Времена не выбирают (fb2)

- Времена не выбирают (а.с. Квест империя-3) 1.17 Мб, 607с. (скачать fb2) - Макс Мах

Настройки текста:



Макс Мах Времена не выбирают

Любовь – имперское чувство.

И. Бродский

Что ни век, то век железный,

Но дымится сад чудесный,

Блещет тучка; обниму

Век мой, рок мой на прощанье.

Время – это испытанье.

Не завидуй никому.

А. Кушнер

ОТ АВТОРА

Автор обращает внимание читателей на тот факт, что в целях сокращения количества сущностей, с которыми приходится иметь дело, везде, где это возможно, используются земные аналоги представителей животного и растительного царств, а также социальных, культурных, религиозных и экономических явлений и понятий в применении к иным мирам и народам, их населяющим.

Отдельно следует сказать несколько слов относительно личных имен и части географических названий. Как часто случается и в земных языках, перевод имен собственных невозможен в принципе. Но и то, как произносится имя на том или ином языке и как оно звучит, скажем, по-русски, имеет существенное различие. Так, например, следует иметь в виду, что верхнеаханский – так называемый блистательный – диалект общеаханского литературного языка включает 18 йотированных дифтонгов – гласных звуков (типа я, ё, ю). Кроме того, имеются три варианта звука й, и 23 гласных звука (типа а, о, у), различающихся по длительности (короткий, средний, длинный, очень длинный). Соответственно, то, что мы, к примеру, можем записать и произнести по-русски как личное имя Йя, есть запись целой группы различных имен. В данном случае это четыре личных имени, три из которых женских, а одно – мужское, и еще два слова, одно из которых существительное, обозначающее местный кисломолочный продукт на северо-западе Аханского нагорья, а второе – глагол, относящийся к бранной лексике. Соответственно запись имен и географических названий, данная в тексте, есть определенная форма графической и фонетической (звуковой) условности.

Другая трудноразрешимая проблема касается отдельных религиозных, исторических и литературных реалий миров империи. Автор решает ее некоторым количеством сносок в тексте.

Пролог ВРЕМЯ ГРАММАТИЧЕСКОЕ

Глава 1 КОРОНАЦИЯ Когда-то потом. Будущее ультимативное

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…

П. Герман

Здесь бой, где ждет нас победа иль гибель,

Игра, где корону получит счастливый.

Г. Гейне

Когда опричники, веселые, как тигры…

К. Бальмонт
Пятый день второй декады месяца птиц 2998 года от основания империи (апрель 2016, Вербное воскресенье), Москва, планета Земля

Первый удар колокола застал Кержака в лифте. Тяжелый и долгий голос недавно установленного Князя достал его даже сквозь толстые кирпичные стены старого здания, ударил и прошел сквозь него, заставив напрячься и без того взведенную до упора нервную систему. А когда Игорь Иванович достиг заветной двери на шестом этаже, гремели уже десятки, если не сотни колоколов новой Москвы.

«Сорок сороков? – спросил он себя, останавливаясь перед дверью. – Аллилуйя?! – Глубокий вдох, длинный выдох. И еще раз. И еще. – Сорок сороков, говоришь? Будет тебе праздник! Будет тебе Вербное воскресенье».

Кержак плавно отжал ручку двери и также плавно, замедленно, как будто плывя в густом вязком воздухе, вошел в кабинет.

Сукин Сын сидел на стуле напротив стола. Руки его были скованы за спиной и пристегнуты к ногам, прикованным, в свою очередь, к задним ножкам стула. Неудобная поза и унизительная, но Кержак на Сукина Сына как бы и не смотрел. Он поздоровался – через всю комнату – с дамой Ноэр, курившей сигару у высокого узкого окна («Доброе утро, Наталья Петровна, рад вас видеть»), пожал руку Шця («Как жизнь, Шалва Георгиевич?») и кивнул невысокому крепкому парню, стоявшему за спиной у вынужденно сидевшего Сукина Сына.

«Как его? Рэр, что ли?» – подумал он с раздражением, пытаясь вспомнить имя этого темного блондина, с серыми внимательными глазами, и никак не вспоминая.

Между тем Кержак подошел к столу и присел с краю, прямо на столешницу, не забыв, впрочем, поддернуть брюки. Вот теперь он посмотрел, наконец, на Сукина Сына открыто. Сукин Сын, как и докладывали, оказался молодым мужиком – от силы лет тридцати, – худым и жилистым, крепким. По виду он вполне мог сойти за русского, но Кержак подумал, что это, скорее всего, не так. Вот нет, и все. Вроде бы и причин сомневаться нет, и масть рыжеватая, и глаза серо-голубые, а все равно – не русак.

«Не русский ты, – окончательно решил он, рассматривая лицо Сукина Сына. – Не русский, хоть крестись по десять раз на каждую икону. А кто?»

– Тебе не повезло, – сказал он равнодушным голосом. – Ты знаешь, как тебе не повезло?

Перед глазами возник туман – кровавый туман, – и мышцы непроизвольно напряглись, но Кержак с собой справился, надеясь, что Сукин Сын его реакции не заметил.

– Давай, начальник! – огрызнулся Сукин Сын, решивший, видимо, косить под блатного. – Давай, пугай! Требую прокурора!

«Не заметил».

– Дурачок, – усмехнулся Кержак ему в лицо и оглянулся на Нету. – Вы слышите, Наталья Петровна? Клиент вспомнил о прокуроре.

– На понт берешь, начальник! – окрысился Сукин Сын.

У него был какой-то едва уловимый акцент.

«Осетин? Адыгеец? Чечен?»

– Нэт, дорогой! – включился в игру полковник Шця, старательно изображавший в России грузина. – Тэбэ же ясно сказали, мраз, тэбэ не повэзло.

– Хочешь знать, в чем? – спросил Кержак.

– Что девка эта… – Закончить Сукин Сын не успел.

Кержак ударил его по лицу. Он ударил намеренно больно – до крови – и обидно, не изменив позы, все так же рассматривая Сукина Сына равнодушными – он надеялся, что у него получается, – глазами.

– Эта девка, сучонок, моя жена.

Вот тут Сукина Сына проняло. Он даже с лица сбледнул, и испарина мгновенная выступила у него на лбу.

«Дошло», – с удовлетворением отметил Кержак.

– А ты, говнюк, убит при задержании, – сказал он вслух и полез в карман за сигаретами.

Кержак не торопился, хотя курить хотелось зверски, а перед глазами снова встало смертельно-бледное лицо Таты. Тата. Три проникающих: два в грудь, одно – в живот. Калибр – девять с половиной. Сукина Сына прикрывали три на редкость хорошо обученных боевика.

«Ну и за кем же ты пришел?» – Кержак медленно достал сигарету, слушая ставшее вдруг тяжелым дыхание Сукина Сына и наблюдая за поведением меча, стоявшего у того за спиной. Лицо у парня было спокойным, но в глазах разгорался холодный огонь. Меч был из последнего набора, и Кержак никак не мог вспомнить его имени. Зато он неожиданно вспомнил, что парень этот – его собственный ленник.

«Нехорошо, – решил он, закуривая. – Никуда не годится. Своих людей нужно знать. Всех. Вот Тата…»

Тата. Доктор – аханк – сказал, что выкарабкается, хотя раны нехорошие, потому что… Перед глазами Кержака стояло ее лицо, на которое уже легла тень смерти.

«Ох, Тата, сердце мое! – подумал он с тоской. – Но какова!»

С тремя дырками, каждая из которых была пропуском на тот свет, она взяла-таки Сукина Сына живым, пока остальные гасили боевиков из его прикрытия.

«Такая важная фигура? Или это такая новая тактика?»

– Я тебя подержу здесь, – сказал Кержак, дожимая. – Недолго, дня два-три… Это для моего личного удовольствия, чтобы ты знал, а не для дела. А потом передам тебя Цики Ёю. Знаешь такую геверет[1]?

«Знает! – понял Кержак, с удовлетворением отмечая то, как расширяются от ужаса глаза Сукина Сына. – И с происхождением твоим я, похоже, не ошибся. Хорошая у Клавы слава, правда, в основном на Ближнем Востоке, но…»

– Ведь мог ты за ихним царем прийти? – неторопливо продолжал развивать свою мысль Кержак, как будто и не обративший никакого внимания на изменившееся душевное состояние Сукина Сына. – Вполне мог. Вот пусть она тебя и спрашивает. А я тебя спрашивать не буду. Зачем?

Он посмотрел в глаза Сукину Сыну и понял, что выиграл. Это было не его поле. Контрразведка особое искусство, а уж дознание тем более, но в условиях отсутствия конституционных гарантий…

– Я все скажу! Все!

«Боже мой, какие простые слова. И как все это похоже на кино – на плохое кино про шпионов, – вот только Тата…»

– А мне неинтересно, – сказал он и затянулся.

– Вы не знаете! – заторопился Сукин Сын. – Вы не знаете, а…

– А ты, значит, знаешь? – усмехнулся Кержак и покачал головой. – Сомневаюсь. Ты же простой исполнитель, расходный материал, ну что ты можешь знать?

Он повернулся к даме Ноэр и попросил:

– Наталья Петровна, голубушка, будьте любезны, распорядитесь, чтобы этого мудака спустили в подвал, а то он тут своими воплями весь народ перепугает. А у нас все-таки праздник. И коронация опять же. Стыда перед иностранцами не оберемся.

– Начальник!

– А давай, Игорь Иванович, ему рот заклеим, – предложила Нета и потянулась так, что ее и без того выдающаяся грудь чуть не порвала, на хрен, и бюстгальтер, который она стала-таки носить, подчиняясь служебной дисциплине, и белый свитерок, все это богатство любовно обтягивающий. – Залепим, и пусть себе надрывается.

По-русски она теперь говорила без акцента, как, впрочем, и все остальные. Как Тата, например. Тата… Вероятно, она уже на «Вашуме». Вероятно, все с ней будет хорошо. Вероятно, Сукин Сын сейчас начнет петь… Но… он хотел получить не только ответы на разные вопросы, он желал получить сатисфакцию.

– Ты Кержак?

«Выходит, не только у Клавы есть репутация. У меня тоже. И это скорее хорошо, чем плохо. Опричнина – она и в двадцать первом веке опричнина, а иначе зачем?»

Кержак затянулся, выпустил дым – он держал паузу, как бы размышляя над словами Неты Ноэр – и покачал головой.

– Нет, Наталья Петровна. Вы уж извините меня, бога ради, но придется все же – в подвал… (Ты Кержак? Да? Слушай! – кричал Сукин Сын.) Там жарковато, конечно… (Я много… – надрывался Сукин Сын.) Но я хочу слушать, как он кричит.

– Горбунов, – сказал Сукин Сын каким-то неживым сиплым голосом.

«Ну, вот и Горбунов всплыл, голубь наш сизокрылый».

– Какой Горбунов? – спросил из-за его спины меч, и Сукин Сын сделал судорожное движение, пытаясь повернуться, но не смог. – Сиди спокойно. Отвечай.

«Молодец, – отметил Кержак и наконец вспомнил: – Эйк Рэр. Ну да! Рэр, Эдик Рукавишников…»

– Не вмешивайся, Эдик, – сказал он раздраженно. – Не дорос еще.

– Генерал! – выдохнул Сукин Сын. – Генерал Горбунов.

– Вот оно как, – «удивился» Кержак, даже не заметив, что говорит сейчас, как Федор Кузьмич. Впрочем, сам Федор Кузьмич теперь так не говорил, во всяком случае, при свидетелях. – А тебя, болезный, как звать-величать?

– Селим.

– Это ты заговариваешься, парень, – усмехнулась от окна Нета. – От ужаса, наверное. Ну какой из тебя Селим? Ты в зеркало-то смотрелся когда-нибудь?

– У меня мама русская, – объяснил Сукин Сын, облизав губы, и с надеждой посмотрел на вступившую с ним в разговор женщину.

– А папа? – спросил Кержак и снова затянулся.

– Набиль Абу-Рейш… – ответил Селим.

– Абу-Рейш… – якобы задумчиво повторил за ним Кержак. Его насторожила интонация Сукина Сына. Он сказал это так, как если бы Кержак обязан был знать, кто это такой – Набиль Абу-Рейш. На самом деле ничего такого Кержак не помнил и помнить не мог, потому что Ближний Восток – не его епархия. Ему и в империи дел хватало.

– Да, – сказал Сукин Сын. – Это он.

– И гдэ же он сэйчас? – спросил Шця.

– В Тегеране.

– А иранцы знают? – снова подала голос Нета.

– Знают. – Сукин Сын решил сотрудничать.

«Слабак, – вздохнул про себя Кержак. – Оно, конечно, все равно, но противно».

– Кто у них курирует операцию в Москве? – спросил он.

– Второй советник посольства…

«Ну? – спросил он себя. – Ты удовлетворен? Потешил сердце?»

Следовало признать, что – да, потешил.

«Как ребенок, честное слово! Как злой ребенок. А времени-то совсем нет».

На душе было пасмурно, и еще эти колокола звонили…

– Спасибо, господа, – сказал он, вставая. – Спасибо, Наталья Петровна. Извините, бога ради, за представление. Нервы. Еще раз – спасибо.

Он грустно усмехнулся, увидев понимание в глазах дамы Ноэр, но тут же представил, что бы сделала на его месте она, и успокоился. Все мы люди, все мы… животные.

– Эдик, займись этим трупом. – Кержак перехватил полный непонимания и ужаса взгляд Сукина Сына и, не удержавшись, подмигнул ему. Дескать, то ли еще будет! – Я хочу получить полный отчет не позже, чем через полчаса. Мы будем в комнате для совещаний.

