лишил ее возможности защищаться, но, может быть, именно сейчас у нее появился шанс. Блю предупреждала, что он может спросить о ее специализации, и они выбрали наиболее подходящую для Мэри Фрэнсис.

– «Золотые иглы» экстаза… – Она замолчала, ожидая, какое впечатление произвели ее слова. – Я могу доставить вам неведомое по силе удовольствие. Могу погасить боль.

– А ты способна причинить боль? – спросил он. – Это – настоящий дар.

Причинить боль – дар? Она не поняла, что он имеет в виду, но от его смеха у нее сжалось горло. Смех был резкий, грубый. Это был первый проблеск его уязвимости, первый проблеск человеческого в нем. Она ухватилась за эту соломинку, радуясь, что прошла медицинскую подготовку.

– Я по образованию медсестра, – сказала она. – «Золотые иглы» – одна из разновидностей акупунктуры, Стимулирует нервные окончания. Человек начинает чувствовать все гораздо острее.

– И оргазм тоже?

– Ну… да… и возбуждение.

Мэри Фрэнсис вдруг почувствовала всю несуразность своего положения – она, никогда не занимавшаяся даже обычным сексом, обсуждает технику секса экзотического, стоя совершенно обнаженной на краю пропасти и отвечая на расспросы фантома, прообраз которого в действительности находится в Париже. Мэри Фрэнсис хотелось рассмеяться. В реальной жизни с ней никогда не происходило ничего и близко похожего.

Получив возможность держать положение под контролем, она с облегчением заговорила на знакомую тему. Поскольку Кальдерон не спешил охладить ее пыл, она продолжала рассказывать об эффективности иглоукалывания. Она замялась только раз, когда увидела, как в углу экрана появился ее снимок. Этот снимок сделал сопровождавший ее молодой человек еще до того, как она переоделась.

Большая шляпа с поникшими полями почти полностью закрывала темные волосы, но испуганные зеленые глаза и россыпь веснушек на носу оставались видны. «Ему понравится, – подумала Мэри Фрэнсис. – С непорочностью Белоснежки не поспорит никто». Бледная кожа была почти прозрачной, а насыщенным красным цветом розы прекрасно подчеркивал ее нежность и изысканный кремовый цвет платья.

Внезапно поведение фантома резко изменилось, его настроение портилось с пугающем быстротой. Интерес сменился злостью, даже больше, чем злостью. Она почувствовала, что его обуревает первобытная, звериная ярость. Она выкристаллизовалась в нем, способная вырваться на свободу и разорвать Мэри Фрэнсис на части.

– Почему ты оделась, как она? – требовательно спросил он.

– Как кто?

Она подумала, что он говорит о Брайане, но ее сестра никогда бы не оделась так даже на спор. Она одевалась кричаще, ультрамодно. Это была одна из причин, по котором Мэри Фрэнсис не понимала, что привлекло Кальдерона в сестре или ее в нем. Если Кальдерон и впрямь предпочитает непорочность, вряд ли бы он выбрал Брайану.

– Кто ты?

По экрану заметались тени, скрывая его, но голос звучал все так же угрожающе громко, казалось, он доносится со всех сторон одновременно. У Мэри Фрэнсис было такое чувство, будто ее сейчас аннигилируют.

– Монашка, – услышала она собственный шепот, но так до конца и не поняла, сумела ли выговорить это слово и поверил ли он ей. – Я должна была стать монахиней, но запятнала себя грехом.

Внезапно все изображения на экране закружились в вихре, сжимаясь в одну крошечную черную точку. Экран с шумом погас, оставив после себя ощущение пустоты, которое только усиливало звенящий хаос в ее голове. Что произошло?

Он прервал интервью.

Мэри Фрэнсис обмякла в кресле. Облегчение затмило все остальные ощущения, даже осознание того, что она возможно, не прошла интервью. Ремешки расстегнули, она подняла руки и сняла шлем, потом быстро освободила ноги. Когда, наконец, Мэри Фрэнсис окончательно пришла в себя и поднялась с кресла, она поняла, что оператор уже ушел и в комнате, кроме нее, никого нет. Оставалось одно – найти отсюда выход.

Глава 4

В Париже давно наступила полночь. В офисе было темно и холодно, словно в могиле. Единственным источником света в огромной восьмиугольной комнате был включенный экран монитора, стоявшего на рабочем столе из стекла и металла, а единственным источником тепла было его собственное дыхание. Так ему нравилось. Он любил холод и тьму. В его распоряжении было все, что только может пожелать человек, стоило лишь пошевелить пальцем, но удобства ровным счетом ничего для него не значили. Он жил, будто шел по лезвию ножа, только так он еще что-то чувствовал. То, что причиняло другим неудобство и даже боль, всего лишь приводило его в возбуждение.

Сегодня вечером он испытал возбуждение.

Она дурачила его. А может, не она, а кто-то другой. Он понял это, как только увидел на экране ее фотографию. Обнаженная, она была просто очередной дорогой проституткой из агентства, но в кружевном платье, с огромной алой розой, под тяжестью которой опускались широкие поля ее соломенной шляпы, казалась созданием фантазии художника конца прошлого века, сошедшим с полотна Кассатта или Годара.

«Да, она вполне могла быть девушкой с той картины», – признал он.

Не вставая со стула, он повернулся. Колесики устроили настоящий кошачий концерт на полу из красного мрамора. Этот мрамор привезли из Африки, чтобы усилить атмосферу итальянского постмодернизма в его офисе, Помещение, выдержанное в черном и золотом тонах, если верить международной прессе, выглядело так же шикарно, как и его пятиэтажная галерея, но обстановка в стиле декаданса давно потеряла свою привлекательность в глазах Уэбба. Теперь она казалась ему совершенно безвкусной, особенно в соседстве с романтическим портретом, висевшим на стене над его столом.

Картина называлась «Румянец». Уэбб понял, почему, как только увидел ее. Девушка целовала собственное отражение в зеркале, стекло затуманилось от ее губ, мягких и припухших от желания. Пальцы девушки ласкали резную раму, словно это были мужские плечи, а ее полуприкрытые веки говорили Уэббу, что она жаждет посвящения в тайны жизни, тайны души и тела. Она грезила о поцелуе выдуманного любовника, человека, еще не прикоснувшегося к ней.

Уэбб с грустью сознавал, что, как только мечты ее сбудутся, она потеряет непорочность. Воображаемый образ был чист и совершенен. Таким ее любовник не будет. Он удовлетворит потребность плоти, но не потребность мечтательной души. Ее сердечные порывы чисты, как капли росы на листе. Они отражают солнечный блеск лишь на мгновение, перед тем как это же солнце уничтожит их.

Уэбб помнил, что именно так он подумал в то мгновение, когда впервые увидел портрет. Он запомнил это, потому что знал о разрушении всё. Разрушение было делом его жизни.

На жертвеннике позади его стола в небольшой серебряной шкатулке лежал старинный рубиновый крестик. Крестик передавался в семье по наследству. Мать успела отдать его сыну незадолго до смерти. Уэбб взял крестик в руку, внимательно разглядывая острые края и вновь отмечая какую-то жестокую его красоту. Что за капризы больного воображения заставляют людей причинять страдание тем, кого они любят? Почему они стремятся расправиться с непорочностью, вместо того чтобы защитить ее? Он не понимал, хоть убейте. Но и сам был таким. Жажда разрушения рвалась из него наружу. Рядом с Кальдероном непорочности грозила опасность. Но именно непорочность притягивала его – притягивала неодолимо, возможно, потому, что собственной лишился в самом начале жизни при слишком трагических обстоятельствах.

Шелк рубашки обжег кожу, как лед, когда он убирал крестик в шкатулку. Однако боли он не почувствовал.

Боль существовала лишь в памяти. Но самым ярким воспоминанием было утро, когда портрет кисти Годара прибыл в галерею на Беверли-Хиллз. Кальдерон часто задумывался о человеке, который вызвал в девушке на картине такую истому, пробудил такое желание. Он почувствовал, как задергался нерв у него на лице, когда он на мгновение забыл о своей бесстрастности и представил прикосновение ее трепетных губ, сладкий вкус непорочности. Ничего более похожего на чувства он уже давно не испытывал.

Оригинал портрета был выставлен в галерее за пуленепробиваемым стеклом, но он заказал репродукции для двух офисов, где чаще всего бывал, – парижского и миланского. Сразу же неизбежно поползли слухи, что он неравнодушен к портрету. Так оно и было. А еще он был неравнодушен к холоду. И к темноте. Мало что в этом мире могло расшевелить его, давало возможность испытать хоть какие-то ощущения. И если уж он встречал такое, то не выпускал из рук.

Кальдерон услышал, как негромко заурчал принтер. Вернувшись к столу, он отыскал устройство для дистанционного управления компьютером и включил свет в помещении. При желании он мог, не выходя из офиса, следить и за охраной галереи. Все делалось через компьютер. Управлять делами, используя новейшие технологии, стало намного проще и не так рискованно, но именно поэтому – гораздо скучнее. Он любил рисковать, любил тщательно обдумывать свои ходы, но не любил ошибаться. По счастью, это случалось редко.

Из лазерного принтера медленно выползла цветная копия фотографии девушки. Усевшись на стул рядом, он взглядом проследил, как распечатка упала на поддон. Первое, что он заметил, – глаза у девушки были зеленые. Ничего особенного, если не считать контраста с почти прозрачной кожей. Зеленые глаза, обрамленные туманным кружевом длинных ресниц, придавали ей какой-то неземной вид, производя неизгладимое впечатление и заставляя отвести взгляд.

Не сказать, что он испытал желание заглянуть в эти глаза, но ему понравилось чувство, которое вызвала в нем девушка. Казалось, ему делают массаж изнутри. За дар нечувствительности пришлось заплатить дорогую цену – он не ощущал не только плохое, но и хорошее. Он не был способен испытать ощущения, которые она могла бы пробудить в нем.

Кальдерон пришел к выводу, что она не красавица. Отнюдь не красавица. Она обладала вневременной внешностью. Подобно Мадонне Рафаэля. Ее лицо не было лицом проститутки, но ведь и о Марии Магдалине тоже этого не скажешь, и тем не менее, прежде чем стать избранной, она занималась древнейшей профессией.

Он взял снимок в руки, жалея, что уже поздно и нельзя рассмотреть его при дневном свете. Галерея, демонстрационный зал и хранилище занимали три верхних этажа пятиэтажного здания «Эмпайр Билдинг», а офис Кальдерона располагался в каменной средневековой башне, примыкавшей к демонстрационному залу. Тусклый уличный свет попадал в помещение через окно, выходившее на улицу Георга V. В этот поздний час на улице было тихо и пустынно. Месяц наполнял комнату серебристым сиянием, но его не хватало, чтобы хорошо рассмотреть снимок.

Он заметил свое отражение в окне, словно глядел в зеркало. Густые волны темно-золотых волос зачесаны назад, но на висках и шее непослушно выбиваются выгоревшие от солнца завитки. Они бы могли смягчить облик любого другого человека, но только не Уэбба, с его стальными чертами лица и погасшими серыми глазами. Кальдерон был раздражен, и он знал, что это из-за девушки. Она что-то затронула в нем, вызвала, голод, который он не испытывал так остро уже много лет. Кальдерон ощутил нечто большее, чем извращенный порыв, нечто очень похожее на боль. Разумеется, он немедленно затребует всю информацию о ней. Он хочет знать, кто она, почему одета именно так, что задумала? Но его интерес к ней простирался дальше, гораздо дальше.

Зеленые глаза пристально смотрели на него с фотографии. Он понял, что эта девушка не проститутка, даже из тех, что изображают непорочность. Ее ясное, открытое лицо не было омрачено подозрением, в нем не было ничего устало-настороженного. Как не было и хорошо знакомого Кальдерону выражения скрытой враждебности ко всему мужскому. Она еще ничего не испытала. Ее еще никто не пробовал. Она еще не вкусила порок, подобно другим… или ему.

Именно поэтому он и не мог оторвать от нее взгляд.

– Боже правый, – пробормотал Кальдерон и в душе улыбнулся своей догадке, хотя на лице эта улыбка так и не появилась, – если ее пытаются использовать, чтобы добраться до меня, лучший выбор трудно придумать…

Глава 5

Судя по всему, Блю Бранденбург и сама не заметила, как потеряла внутренний голос, присущий женщинам. Если у вас есть такой голос, он всегда предупредит, что вы вступаете на опасную территорию, где правят мужчины и секс: «Здесь что-то не так. Дважды подумай, прежде чем сделать это».

Если он есть.

Возможно, у Блю его никогда и не было. У нее возникало немало проблем из-за мужчин, начиная с того дня, когда мать обвинила ее в попытке соблазнить родного отца. В наказание она была отдана в монастырскую школу. Откуда Блю было знать, что мать больна и патологически ревнует мужа к десятилетней дочери. С отцом у Блю были очень теплые отношения. Она так и не поняла, почему отец, которого она обожала, как никого другого, и которому поклонялась, как Богу, не воспротивился этому, позволил жене кричать, топать ногами и обзывать Блю, будто та была гулящей девкой, с которой он путался. И даже не взглянул ни разу на своего единственного ребенка.

Да, у Блю не было спасительного внутреннего голоса. В ней звучал только голос матери, Кей Бранденбург, называвшей ее «грязной шлюхой, которая жаждет переспать с собственным отцом», Мать твердила эти слова вновь и вновь, будто перебирая бусины четок, читая молитву и выплевывая ее слова, словно пули.

Может, и к лучшему, что сегодня она не слышала даже этот голос – голос своей матери. Единственное, что она слышала, занимаясь на тренажере в крошечной квартирке Мэри Фрэнсис, был отчаянный вопль ее нервной системы, требовавшей большого количества белого сахара и горького шоколада и не менее трех чашек неразбавленного итальянского эспрессо. Она жаждала охлажденного «мокко супремо», и эта жажда не уступала по силе потребности наркомана в героине.

– Дерьмо! – Ругательство, полюбившееся еще с монастырских дней, вырвалось у нее, когда она увидела свое бледное отражение в кривом зеркале трюмо. Она была похожа на уличную бродяжку. Медальон Мэри Фрэнсис лежал на темной поверхности туалетного столика, будто предлагая себя, но мысли Блю были заняты исключительно собственной запущенной внешностью. Ей требуется макияж. Без него она напоминает разогретую вчерашнюю картошку – бледное, помятое, непривлекательное лицо в обрамлении растрепанных светло-каштановых волос.

Кто бы сейчас поверил, что мужчины готовы были платить тысячи долларов, лишь бы заполучить ее в агентстве. Иногда она и сама поражалась этому, хотя всю жизнь только и слышала, что обладает порочной красотой соблазнительницы, о которую, как волны о скалы, разбиваются мужские сердца. Сначала эту мысль вбивала ей в голову родная мать, а потом монахини в монастырской школе.

Уперев руки в бедра, она всматривалась в бездонное зеркало Мэри Фрэнсис, пока не закружилась голова, но ей необходимо было знать, что говорит зеркало. Ведь оно принадлежало бывшей монахине и, значит, не должно врать.

Она признала, что у женщины, глядевшей на нее из зеркала, неплохие скулы, надо только немного подчеркнуть их, искусно наложив румяна. Да и глаза ничего, только невеселые. С искорками, которые, однако, не мешают заглянуть в бездонные серо-голубые колодцы. Мужчины теряли дар речи, когда она «рисовала» свои глаза – наносила устойчивую тушь на ресницы. Да и светло-каштановые волосы, если их немного взбить и уложить, были мощным оружием.

– Соберись, Бранденбург, – приказала она себе. – Встряхнись, пойди-ка прогуляйся, выпей кофе.

Может, разобьешь по пути хоть одно мужское сердце.

Двадцать минут спустя Блю уже выглядела ультрамодно в обрезанных джинсах и коротеньком топе, который ей удалось отыскать в гардеробе Мэри Фрэнсис, использовавшей топ в качестве нижнего белья, Блю была готова к походу.

Стоя посреди комнаты, она раздумывала, не оставить ли записку Мэри Фрэнсис, уехавшей на интервью с Кальдероном чуть больше часа назад. Столько занимает одна дорога из Санта-Аны до Лос-Анджелеса.

На всякий случай Блю все же нацарапала записку на доске для записей у телефона на кухне. Перед отъездом она показала Мэри Фрэнсис, как связаться с агентством через компьютер и принять сообщение по электронной почте. А еще они сообщили в агентство, что Блю (то бишь Мэри Фрэнсис) выезжает на интервью. В записке Блю напомнила Мэри Фрэнсис, что о своем возвращении домой та должна сразу же сообщить в агентство, иначе там могут заподозрить что-то неладное.

Пока Блю запирала дверь ключом, оставленным ей Мэри Фрэнсис, и спускалась со второго этажа по скрипучей, шаткой лестнице, она испытывала какое-то неведомое доселе чувство. Грязные стены, обветшалое здание, спартанская жизнь Мэри Фрэнсис… «Эта девушка живет просто в трущобах», – подумала Блю и почему-то обвинила в этом себя. Да, ее мучила совесть.

Она провела пальцем по перилам, прислушиваясь, как прогибаются под ней прогнившие деревянные ступеньки. Блю рассказала Мэри Фрэнсис далеко не все, опасаясь, что та испугается. Но теперь она догадалась, что это маловероятно, что отговорить Мэри Фрэнсис от интервью было бы гораздо труднее, чем подбить на него. Но волновалась она вовсе не из-за интервью. Ее беспокоила предстоящая вечеринка. Если Мэри Фрэнсис разоблачат, она окажется угрозой для Кальдерона и помехой для остальных. Ее жизнь будет в опасности, спрятаться от которой невозможно.

«Расскажу все как есть, когда она вернется, решила Блю, выходя на улицу. И услышала, как защелкнулся замок у нее за спиной. – Расскажу все. Все до конца».

Ее босоножки громко простучали по ступеням крыльца. Еще два дня делать будет нечего, придется просто жить жизнью Мэри Фрэнсис. Как ни странно, Блю расценивала эти обстоятельства скорее как свободу, нежели как заточение, но нет смысла подвергать себя опасности без необходимости. Приманкой стала Мэри Фрэнсис, но кто-то же ведь залез в квартиру Блю – с единственной целью: вернуть ежедневник Кальдерона. Человек этот знал Блю и, возможно, уже разыскивает ее.

Она осмотрелась и подумала, что Мэри Фрэнсис живет в городе-призраке. Вековая пыль покрывала автомобили, стоявшие на безлюдной улице. В почти пустом стриптиз зале на противоположной стороне были выбиты все стекла. Она миновала пончиковую и магазин, торгующий видеокассетами с порнофильмами. Судя по всему, торговля шла неплохо, что лишний раз подтверждало справедливость закона о взаимосвязи спроса и предложения вечером накануне выходных.

Главная улица растянулась на несколько кварталов к северу. Выбрав дорогу, по которой они с Мэри Фрэнсис шли из церкви, Блю сосредоточилась на деталях своего плана.

Кальдерон устраивает вечеринку в субботу вечером, но обычно девушки из сопровождения остаются на воскресенье. Даст Бог, все пройдет гладко, и в понедельник утром Мэри Фрэнсис вернется на работу, отыскав свидетельство причастности Кальдерона к убийству своей сестры.

Блю объяснила ей, что искать, – кулон доколумбовой эпохи из голубого нефрита. После того как Брайанна выкрала его из портфеля, который должна была передать Кальдерону в тот вечер, кулон исчез из ее квартиры. А впрочем, Бог знает, может, отыщется и что-то совсем неожиданное, способное подсказать мотив убийства.

Блю еще не решила, что будет делать по возвращении Мэри Фрэнсис, но одно знала точно – ни в агентство, ни в музей она уже не вернется. К своей работе в музее Блю никогда не относилась серьезно. Попала она туда исключительно благодаря связям матери. Тогда она сидела без работы и была весьма признательна матери, но теперь, на двадцать седьмом году жизни, вдруг поняла, что, если и дальше позволит ей принимать решения за себя, всю оставшуюся жизнь потратит на то, чтобы оправдать ее ожидания.

Отец Блю погиб несколько лет назад при трагических обстоятельствах. Она не разрешала себе вспоминать об этом, хотя знала, что рискует никогда не избавиться от чувства вины и растерянности. Возможно, отец бы тоже не одобрил то, что она задумала. Но Блю, наконец, осознала, что пришла в этот мир не за тем, чтобы кто-то – пусть даже ее мать, Кей Бранденбург – получил, возможность одобрять или не одобрять ее поступки и чувствовать свое превосходство. Блю почувствовала себя свободной, ушла из музея и принялась расследовать обстоятельства гибели Брайаны. Положение, в которое она попала, не радовало, но никогда еще Блю не ощущала такого прилива жизненных сил, такай причастности к происходящему.

Блю шла по тротуару, наслаждаясь ласковым прикосновением заходящего солнца к своим волосам. Кто-то присвистнул и грязно выругался ей вслед, но она не оглянулась, лишь ускорила шаг. Она миновала два автомобиля, явно угнанных, с которых поснимали все, что можно, прошла Мимо подростков, слонявшихся здесь без дела целыми днями и куривших отнюдь не «Кэмел».

Район, куда она попала, был небезопасен.

Блю заметила эта, когда они с Мэри Фрэнсис возвращались из церкви, но ей как-то не пришла в голову, что здесь совершенно невозможно найти безопасный уголок, где можно было бы спокойно выпить кофе.

Только теперь она поняла свою наивность. В этом квартале специализировались на веществах куда более сильных, чем кофе. Группка мужчин пристроилась за ней на расстоянии нескольких десятков ярдов, ухмыляясь, подначивая друг друга и отпуская грязные шуточки. Блю не была уверена, что они преследуют ее, но рисковать не стала. Поиски кофеина закончились, она отправилась на поиски церкви Заступницы Всех Страждущих, зная, что та находится где-то по близости. Осмотревшись вокруг, Блю увидела невдалеке от себя церковный шпиль. Он возвышался над светящейся неоновой рекламой работающего круглосуточно ресторанчика. Белоснежный шпиль четко вырисовывался на фоне темных холмов вдали, славно маяк для заблудших душ.

Когда мгновение спустя она завернула за угол и увидела церковь в нескольких кварталах от себя, у нее вырвался вздох облегчения. Наперерез потоку автомашин она метнулась на противоположную сторону. Улица тотчас заполнилась визгом тормозов, ревом клаксонов и руганью водителей, спешащих домой. Прихожан у статуи Святой Екатерины уже не было. У ног ее валялись несколько роз и лавровый венок.

Блю расстроилась, глядя на эти скудные дары, на уже подходя к дверям церкви, отмела все сантименты как полнейшую чепуху. Господи, ну почему люди бывают такими доверчивыми? Когда они, наконец, поймут, что счастье зависит только от них самих? Что нельзя ожидать чуда, принеся цветок статуе?

Большой тощий рыжий кот устроился в кустах у входа, приводя себя в порядок. Судя по всему, хорошая кормежка ему бы не помешала. Ничего съедобного у нее с собой не было, на она нагнулась и почесала ему за ухом. Кот громко замурлыкал и потерся об ее ногу.

– Сейчас вернусь, принесу тебе поесть, – пообещала она.

Внутри церкви было спокойно и тихо. Суета пятничного вечера осталась снаружи. Стрельчатые окна по обе, стороны от нефа еще светились розовым светом, но внутри церкви было уже сумрачно, горели свечи. Сумрак успокаивал. Блю почувствовала его целительную силу и задумалась, почему в детстве служба наводила на нее страх, угнетала. Ничего не изменилось – изменилась она сама. Реальность была страшнее привидений и призраков, и это совершенно меняло дело.

Несколько Прихожан сидели на скамейках, устремив взоры на позолоченное распятие позади алтаря, и тихонько молились. Еще несколько человек молились, стоя на коленях. Стараясь не помешать им, Блю осторожно Прошла к нему, одержимая одним желанием поскорее найти то место в церкви, где прихожане устраивают собрания и играют в бинго. Там всегда есть кофе.

Дверь вела в маленькое, миссионерского вида здание, где располагалась контора и жил священник. Здесь же находилась и небольшая комната для собраний прихожан. По пути Блю заглянула в Офис. В нем никого не было. Голоса доносились из комнаты для встреч, в конце коридора. Именно туда она и направилась.

Заглянув в комнату, она увидела Рика Карузо – в обрезанных джинсах и заляпанной краской рабочей блузе. Он разговаривал с плачущей девочкой подростком. Блю ничего не знала О Рике, кроме того, что он друг Мэри Фрэнсис. Это наводило на мысль, что он как-то связан с церковью. Похоже, в комнате делали ремонт. Блю подумала, что Рик скорее всего занимается этим на общественных началах. Это произвело на нее благоприятное впечатление. Ему было лет тридцать пять, у большинства Мужчин в его возрасте хватает других забот, а этот возится с подростками и добровольно тратит время на ремонт в церкви.

Блю не слышала, а чем они говорят, но, судя по всему, разговор близился к концу. Девочка поднялась со стула и одернула ярко-розовый кардиган, спускавшиеся на пестрые леггинсы.

Спасибо, падре, – проговорила она дрожавшим от почтения голосом.

В улыбке Рика сквозила нежность:

Приходи в любое время, Джина. Если что-нибудь случится, сразу позвони. Я поговорю с твоей матерью. Договорились?

Девочка кивнула и вприпрыжку направилась к выходу; лицо ее озаряла счастливая улыбка. Заметив Блю, она затормозила настолько резко, что на полу остались следы от теннисных туфель.

– Кто это?

Девочка подозрительно уставилась на Блю, патом обернулась к Рику, готовая прийти ему на помощь чтобы справиться с этой незваной посетительницей.

– Все в порядке, Джина. Я знаю эту леди.

Его заверения, кажется, не очень убедили девочку.

Она молча, с расстроенным видом вышла из комнаты.

Неторопливо, будто оценивая положение, Рик пересек комнату и подошел к Блю. Робкая улыбка осветила открытое мальчишеское лицо, в синих глазах читалось любопытство. Сердце у Блю заколотилось. Ей вспомнилась, как в детстве она прыгала через веревочку. Первое впечатление не обманула ее. Он выглядел именно так – мужественно и сексуально, как, ей показалось во время их короткой встречи в то утро У Мэри Фрэнсис.

Уверенная, что его корабль обязательно потерпит крушение, Блю улыбнулась Рику своей самой ослепительной улыбкой, означавшей: «Парень, тебе крупно повезло».

– А Что, все достигшие половой зрелости юные особы называют тебя «падре»? Весьма пикантно. И стильно.

Но что-то в выражении лица Рика смутило ее. Он улыбался, но глаза его оставались серьезными, почти печальными. Засунув руки в карманы и ссутулив плечи, Рик внимательно изучал Блю, ее короткий, обтягивающий топ, блестящие волосы, – Приготовься к большой неожиданности, Аманда, – спокойно произнес он. – Некоторые из них даже называют меня «святой отец». Я священник.

– Священник? – не сдержала удивления Блю.

Господи, ей нужен спасательный круг! Теперь она уже не сомневалась, что все закончится кораблекрушением.

Неизвестно только, чей корабль пойдет ко дну.

* * *

Мэри Фрэнсис заметила записку Блю, как только вошла в квартиру. Дом, в котором она жила, «Каса Риалто», построили в пятидесятые годы, когда в моде были двухэтажные дома с несколькими небольшими квартирами под общей крышей, со стеклянными раздвижными дверями и единой кухней-гостиной, а еще открытые кинотеатры и уличные кегли.

Она занимала квартиру на втором этаже над общей кладовой. Расположение не самое лучшее, но благодаря этому она экономила пятьдесят долларов на квартирной плате. В духе архитектурной традиции гостиную и кухню разделяла белая стойка для еды поэтому Мэри Фрэнсис сразу увидела телефон и рядом с ним записку Блю.

Однако она не бросилась тотчас читать ее. Прежде всего надо было надеть медальон. Иначе разверзнутся небеса. Мэри Фрэнсис не хотелось отдаваться во власть, суеверий, но ничего не поделаешь: у нее было ощущение, что она искушает судьбу. Возможно, даже слишком долго. Медальон вселял в нее уверенность, она чувствовала себя в безопасности. Больше никто и ничто не заставит ее снять талисман. Она невольно задумалась над, тем, как прошло бы интервью с Кальдероном, если бы медальон был на ней. Уж во всяком случае, она бы не чувствовала себя такой беззащитной.

Красный рюкзачок шлепнулся на подушку в кресло-качалку; соломенная шляпа полетела, на стойку для еды, а сама Мэри Фрэнсис решительно направилась, в спальню.

Старинное золото ярко блеснуло на туалетном столике, Мэри Фрэнсис схватила медальон и привычным движением застегнула замочек. Почувствовав цепочку на шее, а медальон на груди, она тут же успокоилась.

Переодеваясь, она одновременно читала записку Блю. Мэри Фрэнсис застегнула пуговицу и молнию на джинсах и только потом сняла через голову кружевное платье. Белый мягкий джемпер уже обтягивал ее талию, оставалось только просунуть руки в рукава. В монастыре она никогда не раздевалась до конца, Когда монахиня раздевалась, на ней было намного больше одежды, чем в любое другое время:

Парадокс, который до сих пор вызывал у Мэри Фрэнсис улыбку.

А вот с Блю было не до смеха. Удивительно, как она не побоялась Выйти из дома? Впрочем, беспокойная натура Блю была притчей во язы цех еще в школе. Она всегда была любопытна, как кошка, и, подобно кошке, всегда приземлялась на лапки. В записке Мэри Фрэнсис встревожило последнее предложение Блю велела ей Связаться с агентством сразу же по возвращении.

Неужели Блю считает, что Мэри Фрэнсис справится с этим? Блю ведь только очень кратко объяснила ей, как пользоваться мини-компьютером. Мэри Фрэнсис хорошо запомнила объяснение, но все же предпочла бы, чтобы Блю была рядом, хотя бы для моральной поддержки.

Мэри Фрэнсис подошла к окну в гостиной в надежде увидеть возвращавшуюся с прогулки Блю.

Ясно, что Уэбб Кальдерон не был в восторге оттого, как прошло интервью. Мэри Фрэнсис опасалась, что он может обратиться в агентство с целью побольше узнать о ней и тогда доберется до Блю. Больше всего ее тревожило вырвавшееся помимо воли слово «монашка». Блю была проституткой, но послушницей никогда.

«Куда она подевалась?» В животе у Мэри Фрэнсис громко заурчало, пока она вглядывалась в темноту за окном. На завтрак она выпила только чашку горячего кофе с уже начавшей черстветь булочкой с отрубями и больше ничего за весь день не съела. Но сейчас она была настолько взвинчена, что не могла заставить себя поесть или чем-то заняться, только переводила взгляд с циферблата своих стареньких часов на окно и обратно: «Где же Блю?»

Вообще то ей и самой не терпелось связаться с агентством И узнать, как прошло интервью с Кальдероном, но она боялась, что не сумеет ответить, если ее анонимный связной в агентстве начнет задавать вопросы, на которые у нее нет ответов. Тот, с кем она имела дело первый раз, подписывался псевдонимом «Весельчак» И добавлял к нему точку с запятой, прикрытые справа скобкой. Мэри Фрэнсис не понимала эту подпись, пока Блю не подсказала ей посмотреть сбоку. Тогда она наконец разглядела улыбку и подмигивающий глаз.

Но через несколько минут нетерпение одержало верх.

Сколько еще можно ждать? В записке сказано, что она должна связаться с агентством сразу же после возвращения. К счастью, у нее уже был небольшой опыт работы на компьютере в церкви. Отец Рик показал ей основное, но дальше его любимой игры она не продвинулась.

Мэри Фрэнсис решила действовать самостоятельно. Она достала из рюкзака мини-компьютер и сотовый телефон и расположилась за кухонным столом. После нескольких попыток ей удалось найти доступ в почтовый ящик Блю. Там ее уже дожидались несколько посланий с требованием немедленно сообщить, где она находится, и отметиться. Каждое последующее послание звучало все строже однако, прочитав последнее, Мэри Фрэнсис буквально прилипла к стулу. Она не верила своим глазам.

от кого: 75024.527@CYВERSERVE.COM@INEТ01#1

Кому: 206724.291 @GENESIS.GEIS.COM

Обратный адрес: 75024.527@CYBERSERVE.COM

Предмет: ВАШЕ БУДУЩЕЕ

Очевидно, вы произвели очень благоприятное впечатление на клиента. Уэбб Кальдерон настаивает, чтобы прислали именно вас. Считаем целесообразным освежить в вашей памяти протокол агентства. Немедленно отправляйтесь в салон красоты, где вас приведут в порядок. Оттуда вас лимузином доставят на гасиенду Кальдерона в Санта-Барбаре. Прием запланирован на завтра, но Кальдерон хочет, чтобы вы приехали сегодня.

Хотите совет? Если справитесь с этим делом, вы войдете в историю.

Весельчак;)

Глава 6

– Если эта противная кошка доберется до моих яиц Я заору так, что будет слышно в Монголии!

Блю едва не поперхнулась кофе. Она дернулась, и обжигающая темная жидкость плеснула ей на пальцы.

– Черт! – выругалась она и, со стуком опустив тяжелую фарфоровую чашку на стол, засунула обожженный палец в рот и схватила салфетку.

Отцу Рику Карузо стало ужасно неловко. Блю могла бы принять эти слова на свой счет, если бы не решила, что у него под желтой ветровкой сидит тот самый рыжий кот, которого она увидела у входа в церковь. Блю все-таки удалось уговорить священника выпить с ней чашку кофе, а кот по-прежнему сидел у входа в церковь, надеждой глядя на них голодными глазами. На кухне у отца Карузо не нашлось ничего подходящего, и он согласился взять кота с собой. Сейчас они сидели в «Рио-Гранде», том самом ресторанчике, который Блю заметила неподалеку от церкви, и дожидались двойной порции жареной, рыбы.

Рик С любопытством наблюдал, как Блю управляется с обожженной рукой. Улыбка погасла на его лице, и Рик деловито добавил:

– Вопреки распространенному мнению, мы не проверяем у входа, кот это или кошка.

* * *

На этот раз Блю проявила завидную выдержку.. Она закончила облизывать пострадавшие пальцы и опустила руку.

– В этом я не сомневаюсь, – отозвалась она, уверенная, что они все еще говорят о яйцах. Его яйцах.

Извините меня, но я просто не привыкла говорить о мужских гениталиях со Священниками.

– Если ты считаешь это недостатком, можно, по говорить о моем главном мужском достоинстве.

Блю покраснела. Она могла бы поспорить, что даже портовый грузчик никогда бы не сумел так смутить ее, не говоря уже о священнике. Не то чтобы его манера вести разговор ей не нравилась, совсем наоборот. Она обожала, когда ее сбивали с толку; смущали, а этот парень мыслил весьма неординарно. Она сморщила носик, улыбаясь, и опять покраснела. Одному Богу известно, на что еще способен отец Карузо, но Блю горела желанием выяснить это до конца.

– Мне ужасно хочется узнать все о вашем основном достоинстве, – заверила она, – но, может быть, сначала поговорим о том, как вы стали священником?

Мне почему-то кажется, что это интересно.

Она и вправду так думала. Горбинка у него На переносице наводила на мысль, что нос ему перебили, неровный шрам на скуле скорее всего остался от удара ножом.

Она подозревала, что Рик заработал эти отметины в жестокой переделке, но они нисколько не умаляли его неотразимой привлекательности.

Темно-кофейные волосы отливали медью, их мягкий блеск оттенял белизну кожи, а широкие скулы придавали худому обветренному лицу мальчишескую привлекательность глаза у Рика были голубые, какого-то удивительного цвета – так светятся языки очень горячего пламени. Глаза пронзительные – и грустные. «Они способны прожечь сердце девушки насквозь», – подумала Блю.

– Это длинная история, – отозвался он. Думаю, кошке будет неинтересно.

Но Блю не сдавалась. Сказать, что она умирала от любопытства, значило ничего не сказать. Она и подумать не могла, что решение быть священником он принял добровольно. Хоть убейте, невозможно понять, как такой привлекательный мужчина мог отказаться от плотских радостей. Его никак не отнесешь к тихому, созерцательному типу мужчин, и, кажется, он вовсе не горит желанием стать образцовым примером для язычников.

Да и спасение бездомных кошек его мало радует. В данный момент все его внимание было приковано той сумасшедшей возне, которую устроил кот под его ветровкой. Из-под буграми вздувавшейся то тут, то там ветровки слышалось остервенелое мяуканье. Гримаса отчаяния на лице Рика вызвала у Блю сочувственную улыбку: – Либо Кардинал Фэнг влюблен, либо просится на воздух. Он там не задохнется? – Блю предлагала назвать кота Беби Хью, но Рик настоял на кличке Кардинал Фэнг. Какая-то логика в этом была, если учесть его постоянное место обитания. Очередная попытка вырваться из-под ветровки стала ответом на вопрос Блю: Кардиналу Фэнгу нужен не воздух, ему нужна свобода. Или яйца Рика. – Давайте его мне. – Блю показала, что Рик должен передать ей кота под столом. Я задобрю его сливками, пока мы ждем рыбу. Официантка ничего не увидит.

Наблюдая за мучениями Рика, Блю подумала, что освобождение разъяренного кота чем-то напоминает спасение перепуганного грешника. Священник встретил достойного противника. Блю быстро огляделась по сторонам, не привлекают ли они чье-либо внимание. Посчастью, в этот час в ресторане почти никого не было:

Двое мужчин, устроившись за стойкой бара, о чем-то возбужденно говорили по-испански, между делом поглощая пончики, макая их в чашку с кофе; расположившаяся в противоположном конце зала парочка беседовала не менее страстно, но слов не было слышно. На яростные вопли Кардинала Фэнга никто не обращал ни малейшего внимания.

– Ну же, давайте, – не отставала Блю. Уверена, здесь наверняка есть кошка.

Рик мрачно посмотрел на Блю.

– Показать шрамы?

Короткая молитва о помощи сотворила чудо. Рик закрыл глаза, пробормотал пламенную мольбу, и разъяренный рыжий кот, мгновенно успокоившись, позволил извлечь себя наружу и незаметно передать в руки Блю.

Кот; довольно урча, жадно лакал сливки с блюдечка из-под кофе, и Блю решила побаловать себя тоже. «Горячий и сладкий, как я сама», – подумала Блю, разрывая пакетик и высыпая сахар в кофе. Сегодня вечером ей хотелось выпить черного кофе без затеи, простого, как обстановка в этом ресторане. «И как мужчина напротив, – добавила она мысленно. – Ему-то уж точно не нужен показушный мокко. Этот сначала съест кофейную гущу».

* * *

– Итак, – начала она дружелюбно, – вы, как я поняла, работаете с подростками?

Он опять бросил на нее мрачный взгляд. Это должно было предостеречь ее, однако Блю не вняла предупреждению. «Не В настроении», – подумала она, понимая, что возможно, только что решила свою печальную судьбу. Она обожала мужчин, которые держались на расстоянии, не подпускали к себе, которых было нелегко взнуздать. Таких, с которыми можно справиться не иначе, как сыпанув перца в глаза. Была у нее такая слабость, одна из многих.

* * *

– Так вы не работаете с подростками? – не сдавалась Блю. – Или не любите работать с ними?

Он взял чашку в ладони и поднес к губам, но пить не стал. Медленно поднял на Блю глаза – так медленно будто наводил орудие на цель.

– Нет, я люблю работу с подростками, – ответил он словно выпуская снаряды по цели. – Ты это хотела услышать? В этом вся моя жизнь.

Он посмотрел на группу ребят за окном, на проносившиеся автомобили и с нескрываемым сарказмом спросил: Кому нужно это хулиганье, это отребье, которое, не моргнув глазом, продырявит тебя насквозь? Нет, мальчишкам, живущим в этом районе, нужен не я, им нужна скорая помощь. Перед ними открыты только два пути. Либо убивать, распространяя наркотики, либо умереть, принимая их. Некоторым удается жить, совмещая и то, и другое.

Что-то в его взгляде подсказало ей, что лучше промолчать. Он разозлился, но злость была вызвана собственным бессилием. Это тронуло ее так глубоко, что она удивилась. Он пришел в церковь ради этих ребят, страстно желая помочь им, но не знает как.

Блю положила кота себе на колени и начала рассеянно поглаживать.

– Простите меня, я не думала, что это так серьезно, но должен же быть какой-нибудь выход! Можно ведь как-то…

– Помочь? Он по-прежнему не отрывал глаз от окна. Чувствовалось, что ему очень больно видеть то что происходит на улице. – Для них существуют Только оружие, наркотики и «Фантасмагория». Что я могу всему этому противопоставить? Даже если бы удалое получить деньги под программу работы с подростками думаете, она бы их заинтересовала? Они бы просто хохотали до упаду.

* * *

«Фантасмагория»?

– Это видеоигра. В ней только смерть и разрушение. – Он улыбнулся улыбкой висельника. Я сам часто играю в нее – неплохо получается. Задумался.

Блю воспользовалась паузой, чтобы повнимательнее рассмотреть его, и сидела, разглядывая его, пока он вдруг не сделал то же самое. Он бросил беглый взгляд, а потом посмотрел на нее так же откровенно, как обычно рассматривали ее мужчины. Его глаза скользили по ней, изучая, казалось, каждую клеточку – светлые волосы, небесно-голубые глаза, грудь, свободно колыхавшуюся под дразняще тесным топом при каждом движении. Он видел все, что можно было увидеть на поверхности. Но, кто знает, быть может, он сумел так же пристально разглядеть ее душу?

Странное ощущение, напоминающее дрожь, возникло у нее внутри. Блю заметила, что прижала к себе кота очень крепко, хотелось укачать его, будто младенца. Она почувствовала, как начинает таять ее сердце.

– Ты хорошо знаешь Мэри Фрэнсис? – внезапно спросил он.

– Что?

– Мэри Фрэнсис не светская женщина, – произнес он, весьма ловко переведя разговор на другую тему – Ты давно дружишь с ней?

«Да мы и не дружим вовсе», – подумала Блю, но вслух признаваться не стала. Видимо, Рик Карузо опекает Мэри Фрэнсис, поэтому нельзя допустить, чтобы он помешал ее планам. Ревность зашевелилась в ней маленькими, острыми ростками. На ее защиту такой белый рыцарь не бросится. Мужчины никогда не испытывали желания защитить ее. Единственное исключение – отец. Но отец непростительно разочаровал ее. И больше она никого в свою душу не впускала, однако, как круглая дура, по-прежнему жаждала встретить защитника, который оградил бы ее от превратностей жизни и дал приют в своем сердце.

– Мы знаем друг друга школы. – Казалось кроме кота, ее больше ничто не интересует, а кот буквально опьянел от удовольствия – Столько внимания ему давно не перепадало.

– Странно, она никогда не говорила о тебе…

– Вообще-то я больше дружила с ее сестрой.

Она решила, что он проглотит это, поскольку так оно и было. Когда Рик заглянул утром к Мэри Фрэнсис, он представила его Блю как старого друга своей семьи, которого знает с детских лет, когда он еще торговал по выходным запчастями к автомобилям в магазине ее отца.

Тогда они очень спешили и не успели познакомиться поближе. Блю вовремя остановила Мэри Фрэнсис: чугь не проболталась Рику о смерти сестры. Блю торопливо объяснила, что тетя Мэри Фрэнсис, Селеста, заболела и ей нужна помощь племянницы. Сообщение о смерти Брайаны вызвало бы массу опасных вопросов.

Предупредив Рика, что, пока Мэри Фрэнсис не будет она поживет в ее квартире, Блю решила, что лучше отвлечь его от опасной темы, и, достав подушечку иголками, предложила починить ему одежду. Теперь она поняла, почему он дал деру.

– Меня уже тогда интересовали мужчины, озорно добавила она, ожидая неизбежных вопросов, что с Селестой? Как долго пробудет у нее Мэри Фрэнсис? Знает ли Брайана? Любой друг семьи обязательно задал бы первые два вопроса. Но Блю очень надеялась, что Рика заденет ее замечание о мужчинах. Уже тогда интересовали мужчины? Такую прелестную девушку? Вы шутите!

Но он молчал. Он просто смотрел на нее, а в глазах его читались куда более серьезные вопросы. Наконец Блю почувствовала, что хочет во всем ему сознаться, что Рик поможет выбраться из ада, в который она попала. Способен ли он спасти ее? А главное, от чего, собственно, ее надо спасать?

– Вы выросли в этом городке? – спросила она. Надо любой ценой отвлечь его, усыпить возникшие подозрения. Она ожидала утвердительный ответ и уже хотела было выразить свое соболезнование по этому поводу, но Рик покачал головой.

– Суитуотер – первый город, который попался мне в пути на восток, а все, что было до него, – уже история. Я ничем не отличался от здешних уличных мальчишек. В семнадцать уже был панком и успел отсидеть срок. Надо было сматываться, только я недалеко ушел. Куда уйдешь без денег! Мне повезло: Бен Мерфи как раз искал продавца запчастей. Это он посоветовал мне поступить в семинарию.

Что ж, неплохое начало разговора, но тут появилась официантка и все испортила. Сухопарая, старообразная, непрерывно жующая жвачку, с дежурной улыбкой на лице, она поставила на стол тарелку с рыбой и, подняв кофейник С ярко-зеленым ободком, спросила:

– Еще кофе?

– Мне. И покрепче. – Блю пододвинула чашку и вздохнула, наблюдая, как кофе заполняет ее. Еще немного, и ее нервы успокоятся. Еще чуть-чуть кофеина и сахара, И она почувствует себя прекрасно.

Рик от второй порции отказался. Однако Официантка улыбнулась и все равно налила ему кофе. «Откуда тебе знать, что для тебя полезно казалось говорила она. – Ты просто парень, Да еще и священник к тому же».

– Надеюсь, вам понравится рыбка, произнесла она, лукаво усмехаясь.

Блю посмотрела на отца Рика Карузо. Они улыбнулись друг другу – Блю в жизни не видела более грустной и обаятельной улыбки, чем у Рика. Сердце ее сжалось, и она совершенно ясно поняла опасность влюбиться грозит не только Кардиналу Фэнгу.

* * *

Обычный лифт не поднимался на Двадцатый этаж вызывающе роскошного «Претт-Андерсон Билдинг». Попасть туда можно было только на специальном лифте и только в сопровождении охранника, знавшего код замка. Говорили, что салон красоты, расположенный на этом этаже, обслуживает только самую избранную публику начиная с таких кинодив, как Деми Мур и Шерон Стоун и кончая знаменитыми женщинами-адвокатами, а также жен Миллионеров, глав иностранных Государств и королей. Самые невероятные слухи ходили об уникальных услугах, которые оказывали только здесь. Если верить слухам, экзотические процедуры древней восточной медицины сочетались здесь с достижениями биохимии следующего тысячелетия. Здесь пользовались травяными настоями, от которых лишние граммы таяли как снег, а благодаря электроиглоукалыванию отпадала всякая необходимость в пластических операциях. Даже самые обычные процедуры – такие, как массаж и обертывание, – в этом салоне были намного действеннее. И уж совсем невероятное: утверждали, что молодость женщины и детородный период можно продлевать сколь угодно долго при помощи чудодейственных снадобий, о которых в Управлении по контролю за лекарственными препаратами и слыхом не слыхивали, и что определенные гомеопатические средства усиливают сексуальное влечение.

IIоговаривали даже о малоизученных процедурах – вживлении электродов, позволяющих испытывать удовольствие самыми различными способами, включая и стимуляцию нервных каналов. Вопрос об официальном признании таких процедур не заострялся, потому что влиятельных клиентов не волновало, одобрены они или нет. Официальные же власти смотрели на деятельность салона сквозь пальцы, потому что или сами пользовались его услугами, или посылали туда своих жен. А охрана такова, что и муха не пролетит.

Мэри Фрэнсис в число избранных не входила. До этого дня она никогда не слышала о салоне. Для нее «Претт-Андерсон Билдинг» был просто роскошным зданием В Сенчури-сити, одном из наиболее престижных районов Лос-Анджелеса, где проводили время самые красивые и влиятельные горожане, занимаясь тем, чем такие люди обычно занимаются. Мэри Фрэнсис ничего не знала о тайнах богатых мира сего.

И вот теперь это должно было измениться.

Охранник, высокий гибкий азиат в обмундировании защитного цвета, ни разу не взг-лянул на нее, пока они поднимались наверх в огромной, сияющей зеркалами и позолотой кабине лифта. Взгляд его был устремлен в пол, что напомнило Мэри Фрэнсис о монастырской практике, – Послушниц заставляли все время опускать глаза. Только вид охранника с опущенными глазами был не покорно-кроткий, а скорее зловещий. Мэри Фрэнсис интуитивно чувствовала, что мимо его внимания не прошла ни одна мелочь, не говоря уже о ее возбужденном состоянии.

Если бы ей пришлось составлять устный портрет оперативника, она описала бы этого охранника.

– Молчаливый, мрачный, источающий смерть. Одно неверное движение, и она застынет навсегда. Он не будет выяснять, что да почему. Огромная ручища в одно мгновение сожмет ей горло, и шея хрустнет, как зубочистка.

«Успокойся, Мэри, – сказала она себе. Ты просто слишком много смотришь телевизор». Мэри Фрэнсис не раз задумывалась, не может ли постоянный просмотр якобы «прямых» полицейских шоу вызвать параноидальные фантазии. Она пристрастилась к этим передачам после монастыря. Впрочем, она прекрасно понимала, что ее тревожные предчувствия имеют иную почву. Интуиция настолько обострилась после долгих часов медитации и созерцания, что Мэри Фрэнсис безоговорочно ей доверяла. Вот и сейчас она чувствовала опасность. Она понимала, что еще никогда не встречалась с такой опасностью, даже в своем воображении.

Лифт замедлил ход и остановился настолько плавно, что Мэри Фрэнсис даже не сразу поняла, что они уже приехали. Когда охранник набрал нужную комбинацию цифр и двери открылись, любопытство пересилило страх. Получив послание из агентства, она отыскала адрес салона в электронной записной книжке, принадлежавшей либо Блю, либо Брайане, и оказалась перед непростым выбором: следовать или нет полученным указаниям.

«Немедленно отправляйтесь в салон красоты, где вас „приведут в порядок“, – гласило послание. Если справитесь с этим делом, вы войдете в историю».

Дожидаясь Блю, она постаралась вспомнить, что та рассказывала ей о салоне. Она упомянула о нем случайно, но даже из того немногого, что Мэри Фрэнсис запомнила, она поняла, что к маникюру и педикюру онемеет отдаленное отношение. Здесь обслуживали девушек из агентства сопровождения. Не исключено, что салон связан с мафией.

Двери бесшумно распахнулись, подобно занавесу бродвейского театра, открывая взору коринфские колонны светло-зеленого мрамора и прохладные синиебассейны. Прямо напротив дверей лифта находилось IIриемное помещение в форме полумесяца, отделенное алебастровой балюстрадой и изящными кентийскими пальмами. Окружающая обстановка напоминала декорации к фильму «Греческий магнат», основанному на жизнеописании Онассиса.

– Добро пожаловать на остров фантазий! – приветствовал ее звучный мужской ГОЛОС. Низкий смех рассыпался вокруг, подобно барабанной дроби.

… Непорочность.

Однако Мэри Фрэнсис еще не была готова выйти из лифта. Выглянув из дверей, Она осмотрелась и увдела человека, которому, очевидно, принадлежал голос.

Вот это был МУЖЧИНА! Высокий и мускулистый, черный как смоль, он был одет в белоснежный, развевающийся балахон. Его длинные блестящие волосы были собраны в хвост, змееподобными прядями спускавшийся по спине. Одну из лодыжек обвивала золотая цепь. Она сверкала и переливалась на фоне черной кожи. – Проходи, проходи, – пригласил он. Я жду тебя.

Выбора у Мэри Фрэнсис не было. Охранник встал прямо у нее за спиной, словно выталкивая из кабины.

Как только она ступила в море зеленого мрамора, двери лифта с легким шумом закрылись.

– Меня зовут Африка, – проворковал черный человек низким и грудным, как у виолончели, голосом. – Твой преданный косметолог.

Темные глаза его осматривали тем временем Мэри Фрэнсис подобно глазам любовника, впитывая каждую ее черточку. Но это был отстраненный взгляд профессионала. Волосы, веснушки, проступающая грудь… – ничто не укрылось от в.

– Что ж, посмотрим, что у нас есть, сказал он, подходя. – Ага, совсем неплохо, весьма многообещающе…

Мэри Фрэнсис растерянно стояла, не зная, что делать. Казалось, ему доставляет огромное удовольствие играть изящно вытянутой темной рукой с ее волосами, то убирая их с лица, то заправляя за уши, поглаживать кончиками пальцев кожу. Она чувствовала себя дорогим товаром, который осматривает таможенник, – осторожно, но всегда подозрительно, ожидая подвоха.

– Кожа хорошая, – мягко проговорил он, – то, что нужно, почти прозрачная. А теперь посмотрим грудь. Это очень важно, думаю, ты понимаешь…

Она изумленно опустила глаза и обнаружила, что кардиган уже расстегнут, и великан внимательно изучает ее обнаженную грудь.

– Гм-м-м, да, очень даже неплохо, – проговорил он И прикрыл одну грудь ладонью. Прикосновение было легким, едва ощутимым. Мэри Фрэнсис даже подумала, уж не померещилось ли ей все это? Незнакомый мужчина ласкает ее обнаженную грудь в холле у лифта? Она почувствовала странную дрожь внутри, а тело, казалось, обещало, что это только начало. Еще чуть-чуть, и она погрузится в мир тайных страстей и прихотей, которые развращают богатых. Она, женщина, у которой жизненного опыта не больше, чем у девочки-подростка. Если не меньше! Мэри Фрэнсис попыталась что-то сказать, но тщетно.

– Ты станешь еще красивее, – говорил тем временем черный великан. – Мужчины будут испытывать боль от желания только взглянуть на тебя, поверь мне. Ты будешь возбуждать их одним своим видом, а слабейшие из них даже, замочат свое белье, бедняги! – Он опять заразительно рассмеялся, делая ей знак следовать за ним. – Входи, входи! Войди и познай СБОЮ силу, моя прекрасная ирландская роза. Ты ведь ирландка, я угадал? Стань женщиной, которой тебе предназначено быть от рождения. Ты родилась для соблазна и удовольствий, подобно библейской Еве.

Мэри Фрэнсис повиновалась. Ей ничего не оставалось, как последовать за неотразимым голосом своего Дудочника, подобно ребятишкам Хемлина, последовавшим за своим. Ноги с трудом слушались ее, сердце взволнованно трепетало в ожидании обещанного.

Глава 7

Африка сдержал свое обещание. Мэри Фрэнсис подвергли множеству экзотических процедур. Обойдя вниманием лишь область таза. Совершенно не понятно, как это персонал салона допустил подобное упущение. Больше, кажется они не упустили ничего. Даже ноздри вычистили и простимулировали.

Сам салон являл собой современную версию открытой колоннады греческого дворца, изысканно простой, без каких-либо архитектурных излишеств. Повсюду стояли отполированные скамьи, виднелись эллинские фризы. Для начала Африка отвел ее в корейские бани. В огромном, выложенном кафельной плиткой помещении, с небольшим бассейном, и, наполненными кипятком, ее встретили несколько кореянок, не говоривших по-английски, за исключением отдельных слов: «нога, рука, сядьте, встаньте».

Мэри Фрэнсис постаралась не выдать удивления, когда кореянки окружили ее и принялись раздевать. Она настроилась заранее, что придется раздеться, но то, что ее будут раздевать коллективно, было несколько неожиданно. «Хорошо еще, что женщины, – успокоила она себя, пока чужие пальцы искали, находили, расстегивали и снимали, – а не сам Африка». Вот тогда бы ее сила духа подверглась настоящему испытанию..

Наконец с нее сняли все, кроме медальона, расстаться с которым она наотрез отказалась, и, погрузив в теплую ванну отмокать, дали выпить янтарного цвета напиток, по вкусу напоминавший смесь меда, апельсинов, шиповникового чая и амброзии. Если она правильно поняла, женщина, подавшая напиток, назвала его «Ангельская вода».

Вскоре ее вынули из ванны, уложили на мраморную скамью и окатили из ведра теплой водой, а потом принялись тереть мочалками с душистым мылом. Затем последовали массаж, мытье волос травяными шампунями, огуречная маска для лица и, наконец, облаченную в белоснежный махровый халат, Мэри Фрэнсис передали Африке.

– Выпей это, – велел он, протягивая маленький пакетик с пилюлями и устраивая ее на каком-то ложе, напоминающем суперсовременное зубоврачебное кресло. У этого необычного кресла было множество подвижных деталей, в том числе и удобные ложементы для рук и ног.

Небольшая комната, куда он привел ее, освещалась встроенными светильниками. Потолок был выложен черной зеркальной плиткой. Звук плещущейся воды и мелодичный перезвон колокольчиков навели Мэри Фрэнсис на мысль, что где-то поблизости есть фонтан.

Она отхлебнула «Ангельской воды» из хрустального бокала, поданного Африкой, но продолжала с подозрением рассматривать пилюли.

– Что это?

– Лучшее, что может дать природа, – заверил он. – Пищевые добавки для кожи, волос, внутренних органов, даже органов чувств. Когда я закончу, ты будешь светиться, как светлячок. Тебя будут хотеть все. Даже женщины и дети.

– Дети? – Мэри Фрэнсис надеялась, что он не имел в виду…

Он улыбнулся и коснулся ее руки.

– Выпей пилюли.

Но у Мэри Фрэнсис перехватило горло. Она все еще не могла полностью отдаться на волю этого невероятного, фантастического случая. Хотя какой-то защитный механизм отодвинул тревогу и опасения. Она объясняла свое, спокойствие тем, что У нее нет другого выбора, и верой в необходимость того, что С ней делают. ЧТО ж, все это очень похоже на религию. Но спокойствие ее было внешним, тело все еще сопротивлялось чужой воле, несмотря на расслабляющее действие ванны и массажа.

Проглотив пилюли, она удобно улеглась в кресле, и Африка склонился над ней. Обтянутое кожей кресло было божественно мягким: Казалось, она лежит на чьей-то огромной теплой ладони. Но расслабиться до конца Мэри Фрэнсис все еще не могла, особенно когда он стал медленно раскрывать на ней махровый халат.

– А сейчас мы высвободим твое чувственное начало. Освободим нимфу, которая прячется в этом теплом, эротичном коконе… – ворковал он.

Не спеша приоткрывая ей ноги, медленно поднимался вверх и, дойдя до бедер, деликатно остановился. Африка не стал развязывать кушак, перетягивающий халат на талии, оставив верхнюю часть туловища закрытой. Его огромные руки и длинные пальцы были черны и шелковисты, как панбархат, а пряный запах, исходивший от него, отдавал имбирем, одной из ее любимых специй.

Мэри Фрэнсис подумала, что женщины его, похоже, не привлекают, но так и не решила, радует это ее или огорчает. Он был так дотошно внимателен, что она поняла: он обожает в женщинах все и Гордится тем, что знает, как пробудить их спящую чувственность. Ситуация была столь необычной, а воображение Мэри Фрэнсис разыгралось настолько, что она была уже не в состоянии справиться С любопытством, – ей хотелось знать, возбуждает ли его так же, как ее, все, что он делает с ней.

Определить это из-за его свободного балахона было трудно, возможно, именно поэтому он так и одевался. Ей еще никогда не приходилось бывать в обществе сексуально возбужденных мужчин, но, несмотря на монастырское прошлое, совсем уж наивной она не была. Мэри Фрэнсис не раз видела обнаженных мужчин в больнице, где проходила практику. Она видела, как выглядит пенис взрослого мужчины, и в теории знала, для чего он предназначен.

А потом Африка с помощью кресла раздвинул ей ноги.

«Что он делает?!» Мэри Фрэнсис с трудом подавила желание вскочить, почувствовав, как ноги, помимо ее воли, раздвигаются, и обнажаются самые интимные уголки ее тела. Господи, да что же это происходит? Увидев, что Африка расположился на табурете у нее в ногах, она с ужасом поняла, что он рассматривает ее там, где не видел еще ни один мужчина.

Колокольчики зазвенели громче, вода уже не плескалась, а гремела, как водопад… Белоснежные зубы Африки сверкнули в улыбке; в черных, как оникс, глазах блеснули искорки, успокаивая и словно говоря: «Не волнуйся, я делаю это каждый день, и женщины не придают этой процедуре никакого значения, как, впрочем, и Я».

– Расслабься, – произнес он тихо. – Неужели никто никогда не ласкал тебе стопы?.

Мэри Фрэнсис испугалась, что задохнется, когда он уверенно взял ее стопу в свою огромную шелковистую руку.

Она уже поняла, что он очень нежный мужчина, но и очень властный, а то, что он полностью владеет положением и знает древние таинства делало его необычайно обольстительным. Мэри Фрэнсис чувствовала, что воля ее начинает подтаивать по краям. Да и что толку противиться? Только выдашь свое полнейшее невежество.

– Тебе, удобно? – поинтересовался он.

Она задумалась на мгновение и затем негромко сказала:

– Да.

– Отлично, – отозвался он, массируя ей подошву большими пальцами. Сначала прикосновения были медленными и легкими, но постепенно давление нарастало. Пальцы Африки творили чудеса. Их движения напоминали Мэри Фрэнсис медленное, ритмичное движение весел, опускающихся в воду и толкающих лодку вперед.

Напряжение уходило…

Она почувствовала, что вздыхает. Вздыхает всем телом. Вздыхает даже ее воля. Расслабься… успокойся… перестань сопротивляться.

– Ты будешь испытывать то же самое везде, пообещал он, усыпляя ее чувства своим вкрадчивым голосом. – В подошве семь тысяч нервных окончаний. Воздействуя на них, я способен коснуться тебя везде: и снаружи, и изнутри. Нервные окончания повсюду и ждут только одного – чтобы их оживили.

Он усмехнулся тихо и озорно будто восхищаясь собственными пальцами.

К тому времени, как мы закончим, ты потеряешь голову от удовольствия. Совершенно расслабишься и раскрепостишься. Любые следы боли или напряжения обозначат преграды и покажут нам, где необходимо сосредоточить усилия. Но даже это будет ощущаться на подсознательном уровне… доверься мне.

Он уже почти шептал. Теперь Африка взялся за дело серьезно. Большим пальцем он обработал ей внутренний изгиб, стопы, наполнив область живота восхитительными ощущениями. Потом размял внешний изгиб, и от этого наслаждение разлилось по всему телу Мэри Фрэнсис. Подобно шелкопрядам, пальцы его щекотали и дразнили, заползая в каждую складочку и углубление.

Потрясающе! Просто потрясающе! Казалось, она вот-вот отключится. Время от времени Мэри Фрэнсис порывалась воспротивиться этому сказочно-сладостному подчинению. В монастыре запрещалось обнажать даже подмышки. Вся ее предшествующая жизнь была посвящена овладению мастерством укрощения плоти. В монастыре она подчинялась требованиям, которые были ей не по нутру, безжалостно укрощая порывы плоти, порой даже не понимая, как это ей удается. Как бы несуразно это ни звучало сейчас, она знала, что если сумеет призвать на помощь опыт духовного сопротивления, то справится с… пыткой.

– Действие адреналина, – проговорил Африка, слегка надавливая на подушечки под пальцами ног и массируя нежную кожу между пальцами. – Ты чувствуешь?

– Да… вырвался У нее тихий стон.

– Наслаждение или боль?

– Не знаю.

– Гм… отлично. Значит – и то, и другое, – он громко рассмеялся, едва ощутимо коснулся губами ее стопы и встал сбоку. – Твое тело очень отзывчиво, намного отзывчивее, чем у большинства девушек из агентства. Они слишком быстро отключаются. Для них эта процедура стала работой. Обидно, ведь это – искусство. Доставлять радость – искусство. Не забывай.

Она посмотрела на него, уверенная, что не забудет никогда, даже если захочет.

– Можешь перевернуться, – разрешил он. Понимающая улыбка на его лице смутила ее. – Думала, закончили? Только потому, что твое тело тихонько начало петь? Когда мы действительно закончим, ты вся превратишься в один сладкоголосый неземной хор, ангельский хор.

Его сравнение удивило Мэри Фрэнсис, задуматься над ним она не успела: Африка развязал кушак, распахнул халат до конца и поднял ее на руках. Халат соскользнул на кресло. Ловким движением сильных рук он перевернул ее на живот. Сделал это так быстро, что Мэри Фрэнсис не сразу сообразила, что произошло.

Африка осторожно вытянул из-под нее халат, и она лежала теперь совершенно нагая.

Мэри Фрэнсис испытала настоящее потрясение, больше похожее на радостный трепет, чем на страх. Эмоции ее притупились, но тело чутко отзывалось на каждое прикосновение. Случилось ли это из-за расслабляющих ванн, «Ангельской воды», пилюль, которые заставил проглотить ее Африка, из-за массажа или из-за всего вместе, Мэри Фрэнсис не знала. Слишком редко к ней прикасались чужие руки за последние годы, а уж так интимно – никогда. Похоже, она за один вечер наверстает упущенное.

– Еще один массаж – и хор запоет, – негромко проговорил Африка. – Японцы называют его «проливной дождь». Я воспользуюсь тонкими побегами бамбука. Очень взбодрит, обещаю. Поначалу может немного пощипывать, но твои нервы привыкнут почти мгновенно, и ты испытаешь острое наслаждение. Закрой глаза!..

Она повиновалась, смирившись со своей беспомощностыо. Мэри Фрэнсис удивилась, как мало тронул ее намек, что будет больно. В монастыре она выработала у себя терпимость к физическому страданию, однако настолько беззащитной она оказалась впервые. Сонливость, которую она испытывала, навела ее на мысль, что принятые пилюли оказывали легкое снотворное действие. Не потому ли ей так безразлично все, что должно произойти? Но даже эта мысль растворилась мгновенно и бесследно.

– Вдохни, – велел он, – а потом медленно выдохни, освободи легкие.

Когда Мэри Фрэнсис выдохнула весь воздух, он начал легко похлестывать ее бамбуковыми прутиками.

Сознание зафиксировало шум, который они издавали, прежде чем тело ощутило покалывание. Но когда тонкие узкие листья бамбука коснулись ее кожи, она от неожиданности вскрикнула.

– Ай-й-йl – вырвалось У нее. Ощущение было такое, словно сотня крошечных тончайших иголок впилась ей в плечи. Не сказать, чтобы больно, но весьма чувствительно. Она очнулась.

Он исхлестал ей всю спину, возбуждая каждую клеточку, потом спустился на нежные ягодицы, бедра, подмышечные впадины. Каждое нервное окончание запело в ответ, И когда он дошел до подошв, наслаждение стало почти невыносимым. Казалось, кто-то щекотал ей подошвы. Ничто не могло возбудить ее больше.

К тому времени, когда Африка закончил, все ее тело, от головы до ног, трепетало. Не в силах даже пошевелиться, она только тихо постанывала. Негромкий смех Африки, слившийся с журчание воды и звоном колокольчиков, звучал, как обещанный хор. Острота, с которой ее тело отозвалось на «проливной дождь», напомнил ей, каково это – отдаться без остатка. Сосредоточившись на духовной жизни, Мэри Фрэнсис считала ее смыслом собственного существования: но теперь страсть, не имевшая отношения к религии, зажгла ее изнутри. Она была уже не в состоянии погасить этот огонь, погрузившись в мир плотских ощущений.

– Все? – выдохнула она с мольбой, когда Африка опустил ветки бамбука. И испугалась: вдруг он решит, что она ждет не дождется, когда прекратится «проливной дождь»! На самом же деле все наоборот: тело ее отзывалось на него радостно.

– Не открывай пока глаза, – предупредил он. – Сейчас я переверну тебя и закончу процедуру.

Он поднял ее и перевернул, устраивая поудобнее.

Девушка почувствовала, как на глаза ей опустился прохладный компресс. Потом Африка поднял ее руку и начал обеими ладонями втирать в кожу какую-то мазь. Натертые места начали приятно гореть.

– М-м-м, – простонала она.

– Нравится?

Уставившись в черноту опущенных век, она поняла, что улыбается. Казалось, тепло проникает до самых костей. Ощущение становилось все острее, кожу по-настоящему жгло.

– Слишком горячо, – пробормотала она, с трудом ворочая языком.

Голос негра доносился откуда-то издалека, напоминая шум горной реки.

– Это всего лишь яд, дорогая. Твоя кожа впитывает его, и, как только он впитается, жжение исчезнет.

– Яд?

– Да, разве я не сказал тебе? От него твоя кожа станет еще белее. Не останется ни одной веснушки, ни единого пятнышка. Ты станешь совершенством.

– Не надо, мне нравятся мои… – она хотела сказать, что любит свои веснушки, но это была неправда.

Мэри Фрэнсис всегда мечтала избавиться от них. Особенно от тех, что на груди и на переносице. Но Африка все говорил и говорил, и невозможно было его прервать.

Впрочем, она уже была не в силах вымолвить ни единого слова. Голос Африки доносился откудо-то издалека.

– Вспомни, женщины всегда использовали мышьяк, чтобы приобрести томный, хрупкий вид? Только мой яд наружного применения. От него меньше вреда печени.

Она попыталась помешать ему. Ей казалось, она поднимается, но на самом деле даже не шелохнулась.

Негр отпустил ее руку и принялся натирать плечи там, где веснушки рассыпались, словно маргаритки в траве. Ладони опускались все ниже и ниже, приближаясь к упругим холмикам грудей.

Мэри Фрэнсис замотала головой, пытаясь остановить его. Жжение стало почти невыносимым. Она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Глаза ее оставались закрытыми, но в голове мелькнула картинка: лежащая в медицинском кресле обнаженная женщина, чье тело отражается в зеркальных плитках потолка, и огромный ухмыляющийся негр, склонившийся над ней. Женщина пытается встать, но ей что-то мешает. Ее руки и ноги намертво пристегнуты к креслу.

– Нет! Не надо! Пожалуйста, не надо!

Она выкрикивает эти слова, но ни единого звука не вырывается из ее горла, язык не повинуется ей. Слова отдаются эхом в голове.

Не было сил говорить, открыть глаза, даже проглотить слюну. Сознание медленно уплывало; казалось, ее·сковывает паралич. Яд! Он отравил ее! Она умрет, так и не начав жить

Глава 8

Оружием служителей церкви была вера. Рик Карузо носил револьвер. Он не расставался со своим «смит-вессоном» З8-го калибра со времен кровавых разборок юности. Револьвер не раз спасал ему жизнь, придавал уверенности, делал неуязвимым. Он упивался властью, которую давало оружие, хотя за это мнимое могущество многие заплатили слишком высокую цену. Револьвер унес уже не одну невинную жизнь. Теперь он был для Рика не Столько средством защиты, сколько символом трагедии. Именно память о трагедии сделала его священником. Он не мог стать никем другим.

Но сегодня вечером Рик радовался, что револьвер все еще при нем. От Ларедо до Карсона не горел ни один фонарь, не исключено – назревала очередная разборка между местными бандами. Квартал будто вымер – тоже плохой знак. Казалось, тишина была наэлектризована и насыщена отрицательными зарядами. Надвигалась буря. Небеса вот-вот грозили разверзнуться и обрушить на землю всю свою ярость, но Рик Карузо упрямо шагал в изрыгающую божественный огонь пасть.

Он взглянул вверх, подумав о возможном божественном вмешательстве, и поймал себя на том, что одновременно прижал руку к груди, где в специальном внутреннем кармане ветровки всегда носил оружие. Револьвер был на месте. «Еще один кризис веры, – подумал он. – Сколько их уже было за те десять лет, что прошли с окончания семинарии? Слишком много! А теперь еще и она».

* * *

Он проводил Блю Бранденбург и ее приблудного кота от ресторана до квартиры Мэри Фрэнсис, а как же иначе? Но дойдя до подъезда, она пригласила его войти.

– Могу угостить только какао, – с сожалением проговорила Блю. – Понятия не имею, где Мэри Фрэнсис хранит выпивку.

Рику жизни так не хотелось какао, как тогда, хотя вообще он его терпеть не мог. Но он отказался, пообещав, что выпьет какао как-нибудь в другой раз, и мысленно поздравил себя с невероятной находчивостью. С этого мгновения единственной его целью было добраться до церкви В целости и сохранности, но в мыслях он все время возвращался к Блю.

Рядом с ней добра не жди. Это бы увидел даже канатоходец, шагающий под куполом цирка с завязанными глазами. Что-то она недорассказала ему о Мэри Фрэнсис. А может и о себе. Слишком часто, пока они шли, Блю оглядывалась, будто опасаясь слежки. И это не ускользнуло от внимания Рика. Внезапное появление Блю в жизни Рика Карузо не могло не настораживать, и к тому же он был не в состоянии выбросить ее из головы…

– Эй, гринго!

Этот окрик сделал то, с чем не справился Рик.

Мысли о Блю Бранденбург мгновенно вылетели у него из головы. Небольшая группа подростков шагала ем навстречу. В сгущавшихся сумерках еще можно было разглядеть ухмылки на их лицах. Подростков было человек шесть, и, наверное, вооружены до зубов, разыгрывают «Фантасмагорию» в жизни… Точно так же, как сам он двадцать лет назад.

– Что ты здесь потерял? – требовательно спросил один из них. – Это территория «Дьявола». Ты с ним что-нибудь не поделил?

Парнишке, обратившемуся к нему, было лет четырнадцать, остальные выглядели старше. Одет он был в штаны цвета хаки с пузырями на коленях, слишком большие для него, и рубашку из джинсовой ткани. Голова обрита наголо, за исключением широкой полоски, тянувшейся ото лба до самой шеи, где она заканчивалась жиденьким хвостиком. Его идиотская масленая улыбка вызывала не меньшую тревогу, чем метнувшаяся к поясу под рубашку рука. Сейчас он вынет оружие. Вопрос только – какое?

– Да нет, все в порядке, – спокойно ответил Рик.

– Ага! Так ты ищешь кайф? – Они дружно заржали, когда главный вынул из бесчисленных складок своего одеяния целлофановый пакетик с белым порошком. – Кайфа захотелось?

Героин! Они уверены, что он ищет наркотики. Рик молча смотрел на них. Встретившись взглядом с главарем Рик не спеша засунул руку под ветровку. – Прекрасно понимая, что сейчас произойдет. Ухмылки подростков тут же исчезли с лиц. Пальцы его еще не успели нащупать то, что он собирался достать, а шесть стволов уже нацелились ему в лицо. Вот и ответ на вопрос, какое у них оружие. Щелкнули шесть предохранителей, столько же пуль в него и всадят.

* * *

– Ты что здесь потерял, гринго? – Проревел один из них. – Уж не свои ли яйца?

– Отстрелить их! – заорал другой. – Убить ублюдка!

Они распалялись все больше, обрушивая на Рика яростные вопли и злобное шипение. Он нарушил границу, вторгся на чужую территорию, да еще, похоже, ничуть не боится их, не выказывает ни малейшего уважение к силе.

Рик почувствовал тяжелые удары сердца под рукой, прижатой к груди. Странно, что он все еще стоит, хотя должен был бы уже умереть. Шесть раз. Так сейчас и случится. Значит, вот как закончится его жизнь?.. А что, если это испытание ниспослано ему свыше? И Господь Бог все еще там, наверху? Хотя сам падре Карузо уже давно не чувствовал Его присутствия на небесах.

– Брось его, гринго! Слышишь, брось револьвер!

Хриплая угроза взорвалась у него в голове. Неизбежная гибель под шквалом пуль принудила бы к отступлению любого, но только не Рика Карузо: он был сделан из особого теста. Он и сам не всегда понимал, что им движет. Но что он сейчас знал точно, так это то, что сердце его остановилось, спина похолодела, а рука, потянувшаяся во внутренний карман за оружием, не дрогнула.

Он знал, что делает, и подстегивало его желание увидеть, как ярость сменится на лицах «дьяволят» изумлением. В тот миг, когда он, наконец нашел и вытащи из кармана то, что искал, Рик испытывал истинное удовлетворение. Они же не верили собственным глазам.

Черный воротничок священника. Рик вытащил его спокойным, отработанным движением фокусника, надел на шею и заправил под рубашку.

Замерев, подростки ошарашен но уставились на него. – Вот сука, он же священник! – прошептал один из них.

«А иначе вас бы уже не было в живых», – промелькнуло в голове Рика, но вслух он ничего не сказал. Он только кивнул в сторону пакетика с героином и спокойно произнес:

– Спасибо, не балуюсь.

И, вежливо откланявшись, решительно пересек улицу. – Да он просто сумасшедший! – услышал Рик позади.

Рик размышлял над этими словами по дороге в церковь. Точно, он сумасшедший. Только сумасшедший способен пытаться проломить головой стену, желая помочь таким, как они, помочь тем, кто не хочет принять его помощи, сломать систему, из-за которой он попал сюда, в эту забытую Богом дыру, где правит беспредел.

Еще в годы учебы в семинарии тамошние служители культа распознали в нем «белую ворону», и с тех пор состязание в могуществе не прекращалось. Так же; как и простые смертные, служители культа не свободны от человеческих слабостей и зачастую не прочь лягнуть друг-друга. Поначалу Рик возглавлял приход вместе с еще одним священником, тихим стариком отцом Патриком, но около года назад тот заболел, а замену не прислали.

Рику пришлось взвалить на себя все заботы по приходу. Его попытки наладить перспективную образовательную программу в помощь приходским ребятишкам не встретили понимания у руководства. Ее сочли неуместной, хотя большинство прихожан Рика прозябали в беспросветной нищете.

Приходская детвора обожала видеоигры, и Рик не сомневался, что этот интерес может перерасти в интерес к компьютерам, к непрерывно разрастающемуся киберпространству с его информационными сокровищами, сумей только он раздобыть средства для оборудования компьютерных классов. Молодежь не имела работы из-за проблем в школе и с законом. Это толкало их на новые преступления, и порочный круг замыкался. Навыки работы в Интернете были пропуском на рынок хорошо оплачиваемых специалистов. Рик мог бы дать им будущее. Будь у него средства.

Но вместо них он получал наставления терпеть и молиться.

Черт, разумеется, он молился, и с каждым его «аминь» на Землю падали новые трупы. Рик уже начал подумывать, а не обратиться ли к менее праведным источникам средств. У него был выход на большие деньги, но пока еще он не хотел воспользоваться им Рик уже и так заключил столько сделок с совестью, что хватит всю оставшуюся жизнь.

Ночь была слишком теплой. Ощутив вкус пота на губах, Рик снял ветровку и перекинул ее через плеч Ноздри уловили запах жареного мяса с луком – настолько аппетитный, что у него потекли слюнки. «Хорошо, что хотя бы этой слабости не запрещается потакать, – он грустно усмехнулся. – Уж лучше гамбургер с жареной картошкой, чем Блю».

Мгновение спустя Рик уже входил в ресторанчик Он посмотрел на столик, за которым совсем недавно он сидели с Блю, и решил, что Блю – искушение, ниспосланное свыше. Зал был полон. За их столиком расположилась молодая пара с двумя малышами, которые играли с водой, налитой в стаканы, брызгая на все поблизости.

Рик направился к стойке, кивая тем, кто здоровался с ним.

Блю вселила в него волнение, но и это еще не все. Она олицетворяла собой хаос, который до времени таится в укромном уголке души. Но однажды с неизбежностью придется испытать на себе его разрушительную силу. И если по неопытности шагнуть ему навстречу, он не оставит камня на камне от душевного порядка.

* * *

– С возвращением, Ирландка!..

Она узнала этот низкий обольстительный голос. По-прежнему, не умолкая, щебетали птицы, звенели колокольчики, журчала вода в фонтане. Мэри Фрэнсис с радостью отозвалась на эти звуки, но они не заглушали тупую барабанную дробь, ритм которой она уже не могла не замечать.

Больно.. Очень больно! Резкая, жгучая боль в левой ноге, внизу… на внутренней стороне лодыжки. Ощущение такое, будто колют иголками, жалят. Пчелы, целый рой свирепых пчел. Надо встать, но нет сил даже открыть глаза.

Стон застрял У нее в горле, обжигая.

– Ну-ну, все нормально, – успокоил звучный голос.

Она все же сумела открыть глаза, но тут же зажмурилась. Ее растерянному взору предстали обнаженные совокупляющиеся нимфы и сатиры. Мэри Фрэнсис была потрясена, рассматривая фрески под потолком.

Если это только не игра воображения, совокуплялись они способами, не описанными даже в «Камасутре».

– Где я? – пробормотала Мэри Фрэнсис, пытаясь сосредоточиться, но перед глазами расплывалось темное пятно, мешая оглядеться.

– Пора идти, Ирландка.

Кто такая «Ирландка», почему он так зовет ее? Она смутно видела его лицо, но имя великана неожиданно всплыло в сознании. Его зовут так же, как континент, черный континент. Африка. Все постепенно возвращалось… Салон, расслабляющие ванны, ядовитая мазь…

Значит, мазь все-таки не убила ее, дошло до Мэри Фрэнсис. Она жива, жива и дышит!..

– Нога! – произнесла она, прикидывая, хватит ли сил сесть. Когда же она все-таки попыталась принять сидячее положение, боль в ноге резко усилилась, словно она обожглась о крапиву. – Больно.

А как же иначе? – рассмеялся Африка – тебе же сделали татуировку, детка.

Мэри Фрэнсис так и не поняла, о чем он говорит, пока Африка не помог ей сесть и не продемонстрировал гроздь вишен на внутренней стороне ее левой лодыжки они казались такими красными и сочными, будто их только что сорвали.

– Зачем это? – Слабый голос выдал ужас, который зарождался у нее внутри. Неужели это и правда татуировка? Мэри Фрэнсис сомневалась, что хочет услышать ответ.

– Это твоя визитная карточка – Пояснил негр. – Всем девушкам из агентства делают такую от метку. Без нее тебя не допустят ни к работе с Кальдероном, ни к какой другой работе в агентстве. Это твой опознавательный знак.

– Визитная карточка? – Она дотронулась До пунцового пятна на ноге и вновь почувствовала жгучую боль. – Татуировка?

– В общем, да. Делается почти так же, но лазером, Господь Всемогущий! Она хотела было спросить, насколько долговечна эта татуировка, когда поняла, что в комнате они не одни. Мужчина в форме застыл за спиной Африки, уставившись взглядом в никуда Мэри, Фрэнсис узнала военную выправку. – твой Водитель, – объяснил Африка, показывая рукой на человека в форме. Тот едва заметно кивнул в ответ.

Мэри Фрэнсис, наконец, поняла, что они уже не в массажной, а в гроте по одном из стен которого сбегал искусственный водопад. С вулканических черных скальных пород свисали плети изумрудных папоротников; легкий туман висел над неглубоким бассейном, в котором плавали ярко-красные рыбки.

На бамбуковом серванте выстроились в длинный ряд хрустальные графины с винами. Их окружали тарелочки с крекерами, сырами, паштетами, муссами и свежими фруктами. «Полночный ужин?» – удивилась девушка, наблюдая, как Африка с наслаждением надкусил сочное яблоко.

– Пора на выход! – весело напомнил негр. Постарались на славу, теперь дело за тобой. Ну-ка – положив яблоко, он взял Мэри Фрэнсис за руку, – посмотри на себя. Неплохо, правда?

Мэри Фрэнсис ухватилась за его крепкую руку в поисках опоры. Ноги коснулись пола, и через мгновение она уже разглядывла в зеркале прелестнейшее создание.

Волосы обрамляли лицо, как черные шелковые рюши. Сквозь тончайший газ платья просвечивало кружевное боди того же цвета, обтягивающее тело, словно перчатка. Насыщенный, теплый цвет платья выгодно подчеркивал изумрудную зелень глаз. Она выглядела, чертовски сексуально и обольстительно.

Мэри Фрэнсис привычно коснулась пальцами медальона, но тут же забыла о нем, изумленная нежностью собственной кожи. Верхние пуговицы на платье были расстегнуты, приоткрывая глубокое декольте боди и золотую россыпь на груди.

– Веснушки? – шепотом спросила она.

Казалось, Африка наслаждается произведенным эффектом.

– Мы не стали убирать твои веснушки, Ирландка Мы превратили их в звезды. У тебя на груди рассыпана звездная Пыль. Восхитительно, правда!

Он утверждал, не спрашивал, и с ним трудно был, спорить. Ей никогда и В голову не приходило, что она может быть столь красива. В монастыре не поощрял излишнюю заботу о собственном теле. Любоваться им: означало навлечь на себя грех гордыни. И потом красавицей в семье всегда считалась Брайана, а не она. Какие чудеса они сотворили? А может, они выполняли заказ Уэбба Кальдерона? Может быть, ему хотелось, чтобы она выглядела именно так? Впрочем, еще неизвестно, встретится ли она с Кальдероном. В задании говорилось о светском приеме. Наверняка там будут и другие девушки из агентства.

В голове мелькали тревожные мысли. Ей вдруг представился аукцион по продаже рабов: ее продавали на ночь тому, кто предложил самую высокую цену. «Только не драматизируй», – одернула она себя.

Агентство «Вишенки» всего-навсего предоставляет девушек для сопровождения. Ее уже продали. Кальдерон подчеркнул это.

Когда водитель выступил вперед, Мэри Фрэнсис вздрогнула от неожиданности, – он так долго стоял неподвижно, что она уже решила было, что он и вовсе неживой.

– Я могу и сама сесть за руль, – предложила она Африке. – Скажите, куда ехать, я хорошо ориентируюсь на местности. Я и сюда сама приехала…

Негр покачал головой.

– Нет-нет, ни в коем случае! Ты еще слишком расслаблена. Твою машину поставили в гараж. Охрана у нас отличная, самая лучшая, в городе, не волнуйся.

Здесь она в большей безопасности, чем под навесом рядом с твоим домом.

Девушка дотронулась до изящной золотой цепочки, обвивающей ее шею, и погладила медальон. Интересно, он упомянул про навес случайно или знает?

– Тебе очень повезло, детка.

Что бы он ни имел в виду, подтекст его фразы встревожил Мэри Фрэнсис. Водитель опять превратился в зомби, но Африка вдруг улыбнулся такой ослепительной улыбкой, что рядом с ним даже чеширский кот показался бы мрачным. Неизменно веселое расположение духа Африки начинало действовать ей на нервы.

– Повезло? Объясните почему, прошу вас.

Он опять взял яблоко, откусил и принялся жевать с таким упоением, что у Мэри Фрэнсис потекли слюнки.

Хочешь? – спросил он, показывая на вазу с фруктами..

Непонятно почему, но она отказалась, хотя ей ужасно хотелось чего-нибудь пожевать. Во рту у нее пересохло, возможно, это было побочное действие препаратов, которые ей дали, чтобы усыпить. Как интересно: она часто говорит «нет», подразумевая «да», особенно если это может принести удовольствие. Удовольствие – не духовное, а плотское – всегда казалось чем-то недостойным. Идет ли это от Библии или от собственного катехизиса? Нет, пожалуй, это убеждение вбил ей в голову отец с его ханжеством.

– Ты слышала легенду о Синей Бороде? – поинтересовался Африка.

Мэри Фрэнсис читала какую-то мрачную сказку, но подробностей так и не вспомнила. – У него, кажется, было несколько жен, и все они умерли при загадочных обстоятельствах? – Да, но ничего загадочного в их гибели не было. Он их убил. И совсем не потому, что был таким уж злодеем. Просто ему не оставили выбора. Он был страстным мужчиной, могучим, как бык. Виртуоз одним словом. Держал жен под замком, каждую в отдельной спальне, где они дожидались его посещения. Похоже, он был так талантлив, что они нисколько не роптали на свое положение. У него было только одно требование: каждая женщина получала связку ключей от всех комнат в доме, но одну комнату открывать было нельзя. Ключ к этой комнате был из чистого золота пользоваться им строго-настрого запрещалось.

Мэри Фрэнсис поежилась, вспоминая.

– Это ключ от той самой комнаты, где он держал убитых жен? Кажется, он подвешивал их к потолку На крючьях?

Африка радостно кивнул, хотя, учитывая предмет разговора, его веселье было трудно понять.

– Да, но каждая из жен нарушала запрет и заглядывала в комнату, и, конечно, как только они узнавали, что случилось с другими, их приходилось убивать.

– А какое отношение имеет эта история к моему везению?

Негр заразительно рассмеялся.

– Я думал, ты знаешь. Ходят слухи, что Уэбб Кальдерон – Синяя Борода наших дней.

– Что ты хочешь сказать? Что у него в доме, в одной из комнат, висят под потолком убитые жены? – В голосе девушки сквозила несвойственная ей издевка, но сейчас она просто не смогла сдержаться.

– Не жены, конечно, – пояснил он с неистребимым добродушием. – Но в подвале его гасиенды есть, по слухам, настоящая камера пыток, и всякий раз, когда какая-либо девушка из агентства исчезает, поговаривают, что она – именно в этой комнате.

– Убитая?

Он сладострастно подмигнул.

– Ну, точно мы не знаем. Но я думаю, он держит их там для собственного развлечения. Подобно Синей Бороде, он невероятно изобретателен, доводит бедняжек до сумасшествия, а потом они сами кончают счеты с жизнью. – Африка подошел к Мэри Фрэнсис И поправил выбившуюся прядь волос. – Прелестно!.. – промурлыкал он. – Тебе будет очень весело.

– Весело? Сколько девушек исчезло?

– Говорят, несколько.

Исчезло несколько девушек? Блю ничего не сказала об этом. Или Африка решил напоследок ее помучить? Но если он говорит правду, что вполне возможно, с ними случилось то же, что с Брайаной. Значит, они все мертвы?

– Я загадывал тебе загадку? – Африка задал этот вопрос настолько внезапно, что Мэри Фрэнсис не поняла, спрашивает он серьезно или шутит.

– Какую загадку? – уточнила она.

Резко повернувшись, он отошел от Мэри Фрэнсис. – Как это я забыл? В отгадке – ключ к тайне женской власти над мужчинами. Если бы хоть одна из жен Синей Бороды знала ответ, тогда… кто знает… возможно, это могло спасти ее. – Он замолчал, словно желая удостовериться в полном ее внимании. – Слушай внимательно, Ирландка. И не торопись отвечать.

Что на свете сильнее всего?

– Любовь, наверное. Нет, это слишком просто. Вера? – быстро исправилась она, уверенная, что угадала.

Африка удрученно вздохнул, лицо у него сделалось печальным.

– Ты совершила ту же ошибку, что и жены Синей Бороды. Ты не заметила очевидное.

– Так это не вера? Ты точно знаешь? А что же тогда. Алмазы? По-моему, они самые твердые в природе?

Африка затрясся от безудержного смеха. А вот ей было совсем не смешно. Да и водителю тоже.

– Так что же? – требовательно спросила она.

– Вера действительно способна горы свернуть, а алмазы тверже всего на свете, но это неправильный ответ.

Не переставая смеяться, он подошел к двери и открыл ее, жестом приглашая девушку выйти. Похоже, он сказал все, что хотел.

Водитель окинул Мэри Фрэнсис таким ледяным взглядом, что ей захотелось перекреститься. Господи, кто эти люди? И к какому чудовищу ее сейчас повезут?

* * *

Мистер Кальдерон хотел бы, чтобы вы считали этот дом своим.

Миниатюрная белокурая домоправительница улыбнулась, Мэри Фрэнсис дежурной улыбкой и принялась распаковывать ее багаж. Чемодан был полностью забит роскошными вечерними нарядами, а сумка заполнена косметикой И прочими принадлежностями женского туалета, которыми снабдил ее Африка.

Женщина, несомненно, знала свое дело, но, похоже со слухом у нее было неладно. Прибыв на асиенду, Мэри Фрэнсис несказанно обрадовалась нормального вида домоправительнице, которая назвалась Трейси и сообщила, что Кальдерон не вернется до следующего утра. Чему Мэри Фрэнсис обрадовалась еще больше.

Трейси быстро провела ее по всему дому, который представлял собой удивительной красоты испанскую усадьбу, а потом показала девушке ее комнату. Вот тут-то все и пошло наперекосяк. Дело не в том, что комната ей не понравилась. Она располагалась на втором этаже и выходила окнами на бассейн. Казалось, искрившаяся на солнце вода с высоты ста футов сплошным потоком стекала прямо в безупречно синий океан.

Африка не преувеличивал. Двухэтажная асиенда была великолепна. Богатство и элегантность убранства лабиринта гостиных и тайных альковов поражали глаз. А когда вы уже совсем было отчаивались выбраться из сумрака переходов, взору вдруг открывался залитый солнцем внутренний дворик, выложенный плиткой и об саженный кизилом.

Даже мрачная роскошь и устремленность к небу средневековых европейских соборов, в которых Мэр Фрэнсис побывала перед поступлением в монастырь, не произвели на нее столь сильного впечатления.

Так вот, Трейси словно бы и не услышала тогда, вежливой просьбы девушки оставить ее одну, чтоб привести себя в порядок. Мэри Фрэнсис обеспокоило рвение, с которым домоправительница взялась за раз уборку багажа, поскольку она и сама толком не знала, что, лежит у нее в чемодане. Ей не хотелось, чтобы Трейси неожиданно наткнулась на что-нибудь, что ей видеть не следовало, скажем, возбуждающее нижнее белье или секс-игрушки.

– Чувствуйте себя как дома, – весело щебетала Трейси, ловко развешивая на плечиках один наряд за другим и убирая их в огромный стенной шкаф. – Дом полностью в вашем распоряжении. Мистер Кальдерон просил так и передать вам. – Еще одна заученна улыбка, и она продолжила: – Однако в доме есть одно два места… Хозяин не хотел бы, чтобы его там трево жили. Полагаю, его желание вполне понятно. Это прежде всего его офис с рабочим кабинетом и небольшая выставочная галерея для антиквариата в самом низу, где он принимает посетителей только по предварительно договоренности.

«Это та комната, о которой говорил Африка, та самая камера пыток», – промелькнуло в голове Мэри Фрэнсис. Домоправительница вопросительно смотрела на девушку, будто ожидая подтверждения, что та все правильно поняла.

– Разумеется, у меня и в мыслях нет мешать работе мистера Кальдерона, – заверила ее Мэри Фрэнсис, мгновенно приняв решение, что, как только представится возможность, она тут же наведается в офис, а затем и в галерею. Блю говорила ей, что полицейские обыскали квартиру Брайаны, но ничего не нашли. Но Блю была твердо убеждена, что тот, кто убил Брайану, наведался к ней на квартиру еще до прибытия полицейских и забрал старинный кулон. По замыслу Блю, Мэри Фрэнсис предстояло обыскать дом Кальдерона, чтобы найти кулон. Потому то Блю так и добивалась своего последнего задания.

Кроме того, Блю не сомневалась, что почетный гость Уэбба Кальдерона – Алехандро Кордес каким то образом связан с этой историей. С Кордесом Брайана тоже работала. Похоже, именно она рассказала Блю, что кулон считается частью национальных сокровищ, присвоенных семьей Кордесов, во всяком случае, семья считала их своей собственностью, и что Алехандро уговаривал Уэбба продать ему эти сокровища через международный черный рынок.

Теперь Мэри Фрэнсис предстояло отыскать кулон. Она не верила собственному счастью – целая ночь была в ее распоряжении. Но следовало остерегаться Трейси. Судя по тому, как скрупулезно она разбирала вещи, от взгляда этой женщины ничего не укроется.

– Спасибо! – Мэри Фрэнсис произнесла это короткое слово куда более решительным, чем обычно голосом. Ей даже самой понравилось, как это прозвучало. – Я закончу сама.

Она выхватила из рук Трейси черный блестящий купальник и посмотрела на нее в упор. Мэри Фрэнси решила во что бы то ни стало выдворить домоправительницу из комнаты, даже если ради этого придется пойти на конфликт. Нельзя допустить, чтобы она запустила руки в рюкзачок с аппаратурой. А как раз рюкзачком-то собиралась теперь заняться Трейси, успевшая управиться с содержимым чемодана и сумки.

«Удобный способ проверки гостей», – отметил Мэри Фрэнсис, когда домоправительница, сухо поклонившись, с извинениями удалилась. Мэри Фрэнсис же запихнула рюкзачок под кровать. Позже она поищет более надежное место. А сейчас надо придумать, как связаться с Блю и рассказать ей обо всем, что случилось.

На старинном письменном столе стоял золотой телефонный аппарат, украшенный чеканкой, но Мэри Фрэнсис опасалась —, что он прослушивается. В рюкзачке у нее лежали мини-компьютер и сотовый телефон, но с их помощью можно было связаться только с агентством. Кстати, необходимо сообщить о прибытии, ибо молчание Блю вызовет в агентстве законное беспокойство.

«Ладно, Весельчак, – вспомнила она прозвище своего связного в агентстве, – сейчас поговорим».

Минуту спустя, расположившись за письменным столом, она, отыскала почтовый ящик Блю и в нем просьбу известить о прибытии на место. Что она и сделала, коротко уведомив их, что находится уже у Кальдерона, что в доме никого нет, а его самого ожидают только наутро.

Ответ поступил незамедлительно.

Хорошо, что вы на месте. Пожалуйста, еще раз повторите меры предосторожности и предписания протокола, принятые в агентстве. Знаю, что это нудно, однако у нас за плечами двадцать пять лет безупречной службы, и мы не можем забывать о своем международном престиже.

Думаю, вам бы не хотелось запятнать честь агентства.

Мэри Фрэнсис подавила бунтарское желание ответить: «Да, черт побери, еще как хотелось бы!» Но она набрала одно лишь слово «нет», И на дисплее появились пункты протокола:

Девушки, представляющие агентство, всегда почтительны, элегантны и никогда не забывают девиз агентства: «Полное удовлетворение всех желаний клиента»…

«Что правда, то правда, – подумала Мэри Фрэнсис, читая предписания, – это действительно ужасно нудно, да к тому же отдает шовинизмом». И с усмешкой призналась себе, что в ее жизни это уже вторая организация занимающаяся предоставлением услуг, только в монастыре у нее не было электронного адреса для связи, если дело принимало нежелательный оборот.

* * *

Брайана сумела бы найти доступ к компьютерным файлам Кальдерона быстрее, чем Гудини. Но Мэри Фрэнсис не Брайана и не Гудини. Она вздохнула, удрученная собственным бессилием, и откинулась на спинку кожаного кресла, не замечая, как натужно заскрипели его пружины.

Стояла глубокая ночь. Офис Кальдерона она нашла без труда, торопливо обыскала его, но ничего интересного не обнаружила. Собираясь уходить, она заметила компьютер. Возможно, именно из-за компыотера ей не позволено заходить сюда? Мэри Фрэнсис решила пошарить в электронной памяти машины, но так и не сумела добраться до файлов Кальдерона – не знала пароля. Скорее всего в компыотере нет ничего, кроме информации о счетах клиентов выставочной галереи, но лучше бы все-таки убедиться в этом воочию.

Мэри Фрэнсис так злилась на себя, что даже вспомнила наставления сестры Фулгенции, твердо верившей, что терпение – суть совершенства и мать всех добродетелей. Она не уставала повторять это послушницам при каждом удобном случае. Если она права – Мэри Фрэнсис сирота и безнадежно порочна, как легко справлялась с компьютером Брайана! У нее был настоящий роман со стареньким, дребезжащим школьным компьютером. Работать на нем она любила не меньше, чем мучить мальчишек своей красотой. Она освоила машину досконально. Была единственным хакером в школе и знала все про закрытые файлы и доступ к ним. Сама Брайана, чтобы закрыть доступ посторонним к своим личным материалам, пользовалась сокращенным нецензурным словом. Брайана и Блю бормотали это слово во время молитв достаточно громко, чтобы другие девочки их слышали; сестры же думали, что они читают молитвы. Девочки давились от смеха, а Мэри Фрэнсис ужасно страдала. Ее сестра обожала скандалы и шум вокруг себя, она жила этим, неудивительно, что в качестве личного пароля она выбрала самое грязное слово, которое знала.

Сейчас, глядя на бесстрастно мигающий, монитор, Мэри Фрэнсис сама готова была выругаться. Она была вне себя от досады, ей захотелось ввести это грязное слово В компьютер, хотя бы просто для того, чтобы посмотреть, как он его воспримет. В одной из директорий ей попался файл под названием «Дневник», заинтересовавший ее, но открыть его не удалось: компьютер требовал пароль.

Для входа в файл необходим пароль! Введите пароль!

– Черт! – Поддавшись порыву, она набрала испанское ругательство и, подавляя нервный смех, ударила по клавише «Enter». Застыв от изумления, она уставилась на экран: там появились датированные страницы дневника. Кто бы ни был автором этих записей, он жил такой яркой сексуальной жизнью, что фантазии Анаис Нин выглядели по сравнению с ней детскими шалостями.

Затаив дыхание, Мэри Фрэнсис читала записи. Высоким слогом автор – женщина – описывала свои сумасшедшие встречи с клиентом. Она писала о «тайном саде чувственных удовольствий», О человеке, который ввел ее в Эдем плотских желаний и пробудил дремлющую в ней страсть: «Он подчинил меня себе без остатка, подчинил мое тело, мой разум, мою душу, и, Боже мой, это сладчайшее из всех возможных порабощение. Я превратилась в настоящую распутницу, жаждущую наслаждений, которые он мне доставляет. Ради него я готова на все».

Мэри Фрэнсис жадно вчитывалась в строки, не в состоянии оторваться. Она уже пробежала записи за несколько недель, как вдруг едва не вскрикнула от неожиданности. Опустив дрожащие пальцы на клавиатуру, она вновь и вновь возвращалась к прочитанному, прежде чем поверила собственным глазам:

«Сегодня ночью Я попросила его называть меня особым именем. Я, наверное, сошла с ума. Да, когда я с ним, я теряю рассудок! Я сама себя не узнаю, но ничего не могу поделать. Я жажду самых извращенных наслаждений. Господи, какой испорченной надо быть, чтобы просить называть себя святым семейным именем, будучи привязанной за руки и за ноги к спинкам кровати, в то время как он доставляет мне острейшее наслаждение разными извращенными способами… шелковой плеткой, которая жалит, словно пчелы, и одновременно наполняет медом, таким сладким, что даже горло сводит от желания…» последняя строка гласила: «Я попросила его называть, меня Селестой».

Мэри Фрэнсис откинулась на спинку кресла. Сомнений не оставалось. Это был дневник Брайаны, тот самый, О котором говорила Блю. Мэри Фрэнсис не могла прийти в себя от изумления, хотя вроде бы удивляться было нечему. Брайана работала в агентстве, и Кальдерон пользовался ее услугами. Мэри Фрэнсис не могла унять дрожь. Она едва соображала, что делает, но знала, что должна дочитать дневник до конца. Дыхание ее перемежалось тихими стонами, она заставляла себя читать дальше и дальше.

Каждая последующая запись была эротичнее предыдущей, и только в последних появились намеки на то, что некоторые действия партнера напугали Брайану и, возможно, причинили ей боль. На этом месте записи внезапно обрывались.

Мэри Фрэнсис была в смятении. Она все еще пыталась осознать смысл прочитанного, когда вдруг ясно различила в тишине осторожные шаги. На секунду замерла, прислушиваясь, и нырнула под стол, но тут же вспомнила про компьютер – включенный монитор ярко светился в темноте. Она нащупала на стене розетку И, молясь, чтобы компьютер был включен именно в нее, выдернула вилку.

Шаги раздавались этажом выше, поняла Мэри Фрэнсис. Насколько ей было известно, кроме Трейси, постоянной прислуги в доме нет. Значит, либо домоправительница не спит, либо сам Кальдерон вернулся раньше намеченного. Спрятавшись под его рабочим столом, девушка попыталась осмыслить то, что узнала. Если в смерти Брайаны повинен именно Кальдерон, то, естественно, он не хочет, чтобы полиция ознакомилась с дневником ее сестры, потому и стер все компрометирующие его страницы, а то, что Мэри Фрэнсис сейчас прочитала, оставил себе на память.

Мэри Фрэнсис понимала, что необходимо как можно быстрее выбраться из кабинета, пока ее не обнаружили, ибо вразумительно объяснить свое присутствие здесь она не сможет. Сейчас это главное, а дальше-дальше она будет искать камеру пыток Уэбба Кальдерона. Она должна найти ее обязательно.

Глава 9

Мэри Фрэнсис проснулась на рассвете с четким ощущением, что в комнате она не одна. Спала она отвратительно, даже во сне не переставая думать о том, что узнала. То, что она чувствовала сейчас, не было сном, разве что ночным кошмаром. Или она опять попала в виртуальную реальность? Только теперь тот, кто был тенью, стоит на балконе спиной к восходящему солнцу и смотрит на нее сквозь открытую дверь.

Сердце Мэри Фрэнсис замерло, почуяв врага. Притворяться спящей было поздно. В монастыре она приучила себя спать на спине на жесткой доске, без подушки. Это был один из способов обуздать плоть и освободить дух. Она и сейчас лежала так же, неподвижно, будто мертвая, но он, наверное заметил, что она открыла глаза.

Она нутром почуяла недоброе. Все ее тело напряглось так, что даже кожа на голове заныла. Это было предчувствие беды, но не страх. Она не боялась его, во всяком случае, так как могла бы бояться другая на ее месте. В монастыре Мэри Фрэнсис обучали умению вести себя в непредвиденных ситуациях и подавляя страх смерти, читая о страшных муках тех, кто пострадал за веру.

Единственное, чего она не знала и знать не могла было то, что для Уэбба Кальдерона смерть и разрушение естественны, как дыхание. Он вырос среди террористов для которых случайная гибель ни в чем не повинных людей была делом обыденным. Смерть может быть избавлением – эту истину он понял много лет назад. Есть многое страшнее смерти.

Натянув простыню до самого подбородка, Мэри Фрэнсис села. На ней была одна из ночных рубашек, которые положили в чемодан в агентстве, – с глубоки вырезом, из нежнейшего белого шелка, словно морская пена, спадавшая к ее ногам, когда она стояла. По сравнению с другими эта рубашка была вполне скромной, но количество затраченной материи ничуть не помешало ей быть почти прозрачной.

Плен глаз. Она все еще не смотрела на него. Посмотреть означало бы приковать к себе внимание, это не безопасно. Глаза – зеркало души, он мог про никнуть в душу и сломить ее дух. Животные хорошо знают это и потому избегают взгляда в упор, понимая что он несет смертельную опасность. Но все же придется рискнуть. Хотя бы для того, чтобы убедиться в верности ощущений.

Взглянуть и тотчас отвести глаза, больше ничего: Однако когда Мэри Фрэнсис подняла на него глаза, отвести их было уже невозможно. Выражение лица Кальдерона было еще более неприветливым, чем в тот раз, когда Мэри Фрэнсис видела его по телевизору. Ледяной взгляд глаз, смотревших сквозь нее, бросил Мэри Фрэнсис в озноб.

Она поняла, что слова, которыми пыталась описать его в ту ночь, не соответствовали действительности. Он был красив какой-то бездушной, жестокой красотой.

Большой чувственный рот странно выделялся на правильном лице. Кальдерон был высок настолько, что, скалой нависал над сидящей в постели девушкой. В тоже время он заставлял вспомнить об опасности, которую таит в себе айсберг, большая часть которого скрыта от глаз. Приближаться к нему – опасно, но как преодолеть притяжение? Даже Брайана, целью жизни которой было мучить мужчин, отдалась в его власть. Разве не о нем она пишет в своем дневнике?

Мэри Фрэнсис ожидала, что он заговорит, однако этого не случилось. Он молча вошел в комнату и подошел к огромному резному шкафу, стоявшему у дальней стены. Шкаф ломился от разнообразной электронной аппаратуры. Здесь были телевизор с большим экраном, видеомагнитофон, стереосистема с проигрывателем для компакт-дисков.

Он молча взял пульт дистанционного управления и включил видеомагнитофон. На экране появилась чья – то тень. Мэри Фрэнсис вновь почудилось, что она перенеслась в виртуальную реальность, Она молча наблюдала, как тень скользнула вдоль стены.

Потом раздался сильный треск, и план изменился. Свет падал откуда-то сверху, и изображение стало резче, на экране был офис Кальдерона. И женщина роющаяся в его бумагах, подобно воришке. Не кто иной как Мэри Фрэнсис собственной персоной. Он записал на пленку все ее ночные похождения.

Мэри Фрэнсис уже не смотрела на Экран. Итак, она попалась! Сквозь открытую настежь дверь балкона доносились крики чаек и шум бьющихся о скалы волн.

Раньше она почти не замечала эти звуки, зато тепе они громом гремели у нее в голове. В воздухе пах морем и страхом., Мэри Фрэнсис не смотрела на Кальдерона, но каждой клеточкой ощущала его присутствие. Он все еще прокручивал запись. Но вот раздался легкий щелчок пленка остановилась, экран погас, и Кальдерон повернулся к ней.

Мэри Фрэнсис подняла глаза и увидела, что он снимает ремень.

Мгновенный испуг сменился пониманием. 0н еще не подошел к ней, а она уже вытянула руки вперед прижав запястья друг к другу. Наверно, это сидело у нее в подсознании, было результатом многолетних размышлений, созерцания и вынужденного молчания. Ей учили, что покорность сильнее гонений, что в униженности – святость.

– Расскажи мне, каким это грехом ты запятнала, себя – сказал он, подходя к ней.

Она не умела лгать. Подобно Эмерсону, она считала, что с ложыо умирает частица души. Однако то что считалось добродетелью в монастыре, может стоить ей жизни в мире Уэбба Кальдерона, поняла Мэри Фрэнсис:

– Я не хотела умирать, не познав, что значит быть с мужчиной, – призналась она. Это была лишь часть истины, но остальное она расскажет, только если он спросит.

Молчание накалялось. Кальдерон пристально разглядывал ее. Через мгновение он подошел к изножью и сдернул с нее простыню. На обнаженной лодыжке ярко краснели вишни.

– Значит, ты решила продать свое тело? – спросил он.

Губы его сложились в презрительную усмешку, что было весьма странно, если вспомнить все, что он сделал с ее сестрой. Но Мэри Фрэнсис заметила и другое – признаки прошлого промелькнули в его глазах. «Воспоминания, – подумала она. – трагедии».

– Можно сказать, да. – Лгать она не умела, но и дать ему то, что он просит, тоже не могла. Каким-то внутренним чутьем она поняла: он ждет, что она окажется чистой и непорочной, каким ему не быть уже никогда.

– Попробуй убедить меня, что я не должен тебя убивать.

– Как это сделать?

Он перешел на шепот. Ему не нравилось то, что он говорил. Не нравилась она.

– Ты – шлюха докажи это.

Этого Мэри Фрэнсис сделать не могла, даже ценой собственной жизни. Она знала это, и он тоже. Она – не Брайана. Но и не та напуганная девочка, которая когда-то страстно мечтала испытать плотские радости и молила О них Господа. Теперь ей представилась возможность выбора и было из чего выбирать, ей стали доступны любые удовольствия, но именно поэтом Мэри Фрэнсис хотелось большего, чем просто познать мужчину. Она хотела любви. Она хотела, чтобы страсть огнем бушевала у нее в душе, чего никогда не дала бы религия. Ей не нужен холодный, механический секс. Он уничтожит ее.

Она дотронулась до медальона, погладила кончикам пальцев, с трудом сдерживая желание поднести его к губам Она знала, что он не спускает с нее глаз, но ничего не могла с собой поделать. Ей нужна какая-то опора.

«Рита, – мысленно попросила она, – помоги мне дай силы…»

Не думая больше о Кальдероне, Мэри Фрэнсис поднесла свой талисман к дрожащим губам, и сладкая боль пронзила ее.

Наконец она заставила себя взглянуть на Кальдерона. Тот все еще не сводил с нее глаз, словно никак не мог решить, что перед ним: воплощение непорочности, или зла; нежнейшее, обольстительное существо, Или самое зловещее создание из всех, какие ему попадались в жизни? Неожиданно они поменялись ролями, теперь подозреваемой стала она, а не он. Странно!

Что есть зло? – задумалась она. – Кто есть зло?

– Мы все – шлюхи, – сказала она ему. – и все – святые, даже вы. Но не думаю, что вы сумеете доказать это.

Он не ждал от нее такого ответа.

– Кто ты? – спросил Кальдерон. – Почему ты рылась в моих вещах?

Она не отвечала. Ее молчание только распаляло его.

Он приблизился к ней вплотную И крепко стянул запястья ремнем.

– Я могу заставить тебя говорить, – сказал он. – Любого можно заставить говорить, нет, не любого, – спокойно отозвалась она меня – нельзя.

В этом ответе не было вызова, хотя она понимала, что он может воспринять ее слова именно так. Мэри Фрэнсис знала, что нет на свете такой, пытки, которая заставила 6ы ее нарушить данное слово. Она обладала такой силой духа, которую он не в силах ни понять, ни разрушить.

Несколько мгновений спустя она уже спускалась в подвал, спотыкаясь о ступени; белая прозрачная рубашка развевалась от неловких движений. Руки ее были все так же перетянуты ремнем. Уэбб Кальдсрон шел сзади.

Он стащил ее с постели И вытолкнул В коридор, не сказав куда ведет, но она сама догадалась. В потайную комнату Синей Бороды.

* * *

Это был гнусный день для Рика Карузо. В его жизнь ворвалась сногсшибательная блондинка. Он, конечно священник, но пока не святой. Наконец-то Рик понял, чем вызвано появление Блю Бранденбург в его жизни. К Мэри Фрэнсис это не имеет никакого отношения, сам дьявол послал ему Блю в качестве испытания.

Этим объяснялось все даже то, что появилась она рано утром, на рассвете, прежде чем Рик успел выпить чашечку кофе. Он жил в квартире при церкви, комната его располагалась на втором этаже. К счастью, когда появилась Блю, он уже встал и оделся, но какое это имело значение? Именно происками дьявола объяснялся и наряд Блю: на ней были джинсы на пуговицах, а не на «молнии», обрезанные так высоко, что приоткрылась ее аппетитная попка, и сидящие так низко, что был виден бутон ее пупка…

Чашка, которую Рик держал в руках, с грохотом упала на – стол. Он покачал головой. Аппетитная попка? Господи, до чего он дошел! В десять утра у него служба, надо подготовиться, а чем он занят? Уставившись на экран монитора, он пытался отогнать, образ Блю в блузе, завязанной узлом нa животе, и с загорелыми пальчиками босых ног. Почему она пришла босиком? Она же должна понимать, до чего может довести мужчину один только вид этих обнаженных пальчиков?

Ее впустила горничная. Он обязательно поговорит с ней об этом, но позже. Пока он думал об этом, Блю с горничной о чем-то увлеченно беседовали в крошечной в кухне, примыкавшей к комнате. Их было хорошо видно. Он даже мог бы разобрать, о чем они говорят, так они были близко.

Марианна Дельгадо, мать четверых детей, была женщиной молодой, но несчастной в браке. Муж ее упорно отказывался прийти поговорить со священником. Рик ничуть не удивился бы, если бы Блю посоветовала Марианне развестись с мужем. Как католический священник, Рик, разумеется, не признавал развода, но раздумывая о судьбе Марианны, вынужден был согласиться, что есть ситуации, когда это единственный выход. Его очень беспокоило, что сам он практически ничем не сумел помочь Марианне. В конце концов он посоветовал ей прислушаться к голосу собственного разума, хотя совет этот мало чем помог бедной женщине, да и его собственные вопросы не разрешились. Если муж не способен найти работу, ударился в запои и ведет себя безответственно, верх лицемерия успокаивать его жену обещаниями счастья, которое ожидает ее в загробной жизни.

Рик откинулся на спинку скрипучего кресла, надул щеки и медленно выпустил воздух. Потом потянулся к клавиатуре и нажал несколько клавиш, сохраняя в памяти компьютера незаконченный текст службы, и заглянул в почтовый ящик электронной почты, надеясь, что это отвлечет его. Возможности киберпространства завораживали его, он стал одним из первых пользователей Интернета и уж точно одним из первых священников, которые пользовались им.

В соответствии со списком, выданным компьютером, его ожидало несколько сообщении, одно из которых не имело отношения к его непосредственным обязанностям в церкви и, судя по обратному адресу, требовало безотлагательного внимания. Оно носило конфиденциальный характер, и Рик быстро оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что у него за спиной никого нет. Он был счастлив, что Блю занята разговором с Марианной, хотя и досадовал, что она «пасет овцу» из его «стада». Если Рика мучили угрызения совести из-за собственной беспомощности в отношении Марианны, то Блю, судя по всему, подобные переживания были незнакомы.

Он уже было вывел послание на экран, как вдруг услышал у себя за спиной звуки, явно выражавшие возмущение, и понял, что Блю сейчас осчастливит его своим присутствием. Все утро он прислушивался к ее голосу, доносившемуся с кухни, и вот теперь она, очевидно, решила вовлечь его в разговор.

– Невероятно! – пробормотала Блю Рик едва успел отменить команду о выводе послания на монитор. Марианна вышла через боковую дверь. Судя по всему, разговор с Блю не принес ей особого облегчения.

Прелестное личико Блю горело от негодования.

– Вам известно, что муж вашей горничной запустил в соседа железякой и едва не сломал ему нос? И все только потому, что тот назвал его «паразитом на теле общества».

Рик ничуть не удивился: – Я пытался поговорить с ним. Армандо Дельгадо сейчас переживает не лучшие времена. Не хватало еще, чтобы соседи его оскорбляли.

– Сам-то он языком работать умеет Марианна говорит, он мечется, как дикий зверь в клетке Дети боятся выходить из своей комнаты, когда он дома. Я посоветовала ей собрать вещи и уйти вместе с детьми.

– Ну и чего она этим добьется – Рик, тяжело вздохнул.

– По крайней мере заставит его задуматься. Ему нужна хорошая встряска.

– Верно, но как бы не перегнуть палку. Он очень гордый человек, а жизнь загнала его в угол.

Совсем недавно Рик заходил к Дельгадо по просьбе Марианны, но результат был плачевный. Армандо почувствовал себя униженным, узнав, что Марианна рассказала об их бедственном положении постороннему человеку, пусть даже и священнику. Он расценил это как предательство. Сокрушительный удар по мужскому самолюбию – даже собственная жена считает, что он уже ни на что неспособен. Так что вместо помощи Рик только усугубил положение.

– У Марианны уже четверо детей, – настаивала БЛIO, – зачем ей пятый? Господи, что стало с мужчинами? Куда девалась ваша гордость? Я считаю, что она должна уйти, так будет лучше и для нее, и для детей.

Блю с дерзким вызовом посмотрела на Рика. Пожалуй, именно это в ней привлекало его – дерзость. Пожалуй, даже не привлекало, а нравилось.

– А… что сказала Марианна? – спросил он.

– Сказала, что вы посоветовали ей сделать тоже самое.

Рик весь подобрался и засунул руки в карманы джинсов. Последнее время он почти не надевал облачение священника, только на воскресные и праздничные мессы, да еще в особых случаях.

– Это неправда. Я не советовал ей уходить. Я только сказал, чтобы она прислушалась к голосу собственного разума.

– Так и я то же самое сказала, падре!

Улыбнувшись, она прикоснулась к его обнаженной руке. Даже себе Рик не хотел признаться в том, как подействовало на него это прикосновение. За свою жизнь Рик не раз встречал женщин, способных вызвать у него физическое влечение, но он сразу же признавался им в этом И таким образом прояснял ситуацию, воздвигая своеобразную стену, чтобы удержать их на должном расстоянии. Но с Блю все было иначе.

Она не просто красива, это в ней не главное. Все утро его мучил вопрос: что надето у нее под блузкой? В конце концов он решил, что там ничего нет, одновременно радуясь и огорчаясь, – Что разрешил эту жгучую для себя проблему. Но как только любопытство Рика было удовлетворено, другие части его естества выразили острое неудовлетворение. Что действительно заинтриговало его в Блю, так это ее абсолютно наплевательское отношение ко всему. Ничто не вызывало у нее уважения, включая самого Рика и его сан. Она бросила ему вызов, против которого он, к сожалению, был не в состоянии устоять.

– Полагаю, здесь мне больше делать нечего, проговорила она с откровенной насмешкой, направляясь к двери. – По крайней мере сегодня.

– А сделала ты немало, – еле слышно произнес Рик, не в силах оторвать глаз от ее стройных покачивающихся бедер, пока она шла к выходу. – Совсем немало.

Он вспомнил о послании, пришедшем по электронной почте, и вернулся к компьютеру. Бросив беглый взгляд на часы, Рик понял, что времени на ответ уже не осталось. До начала мессы меньше часа, а он все еще не подготовил проповедь. Но когда он попытался сохранить пришедшее послание в памяти компьютера, чтобы ответить на него позже, то обнаружил, что текста уже нет. Каким-то образом он стер его, когда освобождал экран при появлении Блю.

«Голубая смерть наносит повторный удар, – подумал он. – Ну чем не название для видеоигры?»

Как ни старался отец Рик Карузо, в то утро ему таки не удалось ни подготовиться к проповеди, ни отыскать исчезнувшее послание. Возбужденно вышагивая по комнате, он копался у себя в душе, производя мучительную переоценку ценностей, или как там еще называется то, что делает человек, когда у него из-под ног выбивают опору. Его тянуло к женщинам и раньше. Однажды он даже всерьез подумывал о том, чтобы связать свою, жизнь с исполнительницей экзотических танцев. Но всегда возвращался к одной непреложной истине – он должен быть священником.

Возможно, он понял это еще в пятнадцать лет, когда, стоя на коленях рядом с телом тринадцатилетнего мальчишки, вдруг осознал, что лишил человека жизни только за то, что тот унизил его на глазах у всей банды. В тот день он заключил с Богом сделку. «Если ты сможешь простить меня, – сказал он, заливаясь слезами, – моя жизнь принадлежит тебе. Я придумаю, как спасти этих ребят».

В ответ послышался вой полицейских сирен. Полученный срок он отсидел полностью. Родители выставили его из дома, когда ему было четырнадцать, озадачив словами насчет «суровой любви».

И вовсе умыли руки, когда его обвинили в убийстве и дали срок. Только мать убитого им паренька не оставляла его. Эта женщина с глазами, полными боли, постоянно навещала Рика в тюрьме и в конце концов завоевала его сердце своим прощением. Только много лет спустя он понял, что это Бог отозвался на его молитву.

Он уже давно перестал вышагивать по комнате и теперь стоял по середине, рассматривая многочисленные благодарности, развешанные на стенах. Он получил их за работу с трудными подростками. У Рика запершило в горле, глаза наполнились подозрительной влагой, когда он понял, как много ему позволено сделать в своей ничтожной жизни, сколько добра с благословения Господа он принес людям! Разве можно все это бросить? Да еще ради женщины по имени Блю?

Он покачал головой и хрипло рассмеялся, главным образом потому, что это лучше, чем плакать. Что? Да он сошел с ума! Как такое могло прийти к нему в голову? Она ведь даже не понимала, что Кардинал Фэнг самая подходящая кличка для кота, который живет при церкви и получает от нее подаяние в виде рыбки к обеду.

Глава 10

У него черное сердце и холодный ум Великого Инквизитора. Он способен на все. Даже на убийство.