Эйк молча кивнул – он вообще был неразговорчивый парень – и, открыв дверцу стенного шкафа, достал с верхней полки шлем ментального декодера и допросную аптечку. Праздник закончился, начиналась рутина. Химия не только развяжет Сукину Сыну язык – и, надо признать, сделает это много лучше, чем любые пытки, – она поможет допрашиваемому вспомнить такие детали, о существовании которых он и сам не подозревает, потому что не обратил на них внимания или давно забыл. Но мы ведь ничего не забываем, не правда ли? На самом деле все остается при нас, только найти это все обычно не удается. Вот тут химия и поможет. И, что характерно, никакого вранья, одна только правда голимая и ничего, кроме правды.

Кержак отвернулся и вслед за остальными вышел из кабинета. Комната для совещаний находилась в конце коридора, и идти им было недалеко. Практически весь этот этаж являлся неприступной крепостью – «А с чем тогда сравнить все здание в целом?» – и ни одного звука, тем более ни одного фотона визуальной информации отсюда вовне просочиться не могло по определению. Но комната для совещаний была защищена еще лучше. «Лучшее – враг хорошего, не правда ли?» Во всяком случае, не с земными технологиями было пытаться проникнуть в тайны Политического Сыска Империи, который в новой России назывался просто РИАЦ – Российский Информационно-Аналитический Центр. «Что хочешь, то и думай».

Закрылась тяжелая дверь, опустились на окна шторы из металитовой ткани, включились подавители электронного проникновения, и комнату на мгновение залил пронзительно-голубой свет. Все. Стерильная зона. Теперь только зеленая лампочка контроллера и красная – охранного контура, горевшие на центральном пульте, указывали на то, какие меры безопасности приняты для того, чтобы обеспечить спокойную работу руководителям штаба операции «Локи».[2] Кержак подошел к автоматическому бару, около которого уже стоял Шця, и налил себе чашку крепкого кофе без сахара. Секунду поразмышлял, не помешает ли работе алкоголь, и, решив, в конце концов, что от пятидесяти граммов коньяка хуже работать не станет, налил себе еще и немного «Камю». Между тем над овальным столом из оникса уже появились три проекции: прямая связь с командующим войсками специального назначения, генералом Шакировым, канал связи с Дворцовым Управлением, которое официально все еще называлось Управлением делами Правительства, и Лента Новостей – непрерывно обновляющиеся сводки аналитического бюро. В стороне от главных проекций, у стены, обозначились два дополнительных канала связи, находившиеся сейчас в режиме ожидания: Прямая Линия и Флотская Эстафета.

Дама Ноэр уже сидела в кресле координатора и вводила в вычислитель коды доступа.

– Наталья Петровна, – обернулся к ней Кержак, – тебе чего-нибудь налить?

– Будь любезен, Игорь Иванович, – улыбнулась Нета, не отрываясь, впрочем, от вычислителя. – Березовый сок, если тебя не затруднит, и… да, и еще немного бренди.

– Ты имеешь в виду именно бренди или тебя коньяк тоже устроит?

– Я имею в виду то, что налито в твой бокал, Кержак.

– Значит, коньяк.

– Значит, коньяк, – повторила за ним Нета, просматривавшая протоколы связи.

– Группа Семь в сборе, – сообщила она появившемуся на проекции дежурному по Дворцовому Управлению.

– Ждите, – сказал дежурный офицер.

– Ждем, – согласилась Нета.

Кержак поставил перед ней стакан с соком и бокал с коньяком и, вернувшись к бару, забрал свою посуду. Шця уже сидел за столом, когда Игорь Иванович наконец занял свое место и, отпив из бокала, активировал личный канал связи. В управлении О – «Опричнина, она опричнина и есть. Стало быть, О» – колеса крутились вовсю, но от резких движений опричники пока воздерживались. Кержак быстро просмотрел сводку и пришел к выводу, что никаких драматических изменений за последние три часа не произошло, если не считать инцидента на Большой Пироговской, но о нем он знал, что называется, из первых рук. А вот Лента Новостей оказалась гораздо интереснее. Не отрывая глаз от стремительного информационного потока, он на ощупь нашел чашку с кофе и сделал глоток. Кофе был горьким и ароматным и еще горячим. Все это вместе было замечательно вкусно, но насладиться чудесным напитком он не успел. Он даже забыл, что хотел закурить. Не до того стало. Аналитическое бюро обращало внимание всех заинтересованных лиц, что полтора часа назад из поселка Шибанкова началось выдвижение частей и соединений 4-й танковой дивизии на плановые учения. Кроме того, сводка указывала на то, что в последние двадцать четыре часа отмечен немотивированный семипроцентный рост активности на гражданских линиях связи в Шибанкове и одновременный двенадцатипроцентный рост – в Алабине. Содержание разговоров носит нейтральный характер, но повышенную телефонную и интернет-активность в указанных районах проявляют офицеры Кантемировской и Таманской дивизий.

«Неужели пропустили? Вот же!..»

– Дежурный по… – откликнулся на вызов штаб.

– Не надо, – отрезал Кержак. – Дай мне Чудновского.

– Боря, – сказал он полковнику Чудновскому. – Узнай – только, бога ради, аккуратно, – когда были запланированы нынешние учения Кантемировской? И кем? И побыстрее. И вот еще что: зашли-ка ты кого-нибудь поумнее в Алабино. Со связью. Пусть погуляет до ночи и посмотрит, что там да как.

– Сделаем, – пообещал Чудновский и отключился, а Кержак уже вызывал Никонова.

Вася Никонов сидел на какой-то броне и курил. Кержак секунду смотрел на него молча, затем достал-таки сигарету и закурил.

– Готовность? – спросил он наконец.

– Полная, – улыбнулся Никонов. – Сам видишь, спим на броне.

– Вижу, – кивнул Кержак. Несмотря на то что прошло уже больше шести лет, он по-прежнему испытывал чувство внутреннего дискомфорта, глядя на здорового – во всех смыслах – Васю. Даже протезы у Васи были такие, что от живых ног на взгляд не отличишь. Не то чтобы Кержак не был за него рад. Не то слово. Счастлив. И все же страшная это вещь – чудеса. И привык, кажется, а все равно страшно.

– Воевать пошлешь?

– Может быть, – невесело усмехнулся Кержак. – Как у тебя с противотанковыми средствами?

– А сколько у них танков?

– Пока не знаю. Теоретически в боеготовности должно быть штук сорок, но реально может быть и в два раза больше, а точнее – через полчаса-час.

– Это кто ж у нас такой смелый? – спросил Никонов, лицо которого стремительно приобретало выражение деловой озабоченности. – Кантемировская?

– Да, – подтвердил догадку полковника Кержак. – Литовченко тебя поддержит и вертолетчики…

– Хочешь совет? – Никонов отбросил сигарету и посмотрел Кержаку прямо в глаза.

– Ну?

– Вызывай семьдесят шестую из Пскова или из Рязани кого кликни, но если на Москву пойдут танки и если их окажется не восемьдесят, а двести, то, сам понимаешь, мы в развалинах долго, конечно, продержимся, но это будут развалины.

– Грамотный! – усмехнулся Кержак. – Не боись, все уже на крыле, и семьдесят шестая, и сто шестая, и девяносто восьмая тоже. Все ВДВ с позавчера в готовности номер один.

– Тогда не волнуйся.

– А я и не волнуюсь, я страхуюсь. Отбой.

В Наро-Фоминске под командованием Никонова стоял бывший 119-й парашютно-десантный полк, развернутый полтора года назад в бригаду Осназа МЧС, хотя, честно говорящих министру, Сабурову, она никогда не подчинялась, потому что к МЧС никакого отношения не имела. Вместе с 45-м полком специального назначения разведки ВДВ, которым командовал Литовченко, набиралось под три тысячи отличных бойцов, тридцать восемь танков и полторы сотни БМП, БМД и БТР. Вроде бы сила, но Кержак понимал, что против полутора сотен танков и двухсот БМП и БТР этого было недостаточно. К тому же не проясненными оставались два черных ферзя президента Лебедева и министра обороны Зуева: бригада охраны МО на Павловской улице и 27-я мотострелковая бригада в Мосрентгене. Если полыхнет еще и в Москве, москвичам и гостям города не позавидуешь. И ведь это не паранойя. Сукин Сын напомнил о Горбунове, а Горбунов был замначальника ГШ.[3] Вот и думай, Кержак! Вот и гадай, как оно все теперь повернется.

«В опасные игры играем, – покачал он мысленно головой. – В отчаянные!»

Россия не Израиль. Масштабы и традиции другие. Все другое. А там, в Израиле, страсти не утихли и по сию пору, а уж Коронационную войну и захочешь, не забудешь.

Он активировал канал связи со штабом Флота и запросил ситуационную карту. Когда справа от его кресла возникла новая проекция, к нему присоединился и Шця. Видимо, и Шалва Георгиевич Свания получил по своим каналам тревожный сигнал.

– Игорь Иванович, – сказал Шця, подкатываясь на своем кресле вплотную к Кержаку. – Я приказал вывести на улицы боевые подразделения управлений «А» и «Б», переодев их в полицейских. И «Русь», без бронетехники, конечно, тоже. Агенты-информаторы нервничают, в городе внешне спокойно, но есть нерв, вы меня понимаете?

– Понимаю, Шалва Георгиевич, – кивнул Кержак. – Очень хорошо понимаю. Вот они, ваши голуби, что скажете?

А что тут было сказать?

Из Балашихи на Москву нацеливались маршевые колонны оперативной дивизии МВД. И из Софрина тоже. Это уже, вероятно, была бригада особого назначения того же сраного министерства. И из Шибанкова. Кантемировская.

Шця тут же начал связываться с МВД, пытаясь выяснить, кто там без его ведома гонит войска в Москву и зачем.

А Кержак пробежался по границам. В Украине, Прибалтике и Польше 15 дивизий НАТО, и это при том, что их предупреждали. Говорили им, чтобы не делали резких движений. И авиация.

В Турции, Румынии, Венгрии, Польше и Норвегии. В общем, везде. И все в боевой готовности, что характерно. На границах территориальных вод два авианосных соединения – на севере – и оперативные соединения в Черном море и на Балтике. И хорошо просматриваемые с орбиты лодки. Много лодок.

«Вот же люди! Они что, всерьез собираются воевать?»

– Десять минут назад по НАТО объявлена повышенная готовность, – сказала со своего места Нета.

– В Китае уже полчаса как, – ответил любезностью на любезность Кержак. – Но китайцы не нападут, они просто страхуются от неожиданностей. Это нам Уоккер привет передает.

– Ирина Яковлевна держит их на мушке, так что главное – Москва. У Сергея Кирилловича гвардия в готовности Прыжок, но королева просила по возможности обойтись своими силами.

«Ну да, конечно, – мимолетно отметил Кержак. – Нам только ударов с орбиты не хватает. Для полного счастья, так сказать».

– А счастье было так возможно, так близко…

– Что? – не понял Шця.

– Ничего, – махнул рукой Кержак. – Это я про себя.

Он взглянул на часы. Двадцать минут.

«Нет, – решил он. – Ждать не будем. Потеря времени и ничего больше».

Все было ясно и так, и давно. И, решив, что в такой ситуации лучше перебдеть, чем недобдеть, Кержак вызвал своего зама.

– Михаил Аронович, – сказал он Пайкину. – Первое. Нейтрализовать оперативников ФСБ, а сами городское и областное управления взять под контроль. Пошли стрельцов и рысей. И как можно быстрее.

– Есть!

– Пусть постараются без стрельбы. Газом, что ли? Ну, им виднее.

– Не беспокойтесь, Игорь Иванович.

– Тогда второе. Сформируйте десять-пятнадцать мобильных групп дознавателей. Они пойдут с оперативниками. Задержанных будем потрошить на месте. Принцип домино, понимаете?

– Понимаю. Кого будем брать?

– По первому и второму спискам всех. И две-три группы в резерве. Будет еще один список.

– Начинаем через двадцать минут, – сказал Пайкин и отключился.

Пайкин был классным профессионалом, но человеком не простым, а обремененным такой большой и сложной дурью, что не вступись за него сама королева, Кержак с ним работать поостерегся бы. Но королева настояла на своем, и они уже три года работали вместе. Так что у Кержака вполне хватило и времени и поводов, чтобы понять – Катя никогда не ошибается, не ошиблась она и теперь. Тут ведь вот какая история. Обычная, если разобраться, для России история. Фамилия Пайкина была Кудряшов, а отчество – Николаевич. И был он сорок лет Михаилом Николаевичем Кудряшовым, служил в военной контрразведке и дослужился до подполковника. Конечно, где надо, знали, что родной папа Кудряшова, Александр Исаакович Пайкин, еще в девяносто третьем отъехал на постоянное место жительства в государство Израиль. Ну и бог с ним, потому что с мамой Миши означенный Пайкин развелся намного раньше, когда Миша и говорить-то толком еще не умел, и с сыном отношений почти не поддерживал. Но четыре года назад, когда начались Израильские Большие Игры, Кудряшов вдруг сорвался и поехал в Израиль навестить папу. О чем они там беседовали, что и как между ними происходило, осталось тайной. Возможно, об этом знали в Шабаке[4] или Моссаде,[5] но до России эта информация не дошла. Тем не менее именно в этот момент обычная история превратилась в фантасмагорию. Подполковник Кудряшов решил стать евреем. Вернувшись в Россию, он поменял паспортные данные, приняв фамилию отца и родное отчество, оказавшееся, на поверку, не Александрович, а Аронович, и, пройдя гиюр и обрезание, окончательно стал Михаилом Ароновичем Пайкиным и, вероятно, чтобы добить руководство военной контрразведки России, стал носить черную ермолку.[6] Под фуражкой, разумеется, пока ее, фуражку, с него не сняли. Не за национальность, за дурь.