Мэри Фрэнсис знала это так же точно, как и то, что исповедь не всегда оборачивается благом для души. В данном случае исповедь только способствовала ее уничтожению. «Господи, помилуй. Христос, помилуй», – бормотала она еле слышно, повторяя мольбу о милосердии из проповеди. Она чувствовала, как, саднит кожа и жжет шею нежная золотая цепочка. Мэри Фрэнсис стояла там, где поставил ее Уэбб Кальдерон, рядом с устройством для пыток, под названием «Большое колесо».

Эта средневековая камера была столь зловещей, что хотелось прикрыть ладонью глаза, но сделать это со связанными руками невозможно. Со всех сторон ее окружали приспособления для пыток, примитивные орудия, несущие в себе смерть: дыбы, устройства для подвешивания, щипцы для выдергивания ногтей, ложе, утыканное множеством острых штырей. «Колыбель Люцифера», напоминающая стул, подвешенный К потолку на цепях, скрипела так, словно ее раскачивал сквозняк. Некоторые механизмы имели столь устрашающий вид, что не хотелось даже думать об их назначении. И все же Мэри Фрэнсис никак не могла поверить, что Уэбб Кальдерон мучил здесь свои беспомощные жертвы.

Как не могла поверить, что на этот путь его толкнула людская жестокость, жертвой которой он стал в детстве, когда девятилетнего ребенка лишили всего человеческого, а то, что от него осталось, бросили на растерзание воронью. Это должно было бы пробудить в ней сострадание, но она не находила его у себя в сердце: там царил только ужас. Мэри Фрэнсис была глубоко уверена, что если кто-то и рожден для зла, так это Уэбб Кальдерон.

Он обернулся к ней. На его лице играла улыбка висельника. Широкий ворот темно-зеленого свитера обнажал мощную шею, из-под полотняных брюк, вытянутых на коленях по европейской моде, виднелись, как это ни странно, босые ступни.

– Ты слышала о «Змеином глазе»? – спросил он, вынимая из запертой витрины и поднося поближе, чтобы она могла хорошенько рассмотреть, тонкий, слегка изогнутый, немногим более фута в длину, кинжал, рукоять и ножны которого были сработаны из слоновой кости и украшены изумрудом.

Не дождавшись ответа, он сжал рукоять и вынул из ножен стальной клинок, от вида которого она содрогнулась всем телом. Слегка изогнутый, словно турецкий ятаган, сверкающий клинок завораживал, как взгляд южноамериканской гадюки.

– Где мне было слышать о таких вещах? – спросила она. – В монастыре кинжалами не пользовались.

Он холодно улыбнулся в ответ, и Мэри Фрэнсис поняла, что ее слова прозвучали двусмысленно. Откуда это в ней? Из-за страха? Она же в отличие от Брайаны никогда не была циничной.

Однако он не дал ей времени поразмыслить над тем, что различает их с Брайаной. Он убрал кинжал в ножны, но, очевидно, решил, что сказанного недостаточно.

– Я подумал, что ты могла слышать о нем, – с усмешкой проговорил он. – В семнадцатом веке в Испании им, пользовались для дефлорации монахинь-еретичек.

Мэри Фрэнсис дернулась всем телом, золотая пряжка ремня впилась в запястье.

– Кинжалом?! – с ужасом спросила она.

– Нет, ножнами. – Он указал на фаллоподобный контур змеиной головы. – Был у церковников особый день. Они обвиняли монахинь во всех смертных грехах и даже в сожительстве с Сатаной. Настоящая охота на ведьм.

Мэри Фрэнсис могла бы многое рассказать об испанской инквизиции и пытках, применяемых ею, но менее всего она хотела сейчас отвлекать его историческими фактами. Пусть говорит – чем дольше, тем лучше. Казалось, извращение, о котором он рассказывает, доставляет ему удовольствие, и это нисколько не удивило ее.

– Доказательство вины было простой формальностью, – продолжал он. – Все знали, что у настоящей ведьмы обязательно есть на теле отметка дьявола… – Уэбб посмотрел на Мэри Фрэнсис, медленно поглаживая большим пальцем зловещие ножны. – Останови меня, если тебе уже известно об этом. Дьявольская отметка представляла собой сосок где-нибудь в укромном месте, который она давала сосать своему Хозяину – Сатане. Главному инквизитору и его помощникам оставалось только найти этот сосок.

Остановить его? Мэри Фрэнсис очень бы хотела этого, но по непонятной причине его непристойный рассказ странно завораживал. Она внутренне сжалась, удивившись слову, в которое облекла свою мысль. Кажется, ем удалось вытянуть из нее худшее, что в ней есть. Ублюдок.

– Вот тут-то и помогал «Змеиный глаз». Теперь его большой палец поглаживал изумруд на голове змеи. – Считалось, что, когда изумруд касался тайного соска, он менял цвет. «Камень настроения для мрачных времен» – полагаю, так бы ты назвала его.

Он задумчиво разглядывал ножны и их странную форму, и девушке внезапно пришло в голову, что он и сам не прочь исполнить роль инквизитора. Видя, с какой нежностыо его пальцы ласкают кинжал, отогнать мысли было нелегко. Волна отвращения накатила на Мэри Фрэнсис. Чудовищно! Но нельзя не признать, что выглядят ножны И вправду возбуждающе. Если он хоть на шаг приблизится сейчас к ней, она закричит что есть мочи. Она, которая провела месяцы и годы в стоическом созерцании, она, тишайшая из послушниц.

– Когда они находили сосок, – продолжал Кальдерон, – а они всегда его находили, они принимали меры к тому, чтобы обвиняемая теряла девственность, – при условии, что она была девственницей, разумеется. «Белые капюшоны» с таким рвением выбивали признание, что несчастные готовы были сознаться в сожительстве даже с дверными ручками.

Кальдерон не спеша подошел к непонятному деревянному устройству, которое привлекло ее внимание еще раньше.

Оно почему-то напоминало ей таймастер – тренажер для бедер. Сестра Фулгенция обязательно сказала бы, что она слишком много смотрит рекламные ролики, и не ошиблась бы. Мэри Фрэнсис была готова сутками не отходить от телевизора и считала это своим единственным прегрешением с того дня, как она покинула монастырь. Кажется, теперь к этому греху прибавится еще один – испепеляющий сарказм.

– При помощи этого устройства монашкам силой раздвигали колени, чтобы можно было их «обыскать» – объяснил он, пользуясь ножнами как указкой, чтобы подчеркнуть изобретательность автора приспособления.

«Как он внимателен!» – подумала она насмешливо.

Потом представила себя на месте средневековой монахини, и внутренняя поверхность бедер у нее заныла.

Мэри Фрэнсис удивилась, что он не перевел изучающий взгляд на эту часть тела, рассматривая ее. Должно быть, это требовало некоторого усилия с его стороны.

– Как тебе нравится моя камера пыток… Ирландка?

От удивления у нее едва не открылся рот. Ее одинаково поразило и то, как он произнес последнее слово, и то, что он вообще его знал. Он был очень доволен, что наконец-то сумел добиться от нее хоть какой-то реакции. Она заметила, как в его «клинически мертвых» глазах промелькнула искорка жизни.

Ты ведь именно это имя ввела в компьютер, когда моя охранная программа попросила тебя назваться?

С досады оттого, что она никак не могла войти в файл с дневником, Мэри Фрэнсис ввела в компьютер много чего лишнего. Наверное, и это слово тоже. По спине у нее пробежали мурашки, когда она вспомнила страстные слова, Брайаны: «Он подчинил меня себе без остатка, подчинил мое тело, мой разум, мою душу… и, Боже мой, это сладчайшее из всех возможных порабощение. Я превратилась в настоящую распутницу, жаждущую плотских наслаждений, которые он мне доставляет».

– Ты слышала о дыбе – По его тону стало ясно, что он собирается поближе познакомить ее со зловещего вида устройством, похожим на вытянутую кровать с кожаными ремнями и креплениями. – Говорят, человека, или любую часть его тела, можно удлинить на этой штуке чуть ли не в два раза.

– Правда? – придется ему придумать что-нибудь получше. Она не просто слышала о дыбе – она знала о ее применении намного больше остальных смертных. Мэри Фрэнсис очень подробно изучала жизнеописание христианских мучеников. – А с женщинами что происходит?

Что-то изменилось в его улыбке, когда он обернулся к Мэри Фрэнсис. Что-то, от чего она встрепенулась бы при других обстоятельствах. Что это было? Голод? Уээб Кальдерон пристально вгляделся в девушку, которую сделал своей пленницей. И глаза его потемнели. Мэри Фрэнсис чувствовала, как вздымается ее грудь под его взглядом. Дыхание стало учащенным. Никогда прежде не чувствовала она себя столь обнаженной.

– Можешь завещать свое тело для научных исследований и тогда узнаешь – предложил он без капли смущения.

– Могу поспорить, вы бы с радостью исполнили роль патологоанатома. – Она говорила так тихо, что человеческое ухо не разобрало бы этих слов. Но Кальдерон, мнивший себя сверхчеловеком, расслышал и мрачно улыбнулся. Господи, как можно на что-то надеяться?

– Все маленькие мальчики обожают заниматься этим, особенно если есть послушная маленькая девочка для опытов.

– Очень сексуально. Но среди женщин тоже встречаются врачи.

– Только не ты! – Он пронзил ее взглядом. – Недоучившаяся медсестра. Ты больше подходишь на роль идеального пациента.

Мэри Фрэнсис подумала, что сейчас он пристегнет ее к дыбе, чтобы продемонстрировать, как работает это устройство. Она действительно поверила в это, и во рту у нее все пересохло от ужаса. Однако ничего подобного не случилось. Передвигаясь по комнате с кошачьей грацией, Уэбб Кальдерон продолжил экскурс в историю пыточных устройств семнадцатого века, с наслаждением рассказывая о своей коллекции. Здесь были виселицы для подвешивания грешников за волосы, тяжелые каменные шары для подвешивания к ногам, различные приспособления для порки.

– Какое разнообразие, не правда ли? – Это был его единственный комментарий.

«Он настоящее чудовище!» – подумала Мэри Фрэнсис, опуская глаза, когда он обратил ее внимание на устройство, напоминающее гимнастического «козла», только с кожаными ремешками у основания каждой из четырех ног.

– Не утруждайтесь – резко произнесла она. – Я знаю, для чего это предназначено.

Уэбб Кальдерон вынул из чехла толстую бамбуковую палку и ловким движением ударил по «козлу».

– Целью публичной порки было скорее унизить жертву, а не выбить из нее признание, – произнес он. – Ты знала об этом?

«Запугивает», – успокоила она себя. Уэбб Кальдерон известен всему миру как торговец антиквариатом.

Эта комната пыток – часть его галереи, а все экспонаты – подлинные, многие, наверное, бесценны. Он ни за что на свете не станет подвергать их риску, даже этого нелепого «козла». Мэри Фрэнсис немного разбиралась в людях: она знала, что чем дольше и, громче угрожают, тем менее вероятно, что угрозы будут выполнены. Он угрожает уже слишком долго. Если бы он действительно хотел подвергнуть ее пыткам, он давно занялся этим, а не разводил бы пустые разговоры. Они же в двадцатом веке! Сейчас не пользуются дыбой, чтобы заставить человека говорить. Сейчас используют содиум пентанол.

Удовлетворенная этим выводом и полностью уверенная, что права, она немного расслабилась. Дома всегда ценили ее способность трезво мыслить. Это было еще одним доводом в пользу предопределенного ей в силу семейной традиции жизненного пути. Но никто не подозревал о ее тайной чувственности. Она хранила эту тайну в глубинах души и была уверена, что, когда поступит в монастырь и очистится, ее фантазии чудодейственным образом прекратятся сами собой. Она молилась об этом, но что-то надломилось в ее душе. По мере того, как шли годы послушничества, она все яснее осознавала, чем ее вынуждают пожертвовать. Сразу после посвящения она получит собственную келью, новое имя и должна будет провести долгое время в строгом затворничестве, полностью подчинив себе мысли и обуздав свое буйное сексуальное воображение…

– Любого можно заставить говорить, – продолжил он, повторяя угрозу, высказанную ранее.

От звонкого металлического звука сердце ее сжалось, Он опять вынул кинжал из ножен. Изумруд, украшавший их, странно, блеснул в тусклом свете настенного рожка. Внезапно Кальдерон угрожающе замахнулся кинжалом, будто хотел разрубить пятно света, отбрасываемое рожком. Клинок яростно зашипел, рассекая воздух.

Мэри Фрэнсис услышала негромкий свист и глухой удар и только тогда сообразила, что он метнул кинжал. У противоположной стены галереи стоял большой деревянный крест, на котором вполне мог разместиться взрослый человек. Однако поперечины его были: соединены не под прямым, а под острым углом – в виде буквы «Х». Кинжал вонзился Точно в центр перекладин, клинок глубоко вошел в древнее дерево.

Мэри Феэнсис показалось, что она слышит крики людей, замученных на этом кресте. Она не сразу заметила, что Кальдерон пересек комнату и высвободил кинжал. Все ее внимание сосредоточилось на другом: она во все глаза смотрела на крест.

– «Крест Святого Эндрю»? – спросила она и разом вспомнила все, что читала о его применении. Крест использовали главным образом для женщин. Пытки носили сексуальный характер, включая дефлорацию, о которой он говорил. Но и мужчины на кресте подвергались не менее страшным мукам.

– Ты знаешь про этот крест? – Золотистые за витки упали ему на лоб, придавая странно-беззаботный вид. Даже мальчишеский.

«Вид обездоленного ребенка», – подумала она, глядя как быстрым движением он откинул волосы со лба.

– Этот крест стали применять в расцвет инквизиции, – продолжал он, не замечая ее пронзительного взгляда, – чтобы вынудить ведьм и еретиков сознаться в грехах и молить о быстрой, милосердной смерти. Говорят, при его помощи совершались самые изощренные пытки.

«Чем и объясняется его притягательность для тебя», – подумала Мэри Фрэнсис.

– Почему бы не привязать меня к столбу и не сжечь? Это было бы намного проще. Разве нет?

– Разумеется, только для этого не требуется ни капли воображения.

Он опять скользнул по ней горящим взглядом. Мэри Фрэнсис подумала: если он будет так смотреть, привязывать к столбу ее не понадобится – произойдет самовозгорание.

Следующая догадка встревожила ее еще больше. Этот человек с опасной легкостью проник в такие глубины ее души, куда она никого никогда не допускала. От одного его взгляда сердце начинало бешено колотиться в груди. Разумеется, адреналин. Но проще всего было бы объяснить это страхом. Если бы она не подозревала его в смерти сестры, если бы они встретились при иных обстоятельствах, она бы увлеклась им без памяти.

ЭTO было ясно как божий день. Непонятно было другое: почему? Монахини учили ее, что нет ничего более соблазнительного, неотразимого, чем зло во всех его ипостасях, но неужели…

«Колыбель Люцифера» тихонько скрипнула покачиваясь на цепях.

– Не сомневаюсь, вашему воображению здесь есть где разгуляться; – пробормотала Мэри Фрэнсис, отвечая на его слова.

Если он и уловил горечь в ее словах, то ничем не выдал этого. Она ожидала резких слов, предостерегающего взгляда, но вместо этого он вернулся на прежнее место, беззвучно вставил клинок в ножны и убрал кинжал в витрину.

«Лекция окончена?» – подумала девушка.

Повернувшись к ней спиной, Кальдерон затворил стеклянную дверь и запер замок. При этом он даже не пытался скрыть от нее, что хранит ключ в потайном ящичке шкафа. Мэри Фрэнсис прикинула, успеет ли она добежать до него и вытащить ключ, пока Кальдерон будет чем-то отвлечен, но когда он повернулся, она опять увидела у него в руке кинжал.

Он поднял его к свету, разглядывая лезвие клинка так, будто рассматривал вино в бокале.

– Я не говорил тебе, что он такой острый, что человек может умереть от потери крови прежде, чем поймет, что ему отрезали яйца?

«Рисуется, он просто рисуется!» – подумала она.

Он бросил на лезвие какую-то тонкую ткань. Рассеченные острым лезвием, куски ткани плавно опустились на пол.

– «Телохранитель», – негромко сказала она, имея в виду фильм с Кевином Костнером и Уитни Хьюстон, который недавно видела по телевизору. Звезды кино принялись целоваться сразу после трюка Костнера со шпагой. То была прелюдия страсти.

Глаза Кальдерона блеснули, подобно солнечному лучу на льдинке.

– Что вы делаете? – тихо вырвалось у нее. Однако необходимости спрашивать не было. Он приближался к ней, держа кинжал так, словно собирался перерезать ей горло.

– Судя по всему, показательные выступления тебя не убедили.

– Убедили, уверяю вас! – Она уперлась спиной в «Большое колесо» и с трудом высвободилась из его спиц. Девушка едва не потеряла равновесие, вскинув связанные руки кверху. Слава Богу, она не наступила на стальные шипы, утыкавшие пол у подножия колеса. Она оглянулась и поняла, что он пытается загнать ее в угол. Отступать больше некуда, а он неумолимо приближался.

– Придется убедить тебя, – угрожающе проговорил он.

– Нет, нет! Я… – Она вскрикнула и внезапно замолчала. С той же легкостью, с какой он только что рассек кусок ткани на две части, Кальдерон распорол снизу доверху тонкую ткань ее сорочки. Острейшее лезвие ни разу не коснулось ее, но свистящий звук и холодный блеск стали едва не лишили ее чувств.

– Убедительно? – вкрадчиво спросил он. – Лезвие очень острое.

– Более чем!.. – выдохнула Мэри Фрэнсис.

Голос ее заметно дрожал, она не сводила глаз с кинжала, словно это был живой голодный зверь. Только теперь, когда она посмотрела вниз и увидела, как распахнута сорочка, Мэри Фрэнсис осознала, что он сделал. Происходящее напоминало сон. Казалось, будто невидимые руки раздевают ее. Однако, увидев собственную нежную, трепещущую плоть, девушка разом осознала реальность происходящего. По ее телу текла кровь. ОН порезал ее. Кровь тонкой алой струйкой текла по животу, а она даже ничего не почувствовала. Она обессилено прислонилась к стене и откуда-то издалека услышала его голос:

– На этот раз… я едва задел тебя.

Голова у нее запрокинулась назад, она в ужасе уставилась на него. На кинжале тоже была кровь. Уэбб поднял с пола кусок ткани и начисто вытер клинок. Она ошиблась: ему неинтересна ее реакция. Ему нужно признание, и он не успокоится, пока не добьется его. Мэри Фрэнсис попыталась подобрать разрезанные полы и соединить их, но это ей никак не удавалось. Можно подумать, его волнует одета она или нет. Он порезал ее. И точно так же, как руки ее не могли удержать тонкую ткань сорочки, разум не мог постичь происшедшего.

До этого мгновения она не верила, что он способен причинить ей боль. Не могла поверить.

Девушка закрыла глаза и почувствовала, как веки наливаются тяжестью. Она покачнулась и едва удержалась на ногах. Нет! Господи, только не это! Не дай ей потерять сознание! Ведь оно – ее единственная защита. Разумом она не уступает ему, даже превосходит. А сила духа ее вообще неодолима. Это – ее единственное оружие. Чтобы выжить, она должна работать головой.

Когда она открыла глаза, он стоял перед ней. Кинжала у него в руках не было. Наверное, положил где-то рядом. Но, оказалось, он больше ему не нужен. Ледяной взгляд голубых глаз привел ее в ужас. – Я готов выслушать твое признание, – проговорил он, но готова ли ты обнажить свою душу?

– Мне не в чем сознаваться. – У нее кружилась голова, все куда-то плыло. Вряд ли это объяснялось потерей крови. Он ведь сказал, что едва коснулся ее.

– Ты запятнала себя грехом.

Кругом скрипели и позвякивали цепи. Она не понимала… Так вот что ему нужно, знать о ее грехах? Усилием воли она попыталась заставить себя выпрямиться, и не засыпать. Глаза его впились в нее будто иголки, не давая забыться. Нельзя отвести взгляд.

Как только она поддастся этому искушению, небытие поглотит ее навсегда.

– Какое вам дело до моих грехов? – спросила она. – Они вас не касаются.

– Зато они касаются тебя. Через них я узнаю, кто ты, что тебе нужно… там, внутри, где бьется твоя жизнь… в этом сладком, нежном неприкрытом уголке… – «Он говорит о моем влагалище», – решила Мэри Фрэнсис, – …в твоей душе, – договорил он.

На его лице появилась странная нежность. По какой-то очень личной причине ему обязательно надо было узнать, в чем заключался ее грех. Можно подумать, что она согрешила против него.

– Я не могу сказать этого… – Мэри Фрэнсис бессильно оперлась на стену, голова запрокинулась назад. – Я не могу рассказать ничего.

– Тогда у меня не остается выбора. – Он достал из кармана рубашки маленький флакон и поднес к ее глазам. Внутри него она увидела небольшие капсулы. – На лезвии кинжала был препарат. Он попал в твою кровь, когда я слегка задел тебя. Правда, не больше чем задел. В этом флаконе у меня антидот, если пожелаешь. Выбор за тобой. Ты, наверное, уже почувствовала действие препарата?

– Препарат? Ты ввел мне…

– Замечательный препарат, крошка. Он заставит тебя разговориться, а потом ты уснешь.

– Навсегда? – невольно вырвалось у нее.

Если бы я хотел избавиться от тебя, ты бы у давно перестала донимать меня своими вопросами.

«Сыворотка правды? Он пошел на это?» – пронеслось у нее в голове. Она покачнулась и почувствовала как он подхватил ее. Он удержал ее за плечи и опять прислонил к стене. Угроза над психикой тревожила Мэри Фрэнсис куда больше, чем угроза жизни. Ублюдок! грязный ублюдок! для него нет ничего святого. Он прекрасно знает, что ничего не добился бы от нее по доброй воле. Никакая пытка не развязала бы ей язык. Сломить ее было ему не под силу, потому-то он и прибег к единственно оставшемуся средству. Это – самое настоящее насилие!

– Нет, – выдохнула она, – я бы никогда не рассказала.

Он убрал руки, и девушка опять покачнулась вперед и упала на него. Дрожь волной прошла по ее телу, когда он прижал ее к себе. Обнаженным телом она почувствовала жар и мощь, исходящие от него. Его голос звучал у самого ее виска. Совершенно для себя неожиданно она расслышала в нем уважение.

– Я знаю, – сказал он, как ей показалось, с сожалением, – ты много крепче меня. Я знаю это, Ирландка. Но тебе меня не победить: я играю не по правилам…

– Трус! – выкрикнула девушка сквозь слезы и тотчас почувствовала, что задела его. Кальдерон вздрогнул: она попала в цель. Он понимал, что, играя по честному, ему никогда не одержать над ней верх, – ему самому не нравилось, что он сделал. Но ей показалось, только показалось, что подвергнуть ее пыткам у него не хватило духа. Неужели и у Уэбба Кальдерона есть совесть?

Что-то внутри нее еще жаждало борьбы и сопротивления, но тело уже обмякло, и когда он подставил руки, она камнем рухнула на них. Он подхватил девушку с силой, которая лишь подчеркнула ее беспомощность. Голос его то наплывал, то откатывался. Да и его ли это голос? Она уже ни в чем не была уверена. В голове роилось множество разных странных мыслей, звуков. Она уже не понимала, где реальность, а где сон.

Что на свете сильнее всего?

Вопрос возник ниоткуда и как молния пронзил ее одурманенный мозг. Кто-то говорил ей, что жены Синей Бороды спаслись бы, знай ответ. Да, ответ для нее, жизненно важен, но, погружаясь в другую реальность, неотличимую от мира грез, она уже забыла сам вопрос.

Неужели он несет ее? Поднял на руки?

Нет сил открыть, глаза, но каким-то образом она еще видит происходящее вокруг. В мозгу, словно на экране, все отражается. Вот он опускает ее на пол и склоняется над ней, вглядываясь в лицо, что-то говорит, но голоса почти не слышно.. Кажется, он хочет привести ее в чувство, но тут на экране появляется еще один человек…

Человека, который нес ее и в чьих руках она лежала почти без сознания, Мэри Фрэнсис видела как в тумане. Темные одежды на нем только подчеркивали бледность ее кожи. Соединив рассеченные полы сорочки, он поднял девушку И теперь несет к «Кресту Святого Эндрю». Мэри Фрэнсис всегда отличалась неуемным воображением, но то, что она испытывала сейчас, могло быть только сном.

Наяву такого быть не может. Просто очередная фантазия, она начиталась книг о гонениях за веру.

Образы один за другим сменяли друг друга в ее мозгу. Она не успевала понять, где реальность, а где видения. Огромный крест уже не стоит у стены, теперь он висит горизонтально в нескольких футах над полом, прикрепленный за концы к свисающей с потолка цепи. А кожаные крепления предназначены для ее рук и ног.

Нет, это сон! Ей все мерещится. Все вокруг плывет, и она сама плывет. Наверное, действует препарат, который он ввел ей.

Она почувствовала, как ее укладывают на деревянные перекладины с какой-то нежной заботливостыо. Сорочка опять распахнулась, и ярко-красная полоска крови придала ей вид священной жертвы. Она много читала о подобных жертвоприношениях, когда, чтобы умилостивить богов, убивали прелестных молодых девственниц. Ищет искупления? Или пытается подкупить дьявола?

Стыд захлестнул ее. Мэри Фрэнсис попыталась отогнать обступившие ее видения. Она и прежде грезила о незнакомце, который несет ее куда-то на руках и сладостной пыткой подчиняет своей воле. Ему ничего от нее не нужно – только она сама. Независимо от того, праведница она или грешница, больше всего ему нужна она. Пока она спит, он прокрадывается в глубины ее сознания и делает пленницей своих темных владений, а его прикосновения вызывают у нее дрожь.

Кажется, он при касается к ней сейчас? Или это ей только снится?

От каждого прикосновения у нее дугой выгибалась спина, и тело отрывалось от планок, но именно в его нежности таилась опасность. Он силой проник в святая святых ее сознания, вынуждая выдать себя и, возможно, других это – настоящее насилие! Как оно может сочетаться с нежностью?

– Каким грехом ты запятнала себя, Ирландка?

Легчайшим, едва ощутимым прикосновением он ласкал ей живот и бедра. От этой ласки волосы на голове встали дыбом, словно наэлектризованные, кожа мгновенно покрылась мурашками. Она не знала, что прикосновение человеческих рук может быть таким невесомым, таким возбуждающим.

Она извивалась, насколько позволяли крепления. Сама ее беспомощность казалась развратной. Она была не в силах подавить ощущения, которые пробуждались в ней. Предвкушение, словно цветок, раскрывало лепестки. Теперь она видела на воображаемом экране свое тело. Груди ее были подобны двум полным лунам, словно бутоны роз, набухли и отвердели соски. Все ее тело распускалось, подобно цветку. Стройные белые ноги… Черный треугольник внизу живота притягивает взор…

Стон вырвался у нее из груди. Она наслаждалась этими новыми для себя ощущениями, наслаждалась поразительной красотой собственного тела, ароматом, исходящим от него, – тяжелым цветочным ароматом. Ноги обдало жаром. Она поняла, что это – от прикосновения его рук. Они ласкают ее лодыжки, скользят вверх по икрам и дальше – к бедрам…

– Скажи мне правду, Ирландка. Кто ты? Кто послал тебя?

– Этого я сказать не могу, – ответила она, не зная, произнесла эти слова вслух или только подумала. «Что угодно, только не это. Я скажу что угодно, только не это».

Что-то мягкое и горячее коснулось ее. Лица. Его пальцы?

– Тогда отдай мне вот это, – сказал он, припадая к ее губам, вбирая в себя их мягкость. – Отдай свои губы, которые дрожали, когда ты прикасалась к своему медальону. Дай мне вкусить их страстность, ощутить их трепет…

Голос его внезапно зазвучал хрипло, касаясь ее так, как не могли прикоснуться пальцы: – Дай мне это, – сказал он. – Только так я могу узнать, что такое непорочность.

Она выгнулась навстречу ему, но он исчез…

Пурпурная ночь окутала ее. Она летела сквозь тьму подобно падающей звезде. Совершенно невесомая. Завораживающая красота падения убаюкивала. Ее больше не было, осталась Только душа. Земля тянула к себе, звала поддаться и упасть. Она хотела упасть. Давно бы упала, не знай, что с этим все кончится. Даже бесконечность Где-то заканчивается.

Она представила, что упала, и ее воображаемый экран вдруг раскрылся, Словно ящик Пандоры: От грохота заболели уши. Она хотела зажать их ладонями, но руки были связаны. В воздухе со свистом проносились кинжалы, змеи нагло высовывали Языки и плевались.

– Скажи, кто тебя послал? – прогремел над ней страшный голос, исходящий от покрытой капюшоном головы.

Крики, повторяемые многократным эхом, предостерегали, рассказывали, что случалось с женщинами, которые, подобно ей, отказывали Великому Инквизитору в том, чего он от них добивался. Их клеймили как еретичек, а потом привязывали к столбу и сжигали. Ничто уже не могло спасти ее. Он с самого начала не собирался щадить ее. Его просто притягивала непорочность, потому что он навсегда утратил свою. Он стремился завладеть ее непорочностью, чтобы затем разрушить. Во все времена люди стремились уничтожить то, чем не могли обладать. Это проще, чем жить, сознавая свою неполноценность.

Из неумолимо надвигающейся темноты на нее неслось раскаленное добела железное клеймо. Опять поднялся невообразимый гвалт, от которого едва не лопались барабанные перепонки, – завывание и хрюканье, хрипение и стоны. Клеймо с шипением обрушилось на обнаженную плоть. Последнее, что она слышала, был ее собственный душераздирающий крик.

Глава 11

Выйдя из церкви, вдохновленная почти одержанной победой над отцом Риком, Блю увидела на земле букет цветов. «Петунии!..» – узнала она, удивившись и обрадовавшись, и нагнулась, чтобы поднять начинающие уже увядать цветы. В детстве она любила их больше всего. Каждый раз, когда отец уезжал по делам, он привозил ей какие-нибудь мелочи, украшенные изображением этих цветов, – что-то из одежды, школьные принадлежности, Мыло. Даже на сиденье в туалете у нее были нарисованы петунии.

Она дотронулась до лепестков, вспоминая и улыбаясь. Блю не верила в приметы, но сейчас трудно было не поверить, что цветы оказались здесь случайно. Это, наверное, знак свыше. Как удивительно, что она нашла их у входа в его церковь!

– Мэм, эти цветы, они… – Блю обернулась и увидела мальчика, махавшего ей рукой. Он с трудом ковылял, и она поняла, что одна нога у него больна. Я обронил их, – проговорил он, задыхаясь и раскрасневшись от усилий, – но вы можете взять, если хотите.

Ему было лет семь-восемь, не больше. Он был тощий, темноволосый, с круглыми черными глазами и ужасно симпатичный.

– Нет-нет!.. – Она не могла забрать его цветы, но потому, как крепко зажала букет в руке, Блю поняла, что расставаться с ними не хочет. – .Нет, если это твои цветы…

Мальчик подошел к ней и уцепился за ее руку, будто боялся упасть.

– Красивые, правда? Вам нравятся? Возьмите, прошу вас. – Он широко улыбнулся и выжидательно посмотрел на нее.

Не понимая, чего он хочет, Блю смотрела на его протянутую руку. Пальчики загнуты внутрь, будто он что-то держал на ладони. Наконец до Блю дошло – мальчишка чего-то ждет от нее! Денег. Она тяжело вздохнула. Так он – один из уличных мальчишек-продавцов, которые стучат в окна машин, выклянчивая, деньги. Теперь они даже прикидываются калеками, чтобы разжалобить публику. Блю укоризненно посмотрела на него.

– Сколько? – спросила она. Этот парнишка уже научился разбираться в людях.

– Вы про цветы, мэм? – Он почесал голову.

Еще одна уловка! Наверное, сейчас удвоит цену? Блю прижала цветы рукой к груди и сунула руку в сумочку, нащупывая десятидолларовую бумажку. Этого должно хватить, он отстанет.

– Так они вам не нравятся? – Мальчонка стоял, будто пораженный громом.

– Нравятся, очень нравятся. Они просто потрясающие! Вот возьми и купи себе поддельный «Ролекс», ладно? – Она с отвращением протянула ему десять долларов. Вот до чего докатилась американская молодежь! Не дело, что мальчонка из начальной школы уже такой проныра. Она поежилась, представляя, примется торговать, когда станет подростком.

Но мальчишка вдруг убрал руку за спину.

– Мне не нужны ваши деньги, мэм. Я принес эти цветы для Святой Екатерины Сиенской.

– Святой Екатерины? Ты говоришь о статуе? Изваяние, которое она подразумевала, стояло посередине обветшалого двора, в десятке футов от них, и представляло собой изображение женщины в убогом одеянии, с чуть запрокинутой в мольбе головой, словно в состоянии восторга, граничившего с болью, или наоборот. Блю так и не поняла.

– Она не статуя! – Он смотрел на Блю с нескрываемым возмущением. – Она – одна из самых святых женщин на свете! Мне мама так сказала. Она сказала, что Святая Екатерина один раз вытянула гной из язв умирающей монашки, которая мучила ее раньше. Она высосала гной, чтобы показать ей свою любовь и прощение.

– Фу! В любви можно было признаться проще, – перебила его Блю, поморщившись.

Мальчик продолжал говорить, ничуть не обескураженный ее замечанием.

– Сестра Доминик рассказала нам, что Святая Екатерина спала на голых досках, а под голову вместо подушки клала кирпич. И знаете, почти ничего не ела, только листочки салата, и так – много-много лет.

«А вот это уже производит впечатление», – подумала Блю.

– Ничего себе диета!.. – добавила она вслух совершенно искренне. Сама Блю была просто не в состоянии отказать себе в чем бы то ни было, особенно если это касалось одной из четырех групп продуктов: сладкого, шоколада, кофе и спиртного.

Мальчонка был искренне доволен, что сумел произвести впечатление на такую светскую даму.

– Ну так вот, – продолжал он, – если положить цветы к ее ногам, прочесть молитву, если помыслы твои чисты и ты ничего не просишь для себя, она может дать свое благословение.

– Так ты не торгуешь цветами? – растерянно спросила Блю.

Он медленно покачал головой.

– Я принес их для нее, для Святой. У меня папа с мамой все время ругаются, и я подумал: а вдруг поможет?

Блю все еще не верила, что он не разыгрывает ее. Разве современные дети приносят цветы к статуям святых? Ничего подобного не случалось, даже когда она сама училась в католической школе, а в те времена дети были куда невиннее нынешних! Правда, у них не было и статуи, которая умела лить слезы.

– Оставьте цветы себе, пожалуйста, – настаивал мальчик. – Мама говорит, если делаешь что-то для других, это приносит удачу. Знаете, у вас был такой грустный вид.

– Грустный… Когда?

Когда вы увидели цветы. Я даже испугался, что вы расплачетесь. – Он неодобрительно сморщил носик. – Ненавижу, когда мама плачет.

Блю едва не разревелась. «Правда-правда! Он не разыгрывает», – подумала она.. Господи, второй раз за день она встретила честного, порядочного человека. Для ее циничной натуры это был уже перебор.

Теперь Блю разглядела, что в руке у мальчика была медалька с изображением Святого Христофора.. Судя по всему, он хотел отдать ее Блю. Наверное, мальчик и раньше протягивал ей эту медальку… потому что у нее был очень грустный вид.

Сердце Блю заныло Ей не хотелось, чтобы кто-то узнал, что ей невесело. Она-то была уверена, что искусно скрывает это за внешней бравадой, но он видел ее насквозь. Или она совсем раскисла, или этот мальчонка особенный. Господи, пусть лучше второе!

– Я не могу взять твою медаль, – ласково сказала она ему. – Храни и носи ее, она защитит тебя. А вот цветы я возьму, отдам их Святой Екатерине.

«Я точно знаю, какое благословение мне надо, подумала Блю. – Хочу встретить мужчину, оторый заглянул бы в мое сердце, как этот малыш».

* * *

Руки не было. Ниже плеча Мэри Фрэнсис ничего не чувствовала. Она хотела поднять руку и сжать пальцы, но не могла. Руки не было, и сжимать было нечего, Это первое, что она осознала после пробуждения, Это – и слабый скрежет металла. Потом мелькнула догадка, что она, наверное, уснула, положив руку под голову, и рука затекла до бесчувствия.

Она открыла глаза. Стояли предрассветные сумерки. Почему не зазвонил будильник? Опять проспала? Опоздает! Опять опоздает на работу!

– А!.. – Но как только Мэри Фрэнсис попыталась сесть, что-то сильно дернуло ее назад на кровать. Голова упала на подушку, Мэри Фрэнсис застонала. Рука, потерянная рука! Тупая ноющая боль от запястья до плеча подсказала ей, что рука цела, но пошевелить ею она не в состоянии, потому что та к чему-то привязана.

Раздался скрежет, будто работали старой пилой.

– Ты прикована наручниками к кровати.

– Что? – Мэри Фрэнсис хотела вскочить, но опять, упала на подушку, вскрикнув от боли.

– Будешь так прыгать – вывернешь сустав.

Мужской голос звучал насмешливо. Она посмотрела в ту сторону, откуда он доносился, и увидела темный силуэт мужчины, четко вырисовывающийся в дверном поеме, ведущем на террасу.

– Наручниками? – голос ее отозвался зловещим эхом. Теперь она почувствовала, как металлическое кольцо впивается ей в запястье. Она хотела спросить зачем, но внезапно все случившееся нахлынуло на нее. Она вспомнила, кто этот мужчина, где она и что он с ней сделал.

Он заклеймил ее раскаленным железом. На груди!

Сжег ее плоть! Она кричала. Кричала от дикой боли, запаха паленой кожи, а потом провалилась в черноту.

Мэри Фрэнсис нагнула голову, чтобы рассмотреть рану на груди; наручники вызывающе заскрипели. Свет был еще очень слабый, но она поняла, что рубашка которую он рассек, на ней, как и медальон на шее. Правая рука была свободна, и она смогла ощупать себя, ничего похожего на рану от ожога не обнаружила. Сердце ее билось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Она продолжала лихорадочно ощупывать кожу, но никаких повреждений не было.

– Что ты делаешь?

Она не ответила, и комната внезапно осветилась.

Затем громко заскрипели половицы, предупреждая, что он направляется к ней.

– Так это правда? – спросил он. Ты дейсвительно собиралась стать монахиней? Кажется, монастыря Святой Гертруды, не так ли?

– Откуда вы знаете? – Она наклонила голову, чтобы свет, от светильника над головой не бил в глаза, но укрыться от его голоса была не в силах. Голос бы грудной и певучий, и когда хозяин его умолкал, он казалось, продолжал звучать еще какое-то время, слов но эхо. В голосе ей послышались отзвуки боли, он не был таким мертвенно-ледяным, как его взгляд.

– Ты сама мне сказала, – ответил он. – А еще сказала, что тебя зовут Мэри Фрэнсис Мерфи и что ты считаешь меня виновным в гибели твоей сестры.

Она мгновенно вспомнила:

– «Сыворотка правды»! Я никогда не прощу вам этого.

Он понял, что она имела в виду, – он принудил ее нарушить собственный этнический кодекс и рассказать ему то, что по своей воле она бы никогда ни под какой пыткой не рассказала. Его ледяной взгляд немного смягчился.

– Неужели ты полагала, что я заставил тебя заговорить пыткой?

– Но вы это сделали. – Она прикоснулась к груди, будто желая предъявить доказательство своих слов, и поняла, что раны нет. Кожа была чистой и гладкой, как у младенца. В день крещения. Он не заклеймил ее. Наверное, это был сон. Она осмотрела свободное запястье в поисках следов от кожаных креплений, но ничего не нашла.

– Это действие препарата, – сказал он.

Наручники беспомощно скрежетали о кровать: они были пристегнуты к металлической стойке изголовья.

– Препарата? – Она ощупала живот и, сжавшись от боли, сорвала тонкую повязку. Красная царапина не более трех дюймов в длину была не толще волоса. Через пару дней от нее не останется и следа, но сейчас она была единственным подтверждением того, что все случившееся ей не привиделось. Он действительно царапнул ее лезвием кинжала. – И все остальное тоже действие препарата? Даже то, как…

– Как я прикасался к тебе? Говорил с тобой?

Кровь прилила к лицу Мэри Фрэнсис. Он прикасался к ней в тех местах, до которых она сама никогда не дотрагивалась. Позволял себе то, чего не позволяла она, заставил извиваться от нахлынувших ощущений.

Но он же и сказал, что она воплощает собой все, что ему суждено узнать о непорочности. А его голос, многократно повторяемый эхом, зазвучавший вдруг надрывно.. Или все это был лишь сон?

– Тебе понравились новые ощущения? – спросил он.

– Нет. – Она ответила сразу же, не задумавшись ни на секунду.

– Ты возбудилась? Хоть немного?

– Может быть

…Да, возбудилась. – Лгать она не умела. – Но мне это не понравилось. Очень не понравилось, да и вы сами тоже. – Это была правда.

Он принялся ходить по комнате; она не сводила с него глаз, разглядывая стройное, мускулистое тело, золотистую гриву волос, жестокую красоту лица. Даже у львов Серенгети не такой царственный вид. И не такой ленивый. Как случилось, что одно прикосновение этого, человека пробудило в ней такие сильные чувства? Ведь не исключено, что именно он замучил до смерти ее сестру. То, что с ней произошло, нехорошо, безнравственно. Она молила небо, чтобы все это не имело отношения к их с Брайаной многолетнему соперничеству. Но как иначе можно объяснить мощную связь между событиями, которую она безошибочно ощущала.

– Тебе не выиграть, ты не одолеешь меня, – сказал он. – Я играю не по правилам.

– Вы убьете меня? – спросила Мэри Фрэнсис. – Ведь теперь вы знаете, кто я на самом деле.

– Да, к сожалению, мне придется пойти на это.

Он сказал это без малейших колебаний, потом вздохнул: – Но не сразу. Сейчас это не совсем целесообразно.

– Почему? – поежилась Мэри Фрэнсис.

– Почему не сейчас? – уточнил он.

– Да, зачем тянуть? Почему бы не убить меня сразу же и не покончить с этим? Кто знает, может, я тоже умею играть не по правилам? Вдруг смогу?

Кальдеронон остановился, но на нее не смотрел. Казалось, гораздо больше его интересует бледный свет, разливающийся над горизонтом, первые отблески которого уже играли на стеклах дверей.

– Потому что ты не шлюха, как другие. Тебя подсунули мне специально, кроме того, тебе удалось продержаться дольше других. Но я еще многого не понял. Например, почему, когда ты пришла на интервью, на тебе были именно те платье и шляпа. Уверен, за всем этим кто-то стоит. Я должен знать кто.

Так, значит, она рассказала ему не все. Слава Богу!

– Это не заговор, – проговорила она. – Просто я хочу выяснить обстоятельства гибели сестры.

Он взглянул на нее искоса, будто резанул ножом.

– Хотелось бы верить. Но ты даже не подозреваешь, во что ввязалась. По роду своих занятии я общаюсь с сильнейшими мира сего, главами государств, промышленными магнатами. Многие готовы заплатить любую цену, лишь бы встретиться со мной, а ты вот так просто вошла в мою жизнь, да еще одетая, как девушка на одном из моих полотен. За этим что-то кроется. – Она не знала «что», но даже если бы и знала, это уже не имело никакого значения. Он не стал ждать объяснений – У тебя есть доказательства, что я убил твою сестру? – спросил он. – Или что ее убили по моему приказу? Или что я вообще имею какое-то отношение к ее смерти? Почему ты решила, что она умерла?

Мэри Фрэнсис не стала говорить о дневнике сестры в его компьютере, где Брайана признавалась в том, что попала буквально в рабскую зависимость от неизвестного мужчины. Почти наверняка этим мужчиной был Уэбб Кальдерон. Но доказательством может быть только то, что знаешь точно.

– Брайану сбила машина. Она умерла по дороге в больницу.

– А ты видела ее? Опознала тело?

– Нет, но…

Под его властным взглядом она остановилась на полуслове.

– Мне надо кое-что сделать, – сообщил Уэбб направляясь к двери. – Мы с тобой еще не закончили. Когда я вернусь, больше блефовать не буду. А пока смотри, не делай никаких глупостей. Ты все время под наблюдением. Постоянно, поняла?

Мэри Фрэнсис услышала, как щелкнул дверной замок, который он запер снаружи, закрыла глаза и тяжело вздохнула. Она понимала: обещая не блефовать в будущем, он имел в виду, что ввел ей на первый раз не смертельную дозу. Он выудил из нее правду и оставил жить… на этот раз.

Она открыла глаза и увидела то, что чувствовала, – она дрожала всем телом, каждой клеточкой. Надо что-то делать. Но что? Она огляделась. Это была та самая комната, куда ее привела сразу по приезде в дом Кальдерона домоправительница. Одежда и все ее вещи были на месте. Скорее всего красный рюкзачок по-прежнему лежит под кроватью, куда она его запихнула. Не поднимаясь с кровати, она взглядом окинула комнату, пытаясь обнаружить видеокамеру и отыскать возможные пути к спасению, но не нашла ни того, ни другого. Золото, блеснувшее у нее на лодыжке, оказалось браслетом. Кальдерон или кто-то другой надел его ей на левую ногу – именно на ту, на которой был вытатуирован отличительный знак агентства «Вишенки». Желая получше разглядеть браслет, она подтянула ногу и внезапно почувствовала, что стойка, к которой были пристегнуты наручники, отодвинулась, будто была не до конца закреплена. Мэри Фрэнсис осторожно потянула еще раз и поняла, что стойка прикручена гайками к горизонтальным поперечинам над головой И у пола. Она затаила дыхание от радости. «Какая неосмотрительность с его стороны!»-подумала девушка, боясь верить своей удаче. Она надеялась, что сумеет открутить гайки и высвободить руку, но надо выждать. Лучшего момента, чем предстоящая сегодня вечеринка, не придумать.

Она не исключала, что в планы Кальдерона, возможно, входит ее побег, что он собирается проследить за ее действиями. Она чувствовала себя подопытной крысой в лабиринте, наблюдая за которой он забавляется. Очень хотелось надеяться, что Уэббу Кальдерону свойственно ошибаться, как и всем смертным, что он не воплощение Люцифера, а просто плохой человек, который очень серьезно недооценил ее. Ей хотелось верить, что за этой его ошибкой последуют другие. Хотя она прекрасно понимала, что Уэбб Кальдерон ничего не делает случайно.

Она погладила медальон на груди и, ощутив его тепло, немного успокоилась. Надо действовать осторожно, очень осторожно. Более того, надо играть не по правилам. ЧTO ж, когда он вернется «закончить» С ней, его ждет сюрприз.

Глава 12

Она – враг. Уэббу Кальдерону не нужно было раскладывать карты Таро, чтобы узнать об этом. И тем не менее он достал колоду, ловким движением большого пальца наугад выбрал карту и положил на поверхность рабочего стола картинкой Вниз.

Он не собирался смотреть, что за карта выпала ему. Он коллекционировал карты Таро уже почти десять лет. Колода, лежавшая сейчас перед ним, была оформлена по эскизам Дали и отличалась утонченной красотой. Словно гипнотизируя, сюрреалистические круги и спирали на рубашке карты приковывали взгляд Уэбба. Эффект был потрясающий. Конечно, вынутая карта дразнила и разжигала любопытство, хотелось узнать, какая судьба его ожидает. Это хорошая тренировка воли. Он пользовался картами Таро не для того, чтобы предсказывать будущее. В этом он не нуждался. В будущем для него уже давно не было никаких тайн.

Очень мало кто понимал, что судьба в век электроники стала анахронизмом. Равно как и воля случая. Все будущее уже заранее расписано и запрограммировано. Только не звездами, а людьми, которым эти звезды будут принадлежать. Предсказания – игра для неимущих. Уэбб в той или иной степени знал, чем окончится девяносто девять процентов всего происходящего в мире. Всю свою сознательную жизнь он накапливал тайную власть, подобно тому как другие тайно копят деньги.

Не было нужды спрашивать карты о его судьбе, он вершил судьбу сам. Он раскладывал карты исключительно для развлечения – посмотреть, могут ли они угадать, что он собирается делать. И никогда не гадал На себя. Никогда!

Никогда не испытывал такой потребности до…

Его рука замерла над картой, которую он вынул, И зловещая улыбка застыла на лице. Она была тем самым одним процентом – тем самым гребаным одним процентом, не поддающимся контролю с его стороны. Ее нельзя ни купить, ни запугать, ни сломать. Ее вера, чего бы она, черт побери, ни касалась, была слишком сильна. Поэтому и придется от нее избавиться, от этого непорочного чертенка. Иначе он так и просидит над колодой Таро неизвестно сколько времени.

В утреннюю тишину ворвалось громкое щебетание птиц, гнездившихся в кизиловых зарослях. Они напомнили ему О незаконченных делах, которые требовали его внимания. Надо вынуть из ящика скульптуру Генри Мура, кроме того, он оторвался от компьютера, не закончив операцию по проверке законности сделок и истории пары полотен Пеплоу, которые собирался приобрести, воспользовавшись сетью АртНет. Но самым неотложным делом была подготовка к предстоявшей сегодня сделке. Необходимо проверить новое лазерное устройство, которое он установил специально для встречи с Алехандро Кордесом, надо убедиться, что оно Действует безотказно.

Он потянулся к карте, собираясь убрать в колоду, но едва коснулся кончиками пальцев ее глянцевой поверхности, как почувствовал мощное поле, исходившее от нее. Карта словно обожгла его огнем, который мгновенно достиг каждого нервного окончания, опалил горло. Он недобро рассмеялся. Не часто ему выпадает счастье испытать боль.

Он хотел увидеть карту. Черт! Потому-то она была его врагом. Она вынуждает его делать то, что он никогда раньше не делал, в чем не было необходимости.

Все утро его преследовало прелестное белое видение на «Кресте Святого Эндрю». Обнаженная кожа испускала сияние, от которого становилось больно глазам.

Роскошное тело было достойно кисти Рембрандта.

Алые бутоны сосков и черные как смоль завитки волос внизу, живота вызывали желание не меньше, чем чары библейской шлюхи, но у Мэри Фрэнсис они воспринимались как символы непорочности. Да и все остальное тоже. Щеки девушки казались посыпанными звездной пылью. До него не сразу дошло, что это веснушки.

Даже алая царапина на ее Животе казалась Символом чистоты. Уэбб понял, что девушка стала жертвой собственной чувственности. Ее красоту невозможно осквернить. Даже ему это не под силу, ему, который был большим специалистом в подобных делах…

Луч солнца скользнул по стене.

Вошла домоправительница.

– Что тебе, Трсйси?

Кальдерон заметил отражение ее испуганных глаз и строгой блузки в стекле стоявшего на мольберте пейзажа Анселя Адама. Она служила у него уже четыре месяца.

Пришла с отличными рекомендациями от людей, которым он вполне доверял, и до сих пор не совершила ничего, что могло бы вызвать у него подозрение. Однако чутье подсказывало У эббу: нужно быть настороже, нельзя расслабляться ни на мгновение. Он не ставил под сомнение ее деловые качества, он сомневался в ее преданности.

–. Там пришли люди, – объяснила она, подходя, чтобы подготовить прием.

Уэбб бросил на нее пристальный взгляд. Трейси всегда передвигалась по дому очень тихо, почти крадучись, и сейчас вошла к нему в мастерскую, хотя это было строго на строго запрещено. Здесь он реставрировал произведения искусства, устанавливал их подлинность, готовя к аукционам или частным продажам. Он не хотел, чтобы кто-то неожиданно появлялся у него за спиной. Постоянную температуру и влажность в мастерской поддерживали кондиционеры. Обычно Уэбб держал мастерскую на замке, но сегодня допустил оплошность, потому что голова была забита видениями обнаженных мучениц.

– Вы умеете гадать на картах Таро, мистер Кальдерон? – спросила Трейси, заметив на столе карты. А я думала, вы их, только коллекционируете. – Она вытянула шею, чтобы рассмотреть необычный рисунок на рубашке карт.

– Потрясающе, правда? – Он подтолкнул к ней колоду, чтобы она могла получше разглядеть. Сделано по эскизам Дали. Я привез их из Парижа.

– По эскизам Сальвадора Дали? – Т рейси с восхищением коснулась карт. Потом подняла глаза на Уэбба. – Я плохо разбираюсь в живописи, призналась она со смехом, – но надеюсь узнать больше, если буду работать у вас.

Взволнованное лицо Трейси покрылось легким румянцем. Уэбб успокаивающе улыбнулся, но, казалось только усугубил ее смущение. Вполне возможно, притворяется, подумал Кальдерон, хотя для него не было новостью, что многие женщины испытывают волнение в его присутствии. И все из-за его Глаз. Ему не раз говорили об этом. Мраморно-серые Глаза, нордические черты, золотистые волосы с пепельным отливом… Одна его знакомая призналась, что он напоминает ей красавца наци, Офицера СС. Именно так она и сказала, настаивая что это комплимент. По иронии судьбы в Кальдероне не было ни капли немецкой крови. Его мать была родом из Скандинавии, а в отце перемешалась испанская и английская кровь. Дэвид Кальдерон был врачом, которым мать Уэбба увлеклась в Мадриде. Оттуда он отправился миссионером в дальние страны и сгинул где-то в глуши. Они не были обвенчаны. Уэбба воспитывал отчим, но, когда мальчишкой он сбежал из тюрьмы в Сан-Карлос, то взял фамилию родного отца. Он был вынужден поступить так. Всех его родных казнили как врагов республики, и Уэббу пришлось скрыться под новым именем.

– О, вы гадаете – тихо воскликнула Трейси и показала на лежащую в стороне от колоды карту. – Что это за карта? – И, прежде чем Уэбб успел помешать, она перевернула карту, удивив их обоих. – Простите меня! – Она залилась краской, увидев выражение его лица.

Уэбб выхватил карту и положил в колоду, но все же успел заметить, что это была карта, символизирующая смерть.

– Я не гадаю, а коллекционирую, – хмуро напомнил он И перевел разговор: – Распорядитесь, пожалуйста, насчет вечера, – сказал он, провожая ее до двери, – но проследите, чтобы никто выше этого этажа не поднимался. Вам ясно, Трейси? Никто ни при каких обстоятельствах не должен подниматься наверх. Снаружи должно быть полно охраны, у каждой двери. У нас достаточно напряженные дипломатические отношения с Сан-Карлосом. Нельзя допустить, чтобы в моем доме что-нибудь случилось с сыном президента.

С этими словами он закрыл перед встревоженным лицом домоправительницы дверь, запер замок и немного постоял, приходя в себя. Его насторожила не столько карта, открытая Трейси, сколько неожиданное поведение женщины. До сих пор она не давала поводов думать, что оказалась у него в доме не случайно, однако… Однако она была достаточно профессиональна, чтобы не допускать подобных вольностей.

Недавно, когда он был в отъезде в связи с очередной покупкой для своей галереи; она впустила в офис мастера по ремонту компьютеров. Но Кальдерон не вызывал его. Тот человек объяснил ей, что его визит часть договора на обслуживание с компанией, которая устанавливала оборудование. Однако, когда Уэбб позвонил туда, чтобы проверить эту информацию, в ремонтном отделе так и не смогли подтвердить, что посылали к нему мастера. Тогда Уэбб списал происшедшее на некомпетентность со стороны компании. Теперь он был уже не так уверен в этом.

Карты по-прежнему лежали на Столе. Из-за оптического обмана, вызванного кругами и спиралями на рубашке, казалось, колода зловеще шевелится. Уэббу неудержимо захотелось убрать эти карты как можно дальше. В один из ящиков стола был вделан небольшой сейф. Туда он и сунул колоду, отметив для памяти, что нужно отвезти ее в галерею на Беверли-Хиллз и выставить там вместе с остальной коллекцией.

Из-за Трейси он нарушил установленное для себя железное правило – не смотреть карты. Он увидел карту, загаданную на себя. На ней был изображен сим вол смерти – скелет в доспехах. Эта карта редко означала именно смерть, но в его случае – и Уэбб нисколько не сомневался в этом – было именно так. Кто-то обязательно умрет, в этом карты ошибиться не могли.

Топор опустится, и головы покатятся, но его головы среди них не будет.

Птицы перестали щебетать, в мастерской стало тихо. Уэбб уселся за рабочий стол и ногой нажал кнопку в полу, включив инфракрасный датчик. Чтобы проверить, как срабатывает заказанная им система, Уэбб на мгновение поставил ногу на пути невидимого Луча, проходящего под столом. Панель в столе раскрылась так быстро, что глаз не успел зафиксировать движение, хотя Уэбб не сводил со стола взгляд.

Он уселся в кресло и с холодной усмешкой досмотрел действо до конца. Улыбка эта отражала то, что происходило У него в душе. Сказать, что в жилах Уэбба Кальдерона вместо крови течет студеная вода, было равносильно тому, что уподобить арктический ледник снежинке. Все человеческое в нем заледенело, когда он был еще ребенком. Он утратил способность воспринимать крик боли, животный страх, мольбу о милосердии. Иначе те ужасы, свидетелем которых он стал в детстве, не дали бы ему жить. Они бы просто уничтожили его.

В голове у Кальдерона зазвучал застывший во времени нежный голос, певший церковный гимн. Это был чистый, чуть дрожащий голос его восьмилетней сестренки. Она пела этот выученный в воскресной школе гимн перед тем, как бунтовщики перерезали ей горло мачете. Его самого пощадили только потому, что любовница новоиспеченного президента испытывала извращенное влечение к белокурым мальчикам.

В то лето она сделала Уэбба своей живой игрушкой, увезла вместе с президентской свитой на виллу «КэпФеррэт» и никак не могла насытиться им. Но уничтожили Уэбба не ее извращения, не единственное доступное ему болезненное удовольствие, смешанное с чувством вины, которое он получал в то время от нее. И даже не пытки, которым подвергли его позже, когда вернули в Сан-Карлос и бросили в тюрьму, хотя электрический ток, пропущенный через воду, довел его до полу животного состояния. Самой страшной пыткой, уничтожившей его, было воспоминание о маленькой девочке, которая все пела и пела. Сила ее веры была невыносима. Он должен найти способ разрушить эту веру, даже через собственное уничтожение…

И вот теперь – только теперь ярость и ненависть, многие годы спавшие в нем ледяным сном, начали пробуждаться. Ледник тронулся.

Дрожащей рукой он прикоснулся к поддельной фигурки майя, которая чудесным образом появилась из ниоткуда. Техника сработала. Он готов. Без сомнения.

Весельчак

Мэри Фрэнсис уставилась на экран своего миникомпьютера, не веря своим глазам. Под «хозяином» Весельчак мог подразумевать только Уэбба Кальдерона. Она понятия не имела, кто такой Весельчак и почему в агентстве хотят, чтобы она разделалась с таким важным клиентом, но нутром чувствовала, что происходит здесь что-то гораздо более важное, чем то, что было обещано ей Блю. Нечто ужасное.

Она задала волновавший ее вопрос: «Как быть с видеокамерами слежения?» Ответ пришел незамедлительно: «Выходите через галерею. Об этой камере позаботились. Избегайте видеокамер в Офисе и мастерской. Избегайте их, и все будет хорошо».

Она набрала сообщение о конце связи, выключила компьютер и бесшумно засунула его вместе с сотовым телефоном В красный рюкзачок. Она была одна в кромешной тьме, рядом с огромным шкафом, стараясь не попадать в зону обзора видеокамеры. Решила немного посидеть. Голова у нее шла кругом, а сердце было готово выскочить из груди. Откуда им известны такие подробности о Кальдероне? Похоже, в агентстве очень хорошо знакомы с системой наблюдения и потайных ходов в его доме.

Она нащупала медальон на груди и крепко сжала в руке. Опередить Кальдерона? Но она даже на миг не способна допустить мысль об убийстве ради спасения собственной жизни. Нет, надо бежать, и не тогда, когда советует Весельчак, а немедленно!

* * *

Через открытую дверь мастерской Уэбба Кальдерона доносилось женское хихиканье.

– Ну так как же, Алехандро! – раздался грудной женский голос с сильным латиноамериканским акцентом. – Что сказала одна лягушка лесбиянка другой, после того как они кончили заниматься любовью Ты знаешь, дорогой?

Ответом послужило молчание.

* * *

Мэри Фрэнсис кралась вдоль коридора, внимательно осматривая стены, чтобы не попасть в видеокамеру Она знала, что придется пройти мимо открытых дверей только так можно было добраться до лестницы, ведущей в подвал. Со времен монастыря у нее была легкая походка – иначе на натертых до блеска деревянных полах, монастыря оставались следы от резиновых подошв тяжелых черных ботинок для непосвященных скользящая походка монахинь – признак их высокой духовности, тогда как на самом деле – это всего лишь жизненная необходимость.

Прием в честь Алехандро Кордеса был в самом разгаре. Мэри Фрэнсис решила выбираться через черный ход, надеясь, что все гости собрались на веранде бассейна, где подавали напитки и угощение и откуда доносились музыка и шутки, но, к несчастью, мастерская тоже не пустовала.

– Лягушка облизнула губы и сказала: «Они правы, по вкусу мы действительно похожи на курятину!» – Женщина захихикала от удовольствия. – Что с тобой, Алекс? До тебя не дошло, что ли? Лягушачьи ножки? Куриные?

Услышав натянутый мужской смех, Мэри Фрэнсис замерла у самых дверей и осторожно заглянула внутрь. В комнате находилось несколько человек, включая Уэбба Кальдерона, который сидел за рабочим столом и, не обращая внимания на гостей, внимательно рассматривал небольшую глиняную фигурку женщины в ритуальном платье и с музыкальным инструментом в руках.

Мэри Фрэнсис решила, что фигурка представляет большую художественную ценность, и все же не фигурка интересовала девушку, а Уэбб. Игра света и тени на его подвижном лице придавала Уэббу какой-то таинственно-зловещий вид. И только небрежный наряд в стиле банановой республики не давал окончательно поверить, что перед вами средневековый маг. Он был одет в рубашку цвета индиго и легкие брюки, настолько обтягивающие, что Мэри Фрэнсис даже издали различила сквозь ткань мощные мускулы бедер.

– Потанцуем потом? Да, Алехандро?

В комнате были трое мужчин и одна женщина. Она непрерывно потягивала маленькими глотками шампанское из огромного фужера и выглядела порядком опьяневшей, что, однако, не мешало ей прижиматься к мужчине, в котором Мэри Фрэнсис признала почетного гостя Кальдерона Алехандро Кордеса. Женщина держала его под руку, изо всех сил стараясь при влечь к себе внимание.

Кордес, казалось, испытывал неловкость от ее ужимок, но при этом изо всех сил старался сохранить невозмутимый вид. Его черные волнистые волосы, на первый взгляд небрежно взъерошенные, были подстрижены и уложены виртуозом парикмахером, работавшим со звездами. И «заломы» на модно помятых льняных пиджаке и брюках были тщательно заутюжены.

Мэри Фрэнсис узнала его по многочисленным фотографиям в газетах и журналах, которые подробно освещали его кочевую жизнь. Создавалось впечатление, что он проводит больше времени на борту «Конкорда», чем на земле. Пресса обожала его не меньше, чем женщины. Если верить журналистам, он был единственным наследником состояния и титулов своего больного отца, и мысль об этом не давала ему спокойно жить. Что касается обаяния и развращенности Рубена Кордеса, то сын унаследовал их от рождения. Похоже, пристрастие Мэри Фрэнсис к телевизору и «Одиннадцатичасовым подробностям» опять обернулось благом. В свое время она на одном дыхании посмотрела программу «Твердая обложка», где был сюжет об Алехандро Кордесе и его любовницах.

Третий человек, стоявший поодаль от остальных, внимательно наблюдал за происходящим сквозь очки В тонкой металлической оправе. Мэри Фрэнсис дала бы ему лет тридцать. Его-то и следовало опасаться. У него был взгляд ястреба. Ничто не могло укрыться от этого взгляда. К счастью, в это самое мгновение внимание его было поглощено женщиной и Кордесом.

– Я сделала эту прическу сегодня утром, но Алексу она не понравилась. Да, Алекс? – промурлыкала женщина, желая запечатлеть поцелуй у него на щеке, но ему было не до нежностей. Кордес попытался отобрать у нее фужер, но женщина выронила его, облив и себя, и Кордеса; и пол шампанским.

Мэри Фрэнсис подумала, что его грубость ничем не оправдана. Похоже, дама, судя по поведению, никак не тянувшая на сотрудницу агентства «Вишенки», придерживалась такого же мнения. Пол, выложенный керамической плиткой, стал скользким, как каток.

– Черт! – воскликнула женщина, покачнувшись на каблуках такой высоты, что Мэри Фрэнсис И на сухом полу вряд ли устояла бы на них.

Кордес попытался было подхватить женщину, но не удержал. Звук падения приглушил женский визг – она приземлилась в лужу шампанского, увлекая за собой своего кавалера. Зрелище было впечатляющее. Алехандро Кордес в секунду утратил свой лоск.

Забыв об осторожности, Мэри Фрэнсис вытянула шею, чтобы получше разглядеть все, что происходило в комнате. В этот миг Кальдерон встал из-за стола. Короткая вспышка света заставила Мэри Фрэнсис отпрянуть назад. Но то, что произошло затем, привело ее в совершенное изумление. Уэбб Кальдерон не бросился на помощь барахтающимся в шампанском гостям, как можно было ожидать. Он шагнул в сторону, подставляя ногу под невидимый луч лазера. Мэри Фрэнсис ни за что бЫ не заметила этот луч, если бы не быстрое движение ноги Кальдерона.

* * *

Никто, кроме Мэри Фрэнсис, ничего не заметил.

Со своего места девушка хорошо видела рабочий стол Кальдсрона. Глиняная фигурка, казалось, двинулась сама по себе. Разум подсказывал Мэри Фрэнснс, что это оптический обман. Она поняла, что панель стола в мгновение ока бесшумно сделала полный оборот, фигур исчезла и затем заняла прежнее место.

* * *

Только после этого Кальдерон направился на помощь гостям.

Мэри Фрэнсис отпрянула назад, озадаченная тем; что увидела. Она не могла понять смысла происшедшего, пока не решила, что фигурка, появившаяся вновь На столе, уже не была оригиналом. Скорее всего она являла собой искусную копию, скрытую до поры с обратной стороны панели. Очевидно, у нее на глазах совершили подлог, заменив подлинник подделкой.

Неужели Кальдерон не только убийца, но еще и вор Она по-прежнему жаждала поскорее выбраться отсюда, но что-то удерживало ее теперь. Она решила еще раз заглянуть в комнату и увидела, как кто-то помогает Кордесу подняться на ноги. Имидж почетного гостя, заметно пострадал, но сам он был цел и невредим и утверждал, что чувствует себя прекрасно, отвергая предложение Кальдерона вызвать врача. Женщина тоже поднялась и теперь подавленно молчала, потихоньку приводя себя в порядок.

– У меня при офисе ванная, – предложил Кальдерон.

– Благодарю вас. – Явно смущенная, она взглянула сначала на Кордеса, потом на, Кальдерона, и Мэри Фрэнсис успела заметить в ее глазах не только смущение. Страх. Настоящий животный страх.

Кордес отряхнул пиджак, расправил его, повторил то же самое с брюками, потом ловко, словно расческой, провел пятерней по волосам. Мимолетная обаятельная улыбка довершила восстановление имиджа, и он вторично заверил Кальдерона, что все в порядке.

– Надо тщательнее выбирать помощников, обронил он.

– Да, я сам только что нанял нового, – согласился Кальдерон. – С трудом притираемся друг к другу. – Он указал на диван и кресла, стоящие у дверей в офис. – Присядьте, пока я закончу осматривать, статуэтку. Это недолго.

Кордес вежливо, но твердо отказался. В его голосе прозвучали стальные нотки. Улыбка его тоже стала ледяной, Но он попытался смягчить впечатление, небрежно пожав плечами.

– Да, пока привыкнешь к новому человеку, – проговорил он, вторя словам Кальдерона, – бывает нелегко. Как жаль, что «Вишенки» не предоставляют служащих. Их девушки для сопровождения великолепно вышколены.

Мэри Фрэнсис почувствовала, что разговор принял неожиданный оборот. Она уловила внезапную напряженность между Кордесом и Кальдероном, которая возникла, когда Кальдерон никак не отозвался на слова гостя. Он только извинился и вернулся к письменному столу. Помощник уже занял свое место у дальней стены, сбоку от стола.

Пока Кальдерон осматривал статуэтку, Кордес разглядывал собранные в мастерской произведения искусства – некоторые все еще лежали в ящиках, другие уже успели водрузить на мольберты и подставки.

– Однако не так, как Селеста, – продолжил он очевидно, подразумевая подготовку девушек. – Она была бесподобна.

Мэри Фрэнсис едва расслышала тихое «да» В ответ. Будто произнесенное вслух вымышленное имя ее сестры забрало у него все силы. Девушка как можно плотнее прислонилась к стене, чтобы не упасть, и, затаив дыхание постаралась не пропустить ни слова.

Кордес подошел к столу, в его голосе послышались обвинительные нотки.

– Глупая, бессмысленная смерть, вы согласны? – проговорил он. – Я принял решение провести собственное частное расследование. Виновный заплатит за преступление.

– Обязательно, – согласился Кальдерон, не поднимая головы. – Вопрос только – кто?

– Вот именно. – Взгляд Кордеса пронизывал насквозь, губы подергивались. Похоже, ему хотелось продолжить этот разговор, но все-таки он перевел его настатуэтку: – Как по-вашему, сколько она стоит?

– Она? Нисколько, – ровным голосом отозвался.

Уэбб. – Это подделка.

– Что?! Что, черт побери, вы говорите?

Глядя на эти две сильные личности, Мэри Фрэнсис поняла, что стала свидетелем не только столкновения взглядов, но и противостояния воли. Они не доверяли друг другу, они только что обвинили друг друга в смерти ее сестры. Теперь Мэри Фрэнсис была совершенно уверена, что один из них несет за это ответственность, И считала, что знает, кто именно.

Она поняла, что бежать рано. Сначала надо кое-что сделать. Подмена статуэтки навела ее на неожиданную мысль. Обманчиво легкую, но невероятно опасную. Мэри Фрэнсис даже не понимала, как она пришла ей в голову. Все, что требовалось от нее, это обвести Уэбба Кальдерона вокруг пальца, играя по его собственным правилам.

Глава 13

Песни при факелах, паркет танцевальной площадки и знойные саксофоны —. вот чего жаждала душа Блю Бранденбург. Господи, как она мечтает слиться в медленном танце с мужчиной и потерять голову, сойти с ума от любви, хотя бы на одну ночь! Только любовь, подобно наводнению, способна смыть с нее весь хлам – все страхи, разочарования и сожаления. Она стремилась к любви, к обновлению, хотела забыть обо всем, кроме сладостной истомы в теле.

– …ЗзЗСССффф еще час музыки зрелого Барри Манилов с его сссфффшшш…

Она вскинула руку, срдито стукнула по крышке радиоприемника со встроенным будильником и разом покончила с его мучениями. Уже битый час Блю лежала в темноте, пытаясь уснуть, главным образом по причине того, что в десять вечера в квартире несостоявшейся монахини больше делать нечего. Ей нужен живой человек, его душа и тело, а не этот ящик с похоронной музыкой.

Мэри Фрэнсис, когда же ты научишься ценить то, что придает вкус жизни., что питает воображение целой армии непонятых влюбленных? Ну не можем мы существовать исключительно на супе «Кэмпбел», крекерах «Риц» и приемниках со встроенными будильниками! Ну не заводимся мы от чая «Липтон»! Нам нужны душные прокуренные кабаки, бутылка «Мерло», и не менее трех чашек итальянского эспрессо, ясно? Слышишь меня, сестренка? Душа не может питаться только надеждой.

Под удрученный скрип пружин она уселась на кровати и подоткнула под себя полы фланелевой ночнушки, которую отыскала у Мэри Фрэнсис В комоде, – одну из тех, что носили еще бабушки.

«Черт побери, даже матрас скрипит веселее, чем радио, а Мэри Фрэнсис – ближайший живой эквивалент мученика за веру, – отметила она про себя. Для этой женщины не существует ничего, кроме жертвенности и моющих средств с дезинфектантами».

Она принюхалась и сжалась. Лизол. Квартира про воняла им насквозь. Можно подумать, она попала в пункт неотложной помощи.

Блю помнила о Мэри Фрэнсис такое, чему никто бы не поверил. Пока все дети играли в больницу и изучали друг на друге анатомию, она занималась рукоделием – вязала крючком свитера и длинные носки им в тон, предпочитая пастельные расцветки, А во время занятий она вела себя еще противнее. Всегда, как положено, поднимала руку, правильно вставляла все пропущенные буквы в упражнениях и получала похвальные грамоты за безупречную каллиграфию!

«Это была наша главная ошибка, – бормотала Блю, нащупывая в темноте выключатель настольной лампы. – Такие не должны жить». От неожиданно яркого света она зажмурилась, но зато в мозгах у нее внезапно просветлело. Она спустила ноги на пол и трезво оценила свое положение.

Ничего хорошего. Ее пытаются убить, она вынуждена скрываться в одном из самых криминальных районов страны, ее подруга и «приманка» исчезла, а чем занята ее, Блю, голова? Медленными танцами.

С ним.

От одной только мысли о Рике внутри у нее что-то сладко заныло, будто котенок перевернулся на спину и раскинул лапки, чтобы ему почесали животик. Блю вдруг превратилась в томное, мягкое, манящее желание, кабак и священник? Дерьмо.

«Подними свою задницу, Блю. Пойди посмотри старые фильмы. Черт с ним, что телевизор – допотопная черно-белая „Моторола“ с заячьими ушами – принимает всего три программы, да и то только в хорошую погоду, И при этом гудит так, что слов не слышно. Плевать! Догадывайся, о чем идет речь, по движению губ»

Она собрала в кучу колючее шерстяное одеяло, подушку, будто набитую опилками, подумала и добавила к ним покрывало, и со всем этим скарбом встала с постели. Если уж она собирается смотреть телевизор в гостиной, надо хотя бы устроиться поудобнее.

– Крекеры «Риц», – пробурчала она, прихватывая упаковку с ночного столика и добавляя к своей куче, – Как же я без них!

Блю обшарила взглядом спартански обставленную комнату – в надежде отыскать еще что-нибудь подходящее – и заметила множество подушечек с вышитыми на них назиданиями и связанных крючком салфеточек. Плетеное кресло-качалка украшало угол, а на комоде стоял букет дешевых искусственных цветов. Именно такая обстановка виделась Блю в ее будущем личном аду.

– Господи, за что мне такое наказание? – спросила она вслух, озвучив наконец вопрос, который мучил ее весь день. Она имела в виду не только квартирку Мэри Фрэнсис, хотя, несомненно, жалоба включала и ее. Она сама в опасности с тех пор, как взяла на себя расследование гибели Брайаны. За ней следили, угрожали насилием и смертью. Сейчас отступать уже поздно, вопрос только в том, зачем она вообще ввязалась в это дело.

Блю тяжело вздохнула, пытаясь справиться с покрывалом, которое все время выскальзывало из рук. Ответ прозвучал у нее в ушах удивительно ясно: «Если бы не Блю, Брайана Мерфи была бы сегодня жива».

Как правило, в неприятных ситуациях Блю всегда умела уйти от ответственности. Наверное, это была своеобразная защита от всех гадостей, которые обрушила на нее мать. Но на сей раз отвертеться не удастся. Именно она привела Брайану в агентство. Она впервые услышала о «Вишенках», когда недолго работала в колонке светских новостей.

В тот год материальное положение Бранденбургов резко изменилось к худшему. Отца Блю, председателя правления банка, обвинили в мошенничестве и упрятали в федеральную тюрьму. Сай Бранденбург не вынес публичного унижения и повесился в камере, оставив жену и дочь расплачиваться с долгами. Мать Блю была в совершенно невменяемом состоянии. Гуманитарное образование Блю плохо подготовило ее к мрачной реальности – у нее не было профессии, способной прокормить, но зато она слышала, что девушки для сопровождения могут заработать несколько тысяч за одну ночь.

Подстегиваемая в равной степени отчаянием и любопытством, она уговорила Брайану отправиться вместе с ней на встречу с пожилым господином, который владел и управлял агентством «Вишенки». Его звали Хейди Флейс, в прошлом он был судьей. Но когда, дело дошло до первого задания, Блю испугалась и ретировалась, зато Брайана оказалась настоящей искательницей приключений. Она не только частенько «сопровождала» известных толстосумов, но и регулярно звонила Блю, рассказывая о своих сказочных похождениях.

Блю по-настоящему завидовала ей, особенно когда Брайана начала говорить загадками. Она сказала, что влюбилась в одного клиента, которого сопровождала, и что они собираются пожениться, но подробности держала в тайне. Потом около месяца Блю ничего не слышала о подруге, а когда та позвонила в следующий раз, оказалось, что в жизни Брайаны все внезапно изменилось. В тот вечер ей предстояло сопровождать Уэбба Кальдерона, и она почему-то опасалась за свою безопасность. Она даже попросила Блю известить полицию, если не сообщит о себе в течение двадцати четырех часов.

На следующий день Блю узнала о гибели Брайаны. Известие это потрясло ее. Она не могла избавиться от чувства вины и до сих пор считала, что Брайана была бы жива, не уговори она ее тогда пойти на интервью.

Блю в волнении прижала к себе ворох вещей, который тащила. Именно из-за этого чувства вины ее занесло сюда, в этот мир, мир Мэри Поппинс, где теперь она ждет весточки от своей «приманки» И смотрит заставку-тест на экране телевизора… совершая настоящее насилие над собой.

Рыжий кот сидел на стойке для завтрака, прилежно вылизывая интимные части своего тела, когда Блю на конец ввалилась в гостиную, нагруженная постельными принадлежностями.

– Фэнг, – простонала она, – неужели нельзя без этого? Я так стараюсь не думать о мужчинах и сексе!

Кот посмотрел на нее взглядом, в котором ясно читалось «Если бы у тебя были эти штуки, да еще бы ты могла и добраться до них, уверен, ты занималась бы этим же, крошка». Она могла поклясться, что он подмигнул ей в ответ и тотчас вернулся к, своему бесстыдному занятию.

Чуть позже, закончив туалет, кот прыгнул ей колени и, довольный, свернулся клубочком на покрывале, в которое она закуталась. Блю устроилась на диване, окруженная всем необходимым, собираясь смотреть телевизор. Она была рада обществу кота и начала гладить его между ушками. От удовольствия кот упирался лапами ей в ноги, то выпуская, то убирая острые когти и мурлыкая, словно подвыпивший музыкант.

«Весь дом полон ужасных звуков!» – подумала Блю.

На плетеном столике рядом с диваном лежало Несколько старых номеров женского журнала. Обрадовавшись, хоть какому-то развлечению, Блю взяла один номер И начала его листать, морщась при виде множества статей о том, как испечь домашнее печенье и приучить малышей проситься на горшок. Она грубо выругалась И уже было хотела закрыть журнал, как вдруг ее внимание привлек психологический тест.

«Насколько вы чувствительны?» – прочитала она, продолжая рассеянно почесывать кота за ухом. Она пробежала вопросы глазами, читая некоторые из них вслух. – Ну ладно, Фэнг, давай попробуем. Посмотрим какой ты чувствительный. «Коллега по работе говорит, что ваша блузка вам не к лицу. Вы: (а) Никогда больше не наденете; (б) Спокойно отнесетесь к ее замечанию. В конце концов она не модельер».

Блю не надо было даже задумываться.

– Ни то, ни другое. Я бы сообщила на почту об измении ее адреса, и вся ее почта пошла бы в Боснию, к примеру. Но это, наверное, неправильный ответ.

Похоже, Фэнг улыбнулся. Трудно сказать точно, но Блю полагала, что отсутствие интереса к тесту у кота связано с тем, что он не носил блузок. Спасибо, хоть не храпит.

Она попробовала еще один вопрос и фыркнула, не дочитав его до конца.

«Вас когда-нибудь обижало настроение продавца?»

Блю не удержалась и рассмеялась, но Фэнг не обратил на нее ни малейшего внимания. Однако ей было уже все равно. Она вспомнила один случай и от души развеселилась.

– Ну, если плюнуть ей в кофе, когда она не видит, означает обидеться?

К этому времени Фэнг проснулся и принялся лениво вылизывать лапы. Да, слушатель из него никудышный. Однако это нисколько не смутило ее, она быстро нашла место, где остановилась, прочитала следующий вопрос и тотчас пожалела об этом.

– Ты когда-либо испытывал внезапную нежность к кому-то? – спросила она кота, замявшись перед тем как прочитать ответы: – (а) Часто; (б) Редко.

«Редко… до недавнего времени», – подумала она.

В горле у нее вдруг странно запершило.

– А, ерунда! – Блю с досадой вздохнула и отбросила журнал. – В этих тестах все подстроено. – она уселась поудобнее и опять принялась поглаживать кота. Фэнг, – обратилась она к коту, – ты здесь давно. Как ты думаешь, падре равнодушен ко всем женщинам или только ко мне?

Кот закрыл глаза и задрал подбородок, чтобы она погладила ему и там. Он уже вышколил ее.

– А впрочем, какая разница? – сказала она, вдруг преисполнившись отвращения к себе. – Он служит Господу, спасает души, обращает грешников. Он должен быть равнодушен к женщинам: положение обязывает. Имей я хоть какие-нибудь мозги, я бы оставила его в покое… Только у меня мозгов-то никогда не было. Господи, да он самый сексуальный мужик из всех мне встречавшихся! Но это уже перебор, да, Фэнг? По-моему, он несчастлив, как ты думаешь?

Фэнг от удовольствия мурлыкал что было мочи.

Скорее всего он даже не слушал ее, но Блю уже привыкла, что на нее не обращают внимания.

– Ладно… – продолжила она, – допустим, он равнодушен только ко мне, тогда что я делаю неправильно? Слишком навязываюсь? Чересчур осторожна? Угрожаю его мужскому самолюбию? А оно у святых отцов имеется? – Она вздохнула и, совершенно несчастная, откинулась на спинку. – Наверное, это потому, что я такая бесчувственная, да?

Кот настороженно поднял уши при ее последних словах.

Блю увидела в этом знак свыше.

* * *

Принимать душ Рику Карузо сегодня вечером было небезопасно. Горячая вода стекала по телу, а нежное мыло как шелк скользило по торсу, который он тер и скреб.

Кожа его отзывалась так молниеносно, что он испытывал чувство вины, касаясь себя.

Интересно, именно это будет чувствовать женщина, если положит свои ладони ему на грудь? Горячую, скользкую кожу? Темные волосы и твердые мышцы в капельках воды? Его бицепсы сжимались и разжимались, пока он тер их мочалкой, и, прежде чем успел отогнать эту мысль, он представил, как другие мышцы твердеют и поднимаются. Поднимаются от прикосновения. Женского.

Даже слабый цветочный аромат мыла напоминал ему о женщине. Что это за запах? Вереск? Шалфей? Он не знал. Никогда раньше не обращал на это внимания. Чувства его смешались. Приятно смешались.

У него вырвалось грязное ругательство из обихода латиноамериканцев, когда он понял, что пора вылезать из ванны, и причем как можно скорее. Что-то происходит. Он закрыл воду, вылез из ванны, но внутри у него что-то брыкалось и толкалось. Это «что-то» разлилось огнем в мошонке и устремилось вверх к животу так быстро, что он застонал. Его пенис возбуждался и раньше, много раз. И на этот случай у него имелся целый перечень мер, которые надо принять, чтобы справиться со своей плотью, но на этот раз все иначе. Он не хочет подавлять вспыхнувшее желание. Наслаждение было острое, пришло мгновенно. Он хотел поддаться ему, отдаться в его власть и унестись туда, где уже давно не был.

Вода капала с него на пол крошечной ванной, примыкающей к комнате. Он посмотрел вокруг так, будто увидел свое жилище впервые. Стены ванной и овальное зеркало на стене покрылись капельками воды, голубой кафель на полу был твердым, как гранит, и ужасно скользким. У Рика появилось ощущение, что ноги вот-вот разъедутся в разные стороны.

Слава Богу, что он мокрый. Все вокруг мокрое. Вода уже стекла с него, но на теле оставались капли, которые начали превращаться в лед. Соски у него напряглись и стали еще тверже, чем были. Он чувствовал, как растет и твердеет пение, словно впервые, охваченный желанием.

Рик сжал пальцы в кулак, потом распустил их веером.

От напряжения в руке, появилась боль.

– Не делай этого, – произнес он вслух и потянулся за полотенцем. – Живым не вернешься.

У церкви было совершенно четкое отношение к этому прегрешению. Со времен семинарии он помнил, что название его происходит от двух слов: «maпus» И «turbatio». В переводе с латыни они означают «рука» и «возбуждение», слитые воедино считаются смертным грехом.

Но не страх согрешить всегда останавливал Рика. Он был твердо убежден, что истинная вера идет не от греха. Иначе она будет вынужденной, из-за того, что человек боится. Однако бывали времена, когда его тело превращалось в поле битвы между силой духа и капризами плоти. Он выигрывал эти сражения, во всяком случае, по большей части, потому что хотел верить, что есть вещи сильнее позывов плоти. Он много раз молился об этом, и каждый раз, когда святые слышали его земную грешную мольбу, они снисходили к ней и позволяли ему устоять. Он устоит и сейчас.

Воздержание – своего рода распятие.

Вспомнив слова Святого Иоанна Хрисостома, он сосредоточился на вытирании. Оно заняло немного времени. Несколько взмахов махрового полотенца – грудь и спина стали сухими, осталось обтереть ноги – и порядок.

Он обернул махровую простыню вокруг бедер и принялся вытирать голову, когда внезапно почувствовал, что не один в комнате. Кто-то за ним наблюдал. Он увидел отражение в запотевшем зеркале. Блю Бранденбург стаяла в дверях, которые он, как-то не подумал закрыть. Интересно, сколько она уже стоит там? Как давно смотрит на него? Голого…

Церковь была очень старая. Жилые помещения примыкали непосредственно к ней и своей архитектурой походили на миссионерские постройки. Офис, кухня и столовая размещались на первом этаже, а спальни наверху. Скудно и просто обставленные, они напоминали монашеские кельи.

Гостья с изумлением рассматривала альков, где находилась ванная с туалетам, железную кровать и большой деревянный крест над ней.

– Эта твоя комната? – спросила она, отказываясь верить собственным глазам.

Он отбросил мокрое полотенце, хотя не успел как следует вытереть волосы.

– Здесь я сплю и принимаю душ. А больше мне ничего не нужно.

– Ничего? – Голос Блю звучал надсадно, будто у нее начиналась ангина. Волосы она небрежна заколола на затылке, но выбившиеся пряди рассыпались вокруг лица. На Блю были все те же обрезанные джинсы (он уже начал: думать, что она в них испит и маленький светлый кардиган (вроде бы он видел его раньше на Мэри Фрэнсис). Сочетание была совершенно несовместимое: жутко завлекательные джинсы и классический кардиган, особенно то, как Блю его застегнула, точнее сказать, расстегнула, ничего более соблазнительного он в жизни не видел. Несмотря на все только что принятые решения, во рту у него пересохла.

– Тебе больше ничего не нужно? – продолжила она, похоже, нисколько не убежденная, что такие спартанские условия способны удовлетворить чьи бы то ни было потребности. Она закончила осматривать комнату и перевела взгляд на Рика. В этом взгляде он увидел твердость и мягкость вместе, будто она не только знала, что ему нужно, но и случайно захватила немного этого с собой. Серые глаза Блю стали почти голубыми, а сама она казалась серьезнее чем обычно. У Рика было чувство, будто она собрала всю свою внутреннюю энергию в единый поток и сосредоточила на нем.

Ему припомнились строки из Библии а человеке, у которого нет ничего и которому принадлежит все, но он промолчал. Прозвучит слишком нравоучительно. И потом она все равна поймет, что это просто уловка.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он. – Уже двенадцатый час.

Должна быть, Марианна не заперла за собой дверь. Последнее время с ней эта часто случается из-за домашних неурядиц.

Он задал вопрос вовсе не как приглашение войти, но Блю вошла.

– Хочу извиниться, что лезу не в свое дело, – объяснила она, грациозно проскользнув в комнату и закрыв за собой дверь. – Я говорю о Марианне. Надеюсь, из-за меня не возникло дополнительных проблем?

Она прислонилась к закрытой двери и устремила на него взгляд, от которого у Рика засосало под ложечкой от надежды. Ее глаза остановились на его груди, покрытой темными волосами, рассматривая играющие под кожей бицепсы не просто с интересом. Он усилием воли удержался от желания скрестить руки на груди. Но все же взгляд ее был не столько обольстительный, сколько дерзкий, решил для себя Рик. Это был взгляд, который для обычного мужчины, если он правильно рассчитал ходы, скорее означает призыв к действию.

В комнате стоял уютный полумрак. Она освещалась только настольной лампой на тумбочке у кровати и чувственным сиянием, исходившим от Блю. В воздухе все еще витал аромат то ли вереска, то ли шалфея от мыла, которым мылся Рик.

– У Марианны все будет в порядке, – заверил он Блю, испытывая неловкость оттого, что говорит так покровительственно. – Думаю, есть все основания полагать, что они сами разберутся в своих отношениях. Они хорошие люди, просто сейчас им приходится нелегко.

Волосы у Рика были все еще мокрые, отдельные пряди прилипли ко лбу. Эта влажная липкость сводила его с ума. Сердитым движением руки он откинул их назад и отжал полотенце. «Займи руки, – велел он, себе, – займи, чем хочешь». В детстве любимым аттракционом Рика были огромные качели. Он и сейчас любил их, но ведь это не значит, что ему нравится постоянно испытывать состояние, когда захватывает дух. Рик не знал, что делать, как держаться. У него не было четкой тактики поведения в подобной ситуации. И по этой причине он хотел, чтобы Блю исчезла с его глаз. Хотел, чтобы она открыла дверь и ушла.

– Правда? Есть все основания так полагать? Рада слышать.

Вызывающе склоненная набок голова девушки означала, что Блю с наслаждением бросается навстречу опасности, что она приложила немало усилий, чтобы эта встреча состоялась. А еще эта склоненная головка означала, что ее хозяйка – не считает нужным придерживаться обычаев или условностей, и то, что Рик время от времени надевает церковное облачение, не ставит его в исключительное положение.

Справедливости ради надо признать, что и сам Рик спокойно относился к условностям. Он всегда считал, что право носить ризу надо заслужить. Именно поэтому он в последнее время редко надевал ее, подвергая сомнению свое призвание.

– Ты ведь пришла не о Марианне говорить?

Голос его прозвучал настолько твердо, почти сурово, что Блю даже растерялась, чего Рик и добивался. Поковыряв заусеницу на пальце, она внимательно осмотрела свой маникюр. Рик не знал, играет она или действительно в растерянности, но независимо от этого продолжил: – Тебя привело сюда в столь поздний час беспокойство о моей горничной?

Блю едва заметно покраснела и, замявшись, ответила: – Нет, вообще-то… я пришла за…

– Не надо ничего объяснять.

Ему вдруг расхотелось услышать то, что он вынуждает ее сказать. Быть может, она и правда в смятении, а это значит, что он ведет себя как бесчувственный болван. Блю не отличалась особой ранимостью, Однако объективность не позволяла Рику сомневаться в ней. Он хотел только одного – чтобы она ушла. Немедленно, пока он еще владеет ситуацией. Он направился к двери, чтобы открыть ее и выставить Блю из комнаты, но совершил оплошность. На мгновение замявшись, он посмотрел на нее чуть дольше, чем следовало, и будто получил внезапный, невероятной силы удар. Глаза их встретились, и огромные качели подняли его в поднебесье. Рик задохнулся, ему не хватило воздуха, а испуганно-изумленный взгляд. Блю подсказал, что она испытывает то же самое.

– Я обязательно должна узнать одну вещь… – сказала она.

Он остановил ее, качнув головой, уверенный, что правильно догадался о том, что сейчас произойдет.

– Давай попробуем разобраться быстро и безболезненно, ладно? Нет, я не девственник. Да, у меня были женщины. Да, ты очень привлекательна, но я не собираюсь поддаваться твоим чарам.

– Я польщена… Так мне, во всяком случае, кажется. Но это не совсем то, что я хотела выяснить, – рассмеялась она. Лицо ее раскраснелось. Теперь он пришел в смущение: – Не это? А что же тогда?

Она опустила взгляд и сразу стала похожа на застенчивого ребенка. В то время как глаза. Блю с повышенным интересом изучали трещину в плитке на полу, пальцы нащупали прядь волос и потянули ее ко рту. В этом жесте было что-то неотразимое, и Рик подумал, что, может, ошибался. Возможно, ей просто нужна опора, а он теряет не только веру, но и разум.

– Как, по-твоему, я очень ранимая? – наконец спросила она, подняв голову.

– Извини, не понял?

– Я очень ранимая? – повторила она. – Как ты считаешь?

Это было совсем не то, чего он ожидал, но понял, что спрашивает она не из праздного любопытства: ей очень нужно знать. И хотя он не заметил в ней той ранимости, о которой она рискнула спросить, он успокоил ее.

– Конечно, да.

– Правда? – Она недоверчиво посмотрела на него, словно хотела услышать что-то еще.

Для нее это было очень важно – важно настолько, что Рик понял: он обязательно должен попытаться объяснить ей свою мысль.

– Ты очень ранимая, – заверил он совершенно искренне. – Быть может, даже более других, но по внешнему виду этого не скажешь, это у тебя внутри. Ты напоминаешь мне персик, – может быть, потому, что я сегодня отказался от десерта.

– Персик? – Она скорчила гримасу.

– Да, шершавый и толстокожий, почти несъедобный снаружи, а внутри – совсем другое дело.

– Другое?

Она таки вынуждает его сказать это.

– Точно… Знаешь, он внутри такой сладкий, сочный, нежный. Очень нежный. – Он почти осип, пришлось остановиться и прокашляться. – Есть ради чего возиться со шкуркой.

В глазах у нее мелькнула надежда, но она тотчас безжалостно оборвала себя.

– Ну зачем же такая ирония? – вырвалось нее. – Если уж сравнивать с фруктами, то я скоре гранат, а не персик. Он такой кислый, что все морщатся да и зернышек полно, только успевай выплевывать.

– Да что ты, я говорил без всякой иронии, – возразил Рик. – Поверь мне, правда. Могу поспорить на твою квартирную плату, ты очень нежная внутри. Одно грубое прикосновение, и ссадина готова. Совсем как у персика – розового толстокожего персика.

Он старался рассмешить ее, даже рискнул сказать глупость. Однако Блю притихла и отвела взгляд, опять превратившись в застенчивого ребенка. Внезапно он всем сердцем остро почувствовал ее печаль. Скоре всего кто-то обидел ее, какой-то безмозглый ублюдок. Рик вдруг поймал себя на мысли, что с удовольствием бы врезал этому парню по зубам.

Голосом, в котором слышалось едва сдерживаемое волнение, он спросил: – Кто-то обидел тебя, и обидел очень сильно, верно?

У нее вырвался едва слышный стон.

– Каждого кто-то обидел, наверное, даже тебя.

Он угадал. Развязность – просто способ привлечь внимание, а не самоцель. Она вызвана болью. Ирония Блю и ее постоянные приставания – всего лишь защитная броня. И все это только для того, чтобы уберечьнежность, про которую он только что говорил. Наверное, он и раньше чувствовал это в ней, но сейчас уверился окончательно. Она раскрыла свои карты, но, Боже праведный, он не знает, что с ними делать. Он хотел одного – чтобы она ушла. Блю должна уйти, но он не в силах прогнать ее. Ведь не просто так она пришла, ей необходимо сострадание, а при данных обстоятельствах он едва ли способен дать его. Однако попытаться все же обязан.

– Блю… – Даже произнести ее имя было непросто: от нежности у него сжалось гopлo. Рик подошел к ней, чувствуя, что раздваивается, что кто-то будто тянет его назад.

– Не будь таким святошей, – сказала она, – ненавижу жалость.

– Это не жалость, а сострадание.

– Все равно ненавижу! Я пришла не за этим.

Он боялся спросить. Да и зачем. И так ясно.

– Блю…

Она вдруг посмотрела на него бесстрашно, прямо в глаза, отвергая его доброту. Глаза ее заискрились какой-то бесшабашностью.

– До тебя когда-нибудь дотрагивались вот так? – спросила она. – Вот так – легко-легко?

Блю едва ощутимо коснулась пальцами его лица, провела по скулам. Ему показалось, что она перестала дышать. Он-то точно не дышал. А потом, словно боясь, что он остановит ее, она коснулась пальцами его губ. Желание горячей волной обожгло Рика. Ее прикосновение было легким и шелковистым, таким, по его представлению, должен быть воздух в раю. Блю дерзко смотрела на него, но он чувствовал, как она дрожит, при касаясь к его губам.

И опять он словно получил удар в пах.

– Не надо, – произнес Рик, хватая ее за руку, и увидел у нее в глазах такую обиду, от которой у него защемило сердце.

Он-то думал, что такого с ним больше никогда не случится. К сексу это не имело никакого отношения. 0н был нужен ей, а она ему. Это была абсолютно чистая естественная потребность мужчины быть с женщиной, утолить голод обделенной плоти. Он успел забыть, как могуч этот голод. Надеялся, что у него хватит воли покончить с ним навсегда, но сейчас этот голод вспыхнул с новой силой, В нем смешались похоть, желание, томление. Он увидел их отражение в ее взгляде, прочел там все, что чувствовал сам, в чем отказывал себе. Рик понял, чего ему не хватало, раньше, почему он всегда был не в ладах с собой. Вот этого и не хватало. Это и было нужно.

– Господи!.. – вырвалось у него, скорее как мольба, чем богохульство. Он просил у Бога помощи, неверие угрожало задушить его. Он сходил с ума от отчаяния, что чувствует все это, что она заставляет его испытывать все эти ощущения так безошибочно ясно.

– О Боже! – Она выдохнула эти слова так, словно его острое желание переместилось в нее. Потом повторила нежнее: – О Боже.

Рик сжимал ей руку все Крепче, пока до него не дошло, что он причиняет ей боль. Он убеждал себя, что собирается с силами, чтобы оттолкнуть ее, а на самом деле притягивал все ближе, прерывисто дыша.

– Блю…

Всхлип застрял у нее в горле. Это стало последней каплей. Рик пропал. Он знал это. Кончиками пальцев он гладил ей лицо, губы – так, как только что гладила она. Он был уже не в состоянии справиться с этой потребностью, но все же как-то сумел удержаться и оттолкнул ее.

– Уходи! – прохрипел он. – Уходи, убирайся!

В голосе его звучал гнев. Презрение. Но это было презрение к себе, не к ней.

Ошеломленная, она отступила и быстро-быстро заморгала, чтобы удержать навернувшиеся слезы.

– Ты тоже хотел, – прошептала она. – Я же видела!

Да, хотел. Мысленно он целовал ее во все места, которых касался, – целовал нежно, страстно, отчаянно.

Видел как она тает в его объятиях, не в силах вымолвить ни слова от изумления. Тело ее становилось томным и послушным, губы, – мягкими и податливыми, он видел как адское пламя пожирает его в то единственно безумное мгновение, когда он, как слепой, на ощупь нашел ее губы и отдался во власть поцелуя.

– Господи, прошу тебя! – простонал он, содрогаясь всем телом.. – Уходи отсюда!

Необъяснимая ярость поднялась из глубины души и помешала ему сказать все, что надо. Он должен попытаться вытолкнуть ее из комнаты, из своей жизни, пока не потерял себя бесповоротно. Он отвернулся от Блю, с трудом удержавшись от того, чтобы не ударить кулаком по стене.

– Тело здесь ни при чем, – проговорил он, – Все дело в душе. Я предложил свою жалкую душу Богу в обмен за жизнь, которую отнял. Если хочешь кусочек моей души – проси у Него.

Он услышал, как она всхлипнула. И понял, что обидел ее. Обидел непростительно, так же, как тот ублюдок, который сделал ее холодной и циничной.

Надо сказать ей, что ему очень жаль. Он хотел, но не мог. А когда он наконец обернулся, подыскав слова: «Прости, Блю, ты ни в чем не виновата, это все из-за меня», – было уже поздно. Она ушла.

Глава 14

Она была странно спокойна. Спокойствие, воцарившееся В ее душе, невозможно было объяснить ни религиозным образованием, ни медицинской подготовкой. Словно отключили главный рубильник, и все системы замерли. Почувствовав себя неуязвимой, Мэри Фрэнсис тем не менее не могла поверить, что у нее хватит смелости осуществить задуманное. Без году неделя, как из монастыря, а туда же, пытается перемудрить гениального стратега криминального мира! В это не поверил бы даже парень, ведущий программу «Неразгаданные тайны». Как там его зовут?

Едва возникнув, этот вопрос тотчас же вылетел у нее из головы.

Невероятный риск. Но она не отступит. Она уже забросила наживку, он обязательно ее заметит. Мэри Фрэнсис накинула ночную сорочку, собрала рассеченные полы и как ни в чем не бывало устроилась на кровати, будто И не покидала места, где оставлял ее Уэбб Кальдерон. Вдела руку в кольцо наручников и прикрыла одеялом, чтобы не было заметно, что оно расстегнуто.

Мэри Фрэнсис возлежала на подушках, подобно одной из жен Синей Бороды, в ожидании его прихода.

Она была готова к этой встрече.

Успех дела решали доли секунды. Если Кальдерон замешкается и заподозрит что-то, она пропала. А если вычислит, что ему уготовано, она труп. Он будет беспощаден, в этом она не сомневалась. Но попробовать все же надо: вряд ли еще подвернется такая возможность выяснить правду о гибели сестры.

Алехандро Кордес уже давно удалился с приема, устроенного в его честь. Она слышала, как он бушевал, покидая дом, видимо, продолжая настаивать, что статуэтка – бесценный оригинал, национальное достояние. Последние гости тоже разошлись. Значит, Уэбб Кальдерон может вернуться к ней в любую минуту.

Дверь комнаты, в которой оставил ее Кальдерон, была по-прежнему заперта с наружи. Но когда она спускалась вниз, обнаружила еще одну дверь в гостиной, смежной с ее комнатой. Тогда ей показалось странным, что он забыл запереть ее. Такие, как Кальдерон, не упускают из вида ничего: ни вторых дверей, ни расшатанных поперечин кровати. У Мэри Фрэнсис промелькнула мысль, что это очередная ловушка. Теперь все зависело от того, что произойдет, когда он войдет в комнату. К ней в комнату.

Она постаралась предусмотреть любую неожиданность. Единственное, о чем следовало не забыть в последний момент – дыхание.

«И молитва, – добавила она мысленно. – Пресвятая Дева Мария…» – Она дотронулась до медальона на груди и быстро проговорила молитву до конца. Слова молитвы, мгновения. Все слилось. За дверью послышался шум, иона замерла.

В комнате было темно. Это хорошо – она видит все, что происходит, а ее не видно. Она крепко зажала в кулаке медальон и лежала не шелохнувшись, прислушиваясь, как поворачивается ключ в замке. Ключ повернулся, ручка опустилась.

– Пресвятая Дева Мария… – еле слышно прошептала она. Слова прозвенели, как крошечные серебряные колокольчики, и замерли…

Замерло все, даже, кажется, ее мысли. Дверь немного приоткрылась. Мэри Фрэнсис закрыла глаза, притворившись спящей, и услышала тихое поскрипывание, будто кто-то шел на цыпочках. Здравый смысл подсказал ей, что вряд ли это Кальдерон. Зачем ему входить на цыпочках?

Скрип прекратился, и что-то коснулось ее обнаженной ступни.

Мэри Фрэнсис немного расслабила пальцы, только тут заметив, что все время крепко сжимала медальон. Она старалась сохранять спокойствие и дышать ровно, как во сне. Это стоило ей невероятных усилий. Мри Фрэнсис почувствовала, как таинственный посетитель ощупывает золотой браслет у нее на лодыжке. Скрип возобновился, удаляясь от кровати.

Это был не Кальдерон. Это была домоправительница. Сквозь полуопущенные ресницы Мэри Фрэнсис видела, что молодая женщина в нерешительности остановилась. Она заметила лежащий на ковре предмет и опустилась на колени, чтобы получше разглядеть его. Это был кинжал.

Страх пронзил сердце девушки. Домоправительница потянулась за старинным кинжалом, который лежал там, где оставила его Мэри Фрэнсис. «Змеиный глаз», кинжал Кальрерона. Не надо трогать его!

Наручники стукнули о металлическую перекладину, когда Мэри Фрэнсис вжалась в подушку. «Господи, прошу тебя, если ты слышишь мою мольбу, если ты хоть раз слышал мою молитву, не дай ей коснуться лезвия!»

– Трейси? – прозвучал свирепый шепот Кальдерона. Так зловеще шипит вырывающийся на волю газ. – Что ты здесь делаешь?

Домоправительница вздрогнула и вскочила на ноги.

– Я проходила мимо, мистер Кальдерон, и мне показалось, что ваша гостья кого-то зовет. Извините, но мне правда так показалось.

– Она спит, – проговорил Кальдерон ледяным тоном, бросив взгляд на Мэри Фрэнсис. – Как она могла кого-то звать? – Он распахнул дверь, показывая, чтобы домоправительница удалилась. – Отправляйтесь к себе в комнату и никуда не выходите! Мы обсудим это после того, как я разберусь здесь.

Мэри Фрэнсис не могла пошевелиться от ужаса, наблюдая, как Кальдерон выставляет женщину из комнаты и закрывает за ней дверь. Она вынула кинжал изножен и оставила то и другое на полу – в надежде, что он удивится, как они там очутились, и сразу поднимет. Но заминка, вызванная неожиданным появлением домоправительницы, астрономически увеличивала опасность того, что Кальдерон заподозрит недоброе.

Резкие крики чаек ворвались в ее размышления. Она догадалась, что он открыл дверь на террасу. Влажный соленый ветер с океана принес с собой едкий запах морских водорослей, оставшихся на берегу после отлива. Она любила запах отлива, но сегодня он не принес успокоение, а только раздражал ноздри.

Бесшумно передвигаясь по комнате, Кальдерон остановился около кинжала, и Мэри Фрэнсис почти перестала дышать. Кальдерон смотрел прямо на нее. Неужели догадался, что она сделала?

Она обмерла, когда он опустился на колени, чтобы лучше рассмотреть кинжал. Даже кровь, казалось, перестала бежать по венам. Затаившись, она следила, как он рассматривает ножны, проверяя, на месте ли изумрудный глаз. Подняв кинжал, он проверил камни на рукоятке и опустил его в ножны. К его удивлению, тот вошел в них не до конца. Кальдерон растерянно посмотрел в сторону Мэри Фрэнсис.

Похоже, кончик клинка уткнулся во что-то и застрял. Кальдерон зажал ножны между колен, но, как ни старался, не мог высвободить клинок. Внезапно веки у него задергались, и он покачнулся от головокружения.

«Пресвятая Дева Мария, Матерь Божия…» – на большее Мэри Фрэнсис была неспособна. Она уже и сама не знала, о чем молится.

Кинжал выскользнул из рук Кальдерона. Дыхание его сделалось неровным, она ясно слышала это. Еще раз взглянув на Мэри Фрэнсис сквозь щелочки век, он упал на пол без сознания.

Мэри Фрэнсис сняла наручник и встала с кровати. Подобрав сорочку, она осторожно подошла к распростертому телу, желая убедиться, что выбрала правильную дозу «Цин Куэя». Надеясь, что Кальдерон жив, и одновременно опасаясь подвоха с его стороны.

Настой китайской травки мог проникнуть в организм через кожу, даже после высыхания. Мэри Фрэнсис тщательно смочила им ножны и рукоять кинжала, чтобы Кальдерон наверняка потерял сознание, даже если только прикоснется. Когда она училась на медсестру, им ничего не рассказывали о таких экзотических препаратах, и она совершенно не представляла силы действия или скорости всасывания «Цин Куэя».

Рука его была теплой, но пульс не прощупывался. Она надавила сильнее, кончики пальцев стали совсем белыми на фоне его запястья. Она поискала другие признаки жизни. Похоже, он не дышал. Она прижала пальцы к сонной артерии на шее, но и здесь пульса не было. Мэри Фрэнсис поняла, что это означает. От страха у нее пересохло во рту. «Нет, невозможно! – сказала она себе. – Как за несколько секунд в организм могло попасть смертельное количество вещества? Не может быть, чтобы его сердце остановилось!»

В последующие мгновения она перебрала все известные ей способы, чтобы вернуть его к жизни. Она прошла курс неотложной помощи, и, хотя ей никогда еще не приходилось применять эти знания на практике, сейчас она действовала почти автоматически. Яд проник в организм через кровь, следовательно, нет нужды вызывать рвоту. Прежде всего – искусственное дыхание, если не поможет – дыхание «рот В рот».

Мэри Фрэнсис будто видела себя со стороны, удивленная и обрадованная собственной ловкостью. Когда сильные, ритмичные нажимы на грудь не произвели, никакого действия, она быстро изменила тактику, Она закинула его голову назад, чтобы язык не перекрывал горло, припала ртом к его рту и принялась перекачивать в него кислород из своих легких, вдыхая в него собственную жизнь.

– Дыши! – говорила она ему, сжимая лицо ладонями. – Возьми мое дыхание, живи. Ну, пожалуйста, дыши. Дыши ради меня! Я не знаю, как еще спасти тебя. Боже правый, я бы отдала свою жизнь, только бы спасти его! Прошу тебя, У эбб, дыши.

Она вдруг поняла, что ласкает пальцами его лицо, беззвучно бормоча его имя, с нежностью молит его, то вдыхая в него воздух, то отстраняясь, чтобы проверить, не начал ли он дышать. Но признаков жизни так и не было. Когда она отпустила У эбба, его голова осталась безвольно закинутой назад, а шейные мышцы под ее ладонью были совсем мягкими.

Она теряет его, если уже не потеряла.

Нет! Слезы брызнули у нее из глаз, горло сжалось.

Она застыла от ужаса и угрызений совести, но тотчас принялась делать массаж сердца: поместив сложенные руки над сердечной мышцей, она резко надавливала на нее с интервалом в секунду. Она делала это со страстью и пылом, каких не испытывала со своих первых монастырских дней, когда еще считала, что одной только верой можно спасти мир.

Теперь она хотела одного – спасти эту человеческую жизнь. «Боже, прошу тебя!»

Она остановилась на мгновение, чтобы проверить пульс, Kaк вдруг Уэбб вздохнул. Он сделал глубокий вдох, попытался приподняться и снова упал. Сердце Мэри Фрэнсис наполнилось ужасом. Пульса не было. Он не дышал. Это клиническая смерть! Надо действовать немедленно, решительно, иначе, если даже его и оживят, в мозгу произойдут необратимые изменения. Надо вызвать «скорую помощь», но сделать этого она не может. Ведь в больнице сразу возьмут анализы, обнаружат в крови яд, сообщат в полицию. Начнется расследование.

Мозг ее лихорадочно соображал, пока она не вспомнила агентство «Вишенки»! Надо связаться с ними и рассказать, что случилось. Ведь, именно они посоветовали ей воспользоваться «Цин Куэем». Они должны знать, что делать.

У нее ушло несколько драгоценных секунд, чтобы выйти на связь с ними. «Не могу нащупать пульс! – набрала она – Я ввела Кальдерону „Цин Куэй“, и его сердце остановилось». Ответ пришел незамедлительно: «Уходи немедленно. Тем путем, как тебе сказали, ни с кем не говори, особенно с полицией. Мы обо всем позаботимся». Ответ был подписан Весельчаком, а в приписке говорилось, чтобы Мэри Фрэнсис возвращалась к себе домой и ожидала дальнейших указаний.

Но Мэри Фрэнсис не могла вот так взять и уйти, оставив У эбба Кальдерона лежать на полу бездыханным. Она попыталась оживить его еще раз. Повторила все действия как автомат, прекрасно сознавая их безнадежность, и, когда он ничем не ответил на ее отчаянные усилия, была вынуждена признать, что потерпела поражение. Она склонилась над ним и дала выход своему горю. Ужасный крик вырвался у нее.

– Не умирай! Ты не можешь умереть!

Но он умер, и убила его она. Для Мэри Фрэнсис это было непостижимо. Она была просто не в состоянии уразуметь, как мог умереть человек, который существовал вне морали, за пределами человеческих слабостей, свойственных простым людям. Разве Уэбб Кальдерон не был неуязвим? Его невозможно убить. Он ведь даже не чувствовал боли.

Когда Мэри Фрэнсис ушла в монастырь, она решила посвятить жизнь излечению духа. Когда стала учиться на медсестру – приняла решение исцелять физические недуги. И вот – лишила человека жизни. Нет, невозможно! Ни в прошлом, ни в настоящем ничто не могло подготовить ее к этому. Она призвана не убивать людей, а спасать их. Разве сможет она когда-нибудь исправить содеянное?

Измученная этой пыткой, она сидела рядом с Кальдероном. Как ей казалось, долго-долго. На самом, деле прошли мгновения. Мэри Фрэнсис не могла заставить себя подняться И уйти. Тело ее словно налилось свинцом. Oнa чувствовала связь с этим человеком – связь, которая не поддавалась пониманию. Поистине насмешка судьбы; что она чувствует это, что она вообще испытывает какие-либо чувства к этому человеку, но так было с самого начала. Вполне вероятно, что Уэбб Кальдерон имел прямое отношение к убийству ее сестры, но совсем невероятно другое: она оплакивает его и не оплакивает смерть Брайаны. Однако это так она оплакивает его смерть. Океан наполнил комнату темными звуками и запахами. Первобытными, извечными, буйными. Тяжелые волны и крики одиноких чаек наводили на мысли о жизни и смерти, но не приносили утешения.

– Agnus dei, gui toIlis peccata mundi, miserere, – наполняла она молитву своей печалью. – Ты, кто прощает все мирские грехи, яви милосердие.

С этими словами она расстегнула цепочку с медальоном и сняла ее с шеи. Руки Уэбба лежали вдоль туловища. Она взяла ту, на которой был порез, и вложила в нее свой бесценный талисман. Будто в тумане, идела она сквозь слезы его лицо.

– Нет, – Судорожно прошептала она, – нет!

Ничто не облегчало ее страданий, даже то, что он лежал так мирно и спокойно. «Хотя бы в смерти он нашел покой», – подумала она. Смерть освободила его от демонов, но это было слабое утешение. Если бы она могла очистить его своими слезами, он бы освободился от яда. Если бы ее боль могла спасти его, он бы сейчас дышал.

Она все еще не верила, что его больше нет. Сейчас он откроет глаза и заговорит с ней своим приглушенным голосом. Должен. Никто и никогда не говорил ей еще, что она – воплощение непорочности. Никто не смотрел на нее так, как он, словно она была самой опасно соблазнительной женщиной в мире.

Она никоим образом никогда не считала себя опасной. Но Уэбб Кальдерон увидел в ней угрозу своему существованию И оказался прав. Она стремилась помешать ему осуществить задуманное, в чем бы оно ни заключалось, но убивать – нет! Она просто задумала выкрасть подлинную фигурку И предложить ее Кордесу в обмен на сведения о сестре. Теперь же она должна идти до конца. Должна выяснить, имеет ли Уэбб Кальдерон отношение к гибели сестры. Только тогда она обретет покой.

* * *

Стояла глубокая ночь. Уэбб Кальдерон лежал, вытянувшись, на полу в комнате для гостей, а в Офисе в это время заработал факс. В доме некому было принять сообщение, но он работал в автоматическом режиме. После четвертого сигнала сообщение пошло. Оно пришло из центральноамериканской республики Сан-Карлос. В левом верхнем углу стоял официальный правительственный логотип. Большая часть послания была зашифрована, и разгадать его было по силам лишь очень опытному шифровальщику, но последние две строки были написаны по-английски:

Меня окружают воры и предатели, В таком серьезном деле я не могу довериться никому, кроме вас, Жду дальнейших указаний.

Подписи не было, а вместо адреса стояла кличка отправителя: «Шакал».

* * *

– Ты болван, Карузо! Не она, а ты давал обет целомудрия. Она делает только то, что велит природа… – Так ругал себя Рик.

Он стоял у себя в офисе босиком на деревянном полу. Посмотрев на свой заваленный бумагами письменный стол, он испытал жгучее желание разом очистить стол, одним махом сбросив все на пол. Наверное, он так бы и поступил, если бы знал, что это поможет. Но чтобы он ни сделал, что бы ни сказал, он был не в состоянии обуздать душившую его ярость.

Библия лежала открытой на тех страницах, где он надеялся найти слова утешения. На экране монитора как в калейдоскопе мелькали образы какой-то популярной видеоигры. Ничто не приносило Рику успокоения, все раздражало.

– Неверный шаг, – с горечью проговорил он вслух. – Это был неверный шаг, а значит, ты – всего лишь человек.

Да, он всего лишь человек, и время от времени иметь право на ошибку, даже с женщиной. Он может сознаться в этом грехе на исповеди, искупить его и с утроенным рвением вернуться к работе. К обычной жизни, к свои прихожанам, многим из которых он так нужен.

– Нет ничего, что бы ты не преодолел, – сказал он себе, повторяя совет, который часто давал другим, всегда можно начать сначала, заново. – Он сделал глубокий вдох, решительно подавляя в себе зов плоти, используя для этого все средства, имеющиеся в его распоряжении.

Немного веры, брат, – сказал он себе с полустоном-полуугрозой. – Ты справишься. Ты сможешь.

Но отчаяние в груди свидетельствовало о противоположном. В его голове проносились извращенные фантазии, много более страстные, чем то, что случилось на самом деле между ним и Блю. Фантазии начинались с того места, на котором он прогнал Блю. В своем воображении он остановил ее у двери, и они проделали все, чего так отчаянно жаждала его плоть, и даже больше. Для них не было ничего невозможного, ничего постыдного. Они не могли насытиться друг другом, их желание было очищающим, как пламя.

Рик запрокинул голову, подавляя рыдания. Его тело превратилось в поле битвы, и эта битва в конце концов – уничтожит его. Первые признаки разрушения уже очевидны. Губы его все никак не могли забыть ее вкус. Он хотел Блю больше всего на свете, больше, чем сдержать все данные обеты. Он пропал.

Чувство, которое он старался всеми силами подавить, вырвалось из-под контроля. Рик ударил по краю стола так, что тот перевернулся. Стекло разбилось, бумаги рассыпались по полу. Карандаши, как стрелы, полетели В разные стороны.

Он дал выход своим чувствам, но почему-то легче не стало. На стенах висели благодарности и фотографии, каждая из которых олицетворяла его преданность делу и его маленькие победы. Это была часть его жизни, кусочек сердца.

Он срывал их со стен и разбивал одну за другой, а когда все, что можно, было разбито и разломано, обессилено рухнул на руины своей жизни и зарыдал.

Глава 15

У Алехандро Кордеса было лицо ангела и душа чудовища из фильма ужасов. Женщин влекло к нему неодолимо, они были не в силах устоять перед его смуглым обаянием, не замечая расставленных ловушек О его доблестях ходили легенды. В постели ему не было равных. Он покорял женщин, предупреждая их тайные желания. И хотя он был не прочь время от времени Воспользоваться услугами шлюх, все же предпочитал женщин вполне целомудренных. Кордес находил удовлетворение в том, чтобы заставить их порвать с условностями и полюбить Плотские удовольствия, которые их приучали всю жизнь считать постыдными, ввергая бедняжек в состояние полнейшего хаоса, чтобы вскоре покинуть.

Достаточно было женщине однажды оказаться в его власти, и она уже не принадлежала себе, так, во всяком случае, говорили.

Еще одним подтверждением обаяния Кордеса служило то, что пристрастие к половым извращениям ничуть не замутило блеска его репутации. В отличие от отца ему удавалось ловко избегать разоблачительных публикаций. Кордес-младший постоянно подчеркивал, что не согласен с отцом в вопросе о гражданских свободах, правах рабочих и политических реформах. Столь либеральная позиция свидетельствовала о его политической корректности и делала привлекательным в глазах общественности.

Бульварные газетенки связывали его имя с именами фотомоделей и голливудских звезд. Он постоянно сопровождал именитых дам в благотворительные собрания и получал столько приглашений на приемы, что при всем желании был не в состоянии принять их все. Обычно доступ к нему имели только богатые и пользующиеся дурной славой люди, но этим утром В библиотеке роскошного номера отеля «Билтмор» Алекс принял неожиданную посетительницу, которая заинтриговала его своей изобретательностью.

По ее утверждению, она убила У эбба Кальдерона.

– Это была смертельная доза, – сказала она, будто в молитве сложив руки над красным кожаным рюкзачком у нее на коленях. – Китайское растение называется «Цин Куэй»… Я хотела только, чтобы он потерял сознание.

Она сидела у двери в кресле с веерообразной спинкой. Алекс признал рюкзачок – такие были у всех сопровождающих из агентства «Вишенки», но саму женщину он не узнавал. Если ее вообще можно было назвать женщиной. Черная мини-юбка, коротенький верх, высоченные тонкие шпильки должны были бы придать ей необычайно сексуальный вид, однако она больше напоминала младшую сестру, которая позаимствовала вещи старшей.

От веснушек, усеявших ее нос, кожа, казалось, светилась изнутри, а взгляд изумрудно-зеленых глаз, напоминающих цветом папоротники, в изобилии растущие в лесах его страны, поражал своей силой. Она оставлял впечатление ребенка, которому поручили выполнить опасное задание.

Алекс не знал, верить ей или нет. Он не мог представить, что она в состоянии убить букашку, не говоря уже о таком хладнокровном негодяе, как Кальдерон. Тем не менее он порадовался, что предварительно избавился от присутствия помощника и личного секретаря.

Он хотел говорить с ней свободно. В помощниках у него был назойливый молодой человек, выпускник Принстона Луис Перес. Однако вредила ему в глазах Кордеса не степень. Алекс подозревал, что Переса подослал к нему отец – с единственной целью: шпионить за собственным сыном. Но помощник оказался весьма педантичным и собранным, а это было очень важно, поскольку организацией поездки по Соединенным Штатам занимался именно он.

У Кармен, его личного секретаря, такого оправдания не было. Это была двадцатипятилетняя стройная, страстная и невероятно капризная аргентинка. Алекс нанял ее в том числе и для обслуживания собственной персоны, но в последнее время она стала относиться к своим обязанностям слишком серьезно. У нее появились собственнические замашки, она вечно ждала от него комплиментов и похвал по поводу своей внешности, стала ненадежной. Происшествие на приеме у Кальдерона только лишний раз подтвердило все это, хотя справедливости ради надо признать, не она одна была виновата в случившемся.

Ее поведение все больше действовало Алексу на нервы. Оно отдавало подхалимством и напоминало ему об отношениях с собственным отцом. Еще в недалеком прошлом Алексу приходилось постоянно лицемерить.

Он ни за что не простил бы Кармен этот грех, не будь она так искусна в своем подхалимаже.

Интересно, а эта тоже начнет претендовать на него, как только раздвинет ноги? – подумал он, глядя, с какой суровостью его гостья откинула назад роскошные черные волосы и скрепила их нефритовой заколкой, которая явно проигрывала в сравнении с ее глазами. Своим измученным видом гостья напоминала юную красавицу плакальщицу, застывшую у могилы усопшего. Но в грациозной неподвижности ее позы он неожиданно ощутил страстность, жаждущую освобождения.