– Игорь Иванович!

– Слушаю тебя, Эдик.

– Это не исполнитель, Игорь Иванович. Он просто блатной дурень. А послали его как координатора. Правда, есть еще кто-то, кого Абу-Рейш не знает, и этот другой – более серьезный человек.

– Фамилии он назвал?

– Да. Горбунов, Никодимов, Ершаков. Остальные мелочь.

– Молодец, Эдик. Теперь так, Сукин Сын как? Жив?

– Почти.

– Отправь его к медикам. Он мне целый нужен. Список отправь Пайкину и сам тоже ступай к нему. Все.

– Пайкин, – позвал Кержак.

– Слушаю вас, Игорь Иванович, – сразу же откликнулся Пайкин.

– Сейчас Эдик Рукавишников сбросит вам список, о котором я говорил. Горбунов, Никодимов, Ершаков… Их надо брать первыми и колоть быстро и качественно, но они мне нужны целыми. Понимаете меня?

– Будем выводить на Процесс, – кивнул Панкин, обозначив слово «Процесс» особой интонацией.

– Да. Устроим им образцово-показательный тридцать седьмой год.

– В этом случае мне потребуется подкрепление. Может быть, «Витязь»?

– Нет, Михаил Аронович, витязей я вам не дам, они и оперативный полк – наш последний резерв в черте города. Берите СОБР РУОПа, они тоже неплохие ребята, но учтите, они почти наши, но все-таки не наши.

– Учту.

– Внимание! – прервал их беседу голос дежурного по Дворцовому Управлению. – Внимание! Здесь Первый.

И почти мгновенно заставка ожидания – семь вращающихся по сложным траекториям звезд, окрашенных в цвета спектра – исчезла, и на центральной проекции возникло лицо Федора Кузьмича.

«Виктор Викентьевич, – поправил себя Кержак. – Виктор Викентьевич. Теперь, и присно, и во веки веков. Аминь!»

Между тем изображение отдалилось и детализировалось, стало видно, что облаченный в строгий черный костюм и белоснежную рубашку Дмитриев сидит в кресле по одну сторону журнального столика, а его жена, Виктория Леонидовна, одетая в длинное голубое платье – по другую.

– Добрый день, дамы и господа, – улыбнулся Виктор Викентьевич. – К сожалению, у нас крайне мало времени. Максимум сорок минут. Так что попрошу вас быть лаконичными. Слушаю вас.

И в этот момент слева от Кержака прямо в воздухе возникла бегущая строка. Это Чудновский передавал в текстовом режиме экстренное сообщение. И пока дама Ноэр – «Прошу вас, Наталья Петровна!» – обрисовывала ситуацию в целом, Кержак читал данные, добытые Чудновским, и отчет Эдика, поступивший сразу на два адреса, ему и Пайкину.

– Игорь?

Кержак заметил, что Виктор Викентьевич нашел нужным отметить в обращении известную близость, которая между ними существовала, и благодарно кивнул.

– Они начали, – сказал он без предисловий. – То есть все будет решаться сегодня. Я знаю, времени нет, но вскрылись интересные факты. Двадцать семь дней назад генерал-полковник Горбунов – замначальника ГШ – санкционировал плановые учения 4-й танковой дивизии, а тремя днями позже приказал привлечь к учениям резервистов. Кантемировская дивизия – кадрированная, но на данный момент развернута уже почти до штата военного времени. От ста шестидесяти до ста восьмидесяти танков. Кроме того, пятнадцать дней назад, в связи с обострением обстановки на российско-украинской границе, министр обороны Зуев приказал 2-й Таманской дивизии начать подготовку к переброске в Белгород. Эшелоны еще не ушли, но техника в боевой готовности, а это сто танков и двести БМП и БТР. Участвует ли Зуев в заговоре, пока неизвестно, инициировать переброску мог и генерал-лейтенант Никодимов, он же, по-видимому, и задержал отправку эшелонов в Белгород. Косвенным доводом в пользу непричастности Зуева является то, что 27-я отдельная мотострелковая бригада признаков активности не проявляет. Зато с уверенностью можно говорить об участии в заговоре генерала армии Ершакова. Без ведома Дворцового Управления он вызвал в Москву, якобы для поддержания порядка, оперативную дивизию особого назначения из Балашихи и отдельную бригаду особого назначения из Софрина. Шестьдесят танков и до полутысячи БМП и БТР.

– Идут? – спросил Дмитриев.

– Идут.

– Иван Максимович!

– Здесь, – во врезке появилось лицо генерал-лейтенанта Лукова.

– Иван Максимович, у тебя полк-два штурмовой авиации найдется?

– Вторая ШАД,[7] – лаконично ответил летчик.

– Вот и славно, – кивнул Дмитриев. – Пусть наши вандейцы пока выдвигаются, а ты им чуть позже – часа через два – врежь на марше.

– Есть, но…

– Без «но». Ирина Яковлевна, – обратился Дмитриев к невидимой Йфф. – Вы здесь, радость моя?

– Здесь.

– Ирочка, будь любезна, когда луковские соколы начнут бомбить, ударь с орбиты. Скажем, что это наше новое чудо-оружие. Ну, например, лазеронесущие спутники. Как считаешь?

– Это возможно.

– Замечательно, Ирина Яковлевна. Просто прекрасно! И еще одна просьба, утопи им, пожалуйста, какой-нибудь авианосец. Мы потом извинимся, естественно. А ты, Кержак, обеспечь нам, будь добр, Большой Процесс. Или два. Справишься?

– Непременно, – улыбнулся Кержак.

* * *

«Так просто? – спросил он себя. – А как еще? Все жестокие вещи просты, а на сложные многоходовки у нас просто нет времени».

Вот так всегда. Нет времени, не хватает ресурсов, недостаточно сил, а в результате погибнут солдатики – мальчики, свои, не чужие, обряженные волей государства в военную форму. И чужие погибнут тоже. И их тоже жаль. Сколько их на том авианосце? Тысяча? Две? Но иначе погибнет гораздо больше людей. И дело погибнет, и потянет за собой в могилу несчитанные миллионы жертв. Такая бухгалтерия. Такой выбор. А иначе не получается. Не агитаторов же к ним, как Корнилову в восемнадцатом, посылать! И агитаторов тех нет, и толку от этой агитации – нуль. С той стороны ведь тоже не дураки руль держат. Они свою выгоду блюдут, за свое воюют. И жестокие решения принимать не сегодня научились. Так что делай, что должно, и надейся, что получится то, что нужно.

«Прямой эфир» закончился, мигнули индикаторы на пульте связи, и Виктор встал.

– Дамы и господа, – сказал он, обводя взглядом собравшихся в зале людей. – Прошу вас забыть о только что состоявшемся разговоре. Это не ваши заботы. Люди работают, как вы видели, им и карты в руки. А у нас все по плану. Через пять минут я встречаюсь с президентом, через полчаса мы едем встречать царя Давида, потом краткий брифинг для журналистов. Заявление о подавлении мятежа я сделаю в полночь… вместе с президентом. Алла Борисовна, голубушка, внесите этот пункт в расписание, а Павла Аркадьевича я предупрежу сам. Вадим Сергеевич, обеспечьте присутствие Зуева, Лукова и Кержака. После моего заявления они проведут пресс-конференцию. Станислав Витовтович, к полуночи в министерстве должны быть подготовлены ноты всем странам НАТО, начнете вызывать послов сразу после окончания пресс-конференции. В двадцать ноль-ноль банкет в Кремле, до этого мы с Викторией Леонидовной все время будем с царем и царицей.

Он взглянул на часы:

– Ну что ж, время! Не смею вас более задерживать, дамы и господа. За работу!

Он повернулся к Вике, предложил ей руку, и так – рука об руку – они вышли из зала.

– Ну как? – спросил он, когда они остались наедине.

– Вполне, – улыбнулась ему Ди. – Хотя Федины ушки все еще торчат кое-где, но уже совсем чуть-чуть.

«И правда, – в который уже раз с удивлением отметил Виктор. – Почему из всех жизней и всех образов доминирующим стал именно Федор Кузьмич? И ведь у Ди и у Макса то же самое. Возможно, все дело в Кольце, но факт налицо, как говорится».

– Растете над собой, ваше величество. – Ди нежно погладила его по волосам. – Иди! Не надо обижать Лебедева, он мужик неплохой.

– Высочество, – поправил ее Виктор, направляясь к двери. – Я пока высочество, а величествами, Вика, мы станем только после коронации.

Он прошел по короткому коридору и успел войти в свой кабинет буквально за десять секунд до того, как Павел Аркадьевич Лебедев достиг приемной. Так что президента, вошедшего в приемную через одни двери, он встретил, выйдя тому навстречу из других дверей. Руки друг другу они пожали точно посередине приемной.

«Знай наших!»

– Добрый день, Павел Аркадьевич, – сказал Виктор, пожимая сильную руку Лебедева. – Спасибо, что нашли время для встречи.

– Добрый день, Виктор Викентьевич, – усмехнулся в ответ президент. – Кстати, вы уверены, что он добрый?

– Не сомневайтесь, все будет хорошо, – улыбнулся в ответ Виктор. – В полночь мы с вами сделаем совместное заявление о подавлении мятежа.

Лебедев с интересом посмотрел Виктору в глаза, но от комментариев воздержался. За последние три года он успел, вероятно, составить о нежданно-негаданно упавшем ему на голову претенденте свое мнение. И мнение это, насколько знал Виктор, было сугубо положительным. Во всяком случае, президент Лебедев имел немало случаев убедиться в том, что Дмитриев просто так ничего не говорит.

И сам президент в отношениях с Виктором избрал тактику дружеского сотрудничества. Не сразу, не вдруг, разумеется, но в конце концов понял, что с Виктором надо говорить максимально открыто и, главное, честно. И поступать соответственно. А вот шуток шутить не следует, объегорить Дмитриева все равно не удастся, а врага наживешь. А каким врагом может быть Дмитриев, он тоже уже успел узнать. Таких врагов в «друзьях» лучше не иметь.

– Я вот что подумал, – сказал Лебедев, когда, оставив свиту в приемной, прошел вместе с Виктором в его кабинет и сел в предложенное кресло. – Просматривал вчера сценарий и обратил внимание, что вы не указали, кто будет вас короновать. А с патриархом-то этот вопрос не обсудили. Нехорошо. Мало ли что, старик может заупрямиться, или у вас уже все обговорено?

– А при чем здесь патриарх? – усмехнулся Виктор, разливая коньяк.

– Простите, Виктор Викентьевич, – опешил Лебедев. – Как это при чем? Царей в России исстари короновал патриарх!

– Не исстари, и именно что царей, – Виктор поднял свой бокал и посмотрел Лебедеву в глаза. – Ваше здоровье, Павел Аркадьевич!

Он пригубил коньяк и продолжил, дождавшись, когда Лебедев вернет свой бокал на столик, рядом с которым они устроились:

– Когда Рюрик пришел на Русь, Русской православной церкви еще не существовало, и звал его русский народ, а не попы.

Лебедев понимающе кивнул, хотя мог бы возразить, что и русского народа – в современном понимании этого этнонима – тогда не существовало тоже. Однако не возразил, принял весьма спорное утверждение Виктора как есть и показал, что готов выслушать собеседника до конца.

«Все-таки умный ты мужик, Паша! На лету схватываешь. Это нам крупно повезло, что ты теперь у власти, а не какое-нибудь партийное чмо».

– С другой стороны, – добавил Виктор, – Россия страна многонациональная. Такой империя, между нами говоря, и должна быть. Это то, чего Комов ваш со своими нациками не понимал и не поймет… уже.

– Уже? – переспросил Лебедев, закуривая. – Мне кажется…

– Он погиб сегодня, – с печалью в голосе сообщил Виктор. – Случайная жертва перестрелки с мятежниками.

Он посмотрел на часы.

13.00.

– Часов в шесть вечера, – добавил он и не без удовольствия отметил, что президент его понял и идею принял.

– Я вас понял, – сказал Лебедев, возвращаясь к главному. – Не патриарх. Но кто-то же должен вручить вам корону.

– Кто?

– Народ, – серьезно ответил Виктор. – Вы никогда не задумывались, Павел Аркадьевич, как наши предки призвали на княжение Рюрика? Не все же они, извините, скопом – сколько ни было их в те времена – пришли к нему, опечалясь отсутствием на Руси порядка? Вероятно, это все же были выборные, как полагаете?

– Возможно, – осторожно ответил Лебедев.

– Ну а кто у нас выборные сейчас? – усмехнулся Виктор. – Вы да председатель Думы, ну и, конечно, патриарх, муфтий, главный раввин… Я думаю, вы пятеро.

– Да, пожалуй, – кивнул президент. – Только я бы добавил еще и Борисова.

– Председателя Конституционного суда? Ну что ж, пусть будет еще и Борисов. А корону я приму лично от вас.

Все. Главное было сказано. Остальное – шелуха.

Лебедев помолчал секунду-две, переваривая последнюю фразу Виктора, потом вздохнул, загасил в пепельнице сигарету, встал и тихо сказал только одно слово:

– Спасибо.

И он был прав. Последних президентов, как и царей, в истории было много. Одни кончали свои дни лучше, другие хуже, но бывший – он и есть бывший, кем бы он ни был раньше. А последний – это зачастую еще и неудачник, просравший, если говорить правду, дело. Но последний президент России, который сам, лично, коронует нового императора, это фигура историческая.