– Я защищалась, – заговорила она, словно почувствовав его недоверие. – Кальдерон обвинил меня в том, что я пыталась похитить секретные материалы из его компьютера. Он применил ко мне сыворотку правды. – Она поднесла руку к горлу, будто ожидала найти там что-то.

– А вы действительно хотели украсть информацию?

– Он убил мою сестру. Я искала доказательства.

Ее прямота поразила его. Он не знал, объясняется ли ее поведение состоянием стресса или наоборот – абсолютным хладнокровием. Не исключено, что он поторопился с выводами о ее неопытности. Внешность бывает так обманчива, а взгляд ее глаз выдавал человека, сильного духом.

– Вы нашли доказательства? – спросил он.

– Нет, поэтому я и пришла к вам. – Руки ее крепко сжимали рюкзачок, Словно она боялась потерять его. – Моей сестрой была Брайана Мерфи. Вы знали ее под именем Селеста.

Алекс Стоял между окном и письменным столом, когда она сказала это. Пол заходил под ним ходуном, ему пришлось сесть. Он не хотел, чтобы девушка заметила его состояние. Так вот оно что, она – сестра Селесты? Как же он с самого начала не заметил сходства?

Селеста была другой – с голубыми глазами, более, статная, не такая хрупкая, волосы светлее. По крайней мере именно так она выглядела, когда была с ним. Девушки из агентства выглядели по-разному с разными клиентами. Но сходство между сестрами несомненно, этого нельзя не признать. Если эту девушку одеть, как Селесту, и слегка загримировать, ее вообще будет трудно отличить от сестры. И характер – Селеста обладала такой же прямотой. Даже в избытке, что, собственно, шло ей во вред. В Селесте эта прямота воспринималась как наглость и упрямство.

– Вы полагаете, что ее убил. Уэбб Кальдерон? – Алекс откинулся на спинку кожаного вращающегося кресла, радуясь в душе, что оно такое прочное и устойчивое.

– Да, – искренне отозвалась девушка, – и вы тоже так думаете. Вы ведь так и сказали прошлым вечером у него в мастерской.

– Иисусе Христе… – тихо вырвалось у него. Если она подслушивала, что еще она видела и слышала?

Хотя, напомнил он себе, сказанного уже достаточно, чтобы расправиться с ней. Если то, что она говорит о Кальдероне, правда, одного звонка в полицию хватит, чтобы упрятать ее за решетку. – Я сказал, что собираюсь заняться частным расследованием обстоятельств ее гибели. Если вы там были, вы слышали это.

Она едва заметно кивнула, подтверждая его слова.

– Кальдерон – последний, кто был с моей сестрой в ту ночь, когда она погибла. Кто еще мог это сделать?

«Интересно, она явно хочет, чтобы я подтвердил ее подозрения насчет виновности Кальдерона», – отметил Алекс. Честно говоря, угрожая провести частное расследование, он просто хотел выбить из-под Кальдерона опору, заставить его поволноваться. Внезапная смерть Селесты дала Алексу в руки неожиданную возможность воздействовать на Кальдерона, уравнять их шансы. Но его гостье знать это ни к чему. Так же, как совершенно ни к чему ей знать, что она невольно оказалась замешанной в заговор века, касающийся электронного шпионажа. Теперь, когда Кальдерон мертв, она никогда не узнает, что сделка представляла собой нечто совершенно иное, чем приобретение фигурки майя.

Алекс позволил себе расслабиться и улыбнуться. Он любил женщин, а сидящая перед ним девушка нравилась, Алексу очень. Она, похоже, много интереснее сестры.

– Могу я предложить вам что-нибудь? Лимонад? Кофе? – спросил он, рассеянно Прикидывая, не прожжет ли его насквозь этот лучистый взгляд?

– Кальдерон подменил статуэтки, – объявила она сосредоточенно спокойно. – Я знаю, где спрятан оригинал.

– Подменил? Откуда вам это известно? – Алекс невольна подался вперед.

– Я стояла за дверью в коридоре. Видела, как это произошло. У него подвижная панель на рабочем столе.

– Вы понимаете, что говорите? Этому оригиналу цены нет!

Девушка посмотрела на сложенные поверх рюкзачка руки я вдруг притихла, став ужасно похоже на великомученицу, единственным утешением которой является ее непоколебимая вера.

– Я тоже подумала, что статуэтка, возможно, представляет большую ценность, – призналась она. – Именно поэтому я и пришла к вам.

– И вам известно, где она сейчас?

– Да, она у меня. Не с собой, разумеется. Я оставила ее… в надежном месте.

Странное спокойствие охватило Алекса, когда он осознал, что перед ним – достойный противник. Либо она просто не понимает, что дергает спящего льва за хвост, либо делает это намеренно. Но даже если ее поведение объясняется наивностью, все равно это производит впечатление.

– Вы пришли ко мне, чтобы получить что-то взамен.. Я угадал? – спросил он. – Чего вы хотите? Денег?

– Сведений.

– О сестре?

– Да, о Селесте. Хочу знать, кто и почему убил ее.

– Вы уже знаете. – Он встал с кресла и прошел на середину комнаты. Он хотел, чтобы она растерялась, утратила уверенность в себе; если только это возможно – Кальдерон – вор, – сказал он. – Вы сами видели, как он украл фигурку. Как в действительности звали вашу сестру? Брайана? Она тоже поймала его на воровстве, только ей не хватило вашей находчивости. Он ее опередил и заткнул ей рот. Навсегда.

Сначала у Мэри Фрэнсис побелели руки. Крепко сжатые, они, казалось, в миг обескровели. Потом побелело лицо.

– Так это он? Вы уверены?

– Он подвергал вашу сестру сексуальным пыткам, и не только ее. У него в подвале асиенды оборудована настоящая камера пыток. Поговорите с другими девушками из агентства, если не верите мне. Они с большим удовольствием расскажут о его извращениях. – Она закрыла глаза и поежилась. Кордес понял, что она и так все знает. Очевидно, Кальдерон устроил «экскурсию» и для нее. – Говорят, что водитель машины, которая сбила вашу сестру, хвастался, что какой-то богатый господин, торговец картинами, хорошо заплатил полиции, чтобы его выпустили.

Она медленно подняла голову и посмотрела на него.

– Вы нашли этого водителя? Где он? Как его зовут?

– Разумеется. Но прежде я должен получить статуэтку. Вы же хотели обменять ее на сведения? Я правильно понял? – Она облизнула губы и кивнула. – Отлично! Вы сказали, что оставили ее в надежном месте?

– Да… в надежном. Там, где много народа. Вам придется отправиться туда со мной. Только вдвоем… – Она взглянула на часы, старенький «Таймекс» с поцарапанным стеклом, – … через пятнадцать минут.

Алекс посмотрел на свои часы – элегантный золотой «Патек Филипп». Он только улыбнулся, хотя был готов смеяться от радости. Через пятнадцать минут начинается обеденное время. Везде будут толпы народа. Значит, когда он получит статуэтку, избавиться от девушки будет нелегко, особенно учитывая ее требование, чтобы они были только вдвоем. Времени у него будет в обрез. Он не ошибся – она достойный противник.

Ровно через четверть часа Алекс и его странная молчаливая спутница вышли из гостиничного номера. Он так и не решил, оставлять ее в живых или убрать. И уже только оттого, что ему приходится принимать столь необратимое решение, сердце у Кордеса забилось учащенно. Он обожал вершить судьбы людей, казнить и миловать. Это действовало на него возбуждающе, как наркотик.

* * *

Что-то не так. Блю замешкалась на церковных ступенях, разрываемая противоречивыми чувствами. Ей приснился кошмарный сон. Она проснулась в холодном поту, не сомневаясь, что произошло нечто ужасное. Что-то произошло с Мэри Фрэнсис, хотя Блю даже догадываться не могла, что именно. Будильник, встроенный в радиоприемник, показывал полдень, когда Блю наконец пришла в себя и поняла, что нельзя терять время.

Наспех одевшись, она вызвала такси и отправилась в церковь, и вот теперь, стоя на ступенях, вдруг испугалась. У нее не было никаких доказательств, одни только предчувствия. Кроме того, она боялась неизбежной встречи с Риком. Она не представляла, как заговорит с ним после того, что произошло. Он, конечно, подумает, что она просто ищет повод для встречи, но ей претила сама эта мысль. Вполне вероятно, Рик опять может отчитать и выставить ее, окатив ледяным презрением, как в прошлый раз.

Нет, честно, единственное, что могло заставить ее прийти сюда сегодня, – ужасное предчувствие, что с Мэри Фрэнсис что-то случилось. Всю ночь она боролась со своей совестью, вспоминая встречу с Риком Карузо. Конечно, он не обвинил ее прямо, но глаза яснее ясного сказали ей все, и Блю молча согласилась. Она приняла на себя ответственность за внезапно вспыхнувшую между ними страсть, она мучила себя за это… пока не поняла, что он с ней сделал. Что сделал с ней каждый, кого она любила в своей жизни.

Горечь охватила ее, горечь и обида.

Просто поразительно, как велика эта готовность мужчин обвинить ее в собственных слабостях. Ее отец сделал это, промолчав, и с тех пор ей было совершенно безразлично, что думают о ней другие. Мать повесила на нее ярлык – и все согласились: она ни на что не годится, она – шлюха. Что ж, Блю не собиралась разочаровывать их. Но от служителя церкви она все же не ожидала подобной черствости. Наверное, поэтому и позволила себе увлечься Риком Карузо.

Когда Блю вошла, она увидела в церковном офисе Марианну Дельгадо. Испанка беспомощно смотрела на погром в комнате; по лицу ее катились слезы. Рабочий стол был перевернут, все, что стояло или лежало на нем свалилось на пол в одну кучу, компьютер рассыпался, словно дешевая детская игрушка, и уже явно не подлежал ремонту. Все фотографии и благодарности в рамках были сорваны со стен, разорваны и разбиты вдребезги.

– Посмотри, прошептала она, обращаясь к Блю, – посмотри, что они сделали с офисом преподобного отца Рика. За что? Он такой хороший… – Она опустилась на колени и принялась что-то искать на полу, наконец нашла – телефон.

– Что ты хочешь сделать? – спросила Блю.

– Позвонить в полицию – сообщить о хулиганстве.

– Нет-нет, не надо…

Марианна растерянно посмотрела на нее.

– Почему не надо?

– Не сейчас, прошу тебя, – покачала головой Блю. OHa поняла, что виноваты в этом разгроме не подростки-вандалы. Это – дело рук Рика Карузо. Он сделал это из-за нее. Она виновата во всем. Она довела человека до того, что он разгромил собственный офис, уничтожил все благодарности за работу, все, что было дорого ему. Слова матери ударили ее, словно хлыст. Только теперь Блю поняла, что мать права: она ни на что не годится.

Глава 16

– Ты спрятала статуэтку здесь? – Алекс потерял дар речи. Такси остановилось у отеля «Бонавентура», огромного футуристического здания, расположенного в самом центре Лос-Анджелеса.

Мэри Фрэнсис наверняка бы улыбнулась, только у нее свело скулы. Похоже, при мысли, что национальное, достояние спрятано здесь, в центре города, его «финансовом сердце», Кордесу стало не по себе. Но она выбрала «Бонавентуру» именно потому, чтб здесь всегда толчется много народа.

– Нам придется войти внутрь, – сказала она и крепче сжала кожаный рюкзачок на коленях.

– Ты что, за дурака меня принимаешь? – Кордес резко повернулся к ней, с отвратительной улыбочкой, обнажившей ровные белые зубы. Если ты надеешься надуть меня, – сказал он с угрозой, – тысячи твоих кусочков найдут в мусорных баках по всему городу.

– Я не собираюсь обманывать вас, – заверила она его шепотом.

Рука Алекса нырнула под пиджак – так, чтобы только ей было видно, он показал пистолет с глушителем.

Мэри Фрэнсис оценила его размеры. По спине пробежал холодок, кожа покрылась мурашками, а сердце будто остановилось. От оружия веяло смертью, и от Алекса тоже. Она-то считала, что Уэбб Кальдерон воплощение зла, но этот человек – ходячая камера ужасов. Улыбка его подобна маске смерти.

– Думаешь, я не решусь прикончить тебя там, внутри? Думаешь, не решусь? – Он кивнул в сторону отеля. – Меня никто не увидит, – сказал он со смехом, – все будут заняты женщиной, упавшей на пол с пулей в голове. Да меня и к ответственности привлечь нельзя. Даже если я спущу курок на глазах у свидетелей, Меня никто не коснется. Я – сын главы иностранного государства, у меня дипломатическая неприкосновенность.

Она потянулась к шее, и пальцы невольно сжались в кулак, когда она вспомнила, что медальона там нет. Уэббу Кальдерону защита нужна больше, чем ей, но она не позволила себе думать сейчас об этом. Иначе у нее не останется сил, она просто сломается.

Она рассудила, что Кордес, вполне возможно, просто блефует. Маловероятно, что между Сан-Карлосоми Соединенными Штатами установлены дипломатические отношения. Но спорить она не собиралась, ни на секунду не сомневаясь, что угрозу он выполнит.

Она посмотрела на Алекса, и ее охватил ужас: в его ледяных глазах она прочитала приговор себе.

Алехандро Кордес убьет ее.

Она попыталась убедить себя, что ей это померещилось. Уже сорок восемь часов она не спала, все это время у нее не было во рту ни крошки, она измучилась и обессилила. Вполне возможно, у нее начались галлюцинации. Мысли смешались, перед глазами все поплыло. Предчувствие неизбежной смерти сдавило горло, душило подобно веревке. Она задыхалась. Он точно убьет ее. Даже если она отдаст ему статуэтку, он все равно выстрелит ей в спину. Угаснет мозг, уйдут в небытие последняя мысль, верования, надежды – все, что сейчас представляет собой Мэри Фрэнсис.

Животный страх сковал ее. Да нет, это сумасшествие! Настоящее помешательство. Он ни за что не осмелится выстрелить в присутствии стольких свидетелей. Она понимала: для паники нет оснований, но никакие рассуждения не помогали избавиться от ужасного предчувствия, что она на волосок от гибели. Мэри Фрэнсис изо всех сил старалась не поддаваться панике, но была не в состоянии избавиться от ощущения полной безнадежности. Проклятие, довлеющее над ее семьей, свершится с ее смертью. Правда, она станет уже второй из дочерей Мерфи, которая умрет в этом поколении, но в соответствии с проклятием в жертву должна быть принесена она, а не Брайана. Брайана не самая младшая В семье и никогда не пыталась казаться не тем, чем была в действительности, – настоящим чертенком.

Святошей числилась Мэри Фрэнсис. Она и должна умереть.

«Не может быть!» – кричал, не переставая, разум, но она слишком измучилась – и физически, и от чувства вины, – чтобы побороть страх. В голове от ужаса, царил полнейший хаос, события последних двух суток, сменяли друг друга словно в калейдоскопе.

– Жди меня здесь, – велел Кордес таксисту, спрятав оружие под пиджак.

Через мгновение он вытянул Мэри Фрэнсис из такси и, крепко держа ее за локоть, быстро повел в здание через вращающиеся двери.

Ей было непривычно в туфлях на высоких каблуках, больше напоминающих спицы, но и без них пришлось бы не просто. Ноги вдруг перестали слушаться, задеревенели. Чувствуя Кордеса за спиной, она могла думать только о глухом звуке выстрела, который размозжит ей позвоночник. Интересно, боль будет горячей или холодной?

Холл отеля взмыл ввысь на десять этажей и был окружен стеклянными бащенками. От ощущения света, высоты и пространства Мэри Фрэнсис растерялась и не сразу оценила обстановку. Hapoдy было меньше, чем она рассчитывала, но довольно большая группа собралась у одного из прудиков, украшающих холл. К счастью, как раз рядом с эскалатором, к которому направлялась Мэри Фрэнсис.

– Сюда, – она указала на эскалатор, поднимавший гостей на второй этаж, где располагались магазины. – «Почему он еле ползет?»

Кордес дернул ее за руку, словно хотел повернуть к себе, но если бы она повернулась – обязательно бы упала.

– Где статуэтка? – Приглушенный голос был полон злобы. – Я не сделаю больше ни шага, пока ты не скажешь, где она!

– Надо подняться на второй этаж, – не отступала девушка. – Вон эскалатор! – Она рванулась вперед, одна коленка у нее подогнулась. Мэри Фрэнсис чувствовала, что еще немного – и ноги у нее подкосятся, как в ночном кошмаре, когда тебя преследует чудовище, а ноги отказываются бежать. Мышцы стали ватными, болели и ныли.

Когда они подошли вплотную к эскалатору, Мэри Фрэнсис споткнулась. Не совсем случайно, но ноги у нее действительно так ослабели, ее так шатало, что со стороны все выглядело вполне правдоподобно. Рюкзачок выскользнул из рук, упал на ступени эскалатора и поехал вверх.

– Моя сумка! – громко закричала девушка и потянулась за ней.

Острая боль пронзила ей руку, которую сжал Алекс, пытаясь удержать ее, но не смог, и Мэри Фрэнсис изо всех сил грохнулась на колени. «Синяки, – мелькнуло в голове. – Останутся жуткие синяки». Одним коленом она упала на эскалатор, другим – рядом. Она попыталась встать и одновременно ухватить рюкзачок. Ей удалось вцепиться пальцами в ремешок, прежде чем ступени эскалатора унесли рюкзачок вверх. Она подтянула его к себе и прижала к животу.

– Вставай! – проскрежетал Кордес. Он попытался помочь ей встать на ноги, но на них уже стали, обращать внимание. Через перила сверху за происходящим С любопытством наблюдали дети. Молодая пара остановилась рядом, готовая прийти на помощь.

– Мисс, с вами все в порядке? – спросил мужчина.

– Это моя жена, – пояснил. Кордес. – Она просто споткнулась. Все отлично.

Воспользовавшись создавшейся суматохой, Мэри Фрэнсис быстро запустила руку в рюкзачок и на ощупь отыскала там нужную вещь. В это время Кордес опустился рядом С ней.

– Поднимайся или я пристрелю тебя! – прошипел он сквозь зубы и грубо дернул ее вверх, стараясь поднять. Девушка не удержала сумку, и она упала к ее ногам. – Где статуэтка?

Вверх по эскалатору мирно плыл маленький поблескивающий керамический предмет. Не в силах выговорить ни слова, Мэри Фрэнсис показала рукой в его сторону.

– Боже мой! – вскрикнул Кордес. – Господи! Нет!

Бесценная, хрупкая статуэтка уже почти достигла верхнего конца эскалатора. Мэри Фрэнсис не прятала ее в гостинице. Все это время статуэтка находилась у нее в рюкзачке. Она солгала ему, и пошла на это в полном согласии со своей совестью. Она рассудила, что лучше лишиться частицы души, чем потерять целое. Она незаметно положила фигурку на ступеньку эскалатора, точно так же, как это было сделано в одной из «Жизненных историй ЦРУ», которую она видела по телевизору, – там агент разрывался между необходимостью задержать вора и поймать вазу эпохи Мин. Победила ваза.

Кордес бросился вверх по эскалатору, а Мэри Фрэнсис вскочила на ноги, глядя на него, как в тумане, и понимая, что у нее на спасение есть всего несколько секунд. Она совершила непростительное – одурачила Алехандро Кордеса. Этого публичного унижения достаточно, чтобы он отыскал ее и отомстил.. Она подняла рюкзачок, повернулась и столкнулась с тои самой парой, которая попыталась помочь ей.

– Мисс?

– Все в порядке, спасибо, – заверила она. – А вот ему может понадобиться ваша помощь.

Она махнула рукой вверх и увидела, что эскалатор забит детьми, которые бросились туда вслед за Кордесом. Мэри Фрэнсис поняла, что спуститься ему уже не удастся. Она метнулась к выходу. В ее распоряжении несколько секунд. Больше рассчитывать не на что.

* * *

– Рик! Отец Рик!

Рик оторвался от кружки пива, решив, что хватил лишку. Ему показалось, что кто-то его зовет, но этого просто не могло быть. В этой крошечной пивной, кроме него, еще только два посетителя, которые играют в бильярд. И потом, она не зовет его отец Рик.

Он увидел свое отражение в зеркале и поморщился.

Зеркало за стойкой бара потрескалось, и он увидел не менее полудюжины своих отражений, и все как одно жутко угрюмые. Правда, и в целом зеркале он выглядел бы сейчас ничуть не приветливее. Он уже не помнил, когда последний раз хотел напиться, но это место оказалось, вполне подходящим. Он бывал здесь и раньше, когда из сострадания возвращал домой волнующим женам загулявших мужей, увещевал хулиганистых подростков, торчащих у бильярдного стола или присосавшихся к видеоиграм, наставляя на путь истинный тех кто с него сбился.

Сегодня он составил им всем компанию.

Он приканчивал уже вторую кружку, но если пропустит еще одну-две, совсем потеряет контроль над собой и наделает глупостей. Тогда его моральному облику конец. Надо было валяться на коленях, молить прощении, просить Господа наставить его на путь истинный, а он вместо этого пьет пиво в вонючей бильярдной. И это святой отец! И это мужчина!

Он потягивал кисловатый напиток, размышляя о том, что осталось от его праведной жизни, и вдруг ему опять показалось, что он слышит, как его зовет женщина. Он встряхнулся, взял кружку обеими руками, но прежде, чем успел поднести ее ко рту, почувствовал у себя на плече чью-то ладонь, и сердце его учащенно забилось.

Оборачиваясь, он еще раз взглянул на себя в зеркало. На него смотрела целая галерея бродяжек с дикими глазами. Он догадался, что это Блю, еще не увидев ее, но не знал, что делать, – оттолкнуть ее или крепко прижать к себе. Смех застрял у него в горле. Кого он пытается обмануть?

– Рик, – проговорила она, – с тобой все в порядке?

Рик в изумлении уставился на женщину. Это была вовсе не голубоглазая Блю Бранденбург. Перед ним стояла зеленоглазая Мэри Фрэнсис Мерфи. Тревожное чувство охватило Рика. Что-то не так.

– Иди сюда, – позвал он, протягивая к ней руки, в которые она тут же упала. На плече у нее была красный кожаный рюкзачок. Казалось, Мэри Фрэнсис сейчас потеряет сознание. Не подхвати он ее, она грохнулась бы на пол. Странный звук – то ли стон, то ли рыдание вырвался у нее. Сумка соскользнула на посыпанный опилками пол, а девушка без сил прижалась к Рику. Он обрадовался, что может утешить кого-то, но у Мэри Фрэнсис был такой перепуганный вид, что он не на шутку встревожился. Она вцепилась обеими руками ему В рубашку и содрогнулась всем телом.

– Что с тобой? – спросил он со все возрастающим беспокойством. – Где ты была?

– Я убила человека…

– Что ты сделала? – Сейчас он вдвойне порадовался, что бар пуст.

Рик был потрясен. Но жуткое состояние Мэри Фрэнсис помешало ему сразу же допросить ее как положено. Она едва держалась на ногах, ей нужны были надежная опора и время, чтобы перевести дыхание. Он прижал девушку к себе и поднес к ее губам кружку с пивом. Она пила с необыкновенной жадностью, пока не захлебнулась.

– Его зовут У эбб Кальдерон, – наконец заговорила Мэри Фрэнсис, задыхаясь, она выложила ему все: как Блю внедрилась в число девушек агентства, чтобы расследовать смерть Брайаны, как она попалась, как Мэри Фрэнсис подменила ее на приеме у Кальдерона.

Рик был ошеломлен, особенно услышав, как Мэри Фрэнсис едва не погибла от руки Алехандро Кордеса. Да Блю ловко обвела его вокруг пальца. Он и не подозревал что Мэри Фрэнсис выступает в роли следователя в схватке с такими опасными личностями. Рик был знаком с Кордесом и Кальдероном, но сказать об этом Мэри Фрэнсис не имел права. Он не имел права рассказывать о том, что знал иначе давно бы сообщил обо всем в полицию.

Причины, по которым он не хотел вмешательства полиции, имели к Мэри Фрэнсис лишь косвенное отношение. Она и не подозревала, что ввязалась в сложнейшую, огромную по размаху операцию. В нее было втянуто множество людей, и Рик был посредником. Теперь же он сомневался в мудрости этого шага, но, дав слово молчать, не мог нарушить его.

Сейчас прежде всего надо помочь Мэри Фрэнсис, позаботиться о ее безопасности. Она избавилась от Кальдерона, но не от Кордеса. Он жив и здоров и не успокоится, пока не разыщет и не сведет с ней счеты. Из того, что она рассказала, Рик понял, что Мэри Фрэнсис знает о сделках между Кордесом и Кальдероном слишком много И уже поэтому представляет для Кордеса угрозу. Рику не хотелось тревожить ее больше, чем необходимо, но нельзя позволить ей вернуться сегодня домой.

– Мэри Фрэнсис, заговорил он ласково, когда она снова прижалась к нему, окончив рассказ, – ты попала в хороший переплет. Думаю, тебе не стоит оставаться сегодня одной. Почему бы тебе не пойти со мной в церковь? Переночуешь у меня. Там ты будешь в безопасности, и мы сможем спокойно обсудить, что делать.

Она вздохнула, пальцы ее автоматически прижались к груди, где всегда висел медальон. Рик удивился куда подевался талисман, но спрашивать не стал.

Он только взял ее руку и сжал в своей. Ей нужны поддержка, отдых…

– Надо найти Блю, – слабо настаивала Мэри Фрэнсис. – Она должна знать о том, что случилось, что Брайану убил У эбб, что он… умер.

Она была такой беззащитной… Рик обнял ее и крепко прижал к груди. Он очень боялся за Мэри Фрэнсис – гораздо больше, чем мог бы признаться себе.

* * *

Мэри Фрэнсис подумала, что в жизни не видела зрелища прекраснее, чем Блю Бранденбург, молившаяся на коленях. В свете жертвенных свечей она походила на Мадонну, отлитую из золота. Мэри Фрэнсис показалось, что в церкви было темнее и воздушнее; чем обычно. Они с Риком подошли к алтарю, и когда Блю подняла голову и взглянула на залитое огнями убранство церкви, Мэри Фрэнсис поразилась, какой хрупкой выглядит та, как мягко и печально ее лицо.

Блю заметила их не сразу, а когда оглянулась, сначала увидела Рика. Прочитав невыразимую боль на ее лице, Мэги Фрэнсис невольно подумала, что между Риком и Блю что-то произошло.

– Блю! – окликнула она и оперлась рукой на спинку скамьи, чтобы удержаться.

– Бог мой! – Блю вскочила с подколенной под ставки и с нескрываемым удивлением уставилась на Мэри Фрэнсис.

– Я в порядке, – заверила ее Мэри Фрэнсис точно во сне. Однако она сказала неправду. Высокий алтарь внезапно поплыл у нее перед глазами, а красно пурпурные витражи приняли мрачно-угрожающий вид Надо поскорее сесть, иначе она упадет.

– Что значит в порядке? – требовательно спросила Блю. – У тебя просто жуткий вид.

– Мне нужно…

Прежде чем Мэри Фрэнсис попыталась оттолкнуть. Блю, та успела подхватить и по-матерински обнять подругу за плечи.

– Что случилось? – Блю осторожно встряхнула ее. – Расскажи мне.

– Уэбб Кальдерон мертв, – запинаясь, проговорила Мэри Фрэнсис и поняла, что больше ничего не сможет сказать. Последние силы она израсходовала на Рика. И теперь попросила: – Расскажи ей у меня нет сил. Мне надо сесть, а то я упаду.

Огоньки свечей внезапно колыхнулись, потянуло копотью. «Дверь, что ли, открылась?» – отметила про себя Мэри Фрэнсис, но от усталости не смогла даже повернуть голову.

– Что случилось, черт побери? – требовательно спросила Блю. Она переводила взгляд с одного на другого и перешла почти на крик. – Скажет мне кто-нибудь наконец?

Рик начал рассказывать.

Ей здорово досталось, но она молодчина, – успокоил он Блю, потом помог Мэри Фрэнсис сесть, чуть поодаль от них. Красный рюкзачок он положил рядом с ней на скамью.

– Не волнуйся, – шепнул он, – все будет хорошо – Но Мэри Фрэнсис заметила, как посерьезнело его лицо, когда он повернулся к Блю, и по губам поняла, что он говорит. – Дело плохо, очень плохо.

Блю мгновенно забыла о своих проблемах, однако на Мэри Фрэнсис эти слова не произвели почти никакого впечатления. Она слишком много пережила, слишком устала и была очень голодна, от сияния алтаря глазам было больно, а темнота неба пугала.

Тяжелый запах ладана смешивался с запахом горящих свечей, и казалось, что в церкви пахнет застарелым сигарным пеплом. Мэри Фрэнсис обернулась и посмотрела на дверь, прикидывая, хватит ли у нее сил выйти на свежий воздух.

Через несколько мгновений, когда Рик все еще говорил с Блю, она потихоньку вышла на улицу и, наслаждаясь ночной свежестью, направилась к статуе Святой Екатерины. Квартал затих. Где-то далеко залаяла собака, громкие выхлопы автомобиля разорвали тишину. В воздухе витали запахи выхлопных газов, жареного мяса и свежесорванных цветов – весьма странная смесь, но приятнее, чем запах внутри церкви.

У подножия статуи были раскиданы ромашки. Мэри Фрэнсис опустилась на колени, чтобы поднять одну, и словно что-то тяжелое придавило ее к земле. Голова закружилась так сильно, что девушка не смогла подняться. Она опустилась на землю рядом со статуей и положила голову ей на ноги. Святотатство, конечно, но она ничего не могла с собой поделать.

– Боже, пусть моя жизнь маленьким огоньком осветит этот мир, – тихо бормотала она, вспоминая слова молитвы, которую часто повторяла в детстве. – Маленьким огоньком, который будет ярко светить, куда бы я ни пошла.

Она не знала, смеяться ей или плакать, но по мере того, как она молилась, на нее снизошло успокоение. Она повторяла одну молитву за другой, те, которые очень любила читать в монастырские дни, и впервые с тех пор, как в ее жизнь вошла Блю, она почувствовала себя в безопасности.

«Блаженны плачущие, – повторяла она про себя, – ибо будут утешены». Это была строка из Нагорной проповеди, которой она никогда раньше не придавала значения. А потом она тихо повторила молитву за Уэбба. – «Ты, кто отпускает мирские грехи, яви милосердие…»

Когда она пробормотала последнее «аминь», яркий свет сзади озарил ее и статую. Она решила, что это Рик и Блю отыскали ее, открыли настежь двери церкви, и двор осветился. Она медленно обернулась, готовая к упрекам за внезапное исчезновение. Однако увидела одинокую фигуру, идущую прямо на нее.

Казалось, эта фигура материализовалась прямо из яркого света. Мэри Фрэнсис зажмурила глаза: было что-то смутно-зловещее в твердой поступи незнакомца.

Ее охватил ужас. Сердце остановилось, будто прислушиваясь к шагам.

Мэри Фрэнсис поднялась, головокружение прошло.

От страха она едва двигалась, тело не слушалось. Она еще не видела, кто это, но каждой клеточкой ощущала исходящую от Heгo опасность. В присутствии зла она всегда испытывала это ощущение.

Кто бы это ни был, он пришел за ней. Или сам Кордес выследил ее, или прислал одного из своих помощников. «А может, это кто-то из агентства?» – подумала она и испугалась еще больше. Анонимный связной, с которым она связывалась по электронной почте.

Незнакомец вышел из слепящего света, но Мэри Фрэнсис все еще не могла его разглядеть.

– Кто вы? – спросила она еле слышно.

Он молча поднял руку и повернул ее к свету. Мэри Фрэнсис узнала свой медальон.

– Нет! – выдохнула она и потеряла сознание.

Глава 17

– Ты сложил вещи, Луис?

Помощник оторвался от почты, на которую отвечал, и посмотрел на хозяина. Не будь Алекс Кордес в таком гнусном настроении, явное удивление молодого человека позабавило бы его. Но сегодня из него сделали дурака, а этого Алекс не любил. Это осталось еще с детства, когда ему пришлось пережить немало унижений, стыда и страха. Больше всего стыда – это чувство он ненавидел сильнее всех других.

– Вещи? – Луис отложил ручку. – О чем вы?

Мы разве уезжаем?

– Нет, уезжаешь ты. Я хочу, чтобы ты ближайшим рейсом вылетел в Сан-Карлос.

Простите… Я не понимаю…

Не важно, понимаешь ты или нет, важно, чтобы ты улетел. – Алекс сунул руку под пиджак и вынул оттуда пистолет, который брал с собой в «Бонавентуру» сегодня днем, понимая, что глушитель придает оружию еще более грозный вид.

В ужасе глядя на Алекса, Луис поднялся из-за стола.

«Надули, – подумал Алекс, понимая, что при других обстоятельствах испытывал бы сейчас острое удовлетворение. – Опять надули! – Его всегда завораживал переход от шока к жалкому страху, но в этом плане Луис особого интереса для него не представлял. – Легкая добыча», – решил он. Но, кроме Луиса, под рукой никого не оказалось, а состояние, в котором пребывал Алекс, требовало срочной разрядки.

Статуэтка спасена, но ценой репутации Алекса, а этого не стоят даже мировые шедевры. В мире нет ничего, из-за чего стоило бы терять лицо и ронять достоинство. Женщина, которая унизила его, исчезла, придется обойтись помощником.

– Сейчас сложу вещи, – сказал Луис. – Через пятнадцать минут меня здесь не будет.

– К черту вещи! Выматывайся немедленно!

– Без ничего? – Луис посмотрел на ноги – на которых были только носки. – Да же без туфель?

Услышав зловещий щелчок, он бросился к двери.

Алекс снял курок с предохранителя. Минуточку! – крикнул он, видя, что Луис хочет сбежать.

Молодой человек споткнулся в дверях и медленно повернулся. Его побелевшие губы дрожали, в глазах застыл страх. Он не мог оторвать взгляд от оружия, которое – теперь он точно понял – прикончит его, если только Алекс не сменит гнев на милость.

Алекс испытывал к нему сочувствие, смешанное с отвращением. Он понимал его стремление выжить любой ценой. Не раз испытывал подобное сам, живя с родителями. Но даже от Луиса он ожидал большего.

В это мгновение Алекс понял, что никогда в жизни не станет окружать себя трусами и некомпетентными личностями. Начиная с этого дня он будет нанимать только профессионалов – телохранителя, способного выполнять обязанности помощника, личную охрану, а не юнцов и приспешников, как у его отца.

Луис замер в ожидании, но Алекс еще не решил, как с ним поступить.

Где Кармен? – спросил он.

– Я… я не знаю. Пошла куда-то, по-моему, по магазинам.

Лгать мальчишка не умеет. – Где Кармен, черт побери?

Луис кивнул в направлении ее спальни, кадык у него прыгал, как шарик в лототроне. – У себя в спальне, разговаривает по телефону.

– Оставайся здесь, – приказал Алекс. Он быстро подошел к письменному столу и бесшумно снял трубку. Закрыв микрофон рукой, поднес ее к уху.

– Ах, сеньор Джакал, – обольстительно мурлыкал женский голос, – вы съедите свою кошечку, когда она вернется? Противная большая собачка возьмет кошечку на коленочки? Задушит в объятиях?

– Да, она проглотит тебя живьем, дорогая…

Если бы у Алекса хватило сил раздавить трубку рукой, от нее бы остались только одни провода да пыль от пластмассы. Слепая ярость охватила его, на какое-то мгновение он потерял рассудок. В ушах стоял звон.

Алекс не знал, что делать. Он узнал скрипучий мужской голос В трубке.

– Я… можно мне идти?

Страх. Оказывается, он тоже может привести в чувство. С трах и мольба в голосе Луиса немного успокоили Алекса. Трясущейся рукой он опустил трубку.

– Нет еще, – отозвался он, поняв, как должен поступить. Он сделал свой выбор. Стремление совершить государственный переворот в республике Сан-Карлос совершенно оправдано, это единственно верный путь. Кордес поднес руки ко рту, будто в молитве, и резко втянул воздух. – Возможно, придется еще кое-что передать отцу от моего имени, Луис, – сказал он, взглянув на помощника. Он уже почти забыл о нем.

Алексу было абсолютно безразлично, что случится с Луисом после того, как тот выполнит это поручение. – Я бы сам сказал Рубену, – пояснил он, понижая голос и переходя на вкрадчивый шепот, – только я не хотел встревать в их разговор. Ты же понимаешь? Так что ты сам скажи ему, Луис. Скажи, что она мертва.

Рука Луиса взметнулась ко рту. Он попятился назад, когда Алекс кивком головы отпустил его, и бросился бежать по коридору к своей свободе.

у Алекса не возникло ни малейшей тревоги из-за того, что Луис может сообщить в полицию. У него в стране запуганный человек делает то, что ему велят.

Только так он может выжить в условиях тотального террора, который Алекс, разумеется, осуждал публично. Луису и в голову не придет никуда звонить. Он отправится прямиком к Рубену и, возможно, будет даже казнен за плохие вести.

Алекс взвел курок, убедился, что оружие готово к действию, и уверенно двинулся по коридору. В президентском «люксе» были две спальни для гостей. Подойдя к нужной, он осторожно нажал на ручку, чтобы убедиться, что дверь не заперта, и тихонько открыл ее.

Кармен лежала на персидском ковре. Полы яркого кимоно распахнулись, обнажая прелестное тело. Глаза закрыты, голова откинута назад, плечи опираются на огромный шкаф. Изящные пальцы медленно поглаживают обнаженное бедро, поднимаясь все выше. Она ворковала со своим любовником – Рубеном Кордесом.

Алекс прицелился, рука его не дрогнула. Он спустил предохранитель заранее, до того, как вошел в спальню: щелчка не было, только внезапное шипение смерти, когда он спустил курок. Первая пуля попала в дерево рядом с ее головой. Вторая – точно в цель.

Телефонная трубка упала на ковер, мгновенно пропитавшийся алой кровью. «Жизнь, ее жизнь», – подумал он, удивившись странному короткому визгу. Глаза Алехандро наполнились слезами.

* * *

Мэри Фрэнсис дрожала каждой клеточкой, вся, с ног до головы. Дрожь накатывала волнами, бурлила в голове, сбегала по позвоночнику, искрами разряжаясь в пальцах ног. Она чувствовала дрожь в горле и в пояснице, даже губы у нее дрожали.

Поверхность, на которой она лежала, тоже тряслась. Шум. Сильный, вибрирующий шум. От едкого запаха расширились ноздри. Бензин? Веки задрожали. Она хотела приоткрыть глаза, но что-то остановило ее, подсказав, что безопаснее прятаться в забытьи сна. Мысль эта мелькнула и тотчас исчезла, вытесненная шумом двигателя, резким запахом, дизельного топлива и мокрого брезента.

Она приоткрыла глаза. Вокруг был мрак. Мэри Фрэнсис напряглась, пытаясь вспомнить, что произошло.

Вспомнила, как молилась у ног Святой Екатерины, темноту, взорвавшуюся ярким светом, и словно материализовавшуюся из света темную фигуру, идущую на нее.

Вспомнила вскинутую руку с ее медальоном.

Человек, которого она оставила мертвым.

Уэбб Кальдерон!.. – прошептала она в смятении его имя.

В темноте невозможно было понять, где она. Мэри Фрэнсис попыталась сесть, но чьи-то руки схватили ее за плечи и опустили назад. Кто-то склонился над ней, прижимая с такой силой, что она не могла пошевелиться.

– Не поднимайся, – предупредил он.

Она не видела его, но опять произнесла его имя, все еще не веря.

– Ты же умер!.. Я не смогла вернуть тебя к жизни…

– Не поднимайся, а то я привяжу тебя.

Голос эхом отозвался в ее голове. Он гремел и ревел, словно землетрясение. Никогда еще она не ощущала себя такой беспомощной, даже когда он ввел ей препарат. Тогда она хотя бы потеряла сознание. Почему все так трясется?

– Ты не дышал. Твое сердце…

– «Цин Куэй» парализует мышцы, – сказал он, – сердце и легкие тоже. Твои усилия вернуть меня к жизни включили сердце, оно заработало. Если бы, перед тем, как уйти, ты проверила, обязательно бы заметила, что я дышу. Я все время был в сознании, только не мог ни двигаться, ни говорить.

– В сознании? – Значит, он знает все, что она делала, включая слезы, которые проливала над ним. Она слышала о лекарстве с подобным действием. Это нервно-паралитический препарат, которым пользуются при тяжелых травмах, чтобы остановить тремор и заставить пострадавшего лежать неподвижно. Он также останавливает дыхание, если не принять своевременных мер.

– Так я спасла тебя? – Она хотела знать точно.

Тяжесть отпустила, но Мэри Фрэнсис не пыталась двигаться. Она все еще плохо видела и не понимала, где находится и куда бежать, если решится. Она только-только начала различать его черты, но ничего утешительного не заметила. Сейчас, во мраке, его лицо было даже более зловещим, чем она помнила. Если человеческое лицо может одновременно вызывать страх и эротические фантазии, то именно таким и было лицо Кальдерона. Холодная, жестокая красота. А глаза! Боже, не глаза, а камеры пыток! Она почти поверила, что Кальдерон воскрес из мертвых и вернулся за ней.

– Можно сказать и так, – снизошел он, холодно улыбаясь. – Однако тебе не пришлось бы спасать меня, если бы ты сначала меня не отравила.

Поверхность, на которой лежала Мэри Фрэнсис, все время двигалась под ней, словно была на колесиках. Тошнота подступила к горлу, желудок пел так же громко, как и мотор.

– Где я? – спросила девушка. Она уже не помнила, когда ела в последний раз.

– Ты на моей яхте. Мы идем из Майами на Багамы.

– Багамы? Это же на краю света. Зачем?

– Потому что я везу тебя туда.

– Не надо! – слабо вскрикнула она, почувствовав, как он связывает ей запястья. – Зачем ты связываешь меня? Я и так лежу неподвижно.

– Я играю не по правилам, или ты забыла? Возмущение захлестнуло Мэри Фрэнсис. От него вскипела кровь, вспыхнули лицо и шея. Едкий запах дизельного топлива раздражал ноздри, мешал дышать.

Она с трудом выносила его.

– Разве можно это забыть? – с горечью ответила она. – Каждое мгновение с тобой незабываемо.

Но Мэри Фрэнсис поняла, что гнев ее направлен не только на Кальдерона. Ей казалось, это небеса обрушили на нее испытания. Будучи в монастыре образцовой ученицей, она так и не сумела до конца укротить свою плоть И свой дух. С этим у Мэри Фрэнсис Мерфи были «затруднения». Так о ней говорили. Как бы она ни старалась, ей никак не удавалось стать вполне покорной, сдержанной и почтительной. Она так и не научилась должному послушанию, как другие девушки, выбравшие призвание по зову сердца. Она так долго пыталась обуздать собственную природу, так долго подавляла свои чувства, что даже перестала замечать, как противно ей любое принуждение.

Она понимала, что это продиктовано высшими соображениями. Обуздать плоть ради освобождения духа. Подавить волю человека ради божественной воли. Ее подготовка и обучение были по большей части направлены на то, чтобы, отринув все земное, вкусить духовных наслаждений. Цель, безусловно, достойная жертв, высокое призвание, но Мэри Фрэнсис потерпела феноменальную неудачу. Поэтому ее и попросили покинуть монастырь. Это был страшный, непростительный грех в глазах наставниц.

– Тебе нет нужды связывать меня, – сказала она, ненавидя себя за отчаяние, вкравшееся в ее голос, ненавидя Кальдерона за то, что довел ее до такого состояния. – Я не убегу. Я не умею плавать.

– Я запомню это, – пообещал он.

Ноги он связал ей не очень туго, но все же грубые веревки впились в нежную кожу лодыжек.

Он закончил и включил свет. Мэри Фрэнсис увидела, что они в каюте – небольшой, элегантно отделанной тканью и полированным деревом. Сама же она лежала на койке, при крепленной к переборке. Кальдерон стоял в дальнем конце каюты, словно златокудрое божество, способное с ужасающей быстротой превращать земные плоть и кровь в пыль, и бесстрастно разглядывал ее. Скулы у него заострились, казалось, О них можно порезаться. Глаза – как алмазные буравчики. На лице не было и тени сочувствия ни капли. Не лицо – застывшая маска, для описания которой самым точным словом было «безразличие». Полнейшее безразличие.

Мэри Фрэнсис с трудом верилось, что это тот самый человек; которого она покинула, считая мертвым. Над которым проливала слезы отчаяния и раскаяния. И даже вложила в руку свой медальон в смятении от чувства вины и страстного желания.

Сейчас ей было больно видеть, какой холодностью дышит его мраморный взгляд, Лишенный сострадания, словно она совершенно не стоила усилий, приложенных, чтобы доставить ее сюда. Один только раз она успела заметить муку в этих глазах, одно – мимолетное мгновение – И эта мука исчезла. Но Мэри Фрэнсис хотелось верить: не показалось, что только она сумеет дать ему то, в чем он нуждается. Похоже, ей просто очень хочется так думать, она убедила себя, что это так, а его нелепые убеждения о ее непорочности только пригрезились ей.

Зачем она вбила себе в голову все это? Какие романтические мечты навеяли ей образ мужчины, которого влечет к ней почти поэтической тягой? Его образ. С детства над ней висит проклятие, с детства она воображает себе темные души, ищущие спасения, но только в те времена она, еще не задумывалась об их обращении в веру.

Она в упор смотрела на Кальдерона, пытаясь разобраться кто же он, желая убедиться, что не растратила себя зря на бесчувственного мерзавца, что он достоин ее печали. Но вдруг опустила глаза. Смотреть на него опасно. Так же, как на солнце: без защитных очков можно ослепнуть. «Плен глаз», – сказала она себе.

– Куда ты скрываешься в такие мгновения? – вдруг тихо спросил он.

Она поняла, о чем он спрашивает. Мэри Фрэнсис всегда считала, что у каждого человека есть место в сознании, где можно укрыться, куда никто и ничто не может добраться: ни чудища из ночных кошмаров, ни такие, как Кальдерон.

– Никуда… – Она помолчала и неохотно призналась: – Ухожу, просто ухожу.

– Как в той книге? В детской? «Тайный сад»? У тебя есть такое место? Ты там скрываешься?

Она молчала. Да, именно там. Но как он догадался? Яхта накренилась, словно они делали поворот. Она прижалась к стенке, боясь скатиться с койки. Это непроизвольное движение показало ей, как сильно она хочет спрятаться от него, пусть даже просто уткнувшись, лицом в стенку.

– Смотри на меня! – велел он, когда яхта выправилась. – Не важно, куда ты скрываешься. Я не хочу, чтобы у тебя было это убежище.

Она неохотно повернулась, но смотреть на него отказалась. Пусть попробует заставить. Однако беспокоиться ему было не о чем. Казалось, она больше не в состоянии скрываться в своем убежище, даже сейчас, когда это ей так нужно. От него нигде не спрятаться. Она не смотрела на него, но от его голоса негде укрыться. Он везде.

– Твоя попытка убить меня – самое безобидное из всего, Ирландка, – сказал он. – Если бы все ограничивались только этим, Я бы и пальцем не пошевелил. Но ты, запустила цепь ужасных событий. Алекс Кордес должен был получить подделку. В этом была суть нашей сделки.

На какой-то миг Мэри Фрэнсис растерялась, все мысли о том, куда бы скрыться от него, тотчас испарились. Она совершенно не понимала, о чем он говорит.

– Зачем нужна подделка? Ведь оригинал не имеет цены?

Он молча уселся на стул, будто размышляя, насколько можно посвятить ее в эту интригу.

Оригинал статуэтки был платой за микросхему, спрятанную в подделке, – пояснил он. – И поскольку ты его украла, ты и вернешь.

Каюта дернулась, будто яхта на что-то налетела. Где-то внизу, под ними, взревели двигатели, борясь со стихией.

– Я должна вернуть?! – переспросила она, когда снова обрела дар речи.

Уэбб ухватился за хромированный поручень, чтобы не упасть. Мощные бицепсы напряглись. На нем были льняные брюки и черная шелковая рубашка, которая струилась словно вода, У него было длинное, покрытое золотистым загаром, крепкое тело, но главная сила Кальдерона заключалась в его дьявольском уме. Мэри Фрэнсис понимала это, Она уже совершила ошибку, недооценив его однажды, и эта ошибка едва не стоила ей жизни.

– Совершенно верно, – подтвердил он, – возьмешь у Кордеса, которому отдала.

Мэри Фрэнсис хотелось расхохотаться: она не могла поверить, что он говорит серьезно.

– И как я это сделаю? – спросила она.

– Я все расскажу, когда придет время. – Улыбка которую она так ждала, наконец появилась у него на лице, едва уловимая, загадочная. – А идем мы к небольшому островку неподалеку от побережья Нассо. Он называется Парадиз.

Мэри Фрэнсис с трудом села. Желудок у нее урчал, голова гудела от усталости. Ей удалось сесть, используя связанные руки и ноги как рычаги, но на это ушли последние силы.

– Это просто смешно! – возразила она. – Я не пойду на это.

– Еще как пойдешь, если тебе не все равно, что станет с твоими друзьями.

– Моими друзьями? – Он мог иметь ввиду только Блю и Рика. – Где они?

– Я связал их, заткнул им рты и оставил в церковной кладовой. Там их никто не найдет. Да их и искать не будут. Кто-то устроил погром В жилище священника перед моим приходом, так что мне осталось только написать записку, что его похитили, и потребовать выкуп. Я написал ее так будто я член банды и нахожусь под кайфом. Римская католическая церковь должна делиться.

На лице у Мэри Фрэнсис отразилось полнейшее изумление.

– О чем ты говоришь? Ты собираешься убить их?

– Если ты надеешься, что я не решусь, подумай еще раз, – предупредил он. – Те, кто предоставил чип к микросхеме, ждут в качестве оплаты оригинал статуэтки. Если они его не получат, то нанесут ответный удар, а методы у них варварские. Моя камера пыток в сравнении С ними всего лишь невинная шалость. Они, и глазом не моргнув, отрежут мои гениталии и заставят меня же их съесть на закуску, прямо с кровью. А потом начнут отрезать от меня по кусочку и тоже скармливать мне, разумеется, пока я буду жив. – Он отпустил поручень и пошевелил рукой. Движение больше напоминала желание разработать мышцы, чем продемонстрировать физическое превосходство, но достигло обоих целей. – А с тобой они повеселятся еще больше, – добавил он после некоторого молчания.

Мэри Фрэнсис содрогнулась от подкатившей тошноты. Ей было точно известно, что Уэбб Кальдерон – зло и есть только один способ общаться со злом и не быть уничтоженной им – усмирить его в своей душе, выставив собственное сердце как щит.

Возможно, раньше она бы именно так и поступила, но теперь – нет. Что-то изменилось в их отношениях.

Изменилось, когда она, склонясь над его бездыханным телом, плакала. Это были не просто слезы вины и жалости, но слезы утраты. Пусть он и был чудовищем, не важно. Она открыла ему свое сердце, позволила себе увлечься, и теперь она беззащитна перед ним. Победить зло в Кальдероне так же невозможно, как остановить шпагу сердцем. И то, и другое одинаково убийственно. Она уже не способна на это.

Мэри Фрэнсис перекатилась на бок, лицом к переборке. У нее не осталось никакой защиты… ни медальона, ни «тайного сада» души. Она закрыла глаза, смертельная усталость накатилась волной. Это и есть выход? Забвение?

Она не знала, сколько времени прошло, но вдруг почувствовала, что он развязывает ей ноги.

– Что ты собираешься делать? – спросила девушка.

– Снять браслет. Он тебе больше не нужен.

Она бесшумно повернулась, глядя, как он уселся к ней на койку, положил ее стопу к себе на колени и начал развинчивать замок браслета крошечным инструментом, похожим на отвертку.

– А зачем вообще был нужен этот браслет? – спросила Мэри Фрэнсис, просто чтобы что-то сказать. Что еще он наплетет? Все это так невероятно, что врядли ей кто-нибудь когда-нибудь поверит. Она представила себе, что рассказывает о случившемся за прошедшие дни Маури Пович или еще кому-то из телевизионных ведущих, и едва не рассмеялась.

– Под татуировкой у тебя на ноге вживлено подслушивающее устройство…

Мэри Фрэнсис приподняла голову, но была слишком слаба, чтобы долго удерживать ее в таком положении.

– Мне в ногу что-то вживили?

Он кивнул, продолжая возиться с браслетом.

– Под кожу. Тогда, когда делали татуировку.

– Зачем? – не удержалась Мэри Фрэнсис.

– Таким образом агентство следит за своими девушками, находится в курсе их деятельности.

– И подслушивают даже тогда, когда они занимаются…

– Сексом? Нет, это их не интересует. Скажем, не очень интересует.

На этот раз Мэри Фрэнсис не смогла сдержаться. Она хохотала до слез, прекрасно понимая, что это скорее истерика. Жучок? У нее в теле? Следовало ужаснуться.

А Может, она и ужасается, хотя какая разница? К куче грязного белья добавилась еще одна гнусность. Все это время они слышали все, что она делала, что говорила.

Он наконец расстегнул золотую пряжку и снял браслет.

Это маленькое устройство блокирует сигнал, поэтому я и надел его тебе на ногу. Не хотел, чтобы через тебя агентство шпионило за мной. Жучок сделан по новейшей технологии, но мощность его ограничена десятимильным радиусом, а мы уже очень далеко.

Кажется, что-то начинало проясняться, хотя многое все еще было непонятно. И главное – она так и не знала, что за всем этим стоит.

– Что ты подразумеваешь, говоря об их деятельности? – У нее было ощущение, что он сейчас подтвердит подозрения Блю в том, что агентство служит прикрытием для экономического шпионажа.

– Они занимаются абсолютно всем – промышленным шпионажем, кражей информации, микросхем, произведений искусства. Единственное, с чем они не связываются, это наркотики. Считают ниже своего достоинства. Только не говори, что ты ничего не знала об этом.

Он изучающе посмотрел на нее, и от этого взгляда девушке захотелось натянуть на себя толстое одеяло.

Мэри Фрэнсис была готова по клясться, что от его взгляда не укрылось ни малейшего недостатка ни единого изъяна, даже тех, которых у нее и вовсе было. Но больше всего ее встревожила милейшая улыбка, промелькнувшая на его лице. Была какая-то недосказанность в чувственном изгибе губ, которая подсказала ей, что это еще не все, он припас для нее кое-что еще.

– Прошу тебя, – взмолилась Мэри Фрэнсис, – позволь мне отдохнуть! Я совершенно измучилась.

Он убрал браслет в нагрудный карман рубашки, положил ее ногу на койку и поднялся. Ноги девушки остались несвязанными.

– Твое желание закон для меня, – произнес он без тени насмешки. – Постарайся уснуть. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли поесть и свежую одежду. К сожалению, времени у нас очень мало. Начнем на рассвете.

– На рассвете? – Сердце ее остановилось. – Ты хочешь, чтобы я вернула статуэтку на рассвете?

– Нет, это подождет. Кордес должен встретиться со своими покупателями. Вероятно, встреча произойдет в течение ближайших сорока восьми часов. А солнце поднимется по куда более важному поводу. Состоится брачная церемония. Первая в моей жизни. А в твоей?

Озорные искорки, промелькнувшие в его глазах, сбили Мэри Фрэнсис с толку.

– А кто… женится? – спросила она.

– Мы с тобой. – Она в смятении покачала головой. – Боюсь, тебе некуда деваться. – Он постарался не потерять равновесия – яхту опять качнуло. – Ты и я, Мэри Фрэнсис. Я уже обо всем позаботился.

Тошнота подкатила к горлу. Мэри Фрэнсис перевернулась на бок, испугавшись, что ее сейчас вырвет.

– Ты сошел с ума?

– Очень даже возможно.

Она закрыла глаза, но от его голоса скрыться было некуда. Он проникал в самые глубины ее сознания, и даже там от него не было спасения.

– Но зачем ты идешь на это?

– У меня пунктик насчет невинности. И непорочности тоже. Разве тебе не сказали?

– Зачем? – не отступала Мэри Фрэнсис. Голос ее изменился, он умолял Уэбба Кальдерона: – Не делай этого, не надо!

Он удивил ее тем, что подошел и присел на край койки. А когда она отодвинулась как можно дальше, даже рассмеялся.

– Это не так страшно, Ирландка. Я не чудище, правда. Не ем женщин, если они, конечно, сами не хотят этого. Этот парень, Синяя Борода, – ты все бубнишь о нем, он ведь делал своих жен очень счастливыми, разве нет?

– Зная, что убьет!

Взгляд Кальдерона внезапно смягчился, стало почти больно смотреть в его лицо.

– Почему бы нам не сосредоточиться на другой части? – предложил он.

– Ты имеешь в виду начало, когда он запирает их и держит под замком, делает их пленницами своих желаний, заключенными в саду чувственных наслаждений?

– Думаю, в этом саду веселее, чем в твоем.

Похоже, он и не представляет, сколько чувственности в ее саду… а может, и очень даже представляет. Не важно, сейчас она не хочет говорить с ним об этом, не хочет обсуждать относительные преимущества смерти с улыбкой на лице, ведь именно это он подразумевает, говоря о несчастных женах Синей Бороды.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, – напомнила она. – Так и не сказал, зачем делаешь это.

Он помолчал.

– Мера предосторожности, – пояснил он наконец. – Ты, надеюсь, не против? По моим сведениям, Кордес предпринял шаги, чтобы обезопасить себя от ответного шага азиатской мафии. Он уведомил свое консульство и Казначейство США о краже статуэтки и обвинил в этом преступлении меня. Поскольку Кордес уверен, что я мертв, власти начнут охоту на тебя, Мэри Фрэнсис. Он назвал тебя в качестве свидетельницы.

Теперь она поняла.

– Ты хочешь быть уверен, что я не стану свидетельствовать против тебя в суде, если нас схватят?

– А ты неплохо соображаешь. Быстро! Тебе это пригодится.

Она собрала последние силы, чтобы взглянуть на него. И вложила в этот взгляд всю свою ненависть.

– Так, ты женишься на мне, – сказала она, – а потом бросишь на растерзание волкам, – отдашь в руки Кордеса?

– Ты ведь украла статуэтку, милая. Будет совершенно справедливо, если ты ее и вернешь.

– Но если Кордес схватит меня, он со мной расправиться.

– Не дай ему поймать себя.. – в голосе Кальдерона прозвучала насмешка, которую ему не удалось скрыть.

– Но он убьет меня!

– Несомненно, но не сразу. Сначала подвергнет пыткам.

– Совсем как ты, – не сдавалась Мэри Фрэнсис, пораженная его черствостью. – Ты ведь тоже пытал женщин?

–. Есть разница. Я делаю это не ради наслаждения.

«А как же дневник моей сестры? – хотелось закричать Мэри Фрэнсис. – Ты же полностью подчинил Брайану, чуть до сумасшествия не довел». Она перестала быть собой, превратилась в похотливое, жаждущее одних наслаждений создание.

Мэри Фрэнсис помнила запись дословно. Она ощущала волнение и страсть, почти экстаз, в котором Брайана писала эти слова. Он низверг ее сестру до такого состояния, что та не могла думать ни о чем, кроме чувственных удовольствий. Это было и страшно, и отвратительно одновременно. Нельзя, чтобы один человек имел такую власть над другим. Последующие записи носили еще более эротический характер, а потом Брайанна начала намекать на что-то таинственное, даже опасное, но так и не открыла, что это, а дальше записи обрывались.

Все это сделал с сестрой Кальдерон. А теперь он изучал Мэри Фрэнсис таким холодно оценивающим взглядом, что ей стало ясно: следующая – она. Он женится на ней, а потом принесет в жертву. Значит, она все-таки станет женой Синей Бороды.

* * *

«Мyxa», – подумал Кальдерон. Он может раздавить ее, как муху, без всяких усилий. Не только может но и должен. Она украла у него статуэтку, поставив под удар всю операцию, попыталась убить его. Он расправлялся с «друзьями» за куда меньшее. Гораздо меньшее. И все же он слишком поспешил назвать ее врагом. Когда он играл всерьез, она становилась сущим ребенком, неспособным противостоять ему. Как этой ночью. Он что было сил пытался пробить стену ее самообладания. Почти сломал ее, хотя единственным его оружием было слово. Он наносил удар за ударом, и хватило бы одного прикосновения. Не слишком вольного, так, легкий поцелуй, чтобы только напомнить обо всех сладостных местах, которых он мог коснуться, пока она связана и беспомощна. Ему безумно хотелось этого, страстно хотелось ощутить ее дрожащую плоть в своих руках.

Так почему же он не сделал этого?

Уэбб повернулся навстречу ветру. В лицо ему ударили холодные соленые брызги: яхта опять попала в стремнину.

Ответ яснее ясного. – Он может сломать ее без труда. Но чего добьется? Она нужна ему живая, излучающая свет и тепло, как свеча в церкви, воплощение нежной беззащитности, идеальная наживка для Кордеса. По сведениям Уэбба, она обыграла Кордеса в его собственной игре, унизила. Такого Кордес не прощал никому. Сейчас он ищет, на ком бы отыграться. Бело-розовая, нежнейшая девственница. Мэри Фрэнсис как нельзя лучше подходила на роль жертвы.

По иронии судьбы, вмешательство Мэри Фрэнсис предоставило уникальную возможность схватить Кордеса на месте преступления. Вместо того чтобы раздавить ее, как муху, Уэбб решил использовать ее, попутно придя к выводу, что концепция судьбы, возможно, не изжила себя до конца. Да, все это очень похоже на вмешательство судьбы. Но прежде чем послать ее к Кордесу, он отдастся во власть своего последнего, опасного порыва и войдет в ее тенистый, прохладный сад, затеряется в заманчивых гротах ее нетронутой плоти, насладится ее девственностью. Кордес не получит девственницу. Только Уэбб Кальдерон имеет на нее право, и только после церемонии, которая соединит их навеки. Он ненавидел свадебные обряды, но для нее это, несомненно, священно. И тогда Мэри Фрэнсис окажется у него в руках… просто потому, что она верит в эту чепуху.

План великолепный, с какой стороны ни взгляни. Что мешает ему так и поступить? Что?

Уэбб поднял руку И раскрыл ладонь, глядя на медальон, который она оставила ему в ту ночь, когда решила, что он мертв. Он внимательно изучил таинственные образы на нем: розу, цветущую на снегу, зимний пейзаж – и обнаружил, что это символ Риты Каскерийской, покровительницы сверхтрудных, невыполнимых дел – роза, цветущая зимой. Изящная вещица, но Уэбб знал: стоит ему сжать ладонь – и талисман пронзит его, заставит истекать кровью. К нему вновь вернутся все чувства, которых он сейчас лишен, – и боль, и отчаяние. В нем разом пробудится жажда жизни, Как горная река в весеннем таянии снегов.

Он знает это. Хочет этого. Так что же удерживает его? Почему он не может решиться?

Потому, что он изменился. Она – сущий ребенок в его руках

Глава 18

Благодаря жестокому капризу судьбы Блю Бранденбург получила то, чего так страстно жаждала ее душа. Теперь Рик Карузо не смог бы улизнуть от нее, даже, если бы очень захотел. Они были привязаны друг к другу. Напавший на них человек – а это мог быть только Уэбб Кальдерон, судя по наводящему ужас голосу и угрозе помочь Мэри Фрэнсис навсегда исчезнуть, если они обратятся в полицию, – взял их в заложники и под дулом пистолета приказал раздеться.

Блю не удалось как следует рассмотреть его, но уже по одному иезуитскому требованию она поняла, что это Кальдерон.

Кто еще мог связать вместе полуголых святого отца и проститутку? Когда они разделись до нижнего белья, он отвел их в кладовую, уложил на пол спиной друг к другу, связал синктурами – шнурами, которыми обычно подпоясывают церковную одеждУ, – и заткнул рты льняными тряпками. Хорошо еще, что он не связал их лицом к лицу. На это его милосердия хватило.

– Ааа-ууу-иии, – бубнила Блю, – aaa-ыыы. – Ей удалось немного освободить кляп, мотая головой взад и вперед, но говорить членораздельно она так и не могла.

Рик что-то промычал в ответ, но Блю не разобрала, ни слова. Зато она ощущала малейшее движение его спины, крепко прижатой к ее спине, и не только спины, но и всех других мест пониже. Казалось, он боится шевельнуться, и, учитывая обстоятельства их столь тесного свидания, Блю понимала почему. Каждая точка соприкосновения тел была подобна настоящей мине, Которая могла взорваться, если на нее надавить чуть посильнее, а давление уже выше некуда.

Она догадывалась, что он думает о том же – о диких ощущениях, от которых некуда деться. Такую страсть она чувствовала впервые в жизни. Эта страсть едва не разорвала их в клочья. Но больше всего Блю проклинала сдержанность Рика. До этого происшествия в его глазах горело желание, которое могло спалить все на своем пути. Она уже тогда сгорала в голубом пламени его взгляда. И продолжала гореть сейчас. До сих пор, чтобы завлечь мужчину, Блю не надо было и пальцем шевелить, – они сами падали к ее ногам. А теперь она была готова на все, чтобы заполучить Рика.

Самое безопасное для них изображать сейчас статую, но безопасность никогда не заботила Блю, особенно если проводить час за часом в одном и том же положении. Она не знала, сколько времени прошло, но ноги у нее совершенно одеревенели от неподвижности, а это уже слишком. Да, их связали, как рождественских индеек, они почти голые и горят желанием, но действовать все же необходимо.

– Гыы-моооэээ-диии-ааа? – попыталась спросить она.

В ответ он тоже промычал что-то нечленораздельное.

– А? – Она почувствовала движение почти сразу же – он пытался повернуться. Как сильно ни хотела Блю освободиться от пут, она вдруг поняла, что это не самая удачная мысль, особенно учитывая то, как он терся об нее. Он особенно и двигаться-то не мог, все больше дергался, однако ощущение было такое, будто она узнает его ягодицы все лучше и лучше, а знакомиться с ними она могла только своими ягодицами.

Когда они разделись, она с удивлением увидела на нем плавки фирмы «Кельвин Кляйн», которые мало что прикрывали. И совсем не удивилась, увидев его длинные мускулистые ноги. Она уже однажды имела удовольствие лицезреть их, поскольку джинсы у него в некоторых местах проносились до дыр.

– Нннеее шшганиаа.

– Гггтоо? – Он говорит, чтобы она не двигалась?

Она не двигается, а вот он – да. И еще как! Веревки врезались ей в плечи и под грудью, подобно наждачной бумаге натирали бедра. – Ооо! – застонала она. – Пеееаанн!

Веревки натянулись еще сильнее: она поняла, что он не собирается останавливаться, продолжая что-то мычать. Он, как мог, пытался объяснить ей, что надо делать, чтобы облегчить эту пытку, но она не понимала. Если он не перестанет, то вскоре она превратится в лохмотья, похожие на те, которые выставляют на продажу в лавке старьевщика.

«Черт!» – Веревки впились Блю в голени. Она брыкнула его, давая понять, что хочет, чтобы он перестал двигаться. За короткое время работы в агентстве у нее было всего около полудюжины клиентов, среди них один извращенец, предлагавший нечто похожее, но она твердо ответила «нет». А он бы хорошо заплатил.

Рик опять что-то промычал: но она ничего не разоббрала. Она почувствовала, что он сжимается, как пружина, но не могла понять, чего хочет этим добиться.

Внезапно ее подбросило вверх. Он попытался перевернуть ее, как блин на сковородке. Она поняла, что веревки, наверное, тоже врезались ему в тело. Блю уже почти не чувствовала ног ниже колен, возможно, они затекли.

Теперь начнется гангрена или что-нибудь не менее ужасное, от чего она обязательно умрет.

Она стонала и кричала что-то нечленораздельное без остановки, пока он не прекратил дергаться.

Связанные опять лежали неподвижно, как статуи, пытаясь успокоиться. Только теперь все изменилось.

От Рика волнами накатывал жар, а дышал он так часто и тяжело, что Блю вспомнились огнедышащие драконы. Она не могла двигаться, но представила себе, что зализывает раны. Если уж суждено умереть, то хотя бы с достоинством. Однако волновала ее сейчас не собственная Жизнь. Она вспомнила о Кардинале Фэнге. Что будет с котом, если она умрет? От скудного рациона в доме Мэри Фрэнсис он очень скоро протянет ноги.

Она представила себе двойные похороны, совершаемые по индейскому обряду, – каноэ скользит вниз по реке, Фэнг лежит у нее на груди, и… Вдруг она почувствовала, что Рик опять начал дергаться. Похоже, он изменил тактику. Не рассчитывая больше на грубую силу, принялся раскачиваться взад и вперед. Он двигался плавно, словно хотел справиться с веревками не силой, а лаской, и хотя их встреча перед этим была взрывной, Блю подумала, что такой подход был бы предпочтительнее и с женщиной – волшебно неторопливый и обольстительный. «Со мной это всегда срабатывает», – подумала она, мгновенно отзываясь. Желание огненными точечками обожгло живот и медленно потекло к бедрам. Блю почувствовала ужасную слабость. Она не хотела и думать о том, что происходит с ее трусиками между ног.

Наконец, она почувствовала, что веревки чуть ослабли, но в отчаянии не верила, что Рику удастся освободиться от них. Господи, что же делать? Рик должен выпутаться! Она уже представляла себе, как из нее, словно из крана, текут женские соки, и пол кладовой становится скользким. Черт бы побрал Уэбба Кальдерона! Ведь ему нужны были вовсе не они. Он пришел за Мэри Фрэнсис. Угрожал страшными последствиями, если они не скажут, где она. Но они не могли сказать ничего определенного, даже если бы и хотели. Она ушла из церкви, и ни один из них этого не, заметил.

Блю не осеняла себя крестным знамением со времен посещения католической школы, но если бы могла сейчас перекреститься, сделала бы это обязательно. Мало надежды, что Кальдерон не отыскал Мэри Фрэнсис. Блю даже думать боялась о том, как он расправляется с теми, кто становится у него на пути, будь это мужчина или женщина. Какая мерзость! Яркая личность, это верно, но этот прищуренный взгляд! Нет уж, избавьте! Так и веет дьявольской силой.

–, ООО, ааа! – закричала Блю. На сей раз Рик словно поднырнул под нее и приподнял в воздух. – Что ты делаешь?

Он, казалось, хотел одновременно изменить и ее, и свое положение. Блю не знала, оказывают ли на него такое же действие его движения, как на нее. Ей оставалось только гадать. Неужели у него тоже течет по ногам, как апельсиновый сок из выжималки? Он тоже тает и истекает теплыми струйками чувств?

Она хоть может говорить теперь. Она так крутила и извивалась, что кляп высвободился из зубов, и, хотя повязка еще оставалась на лице, Блю уже могла вполне внятно говорить.

Она попыталась помешать его движениям, но ему уже удалось наполовину развернуться. Плечо Рика уперлось в ее плечо, а бедро прижалось к той мягкой и сочной части ее тела, которую одна из девушек агентства называла «проливом».

– А не легче попробовать перегрызть веревку зубами? – всерьез предложила Блю. – И не так больно.

В ответ он только предостерегающе зарычал.

Рику пришлось еще немало потрудиться, чтобы занять то положение, какое хотел. Теперь он грудью прижимался к ее спине. Они не раз стукнулись и потерлись друг о друга, пока им удалось добраться до старой, ржавой картотеки, о ручку которой Рику удалось зацепиться кляпом, чтобы выдернуть его изо рта. К этому времени малейшее движение доставляло Блю боль.

«ТАК лежат любовники после утоления страсти», – думала она, ощущая у себя на шее его дыхание и исходящий от него жар. Рик тоже не мог оставаться равнодушным в такой близости. Если она не ошибалась, определенные части его тела уже начинали отзываться на эту близость. А при том, что руки ее были связаны за спиной, скоро она могла узнать наверняка.

– Что теперь? – спросила она, пробуя сообразить, как в таком положении дотянуться до точек, воздействуя на которые можно снять возбуждение. Голени и плечи все еще давили натянутые веревки, а одно бедро было до боли прижато к полу. Но все это цветочки по сравнению с тем, что некто третий старался протиснуться у нее между ног. Вот вопрос: кто бы это мог быть?

Голос Рика осип, почти хрипел.

– Я надеялся, что мы доберемся до полки, где лежат ножницы.

«Как же», – подумала она, но вслух спросила:

– Какие ножницы?

Она оглядела крошечную комнатку, убежденная, что это самая настоящая свалка, где хранится одно ненужное старье. На полках стояли помятые консервные банки без этикеток, стопы пожелтевшего от времени полотняного белья и аккуратно сложенные черные сутаны, коробки со свечами и медные урны.

Наконец Блю увидела ржавые садовые ножницы, – брошенные рядом с протертой до дыр подставкой для колен. У нее в душе загорелась надежда.

– Только как мы доберемся до них? Встанем и будем прыгать как кузнечики? – спросила она почти серьезно.

– Ну, можно ползком или перекатываться…

– Спасибо, уже наползалась. Лучше уж перекатываться.

Не успели они сделать и пол-оборота, как Блю взмолилась:

– Нет, не надо. У тебя эрекция! – вырвалось у нее, и они вернулись в первоначальное положение.

Воцарилось напряженное молчание. Казалось, от напряжения дрожит даже воздух. Еще немного, и все вокруг взорвется, рассыплется в пыль.

– Не шути с ним, – наконец сказал Рик и тяжело вздохнул. – Догадываюсь, ты с ним встречаешься не первый раз.

– Может, и нет, но другие висели не на Священниках. На этот раз ты должен был проверить у входа.

– Точно, – серьезно согласился он, – ты права.

Блю начала дергаться и извиваться, пытаясь изменить положение. Стукнулась плечом о его подбородок, а бедром ткнулась ему в бедро. Или ослабели веревки, или из них двоих Блю была более подвижной, но она стала вертеться и дергаться, как рыба в сети, чтобы только не лежать так, будто они сейчас начнут спариваться как дикие звери.

– Что ты делаешь? – сердито спросил он.

– Я не могу так больше лежать!

– А как быть?

– Не могу-у…

– Блю, ты делаешь только хуже.

– Хуже уже некуда, – прошипела она. Но оказалась не права. Пока она извивалась, она все время слышала его стоны. Они отдавались в ней дрожью, точно так же, как действовал на нее вечерний звон колоколов В церкви Святого Иосифа. Эта церковь была расположена поблизости от дома, где она жила с родителями. Надежда возрождалась в ней. Господи, неужели это правда?

Она была мечтательным ребенком, а колокольный звон означал для нее слияние двух душ. Чушь собачья, но таким уж ребенком она была, ужасно чувствительным, И никто ничего не мог с ней поделать.

Мысленным взором она видела, как касаются друг друга кончики пальцев. Это видение всегда обещало… настоящую любовь, которая ждет где-то далеко, если только она отыщет ее.

Звон этот до сих пор звучал в ее душе. Но вместо того чтобы заставить ее остановиться, он только подстегнул Блю. Если бы не этот гортанный стон, она, может, еще подумала, предпочла бы смотреть в потолок, а не на Рика. Не перехвати у нее дыхание, она никогда не стала бы искать источник этого стона.

– Да, ты прав, – призналась она.

Блю приложила немало усилий, чтобы увидеть лицо Рика. И когда это ей, наконец, удалось, она прочитала в его взгляде то, чего ждала с самого первого дня, как познакомилась с ним: проникающий в самое сердце голодный взгляд мужчины, который хочет ее. Острое желание было написано у него на лице. От усилия совладать с собой у него свело скулы, а смуглая кожа в уголках рта напряглась. Его раздирала мучительная борьба.

– Я же говорил тебе, – он посмотрел ей в глаза с усмешкой и болью, – что будет хуже.

– Да… да, так хуже… намного хуже. – Ее ресницы неожиданно вспорхнули вверх, и она часто-часто заморгала, чтобы прогнать слезы. Ее собственная боль отражалась в его глазах. – Настолько хуже, что можно умереть.

Она тихонько засмеялась, понимая, что Рику неприятно, что она видит все это, видит его полнейшую беспомощность там, где дело касается желаний его собственной плоти. Таких чудесных шальных желаний. Видеть это ей было необходимо. Блю не смогла бы объяснить почему, но она должна была увидеть страдания, которые испытывал он. Скорее всего потому, что сама испытывала не меньшие. Теперь осталось только одно, ради чего стоило освободиться из опутывавших их веревок, – заняться любовью. Она поняла это. Рик тоже.

Она подняла к нему лицо и легко коснулась его губ своими, и сердце ее пронзила боль прозрения.

– Боже правый, – простонала она в отчаянии, я тебя люблю!

– Нет, не говори этого. – Он на мгновение откинул голову назад, потом закрыл глаза. По его телу волной прошла дрожь. И в этот миг Блю поняла, что он готов уступить тому, что происходит в нем, отдаться на волю бушующей страсти. Эта боль не просто боль желания. Это смертельная мука. Желание обладать ею убивало его. И в конце концов уничтожит полностью.

Ей безумно захотелось прикоснуться к нему – один только раз! – да связаны руки.

– Подожди, пожалуйста, – попросила она, когда он склонился поцеловать ее.

– Почему? – Он растерянно заморгал.

– Нельзя нам делать этого. Это неправильно. Слезы опять наполнили ее глаза, жаля, как рассерженные стрелы. – Я люблю тебя, слишком люблю, чтобы допустить такое.

– Ты о чем?

– Потом ты будешь ненавидеть себя. Я знаю. Мужчины всегда так говорят, и это правда. И меня возненавидишь.

Рик бесконечно грустно улыбнулся.

Слезы блестели в глазах Блю, она уже не могла сдерживать их.

– Нельзя, понимаешь? Просто нельзя. «Еще не поздно, – сказала она себе, – даже сейчас еще не поздно воспользоваться положением».

Тело ее трепетало, изнывая от неудовлетворенной страсти. Ей казалось, Рик хотел, чтобы она соблазнила его. Но она была права в своей догадке: если он уступит соблазну, он пропал. Блю не допускала и мысли об этом. Лучше уж умереть. Рик – порядочный достойный человек.

Надежда… Блю, конечно, хлюпик, но всегда расцветала с первым проблеском надежды. Сердце ее жило надеждой, хотя разум должен был бы охладить к этому времени пыл. Уступая своим порывам, она взамен всегда получала одну лишь боль. Горло у Блю горело, в глазах стояли слезы. И все же она понимала, что поступает правильно, и от этого испытывала хоть и маленькое, но удовлетворение. Это лучший поступок в ее жизни. Не удерживать Рика, отпустить его.

А нестерпимо больно – оттого, что она любит его. Любит страстно и глубоко. Ее чувство свободно от грязи, ничего чище в ее жизни не случалось. Пусть хоть это послужит утешением. Она всегда будет помнить, что в ее жизни был человек, которого она любила больше, чем себя, и это поможет ей выжить. Это первый в ее жизни самоотверженный поступок. Урок, который она никогда не забудет. В жизни есть нечто поважнее, чем желания Блю Бранденбург.

В глазах Рика читались непонимание и растерянность, он сам стал жертвой надежды.

– Чего ты хочешь, Блю? Ради Бога, скажи, чего ты добиваешься?

– Я хочу добраться до тех садовых ножниц, хрипло произнесла она. Не так-то легко улыбаться, когда сердце разрывается на части, но Блю отважно решилась: – Так мы ползем или катимся?

* * *

Останься она в монастыре, свадьба у Мэри Фрэнсис была бы совершенно иной. Она надела бы белоснежное платье, фату из старинного ирландского кружева и несла бы в руках красную розу – символ своей покровительницы. Она стала бы невестой Христа, краснея от смущения, составила бы пару идеальному жениху. Но вместо этого выходит замуж за Люцифера, воплощение зла.

Что ж, хоть одеяние, подходящее для такого случая.

Его выбрал жених – скромное черное платье, которое больше подходило для коктейля или поминок. Туфли на высоких шпильках в случае необходимости могли бы стать отличным оружием защиты. В таких же она отправилась на встречу с Алехандро Кордесом. Хорошо еще, что дали новые чулки, естественно, черные. А вот с волосами справиться Мэри Фрэнсис так и не удалось – они никак не хотели слушаться.

Она не сумела повторить прическу, которую ей сделала Блю, но и прежняя никак не выходила. Получилось нечто невообразимое, даже сиротка Энни натянула бы себе на голову мешок, лишь бы не позориться. Возможно, волосы не слушались из-за высокой влажности.

А может, из-за вмешательства небес? Она ведь бросила им вызов.

«Брак – самое святое из всех обязательств между двумя людьми. Его следует чтить, оберегать и уважать…»

«Да как же это возможно?» – подумала Мэри Фрэнсис, неподвижно стоя рядом С Уэббом Кальдероном.

Церемонию проводил капитан яхты в кают-компании. С самого начала яхту нещадно болтало, но что значит эта болтанка по сравнению с заговором высших сил, не знающих милосердия, который и привел к этому печальному концу: Майкл Бенжамин Мерфи, ее многострадальный отец, преданный Господу до последнего вздоха, наверное, в гробу перевернулся бы, узнай о случившемся. Как и все остальные ее предки. Перевернулись бы и застонали от возмущения. Ее ужасно мучило чувство вины из-за того, что семейное проклятие пало на Брайану.

«Конец страданиям, Мэри Фрэнсис Мерфи, еще немного, и ты станешь миссис Кальдерон, – подумала она. – Вот оно, проклятие в действии, оно все-таки настигло тебя».

– Вы берете эту женщину?..

Моложавый, почерневший от загара капитан поднял глаза, чтобы увидеть, как кивнет Уэбб, потом торопливо добормотал положенные слова до конца, переводя взгляд с одного на другого, когда задавал вопросы, которые соединяют их в семью. Он совсем не ждал ответов Мэри Фрэнсис. Торопливость капитана заставила ее задуматься, понимает ли он, что, совершая эту грязную церемонию, он отдает девственную заложницу, только что покинувшую монастырские стены, самому большому негодяю на свете по гнуснейшей из причин? Конечно ему достаточно заплатили за равнодушие. И стой на ее месте тринадцатилетняя девочка с хвостиками и леденцом в руке, он бы и глазом не моргнул.

Другими участниками спектакля были две женщины, наверное, с камбуза, хотя, вполне возможно, в другое время они могли и управлять яхтой, когда не стояли свидетелями и не глазели на Уэбба Кальдерона. У него был действительно потрясающий вид в молочно-белой рубашке, полотняных брюках и сандалиях. Конечно, не вполне свадебный наряд, скорее он подходил для поездки по Испании, но, глядя в умиленно-коровьи глаза двух кумушек, можно было подумать, что он – любимец фотографов-профессионалов, снимающих для обложек модных журналов.

– Данной мне властью…

Яхта взмыла вверх и тотчас устремилась вниз, а вместе ней и желудок Мэри Фрэнсис. Она качнулась в перед, но Уэбб Кальдерон схватил ее за руку и потянул к себе. Она попыталась сопротивляться, но, когда яхта качнулась опять, совсем потеряла равновесие и от головокружения упала прямо в его протянутые руки. От слабости Мэри Фрэнсис не могла пошевелиться.

– С тобой все в порядке? – спросил он своим звучным, красивым голосом, от которого ей стало еще хуже.

– Нет, не все! Меня сейчас стошнит! О Господи! – простонала Мэри Фрэнсис. В душе она бы была рада этому. – «Пусть меня вырвет, – подумала она. —

Прямо здесь. Сейчас. На него! Очень подходящее завершение отвратительной церемонии. Я испачкаю ему праздничную рубашку, от него будет вонять».

Яхту ужасно качало, но Уэбба не смутили угрозы Мэри Фрэнсис. Он крепко держал ее, словно не собираясь никогда больше выпускать из рук, и прошептал в самое ухо, предостерегая:

– Ты – дитя в грубых мужских играх, Ирландка. Брось! Ты никогда не выиграешь.

Все в ней кричало «нет», но пол ускользал из-под ног, а он был единственной опорой, единственным якорем. Ноги перестали ее слушаться, а мышцы на шее ужасно напряглись, когда Уэбб, лаская, запустил пальцы в ее роскошные волосы. Она зачесала их кверху, и теперь казалась ужасно беззащитной. Наверное, потому – то мужчины и любят женщин с длинными волосами, что есть в этом некая тайна. А если собрать их в узел тайна исчезает, словно женщина раздета.

– Пожените нас! – рявкнул Уэбб на капитана. – Немедленно!

Его грубость испугала Мэри Фрэнсис. По-настоящему испугала. В ее желудке воцарилось нечто невообразимое. Она обхватила себя руками, но это не помогло. Что-то было в его жестком требовании, – что – неожиданно для самой Мэри Фрэнсис – произвело на нее огромное впечатление, хотя ей было стыдно признаться себе в этом. Похоже, остальные испытывали такие же чувства.

Капитан, расставив ноги, прижался спиной к переборке, а женщины изо всех сил вцепились в буфет, едва удерживаясь на ногах.

– Объявляю вас мужем и женой!.. – выпалил капитан и кивнул молодоженам: – Можете идти.

Мэри Фрэнсис сжалась, Уэбб не спешил выполнять распоряжение капитана. Кальдерон повернулся к женщине, которую только что поклялся чтить, оберегать и уважать, и взглядом, задержавшимся на ее губах, дал понять, что не собирается делать ничего из вышеперечисленного. А вот что точно собирается сделать – так это поцеловать ее.

– И поцелую, – тихо произнес он, – но не сей час, позже.

Позже? По тому, как прижалось к ней его тело, она поняла: то, что он откладывал на потом, пришло слишком быстро и неожиданно для нее. Ее новоиспеченный муж готов к медовому месяцу на волнах океана.

– Шампанское? – Уэбб поднял бутылку «Дом Периньона» И хрустальный бокал, от которого по каюте разбежались маленькие радуги. Они все еще оставались в кают-компании, где, судя по всему, и должно начаться празднество по случаю их бракосочетания. Либо это, либо ее опять подвергнут пыткам.

«Какая разница! – подумала Мэри Фрэнсис и удрученно улыбнулась. – Только бы удалось стукнуть жениха по голове», – еле слышно пробормотала она себе под нос. Она взглянула на Уэбба и, с трудом скрывая презрение, взяла У него из рук бутылку. Новобрачная не собиралась отказываться от прекрасного вина только из духа противоречия. Мэри Фрэнсис научилась ценить хорошие вина в монастыре, особенно сливовое из одуванчиков. А если ей удастся напиться, быть может, это кончится большим конфузом…

Она поежилась, удивляясь, что эта мысль никак не выходит у нее из головы. Вот уж точно: новоиспеченный супруг вытаскивает из ее души на свет божий все худшее, что в ней есть.

– Я ошибся, выбрав черное, – сказал Уэбб, очевидно, имея В виду платье. – Выглядит чересчур аскетично.

– Хорошо, что я не монахиня, – пробормотала она.

– Да, правда.

Она поправила глубокий V-образный вырез, сбившийся в сторону. Черные пуговицы с жемчужным отливом украшали изящный лиф платья плоскогрудые супермодели выглядели бы грудастыми. Мэри Фрэнсис, которая никогда не считала себя обладательницей пышной груди, только удивлялась: откуда что взялось. «Годится на все случаи жизни, – с усмешкой подумала она. – Невеста с румянцем смущения на щеках может надеть его и на свадебный пир, и на похороны, несомненно, свои собственные, особенно если это невеста Уэбба Кальдерона. Идеальный наряд для жены Синей Бороды», – решила девушка.

Уэбб улыбнулся и произнес тост за нее. Шампанское весело искрилось в хрустальном фужере, притягивая так же, как его взгляд.

– Я говорю серьезно. Ты слишком хрупка для черного. У тебя кожа гладкая, как яичная скорлупка. Она прекрасна, – добавил он очень тихо.

«Но не так, как прекрасен ты», – вдруг подумала Мэри Фрэнсис, сразу же возненавидев себя за такое признание. Она никак не могла решить, на кого он больше похож: на святого или мученика. Но, глядя на чувственный изгиб его губ, она чувствовала, что отвечает ему странным, непонятным ей самой образом, как медленно входящее в воду весло. Трудно поверить, что она испытывала подобное чувство, что в ней боролись отвращение к нему и одновременно влечение. К несчастью, влечения в этой адской смеси было намного больше.

Он был одет совершенно неподобающе для свадебной церемонии. Эта вольная одежда делала его похожим на европейца и подчеркивала почти шоколадный загар, на фоне которого неожиданно выделялись золотистые волосы. Они выгорели на солнце, особенно виски.

К этим контрастам она уже успела привыкнуть, но больше всего ее очаровывало лицо, двойственность его черт. Необычайная чувственность в изгибе губ – и не сразу заметная жестокость. Мэри Фрэнсис невольно подумала, что именно в этом и кроется секрет его обаяния.

Ее сердце учащенно забилось. Он уже показал ей свою жестокость. Коснулся Мэри Фрэнсис этой стороной своей души. Если теперь коснется другой – она пропала.

Внезапно она почувствовала боль и поняла, что изо всех сил сжимает фужер с шампанским и его резные грани впиваются ей в пальцы. Он знает, что пока она разрывается между чувствами к нему, пока она борется с ними, она в его власти. Но если ей удастся укрыться в своем «тайном саду», он не сможет достать ее, и тогда она спасена.

«Что сильнее всего на свете?» Вопрос этот вдруг возник У нее в голове. «Тайный сад» сознания, где можно укрыться?

Глава 19

Уэбб скептически отметил, что Мэри Фрэнсис, очевидно, собралась расправиться с шампанским в одиночку. Его молодая женушка не только расправлялась с третьим фужером, но и бутылку из рук не выпускала. Она зажала ее горлышко в своей мраморной ручке и, казалось, прикончив фужер, примется пить шампанское прямо из бутылки. «Ну прямо Жанна д'Арк во время попойки», – подумал он, поражаясь, что ей удалось напиться и все равно сохранить непорочный вид.

– Еще шампанского? – спросил он, не удержавшись. Он не без основания опасался, что она скорее сломала бы руку, чем позволила, как джентльмену, наполнить фужер. Горе тому, кто попытается отнять у нее бутылку!

Мэри Фрэнсис посмотрела на него так, будто говорила: «Ты что, парень, хочешь напоить меня?» – но вслух добавила:

– Спасибо, я выпила уже достаточно, – что не помешало ей тотчас продолжить поглощать шипучий нкинапиток.

Уэбб почувствовал, что с трудом сдерживает улыбку. Очень лакомый кусочек. Он уже три четверти часа наблюдает за ней, забавляясь тем, с какой решимостью, она мало-помалу осушает бутылку. Она ведет себя так с того самого мгновения, как он предложил ей удалиться в ее каюту и там поднять бокалы за их бракосочетание. Сейчас Уэбб не испытывал ничего, кроме сильнейшего любопытства, – он ждал, когда она напьется окончательно и стукнется об стол своим прелестным вздернутым носиком.

Он понимал, что она делает это нарочно, и потому не вмешивался. Смотреть, как кто-то роет себе могилу, всегда интереснее, чем копать за него. Достаточно беглого взгляда на Мэри Фрэнсис, чтобы увидеть мысленным взором, как мелькает вверх-вниз ее лопата. Она ищет возможности улизнуть от него, уйти туда, где он ее не достанет, укрыться в своем «тайном саду», только вот, на беду, входная калитка заперта. Мэри Фрэнсис выскользнула оттуда, чтобы посмотреть на большой, погрязший в грехах мир, а калитка-то за ней возьми и захлопнись. И ключа нет – не вернуться. Она – в его власти.

– Все твои жены надевали такой бандаж? – проворчала она, одергивая подскочивший подол платья.

– Мои жены? – Она говорит загадками. Чуть раньше она спросила у него, что на свете сильнее всего. И еще почему-то помянула Синюю Бороду и его склонность к женоубийству, но была явно не в настроении объяснять свои слова. Да, она очень странная. Уэбб никак не мог решить для себя, пробыла ли она в монастыре слишком долго или недостаточно долго.

Несмотря на ранний час и включенный кондиционер, в каюте было душно и влажно. Уэбб чувствовал, как покрывается испариной, но на Мэри Фрэнсис духота действовала намного интереснее. Темные тугие локоны выбились из-под заколок, щеки пылали, словно алые розы. Бисеринки пота над верхней губой очаровали его безвозвратно.

– Выйти замуж за багамского маркиза де Сада в поношенном, мокром костюме. Как же! Мечта всякой девчонки, – протянула Мэри Фрэнсис с забавной язвительностью.

Уэбб с большим трудом удержался от улыбки. Он не спеша, смакуя каждое мгновение, наблюдал за ней, подобно хищному зверю на охоте… или пауку, который следит, как трепещет и с каждым взмахом крылышек все больше запутывается в паутине муха.

«Муха, – подумал он. – Изящная мушка, дрожащая в ужасе, ожидая мертвой хватки паука». Черное платье, которое он выбрал для нее, было совсем простое, но на ней смотрелось очень женственно. С глубоким вырезом на груди, оно едва держалось на мраморных плечах, зато длинные рукава прикрывали тонкие руки до самых запястий. Глубокое декольте обнажало грудь, нежными облачками открывавшуюся глазу и выступавшую из него, словно два сугроба.

«Черт!» – От одного ее вида у него слюнки потекли. Он опустил свои фужер на серебряный поднос рядом с ведерком, полным льда, и почувствовал, как теплеют у него пальцы. Ему нет нужды в шампанском, его кровь уже играет. Он вспомнил, как однажды, залпом осушив шампанское, поставил пустой фужер рядом с камином, и фужер лопнул от жара. От звона осколков холодок пробежал по спине, напоминая, что нервная система у него еще не атрофировалась.

Но ничто не действовало на него так, как она. Что-то дрогнуло у Кальдерона внутри, когда вовремя церемонии он коснулся ее шеи и ощутил, как бешено бьется ее сердце. В нем словно пробудился дремлющий аппетит к жизни, а его плоть тотчас же, совершенно непроизвольно, отозвалась, налилась силой, мышцы напряглись, живя своей, неподвластной ему жизнью. Вот почему он должен соблюдать осторожность. Голод опасен – он выдвигает собственные требования, которые должны быть выполнены. Голод заставляет действовать, подвергаться опасности.

– Тебе лучше поесть немного. – Он хотел сказать совсем другое. В голове у него крутился и не давал покоя вопрос: «Ты действительно так невинна, как выглядишь?»

То ли из-за веснушек, то ли из-за ее неуверенной походки на шпильках, но Мэри Фрэнсис напоминала девочку-подростка на первом в ее жизни свидании.

Агентство предоставляло биографии девушек, однако в них было больше выдумки, чем правды. Судя по биографии Мэри Фрэнсис, ей, было около двадцати пяти лет. Большинство женщин к этому возрасту уже теряют невинность. Но она никогда не работала в агентстве, а монастырь покинула меньше года назад. Уэбб был склонен поверить, что она еще ни разу не была с мужчиной.

– Почему немного? Много. Спасибо, – пробормотала она.

Уэбб не понял, о чем она говорит. Много чего? Съесть? Им принесли целый поднос с закусками. Он поднял его и подошел к ней. Она покачала головой, на секунду взглянув ему в лицо. Так, мимолетный взгляд, чтобы оценить степень собственной безопасности. Надо же, паук угощает жертву! Что бы это значило?

Он вполне мог бы проявить настойчивость и заставить ее поесть, но сейчас ему просто был нужен предлог подойти к ней ближе и не вспугнуть. Она перестала пить и уставилась на лопающиеся в фужере пузырьки. «Интересно, внутри у нее тоже лопаются пузырьки, разрушая ее? Ее волнение – это ответ на его? Или просто сдают нервы: страх и отвращение?» Ему вдруг стало очень важно знать, какие чувства она испытывает. Ненавидит ли она его?

Позади нее, у стены, находился столик. Еще до того, как Уэбб опустил на него поднос, она отвернулась – и стала еще соблазнительнее. «Где же коснуться ее? – Все его мысли сосредоточились на этом. – Можно руки, конечно, но куда привлекательнее затылок». Мэри Фрэнсис положила голову на стол. Кожа на спине и шее натянулась, обрисовывая хрупкие позвонки. Шея тоже манила, но касаться той же пульсирующей жилки небезопасно для них обоих.

Яхту опять сильно качнуло. Уэбб схватил девушку за руку, не давая упасть, но она испуганно вздрогнула и выронила бутылку. Шампанское вырвалось из покатившейся бутылки, подобно струе из пожарного шланга.

Мэри Фрэнсис горестно застонала.

– Отдай мне фужер, – сказал он, пытаясь заполучить его. Но она прижала хрустальный фужер к груди, словно это был ее ребенок, а он – похититель. В фужере оставалось еще немного шампанского. От резкого толчка оно выплеснулось ей на грудь, и кожа заискрилась огоньками.

Яхта вернулась в устойчивое положение почти сразу же, но Уэбб не отходил от девушки. Что-что, а отпускать ее он не собирался. Похоже, что и она не хотела этого. Грудь ее покрылась мелкими капельками и сверкала, как хрусталь, вздымаясь с каждым вздохом. Самоцветы тускнели рядом с блеском ее глаз. Она подняла их на Уэбба, и он увидел в них звезды.

В глубине этого беззащитного взгляда он прочитал истину без прикрас. «Тайный сад» Мэри Фрэнсис был Эдемом, райским чувственным уголком, вечнозеленым и плодородным. Сама природа наполнила Мэри Фрэнсис чувственностью, которая теперь искала выхода, чтобы облегчить нарастающее давление. Ее сдерживал только страх – страх и стыд.

Каким же все-таки грехом она себя запятнала?

Она молила его о чем-то – и боялась, что он поймет ее мольбу. Он в жизни не видел ничего подобного. Эта внутренняя борьба вызывала сочувствие, так необходимое сейчас Мэри Фрэнсис. Она боялась – и имела на то основания. Знай она, что происходит с Уэббом, почувствуй его нарастающий голод, вкуси его желания, она задрожала бы от ужаса.

– Ты раздавишь фужер, – предостерег он. Она прижала фужер к груди с такой силой, что казалось, еще немного, и ножка переломится. – Дай мне его, – спокойно, но настойчиво сказал он. Но Мэри Фрэнсис отказалась. Уэбб представил, как острые осколки впиваются в нежное тело девушки, и ему стало не по себе.

Она упрямо качала головой. Уэбб потянулся к фужеру, но она вцепилась в него так крепко, что ему пришлось силой разжать ей пальцы и при этом коснуться ее груди. Тело девушки отозвалось на это прикосновение самым волшебным образом. Сердце ее забилось как сумасшедшее. Грудь вздымалась, набухая под его пальцами, а вырвавшийся стон сказал Уэббу все, что он хотел узнать.

Она принадлежит ему.

Муха увязла так, что обратно уже не выбраться. Все, что она предпринимала, чтобы оградить себя, только глубже затягивало ее в паутину. Борьба с зовом собственной плоти все дальше и дальше уводила ее от «тайного сада», где она могла бы укрыться. Шампанское, не только не принесло желанного забытья, но, напротив сделало ее совсем безоружной и смело все внутренние преграды. Мэри Фрэнсис пропала.

Обними ее сейчас Уэбб, она не станет противиться. Погладь он ее шею, поцелуй в губы, она лишь беспомощно ответит. Ее тело было податливым и послушным под его рукой, словно его собственное тело. Так оно и есть. Она принадлежит ему.

Уэбб понял все это чутьем охотника. «Ну и хорошо, ну и хватит пока», – сказал он себе. Как бы он ни жаждал ее – еще не время. Он заметил ужас в глазах Мэри Фрэнсис, что придавало ей своеобразное очарование и едва не сводило Уэбба с ума, но все же он хотел совсем другого.

Страх жертвы подстегивает хищника к действию. Запах страха пробуждает голод, а от Мэри Фрэнсис прямо-таки веяло страхом. Все первобытные инстинкты разом проснулись В нем под действием этого запаха, а некоторые из них, возможно, были чисто звериными. Беззащитность Мэри Фрэнсис, несомненно, возбуждала, кружила Уэббу голову, чего с ним не случалось уже давно. Но только покорности ему было мало. Он хотел прочесть в ее глазах ответное желание, огненную страсть. Хотел, чтобы эта страсть вытеснила все остальные чувства, даже страх, и поглотила бы ее без остатка.

– Дай мне. – Голос его звучал сипло.

Пальцы ее разжались, фужер скользнул вниз.

Уэбб успел подхватить его, прежде чем тот коснулся пола. Фужер хранил тепло груди Мэри Фрэнсис. Уэбб вернул фужер на поднос – и с удивлением обнаружил, что не может оторвать от девушки глаз даже на мгновение.

– Хочешь, я закажу кофе? – . предложил он, обращаясь к ней. – Или продолжим наш медовый месяц? – При этих словах Мэри Фрэнсис побледнела так будто ей вот-вот станет дурно, и отпрянула от Уэбба. Он удивился, насколько такая реакция расстроила его. – Кажется, ты не слишком хочешь продолжать медовый месяц? Такое впечатление, что я для тебя какое-то чудовище.

– Разве нет?

– Кое у кого есть основания так говорить.

Она потянулась к шее, словно пытаясь найти что-то, но, не отыскав, сжала руку в кулак.

– Я знаю, что ты сделал, – сказала она. – Я читала дневник Брайаны.

– Дневник сестры? – Значит, она все-таки отыскала его в компьютере.

– Ты развратил ее, превратил в настоящую распутницу. – Голос Мэри Фрэнсис задрожал от гнева. – Она не писала ни о чем другом, кроме как, о «плотских желаниях», о том, что ты полностью подчинил ее своей воле, Что, она ни о чем не может думать, кроме плотских утех и наслаждений, которые ты ей доставляешь. Это почти точные, ее слова.

– По-моему, ничего преступного в этом нет. – Ему захотелось улыбнуться, в то время как у Мэри Фрэнсис от гнева побелели скулы.

– Ты стегал ее хлыстом, привязывал за руки из ноги, Бог знает, что еще делал! – почти прошипела Мэри Фрэнсис. – «Тонкие шелковые плетки, которые жалят, как пчелы, наполняют тело сладким медом, от которого разгорается желание». Моя сестра даже забывала, кто она, когда была с тобой.

«Интересно, она знает дневник почти дословно», – подумал Уэбб. Да, ее разрывали противоречивые чувства, но дрожь в голосе говорила ему больше, чем хотела бы сказать она сама. Мэри Фрэнсис говорила не столько о чувствах сестры, сколько о собственных.

– Тебя огорчает, что сестре нравились такие удовольствия? Или ты боишься, что они могут понравиться тебе? – Его взгляд был прикован к ее руке, сжатой в кулак у горла. «Кажется, это ее любимый жест. Оно и понятно», – подумал Уэбб.

Куда менее понятно, что происходит с ним. Ее замечание о распутстве недалеко от истины. Он никак не мог оторвать глаз от покрасневшей кожи там, где был прижат, ее кулак. Но еще труднее было не спуститься ниже, с пуговки на пуговку. Уэбб начинал чувствовать, как его мужское естество ведет себя все требовательнее, словно внутри сжимается пружина, сильнее и сильнее. Желание.

– Я до сих пор не могу смириться с ее гибелью. – Глаза Мэри Фрэнсис уже не были задумчиво отстраненными, они горели праведным огнем, обвиняя его во всем, начиная с чувственного порабощения сестры и кончая ее убийством.

Он глубоко вздохнул.

– Если бы я сказал тебе, что не имею отношения к смерти твоей сестры, ты бы поверила?

– Нет!

Яхту опять швырнуло с одного борта на другой.

Мэри Фрэнсис ухватилась за столик, лишь бы не касаться Уэбба.

Вся вибрируя, яхта неслась по неспокойным волнам. Когда Уэбб поправлял ремешок часов, он заметил, что даже пальцы у него дрожат в унисон вибрации.

– А если я скажу, что ничего не знаю ни о дневнике, ни о том, как он попал в мой компьютер, что я случайно обнаружил этот дневник после того, как у меня в доме побывал якобы мастер по ремонту компьютеров, которого я не вызывал?

Она с подозрением уставилась на него.

– Кому это могло понадобиться?

– Может, кто-то хотел, чтобы подозрение пало на меня?

– Но ведь дело было закрыто! Постановили, что это несчастный случай.

– Т ем не менее ты в это не веришь, не так ли?

– Да, не верю. Я по-прежнему думаю, это твоих рук дело. Мотивы преступления мне известны. Брайана нашла в чемодане, который должна была доставить тебе, кулон доколумбовой эпохи.

– Клиенты «Вишенок» входят в число наиболее влиятельных деловых людей в мире. Им незачем связываться с курьерами, которые крадут контрабанду. За этим строго следит агентство. Ты пошла по неверному следу, Мэри Фрэнсис, – заключил Уэбб. – «Как она ни старается скрыть, – подумал он, – у нее все написано на лице: сомнение, тревога, отчаяние. Совершенно растерялась, не знает, чему верить».

– Так, говоришь, она пишет не о тебе и никакого отношения к смерти Брайаны ты не имеешь?

– Никакого. – Хорошо, что его не мучают угрызения совести из-за лжи. Кулак Мэри Фрэнсис все еще был прижат к груди, когда он понял, что ей нужно, и как волшебник достал из кармана брюк ее медальон. Цепочка свисала у него между пальцев, а сам медальон лежал на ладони. – Ты ведь это ищешь?

– Мой медальон! – Лицо девушки озарилось счастливой улыбкой. Он хорошо понимал, почему так важен для нее этот символ. Он – ее защита, ключ, который отопрет калитку в ее «тайный сад». – Спасибо, – сказала она и направилась к нему, пошатываясь, когда яхта кренилась. На лице Мэри Фрэнсис были написаны искренняя радость и замешательство.

Уэбб вдруг принял неожиданное решение: он не отдаст ей талисман. Пока не от даст. Она нужна ему именно такая беззащитная, уязвимая. Если она попадет в свой «тайный сад», она уже никогда не вернется.

Он зажал медальон в кулак, и она в растерянности остановилась футах в двух от него.

– Разве ты не отдашь мне медальон?

«Ирландка, Ирландка, – подумал он почти с грустью, – неужели ты забыла? Я всегда играю не по правилам. Можешь забыть все, но никогда не забывай этого. Не забывай, что я негодяй».

Он перебирал цепочку пальцами, вспоминая, с какой страстью она прикоснулась к медальону дрожащими губами. Тогда он подумал, что умер бы счастливым, если бы она когда-нибудь коснулась его губ с такой же испепеляющей душу страстью.

– Возможно, – медленно отозвался Уэбб. – Что он для тебя?

Она покраснела и покачала головой так, что черные пряди разметались по плечам. Он стоял настолько близко, что мог легко коснуться ее и хотел этого до боли.

Господи, он не испытывал ничего подобного с детства, когда, еще не уничтожили его семью. До личного холокоста Уэбба Кальдерона. Мэри Фрэнсис опустила голову; тени от ресниц тончайшим узором легли на щеки.

Золотые веснушки маленькими солнечными зайчиками танцевали на ее переносице, подчеркивая прозрачность Кожи. Он рассматривал ее профиль и вдруг вспомнил другую женщину.

– Господи, как ты на нее похожа – Он взял Мэри Фрэнсис за подбородок и поднял ее лицо.

Смятение, потом слабый вздох.

– …На Брайану?

– Нет, на одну из моих картин. – В действительности Мэри Фрэнсис ничуть не походила на женщину с того портрета, но в отдельные случайные моменты он замечал вдруг необыкновенное сходство двух женщин.

– На картине?

– Да, женщина… целует собственное отражение в зеркале.

– Как странно – целует собственное отражение?

– Мне всегда казалось, что она репетирует.

Взгляд Мэри Фрэнсис потемнел, стал очень чувственным. Уэбб словно получил удар под дых.

– Перед встречей с мужчиной? – спросила она тихим грудным голосом.

Он не ответил. Слишком опасно для нее.

– Я не тот, на кого ты можешь так смотреть, – предостерег он.

– А как я смотрю на тебя?

– Так, будто я могу тебя спасти. «Так, будто я нужен тебе – сейчас, завтра, всегда», – добавил он про себя. Что-то изменилось в глубине ее глаз. Он почувствовал, что и сам задыхается, что ему не хватает воздуха. Они попали в чрезвычайные обстоятельства, но по сути своей все равно оставались просто мужчиной и женщиной.

– Разве это не так? – с трудом проговорила Мэри Фрэнсис.

Власть. Что делает мужчина, когда знает, что имеет власть над женщиной? Та, что перед ним, беспомощна без своего медальона, думает так, во всяком случае. Очень заманчиво! Если бы он захотел овладеть ею сейчас, она отдалась бы ему целиком – своей девственной плотью, своим неискушенным разумом, даже той частью души, куда никого не впускает. Именно это ему и нужно – ее душа. Но если она отдастся ему и душой, и телом, он пропал. Уэбб инстинктивно чувствовал это. Почему? Потому что тогда он полюбит ее, а любовь его уничтожит.

Уэбб крепче сжал кулак с медальоном, и боль пронзила его. Желанная, острая боль.

– Разве ты не спасешь меня? – Она дышала неровно и горячо. Тело ее качнулось ему навстречу.

«Сейчас наделает глупостей», – подумал Уэбб и почувствовал, как стальная пружина внутри него сжалась до предела.

На секунду замешкавшись, Мэри Фрэнсис протянула к нему руки, и желание огнем обожгло Уэбба, хлынуло, заполняя пустоту многих одиноких лет и грозя поглотить его.

С детства он не желал ничего, кроме крови Рубена Кордеса. Но то, что испытывал сейчас, было естественным, все сметающим на своем пути желанием мужчины, обладать женщиной. Оно вернуло его к жизни, воскресило умершие чувства. Это было настолько неожиданно больно, что Уэбб не знал, как поступить.

Пальцы ее словно шелковистые крылышки коснулись его щеки и отпрянули. «Муха собирается соблазнить паука». – Он пристально посмотрел ей в лицо и задумался: знает ли она, что делает и что ей грозит?

Каюту заполнял негромкий рокот двигателя. В воздухе перемешались запахи моря, шампанского и дизельного топлива.

Мэри Фрэнсис дышала так глубоко и часто, что у нее закружилась голова. Каждой своей клеточкой она чувствовала, что происходит с Уэббом. Нельзя было отвечать на его чувства, но Мэри Фрэнсис не могла совладать с собой. Он притягивал ее необоримо, как затягивает морская лучина. Несмотря ни на что, а может быть, благодаря всему, вместе взятому, она не могла избавиться от ощущения, что именно этого ждала всю свою жизнь, что наконец встретила своего мужчину.

Он посмотрел на нее так; словно ему была открыта тайная жизнь ее души. То же чувствовала и Мэри Фрэнсис. Мужчина не может всецело отдаться женщине и не открыть при этом своего внутреннего «я». Были мгновения, как сейчас, когда она видела в его глазах печаль святого, фанатизм мученика. Он тоже плакал? Эта мысль пронзила ее.

Он наклонился к ней, и она не отпрянула, а подалась ему навстречу. Мэри Фрэнсис сделала это непроизвольно. Она не принимала осознанного решения поцеловать Уэбба, казалось, ей просто ничего другого не оставалось. Она должна вкусить сладость его поцелуя, должна позволить ему ощугить вкус своих губ, коснуться его и испытать трепет его прикосновения. Должна узнать.. Узнать так много! Даже если это опасно. Даже если он не любит ее. Даже если он убьет ее.

Любит ее? О чем она? Мэри Фрэнсис уже не понимала, откуда появилась эта мысль, но возникла она так же уверено и естественно, как река прокладывает себе русло. Внезапно она почувствовала, как что-то оттянуло ее голову назад, и догадалась —, что он привлек ее к себе самым древним и символическим способом – потянув за волосы на затылке. И уже не отпускал. Губы его приоткрылись, но ни единого звука не вырвалось из них, он только тяжело дышал, наполняя ее жаром своего желания. Его губы были уже у самого лица Мэри Фрэнсис. Она оказалась теперь пленницей не только У эбба, но и обрушившихся на нее неизведанных ощущений. А ведь он еще не поцеловал ее, и где-то в самом дальнем уголке сознания жила мысль, что выбор еще есть, что она еще не ответила на вопрос: готова ли отдаться на волю волн? Чтобы они сомкнулись над ней и поглотили?

Уэбб тоже безнадежно тонул. Тонул. В чувствах. В ее голосе, запахе, шелковистости кожи. Все это нахлынуло, возбуждая и пробуждая в нем хищника. Он нежно перебирал пальцами ее волосы, которые почему-то напомнили ему золоченый имбирный пряник. От них исходил тонкий травяной аромат. Что-то похожее на корицу? Что бы это ни было, этот запах сводил его с ума.

Коснувшись ее губ своими, Уэбб едва не задохнулся. Они были именно такими, как он себе представлял.

Даже лучше. Нежные, сочные губы. Ничего подобного он еще не встречал. Так бы и съел ее. Он был охвачен безумным, страстным желанием. Мгновение – и губы Мэри Фрэнсис стали мягкими, как воск, распухли и порозовели от возбуждения. Он покрывал ее щеки, шею, роскошные плечи плотоядными поцелуями и, охваченный первобытным голодом, до боли жаждал удовлетворения. Тело его молило об этом удовлетворении.

Паук пожирает муху кусочек за кусочком.

– Нежная добыча, – прошептал он ей в самое ухо. – Я поймал тебя. Ты вся моя.

Яхту по-прежнему качало из стороны в сторону, прижимая их тела друг к другу. Мэри Фрэнсис таяла от прикосновений Уэбба, ее бедра касались его при каждом ударе волн. Ей казалось, что она летает на этих волнах. Его сильная рука по-прежнему держала ее за волосы, и звук, вырвавшийся из ее груди, был нежнейшим призывом самки.

Он потянул слишком сильно, она застонала и попыталась освободиться, но потом вздохнула и прошептала:

– Люби меня. – Любить ее? Не ослышался ли он? Могла ли она произнести эти слова? Но мало-помалу до него дошло, что ничего ему не послышалось, что она действительно просит: – Люби меня.

Когда же до него дошло, его мозг на мгновение словно парализовало. Он не понимал, почему она сказала это, что значили ее слова, как он сам относится к ним. Ему показалось непостижимым, что кто-то может полюбить его таким, какой он есть. Даже если она была настолько святой, что смогла отыскать в нем что-то достойное любви, он не мог полюбить ее в ответ.

Он не мог любить ничего и никого, утратив эту способность еще в детстве. Казалось, он получил мощный удар в пах. Уэбб стоял неподвижно, стараясь осознать, что происходит. Боль сделала из него лжеца. Мучительная боль. Он такой же, как все, уязвим и беззащитен. Даже больше других. Много больше! Сердце его разрывалось.

Он опустил руки, понимая, что она не сводит с него глаз. Острые края медальона глубоко врезались ему в ладонь, чуть не до самой кости. Появилась кровь.

Он вскрикнул И не узнал свой голос. Боль. Изрезанная плоть. Искромсанные тела и пение маленькой девочки. Как он мог забыть? Вот что бывает, когда позволяешь себе чувствовать. Истекаешь кровью.

– Ты в порядке?

Она коснулась его, пытаясь про никнуть в душу, но Уэбб уже погрузился в страшные воспоминания. Всю жизнь они жили В его сознании, отделенные толстой стеной, и он был в состоянии контролировать их. Когда же он хотел вспомнить, подпитать свой дремлющий гнев, то вынимал их по одному из этого надежного хранилища и рассматривал, будто на расстоянии, сквозь призму времени. Но сейчас все было иначе. Стена рухнула. Воспоминания обступили, как леденящие душу привидения, угрожая поглотить его.

– Я знаю, откуда у тебя этот шрам, – тихо сказала она. – Знаю все. Если хочешь поговорить… – Он отвернулся и жестом показал, что хочет, чтобы она замолчала. – …Это помогло бы, – не сдавалась Мэри Фрэнсис из самых лучших побуждений. – Уэбб, я знаю, что случилось, что произошло с твоей семьей, знаю про пытки.

– Нет!.. – закричал Уэбб не только Мэри Фрэнсис, но и видениям прошлого. С безжалостной четкостью он видел, как прямо у него на глазах стреляют в голову его отчима, как срывают одежду с его матери, как банда убийц – один за другим – насилует ее, обезумев от похоти и жажды крови. Прежде чем Люсинду Кальдерон повалили и надругались над ней, подобно стае озверевших псов, она успела передать в руки своего девятилетнего сына старинный рубиновый крестик. Когда же все насытились, ей всадили пулю между глаз – самое милосердное из всего, что они с ней сделали, и она воссоединилась с мужем.

Тогда Уэбб сжал крестик с такой силой, что он пропорол кожу ладони и ушел в тело. Годы спустя, когда, он бежал из тюрьмы, крестик пришлось вынимать из под кожи хирургическим путем.

– Тебя заставили смотреть на все это, – произнесла Мэри Фрэнсис, опять врываясь в его мысли.

Я знаю, что с тобой стало…

«Нет не знаешь! – мысленно прокричал он. – Как ты можешь знать?»

– Твоя мать, твой отчим…

«Моя сестра, – мысленно добавил он. – Изабелла». Ее имя принесло с собой невыразимую боль. Ничто не шло в сравнение с воспоминаниями о мужестве его восьмилетней сестренки. Все время, пока у нее перед глазами творились ужасы, эта тоненькая, перепуганная девочка пела церковный гимн, чтобы не сойти с ума от того, что делали с ее родителями. Она не перестала петь даже тогда, когда очередь дошла до нее.

А когда насильники поняли, что дух ее не сломить, когда увидели, что глаза ее сухи и она поет, они проткнули ей горло и оставили умирать медленной, мучительной смертью. Уэбб знал, что она промучается много-много часов, прежде чем обретет избавление в смерти. В слепой ярости он набросился на одного из солдат, пришедших за ним, выхватил у него пистолет и избавил сестру от мучений, но пение ее навсегда врезалось ему в сознание и преследовало постоянно. Он не помнил слов гимна. Память сохранила лишь пронзительную чистоту тоненького голоса, который ночь за ночью звучал у него в голове, пока он не придумал, как избавиться от этого голоса, как избавиться от всех воспоминаний.

– Уэбб! Уэбб, пожалуйста! Что случилось?

Он почувствовал на своей руке ее руку и вдруг понял, что стоит, словно окаменев, в дальнем конце каюты. Он не помнил, как оказался здесь.

– Все в порядке, – проговорил он мертвым голосом. – Все просто прекрасно.

Мэри Фрэнсис молча стояла рядом, и у него мелькнула мысль, что его общество никогда еще не было так опасно для нее, как сейчас. В таком состоянии он способен на все, может причинить боль кому угодно. Сейчас он опасен для всех без исключения.

– Если бы ты только позволил мне помочь. Я умею, меня учили утешать и помогать. Я знаю, что смогу помочь тебе.

– Мне нельзя помочь. – Он раскрыл ладонь, посмотрел на кровь, текущую из порезов на медальон – Господи, ее надо остановить! Обязательно.

– Тогда позволь хотя бы перевязать рану. Смотри, как хлещет кровь… Я знаю, откуда у тебя шрамы на ладони. Я все знаю.

Он внезапно повернулся к ней и воскликнул:

– Откуда ты знаешь о шраме? Откуда ты вообще обо всем знаешь? Кто ты, черт побери?

– Я выкрала твои данные в агентстве. – Она помолчала, потом привычным жестом подняла руку к горлу, чтобы коснуться медальона. Мэри Фрэнси знала, что его там нет, но ничего не могла поделать с собой. Ей была нужна защита. Она солгала. – Что бы ни случилось с тобой, У эбб, нельзя думать о мщении через столько лет…

– Да что ты знаешь о мщении?

– У меня умерла сестра.

– Вот именно: ты здесь потому, что уверена в моей виновности.

– Но я не собираюсь мстить. Просто хочу понять. Ищу правосудия. Не хочу, чтобы ее смерть была бессмысленной.

От ее набожности ему стало не по себе. Она хочет, ч тобы он свел кровавую резню, в которой погибла вся его семья, к поиску понимания? В Сан-Карлосе не существует правосудия, а ни в каком другом месте Кордеса нельзя привлечь к ответственности.

Уэбб зажал медальон в кулаке, один в целом мире с навсегда застывшей душой. Замерзли все чувства, им уже никогда не оттаять. Боль – это не дар. Боль – враг. И Мэри Фрэнсис – враг.

К черту правосудие! Его не существует. Знает ли эта девчонка, как страстно ему хочется убить кого-нибудь, – все равно кого, лишь бы ощутить вкус крови. Знает ли она, что любой, кто помешает ему свершить праведную месть на этот раз, погибнет тоже. Сейчас на его пути стоит Мэри Фрэнсис. Понимает ли она хоть что-нибудь?

Что ж, скоро поймет.

Глава 20

Мэри Фрэнсис знала, что надо остановиться, нельзя провоцировать его дальше. Ни слова больше! Ни единого слова. Но она чувствовала его боль настолько остро, словно это она истекает кровью. Сострадательная по натуре своей, она всегда старалась помочь, чем только была в силах. Она ушла из монастыря, но утешение страждущих и помощь тем, кто попал в беду, – ее призвание. Это два из семи актов милосердия, а мужчина, стоявший перед ней, просто взывает к милосердию и состраданию.

Яхта застонала под напором тяжелой волны. Было в этом низком, скрипучем звуке что-то печальное и похоронное.

Совсем тихо, так, что даже она сама не была уверена, что он ее слышит, Мэри Фрэнсис сказала:

– Ты прав, я не знаю, через что ты прошел. Могу только представить. Но это еще не значит, что мне нечего предложить тебе.

– Что тебе известно о моем прошлом? – требовательно спросил он. – и откуда ты узнала обо мне?

Она опустила руки, скрестив пальцы, и задумалась. Когда лжешь, чтобы уберечь кого-то, – это такое же серьезное прегрешение, как если лжешь, чтобы уберечь себя. Так же теряешь часть души в расплату. Возможно, Уэбб уже знает о роли Блю и просто проверяет Мэри Фрэнсис. Тогда ее ложь потеряет смысл. Но рисковать нельзя.

– Я выкрала твое досье в агентстве, – сказала она. – Хотела узнать о тебе как можно больше, надеялась выяснить твое прошлое.

– Ну и как, выяснила?

– Да. – Мэри Фрэнсис с трудом верила своим глазам. Человек, стоявший перед ней, мгновенно изменился. Казалось невозможным, что он – тот самый мужчина, от поцелуя которого она только что забыла обо всем на свете, едва держась на ногах. Еще звучал в ушах его горячий шепот, обжигая, словно огнем. Теперь все изменилось. Его голос стал ледяным и сердце заледенело. Она не знала, как пробиться через этот ледяной панцирь, но была готова попробовать.

– Я прочитала в досье, что твоя семья была казнена во время военного путча в Сан-Карлосе и все это произошло на твоих глазах.

– Что еще? – Спокойствие, с которым он поправил кожаный ремешок своих часов, встревожило ее. До этого в его глазах была сплошная мука, но сейчас она исчезла. Даже если его и мучило что-то, внешних признаков не было.

– Тебя бросили в тюрьму, страшно пытали, едва не убили, пропуская электрический ток через воду.

Она вздрогнула от ужаса.

– А подробности о смерти моих родственников там были? – бесстрастно спросил он. – Там написано, что моего отчима убили выстрелом в голову, а мать зверски изнасиловали, прежде чем убить?