Виктор был доволен, что Лебедев смог это понять, тем более что он сам против Павла Аркадьевича Лебедева ничего не имел и, более того, не собирался его списывать за ненадобностью и в будущем. Пригодится еще! Мужик-то умный и волевой. И не старый еще.

Виктор тоже встал.

– Я рад, что мы так хорошо друг друга понимаем, – сказал он. – И я благодарен вам за вашу помощь. За Россию. Без вас, я имею в виду наше сотрудничество, Россия бы кровью умылась.

– Не без этого, – дипломатично ответил Лебедев, который, естественно, не мог не понимать, что после того чудовищного обвала, который произошел с крушением коммунизма, строительство империи легким для России не будет. Но кто сказал, что великое дается легко? Жертв требует не только искусство. И только те народы, которые с кровью и потом выстругали из себя имперские нации, смогли не только империи создать, но и удержать их в более или менее длительной исторической перспективе.

– А посмотреть на нее можно? – неожиданно спросил Лебедев и улыбнулся, как бы извиняясь за свой интерес.

– Разумеется. – Виктор подошел к стенной драпировке и одним точным движением раздернул занавески. Там в неглубокой, но высокой нише на подушечке из фиолетового, шитого золотом бархата лежала корона Российской империи. Она была проста, но элегантна, если это слово уместно при описании корон. Золотой узкий обруч, украшенный, правда, фантастической величины и чистоты изумрудами и рубинами.

– А я думал, будет что-то вроде шапки Мономаха, – сказал подошедший к Виктору Лебедев.

– Извините, если не оправдал ваших ожиданий. – В голосе Виктора звучала веселая ирония, и он этого не скрывал.

– Подержать можно?

– Естественно.

Лебедев осторожно, как хрупкую стеклянную вещь, взял корону двумя руками и поднял перед собой.

– А что я должен сказать? – спросил он.

– Вам решать, – спокойно ответил Виктор. – Это же вы меня коронуете, а не я вас.

* * *

Умолк оркестр, и во внезапно наступившей тишине прошла короткая волна тихого шелеста и приглушенного гула.

«Идут! Идут. Идут…»

«Идут, – согласился с гостями Виктор. – Так и было задумано».

Собравшиеся поворачивали головы туда, откуда должны были появиться Выборные.

«А вот и мы!!»

Чувство времени не обмануло его и на этот раз. Коротко и торжественно пропели трубы, речитативом откликнулась барабанная дробь, и во вновь наступившей тишине медленно и торжественно раскрылись огромные двери, и на красную ковровую дорожку, рассекавшую зал пополам, вступил Президент России Лебедев, несущий на вытянутых руках корону Российской империи. Павел Аркадьевич, однако, смог Виктора удивить. По-хорошему удивить. Виктор даже головой покачал – мысленно, разумеется, – когда увидел, что вместо костюма на Лебедеве надет генеральский мундир, но должен был признать, что что-то в этом есть. Мундир генерала армии был Лебедеву, что называется, к лицу. В мундире его крупная, несколько медвежья, фигура смотрелась особенно внушительно, а блеск двух золотых звезд Героя России – за Афган и Осетию – придавал Лебедеву ту степень значительности, которая была при коронации просто необходима.

А вот председатель Государственной думы Рыков и Главный Раввин России Шер были одеты в черные костюмы-тройки, только раввин был без галстука, но зато в ермолке. Патриарх и Муфтий были одеты, как им и полагается, и вся группа в целом выглядела живописно и необычно, не буднично. В полной тишине – приглашенные, кажется, даже дышать перестали – Выборные медленно и торжественно шли через зал к возвышению, на котором в одиночестве стояли Виктор и Виктория.

Отсюда, с высоты подиума, Виктор видел сейчас весь зал, всех гостей и Лебедева с другими Выборными, идущих к нему с короной в руках. Протокол, а, главное, прямой эфир, не позволяли Виктору не то что голову повернуть, но даже глазами двигать. Ему должно было изображать «статую», и он ее изображал. Но технику «рябь на воде» никто ведь не отменял, и микродвижения зрачков телекамеры засечь были не в состоянии. Поэтому кое-что он все же видел. Мог, например, взглянуть – быстро – на королевскую ложу, где в компании немногочисленных европейских монархов и японской принцессы находился сейчас и царь Израиля Давид. Рядом с Давидом Вторым стояли его супруга Лея и дочь Береника. Лица у всех – даже у юной красавицы Бери – были серьезны и выражали понимание исторической важности события, при котором они присутствуют. Впрочем, Виктор не удивился, разглядев смех, плескавшийся в зеленых глазах «царицы Леи» и в серых глазах Макса. Эти двое наслаждались вовсю, смакуя его коронацию, как редкое изысканное блюдо. Деликатес, так сказать.

«Ну что ж, кушать подано, дамы и господа! Приятного аппетита!»

А вот госсекретарь Роджерс был, очевидно, не в духе. Этот четырехзвездный генерал в отставке скрывать свои эмоции не умел, а, возможно, и даже скорее всего, считал необязательным. Эмоции его были понятны и даже извинительны – не каждый день Соединенные Штаты Америки получают такой удар, – но Виктор, глядя на него, думал не о престиже Америки и не о своих личных обидах, а о тех тысячах жизней, которыми пришлось заплатить за то, чтобы Роджерс стоял сейчас здесь. Понять Америку было можно. Нетрудно было понять озабоченность ее элиты процессами, которые происходили в последние годы в уже, казалось бы, давно и надежно вышедшей из гонки за мировое лидерство России. Это ведь ясно и по-человечески понятно, что неожиданный и непрогнозируемый рывок бывшего врага может вызвать страх и даже панику. Промышленный рост, новые невиданные технологии и император этот сраный еще им на голову. Понять можно, а простить не получается, хотя и придется. Не воевать же в самом деле! Но вот о том, что сейчас и здесь стоит именно госсекретарь, а не сам президент Уоккер, он им напомнит. Не сегодня, разумеется, но, когда придет время, он не забудет напомнить кое-кому там, за океаном, об этой малости.

Взгляд Виктора стремительно, но незаметно для окружающих, перемещался по рядам приглашенных на коронацию людей, переходя с лица на лицо, от человека к человеку. Здесь были представлены сейчас обе элиты России – старая и новая – и значительная часть элиты мировой, так что Виктору было на кого посмотреть и о чем подумать. Единственная вещь, о которой он по-настоящему жалел, это невозможность нормально – по-человечески – поглядеть на Вику. Периферическим зрением он ее, конечно, видел – она стояла слева от него – но он хотел, просто изнемогал от желания полюбоваться на будущую – минута-две, и все! – императрицу Викторию. Высокую, царственно-красивую, в жемчужного цвета длинном платье, жемчугами же и бриллиантами украшенном. Просто полюбоваться. Но, увы, для этого он должен был повернуться к ней лицом, а делать это протокол запрещал категорически.

Виктор усмехнулся мысленно, выцелив сладкую парочку в третьем ряду слева. Там, плечом к плечу – словно братья или друзья – стояли лютые враги: лидер коммунистов Татьяничев и президент Второго Коммерческого банка Левин. Не зная их в лицо, понять, кто из этих наряженных в костюмы от Армани мужиков коммунист, а кто буржуй, было невозможно. В нескольких метрах от них группировался – вокруг министра обороны Зуева – генералитет. А вот адмиралы почему-то оказались справа от прохода. Неизвестно, какой логикой руководствовались распорядители коронации, но интересно, что на лицах моряков было написано воодушевление, тогда как многие генералы находились не в лучшем расположении духа. Оно и понятно, аресты продолжались уже вторую неделю, так что пущенные людьми Кержака слухи о новом тридцать седьмом годе имели под собой весьма серьезные основания.

Сам Кержак отыскался в восемнадцатом ряду справа. Он был в штатском, как и его жена. Баронесса Кээр была бледна, возможно, все еще не оправившись окончательно от ранения, но бледность была ей, что называется, к лицу.

«Надо же, как Кержак вписался! – подумал Виктор мимолетно. – И, что характерно, тоже теперь Ликин подданный. Вот и думай».

Между тем Выборные достигли, наконец, подиума, поднялись на него и оказались прямо перед Виктором.

Тишина стала ощутимой.

Виктор посмотрел в глаза Лебедеву и встретил твердый уверенный взгляд президента.

«Ну и какие же слова вы мне скажете, Павел Аркадьевич?»

Секунду длилась торжественная пауза, а затем… Затем, к полному изумлению Виктора, Лебедев медленно опустился на колени и, подняв над головой корону, сказал своим сильным «командирским» голосом:

– Владей нами, великий государь!

Голос его, прозвучавший в полной тишине, услышал весь зал, и миллионы телезрителей, прильнувших сейчас к экранам своих телевизоров, услышали его тоже.

– Владей нами, великий государь! – провозгласил Лебедев и протянул Виктору корону.

Остолбеневший Виктор бросил быстрый взгляд на Лику и не удивился, увидев в ее руках неизвестно когда и откуда возникший серый каменный шар.

«Вот же стерва!» – с восхищением, граничащим с ужасом, подумал он, но дело было уже сделано.

Зал взорвался от криков, нараставших, как волна цунами, стремительно и мощно:

– Владей!

– Империя!

– А-а-а! Владей!

Сохраняя самообладание, Виктор принял из рук президента Лебедева корону, поднял ее высоко вверх, показывая всем собравшимся, и медленно водрузил ее себе на голову. Сам.

«Сам!»

Зал ликовал и бесновался, но дело было еще не сделано.

Виктор нагнулся к Лебедеву, поднял его с колен и обнял.

– Россия!.. Император!.. Владе-е-ей!

Вот теперь, отстранившись от Лебедева, он смог, наконец, повернуться к Вике. Он обернулся и утонул в сиянии ее глаз.

«Господи, – подумал он. – Господи!»

И, шагнув к ней, поцеловал в губы.

Глава 2 СМЕРТЬ ГЕРОЯ Давным-давно. Прошлое неопределенное

Скажите… там…

Чтоб больше не будили…

Пускай ничто не потревожит сны.

…Что из того,

Что мы не победили,

Что из того,

Что не вернулись мы?..

И. Бродский
Шестой день второй декады месяца дождей 86 года до основания империи, планета Тхолан,[8] Легатовы поля.

Все было кончено. Она знала, что их атака уже ничего не изменит, что «меч упал», и слава гегхских королей ушла в ночь забвения. Она все это понимала, конечно, но у нее еще оставалось право, ее личное право, умереть в бою. Мертвые не знают печали, ведь так? Не ведают они ни боли, ни позора, и горе поражения тоже уже не их горе. Поэтому и была она спокойна, когда вела своих рейтаров в последний бой. Поэтому, а еще потому, что зверь в ее душе изготовился к прыжку, и его холодная ярость выжгла все прочие эмоции Нор. Не случившееся еще не существовало и не омрачало ее бестрепетного сердца.

Она не спала в эту ночь, и прошлой ночью Тайра[9] была милостива к ней и не заглянула в зеленые глаза Нор. Гегх называли это состояние «радой» (с ударением на втором слоге), так же как и последнюю узкую полоску света, недолго остающуюся над морем, когда солнце уже зашло. Радой – последний проблеск живого солнечного света, за которым наступает окончательный мрак. Радой – последняя предельная ясность, которая нисходит на ожидающего смертельной схватки бойца. И многие в лагере гегх не спали в эту ночь, в особенности те, кто еще не успел пролить свою или чужую кровь и только ждал, когда наступит их черед.

Накануне в бой вступили уже все до единого вои графства Нор, и многие рыцари тоже. Ушли в туман посмертных долин все ее бароны, и двадцать первых мечей Ай Гель Нор уже никогда не вернутся к своей госпоже. Но рейтары все еще стояли в резерве. Так решил Вер, и Нор приняла волю Зовущего Зарю без возражений. Однако всему когда-нибудь приходит конец, должен был быть предел и ее терпеливому ожиданию. Нор видела лица возвращающихся из пекла бойцов, вдыхала сырой воздух осени, принимала всем телом вибрации натянутых до предела струн судьбы и понимала, что все уже решено, во всяком случае для нее. Второй день сражения должен был стать решающим для гегх и для Нор тоже, потому что сражение, перешедшее из вчера в сегодня, уже не могло продолжиться в завтра. Всему есть предел, есть он и у выносливости людей.

На рассвете она коротко и холодно поговорила с предками рода, мысленно простилась с родными и близкими, которых не надеялась увидеть вновь, и, просыпав немного муки в огонь догорающего костра, плеснула туда же недопитое вино из своего кубка. Долги были выплачены, обязательства соблюдены, жертва богам – «доля идущего на смерть» – принесена. Нор умылась холодной знобкой водой из ручья и подозвала к себе Гая Гаэра. Двадцать третий меч графини Ай Гель Нор и второй сотник ее рейтарского полка был спокоен. Глаза его уже смотрели в вечность, но он все еще оставался ее мечом. Гаэр молча выслушал последний приказ и, по-прежнему не произнеся ни единого слова, прижал сжатую в кулак руку ко лбу, принимая на себя неснимаемое обязательство нанести своей госпоже удар милосердия, если в том возникнет необходимость, и вернуть семье Камень Норов, который графиня носила на груди, если она будет убита в бою.