– Да, но я бы не хотела…

Он слишком сильно затянул ремешок. Кожа вокруг побелела.

– Там написано, что они сделали с моей сестрой?

Ледяной панцирь треснул, боль с шумом вырвалась наружу. Мэри Фрэнсис поняла это по его задрожавшему голосу. Вот она – незаживающая рана. Мэри Фрэнсис знала, что девочка разделила судьбу родителей. В досье говорилось еще что-то о милосердном убийце, но чтоб Уэбб… Нет, не может быть, он неспособен на такое! Не в девять же лет!..

В образовании полученном Мэри Фрэнсис в монастыре, мрачной теме пыток отводилось немалое место. Большинство католических великомучеников и святых подвергались страшным преследованиям, но это никак не пересекалось с личным опытом девушки. То, что пережил Уэбб, было для нее такой явью, будто она присутствовала там вместе с ним. Девятилетний мальчик был вынужден смотреть, как расправляются с его семьей, и Бог знает, на что еще.

Она очень надеялась, что он раскроется перед ней, выговориться и освободится от кошмарных пут, которые мешали ему жить. Уже не одно десятилетие он был пленником своих страшных воспоминании. И еще Мэри Фрэнсис лелеяла надежду, что он все-таки переменит свое решение относительно нее и Алекса Кордеса, надеялась, что ее и Уэбба соединит что-то общее. Но вместо, этого возвратила его в кошмар прошлого.

Не спуская глаз с медальона, лежащего на ладони, Уэбб пересек каюту и подошел к подносу, на котором стояло ведерко со льдом. Мэри Фрэнсис с нескрываемой тревогой следила за его действиями. Как она мечтала заполучить свой талисман обратно! Хоть бы он вернул медальон!

– Они убили ее, – сказал он ровным, безжизненным голосом, – перерезали ей горло, чтобы заставить замолчать.

Медальон с резким стуком упал на поднос, Уэбб взял салфетку и зажал ее в ладони. «Чтобы промокнуть кровь», – отметила про себя Мэри Фрэнсис. Она чувствовала, что не стоит сейчас ждать объяснении. Воля Уэбба, сила этой воли были огромны, подобно великим плотинам. Но, как ни парадоксально это звучит, огромные сооружения всегда хрупки: мельчайшая трещина может сыграть роковую роль. Именно это и происходило сейчас. В плотине появилась брешь.

Он стоял в тени, и Мэри Фрэнсис не знала, как подойти к нему.

– Ты не думаешь, что пора отпустить прошлое? – поинтересовалась она, понимая, как упрощенно это звучит, больше она ничего не успела сказать. Он обрушился на нее С яростью снежной лавины. Губы его скривились в страшной гримасе.

– Отпустить прошлое? Господи, вспомни еще золотое правило! Прочитала досье и, думаешь, стала знатоком моего прошлого?

Она попыталась отступить назад, но почувствовала за спиной стену. Глаза Уэбба горели ледяным огнем. Взгляд этот, казалось, был способен заморозить ее.

– Я знаю, что месть ничего не решает. Страдает только больше людей. Я знаю, что исцеление только в прощении и забвении…

– Прощении? Ты в своем уме? Да я сначала с собой покончу. Скорее сердце себе вырву, чем прощу этих зверей!

Мэри Фрэнсис молчала, она была потрясена. Слова презрения били наотмашь, но больше всего ее пугала происшедшая с ним перемена. Мэри Фрэнсис казалось, что она буквально видит исходящую от него разрушительную энергию. Казалось, даже выгоревшие на солнце пряди волос искрились от напряжения. Мгновение было взрывоопасное. Но Мэри Фрэнсис ничего не могла поделать с собой. Она действительно верила в прощение, в милосердие, даже если преступление было таким страшным.

– Ты уже ничем не поможешь ни матери, ни сестре. Ты не можешь быть Богом.

– Почему? – Голос его упал до наводящего ужас шепота. – Я делаю это каждый день.

Яхта снова жалобно застонала. Это был стон душ, попавших в чистилище. А невидящий взгляд Уэбба Кальдерона нес в себе смерть.

Мэри Фрэнсис С ужасом поняла, что все испортила. Она чувствовала это. Своей отчаянной попыткой помочь она завела его слишком далеко и выпустила на волю смертельную ярость. Крошечными шажками она начала пробираться к двери, потом стремглав бросилась к выходу, но поскользнулась на коврике и едва не упала.

Наконец пальцы ее уцепились за дверную ручку. Она у двери! Мэри Фрэнсис повернула ручку и еще не успела выпустить ее из рук, как Уэбб с силой захлопнул дверь и оттащил девушку в глубь каюты. Она еле устояла на своих шпильках. Попыталась высвободиться из его рук, но каблуки все время подворачивались.

Дико зарычав, он подхватил ее на руки, поднял и швырнул на койку. Постель смягчила падение, но от неожиданности У нее все поплыло перед г лазами.

Уэбб встал на колени над девушкой и наклонился к ней. Волны враждебности исходили от него.

– А теперь давай поговорим о прощении, – сказал он. – Давай поговорим о том, как эти свиньи по очереди насиловали на моих глазах мою мать и сестренку. Ты знаешь, каково это? Тебя когда-нибудь насиловали?

Мэри Фрэнсис не могла вымолвить ни слова, да он бы и не стал слушать. Он видел, какой страх охватил девушку, но не думал об этом, а просто с тихим стоном припал к ее губам. Он прижал ее к постели так, что она не могла пошевелиться. Поцелуй Уэбба обжег ее. Уэбб был беспощаден в своем зверином голоде. Он использовал свой поцелуй как орудие наказания за то, что она бездушно вскрыла его раны.

«Я не понимала глубины твоей боли! – мысленно прокричала Мэри Фрэнсис, моля его о снисхождении – Я только хотела помочь».

Она попыталась высвободиться, понимая, что это бесполезно. Он искал любого правосудия, даже такого.

Слепая жажда уничтожения охватила его разум, и Мэри Фрэнсис превратилась в символ врага. Ей было не по силам бороться с ним. А он хотел именно этого. Хотел чтобы она сопротивлялась, это оправдало бы его. Уэббу требовался противник, равный ему по силе, так же сходящий с ума от боли. Он хотел одолеть и сокрушить в себе все человеческое.

«Так верши его, свое правосудие, – подумала Мэри Фрэнсис. – Верши его надо мной, если тебе от этого станет легче. Может ли принести радость безоговорочная капитуляция противника?» – спросила себя Мэри Фрэнсис. Она лишит его радости победы. Он не сможет победить, если она капитулирует. Она отдаст себя в его руки, подобно великомученицам, принесет себя в жертву, чтобы он совершил наконец свое проклятое правосудие. Ослепленные, обезглавленные за свои убеждения, эти женщины одерживали победу над своими гонителями. Их можно было убить, но нельзя сломить. Рита Каскерийская, покровительница невозможного, сама таким образом одержала победу над тираном-мужем.

Мэри Фрэнсис преисполнилась решимости. Пусть он разрывает ее на части. Пусть изранит и бросит истекать кровью. Наверное, ничем другим их отношения и не могли закончиться – жгучая ненависть и разбитое сердце. Глаза ее наполнились слезами. Она вздохнула и почувствовала, как Уэбб вздрогнул всем телом.

– Не делай этого, – сказал он. – Не заставляй меня волноваться за тебя, особенно сейчас, когда я хочу одного – чтобы ты навсегда исчезла из моей жизни.

– Но тебе уже не все равно, что со мной будет, – сказала Мэри Фрэнсис дрожащим голосом. – Не все равно, поэтому ты и целуешь меня.

Она не могла справиться ни с ним, ни со слезами.

Слезы текли по ее лицу, по губам Уэбба – соленые и горькие..

Сдавленный стон вырвался из его груди. Он яростно прижал ее к постели. Казалось, Уэбб решил уничтожить последние остатки чувств, даже если для этого пришлось бы покончить С Мэри Фрэнсис. Но плоть его говорила о другом, она дрожала от избытка ощущений, и Уэбб был бессилен перед этим.

– А это ты можешь простить? – Он губами впился в ее губы, язык, как копье, пронзил ей рот и заметался внутри. Руки его безжалостно вцепились ей в волосы и больно потянули. Его сильные колени раздвинули ей ноги так, чтобы ему было удобнее войти в нее. Он с силой прижался пахом к ее лобку, самому сокровенному уголку ее тела, и опять впился в нее губами. Грубо. Жадно. Дрожа от страсти.

Сила этой страсти обожгла Мэри Фрэнсис.

– А это? – прошептал он, бесстыдно сжимая ладонями ее груди. Он действовал так, словно она была его собственностью, особенно не церемонясь. Но голос Уэбба зазвучал по-новому. В нем появилась боль. Она шла из глубины его души.

– Тебя тискали вот так грязные свиньи?

Шок, который испытывала Мэри Фрэнсис, укрыл ее словно покрывало. Разумом она хотела отстраниться от всего происходящего, но тело ее отвечало на грубые ласки Уэбба независимо от ее воли. Мышцы напряглись, нервы затрепетали, озарив ее изнутри будто вспышкой молнии. Страждущее тело мешало разуму отстраниться, человек, преисполненный решимости заставить ее почувствовать свою боль, не безразличен ей, она любит его.

Он приподнялся над ней и разорвал платье от груди до самого низа. Черные брызги перламутровых пуговиц разлетелись в разные стороны. Мэри Фрэнсис осталась обнаженной, грудь ее дрожала, но вместо того, чтобы накинуться на нее, Уэбб отпрянул. «Все, на этом он остановится», – поняла Мэри Фрэнсис. Он оставит ее лежать вот так: нагой и униженной. В этом заключался его замысел, но довести его сейчас до конца он не был способен. Он не мог оторвать от нее глаз.

– Боже!.. – прошептал он.

Теперь им двигала другая сила. Не протест, а потребность. Он наклонился и прижался губами к ее груди, втягивая ее вместе с соском глубоко в рот. Удивительная нежность охватила его, но от этого он разбушевался еще больше. Он не хотел попадать в зависимость от Мэри Фрэнсис, ненавидел себя за это.

У Мэри Фрэнсис закружилась голова. Она стала падать куда-то вниз по спирали, боясь, что потеряет сознание. Внезапно смятение и возбуждение были слишком сильны. Окружающее куда-то отступило, остались только его губы. Они были так нежны! Ей хотелось, чтобы его прикосновение длилось вечно. Но Уэбб вдруг разжал губы, оставив сосок набухшим и твердым, и распрямился, стоя на коленях у нее между раздвинутых ног.

Она с трудом понимала, что он делает. Он стоял, словно в молитве, только одна его рука прижималась к паху. Теперь Мэри Фрэнсис увидела почему. Возбужденная плоть Уэбба рвалась наружу, распирая ткань брюк. В нем бушевали желание и боль, которые смешно было бы отрицать.

– Расстегни брюки! – Голос его прозвучал резко и холодно. – Быстрее!

Однажды он уже обвинял ее в сумасшествии. Отказаться – подтвердить его правоту. Но не по этой причине Мэри Фрэнсис поступила так, как он просил.

Она не думала ни о каком выборе, не принимала никаких решений. И страх здесь был ни при чем. Мэри Фрэнсис изумилась, как ее тело сразу отозвалось непроизвольной дрожью в руках и в кончиках пальцев, когда она почувствовала живое, пульсирующее существо под прохладной тканью брюк, проведя по ним рукой. Уэбб вздрогнул от ее прикосновения, мужская плоть его окаменела. Зато теперь появился страх – страх перед неизвестностью. И смятение. Мэри Фрэнсис впервые столкнулась с силой, которая сейчас преображала его тело.

Она никак не могла справиться с «молнией»: пальцы не слушались. Господи, сколько еще? Со стоном отчаяния он остановил ее руку и расстегнул брюки сам. Мужское естество вырвалось наружу из заточения. Уэбб упал на нее сверху, еще шире раздвигая ей ноги, окутывая своей страстью. Теперь только тончайшая ткань трусиков мешала ему овладеть ею.

– Ты можешь простить это? – Он прижался к ней, за него говорило тело. – Можешь?

Мэри Фрэнсис беспомощно покачала головой. Стараясь отогнать слезы, приподняла голову. Коснувшись дрожащей рукой его лица она неожиданно для себя обнаружила, что оно мокрое. В его глазах тоже блестели слезы. Но разве алмазы плачут? Сердце ее сжалось. Как глубоки, должно быть, отчаяние и боль этого человека, если он плачет!

И все же Уэбб был беспощаден в своем насилии над ней. От потрясения она была не в состоянии кричать, не могла даже слова вымолвить. Руки Уэбба жадно изучали ее тело. Убрав последнюю преграду, его пальцы скользнули между ее ног. Если она не остановит его, он разрушит все границы.

Она прошептала ему это, умоляя остановиться, но все напрасно. Он не слышал ее, но, что было намного хуже, Мэри Фрэнсис сама не могла остановиться, всем телом отвечая на его страсть, всей душой откликаясь на его неизбывную боль. Тело сотрясалось, сердце бешено колотилось, желудок свело.

«Это больше, чем боль, – поняла Мэри Фрэнсис, – Я нужна ему. Он не хочет мучить меня. Он хочет, любить меня, но боится». Она поняла это так же отчетливо, как и то, что он ей тоже нужен. Она не могла этого более отрицать. Не хотела. Может, она и впрямь сошла с ума, но у нее было такое чувство, что она сейчас здесь именно для того, чтобы соединиться с этим человеком и превратить ненависть в любовь, вернуть жизнь туда, где так долго царила смерть.

– Пожалуйста, – прошептала она, – осторожнее. Я никогда не была с мужчиной.

Он опять содрогнулся всем телом, больно потянув ее за волосы. Оба понимали, что ни о какой осторожности сейчас не может быть и речи. Но оказалось, что-то человеческое в нем сохранилось. Обнаружив, что она говорит правду, он остановился. Те самые пальцы, которые уже исследовали все уголки ее тела, внезапно натолкнулись на естественную преграду, которая неожиданно защитила ее тогда, когда она сама не смогла сделать этого.

– Господи!.. – вырвалось у него. Он всмотрелся в ее лицо, коснулся губ, словно проверяя, не снится ли она ему. – Так ты правда девственница!

В глазах у него стояли слезы, неровные удары, сердца отдавались в кончиках пальцев. Он смотрел на нее так, словно хотел исправить все причиненное зло, молить о прощении. Лицо его исказилось гримасой ужаса от едва не совершенного непоправимого зла.

Еще мгновение – и Уэбб опять переменился. Ему в голову пришла жуткая, грязная мысль. Он спрыгнул, с койки и заметался по каюте, как зверь в клетке. Голос его звучал одной открытой раной.

– Кордес очень обрадуется, – . сказал он. – Черт побери этот ублюдок будет просто счастлив!..

– Кордес? – На секунду Мэри Фрэнсис решила, что она ослышалась, потом замолчала, пытаясь осмыслить услышанное. Так он не отказался от своего плана?

Он бросит ее на растерзание волкам даже после всего, что случилось? Это невозможно. Он шутит! А если нет, значит, она ошиблась – ошиблась ужасно. Он не любит ее. Ничем не ответил на ее чувство. Все, что они пережили только что, не было вызвано страстью к ней, Это в нем бушевало прошлое.

Мэри Фрэнсис поджала колени к подбородку и прикрылась разорванным платьем. Она слышала, как Уэбб что-то сказал, возможно, окликнул ее по имени, но не ответила. Сделала вид, что не замечает, как он уходит. Однако как только щелкнул замок, она вскочила и бросилась к серебряному подносу. Но медальона там не было. Уэбб забрал его.

* * *

Алекс Кордес стоял на балконе своей виллы на острове Парадиз, держа в руках бокал с шампанским, и наслаждался нежными красками наступающих сумерек. «Природа щедро наградила этот уголок земли», – подумал он Багамы всегда напоминали ему сундук, полный сокровищ: сапфиров, изумрудов, золота.

Уединенная бухточка, на которой располагалась его вилла, затерялась среди коралловых рифов. Вода в ней была чиста, как бирюза, золотисто-розовые берега утопали в изумрудных зарослях баньяна, бенгальской смаковницы. Все здесь было раскошно ярким, полным жизненных соков и застовляло забыть утопавшие в дымке испарений джунгли Сан-Карлоса, равно как отдельные кабинеты в ресторане «Тиффани». Он молча поднял бокал, поздравляя себя, и, коснувшись золоченой кромки губами, не спеша отпил. Отец обязательно сказал бы, что праздновать преждевременно, но Рубену Кордесу всегда не хватало широты взглядов.

Опьяненный мыслью о предстоящем вечере, Алекс сделал еще глоток и громко рассмеялся: шампанское ударило в нос. Его дерзкий план осуществился, он заполучил микросхему. И теперь Алекс наслаждался собственной сообразительностью. Те кому он собирался предложить микросхему, входили в узкий круг дельцов, занимающихся торговлей информацией и технологиями, и если они согласятся на его условия, он будет очень богат. Они дадут ему в руки неограниченную власть и влияние. Он станет героем, спасителем своего народа.

– Простите, мистер Кордес…

– В чем дело? – Алекс резко повернулся, шампанское выплеснулось из бокала. Он узнал голос своего охранника, но его возмутила такая первобытная бесчувственность. Его наняли, чтобы обеспечивать личную безопасность Кордеса и охрану виллы, но это не давало охраннику право отвлекать его в такие мгновения, как это. Даже Кармен и Лунс не осмеливались тревожить его!

«Ну, положим, Кармен даже очень осмеливалась», – поправил себя Алекс с некоторым сожалением. Она очень разочаровала его, но сейчас он искренне сожалел, что поспешил расправиться с ней, ослепленный гневом на отца. Кармен стала невинной жертвой.

Здоровяк-охранник, бывший матрос, поспешил извиниться.

– Простите, сэр, но вы хотели, чтобы черный ход тоже охранялся. Надо поставить туда кого-нибудь.

– Разумеется, я хотел этого. Я хочу чтобы под охраной были все входы и выходы, даже окна…

– В этом нет необходимости, сэр. В доме установлена надежная сигнализация.

– И тем не менее я хочу, чтобы охрана стояла у всех дверей! Вам ясно? – Алекс с раздражением поставил бокал на столик под тентом. Почему он должен объяснять профессионалу-охраннику его обязанности? – Я хочу, чтобы там стоял человек!

– Конечно, сэр, я прослежу, – заверил охранник и вышел не поклонившись.

Это обещание не успокоило Алекса. Пожалуй, он поторопился обзаводиться профессиональной охраной.

Этого охранника порекомендовали ему надежные люди, с которыми Алекс уже давно имел дела, но пока что особого доверия этот детина не вызывал. «А может просто разыгрались нервы?» – предположил Алекс. Сегодня вечером все должно было решиться.

Кордес повернулся спиной к закату и с удивлением увидел, что по самой кромке воды идет женщина. Легкие волны нежно ласкали ей ноги. На ней было черное струящееся платье с глубоким вырезом спереди, ветерок играл с ее длинными волосами, светло-золотистыми, с кое-где выгоревшими на солнце прядями.

На мгновение Алекс застыл от изумления. Когда женщина одной рукой собрала волосы и перебросила их через плечо, он едва слышно выдохнул:

– Селеста?!.

Потрясенный Алекс едва не опустился на колени.

Это невозможно, Селеста давно мертва. Она погибла так нелелепо, так бессмысленно, что он искренне сокрушался по поводу ее безвременной кончины, тем более что накануне смерти Селеста пережила настоящий кошмар, ответственность за который нес сам. Кордес. И теперь Алекса мучило чувство вины.

– Это обман зрения, – проговорил он вслух, вглядываясь, как женщина на берегу приподнимаетюбку. Набежавшая волна покрыла пеной ее ноги. Женщина подобрала юбку еще выше и наклонилась к воде, околдованная красотой волн. Золотистая нимфа!.. Совпадение? Разумеется. И все же… Сколько раз он видел, как Селеста вот так играет с волнами. Здесь, на этом самом берегу. Сумасшедшая мысль пришла ему в голову, пока он раздумывал, не догнать ли ее? А вдруг ему дали еще одну возможность? Сегодня вечером нет ничего невозможного.

Надо узнать, кто эта женщина.

С балкона на террасу вела лестница с широкими ступенями, а с террасы на пляж – другая, более узкая. Он начал спускаться быстро и бесшумно, не сказав охраннику, куда идет. Он не хотел, чтобы женщина заметила его приближение, хотя это было почти нереально.

Когда он наконец достиг пляжа, она уже ушла довольно далеко. Черный силуэт на фоне розового неба.

Паника охватила Алекса. Забыв обо всем, он побежал за ней по теплому песку. Ноги по щиколотку вязли в песке, но он упорно бежал, уверенный, что если не догонит ее, никогда не увидит снова. Алекс все еще думал, что она – видение, призрак.

Скоро он почувствовал, что начинает задыхаться. Это – безумие! В детстве у него были слабые легкие и он страдал от приступов астмы. Но главное, – меньше чем через час к нему пожалуют самые влиятельные люди на планете. Эти титаны готовы сотрудничать с ним, жаждут сотрудничества, а он гоняется по пляжу за призраками.

Предстоящая сделка принесет ему невиданное доселе могущество и славу, он и мечтать не смел о такой удаче. Он жаждал уважения, в котором ему всегда отказывал отец. Наконец его самолюбие будет удовлетворено. И все же радость была неполной. Не хватало чего-то очень существенного. Не хватало всегда. Полноту жизни он был способен чувствовать лишь в присутствии одной-единственной женщины. Он понял, как она важна для его душевного благополучия, только когда потерял.

Боже, как раскаивался он теперь, что был жесток с ней, – раскаивался искренне, непритворно! Неужели еще не поздно?

Женщина по-прежнему неторопливо шла вдоль кромки воды, не более чем в сотне ярдов от него. Ему удалось немного сократить это расстояние, но он задыхался. Терпкий морской воздух обжигал горло и легкие, ноги стали тяжелыми и не слушались. Он хотел окликнуть ее, но боялся рисковать. Рассчитывал на неожиданность.

Она остановилась, он подошел еще ближе, и тогда она обернулась и посмотрела на него через плечо. Алекс услышал, как она вскрикнула от ужаса.

– Селеста, постой! – закричал он, когда она бросилась бежать.

Из последних сил Алекс догнал ее, схватил за подол платья и, задыхаясь, потянул к себе. Она упала ему в руки, и оба рухнули на песок. Он оказался сверху, уткнувшись лицом В любимые белокурые волосы. Алекс вцепился в нее так крепко, словно боялся, что она опять ускользнет. Ее запах возбуждал его, все в ней действовало на него возбуждающе.

– Прости, Селеста! – проговорил он, переполненный чувствами.

Но когда он, наконец, вгляделся в ее лицо, то потерял дар речи.

– Господи! – прошептал он растерянно и затрясся от мгновенно охватившей его ярости. Вне себя от злости он отпрянул от нее и изо всех сил ударил по лицу.

Это была вовсе не Селеста, а ее сестра – та самая стерва, которая перехитрила его в гостинице, где он на глазах у всех как дурак карабкался на карачках по эскалатору. Мало кому удавалось одурачить его дважды. Больше у нее это не получится!

Глава 21

– Никакой полиции – Блю сидела на краю кушетки, которой было лет сорок, не меньше, на кухне у Рика, с наслаждением болтая ногами в ссадинах от веревок. С чашкой горячего кофе, только что сваренного Риком, в руках. – Нельзя втягивать в дело официальные власти.

Рик стоял на другом конце кухни, у плиты, сложив на груди руки.

– Не спорю, но мы должны Что-то делать. Черт, я бы сам отправился вдогонку за Кальдероном, если знал, куда он ее везет. – И я бы от тебя не отстала, только легче разыскать Джимми Хоффа, чем Уэбба Кальдерона. У него есть где спрятаться, уверена.

Блю ожидала возражений со стороны Рика, но он легко согласился с ее решением не обращаться в полицию, и теперь ее волновал вопрос: почему? Мэри Фрэнсис похитили, естественно было бы набрать «911», но Блю боялась, что этот звонок ничего не решит, а осложнений возникнет предостаточно, поскольку информация сразу пойдет по официальным инстанциям, включая ФБР.

Девушка считала, что теперь на ее совести не только смерть Брайаны, но и благополучие Мэри Фрэнсис. Это была нелегкая ноша, которую она бы охотно переложила на плечи властей, но чутье подсказывало, что это было бы самой большой ошибкой. Должен отыскаться какой-нибудь другой выход, надо просто хорошенько подумать. Однако она никак не могла сосредоточиться, мысли ускользали. Из водопроводного крана в потрескавшуюся, пожелтевшую раковину непрерывно капала вода, совсем как в китайской пытке. Но Блю думала совсем не о пытках.

У нее в жизни не было такого увлекательного приключения. Рик не заправил рубашку в джинсы, протертые на коленях до лохмотьев. Теперь он смотрел на нее с терпением того, кем, собственно говоря, и был, священника. Ужасно милый и сексуальный и тем не менее священник.

– Что предлагаешь? – спросил он.

«Идей сколько угодно, – подумала Блю, – но все как одна ведут прямиком к твоему сердцу». Ее счастье, что Рик одет.

Огромная боль набухла у Блю внутри, становясь нестерпимой. Грудь у нее распирало, словно воздушный шарик, В который накачали слишком много воздуха. Болело сердце.

«Это ж надо: из всех мужчин именно он! – с горечью подумала Блю. – Перестань думать об этом! – приказала она себе. – Разбитые сердца, ссадины от веревок – все это сейчас не имеет значения. Похитили Мэри Фрэнсис. На кону – ее жизнь».

Блю сделала маленький глоток и скорчила гримасу.

– Слава Богу, – пробормотала она, хмуро глядя на Рика, – ты не совершенство. Кофе варишь омерзительный.

Он сделал вид, что обиделся.

– Если бы я знал, что это так важно, я бы сварил его всмятку.

Блю не выдержала и рассмеялась. Рик тоже. А потом повисла напряженная тишина. Их взгляды встретились, и они долго смотрели друг на друга, не отрываясь. Желание соединяло их подобно электрической дуге, так, во всяком случае, казалось Блю. Видели бы их сейчас!

От бесконечно грустной улыбки Рика у Блю защемило сердце.

– Ты в порядке? – спросила она, желая отвлечься от своего горя. Она действительно беспокоилась о том, что их фатальное влечение друг к другу могло вызвать крах веры у Рика. Нельзя поддаваться чувствам.

Она начинала понимать, что есть в жизни святые.

– Думаю, да. А ты? – тихо спросил он.

– Я – другое дело. Я обетов не давала.

Капель из крана вдруг участилась и теперь напоминала соло на барабане. Рик до упора закрутил кран, но добился лишь того, что вода потекла еще сильнее, подтверждая тщетность попытки. Любовь, похищения людей и протекающие краны неподвластны воле человека.

Рик вернулся на свое место у плиты и растерянно улыбнулся.

– Да, кстати, моя исповедь будет нелегкой, особенно в той части, где я буду признаваться, как женщина по имени Блю спасла меня от самого себя.

Блю улыбнулась.

– Лучше я, чем мальчик по имени Сью.

На лице Рика появилась такая боль, что Блю пожалела о шутке. Слова вырвались у нее бездумно и от их неуместности она едва не застонала, но все же почувствовала себя чуть-чуть свободной. Смачная шутка всегда разряжает обстановку. Блю часто думала о том, что люди излишне серьезно относятся к жизни.

– Мы с тобой справимся с этим, – с нежностью сказал Рик. – Сейчас, возможно, трудно поверить в это, но мы справимся. Я еще не пришел в себя до конца, но уверен: мы поступили правильно, Блю. И Богу известно, что это происходит благодаря твоей, а не моей силе духа. Ты твердый персик… – Он отчаянно старался сдержать волнение, но голос выдал его. – Мы справимся, ты и я. А вот у Мэри Фрэнсис дела намного хуже. Она попыталась убить Кальдерона, но он воскрес из мертвых. Она попала в серьезную переделку.

С этим Блю была совершенно согласна.

– Он, наверное, хочет заполучить статуэтку назад и собирается использовать для этого Мэри Фрэнсис. – Она рассеянно постучала пальцем по чашке с кофе. Мысли ее уже настроились на Мэри Фрэнсис. – А если попробовать частного детектива, из тех, кто занимается розыском пропавших?

– Думаю, не стоит. По-моему, мы упустили очевидное. Как насчет агентства?

– «Вишенки»? А что ты имеешь в виду?

– Мэри Фрэнсис сказала, что именно агентство предложило ей дать Кальдерону летальную дозу. Так что они тоже замешаны. Мы просто не знаем всего.

– Сомневаюсь, что они по своей воле нам выложат правду. – Блю еще не поняла, куда клонит Рик.

– Согласен, но они и не обязаны этого делать. Он закатал рукава, обнажив мощные бицепсы, словно приготовился к работе. – Мы, во всяком случае, знаем на чьей они стороне. Возможно, они помогут нам отыскать Мэри Фрэнсис.

Блю удивленно посмотрела на Рика. Сердце забилось чаще. До нее наконец дошла мысль Рика.

– Ты прав.

Когда они с Риком наконец освободились от пут, Блю сразу вспомнила про красный рюкзачок, который так и остался лежать на скамье, где его оставила Мэри Фрэнсис. Теперь Блю принесла его на кухню.

– Что ты делаешь? – спросил Рик, наблюдая за тем, как она, вывалив содержимое рюкзачка на пол, принялась что-то искать.

– Ищу компьютер. Хочу посмотреть, нет ли сообщений. – Паника охватила Блю, когда она не смогла сразу отыскать небольшое устройство в куче разнообразного нижнего белья и секс-игрушек. Его мог взять кто угодно, включая и того бездомного паренька, который прикорнул на задней скамье в церкви.

Блю постаралась успокоиться и еще раз внимательно перебрала все вещи. Под руку ей попался блестящий черный вибратор, пластмассовые вишнево-красные зажимы и, наконец, сотовый телефон и небольшой компьютер.

– Слава Богу! – с облегчением прошептала она и быстро запихнула остальные вещи назад в рюкзак.

Блю уселась на полу поудобнее и положила компьютер себе на колени. Рик опустился рядом. Быстренько отыскав свой почтовый ящик в Интернете, Блю прочитала не менее дюжины посланий с требованием указать свое местонахождение.

«Мне грозит опасность», – набрала Блю на экране и стала ждать ответа.

«Что именно вам угрожает?» – незамедлительно пришел ответ.

Блю застучала по клавишам, набирая ответ. Рик придвинулся ближе, чтобы видеть экран.

– Может, скажешь, что ты собираешься сделать? – спросил Рик.

– Хочу подбросить им наживку, а именно воскресшего Уэбба Кальдерона. – Пальцы Блю залетали по клавиатуре, набирая текст сообщения для агентства, что ее похитил Кальдерон, который преследует Алехандро Кордеса. – Будем надеяться, что они знают, как отыскать Кордеса, – сказала она, – а это, в свою очередь, выведет их на Уэбба Кальдерона и Мэри Фрэнсис.

Ответ опять пришел мгновенно:

Вы направляетесь на Багамы?

Блю В растерянности посмотрела на Рика, не зная, что делать дальше.

Передай им, что ты не знаешь, где ты, – предложил он. – Напиши, что тебя усыпили и ты только Что пришла в себя.

– А ты не плохо соображаешь! – похвалила она Рика, передала то, что он предложил, и стала ждать ответа.

Ответ удивил их обоих. Слова мигали, точно на экране пульсировала мысль посылающего:

Не впутывайтесь в это дело. Вы не поможете Мэри Фрэнсис Мерфи. Если попытаетесь связаться со СМИ или сообщите в полицию, она труп. Держитесь подальше, если хотите, чтобы она осталась жива.

Блю, оцепенев, смотрела на экран. Все предыдущие сообщения всегда подписывались «Весельчак», а за подписью стояли точка с запятой, прикрытые скобкой. Это же сообщение пришло без подписи.

Блю перешла на шепот:

– Они знают, кто такая Мэри Фрэнсис. Знают, что в руках Кальдерона она, а не я.

Возможно, Блю не была бы так растеряна, если бы знала, с кем имеет дело. Но она всегда связывалась с агентством только через компьютер. Их офис в Уилшире, где они с Брайаной встретились с судьей в отставке, когда пришли на интервью, но с тех пор там всегда сидела секретарша на телефоне. Блю казалось: она общается с бестелесным разумом.

Когда она посмотрела на Рика, он уже опять стоял у плиты, отвернувшись от Блю, понурив голову и засунув руки в карманы джинсов.

– Что будем делать? – спросила она.

– Ничего. – Он медленно повернулся, и по его лицу Блю поняла, что он говорит серьезно. Она никогда еще не видела его таким серьезным и решительным. – Мы ничего не будем делать. Они ясно дали нам понять, что если мы попробуем что-либо предпринять, она – труп.

– Но мы даже не знаем, кто они.

– Кажется, я догадываюсь, кто они, Блю.

– Что? Ты знаешь, кто передает сообщения по электронной почте? Откуда? – Она отложила компьютер в сторону и поднялась с – пола, – Если знаешь, скажи мне, Рик. Кто это?

– Не могу. Прости, Блю. Мне очень жаль, но я правда не могу сказать больше. Я узнал об этом на исповеди и обязан соблюдать тайну. Но даже если бы это было не так, я дал слово, что никому не расскажу об услышанном. Я не могу нарушить слово. – Он – глубоко вздохнул. – Скажу только, что опасность грозит не одной Мэри Фрэнсис. В это дело втянуто много людей, под угрозой не одна жизнь.

– Тогда я должна позвонить в полицию. Сейчас не поздно.

– Нет… – Рик вынул руки из карманов, словно хотел этим жестом усилить ответ. – Это только всколыхнет все. У властей еще меньше шансов вернуть Мэри Фрэнсис, чем у нас с тобой. Если только делом займется полиция, прощай, надежда. Мы уже сделали единственное, что было в наших силах.

– Связались с агентством?

– Да, поверь мне.

Блю не стала спорить с Риком не только из-за его категоричного тона, но и потому, что весь опыт ее общения с ним убедил, что на этого человека можно положиться. Но если он хотел успокоить ее, ему это не удалось. Теперь она еще больше пере живала за Мэри Фрэнсис. Тысячи вопросов крутились У нее в голове. Блю сжигало любопытство. Такое же сильное, как тревога за Мэри Фрэнсис, но она верила Рику, как никому другому.

Ей казалось, что взгляд голубых глаз Рика касается ее через всю кухню. Она обречено вздохнула. Блю, как никто другой, понимала, что Рик кристально честен. Она не должна просить его нарушить обещание.

– Рик, скажи хотя бы, с Мэри Фрэнсис все будет в порядке?

– Не знаю. Пожалуй, могу еще кое-что сделать. – Он взглянул на часы. Убежденность в его голосе удивила Блю. Но когда она увидела, что Рик расстегнул рубашку и начал снимать ее, она удивилась еще больше.

* * *

Ее крик полоснул Уэбба словно лезвие, грозящее изрезать на кусочки. Будь он способен чувствовать, он бы уже извивался от боли.

Игла самописца дернулась, послышался скрежет. Уэбб наблюдал за ней не шелохнувшись, в полном молчании. Но где-то в глубине этой мертвой тишины раздался ответный крик. Какая-то часть его души кричала от боли, словно ее резали по живому.

Казалось, аппаратура слежения напрямую подключена к нервной системе Уэбба. Каждый всплеск и падение иглы самописца показывали ему, какова была бы его реакция, будь он способен реагировать. Фосфоресцирующее оранжевое свечение цифрового дисплея действовало на него гипнотически. Через наушники Уэбб слышал ее прерывистое дыхание.

Погоня окончена. Кордес догнал ее, повалил. Тяжелое дыхание Алекса мешало разобрать слова, но его изумленный шепот подсказал Уэббу, что личность Мэри Фрэнсис установлена. Потом Уэбб понял, что Кордес ударил девушку.

Где-то в глубине сознания, в той части, что отвечает за гнев, дернулся нерв. В глазах потемнело. Тошнота подкатила к горлу. Он ощутил ее вкус и запах, – они были отвратительны. Он едва не выплеснул содержимое желудка наружу, но это с успехом мог быть желудок другого человека. Словно кто-то другой, а не он сидел на стуле и следил за резкими движениями самописца и светящимися цифрами. А сам он ничего не ощущал, ничего не делал.

Из черного зеркала дисплея на него смотрело привидение – с провалами вместо глаз и искривленными печалью губами. Уэбб понял, что это смотрит на него его собственная душа. Она обитала в мрачной безбрежной ледяной пустыне, непригодной для жизни. Теперь он понял это яснее, чем когда-либо раньше. Это был настоящий ад. И там обитала его душа.

Уэбб сдернул с головы наушники и отключил их от магнитофона. Отчаянные крики Мэри Фрэнсис заполнили просторную комнату. Он слышал ее дыхание, усиленное резонансом пустого помещения. И только мертвая тишина его души служила контрастом полным боли и ужаса крикам девушки.

Уэбб отошел от стола с аппаратурой, но Мэри Фрэнсис преследовала его, как дитя, которое не пускают в «тайный сад». Двухэтажная вилла на побережье, которую он снял, выходила окнами на океан. «Бесполезно, отсюда ее не увидеть», – подумал Уэбб. Но все равно всматривался в окно, мысленно просеивая каждую песчинку.

Агент по недвижимости обещал вид на океан, однако оказалось, что пляж Кордеса закрывала баньяновая роща. Когда Уэбб подыскивал виллу, его интересовало только одно она должна располагаться в непосредственной близости от виллы Кордеса. Это было необходимо, чтобы приемная аппаратура оказалась в радиусе действия передатчика, вживленного в ногу Мэри Фрэнсис. Тогда он сможет услышать все, что произойдет между Алексом и его гостями.

Уэбб, конечно, был негодяй, но негодяй умный, поэтому продуманный им план сработал прекрасно. Однако, охваченный ненавистью к Алехандро Кордесу и стремясь разделаться с ним, Уэбб упустил одну маленькую деталь. Передатчик в ноге у Мэри Фрэнсис превратился в орудие пытки для него самого.

Мэри Фрэнсис продолжала сопротивляться. Уэбб слышал это.

– Перестань! – молил он. – Господи, останови ее!

Но сопротивление девушки только распаляло Кордеса.

Лезвия безжалостно кромсали душу Уэбба. Если с Мэри Фрэнсис что-то случится, он перестанет существовать. Разрабатывая свой план, Уэбб запретил себе думать, что Мэри Фрэнсис может грозить опасность.

Иначе он бы никогда не решился на такое. А он обязан довести дело до конца. Только расправившись с Кордесами, Уэбб сможет жить дальше, забыть о том, что они сделали с его семьей, что он сам сделал со своей сестрой.

Лишив его возможности отомстить, Мэри Фрэнсис, сама того не желая, отдала Кордеса ему в руки. Сходство с Брайаной должно было сделать ее неотразимой. Знай Уэбб, что Алехандро Кордес люто ненавидит Мэри Фрэнсис, возможно, и не решился бы послать ее к нему в логово. План Уэбба был намного тоньше, чем простое возмездие. Он хотел, чтобы виновные стали собственными палачами, хотел обратить их жадность и жажду крови против них самих. Неудивительно, что Уэбб решил: именно с этой целью Мэри Фрэнсис и ниспослана ему свыше, – идеальная приманка для его капкана.

Но ей удалось тронуть его, она сумела отыскать в его замерзшей душе живой уголок. И он беспомощно отозвался на тепло души, не имеющей ничего общего с его душой. Нетрудно понять, что его привлекло. Она воплощала в себе все, чего он был лишен: душевный покой и непорочность, готовность к раскаянию и способность отдать себя без остатка. Благодаря ей он испытал чувства, которые, казалось, давно умерли в нем.

Но Мэри Фрэнсис будила не только душу, она волновала кровь. Уэбб был прав – она очень опасна. Первое предчувствие не обмануло его. Она – идеальная приманка. Но не для Алекса Кордеса. Для самого Уэбба Кальдерона.

Из динамиков послышался низкий гудящий звук. Уэбб вернулся к магнитофону, ожидая услышать звуки борьбы, но не услышал ничего, кроме низкого ровно гудения.

Значит, она сдалась? Это даст ей время. И ем самому. Кто знает, может, все-таки удастся выполнить задуманное и потом вызволить ее оттуда. Но сейчас думать об этом еще рано. Уэбб безжалостно заставил себя сосредоточиться на плане действий, затем проверил аппаратуру и с нежностью погладил переключатели и кнопки.

Он убедил Мэри Фрэнсис, что предназначил ей всего лишь роль приманки, с помощью которой он захватит Кордеса. Однако на самом деле он задумал совсем другое. Уэббу было нужно, чтобы Кордес привел девушку на свою виллу. Передатчик в ноге у Мэри Фрэнсис очень чувствительный и мощный. Даже если во время предстоящих переговоров она будет находить в соседней комнате, Уэбб все услышит. А когда у него, в руках будут записи переговоров Кордеса, он получит все необходимые улики и приведет план в исполнение.

Внезапно динамик взорвался голосом Кордеса.

– Какую игру ты затеяла, сука? – кричал Алекс.

Уэбб затаился, в голове болезненно пульсировал нерв. Другой на месте Уэбба сейчас рычал бы от ярости, но он едва дышал, боясь пропустить малейший звук. Он слышал шарканье и царапанье, будто ее поднимают на ноги.

Разряды статического электричества мешали слушать, но, похоже, Мэри Фрэнсис идет по песку или Кордес волоком тянет ее. Уэбб слышал его приглушенные угрозы. Алекс спрашивал, почему на ней парик и платье, похожее на то, что носила ее сестра. Мэри Фрэнсис молчала: она не собиралась выдавать Уэбба и признаваться, что пошла на обман по принуждению, – но ее молчание лишь подливало масла в огонь.

– Ты станешь главным развлечением сегодняшнего вечера, – пообещал Алекс. – Постарайся быть на высоте.

Из динамика раздался жуткий треск, но Уэбб никак не отреагировал на него, оставаясь по-прежнему неподвижным. «Это песок, – сказал о себе. – Они идут по песку, ноги вязнут, поэтому такой треск. Только поэтому Кордес еще ничего ей не сделал. Пока. Мэри Фрэнсис нужна ему. Он еще не отомстил за унижение».

И Уэббу она нужна. Живая. Очень нужна.

Лезвия кромсали на кусочки. Его подвергали такой пытке в тюрьме – превращали в кровавое месиво и бросали на съедение крысам. Ужас, который он испытывал тогда, вдруг отчетливо повторился, задергалась щека, дыхание стало еле слышным, но пальцы все так же твердо лежали на кнопке.

Он стал свидетелем кровавой расправы над отчимом и матерью. Он пристрелил родную сестру. Все остальное с тех пор – детские игрушки. Даже это.

* * *

– Отец Рик! – Марианна Дельгадо вошла в кухню, неся его облачение. – Что вы здесь делаете? Я везде вас искала. Джесс уже зажигает свечи. Вы опоздаете к мессе!

«Так вот в чем дело, – подумала Блю, наблюдая, как Рик снимает рубашку. – Он спешит к мессе. А я – то решила…»

– Я сейчас, Марианна! – отозвался Рик с беспомощной улыбкой. – В эти пуговицы будто злой дух вселился.

Марианна презрительно фыркнула. Со злыми духами она справится без труда у нее только одна задача.

– Раздевайтесь или я сама вас раздену! – пригрозила она. – Джесс позаботится, чтобы свечи зажглись не раньше, чем вы появитесь. Но больше он ничем не поможет. Сегодня в церкви сильный сквозняк, и свечи все время гаснут. – Она хмыкнула, довольная собой. – Скорее! – поторопила она Рика. – Снимайте одежду, мы свои, правда, Блю? Мы видели все, что у вас там есть.

«Это точно, – подумала Блю. – видели, и еще как близко»!

Марианна повесила сутану на стул и подошла к Блю, чтобы обнять ее. Во всем своем черном блеске у ног Блю лежал вибратор, который она забыла убрать в рюкзачок Мэри Фрэнсис.

– Что это? – Марианна поддела вибратор ногой. – Похоже на садовый инструмент. – Блю прикусила язык, чтобы не сболтнуть лишнего. – Он становится такой неаккуратный, – поделилась Марианна.

Знаешь, на днях я нашла его тяпку у себя в кладовой.

Они обе рассмеялись. Блю что-то сказала про мужчин и кризис среднего возраста. Марианна ногой откинула в сторону вибратор. К счастью, в данный момент ее больше интересовала Блю, чем садовые инструменты.

– Я очень рада, что ты здесь, – прошептала она Блю. Слезы блеснули в ее глазах. – Я просто хотела, чтобы ты знала. Джесс рассказал мужу, как встретил тебя и отдал цветы. Когда Армандо узнал, что его сын молился Святой Екатерине, он заплакал. Да, заплакал. А потом мы поговорили – Армандо и я. По-моему, все будет хорошо. Ему было так больно, но он понял, что нам от этого становилось еще больнее. – Она расцвела улыбкой. – Он придет сегодня на мессу, а потом отправится искать работу.

Блю прижалась к Марианне и крепко обняла ее, радуясь, что кому-то сумела помочь, хотя бы случайно. А может, вступилась Святая Екатерина?

– Я так рада за тебя, Марианна, так рада!

– Мой мальчик, Джесс, – отозвалась Марианна, когда они выпустили друг друга из объятий, – считает, что во дворе перед входом в церковь надо поставить твою статую, говорит – ты святая.

– Скажи ему, что я думаю о нем то же самое.

Жаль, что он не на двадцать лет старше. Они взяли друг друга за руки и улыбнулись. Потом Марианна подошла к Рику – помочь одеться. Он натягивал церковные одеяния одно за другим, спеша и путаясь. Женщина помогала застегивать крючки и пуговицы. Рик повернул голову и подмигнул Блю через плечо.

– Жалкое зрелище, да? Священник-лентяй, опаздывает к мессе и даже одеться не может сам.

Лентяй? Вот уж нет! Это единственное, в чем она твердо уверена. Блю не знала, каким образом он связан с делами Мэри Фрэнсис, не догадывалась, что ему известно такое, о чем он не может ей сказать. Однако Рик просил довериться ему. И у нее нет другого выхода. Идти за помощью больше не к кому.

Рик Карузо, что за тайны ты хранишь?

Блю знала, что этот вопрос будет мучить ее до скончания века. Но сейчас она не будет гадать. Сейчас она впервые за много-много лет пойдет к мессе. Одному ее знакомому очень нужна ее молитва.

Глава 22

– Никому еще не удавалось одурачить меня дважды! – Мэри Фрэнсис изо всех сил сдерживалась, чтобы не закричать. Алекс Кордес больно ущипнул ее.

И с угрозой в голосе повторил, почти касаясь губами ее шеи: – Никому!

Алекс стоял у нее за спиной, лицом к огромному, во всю стену зеркалу, и отражение Мэри Фрэнсис частично перекрывало его отражение. Лицо Кордеса превратилось в странную, неподвижную маску. Это напоминало затишье перед бурей.

Она знала, что бывает после того, как на мужчин находит такое холодное спокойствие. Они становятся безжалостными. Просто убить им мало. Сначала надо помучить жертву. Кордес жаждал унизить ее публично, как это проделала с ним она. Он собирается отдать ее на потеху ворам и контрабандистам.

Мэри Фрэнсис не надеялась сбежать. Кордес не был крупным мужчиной, И ростом он был чуть выше нее, но одно неверное движение – и он прикончит ее на месте. Наверное, ей повезло, что ему так страстно хочется не просто расправиться с ней, но отомстить унизить. По крайней мере у нее есть еще время.

– Приведи себя в порядок, – сказал он, недовольно оглядывая ее. – У тебя вид, как у нищенки из романов Диккенса. А мне нужна роковая женщина.

Приведя Мэри Фрэнсис на сваю виллу, Кардес запер ее в одной из спален. Что-то слишком много времени за последние дни она проводит в спальнях. Он сказал, что вернется за ней, как только прибудут гости. И предъявил ультиматум: если сделка пройдет хорошо она умрет легко и быстро., если нет – долгой, мучительной смертью.

Спустя немного времени вернулся в спальню и объявил, что вечер в разгаре, гости собрались в музыкальной гостиной. Алекс предупредил ее, что они все очень крупные предприниматели, и намекнул, что один даже из ЦРУ, но никаких подробностей не раскрыл.

– Сделай так, чтобы они были готовы на все, велел он ей, – тогда я первый окажу тебе услугу, прежде чем отдам на потеху охранникам. – Он погладил ее по бедру. – Вместо последней трапезы последняя поездка верхом, а? Я даже разрешу тебе встать на четвереньки. Говорят, бывшие монахини обожают это..

Мэри Фрэнсис чуть не стошнило от отвращения.

Лучше уж долгая, мучительная смерть, что бы это ни значило, чем ублажать похоть этого подонка. Она с трудам переносила его смрадное дыхание. Все в нем вызывало у нее отвращение, отталкивало.. Она знала, что под маской чувственности скрывается чернейшая, злобная душа. Мэри Фрэнсис не понимала, как женщины, включая Брайану, могли добровольно отдаваться, ему. Она подумала, что. Брайана, возможно., бессознательно искала наказания, причиной тому – сложные отношения с отцом, не один раз во всеуслышание называвшим ее шлюхой.

– Сделай что-нибудь с этим, – сказал Кордес, имея В виду беспорядок на голове у Мэри Фрэнсис. Пока они боролись на берегу, парик слетел, собственные волосы Мэри Фрэнсис примялись, слиплись. – Взбей волосы, придумай что-нибудь.

Она попыталась. Тряхнула головой, потом попробовала взбить их пальцами, но толку почти не было.. И не только из-за того, что голова вспотела под париком и была полна песка. Смертельная схватка вытянула из девушки последние силы. Это отразилось и на волосах. Под глазами залегли темные круги, кожа приобрела грязно-серый оттенок.

Кордес с отвращением смотрел, как Мэри Фрэнсис послюнявила палец и попыталась стереть размазанную по лицу грязь.

– Ладно, хватит, – сказал он. – Ради тебя самой будем надеяться, что среди моих гостей найдется педофил, которому нравятся грязные маленькие девочки. – Он опять больно ущипнул ее за бедро.. – Пошли! – Кордес вцепился пальцами ей в руку и подтолкнул к двери.

Мгновение спустя он уже тащил ее по коридору. Мэри Фрэнсис не была знатоком живописи, но даже она поняла, что стены увешаны дорогими старинными картинами, да и мебель тоже старинная. Вполне возможно, что эта вилла принадлежала Кордесу и Брайана не раз бывала здесь. Догадка встревожила Мэри Фрэнсис: если она верна, значит, Брайана вела двойную игру – была связана и с Кордесом, и с Кальдероном.

Об отношениях сестры с Кальдероном Мэри Фрэнсис знала из дневника, причем больше, чем ей бы хотелось, но она совершенно не понимала, что могло связывать Брайану с Кордесом. Его мольбы о прощении на берегу, когда он принял ее за сестру, были вызваны либо воплем разбитого сердца человека, собиравшегося взять ее в жены, либо чувством страшной вины. Мэри Фрэнсис заранее решила для себя, что убрать Брайану хотел Кальдерон. Все свидетельствовало против него, включая информацию, полученную от Кордеса. Кальдерон разумеется, отрицал свою вину, и сейчас, сопоставив факты, Мэри Фрэнсис впервые подумала, что он мог говорить правду.

Через распахнутые двери Мэри Фрэнсис увидела музыкальную гостиную. Огромная комната, отделанная мрамором и зеркалами. Высокие пальмы в кадках, удобная мягкая мебель с нежно-розовой обивкой. Стеклянные двери вели на террасу из белого камня. Почти все гости собрались около бара.

Мэри Фрэнсис лихорадочно поправила платье и, насколько можно, привела в порядок лицо. Почему-то ей вдруг стало важно не быть похожей на «грязную маленькую девочку». Она не желала выглядеть беспомощной перед этими мужчинами. Ей хотелось держаться хладнокровно и бесстрастно, как держалась бы Блю, и бесстрашно, как Брайана.

Она втянула воздух, лихорадочно соображая, чего ей не хватает. Она ощущала внутри себя зияющую пустоту. Ее лишили всего, что имело для нее значение: призвания, талисмана, возможности разгадать загадку смерти Брайаны. Даже брачные узы, связавшие ее с Кальдероном, были разрублены. У нее не осталось ничего. Она понимала, что теперь на карту поставлена сама ее жизнь – жизнь Мэри Фрэнсис Мерфи, и сейчас нет ничего важнее. Сейчас она должна позаботиться о себе, Но вот как это сделать – неизвестно. Надо представить себя Брайаной – сдержанной, бесстрастной, бесстрашной. Именно такой была ее сестра. Но главное – она всегда считала себя центром вселенной, всегда выдвигала себя на первый план. Пятеро мужчин В музыкальной гостиной – слишком маленькая аудитория для Брайаны. Ей нужен был зрительный зал размером с римский Колизей, где она кормила бЫ с руки львов.

Это было красивое видение, но Мэри Фрэнсис заставила себя вернуться к реальности. Стоило ей появиться в гостиной, как взоры всех пятерых мужчин устремились на нее. Только теперь она поняла подлинное значение слова секс-объект. Оно перестало быть абстрактным понятием, которое девятое издание толкового словаря Вебстера объясняло как «объект сексуального интереса». Прищуренный взгляд десятка мужских глаз не только раздел ее догола, но и мгновенно оценил ее возможности. Ей показалось, что ее разобрали на фрагменты, как на иллюстрациях в главе о строении женского организма в учебнике по анатомии.

Мэри Фрэнсис на секунду замешкалась в дверях. Кордес крепко сжал ей локоть и втолкнул в гостиную. От боли в руке она невольно вскрикнула, чем вызвала улыбку сидевшего ближе всех к ней мужчины. Это был худощавый, славянского типа мужчина, с сединой в волосах. На нем были круглые очки в тонкой металлической оправе. К лицу, казалось, приклеилась циничная ухмылка. Он свободно расположился в одном из мягких кресел и потягивал ледяную водку из высокого запотевшего стакана. Замешательство девушки доставляло ему плохо скрываемое удовольствие.

Холодный ужас охватил Мэри Фрэнсис. Боже правый, они не удовольствуются одним просмотром, что бы она не проделала перед ними! Она слышала, что происходит с мужчинами, когда они оказываются в подобной ситуации. Даже невинные холостяцкие пирушки часто заканчиваются насилием, если участники переберут спиртного и возбудятся сверх меры. А тут далеко не холостяцкая пирушка. Если Мэри Фрэнсис И таила в душе надежду, что, возможно, найдет у них сочувствие то теперь поняла, что надеяться не на что. За исключением азиата, который не отрываясь изучал дно своего стакана, все они с нескрываемым интересом разглядывали ее, словно только что купленную машину, которую собирались незамедлительно опробовать. Или кусок отличной вырезки для вечернего гриля. Хорошо еще, что у Кордеса нет зверинца, а то они вполне могли бы предложить ей «составить компанию» зверушкам.

– Джентельмены, – обратился к присутствующим Кордес, выступая перед Мэри Фрэнсис, словно церемониймейстер на грандиозном празднестве. – Я обещал вам нечто необычное. Вот оно, встречайте. Она милашка, не правда ли?

Все одобрительно загудели, и Кордес удовлетворенно закивал, довольный собой.

Мэри Фрэнсис подумала, что «милашка» не самое подходящее слово для нее сейчас. Платье испачкано и помято, волосы спутаны. Но туг она увидела в зеркале свое отражение и поняла, что вызвало одобрение собравшихся мужчин. Она походила скорее на шлюху, чем на грязную маленькую девочку. Беспорядочно разметавшиеся по плечам волосы, глубокий вырез платья заставляли вспомнить старые вестерны, где женщины были земные и чувственные и подвергались постоянной опасности со стороны индейцев. Когда Мэри Фрэнсис не могла уснуть, она часто смотрела такие фильмы по телевизору. Ей показалось, что женщина в зеркале сильно напоминает героиню одного из фильмов Серджо Леоне.

Она видела, что вызывает восхищение у мужчин.

Они ощупывали ее взглядом, мысленно проделывая с ней самые похабные штуки, видя в ней ту же странную, дикую красоту и чувственность, которые она заметила в своем отражении.

Кордес жестом велел ей присоединиться к гостям, но она не сдвинулась с места. Тогда он схватил ее за талию и притянул к себе, показывая свое мужское превосходств. Она понимала, что он старается для них и что, сопротивляясь, сделает себе только хуже. Он готов пойти на все, чтобы не опозориться и показать свою власть над ней.

– Ты на чем специализируешься, милашка? – спросил один из гостей. – Все девушки из «Вишенок» на чем-нибудь специализируются, не так ли?

– Да, конечно…

«А я на чем?» – подумала Мэри Фрэнсис. Как это она не сообразила, что они могут быть клиентами агентства? Девушки из агентства «Вишенок» всегда пользуются, популярностью у всех, кто занимается международным шпионажем. Мэри Фрэнсис даже не стала задумываться, как на ее месте поступил бы кто-нибудь из великомучеников, жизнеописания которых она изучала. Все они считали, что ничего героического в их поведении не было. Рита Каскерийская, несомненно, принялась бы молиться не только за себя, но и за собравшихся, стоически принимая свою судьбу, в полной уверенности, что, не настань ее час, божественное провидение обязательно бы вмешалось.

Но Мэри Фрэнсис не стала монахиней. Да и великомученицей становиться не собиралась. С тех пор, как она покинула монастырь, она разучилась покоряться судьбе. Святая Рита отдалась бы на волю обстоятельств, не зная, съедят ли ее живьем сами эти мародеры или отдадут на съедение львам. Вера и сострадание Святой Риты производили столь же сильное впечатление, сколь и аскетизм ее быта. Она прославилась своим смирением, но, как бы Мэри Фрэнсис ни восхищалась этой чертой, она знала, что смирение не было, не могло быть и никогда не будет отличительной чертой ее характера.

Рука ее метнулась к горлу, пытаясь отыскать медальон, которого там не было, и Мэри Фрэнсис удивилась своей решительности. Даже без медальона, всегда придававшего ей сил и уверенности, в которых она, так нуждалась сейчас, даже в такой опасности, она решила, что должна поискать силы в другом месте, а именно в себе. Молча переводя взгляд с одного мужчины на другого, Мэри Фрэнсис вдруг поняла, на чем она специализируется.

* * *

Алекс Кордес оказался хитрее, чем предполагал Уэбб. Чтобы усыпить бдительность своих партнеров, Кордес решил использовать Мэри Фрэнсис, передавая ее как коробку шоколадных конфет, по кругу. А потом, когда эти жеребцы будут хвастаться друг перед другом, как, развлекались с девчонкой, он без особого труда провернет сделку века. И если Мэри Фрэнсис станет свидетельницей этой сделки – а пока все идет к тому, – У нее не останется шансов выбраться оттуда живой. Вряд ли Кордес позволит ей уйти, после всего, что она узнает.

Уэбб сидел, напряженно вглядываясь В темноту тропической ночи. Его правая рука лежала на пульте, освещенная теплым светом индикаторов.

Ее только что спросили, на чем она специализируется.

Он бы мог поговорить с ними об этом. Ее специализация – искренность, и непорочность, а еще она умеет успешно справляться с самонадеянными мужланами. Наверное, стоило бы предупредить их. Уэбб сунул руку в карман и вытащил талисман Мэри Фрэнсис. Золотая цепочка тонкой работы свесилась с ладони. Большим пальцем Уэбб ощупал острые края медальона. Да, она специализируется на всем этом и еще на любви. Она рассмотрела нечто достойное любви в самом недостойном из мужчин.

Уэбб просчитался. Он полагал, что Кордес запрет Мэри Фрэнсис в одной из комнат, соседних с гостиной, где пройдуг переговоры, и Уэбб услышит все через передатчик. Жизнь девушки окажется под угрозой лишь по окончании сделки, когда Кордес придет, чтобы разобраться с ней. А значит, у Кальдерона будет достаточно времени, чтобы вызволить ее.

Он заставил себя думать о партнерах Кордеса, вникать в их беседу. Чувствительность передатчика позволяла слышать разговор даже через стену, и Уэбб с самого начала записывал встречу на магнитофон. Никто ни к кому не обращался по имени, но некоторые голоса были ему знакомы. Он понял, что у Кордеса собралась весьма пестрая публика. Ценность микросхемы не подвергалась сомнению. О деньгах даже не упоминали. Это означало, что о цене договорились заранее. Но Кордес выдвинул дополнительные условия, которые завели переговоры в тупик.

– Мы должны развивать современные отрасли промышленности, – важно заявил он, подразумевая Сан-Карлос, – от которых выиграл бы простой народ.

Он настаивал на гарантии, что серийное производство микросхемы будет налажено у него на родине, однако ни один из потенциальных партнеров не был убежден в целесообразности такого шага. Уэбб тоже сомневался, что в Сан-Карлосе способны подготовить достаточное количество, квалифицированных кадров. И тут Кордес предложил сделать перерыв и немного развлечься.

Развлечением стала Мэри Фрэнсис Мерфи. Уэбб понимал, что под стоической силой духа девушки скрывается ужас загнанного в капкан зверя. Соотношение сил явно не в ее пользу. Несколько мужчин против одной женщины. Именно в такой ситуации происходят групповые изнасилования. Она наверняка вне себя от страха, но если только эти шакалы учуют запах ее страха – ей конец.

Он выругался сквозь стиснутые зубы. Она еще никогда не была с мужчиной. Ни с кем до него не целовалась. Самая настоящая девственница-весталка, которую ведут к жертвенному алтарю, где ее уже поджидает полдюжины похотливых самцов с плотоядным оскалом.