Следующие часы прошли в ожидании. Мысли графини Ай Гель Нор были неторопливы и просты, но сердцем уже окончательно овладел Зверь. Зверь Норов был жестоким и бесстрашным бойцом, таким, каким и должен был быть Повелитель Полуночи. Он был тем, кто мог превратить обычную охоту в опьяняющее приключение, и любовь – в яростный поединок тел. Он мог подарить счастье и боль и взять жизнь. И только он один был способен наполнить сердце человека холодной яростью не ведающего страха смерти бойца. Однако верно и то, что Старый Барс был коварен и избирателен в своих предпочтениях, и выбор всегда совершал по одному ему ведомым причинам. То, что графиня была отмечена его расположением, стало очевидно еще тогда, когда она делила свой досуг между куклами и мечом. И с тех пор он всегда – сколько она помнила – был с ней. Выбором Охотника можно было гордиться, и Нор гордилась им едва ли не больше, чем своим происхождением. Впрочем, высокое покровительство Барса стоило дорого и зачастую требовало от человека больше, чем он мог отдать. К тому же вполне могло случиться и так, что Ай Гель Нор окажется последней в роду, кому посчастливилось узнать счастье единения с Великим Отцом. К сожалению, такое предположение могло оказаться истиной. Наследников одна из немногих в десяти поколениях способная открывать сердце Зверю не оставила и, скорее всего, уже не оставит.

– Я жила, – сказала она себе, глядя в низкое, сеющее мелкий холодный дождь небо. – Мы жили. Мы больше не будем жить.

Нор улыбнулась богам, которые наверняка смотрели на нее сейчас сквозь плотные сизые тучи, и в этот момент воздух дрогнул от низкого рева боевых труб.

Пора!

Это был голос судьбы, голос последней необходимости, посылающей людей в бой, в отчаянное пламя безнадежной битвы.

* * *

Солнце едва показалось над верхушками деревьев Королевской Десятины, и сизый туман еще стелился над стылой землей Легатовых полей, когда аханки атаковали, бросив в бой всех еще остававшихся в строю рыцарей. Ощетинившийся опущенными копьями рыцарский бивень был направлен прямо в сердце гегхского построения. За ним, оставаясь до времени позади, но все больше смещаясь вправо по мере приближения к гегх, двигалась легкая кавалерия – восемнадцать регулярных сабельных рот, не участвовавших в сражении, бушевавшем накануне. Замысел пославшего их в бой был очевиден. Таранный удар рыцарей должен был опрокинуть гегхское каре, а легкая кавалерия – атаковать гегх во фланг. Но опрокинуть гегх было отнюдь не просто. Они встретили аханков в плотном строю, твердо стоя на занятой позиции.

Расстояние между армиями было значительным, а поле боя – за вечер и ночь – освободилось, трудами похоронных и лекарских команд, от убитых и раненых накануне, так что аханки успели набрать скорость и сомкнуть строй. Неумолимое и все более ускоряющееся движение бивня, идущего в атаку навстречу встающему над гегхским каре солнцу, было исполнено грозной мощи и мрачного величия. Казалось, ничто не способно остановить этот железный поток, но вои гегх, не дрогнув, приняли удар тяжелой кавалерии на длинные пики. Три залпа вейгов[10] – кое-кто из лучников успел послать даже четыре стрелы – и длинные (до пяти метров) пики ополченцев Северного Ожерелья[11] сломали острие бивня, однако не смогли полностью остановить набравшую скорость бронированную лавину.

Рыцарские кулаки[12] вломились в центр гегхского фронта и увязли в нем, прорезав его почти до середины. Теперь тяжелые прямые мечи, булавы и выставившие наружу стальные острия скорпионы бросивших копья рыцарей противостояли алебардам, глефам[13] и пружинным вилам горожан и рыбаков Беломорья.

Начался яростный и кровавый поединок всадников и пеших воинов. Здесь не было и не могло быть жалости и пощады, и древние правила войны уступили место жестокой необходимости и вызревшей до конца ненависти. Пленных не брали. Одни – потому что не могли сделать этого в принципе, даже если бы захотели, другие – потому что изначально не имели такого намерения. Рыцари отчаянно рубили гегх, раздавая смертельные удары во все стороны, давя воев массой своих могучих боевых коней, но и ополченцы, имевшие численное превосходство, не оставались в долгу, медленно, но неумолимо обтекая рыцарский строй и как бы втягивая его в себя, переваривая – по одному, по два.

Между тем пока гегхские пехотинцы вырезали цвет аханского рыцарства, сабельные роты вышли им во фланг, готовые поставить печать на смертном приговоре, вынесенном богами гегхскому королевству. Но, как оказалось, гегх были готовы и к этому. В самый решительный момент, когда аханская кавалерия, совершив перестроение, уже изготовилась нанести последний удар, жестокая рука войны бросила на чашу весов рейтаров графства Нор. Вороные кони вынесли облаченных в светлые кирасы рейтаров из-за спины дерущегося не на жизнь, а на смерть и утратившего уже форму гегхского каре, и отчаянные всадники с ходу ударили по идущим в атаку аханским регулярам. Как рубанок, срезающий слой дерева с заготовки, они прошли вдоль развернувшегося фронта аханской лавы, ряд за рядом вскидывая левую, удлиненную пистолетом руку, как будто в дружеском приветствии. Но это было приветствие, шлющее смерть. Гром слитных залпов заглушил на время тяжелый гул сражения, и облака порохового дыма заволокли поле битвы. Впрочем, это не означало, что дело сделано. Под пологом белого с серыми пятнами облака, накрывшего столкнувшихся противников, рейтары, не имевшие времени, чтобы перезарядить свое смертоносное оружие, брались за прямые обоюдоострые мечи и бросались на аханков. Сабельная атака на гегхское каре захлебнулась, и вместо этого рядом с первым возник второй очаг жестокой резни.

* * *

Сколько длилась их отчаянная атака? Она не знала. Ее личное время сжалось, спрессовав в одно краткое страшное и великолепное мгновение и стремительный бег коня, и ветер, бьющий в разгоряченное лицо, и лавину аханских сабельщиков, неумолимо, как последняя волна, надвигающуюся на нее. Что там случилось еще? Что осталось за гранью осознания и памяти? Гул идущей в атаку лавы, дробный гром залпов и дикий визг раненого коня, взмахи тяжелых аханских сабель и искаженное ненавистью и ужасом лицо врага, увидевшего свою смерть, и пот, горячий едкий пот, и тяжелое дыхание… Что еще? Если бы она осталась жива, если бы атака оказалась победной, натруженные мышцы рассказали бы ей историю этого боя, напомнив о бесчисленных ударах мечом, которые она наносила, защищаясь и нападая, о долгой, страшной и тяжелой работе, проделанной ее телом. Тело вспомнило бы все, что не успела запечатлеть душа, что стерло «дыхание драконов». Измученное тело, боль ран и гул, стоящий в ушах, восстановили бы для нее картину боя, нарисовали бы ее, пусть фрагментарно, пусть отдельными мазками на выбеленном ненавистью и боевым безумием полотне ее памяти. И сны ее наполнились бы яростью и хаосом сражения, воплями ненависти и боли, звоном стали, тяжким трудом легких, тянущих из пропитанного ужасом воздуха капли жизни, потребной, чтобы сеять смерть. И в ночных кошмарах, которые омрачают сон сильных духом точно так же, как и слабых душой, вернулся бы к ней серый свет ненастного дня, свист сабли у виска, сполохи выстрелов, пробивающиеся даже сквозь пороховой дым, стелющийся над Легатовыми полями. Но сага ее последнего боя умерла вместе с ней. Умершее тело не способно было напомнить о боли, той боли, которая приходила вместе с ударами сабель, рушившихся на нее из Большого Мира, скрытого за кровавой пеленой. Ее Малый Мир, мир ее собственного Я, был сожжен азартом боя, он весь без остатка сосредоточился в левой, все еще живой ее левой руке, в мече, зажатом в ней, в не знающей иной преграды, кроме смерти, воле убивать. Убивать, убивать и быть убитой, чтобы не знать, не узнать никогда того, что произошло потом. Все это длилось одну долгую секунду, краткий миг ее личного времени, существовавшего до тех пор, пока сознание графини Ай Гель Нор неожиданно и стремительно не нырнуло в безвозвратный омут вечности. Все кончилось.

* * *

Гай Гаэр шел напролом. Для тактических изысков, до которых он, вообще-то, был большой охотник, не было уже ни сил, ни времени. Теперь все упростилось до крайности, потому что «на краю». Или уже – за краем? Скорее всего, именно так, но об этом он не думал, как не думал сейчас вообще ни о чем. Вперед его вел только инстинкт, сродни воле зверя, и долг, тот долг, что сильнее смерти, тяжелее жизни. Долг ленника гнал его туда, где Гай Гаэр видел – или думал, что видел, – как в последний раз мелькнуло красное золото ее волос.

Ветра не было, и в сыром холодном воздухе стояли плотные клубы порохового дыма. Дым не рассеивался, хотя прошло уже много времени с тех пор, как прекратилась стрельба и началась рубка. А может быть, это и не дым был вовсе, а туман лег на Легатовы поля? Но Гай даже не обратил на это внимания. Он смертельно устал. Бой выпил все его силы, как ночные убийцы выпивают кровь своих жертв. Гай плюнул бы на все, лег сейчас, упал из седла прямо в грязь и умер. Если бы мог себе позволить, непременно лег и умер. Но такого права у него не было. Долг звал его вперед, и Гай Гаэр шел напролом, убивая всех, кто вставал на его пути, и вел за собой последних живых рейтаров графства Нор.

Неожиданно из белесой мглы вылетел аханский сабельщик. Гаэр среагировал быстрее, чем понял, что делает, но такова реальность боя, превратившегося в резню. Думать уже некогда. Он успел увидеть безумные глаза аханка, его грязное лицо, но, уже делал то единственное, что успевал сделать. Гай Гаэр резко осадил коня, поднял его на дыбы и обрушил на не успевшего опомниться врага. Удар копыт Демона выбросил сабельщика из седла, наверняка убив его на месте. Это было красиво сделано, но им не повезло, Гаэру и его коню. Гай немного не рассчитал – да и не мог он ничего рассчитать, если честно. И в следующее мгновение – изломанное тело сабельщика еще не успело упасть во взбитую копытами вязкую грязь – Демон налетел на круп продолжавшей двигаться вперед серой в яблоках кобылы. Гай выпрыгнул из седла, но вот спасти коня не смог. Оба животных тяжело рухнули рядом с ним. Раздалось дикое ржание кобылы, и закричал от боли Демон, сломавший при падении ногу. Все, что мог теперь сделать Гай Гаэр, тяжело поднявшийся на ноги рядом с бьющимися на земле лошадьми, это взглянуть коротко в страдающие глаза друга и прервать его мучения ударом милосердия. Меча Гай из руки не выпустил, даже вылетая из седла.

* * *

На самом деле он не верил, что найдет графиню, но его утешала мысль, что и долга своего он не нарушит тоже. Не найдет, не потому, что не искал, а потому, что не смог. Рано или поздно, но его маленький отряд должен был нарваться на врага, который будет им не по зубам. И все кончится. Они умрут и уйдут туда, где, возможно, им посчастливится больше. Конечно, Гай не рассчитывал, что боги оценят его заслуги той же мерой, что и ее, но все-таки там, на Высоких Небесах, у него было больше шансов увидеть графиню – хотя бы и со спины, уходящую вверх, в чертоги героев, – чем здесь, в кровавом хаосе последней битвы. Однако, пока этого не случилось, то есть пока он был жив, Гай продолжал искать и – неожиданно для самого себя – нашел. Вообще-то это было чудом, найти ее среди покрывавших по-прежнему затянутые сизым туманом Легатовы поля тел мертвых и умирающих бойцов и их лошадей. Но случай вышел. Не иначе, как души предков вымолили у добрых богов удачу для него и последнюю честь для графини. Так или иначе, невероятное произошло, и Гай снова увидел рыжее пламя ее волос, которое не смогли погасить ни грязь, ни кровь, ни туман.

И отступила – пусть только на миг – усталость, и сердце сделало последнее усилие, мощным толчком послав кровь в стремительный бег за надеждой. И Гай побежал, не разбирая дороги, наступая, как последний святотатец, на трупы врагов и друзей, перепрыгивая через них, разбрызгивая смешанную с кровью грязь. Он едва не упал, уже достигнув цели своего заполошного бега, споткнулся, зашатался, теряя равновесие, но каким-то чудом устоял на ногах и замер, глядя глазами человека, пережившего свою собственную смерть, на жестокую и честную картину, открывшуюся неожиданно перед ним.

Голова графини покоилась на коленях сидевшего прямо в грязи графа Вера. Зовущий Зарю склонился над ней и что-то тихо шептал. Он то ли молился, то ли рассказывал ей что-то, раскачиваясь тихонько в такт своим не предназначенным для чужих ушей словам, словно баюкал ее, как ребенка, и гладил Нор по рассыпавшимся, испачканным в крови и грязи волосам. Рядом с ними, склонив головы и тяжело опираясь на свои огромные мечи и смертоносные алебарды, застыли в молчании бойцы его собственного копья. А вокруг них лежали трупы аханских сабельщиков и последних оставшихся с графиней до конца рейтаров графства Нор.

Гай Гаэр был старым солдатом. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что здесь произошло и как умерла его госпожа. А графиня Ай Гель Нор умерла так, как мог мечтать умереть любой мужчина-гегх. Она погибла в бою, сражаясь до конца, до самого последнего проблеска жизни в ее изрубленном, обескровленном теле и, уходя, увела с собой на Ту Сторону столько врагов, что Гаэдана[14] непременно должен был принять ее в свою собственную Сотню. Никак не меньше, чем в Первую Сотню героев, достойных посмертных песен и вечной памяти потомков.

Здесь не было раненых – только убитые. Немногочисленные рейтары и множество аханских сабельщиков. Судя по всему, рубились здесь с такой яростью, что добивали даже раненых. Земля под ногами Гая превратилась в кровавую кашу, и графиня тоже была залита кровью с головы до ног. Даже лица ее – дивного лица самой красивой женщины, какую Гай видел в жизни, – было не различить под маской запекшейся крови.

Гай постоял секунду, медленно вбирая в себя величие и ужас открывшейся ему картины – он должен был запомнить все до мельчайших подробностей, чтобы рассказать об этом другим – и снова посмотрел на Ойна, баюкающего на коленях мертвую его госпожу. И словно почувствовав его взгляд, Вер поднял голову и тоже посмотрел на Гая. Взгляды их встретились, и это было второе потрясение, произошедшее с сотником Гаэром меньше чем за одну минуту, такую короткую, если сравнивать ее со всеми прожитыми им днями и годами, и такую длинную, вместившую в себя так много, как ни одна другая минута в его жизни. На Гая Гаэра смотрел смертельно усталый человек, давно уже перешедший грань возможного. И Гай понял, что Вер – это мертвый человек, который все еще способен тем не менее говорить и двигаться, но только потому, что долг и честь не позволяют ему свернуть на «последнюю дорогу». Но на самом деле все уже было решено, граф умер, живыми оставались только полные страдания и неизбывной тоски глаза Ойна.

Секунду они смотрели друг другу в глаза, и, по-видимому, каждый из них узнал о другом все, что должен был теперь знать. Граф кивнул и легко встал с земли, одновременно поднимая на руках безжизненное тело Нор.

– Как тебя зовут? – Голос его был лишен жизни, точно так же, как и бледное суровое лицо.

– Гай Гаэр, ваша милость, – ответил Гай, который уже знал, что сейчас произойдет.

– Возьми ее, Гай, – сказал Вер, протягивая ему графиню на вытянутых руках. – Вынеси ее, солдат, отдай ей последнюю честь.

Ну что ж, Зовущий Зарю мог приказать ему умереть, и Гай, не дрогнув, пошел бы по его слову в пекло. Однако Ойн велел ему жить, хотя, видят боги, после того, что случилось на Легатовых полях, – после того, что еще должно было здесь произойти, – остаться в живых было много труднее, чем умереть в бою. И Гай принял на руки тело графини, одновременно принимая из рук Вера и свою судьбу.

– Сделай это, солдат! – сказал Вер и, повернувшись, пошел прочь. Несколько секунд, и он, и его люди сгинули в стелющемся над землей тумане.

«Сделай это, солдат».

– Ты и ты, – ткнул Гай пальцем в незнакомых рейтаров, прибившихся к его отряду по пути сюда. – Найдите коней и догоняйте нас. Мы идем прямо на восток.

– На восток, – повторил он, потому что ему показалось вдруг, что он не говорит, а шипит без голоса, как лишенный речи гад. Но, видимо, Гай ошибался. Его приказ был услышан и понят, и безымянные рейтары не заставили себя ждать. Не сказав ни слова, они бросились выполнять его поручение, почти мгновенно тоже растворившись в белесом мареве, затягивавшем все вокруг.

– Маар, – сказал Гай, взваливая тело графини себе на плечо. – Ты первый. Вы двое защищаете мою спину. Вперед!

И они пошли.

* * *

Как им удалось выбраться живыми с Легатовых полей, Гай Гаэр толком не помнил. В памяти остались только какие-то невнятные обрывки воспоминаний, больше похожие на горячечный бред, чем на картины настоящей жизни. Все было смутно и нечетко. Никаких подробностей, ничего такого, за что могла бы уцепиться человеческая мысль. Кажется, они с кем-то дрались. Но была ли это одна стычка или их было несколько, Гай с определенностью сказать не мог, точно так же, как и то, с кем они дрались и почему, и чем дело кончилось. То есть чем там все закончилось, он мог легко догадаться, так как все еще был жив, но вот вспомнить ничего путного не мог. Возможно даже, что драться пришлось не только с аханками, но и со своими, с гегх, однако все это стерлось из памяти, как и тяготы проделанного ими пути. Лишь тело, измученное неимоверным напряжением и нечеловеческим трудом, стонало и призывало Хозяйку пределов прекратить, наконец, эту длящуюся без конца муку. Но воля, как и следовало ожидать, оказалась сильнее плоти. Они прорвались, идя напролом, просочились, таясь и скрываясь, потеряли в пути двоих бойцов – Наэра и одного из безымянных – и все-таки ушли с Легатовых полей, потому что в сгустившихся сумерках раннего вечера оказались вдруг одни под сенью вековых сосен Королевской Десятины. Наступающая ночь стремительно вытягивала последние проблески света из холодного сырого воздуха, а они уходили, ведя коней в поводу, все дальше в вековечную тишину и никем не потревоженный покой древнего леса, и тело покойной графини Ай Гель Нор по-прежнему было с ними. Графиня лежала на спине коня, которого вел за собой едва передвигавший налившиеся усталостью ноги Гай Гаэр.

Еще через несколько минут – а сколько времени прошло на самом деле, Гай не знал – идти дальше стало невозможно. Вокруг них сгустилась беспросветная тьма, а усталость сделалась уже смертельной в полном смысле этого слова. Смертельная. Смертная. Вполне могло оказаться, что еще немного, и его люди начнут умирать на ходу. Или умрет он сам. Гай не то чтобы это понял, он это почувствовал, как зверь или растение. Думать, размышлять, или что-нибудь в этом роде, он был уже неспособен. Он только нашел в себе силы – последние остатки сил – объявить хриплым шепотом привал, стащить со спины коня непомерную тяжесть тела графини, все еще закованной в иссеченную, покрытую коркой засохшей крови и грязи, броню, и, уложив мертвую госпожу между корнями невидимого дерева, лечь рядом. Последнее, что он сделал, было инстинктивное движение отодвинуться от графини как можно дальше. Это не был страх смерти, и не брезгливость заставила его предпринять еще одно – теперь уже и в самом деле последнее – усилие. Он просто не мог позволить себе лежать рядом со своей госпожой. Даже мертвой госпожой. Просто не мог.

Гай уснул сразу, как будто провалился в глубокую тьму и, судя по всему, не просыпался очень долго. Во всяком случае, когда он все-таки открыл глаза, солнце стояло почти в зените, и его лучи проникали даже сквозь густую хвою вековых сосен, наполняя ясный холодный воздух наступившей, наконец, зимы призрачным зеленым сиянием. Тело болело, горло было сухим, как заброшенный колодец, живот сводило голодными спазмами, но голова была хоть и тяжелая, но в меру ясная. Гай сел, привалился спиной к могучему стволу и огляделся. Брошенные ночью на произвол судьбы, нерасседланные и нестреноженные кони никуда не ушли. Ходили поблизости, между деревьями, и щипали, тихо пофыркивая по временам, побитую заморозками траву. Слева от Гая, отделенная от него мощным плечом древесного корня, лежала графиня, а вокруг – кто где попадал – спали его бойцы. Посидев так несколько минут, Гай все-таки встал, с трудом сдержав готовый вырваться стон. На нетвердых окоченевших за ночь ногах он прошел между лежащими на земле рейтарами туда, где, как ему показалось, слышалось журчание ручья. Он не ошибся. Это и в самом деле оказался ручей, и, с кряхтеньем опустившись на землю около бегущей в никуда воды, Гай долго пил ее, студеную проточную воду, пока не начало ломить зубы и сводить язык. Однако это была малая плата за удовольствие, испытанное Гаем. Вода была так вкусна и желанна, как никакой другой напиток в его жизни. Напившись и ополоснув лицо, он почувствовал себя много лучше. Встав с земли, он собрал между деревьями немного хвороста и, вернувшись к своим людям, сложил небольшой костер. Рейтары начали просыпаться, когда Гай высекал кресалом огонь. К тому времени, как жарко запылал костер, проснулись уже все. Умывшись и наскоро поев из скудных запасов, оказавшихся в седельных сумках боевых коней, они снова отправились в путь.

Никто не спрашивал Гая, куда он ведет свой маленький отряд, но Гаэр полагал, что все и так догадались, коли с ними все еще находилось не погребенное тело покойной графини. А разговаривать не хотелось никому, и шли они молча.

* * *

Гай бывал в Цук Йаар[15] всего дважды. Первый раз, когда ему исполнилось десять лет, и отец Гая выбрал именно это место для «первого паломничества». Второй раз, он попал к Короне Йаара уже зрелым мужчиной, отвезя к подножию холма «благодарственные приношения» от лица тетки покойной графини Леты Нор. Было это восемь лет назад. И хотя в тот раз, как и в первый, он шел не с запада, а с северо-востока, направление Гай выбрал безошибочно, так что в ранних сумерках того же дня они вышли из неожиданно расступившегося перед ними леса на просторную, поросшую лишь травой, папоротниками да редкими кустами вереска пустошь, на восточном краю которой поднимался к низкому быстро темнеющему небу скалистый холм. На вершине холма стояли вертикально вкопанные в землю семь колоссальных камней, образующих нечто действительно похожее на корону великана. Это и был Цук Йаар.

– Ждите там, – сказал Гай своим людям, указав рукой вправо, туда, где вдоль опушки леса протекал ручей, сбегавший – как ни странно это выглядело – с вершины одинокого холма, делавший петлю у его подошвы и терявшийся затем где-то среди деревьев.

Отдав приказ, он отвернулся и, более не оглядываясь и ничего никому не объяснив, направился к узкой тропинке, поднимавшейся, петляя, на вершину, увенчанную «короной». Коня с телом графини Гай вел за собой в поводу. Подъем был крутым и довольно долгим, так что, оказавшись, наконец, около семи камней, Гай почувствовал себя усталым и измученным, но времени на отдых у него не было, так как ночная тьма уже сгустилась среди деревьев лежавшего под его ногами леса и медленно затопляла открытое пространство пустоши. Привязав коня к железной скобе, вбитой в высокий выступ скалы, Гай снял с его спины тело графини, взвалил его на плечо и пошел к Короне. Когда он проходил между двумя ее исполинскими зубцами, то остановился на минуту, чтобы произнести подходящую случаю молитву добрым богам, но затем уже не медлил. Почти в центре между великими Камнями, находился естественный скальный выход, из которого, собственно, и бил родник. Вода наполняла каменную чашу, возможно, созданную людьми, а возможно, существующую здесь от века, так что в ней образовалось как бы маленькое озерцо, дававшее начало ручью. Вот к тому месту, где ручей, оставив материнское лоно, начинал свой путь вниз, и пошел Гай.

Достигнув ручья, он бережно положил мертвую графиню на землю и, встав рядом с ней на колени, прочел первую заупокойную молитву. Затем, испросив у духа госпожи прощения, он стал снимать с нее разбитые и иссеченные доспехи. Освободив тело Ай Гель Нор от брони и заскорузлой, жесткой от пропитавших ее крови и пота одежды, он снова встал на колени и, закрыв глаза, прочел вторую заупокойную молитву. После этого он стал обмывать тело своей госпожи водой из ручья. У него не было ни мыла, ни скребка, ни мочала, и вода в ручье была студеная, а не горячая, как следовало бы, но тем не менее он трудился не покладая рук, пока не смыл и не оттер пучками травы всю кровь с великолепного тела графини. Теперь, в сгустившихся уже сумерках, она лежала перед ним нагая и прекрасная. Казалось, она спит, но Гай знал, что сон этот будет длиться вечность. Никакого соблазна, недостойного воина, совершающего обряд прощания, не было и в помине. Красота графини принадлежала теперь богам Высокого Неба, а не смертным людям. Гая только удивило, что, несмотря на такое количество крови, которую потеряла графиня, многочисленные – особенно на руках и плечах – раны ее выглядели скорее как старые рубцы и шрамы, чем как свежие, нанесенные всего два дня назад. Впрочем, задумываться над такими вопросами у него не было ни сил, ни времени. Наступала ночь.

Гай достал из-за пазухи чистую рубаху, найденную в одной из седельных сум, облачил в нее графиню, что было совсем не просто, поднял мертвое тело на руки и понес к скале, из которой бил родник. Он положил свою госпожу у обреза воды, последний раз взглянул в мертвое, но не пострадавшее в бою и по-прежнему прекрасное лицо – глаза графини были закрыты, и она действительно казалась спящей – и начал читать третью заупокойную молитву. Когда спустя минуту Гай произнес последнее «да будет так», уже наступила ночь, но неожиданно вышедшая из-за туч луна – не иначе, как боги приняли его молитвы – осветила вершину Цук Йаар своим волшебным серебром. Теперь графиня уже не казалась Гаю спящей. Он бросил на нее последний взгляд, замешкался было, вспомнив вдруг о Камне Норов, который ему еще предстояло вернуть родичам графини, но, в конце концов, решил, что эту последнюю – во всех смыслах последнюю – ночь, Камень должен оставаться там, где находится теперь, – на ее груди. Гай еще успеет его снять завтра утром, когда они предадут тело графини Ай Гель Нор земле, похоронив в самом подходящем для нее месте, у подошвы холма Цук Йаар.

«Завтра», – решил Гай и, повернувшись, пошел к едва видимой в призрачном свете луны тропе, чтобы спуститься вниз, туда, где, верно, уже ожидали его у разожженного костра товарищи.

Глава 3 ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ Здесь и сейчас. Настоящее, имеющее место быть

Крепко тесное объятье.

Время – кожа, а не платье.

Глубока его печать.

Словно с пальцев отпечатки,

С нас черты его и складки,

приглядевшись, можно снять.