Уэбб вскочил со стула, не в силах оставаться на месте. Он оставил свет у входа в коридор, но в самой комнате было темно. Уэбб почувствовал, как что-то изменилось. Неожиданно стало первозданно тихо. Уэбб насторожился, как лесной зверь. В мозгу бушевало пламя, горело все тело.

Не спуская глаз с умолкнувшего динамика, он вернулся к столу. Наступившая тишина пугала его. Вдруг он услышал ее голос, мягкий и обольстительный.

– Джентльменам хочется чего-нибудь особенного? – .:.. промурлыкала она. – Я отлично снимаю стресс, сделаю массаж.

– Не откажусь от массажа. Очень хочется, чтобы мне кое-что размяли, – рассмеялся один из них.

– Начать можно и с плеч, – заверил другой.

Уэбб растерялся, он не понимал, что она задумала.

Ее голос изменился до неузнаваемости – столько в нем было чувственности. Если бы он не знал, кто говорит, никогда бы не поверил, что это Мэри Фрэнсис. В голосе не было ни малейшего страха. Господи, он звучит как голос профессиональной шлюхи за работой!

– Дорогая моя, произнес Кордес низким, гортанным – голосом, – ты так и не сказала нам, на чем специализируешься.

– Пусть это станет для вас сюрпризом, – Отозвалась она. – Но если вы настаиваете…

Воображение Уэбба разыгралось не на шутку, когда он услышал, как зашумели и засмеялись собравшиеся у Кордеса гости. А что делает она? Улыбается? Ласкает себя? Он мог поспорить, что эти ублюдки уже завелись.

– Так на чем же? – нетерпеливо спросил кто-то.

Она воркующе засмеялась, эти звуки напомнили ему шум падающей воды, мягкие удары дождевых капель.

– Моя специализация, джентльмены, – «золотые иглы» экстаза, – объявила она. – Не желает ли кто попробовать?

Она подробно рассказала об этом Уэббу, когда он брал у нее интервью через Интернет, и, насколько он помнил, это представляло собой разновидность, иглоукалывания, не снимавшего стресс, но превращавшего мужчину в полового гиганта.

Скрипнул стул, кто-то решил попробовать.

Может быть, покажешь мне наедине? – предложил он дрожащим от желания голосом с сильным акцентом.

– Хочешь лишить нас всех удовольствия, Отто? – Алекс Кордес нервно рассмеялся. – Уверен, ты потерпишь немного: пусть она покажет нам всем, на что способна, а потом бери ее, если хочешь.

Отто Лазлинко! Уэбб знал его как оперативника, работавшего в восточном отделе в годы «холодной войны». Потом Отто занялся высокими технологиями и разбогател на их применении в мирных целях. Большую часть разработок он украл в оборонном ведомстве США.

Лазлинко был профессиональным убийцей. И садистом. Обычный секс уже давно не удовлетворял его.

Ему требовались звуковые эффекты – крики, плач, вызванные отнюдь не удовольствием.

Опять послышался смех: смеялась Мэри Фрэнсис, казалось, она в восторге.

– О..о!… – протянула она, очевидно, отзываясь на интерес Отто… – Люблю нетерпеливых! Отто, от вас просто дух захватывает, постарайтесь удержать этих жеребцов немного, и вы нe пожалеете.

– Надеюсь, – холодно ответил Отто – Но предупреждаю, я – твердый орешек.

– Неужели, Отто? Уже твердый? Я вся горю от нетерпения.

Невнятный звук, похожий на стон, вырвался из груди Уэбба. Даже физические пытки переносить было легче, чем это. Он не мог смириться с мыслью, что кто-то другой дотрагивается до Мэри Фрэнсис.

Господи! Он в жизни не испытывал подобного смятения. Он-то думал, что не может быть ничего страшнее того, что случилось с ним в детстве, но то, что происходило сейчас, не поддавалось описанию. Это был его личный, собственными руками выстроенный ад. Вмешайся он сейчас, потеряет все, в том числе возможность сбросить правление Кордесов. И другого подобного случая не представится. А как иначе придать смысл бессмысленному убийству всей его семьи? Как заставить замолчать тех, кто перерезал горло его сестре? Когда он застрелил ее; избавив от мучений, он по клялся что отомстит. Но если он не вмешается сейчас, то услышит, как издевается над женщиной этот садист – издевается физически, душевно, эмоционально. И все опять повторится. Он опять станет свидетелем бессмысленного убийства. И нет способа победить.

Ничто в прошлом Мэри Фрэнсис не могло подготовить ее к тому, что она станет объектом внимания шести спекулянтов международного масштаба. Она даже представить себе не могла, как повела бы себя в подобной ситуации Брайана. Этот спектакль разыгрывала сама Мэри Фрэнсис, и все, что она делала, было подсказано ее собственным сердцем, готовым вырваться из груди. Она нашла в себе силы и храбрость, чтобы осуществить до ужаса простой план. Объявив, что ей необходимо удалиться в ванную, чтобы подготовиться, она отыскала то, что ей было нужно, – набор принадлежностей для шитья.

– Как здесь жарко! – воскликнула Мэри Фрэнсис; поводя плечами и поигрывая пояском платья. Она никогда не чувствовала себя более неуклюжей и менее соблазнительной, но понимала, что показывать этого нельзя. Нельзя, чтобы они заподозрили, какое отчаяние царит в ее душе. Если она нащупает, что им нравится, она спасена. Если нет – ей уже ничто не поможет. Она должна отвлечь их, потому что ее обманчиво простой план одновременно смертельно опасен. Часть мужчин сидела в непосредственной близости от бара, часть стояла У дверей на террасу. Но когда она вернулась в гостиную из ванной, все они уставились на нее, словно стая голодных волков. Они все смотрели на нее с жадностью, и Кордес в том числе. Он даже засомневался, правильно ли поступил, заставив Мэри Фрэнсис развлекать своих гостей. Казалось, они совершенно забыли о микросхеме.

Мэри Фрэнсис попросила, чтобы включили рок в надежде, что громкая музыка заглушит все ее грехи, но, как назло, звучали тихие, спокойные мелодии. Тем не менее ей удалось изобразить на лице игриво-завлекательную улыбку. Мэри Фрэнсис вышла на середину гостиной, лениво поводя плечами и подражая увиденному во «Вкусе меда». Она понятия не имела о технике стриптиза. В старых вестернах просто не было ничего, подобного, но женская интуиция, которую она призвала на помощь, начала просыпаться. Эта интуиция жила в Мэри Фрэнсис и проявилась, когда в этом появилась необходимость. Чувственная музыка тоже оказывала свое действие – если не на Мэри Фрэнсис, то на мужчин точно, суля наслаждение и возбуждая. Яснее ясного, что им надо. И первая часть ее плана состояла как раз в том, чтобы заставить их поверить, что они получат от нее то, чего жаждут.

Начать необходимо с пуговиц. Она расстегнула верхнюю пуговицу и соблазнительно приоткрыла грудь. Все одобрительно закивали и радостно зашумели. Мэри Фрэнсис читала статью о танцовщицах в мужских клубах, об их воздействии на противоположный пол. От их вида мужчины возбуждались, буквально пьянели. Надо постараться подчинить их, тогда она сможет осуществить задуманное. Но один из присутствующих слишком много пил, и по его голодным похотливым взглядам девушка поняла, что еще немного – и он не удовольствуется одним просмотром.

Это был не Лазлинко. Отто по-прежнему сидел, не меняя своего положения. Сгоравший от нетерпения жеребец был промышленным магнатом из Силиконовой долины. Американец направился к бару, в очередной раз наполнил стакан и поднял его, приветствуя Мэри Фрэнсис. При этом он призывно повел бедрами, и девушка мгновенно отреагировала на это движение, поняв, что это именно то, что ей нужно. Прекрасно сознавая, насколько это опасно, она подмигнула ему:

– Давай, малышка, – подбодрил он заплетающимся языком. Количество выпитого виски пятидесятилетней выдержки давало себя знать.

Мэри Фрэнсис одарила его обворожительной улыбкой. Платье на ней не предполагало бюстгальтера, поэтому она надеялась, что, когда скинет его, окружающие откроют от удивления рты. Призывно улыбаясь, Мэри Фрэнсис повернулась к зрителям спиной и принялась вращать бедрами, удивляясь сама себе. Кто-то присвистнул, низко, протяжно. Она была уверена, что это – американец.

Его шуточки становились все скабрезнее, но улыбка ни на секунду не сходила с лица Мэри Фрэнсис. Перспектива была весьма малопривлекательная и пугала, но ей необходимо спровоцировать его на любое действие. Даже опрокинутый фужер помог бы, отвлек на секунду внимание от нее.

– Раздевайся! – бросил кто-то – Снимай все!

Мэри Фрэнсис расстегнула платье почти до талии, полочки соблазнительно распахнулись, и хотя формы девушки трудно было назвать пышными или аппетитными, игра света и тени на приоткрытой груди сделала ее очень привлекательной.

– Малы-ышка!.. – простонал американец. Мэри Фрэнсис даже не поверила, что он так завелся.

Голос его дрожал от желания. Никогда раньше она не возбуждала мужчину до такой степени. У нее было странное чувство. Мэри Фрэнсис понимала, почему он стонет, но не знала, чем привела его в такое состояние, особенно удивляло ее то, что в его стоне явственно слышалась боль. Несомненно, и Уэбб Кальдерон испытывал боль, когда они были вместе, но она отнесла это на счет его прошлого. Американец же завелся от женщины, соблазнительно вращающей бедрами перед ним, и женщина эта – Мэри Фрэнсис. Это была новая, пугающая реальность.

– Никто не хочет попробовать «золотые иглы»? – спросила она, прелестно надув губки. – Тогда покажу на себе. – Она просунула руку под ткань платья и принялась поглаживать себя.

– Я подойду? – Американец поставил стакан на стойку бара и хотел было подойти к ней.

Лазлинко медленно поднялся, и Алекс Кордес насторожился; готовый вмешаться в любую секунду. Именно этого и ждала Мэри Фрэнсис, но не так скоро. Она еще не готова.

– Прошу прощения, джентльмены, – обратилась она к присутствующим, едва дыша. – Я не занимаюсь групповыми сеансами. Если вы хотите получить удовольствие – а я в этом уверена, – садитесь и позвольте мне закончить. – Она провела языком по губам, надеясь поддразнить их. – У нас будет достаточно времени для индивидуальных сеансов позднее.

Американец неохотно кивнул. Мэри Фрэнсис поняла, что теперь надо действовать быстро. Она сунула руку в карман, продолжая плавными движениями бедер возбуждать публику. В кармане лежала картонка с воткнутой в нее позолоченной иглой. Вытащив ее из картонки, Мэри Фрэнсис помахала рукой в тусклом свете ламп и рассмеялась. Затем она незаметно провела кончиком иглы по языку, чтобы смочить ее слюной.

Пока все складывалось так, как она задумала. Мужчины с интересом следили, как Мэри Фрэнсис легчайшими движениями покалывала себе нижнюю губу, издавая при этом чуть слышные стоны.

– Губы женщины очень чувствительны, – пояснила она чуть хрипло, – как и ее соски. В них тысячи нервных окончаний, они мгновенно возбуждаются… Уверена, вы об этом знаете.

– Смотри не проколи себя, детка, дай-ка лучше я займусь этим, – заботливо предложил американец.

Остальные загоготали, и в этих звуках ясно слышалось возбужденное нетерпение. От них исходила грубая, первобытная энергия, проснувшаяся в тайных глубинах сознания. Возбуждение заразило всех присутствующих. Сердце Мэри Фрэнсис тоже билось учащенно, но она понимала, что это от тревоги. Надо быть очень осторожной, нельзя дать этой энергии выплеснуться на нее. Нельзя терять бдительность.

Мэри Фрэнсис поднесла иголку к подбородку и несколько раз легонько уколола себя, но рука дрогнула, и последний укол оказался неожиданно слишком глубоким. Мэри Фрэнсис непроизвольно вскрикнула. Звук этот, легкий как вздох, прозвучал очень чувственно.

Американец шепотом выругался.

– «Золотые иглы» могут быть очень опасны, – предупредила она. – Эрогенные зоны богаты не только нервными окончаниями, но и венами и артериями. Если хоть немного ошибиться и проколоть кровеносный сосуд, можно умереть от потери крови.

Она раздвинула расстегнутое платье, будто собираясь обнажить одну грудь, И поняла, что не в состоянии продолжать, не может больше преодолевать стыдливость, прятать внезапно охватившую ее гордость за свое тело. Но она не хотела, чтобы эти мужланы видели его. Только один зритель был ей нужен сейчас, но он-то как раз и отсутствовал. Ее удивило это желание – после всего, что сделал с ней Уэбб Кальдерон.

– Что это с ней, Kордес? – спросил кто-то.

– Ничего, сейчас все будет в порядке. – Кордес поднял руки, успокаивая гостей, но его грозный взгляд предупредил Мэри Фрэнсис, что ее ожидает мучительная смерть, если она не справится со своей ролью.

– Все отлично, – подтвердила Мэри Фрэнсис. Смех, застрявший у нее в горле, больше походил на, подавленное рыдание. – Вам ведь, наверно, приходилось видеть возбужденных женщин и раньше.

Нетвердой рукой она провела кончиком иглы вниз по прозрачной коже по направлению к холмику груди, оставляя ярко-красный след.

– Видите, как возбуждено мое тело? А внутренняя сторона запястья еще более чувствительна. – Она нажала сильнее, и на запястье с проступающими голубыми венами появились яркие полоски. Она кольнула еще раз, и кровь собралась в каплю на коже. Мэри Фрэнсис застонала, рассчитано чувственно. – Дотроньтесь до меня скорее, кто-нибудь… – умоляюще произнесла она. – Скорее, скорее… – Американец со стуком поставил на стойку стакан. – Скорее – умоляла Мэри Фрэнсис.

Лазлинко преградил американцу путь, это послужило для нее сигналом. Сейчас они сцепятся, все внимание сосредоточится на них, и она совершит задуманное. Как хорошо, что она училась на медицинскую сестру! Она ввела кончик иглы в артерию на запястье и разжала кулак. Кровь брызнула фонтаном. В считанные мгновения Мэри Фрэнсис была вся забрызгана кровью, как жертва автокатастрофы. Кордес первым заметил, что случилось.

– Не подходите к ней! – закричал он, когда все бросились к девушке. – Не приближайтесь, она истекает кровью.

Мэри Фрэнсис упала на пол. Она знала, как остановить кровь, но они не должны догадаться об этом.

– Отвезите меня в больницу, – попросила она, пережимая большим пальцем артерию так, чтобы никто не видел. – Быстрее Кордес крикнул охрану, бросил ключи от машины первому подбежавшему.

– В Нассо, на Шерли-стрит, есть клиника сказал он охраннику. – Скажешь, что произошел несчастный случай, да проследи, чтобы она не сболтнула лишнего. Там меня знают. Если будут осложнения пусть звонят мне.

Охранник, видимо, был знаком с основами первой помощи, потому что тут же вытащил ремень, опустился рядом с девушкой и затянул его петлей выше локтя: Но, боясь причинить ей боль, он затянул петлю недостаточно сильно, а Мэри Фрэнсис не решилась сказать ему об этом. Если она отпустит сейчас палец, она умрет от потери крови. Она твердила себе, что нельзя засыпать, что, как только они очутятся на улице, она все исправит, но головокружение все усиливалось, и она поняла, что продержится недолго.

Мэри Фрэнсис почувствовала, как ее поднимают и несут к выходу. Единственной ее мыслью было поскорее покинуть этот дом, вдохнуть чистый, напоенный ароматами цветов ночной воздух, ощутить на лице дуновение свежего ветра, почувствовать себя свободной.

«Нельзя терять сознание», – это была ее последняя мысль.

Глава 23

Церковь сияла неземной красотой. Потрескавшаяся, с облупившейся краской, она принарядилась, как Золушка, собравшаяся на бал. Казалось, небеса послали множество радуг, чтобы украсить ее. Разноцветные оконные витражи сверкали на солнце подобно драгоценным камням.

Верилось, что Господь услышит проповедь отца Рика Карузо, в которой тот говорил об испытаниях, ниспосланных на нас свыше.

– «…но когда я надеялся на добро, – повторял он, цитируя Библию, – появилось зло. Я искал свет, а наступила тьма…»

Он говорил о необходимости верить, даже если вера подвергается самым жестоким испытаниям. С того места, где сидела Блю, было хорошо видно отца Карузо. Она удивилась, как это ей могло показаться, что служение Богу – не его призвание. Облаченный в черную сутану, он буквально излучал силу и обаяние. А простота манер только подчеркивала это впечатление и придавала его словам удивительную искренность и убедительность..

Фрагменты Священного Писания для католической мессы выбираются не случайно. Их последовательность расписана на целый год вперед. Сегодня у Рика не было времени подготовиться к службе, но то, что он говорил, напрямую относилось к судьбе Мэри Фрэнсис.

– Когда в последний раз вы видели, чтобы вера двигала горы? – спросил он собравшихся. – Я не собираюсь лгать вам. Я сам никогда такого не видел и не думаю, что увижу. Но без веры нельзя прожить ни мгновения. Все, что мы делаем, есть акт веры. Даже дыхание. Но вера – это еще и выбор. Когда становится трудно, вера позволяет нам свернуться клубочком на ладони Господа. Мы находим отдохновение, вверяя себя ему. Исцеляемся…

Кого он пытался убедить, что вера может все, – себя или свою паству? Но слова Рика доходили до сердец прихожан, и на Блю они произвели впечатление Если она и сомневалась до этого мгновения, что он создан быть священником, после этой проповеди сомнения рассеялись. Он вкладывал в свое дело душу. Все, что он говорил, звучало весомо и искренне. Прихожане обожали его. Это было ясно по тому, как они слушали по приглушенным репликам во время чтения псалмов.

Блю крепко сжимала в руках молитвенник и тяжело вздыхала. Брайана мертва, ее сестру похитили, а теперь оказывается, что человек, в которого она почти влюбилась, тоже замешан в эту историю, только не признаётся, каким образом.

Она подняла глаза, поймала обезоруживающую улыбку Рика и пожалела, что эта улыбка предназначена не ей. Блю присмотрелась к головам сидящих на передней скамье и поняла, что он улыбнулся своему служке – Джессу. Блю очень хотела посмотреть, как Джесс зажигает свечи. Воспользовавшись моментом, она незаметно выскользнула из кухни, пока Марианна помогала Рику переодеваться. И порадовалась, что поступила именно так.

Мальчик выполнял свои обязанности так серьезно и торжественно, что Блю пришлось прикусить губу, чтобы не улыбнуться. Он казался очень медлительным, и Блю вспомнила слова Марианны о том, что Джесс будет тянуть время, пока Рик не переоденется.

Но глядя на мальчика, Блю засомневалась, что Джесс специально тянет время. Нога в металлических скобах не давала ему двигаться быстрее. Зажигая свечи, он с трудом сохранял равновесие, но старался изо всех сил, гордясь, что ему доверили такое важное дело. Никогда еще Блю нe видела подобной силы духа. Если ей требовалось доказательство, что в мире еще сохраняется добро, – вот оно, перед ней: это Джесс. Живое подтверждение.

– Помолимся все вместе за близкого друга, – призвал Рик тихим, проникновенным голосом.

Прихожане склонили головы и стали молиться вместе с Риком за молодую девушку, имени которой он так и не назвал. К тому времени, когда Рик закончил, голос его был полон печали и, казалось, вот-вот перестанет подчиняться ему.

– Сохрани и защити ее в этом испытании, – молил он Господа. – Если понадобится послать ангелов, чтобы спасти ее и вернуть нам, пошли их, Отец Небесный! Она такая хорошая!..

Блю сжимала молитвенник с такой силой, что побелели ногти. А когда прихожане забормотали «аминь», Блю вдруг вспомнила молитву из школьных дней, ту, за которую им с Брайной не раз доставалось, и в которой они «путали» слова.

«Господи, пошли юношу зажечь мой огонь и осветить тело мое…»

Она укоризненно улыбнулась. Они озорничали и заменяли слова «осветить тело мое» на слова, «зажечь лампаду любви» или другое, еще более точные, определения. Блю помнила все очень отчетливо, но слова молитвы с годами выветрились, из памяти. А сейчас вдруг вспыхнули в голове. «Господи, пусть моя жизнь станет маленьким огоньком в этом мире. Маленьким огоньком который озарит мой путь, куда бы я ни пошла».

В детстве эти слова казались ей ужасно неприличными, она стыдилась произносить их. А вот Мэри Фрэнсис – нет. Глаза ее сияли, когда она повторял эту молитву с пылом истинно верующего. Ей и в голов не могло прийти поменять слова.

Рик прав, она очень хорошая. «На ее месте должна была быть я, – подумала Блю. – Если кто-нибудь и заслуживает этого кошмара, так это я, а не Мэри Фрэнсис».

Наверное, Блю грустно улыбнулась, когда поднял, глаза и увидела, что Рик смотрит на нее. Вероятно, там оно и было, чем иначе объяснить, что Рик улыбнулся ей. Он кивнул, словно понимая, что происходит с ней, и уверяя, что все будет хорошо. По крайней мере с ней.

На Блю снизошло спокойствие. Она поверила Рику. Разрешила себе поверить, потому чтоб всем сердцем чувствовала, что он видит не ее физическую оболочку, а смотрит прямо в сердце. И то, что он видит там, причиняет ему сладчайшую мучительную боль. Более того, она почувствовала, что эта боль лишь укрепляет его решимость продолжить свой путь и совершить великие деяния, на которые он способен. Он от многого отказался ради своего призвания. И теперь его выбор обретает смысл.

А еще она почувствовала, что он – может быть, сам того еще не понимая, – прощается с ней. И единственное, что пока удерживает их вместе, это тревога за Мэри Фрэнсис. А дальше – у каждого своя жизнь, своя дорога. Рик продолжит борьбу за то, чтобы хоть немного изменить жизнь обездоленных судьбой ребятишек, хотя ему почти нечего противопоставить деньгам, которые они зарабатывают на наркотиках, или жажде острых ощущений, когда банда идет на банду. Но это не остановит его. Он – решительный человек, и Блю всем сердцем желала ему удачи.

«Храни тебя Господь, Рик Карузо, – подумала она, улыбаясь ему в ответ. – Ты добьешься своего». Слезы, хлынувшие у нее из глаз, подсказали ей что она еще не, готова сказать, ему «прощай». Когда Рик продолжил службу, она подхватила красный рюкзачок, лежавший рядом с ней на скамье, и тихонько вышла из церкви.

От стоявших в глазах слез все расплывалось. Задержавшись на миг перед статуей Святой Екатерины, Блю пожалела, что не взяла цветов, чтобы положить к ее ногам, – по одному цветку за каждого, кому сегодня необходимо благословение, включая и саму Блю. Но в жизнь Блюза последнее время вошло столько людей, что ей понадобился бы целый букет. Надо быть благодарной за это. Новые друзья. И хотя ее сердце разрывалось, она заставила себя сосредоточиться на одном из них – на приблудном рыжем коте, которого не кормили со вчерашнего дня.

Вдали появился большой городской автобус. Блю почему-то загадала: если он остановится на углу, она сядет. Куда бы он ни шел, он привезет ее домой, а там уж Блю отыщет того, кого ей так хотелось найти. Маленькую девочку по имени Аманда.

* * *

Это, наверное, больничная палата. Все вокруг белое, как снег.

Мэри Фрэнсис открыла глаза и увидела море тончайшей материи. Полог из газа спускался с потолка, словно облако, и окутывал кровать, на которой она лежала. Тончайшая шелковистая ткань трепетала от малейшего дуновения воздуха. «Крылья ангелов, – промелькнуло в голове девушки. – Полог похож на крылья ангелов».

Она огляделась, но не сделала попытки сесть. Полог мешал разглядеть что-либо снаружи. Она видела только расплывчатые фигуры. Это люди движутся вокруг кровати? Или всего лишь тени?

Мэри Фрэнсис не представляла, где находится, не помнила, как и откуда попала сюда. Разум ее был бел и прозрачен, подобно пологу. На одной руке синяки и ссадины, другая перевязана. Других повреждений она не заметила, но когда с трудом села, поняла, что, очень слаба. Она получила травму, но какую? И совсем не понятно, почему на ней мужская рубашка с широкими длинными рукавами. Она заметила это, когда подняла руку, чтобы приоткрыть полог. Рубашка была из тех, что любят носить художники. У Мэри Фрэнсис возникло чувство, что она уже видела подобную рубашку раньше, но вспомнить, где и когда, ей не удавалось. Что она делает в чужой постели, едва одетая? Как бы ни озадачил ее вопрос, задернув полог, она тотчас забыла о нем.

Мэри Фрэнсис откинулась на подушку. Все стены были стеклянными, и на ослепительно голубой пейзаж за пределами комнаты невозможно было смотреть без защитных очков. Мэри Фрэнсис никогда не видела такой яркой голубизны. Что это? Небо или море? У нее захватило дух.

Пейзаж за стеклом тоже был удивительно красив.

Она была здесь раньше. В дверной проем было видно террасу. Там по периметру огромного, бассейна располагались алебастровые скульптуры, символизирующие части света, а в лазурно-голубую воду уходили белые мраморные ступени. Изломанный силуэт первозданных черных утесов, поднимавшихся из моря, рассекал горизонт.

Да, она не, сомневалась, что была здесь раньше. Стояла у самых утесов, чувствуя их мощь и величие. Ее слепило солнце, и ветерок ласкал обнаженную кожу, шелковое кимоно лежало у ног. Но отчетливее всего вспомнилось потрясение… и страх… оттого, что ее рассматривает фантом…

Где сейчас этот фантом? Мэри Фрэнсис медленно сползла с высокой кровати и вышла из-за полога. Она так и не вспомнила, как попала сюда, но зато вспомнила, где, видела рубашку, в которую была одета. Уэбб Кальдерон был в ней в тот день, когда состоялась их брачная церемония, когда он бросил ее на постель и остановился лишь потому, что она никогда не была с мужчиной раньше.

Закружилась голова. Девушка попыталась было ухватиться за спинку кровати, но нащупала только полог. Казалось, воздушной ткани нет конца. Черный мраморный пол блестел бесконечно повторяя ее отражение. Но не только это мешало ясности мысли. Было еще ощущение, что чего-то не хватает, будто распалась связь времен. Казалось, что память подшучивает над ней, по кусочкам возвращая то, что уже было. Мэри Фрэнсис ясно вспомнила все, что здесь произошло, и все же никогда раньше она в этом месте не бывала, разве что мысленно…

Тогда на ней было кимоно. Сейчас она уже не помнила, какого цвета, но он приказал снять его. Это она помнила точно. Она как могла мысленно сопротивлялась, но женщина на экране действовала самостоятельно, с застенчивой грацией. Она стянула кимоно с плеч, и оно повисло у нее на локтях. Она обнажила себя так, будто ее единственным желанием в этот миг было отдаться этому яркому дню, этому темному человеку. Она хотела, чтобы он смотрел на нее, хотела понравиться ему, хотела, чтобы он возжелал ее с такой же сокрушительной страстью, с какой она хотела его.

Мэри Фрэнсис пришла тогда в ужас, ей хотелось закричать, чтобы женщина прикрылась, повернулась спиной к мужчине. Она сгорала от стыда и смущения. Но в какой-то миг все преобразилось. Быть может, Мэри Фрэнсис так измучилась душевно, что позволила той, другой женщине овладеть своим сознанием. Как бы то ни было, Мэри Фрэнсис поняла, какие чувства испытывает женщина на экране, и это преобразило ее.

Что за женщина была на экране?

Мысли Мэри Фрэнсис смешались, когда она поняла, что это могла быть только она сама. Не тогда, но сейчас. В этот самый миг, на этом месте. Она почти ничего не знала о виртуальной реальности, но, похоже, тогда, на интервью, она заглянула в будущее. Увидела то, что происходит с ней сейчас.

Она поняла, что, если бы ей пришлось пройти интервью снова, она хотела бы быть той женщиной на экране. Тогда она не знала силы неизведанной страсти, теперь познала ее.

А где же он?

Взгляд ее опустился, а рука тут же взметнулась к шее. Медальона там не было. Он оставил его себе. Но Мэри Фрэнсис так привыкла к талисману, он давал ей такое чувство защищенности, что она, наверное, до конца своих дней будет искать его на груди, даже зная, что его там нет.

– Зачем ты встала с кровати?

– О! – Его силуэт на фоне белой ткани испугал ее. На этот раз не фантом. Человек из плоти и крови, но ореол таинственности остался. А может, это просто из-за его наряда? Шелковые штаны цвета черной смородины напоминали пижамные и держались на шнурке.

Расстегнутая рубашка, обнажала покрытую золотым пушком грудь.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

В его голосе звучало беспокойство. Он спрашивал не из вежливости. У Мэри Фрэнсис было чувство, что, если ее ноги сейчас подогнутся и она грохнется на пол, он, вполне вероятно, в секунду окажется рядом и подхватит ее на руки. Но пока этого не произойдет, он будет держаться на расстоянии.

«Ну и хорошо, – подумала Мэри Фрэнсис, чувствуя на себе пристальный взгляд Уэбба. Сокол, наверное, и то не так пристально следит с вышины за мечущейся мышкой-полевкой».

Презрение, которое он не скрывал во время их первой встречи, исчезло. Исчезло даже любопытство. Тогда, на экране, он посмотрел на нее так, словно не мог решить, ангел она или дьявол.

Теперь он понял.

– Да… Все в порядке. – Она покачнулась, попытавшись сделать шаг вперед. – Только голова кружится.

– Ты потеряла немного крови.

Она коснулась перевязанной руки и все вспомнила. Она сбежала от Алехандро Кордеса! Теперь она смутно припомнила, как проткнула иголкой артерию, и свою последнюю четкую мысль о том, что умрет от потери крови раньше, чем попадет в клинику.

– Куда меня отвезли? – спросила она. – Как ты нашел меня?

– Я был там. Вынес тебя.

– Ты был в клинике?

– Нет, на вилле.

– Ты вынес меня с виллы Кордеса? – До нее не сразу дошел смысл сказанного, но когда она вгляделась в его лицо, то поняла, что именно он был тем охранником, который перетянул ей руку ремнем и поднял с пола, прежде чем она потеряла сознание. – Как ты попал туда? Там же везде охрана?

– Именно так и попал – с охраной. Это длинная история, и даже если тебе хочется услышать подробности, мне совсем не хочется рассказывать о них сейчас.

– Но я имею право знать…

Мраморно-серые глаза Уэбба сверкнули сталью.

– Я сталкивался по делам с человеком, который ведает охраной Кордеса. Скажем так, я когда-то оказал ему услугу, он был моим должником. Тебе надо… отдохнуть.

Отдохнуть? О чем это он? Просто не хочет рассказывать, как вытащил ее из логова Кордеса. Поэтому и держится на расстоянии. Не хочет, чтобы она узнала подробности, а ей необходимо знать все. Он сознательно подверг ее опасности, уже тогда продумав план спасения, но это нисколько не смягчило гнев Мэри Фрэнсис, когда она вспомнила, что Кордес едва не убил ее.

– Он хотел убить меня, – прошептала она. – Ты знал об этом? И только потому, что я одурачила его.

У него заходили желваки.

– Если б я знал, что ты унизила его, что он будет мстить, я бы… – он замолчал и тяжело вздохнул. Я думал, он займется тобой после встречи, что у меня будет достаточно времени, чтобы вытащить тебя оттуда.

Мэри Фрэнсис почувствовала, что ему больно говорить об этом, и не стала больше расспрашивать. Но она так и не поняла, кого же он защищал – ее или себя – Это твоя рубашка, дa – спросила она, посмотрев на свои обнаженные ноги. – Почему она на мне?

Он проследил за ее взглядом, потом посмотрел на рубашку, на завязки, и Мэри Фрэнсис поймала себя на противоречивом желании; ей одновременно захотелось поджать ноги и прикрыться, И снять рубашку перед ним. Женщина на экране наверняка освободилась бы от нее. Может, так и поступить? Может, он ждет именно этого? Она потянула за тесемку у ворота, но он остановил ее. Тихий голос Уэбба звучал взволнованно.

– Сказать правду? – спросил он. – Я хотел, чтобы на тебе было что-то мое, чтобы твоего тела касалась рубашка, которую я носил, чтобы она ласкала тебя…

У нее перехватило дыхание, она задрожала всем телом, почувствовав прикосновение невесомой ткани, ее ласку. Ткань нежно скользила по груди, легкая, как газовый шарфик, целовала соски и гладила бедра.

«Он уже сделал это», – поняла Мэри Фрэнсис. Раздел ее и одел в эту рубашку, а теперь дает знать, что выбор за ней. И он готов сделать это сейчас снова. Взгляд Уэбба врывался в самые глубины души, сметая все внутренние преграды, взламывая все запоры. Этот взгляд, его голос, энергия – все разом ворвалось в ее душу. Она мечтала об этом раньше, но теперь, когда ей негде было укрыться, когда исчезла обезболивающая сила его ярости, от которой Мэри Фрэнсис теряла способность чувствовать, она напугалась.

– Что произошло, пока я была без сознания? – спросила она.

Его глаза блеснули.

– Не то, о чем ты подумала, уверяю…

Мэри Фрэнсис не знала, что делать, куда скрыться, Уэбб двинулся к ней с такой решительностью, что она поняла: или она найдет в себе силы остановить его, или он довершит то, что уже начали делать его глаза.

– Я верю тебе! – поспешно проговорила она. Нет, ты не понимаешь, – сказал он, приближаясь к ней.

Отступать было некуда. И вот уже пальцы его гладят ей щеку, ласкают темные пряди волос. Она затаила дыхание. Рука Уэбба была горячей и настойчивой. Он притянул Мэри Фрэнсис к себе, коснулся губами ее виска. Дыхание его отдавало мятой. Он действовал со спокойной уверенностью и удивительной нежностью, и Мэри Фрэнсис на мгновение ощутила себя совершенно беспомощной.

– Ты странное создание, Ирландка, – усмехнулся он. – Я не раз задумывался, действительно ли ты сделана из плоти и крови, как все простые смертные.. Иногда мне казалось, что моя рука пройдет сквозь тебя, что ты соткана из света. Слава Богу, это не так. Слава Богу, ты сделана из того же, что и все… – Большим пальцем он ласкал ей мочку уха. – …Такая нежная…

Она просияла, словно и впрямь была соткана из света. Избегая смотреть Уэббу в глаза, она старалась унять бешеные удары сердца. Мэри Фрэнсис чувствовала: что-то изменилось в них обоих, она ощущала это в его прикосновениях, в неожиданной настойчивости его горячей ладони. Да, она сделана из того же, что и он: из безумной надежды и голода, боли и ярости.

Неужели ты серьезно думаешь, что я мог овладеть тобой, когда ты была без сознания? – спросил он. – Я не только хочу, чтобы в этот миг ты была в сознании, все мое внимание целиком будет сосредоточено на тебе, на твоих чувствах. Я бы вслушивался в твои вздохи, в слова; которые ты не осмеливалась произнести вслух. Мне бы хотелось услышать, как ты повторяешь мое имя, когда я буду в тебе, чтобы ты содрогалась, оставаясь моей пленницей, пока я вхожу в твой таинственный благоуханный сад как вор…

– Оставалась пленницей?

– Тише, Ирландка, тише, успокойся! Только чтобы ты не убежала…

– Но зачем тебе это? – дрожа всем телом спросила она. Да, она права, что-то в корне изменилось в их отношениях. Она почувствовала это сразу, но чего он добивается? Похоже, он хочет овладеть ею, но ее неопытность уже один раз остановила его. С тех пор в ней ничего не изменилось.

– Ты получил нужную информацию от Кордеса? Да? Твой план сработал? Ты победил, а я для тебя просто сопутствующий товар?

– Нет, мой план провалился. Я ничего не получил кроме тебя.

Смешавшись, она посмотрела на него. Казалось, он не намерен вдаваться в подробности, но ей было необходимо знать. Он действительно отказался свести счеты с Кордесом? Ей с трудом верилось в это. Она помнила, как он жаждет мести… Если Уэбб говорит искренне, тогда он пожертвовал единственным, что имело для него значение в жизни.

Он опустил руку на мгновение – ровно на столько, чтобы она свободно вздохнула и яснее поняла, какое воздействие оказывает на нее Кальдерон. Запахло потом. Мэри Фрэнсис уловила этот запах и принялась, словно зверь, вынюхивать, откуда он доносится.

Потела она. Кожа ее горела от возбуждения. Она отвечала на близость мужчины, на мощь, исходящую от него, на его обнаженную грудь, покрытую золотистым пушком, В котором играли искорки, грозящие зажечь большой пожар.

– Я слышал все, – заговорил Уэбб, – каждое слово, произнесенное на деловой встрече у Кордеса. Помнишь, я рассказывал о передатчике: вживленном тебе в ногу? Когда я снял браслет, этот передатчик опять заработал.

«Так вот что он задумал! – поняла наконец Мэри Фрэнсис. – Внедрить меня туда и использовать в качестве живого передатчика». Всякий бы пришел в ярость, оттого что его подвергли такому риску. Однако гнев ее поубавился, когда она вспомнила, ради чего Уэбб решился на это. Это больше чем месть. Она хорошо понимала, чего стоит пожертвовать человеком, которого любишь. Знала, что в этом случае пойдешь на все, чтобы оправдать свои действия. Подобно, ему, она лишила жизни того, кого любила. Самого Уэбба. Только она тогда едва сознавала, что любит.

– Больные ублюдки, – прошептал он. – Я слышал, что они хотели сделать с тобой. Чувствовал все.

Его глаза опять загорелись холодным стальным блеском; от ненависти расширились зрачки. Мэри Фрэнсис не могла отвести от него взгляд. – Если бы кто-нибудь из них дотронулся до тебя, я бы ему глотку выдрал, как только попал туда. – голос его звучал ровно и безжизненно, и это заставило Мэри Фрэнсис поверить в его слова.

Она права. Он отказался от своей цели ради нее. То, что случилось с ней на вилле у Кордеса, поставило его перед выбором, и он выбрал ее. У Мэри Фрэнсис защемило сердце.

– У тебя была возможность отомстить Кордесу. А если другой уже не будет?

Его точеное лицо все пришло в движение. Казалось, оно вот-вот рассыплется. Руки Уэбба погрузились ей в волосы. Он притянул ее к себе так близко, будто не хотел, чтобы она видела его лицо, когда он утратил власть над собой. Мэри Фрэнсис со стоном прижалась к его плечу.

– Боже мой, Ирландка, – он горько вздохнул. – Неужели ты думаешь, у меня был выбор? Что я мог думать о чем-то другом, кроме как вытащить тебя оттуда?

– Но твоя семья? Ты же хотел…

– Чш-ш-ш, не надо…

Он крепко прижал ее к своей груди, и на мгновение она забыла обо всем, слушая удары его сердца. Она чувствовала происходящую в нем борьбу, мучилась его болью, но не знала, как помочь. Он сам должен с этим справиться. Он выбрал ее. После всего, что он пережил, после всех пыток и ужасов, он все-таки выбрал ее, женщину, которую почти не знал, которую называл Ирландкой. Уэбб уткнулся лицом в ее волосы, словно надеялся обрести там утешение. Мэри Фрэнсис задумалась: узнает ли она когда-нибудь ответ на свой вопрос, сможет ли Уэбб ответить на этот вопрос?

– Мою семью уже не вернуть, – наконец сказал он. – Никто не причинит им больше вреда. Но Кордес мог уничтожить тебя, или это сделали бы его приятели.

Мэри Фрэнсис позволила Уэббу еще некоторое время обнимать себя, потом не выдержала. Она должна видеть, что с ним происходит. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, почему ее влекло к нему с самого начала. В глазах У эбба царило смятение. Лед начал таять, появилась боль, он погладил ее по щеке и сказал:

– Мне надо еще кое с чем разобраться.

– Я знаю, с Кордесами.

– Нет, теперь уже нет. На этом острове с нами обоими что-то произошло. По-моему, это началось со мной с тех пор, как я тебя встретил. У меня за спиной мое прошлое, и я никогда не смогу до конца освободиться от его пут… Но я хочу измениться. – Голос его стал другим, зазвучал резче. Казалось, еще чуть-чуть, и Уэбб не справится со своими чувствами. – Я хочу стать тем, кого ты любишь…

Мэри Фрэнсис молчала, не сводя с него глаз и не веря, что правильно расслышала, а если и расслышала, то правильно ли поняла. Но время разговоров кончилось. Он наклонился к ней, и Мэри Фрэнсис, повинуясь древнему инстинкту, отозвалась всем своим существом, с наслаждением подчиняясь его власти. Внутри у нее все затрепетало, когда он коснулся губами ее губ.

Он прав, что-то изменилось. В ней тоже. Прошло то время, когда она испугалась бы этого поцелуя, считая, что он превратит ее в ледышку. Ведь Уэбб Кальдерон был ледяным божеством, его самоконтроль просто поражал, он мог пронзить собственную плоть и при этом ничего не почувствовать. Теперь она знала, как все обстоит в действительности. Его страсть – будь то лед или пламя, – живительна. Его губы едва касаются ее губ, а она чувствует их жар, чувствует, как тает лед.

Первозданный лед. Первозданный огонь.

Он наклонился, чтобы взять ее на руки и положить на постель, но Мэри Фрэнсис нашла в себе силы остановить его.

– Подожди! – попросила она. – Сначала ты должен объяснить мне почему.

– Почему?

– Почему я?

Мэри Фрэнсис была убеждена, что из всех женщин мира она менее всех способна внушить мужчине такую страсть, заставить произнести такие слова.

– Я не могу ничего объяснить. Причин слишком много, как звезд на небе. – Он вздохнул и опять коснулся ее губ. – Но если тебе так необходимо знать то вот причина.

– Мои губы?

– Да, твои удивительные губы. Больше мне ничего не надо.

Она не поняла. Никогда не поймет. Эротические видения нахлынули на нее.

– Мои губы… где?

Уэбб рассмеялся и укоризненно покачал головой.

– Какие грязные мысли, детка. Я не имею в виду религиозные испытания.

Мэри Фрэнсис была явно озадачена. Если бы его нежные пальцы не продолжали ласкать ее, она бы добилась от него объяснения. Но сейчас боялась даже вздохнуть, только бы он ласкал ее вот так бесконечно.

Легкие прикосновения его губ отзывались во всем теле.

– Помнишь медальон, который ты оставила мне? – спросил он.

– Конечно, – ответила она. – «Неужели он думает, что я могу забыть про талисман, в котором, кажется, скрыта моя судьба?»

– Однажды ты припала к нему губами, когда тебе было плохо. Я в жизни не видел ничего прекраснее этого движения. Как ты его держала, вся дрожа. Твои ресницы трепетали. Клянусь, я чувствовал, что происходит с тобой. Видел страсть и желание, услышал тихий, беззащитный вскрик.

Он знает. Знает, что значит для нее этот талисман.

Привычное движение выражало всю ее незащищенность, а с годами в нем появилась еще и чувственность.

Он понял это.

– Я хочу узнать это желание на твоих губах. Хочу, чтобы они так же дрожали, прикасаясь к моим губам.

– Если бы я мог вызвать хоть частицу той страсти, это было бы… – Он умолк, не находя подходящих слов.

Мэри Фрэнсис удивилась: это было так не похоже на Уэбба! Но наконец он договорил: —.. это было бы все равно что прикоснуться к Богу, Ирландка. Увидеть совершенство. Не знаю, как еще описать свои чувства.

Паузы между словами становились все длиннее… Неожиданно она почувствовала на своих губах тепло его пальцев. Странный звук вырвался из ее груди, возможно, именно тот, о котором он только что говорил. Она страстно хотела верить, что ей не приснилось, что он и вправду сказал все это, что она для него – воплощение непорочности.

Ей показалось, что Уэбб собирается отстраниться. Мэри Фрэнсис не знала, что делать. У нее защемило сердце, когда она поняла, что он ожидает ответа, видела, что он явно смущен собственными словами. Ей и в голову не приходило, что Уэбб может быть настолько неуверен в себе.

– Подожди. – Она ухватила его за рукав рубашки Я должна кое-что сделать. – Их глаза встретились, и Мэри Фрэнсис почувствовала, как ее охватывает страх. Мраморный взгляд удерживал ее на расстоянии, ей потребовалось собрать все мужество, чтобы продолжить. Она прошептала: – Я должна сделать вот что. Она не стала дожидаться, пока Уэбб наклонит голову и коснется ее лица, или подаст какой-то знак, что ей нечего опасаться. То, что она собирается сделать, так же естественно, как поднести медальон к губам. «Если верить в розы, они расцветут». Это не из Библии, это старая ирландская пословица. Ее любила тетя. Но до сих пор Мэри Фрэнсис редко вспоминала эти слова.

Мэри Фрэнсис поднялась на цыпочки и коснулась губами его глаз, щек, подбородка. Она осыпала его лицо нежными, дрожащими поцелуями, и, когда, наконец, прильнула к его губам, у нее вырвался звук, в котором перемешивались и смех, и боль, и удивление. Страсть проснулась в ней. Чтобы не упасть Мэри Фрэнсис уперлась кончиками пальцев в грудь Уэбба.

Он взял ее лицо в ладони, и она услышала в его дыхании все, что испытывала сама. Все, что он мечтал найти в ее поцелуе, он отдавал теперь ей. Она узнала вкус желания на его губах и почувствовала, как ответное желание сжимает ей горло. Она затрепетала от нахлынувшей страсти, ища в нем ответ, и вместе с ней задрожал он.

Поддавшись порыву, Мэри Фрэнсис открыла глаза и отодвинулась немного назад. И едва не пожалела об этом. Словно нежный свет небес окутал ее и заполнил тьму. Она увидела отражение своей страсти в его глазах.

Лед растаял и исчез. В глазах Уэбба горел вечный свет непорочности. Не отражение Мэри Фрэнсис. Его собственной непорочности. Те, кто расправился с его семьей, мучил его, так и не смогли убить в нем человека.

Неподвластный ничему, нежный росток каким-то чудом сохранился под вечной мерзлотой, и ее поцелуй пробудил его к жизни. «Вот что сильнее всего на свете, поняла она, уверенная, что на сей раз правильно разгадала загадку. – Непорочность».

Глава 24

От поцелуя можно умереть. Это – медицинский факт. Когда она училась на медсестру, преподаватель рассказывал им о случае, когда охваченная страстью женщина целовала своего любовника-астматика так, долго, что тот задохнулся. Его прерывистое дыхание и судороги казались ей проявлением столь же бурной страсти, какую испытывала она сама.

Мэри Фрэнсис допускала, что от поцелуя можно задохнуться. Но когда Уэбб властно притянул ее к себе, ей показалось, что она вообще перестала дышать. Если она и не умрет от удушья, то уж сердечный приступ ей, обеспечен.

– Помогите! – простонала она, все еще прижимаясь к его губам.

Мэри Фрэнсис не ожидала, что мужские губы могут быть такими мягкими и нежными. Сильные руки Уэбба уверенно скользнули вниз по спине Мэри Фрэнсис и крепче прижали к себе ее бедра. Тело его превратилось в сгусток мышц и желания.

Но губы Уэбба были молоком с медом.

Уже от одного этого можно было умереть. Но это было только начало. Его язык проник в ее рот и принялся ласкать. Из ее груди вырвался глубокий стон.

Никогда еще ни один мужчина не делал с ней ничего подобного. Ощущение ей очень нравилось. Оно возбуждало теперь Мэри Фрэнсис хотела одного, чтобы Уэбб поднял ее, положил на кровать и овладел ею. Она изумлялась силе его рук, сходила с ума от сладости его поцелуев, но больше всего хотела принадлежать этому человеку. «Да, пожалуйста, возьми меня», она готова была просить его об этом.

Руки Уэбба скользнули по ее бедрам вверх. Он знал, какой огонь в ней зажигает. Его ладони коснулись ее упругой груди и сжали с такой силой, что она едва не задохнулась. Мэри Фрэнсис нестерпимо хотелось, чтобы руки Уэбба находились везде одновременно сильные и нежные. Она упивалась их прикосновениями.

В паху Уэбба бушевало пламя. Мэри Фрэнсис потерлась о его восставшую плоть, и он застонал от наслаждения. Она знала, что мужская плоть становится очень твердой. Она уже почти ощутила эту плоть в себе однажды, когда Уэбб едва не овладел ею на яхте, прежде чем отправить к Кордесу. Почти испытала сладостное удовольствие, которого жаждала. И теперь от одной только мысли, что вот-вот испытает его, теряла голову.

– Помогите? – До Уэбба внезапно дошло слово, произнесенное Мэри Фрэнсис. – Я правильно понял – ты просишь помощи? – Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на нее и Мэри. Фрэнсис вцепилась ему в руки, боясь упасть. – С тобой все в порядке? – спросил он, поддерживая ее.

Ей хотелось рассмеяться, но получился совсем другой, болезненный звук.

– Смотря что под этим понимать.

Пристально посмотрев в ее пылающее лицо, расширенные зрачки, Уэбб начал пальцем ласкать ей губы.

– Успокойся. Я уже получил то, что хотел. – Его хриплый голос подсказал, что это правда.

Уэбб ласкал ее так, словно больше ничего не хотел от нее, словно ему был нужен всего лишь один поцелуй. От этом мысли Мэри Фрэнсис стало не по себе. Он склонился над ней, словно собирался прикоснуться губами к ее лбу, но тело Мэри Фрэнсис кричало «нет». Его нежность только разжигала желание. Она подняла лицо ему навстречу, их губы сомкнулись.

Неутоленное желание!.. Когда тело до боли жаждет мужчины. Оно охватило Мэри Фрэнсис с такой стремительностью, что она едва не задохнулась. Страсть, о которой она всегда мечтала, бушевала в ней с неукротимой силой.

Желание захватило их обоих, и уже невозможно было повернуть назад.

Мэри Фрэнсис обняла Уэбба и забыла обо всем на свете. Одежда полетела на пол; два обнаженных тела сплелись на кровати, разметав белый полог. Уэбб осторожно входил в нее, и Мэри Фрэнсис с наслаждением раскрывалась навстречу этому таинству, впуская в себя другого человека – Уэбба. Ощущения были столь необычны и сильны, что Мэри Фрэнсис боялась не выдержать.

Низкий, наэлектризованный желанием голос Уэбба прервал ее мысли.

– Теперь держи меня, – прошептал он. – Крепко. Я не хочу причинять тебе боль.

Тело его придавило ее с такой сладкой силой, что ей отчаянно захотелось раствориться в нем. Она на все была готова, лишь бы Уэбб облегчил ей эту пытку, но от внезапного болезненного ощущения вскрикнула.

Глаза ее наполнились слезами, но не от боли, а от отчаяния. Ее тело не отвечало У эббу, не помогало ему.

– Я сделал тебе больно, – произнес он – Боже…

– Нет, прошу тебя! Все в порядке. Со мной все в порядке! – Она храбро умоляла его не останавливаться, но он не хотел продолжать.

Уэбб вздохнул.

– Ирландка, тебе вовсе не обязательно должно быть так больно. Я могу избавить тебя от боли.

– Нет, Уэбб. Я хочу испытать эту боль. Очень хочу! – Дыхание было учащенным, голос звучал прерывисто. Мэри Фрэнсис понимала, что со стороны, должно быть, это звучит весьма странно. – Я хочу пройти через все, и через эту боль тоже. Прошу тебя…

Мэри Фрэнсис боялась, что Уэбб не дойдет до конца, как в прошлый раз. Она с мольбой посмотрела ему в глаза.

– Чш-ш-ш… – Он коснулся ее губ своими, стараясь унять смятение, охватившее ее. – Не спеши, любовь моя. Ты двигаешься слишком быстро, тело твое не поспевает.

Уэбб вздохнул и, опираясь на локти, навис над Мэри Фрэнсис, лаская ее волосы. Его неспешные движения должны были успокоить ее, но ощущение его твердого естества, почти вошедшего в нее, оказывало обратное действие. Мэри Фрэнсис изнемогала от счастья, чувствуя, что Уэбб так близко, обдает ее своим жаром, что его твердая плоть продолжает упираться в естественный барьер, воздвигнутый природой. Она была переполнена Уэббом… И совершенно пуста.

Сила собственного желания потрясла Мэри Фрэнсие. Мимолетная боль, которую он неизбежно причинил ей, не шла ни в какое сравнение с глубокой болью, вызванной желанием. Один вид Уэбба, нависшего над ней, энергия его крепкого тела разжигали это желание. Она уже начинала думать, что так и не познает полной любви, если Уэбб будет играть в благородство и дальше…

Неужели он не понимает, что, жалея ее, только больше наказывает? Она готова немного потерпеть, если он доведет начатое до конца. Она готова стерпеть все.

– Твое тело еще не готово принять меня, – сказал он, проведя ладонью по ее шее с нежностью, от которой Мэри Фрэнсис едва не расплакалась. – Калитка в твой сад закрыта и не распахнется для первого встречного.

– Как это возможно? – Дерзость, которую она ощутила, удивила Мэри Фрэнсис. – Посмотри на меня, я вся горю и дрожу, мне трудно дышать, груди мои набухли от возбуждения, соски отвердели. Я знаю внешние признаки возбуждения: мы проходили это.

– Не сомневаюсь, ты получала одни отличные оценки. – Глаза Уэбба горели. Он не отводил взгляда от ее груди. – Ты права насчет сосков и груди. Их нельзя не принимать во внимание.

– Ну, если уж говорить о внимании, то все остальное у меня тоже крайне возбуждено и, жаждет твоего внимания.

Искорки, блеснувшие у него в глазах, перешли в хитрую улыбку.

– Можешь выписать мне направление на физиотерапию. Сначала соски, потом остальное. Можем, поработать даже над Г-зоной, если хочешь.

– Зона Графенберга? – Мэри Фрэнсис была заинтригована. – Это мы не проходили на курсах медсестер, но Дженни Джоунд посвятила этому предмету целое шоу. Одна женщина даже потеряла сознание, открыв злополучную зону на своем теле.

– Прямо во время шоу?

– Нет, это случилось в комнате смеха на Кони-Айленд.

Уэбб уставился на Мэри Фрэнсис, потом покачал головой, решив не связываться с зоной Графенберга.

– Ладно, обойдемся без этого. Нам есть чем заняться. Не хватало еще, чтобы ты теряла сознание.

– А может, она потеряла сознание от американских горок?..

Он мягко, но решительно прикрыл ей рот пальцами, не давая говорить. Это не смутило Мэри Фрэнсис: она начала ритмично двигать бедрами, надеясь языком тела вызвать в нем ответ. Она не ошиблась. Уэбб заскрежетал зубами, мышцы живота У него быстро сжимались и разжимались. Движение их было нежно и приятно, словно волны, набегающие на скалы.

– Мэри Фрэнсис… – усмехнулся Уэбб, не переставая ласкать ей висок, – не надо меня убеждать, что ты хочешь меня. Беда в том, что ты никак не хочешь довериться мне, и твое тело инстинктивно помогает тебе защититься.

– Я доверяю тебе, – пролепетала она сквозь его ладонь. Потом отодвинула руку Уэбба и спросила: – Почему ты считаешь, что не доверяю?

– Не потому, что не хочешь. Просто тебя всю жизнь – пичкали добродетелями. Послушание и подчинение занимали среди них важное место – ты скорее уступишь, чем будешь сопротивляться. Но какую-то часть себя ты не уступишь никогда, это происходит и сейчас.

– Откуда ты все это знаешь? – Было бы значительно легче, если бы она могла просто спокойно лежать.

Уэбб посмотрел на Мэри Фрэнсис, уже не улыбаясь.

Я знаю все это от тебя самой, твое тело говорит мне об этом. Твои глаза зовут меня, твои губы мгновенно отвечают мне, но твой – «тайный сад» закрыт для меня. – Туда меня не пускают потому, что, если я туда попаду, я могу узнать – о тебе слишком многое в пылу страсти. Могу узнать тебя настоящую, пойму, почему тебе необходимо скрываться. Как только ты впустишь меня туда, тебе больше негде будет укрыться.

Она отвела глаза. Уэбб все знал. Никому и никогда, не было дела до Мэри Фрэнсис, она была на редкость хрупка, и сломалась бы, как яичная скорлупка, окажись в чьей-то грубой власти. С детских лет отец давал ей понять, что будет любить ее только в том случае, если она сохранит чистоту и непорочность. Заподозри он ее тайные мечтания или зависть к смелости Брайаны, он возненавидел бы дочь. Он хотел, чтобы Мэри Фрэнсис была святой. Потому-то она и окружила себя стеной чтобы сохранить его любовь и уберечься от его ненависти. Она так надежно упрятала свое подлинное «я», что никто и не подозревал о нем… до этого мгновения.

Мэри Фрэнсис кивнула.

– Это вполне естественно, Ирландка. – Он ласково провел ладонью по ее щеке. – у тебя нет причин доверять мне, но и не доверять – тоже-. Я обманул тебя, использовал как приманку, похитил тебя и принудил к браку с собой. Я плохо обращался с тобой. Тому, что я сделал, нет оправдания. Я был не прав. Мы встретились как враги, если помнишь. И ты вела себя не лучшим образом. – Это правда. Она едва не убила Уэбба. – Но это не значит, что все должно так и остаться, – сказал он. – В наших силах изменить все, но ты должна сделать выбор. Если ты хочешь, чтобы мы были вместе, ты должна отдаться мне полностью, довериться мне.

Она открыла глаза и увидела, что льдинки в его глазах почти растаяли.

– Но как? – прошептала она.

– Я могу сделать так, что ты не почувствуешь никакой боли. Могу доставить наслаждение, которого ты еще не знала. Ты познаешь высшее блаженство, но для этого ты должна сделать все, что я скажу. Все, не задавая вопросов.

– И тогда, – спросила она, вспоминая историю, рассказанную Африкой, – я испытаю неземное блаженство? Но как же я смогу жить дальше, ведь, познав такое блаженство, я уже не удовольствуюсь меньшим.

Буду хотеть большего.

– Возможно, – улыбнулся Уэбб, – но с этим проблем не будет.

– Если только ты не решишь запереть меня в комнате и сделать пленницей удовольствий, как поступал Синяя Борода со своими юными непокорными женами. – Она поежилась от этой мысли, на минуту дав волю воображению.

– Мне бы очень хотелось этого, Мэри Фрэнсис, но ты не будешь моей пленницей. Я ничего не сделаю с тобой против твоего желания.

Мэри Фрэнсис подсознательно чувствовала, что он способен заставить ее захотеть всего, чего хочет сам, и, коль скоро дойдет до этого, у нее не останется своей воли. Поразительно, но это правда. У Мэри Фрэнсис почему-то возникло ощущение, что он предлагает нечто очень опасное. Не потеряет ли она себя?

* * *

«Уэбб Кальдерон жив и скрывается в „Кэп-ФеРРЭТ“.

Он снял виллу дель Маре, которая принадлежит вашей семье, на юге Франции. Ваш отец часто возил вас туда, когда вы были еще ребенком. Именно Кальдерон выкрал эту женщину у вас из-под носа. Она там, с ним…»

Алекс Кордес нажал на кнопку крошечного устройства дистанционного управления. Его обнаженное тело, еще мокрое после купания в бассейне, натирали кокосовым маслом. Автоответчик, стоявший на кафельной кромке бассейна, умолк. Но еще не придумали такую кнопку, которая могла бы отключить анонимный мужской голос, продолжавший звучать у него в голове…

Алекс собирался весь день проваляться У бассейна, потягивая коктейли и хрустя морскими деликатесами.

Ему было что отметить. Несмотря на неудачу с той женщиной, его гости очень торопились заключить сделку, они согласились на все его условия. Успех был просто потрясающий, и теперь Алекс хотел насладиться им сполна, прежде чем отправить сообщение на базу поддержки в Сан-Карлос. Теперь у него в руках экономические рычаги, которые помогут его стране выйти из нищеты. Следующим решительным жестом будет отстранение от власти его отца. Но поскольку Рубен никогда добровольно от власти не откажется, остается только один выход. Пульт дистанционного управления с негромким стуком опустился на столик из кованого чугуна рядом с шезлонгом. Алекс нащупал на плетеной бамбуковой подставке стакан с коктейлем, поднес его к губам и порадовался собственной ловкости.

Он сделал большой глоток и довольно расслабился.

С этого мгновения все изменится, он знал это точно. От радости кружилась голова. Нужно время, чтобы привыкнуть к новому положению, хочется насладиться победой, посмаковать будущее, в котором каждое произнесенное им слово будет иметь вес, и значение каждого жеста будет обсуждаться окружающими.

Он сделал еще глоток и вздохнул. Потом, поставив стакан на столик, откинул голову на пушистое белое полотенце. Наверное, самое большое удовольствие он получит, отомстив всем, кто когда-либо использовал его, а потом отворачивался. Но телефонный звонок перечеркнул все его планы.

– Пот струйками стекал по вискам. Алекс смахнул его тыльной стороной ладони, чувствуя, как потеет все больше и больше. Он рассеянно опустил руку, чтобы почесать низ живота, ощутил разгоряченную плоть И был приятно удивлен реакцией.

Кальдерон сейчас не главное. Такие, как он, в мертвецах долго не залеживаются, хотя история Мэри Фрэнсис Мерфи звучала куда как убедительно. Этот торговец антиквариатом объявлен в розыск, и, не только со стороны закона, хотя уже одно это значительно осложняло его жизнь. Представители мафии еще не получили деньги за микросхему – они, в виде бесценной статуэтки, все еще были у Алекса. Нет, Алекс имел все основания считать, что он сумеет заключить сделку. У него есть то, что нужно Кальдерону, включая и оригинал статуэтки. Кроме того, Алексу было крайне любопытно, кто так упорно сталкивает его с Кальдероном. И почему в качестве приманки воспользовались этой женщиной.

Ощущения в паху становились все приятнее, Алекс продолж