А. Кушнер
Шестой день третьей декады месяца плодов 2992 года от основания империи, (июль 2010), Литва, планета Земля

– Нет, – сказал Макс, задумчиво глядя на Лику, которая, взлетев метра на три-четыре, «медленно артикулировала» третью строфу «Степной Феи». Собравшиеся в круг девочки даже дышать перестали, стараясь не пропустить ни одного «слова» из этой чудной, стилизованной под народную, песни, которую так любили во времена Пятого Императора, и которую совершенно забыли, как это часто случается даже с самыми замечательными вещами, уже в правление Шестого. «Пела» Лика замечательно, хотя и слишком медленно. Она старалась показать завороженным этим чудом детям не только общий рисунок строфы, но и ритм «плавных» переходов, когда множество самостоятельных движений образуют одно «длинное», которое профессиональные игроки в Жизнь называют «волной». Особую прелесть танцу Лики придавал легкий и, естественно, нарочитый гегхский акцент.

– Нет, – сказал Макс вслух. – Не так все было.

– Ты о чем? – поинтересовался стоявший рядом с ним Виктор. – Кстати, если после четвертого «слова» разорвать связку и пнуть ногой, покойник даже вспотеть не успеет.

В сущности, Виктор был прав, и в обычном бою Макс так бы и поступил. Лика тоже.

«Возможно, – поправил он себя. – А возможно, что и нет».

В империи его психика работала совсем по-другому, но даже сейчас, на Земле, конфликт между эффективностью и красотой однозначно в пользу первой не решался.

– Жалко песню портить, – сказал он вслух. – Можно допеть строфу до конца и ударить правым локтем в сердце. Результат тот же, но…

– Ох уж эти мне аристократы, – притворно вздохнул Виктор. – Ничего по-людски сделать не можете. Все с подковыркой!

Между тем, пока они обменивались мыслями, Лика успела повторить отрывок трижды – в последний раз под радостные вопли юного поколения, – однако на этом не успокоилась. В качестве маленького презента мужчинам, не заметить внимания которых она просто не могла, королева стремительно прокрутила финальную, грубую и едва ли не непристойную – даже по размытым имперским понятиям – строфу из «Бранного Напутствия». Вышло это у нее, как всегда, великолепно и очень естественно. Органично, можно сказать.

Макс только усмехнулся, но его не могло не радовать то, что в сердце его любимой вернулась музыка – «Und hoeren Sie ja nicht mit Singen auf»[16], – а Виктор, которому, собственно, и предназначался этот хулиганский «воздушный поцелуй», крякнул и тут же включился в игру. Ему только повод дай!

– Ай-яй-яй, королева! – Виктор сокрушенно покачал головой и стал торопливо ощупывать свое лицо. – Я покраснел или это у меня приливы? Здесь же дети, ваше величество! Как можно?!

– Йейра эй, ша жай тсазаш! – вступилась за обожаемую тетушку Нор Яаан Шу.

– Говори по-русски! – немедленно отреагировал Виктор. – Пожалуйста, – добавил он после полусекундной паузы, изобразив на лице строгость.

– Оставьте ваших глупостей, папаша, – так же мгновенно отреагировала Яна, послав отцу ехидную улыбочку. Не дословно, но где-то так.

– Так, – согласился Виктор и, скосив глаза на Макса, прокомментировал вполголоса: – Какова!

В его голосе звучала неподдельная гордость.

– Вся в тебя, – улыбнулся Макс.

– Ну не скажи. – Виктор снова посмотрел на дочь. На него она, действительно, была похожа не больше, чем, скажем, на Макса. Вылитая Йфф, разве что уже сейчас, в свои десять лет, Яаан Шу была сантиметров на пять-шесть выше матери.

– Так о чем мы говорили?

– О нашем, о девичьем, – ответил Макс, любуясь Ликой, которая делала вид, что не замечает возникшей дискуссии. – О Зускине.[17]

Реплика получилась очень удачной, во всяком случае, первая ее часть. Ему даже самому понравилось, как точно он передал фирменную «Федину интонацию».

– А что с ним не так? – удивился Виктор.

– Я его не в Москве, а в Ленинграде видел, вот в чем дело, – ответил Макс, напомнив недавний разговор, состоявшийся в зловонной клоаке канализационных коллекторов округа Си, и пошел к Лике.

Положа руку на сердце, выразился он не так, чтобы уж очень внятно. Виктор тот разговор мог и не вспомнить, но на объяснения у Макса просто не было времени. Он вспомнил. Такое теперь происходило с ними постоянно. То с одним, то с другим. Сейчас была его очередь.

– Лика, – спросил Макс, глядя ей прямо в глаза, глядясь в них. – Кто еще у тебя в роду был рыжим?

– Почему был? – удивилась Лика. – Папочка мой, первый, дай бог ему здоровья, тоже рыжий, но он, как недавно сообщила мне маман, жив и даже, представь себе, здоров.

– Я не так спросил, – виновато улыбнулся Макс, в душе которого уже поселился непокой. – Прости шлимазла,[18] дорогая. На кого ты похожа?

– На себя, – твердо ответила королева. – Макс, милый, таких, как я, больше нет.

С этим последним утверждением он вполне мог бы согласиться, если бы не одно «но». Он ведь и вопрос свой задал неспроста, но ответа пока так и не получил.

– Пойду проверю, как там поживает наше мясо, – ни к кому конкретно не обращаясь, сказал за его спиной Виктор. – Барышни, – позвал он девочек, переходя на Ахан-Гал-ши.[19] – Не желаете ли взглянуть на процесс приготовления мясных блюд?

Они желали, естественно. Ну как же не желать, если их приглашает сам великий и непобедимый адмирал Яагш? И сопровождаемый девочками Виктор, сразу же начавший напевать вполголоса веселую походную песенку Гарретских Стрелков, ушел к поварам, расположившимся вместе со своими мангалами и казанами на дальнем конце поляны, почти на самом берегу озера.

– Одна, – сказал Макс вслух и улыбнулся. – Такая одна.

Лика смерила его взглядом чуть прищуренных зеленых глаз, что указывало на внезапно возникший у нее нешуточный интерес, скрывать который от Макса она не считала нужным.

– Да, – сказала она через мгновение. – Сейчас вспомнила.

Она растерянно улыбнулась и пожала плечами:

– Знаешь, я только сейчас вспомнила. Когда я была маленькой, то есть когда родители еще не развелись, мы ходили в гости к деду, к папиному отцу.

Слушая ее голос, Макс ощутил неожиданную тревогу. На самом деле ожидать следовало бы совершенно других эмоций. Все-таки речь шла о его молодости – неважно даже, о второй или третьей, – о замечательном времени и славных людях, память о которых оставалась светлой, что бы и как бы ни случилось потом с ним самим и с этими людьми. Но в следующее мгновение Макс уже понял причину возникшего у него в душе беспокойства. Все было просто и сложно, как всегда в жизни. Во всяком случае, так он ее, жизнь, воспринимал.

– У Льва Ивановича на стене висел портрет, – сказала Лика, как бы удивляясь тому, что неожиданно сыскалось на дне ее детской памяти. – Знаешь, Макс, просто увеличенное фото с какого-то документа. Такая… – она задумалась на мгновение, по-видимому, подыскивая подходящее слово, – отретушированная, черно-белая. И вот однажды, мне кажется, что это было в семьдесят седьмом… Большой праздник… салют… и дождь со снегом… Вероятно, Седьмое ноября. Мы были в гостях у деда. Взрослые сидели за столом, а я играла с какими-то вещами…

Лика опять замолчала, и Макс попытался вообразить, что сейчас происходит в ее голове. Но даже ему, хотя он и знал возможности Лики и ее Золотой Маски, трудно было представить, как оживляет Волшебное Золото, казалось бы, навсегда утраченное прошлое.

«Много ли людей могут вспомнить события, происходившие вокруг них, когда им было три года?» – спросил он себя, любуясь Ликой, беременность которой все еще была совершенно незаметна.

Ответ был очевиден. Немного, если такие люди существуют вообще. Сам он такого проделать не мог, впрочем, его отделял от детства длинный путь в четыре жизни.

– Да, – кивнула Лика своим мыслям. – Знаешь, Макс, у деда было полно замечательных вещичек. Я имею в виду – для ребенка. Понимаешь? В них было очень интересно играть, рассматривать их. Там были старинные часы…

Лика неожиданно улыбнулась и удивленно покачала головой.

– Макс, ты не поверишь! Там было написано… На крышке…

Она сосредоточенно всмотрелась в далекое прошлое и прочла:

– «DOXA»… Это латиницей, сверху на крышке… А ниже по-русски, вязью… «Бесстрашному бойцу за дело Коммунизма Ивану Крутоярскому»… А дальше все стерто… рашпилем, наверное… Удивительно! Я ведь тогда и читать-то не умела. Мне было три года, Макс, я сидела на ковре и играла. Там еще был такой странный кулон. Стальная цепочка, узкий вертикально подвешенный овал… Тоже стальной, по-моему, а в нем черный камень… Он был похож на уголек, что ли?.. Знаешь, как антрацит… Я надела его себе на шею и заявила, что я принцесса.

– Ика писеса! – сказала она радостным детским голосом и засмеялась.

Макс посмотрел, как она смеется, и засмеялся тоже, чувствуя, как при взгляде на ее полные смеха и счастья губы, оставляет его тревога и возвращается ощущение непоколебимой уверенности в том, что все правильно, насколько вообще может быть правильным хоть что-нибудь в этом насквозь неправильном мире.

– Так вот, – отсмеявшись, продолжила Лика, – когда я это сказала, все сразу посмотрели на меня, а Лев Иванович сказал, что принцесса как две капли воды похожа на его мать и показал на портрет. Знаешь, я на нее действительно похожа. Сейчас я это отчетливо вижу.

– Как ее звали? Ты знаешь?

– Сейчас… – Лика задумалась, вспоминая. – Дед налил себе водки… – она как бы пересказывала Максу фильм, который сейчас просматривала внутренним взором, – поднял рюмку и сказал… сказал: давайте, мол, выпьем за моих родителей – красного командира Ивана Крутоярского, погибшего в двадцать восьмом у Джунгарских ворот в бою с басмачами, и военврача Наталью Крутоярскую, Царствие ей Небесное, погибшую под Красногвардейском в сорок первом. Светлая им память.

Она посмотрела на Макса из-под чуть опущенных век и тихо сказала:

– А что хотел рассказать мне ты, Макс?

«А что я могу тебе рассказать, королева? Почти ничего».

– Сон, – сказал Макс. – Я могу рассказать тебе свой самый заветный сон, Лика.

Макс снова улыбнулся, но, поскольку он, как говорят русские, «отпустил сейчас вожжи», то улыбка вполне могла оказаться грустной.

– В начале двадцать девятого я вернулся из командировки, – сказал он вслух. – Я думаю, ты понимаешь, что это были за командировки? В тот раз я обеспечивал переброску на Запад одной очень опасной книжки.

– Книжки? – удивилась Лика.

– Да, – усмехнулся Макс, вспоминая ту самую командировку. – Книжка. Она называлась «Вооруженное восстание». Очень хорошо написанная книга, между прочим. Дельная, серьезная работа. Писали ее неглупые, опытные люди. Но дело не в ней. Формально я действовал под прикрытием Rote Hilfe Deutschlands, германской Красной Помощи, но занимался, как ты знаешь, совсем другим. И вот я вернулся, и Борович[20] организовал нам, нескольким иностранным коммунистам, работавшим по линии разведупра Красной армии, поездку в Ленинград. А в Ленинграде у нас были встречи с молодыми русскими коммунистами, и на одной из таких встреч я увидел женщину…

– Ее звали Наташа? – спросила Лика, и в ее зеленых глазах вспыхнул мгновенный вопрос, от которого даже «железного» Макса бросило в жар.

– Да что ты! – сказал он сразу. – Не было ничего! И быть не могло. Мы и виделись-то всего один раз.

– Бывает… – хотела возразить Лика, но Макс ее сразу же перебил.

– Бывает всякое, – сказал он жестко. – Но не в этом случае. Ничего не было, – твердо повторил Макс, чтобы закрыть тему, потому что и в самом деле ничего тогда между ними не произошло, хотя вполне могло произойти, дай им судьба чуть больше времени. Но в тот день у Наташи было ночное дежурство, и они только погуляли немного по вечернему городу, потом он проводил ее до больницы – Макс неожиданно вспомнил краснокирпичные корпуса этой старой больницы – и все, потому что утром он получил приказ срочно выехать в Москву и… И все, собственно.

– Я не помню ее фамилии. Думаю, она мне ее и не назвала. Просто Наталия, и все. Было лето, тепло, многие женщины, молодые, я имею в виду, были в сарафанах, в платьях с короткими рукавами, а у нее было закрытое платье, и рукава длинные. Это было необычно, неправильно, ведь она была молодой красивой женщиной. Не помню как, но разговор коснулся этой темы, и она объяснила, что не хочет привлекать к себе внимание. У нее руки в шрамах были. Да, это я теперь очень хорошо помню. Она сказала, что в Гражданскую войну, в Сибири, ее изрезали шашками белые, но говорила об этом так просто… Не стеснялась и не волновалась, рассказывала и все. На меня это произвело тогда очень сильное впечатление. Знаешь, даже солдаты, настоящие бойцы, я имею в виду, о таком, как правило, так просто не говорят. В общем, она мне очень понравилась, и я даже подумал… Она ведь была вдова, она мне об этом сразу рассказала, вот я и подумал. Мы условились встретиться назавтра, но не получилось. Я выехал в Москву, а через неделю был уже в Праге и снова в СССР попал уже только в тридцать первом. Но дело не в этом, я бы, наверное, нашел способ ее разыскать. Берзин бы мне не отказал, но я все забыл. Кольцо.

«Кольцо, – подумал он. – Но в данном случае, может быть, и к лучшему, потому что иначе у меня не было бы Лики».

– Она мне снилась, – сказал он и пожал плечами. – Но недолго. Ушла, растаяла… А сегодня я вдруг вспомнил, и, знаешь, я вот сейчас думаю, когда ты пришла ко мне знакомиться, я ведь сразу почувствовал какую-то связь, симпатию, как если бы встретил кого-то, кого уже знал раньше, где-то когда-то. Но такое, конечно, и вообразить себе не мог.

Макс снова улыбнулся, но теперь уже с облегчением, и Лика сразу же улыбнулась ему в ответ и, как показалось Максу, с тем же чувством, что и он.

«С облегчением? Да, пожалуй».

– Любопытно, – сказала Лика. – И наводит на кое-какие размышления.

– Неужели?

– Вот представь себе!

– И на какие же размышления навел тебя мой рассказ?

– На разные, – уклончиво ответила Лика. – Не обижайся, Макс, я просто еще не сформулировала их ясным образом.

«Сомневаюсь, – покачал он мысленно головой. – Но спорить не буду. Наступит время, сама все расскажешь».

– Твой дед жив?

– Не знаю, я так и не собралась навестить отца. К маме съездила, а к отцу как-то в голову не пришло. Но теперь обязательно съезжу. Мы действительно похожи?

– Да. – Макс попытался восстановить в памяти облик Наталии, но у него не было Золотой Маски, и какая бы хорошая у него ни была память, это всего лишь человеческая память. – Да. Мне кажется, что очень похожи. Хотя она была чуть старше. То есть не по возрасту, а по облику. Понимаешь? И потом, это было другое время, прическа другая, то есть стрижка, конечно, одежда, косметика… Впрочем, нет. Косметикой она, кажется, не пользовалась совсем. Однако волосы, лицо, голос… Очень похожи.

– А попрошу-ка я, пожалуй, Игоря Ивановича раскрутить это дело, – неожиданно сказала Лика и оглянулась, выискивая взглядом Кержака. – Как считаешь, это возможно?

– Думаю, да, – ответил Макс, полагавший, что раскрутить можно любое дело, были бы в наличии необходимые средства, время и желание. А у Кержака средства есть, а остальное, как королева прикажет – ну или попросит, что в данном случае одно и то же, – так и будет.

– Ну вот и славно, – улыбнулась Лика. – Восстановим и мы свою родословную, а то даже стыдно, у всех родословные как родословные, а я дальше дедок с бабками ничего не знаю. Стыд и позор!

– Есть немного, – улыбнулся Макс. – Но я не стал бы драматизировать. Ты принадлежишь другой эпохе. Вы живете будущим, а…

– Остановись, пожалуйста, – прервала его Лика и даже коснулась пальцами его губ. – Еще слово, и мне придется подумать, не староваты ли вы для меня, ваша светлость!

Она улыбалась, и от ее улыбки ему, как всегда, стало замечательно хорошо на душе.

– Смотрись чаще в зеркало, – попросила Лика. – И не сомневайся, в данном случае зеркало не врет. Ты такой, какой ты есть. А есть ты совершенно замечательный мужчина, Мозес Дефриз, и я тебя люблю.

С этими словами она послала ему очередную чарующую улыбку, от которой сразу же начинала кружиться голова и сладко сжимало сердце в постоянном предчувствии счастья, улыбнулась и, легко повернувшись, устремилась – буквально заскользила над травой – к играющему в городки Игорю Кержаку.

«Ника», – восхищенно констатировал Макс, провожая взглядом ее «полет».

«Идиллия». Он обвел долгим оценивающим взглядом «поляну» Виктора и остался увиденным чрезвычайно доволен, тем более что настроение у него, и так никогда не замерзавшее на нуле, поднялось сейчас, после разговора с Ликой, еще выше.

«Поляна» выглядела просто замечательно, и все, выбравшиеся на этот сымпровизированный Виктором пикник, очевидным образом чувствовали себя здесь хорошо и вольготно, но главное – вполне освободились, хотя бы и на время, от груза лежавших на их плечах забот. Если честно, все они, имея в виду «пайщиков» одного из самых странных и грандиозных предприятии в истории всех известных Максу разумных рас, чертовски устали. По-другому и не скажешь. Устали. Чертовски. Ведь работали они все без выходных и расписания, просто потому, что других таких работников не было, и никто не мог помочь им и заменить их там и в том, где и в чем преуспеть, как предполагалось, могли только они одни. Вот и приходилось всей их маленькой компании работать, каждому за троих или четверых. А иногда, как случалось сплошь и рядом, они заменяли собой и целые организации, создавая между делом и эти не существующие еще структуры и институты, вербуя для них и обучая персонал и включая его, этот персонал, в дело, которое разрасталось прямо на глазах. Бывали дни – впрочем, кажется, других дней уже не было вовсе, – когда Макс играл с продолжительностью суток, как с резиновой лентой, потому что 24-часовой график просто не мог вместить всего того, что следовало сделать, не прерываясь на сон и отдых. Позавчера утром он как раз завершил очередной свой 67-часовой марафон. За это время Макс успел провести совещание с Викой и бароном Счьо на лунной базе «Селена-Си», принял вместе с Мешем присягу у вновь сформированного 18-го егерского полка в Terra Sirenum, заодно – благо по марсианским понятиям это было недалеко – разрешив на верфях в Amazonis Planitia ряд организационных проблем, потому что адмирал Йффай проводила в это время маневры в пространстве за орбитой Плутона, и вмешаться в конфликт сборщиков и эксплуатационников, возникший, как это часто случается, внезапно и на пустом месте, было больше некому. Проведя восемь приятных во всех отношениях часов в сборочных цехах и конференц-залах флотского технологического центра «Ёрна», Макс вылетел на Землю. Впрочем, время перелета он использовал для проведения семи селекторных совещаний и ознакомления с длинным списком документов, подготовленных для него штабом Флота, Дворцовым Управлением и разведчиками Скиршакса, и успел как раз вовремя, чтобы принять участие в переговорах с советом директоров Tropical Commercial Bank в Сейшельском офшоре. Переговоры оказались совсем не простыми, впрочем, ни о чем таком, направляясь в Белле Омбре, Макс и не мечтал. За овальным столом из темного стекла собрались настоящие волки, подробности биографий которых терялись в недрах архивов доброй дюжины полицейских и фискальных служб мира. Однако, как говорится, и не зря, на каждого волка существует свой волкодав или штуцер соответствующего калибра. В конце концов, контрольный пакет банка перешел-таки к герру Мозесу Варбургу из Бремена, и Макс вылетел на частном самолете в Вену, где из него пытались пить кровь уже его собственные земляки, но делали они это напрасно. От крови Макса их могли ожидать только большие неприятности, что они, на свое еврейское счастье, достаточно быстро и сообразили, а сообразив и осознав, начали «сотрудничать со следствием», то есть искать компромиссы и договариваться. Так что позавчера утром он даже смог поспать целых четыре часа, прежде чем начался следующий рабочий «день». Однако сегодня ночью, в Токио, где он вербовал инженеров и квалифицированных рабочих, его перехватил звонок от Виктора.

– Как полагаешь, Макс, – спросил Виктор, задумчиво глядя на него с крошечного дисплея карманного вычислителя. – Можно ли считать, что у нас наблюдается военное положение?

– А что случилось? – поинтересовался Макс, голова которого была занята совершенно другими вещами.

– Я спросил.

– Да.

– Что да?

– Да, у нас военное положение.

– Великолепно!

– Ты не переутомился? – поинтересовался Макс, предчувствуя уже какой-то неожиданный поворот беседы, что-то фирменное, «от Федора Кузьмича».

– Бинго! – сразу же согласился с ним Виктор.

– А конкретнее?

– Я устал, ты устал, девушки устали… – с наигранной печалью в голосе сообщил Виктор.

– И?

– Я как главнокомандующий, – «Вот оно!» – несу всю полноту власти в условиях военного положения.

– Я рад за тебя, – уже откровенно усмехнулся Макс. – Неси.

– Объявляю привал!

– Что?

– Пикник, – коротко объяснил Виктор. – Завтра, утром, пятьдесят километров к югу от Кидайняй. Я выкатываю «поляну».

Макс не удивился. На самом деле Виктор был прав, им всем необходимо было отдохнуть. Более того, Виктор был не только прав, он, как всегда, оказался на высоте, взяв инициативу на себя.

– Где это? – спросил Макс, в очередной раз восхищаясь непреходящей «железностью» своего друга.

«Как он говорит? – спросил он себя. – Железный мужик? Да, кажется, так».

– Где это?

– Это Литва. Впрочем, не напрягай голову, тебя привезут.

– Литва в Шенгенской зоне? – спросил Макс, с удовольствием предвкушая ответ.

– А хоть бы и нет! – хохотнул Виктор. – Ты что, за визой собрался?

– Нет, разумеется.

– Ну вот и ладушки!

– Что?

– Ничего, в шесть утра тебя подхватит штурмовик… Где?

– Дай подумать, – попросил Макс, лихорадочно вспоминая свой Schedule.[21] – ОК. В шесть двадцать утра по среднеевропейскому времени на восьмидесятом километре шоссе Е пятьдесят восемь: Вена-Братислава.

– Договорились, – ответил Виктор. – Конец связи.

И вот Макс здесь, и все остальные тоже здесь. Кержак, к которому направилась сейчас Лика, обучает Меша и Скиршакса русской народной забаве, причем, судя по выставленной прямо на траву посуде, помогает им в этом нелегком деле не одно только бельгийское пиво. Вика и Ё изредка выныривают в самых неожиданных местах небольшого, сильно заросшего зеленью лесного озера. Макс как раз поймал момент, когда черноволосая головка его Ё показалась среди плавающих по поверхности белых водяных лилий и желтых кувшинок. Мгновенный образ, представший его глазам, был так изысканно красив, что Макс пожалел, что у него нет сейчас с собой ни камеры и никакого другого прибора, способного запечатлеть эту невероятную красоту. Он дождался, пока Ё снова ушла в глубину – беззвучно, без всплеска, как будто растворилась в темной воде – и перевел взгляд дальше, успев, впрочем, увидеть мельком, как взлетает над водой сильное и гибкое тело Вики. Недалеко от берега была развернута «полевая кухня», как изволил выразиться Виктор, с неторопливой сосредоточенностью перемещавшийся сейчас между мангалами и котлами, не мешая, впрочем, поварам, но явно организуя центр композиции. Девочки уже покинули его и веселились сами по себе на противоположной стороне опушки, где наблюдались также его светлость Йёю, Клава, Сиан и великолепная Йфф.

«Идиллия», – повторил он про себя, усмехнулся своим мыслям и пошел к Виктору.

* * *

– Я вам не помешаю? – Подошедший к ним Йёю был одет в белоснежные джинсы и «простенькую» красную футболку, по-видимому, долларов за триста, но никак не меньше.

«Впрочем, и не больше, – решил Макс. – „Черутти“ или „Фенди“ или еще кто-нибудь в этом же роде».

Того лейбла, который был вышит у Йёю слева на груди, Макс не знал, однако следовало признать, что герцог умудрился совместить несовместимое: имперскую эстетику с земной модой, которую и знал-то пока всего ничего, два месяца с небольшим. Но его своеобразный вкус и чутье на «соответствие» внутреннего и внешнего, как он это соответствие понимал, было у Йёю едва ли не второй натурой. Вообще, крушение привычного для него мира, ретирада, более похожая на обыкновенное бегство, и, наконец, «открытие» Земли, герцог и Лауреат пережил на удивление легко. Более того, Йёю, казалось, даже помолодел и выглядел сейчас хоть и необычно, но, как всегда, превосходно. Его «юношеский» наряд в сочетании с длинными темными волосами, заплетенными в косу, и недавно вновь вошедшие в моду на западном побережье США зеркальные очки, делали герцога похожим на преуспевающего латиноязычного деятеля каких-нибудь искусств, что отчасти было верно, так как, хотя он и не был землянином, литератором-то он все-таки был.

«Поразительная для аханского аристократа адаптивная способность», – не без уважения признал Макс и вполне искренне улыбнулся Лауреату. Йёю, как ни крути, оказался даже лучше, чем думал о нем Макс, когда десять лет назад они вместе с Ликой впервые пришли к нему в гости.

– Присоединяйтесь, герцог, – предложил, не оборачиваясь, Виктор. Говорил он при этом по-ахански, со своим знаменитым гундосым гарретским скрипом. – Вы уж извините, ваша светлость, что я к вам спиной, но у меня тут, видите ли, процесс. Никак нельзя оставить.

– Водку будете? – по-русски спросил Макс.

– Буду, – так же по-русски ответил Йёю. – А это что?

По-видимому, он имел в виду только что выложенные Виктором на тарелку желто-золотистые выжарки курдючного сала, вытапливать которое адмирал взялся сам, не доверив этого деликатного дела даже своим собственным поварам, которые подозрительно спокойно реагировали как на внешность некоторых из собравшихся на лужайке гостей, так и на повсеместно звучавший здесь Ахан-Гал-ши.

– Что это?

– Курдючное сало, – объяснил Виктор, наконец, повернувшись к герцогу лицом, и лучезарно улыбнулся. – Попробуйте, Йёю. Мне почему-то кажется, что вам это должно понравиться.

Йёю не переспросил, хотя вряд ли мог знать, о чем идет речь, однако, взяв со стола вилку, бестрепетно подцепил кусочек топленого в казане сала и, поднеся к своему большому породистому носу, понюхал.

– Возможно, – сказал он через мгновение, но что он при этом имел в виду, так и осталось неизвестным.

Между тем Макс разлил по высоким хрустальным стопкам холодную – из морозилки – водку и одну из них протянул Йёю, а другую Виктору.

– Не такая крепкая, как у нас, – сказал он, имея в виду Аханскую империю. – Но тоже имеет свою прелесть.

– Я знаю, – серьезно ответил Лауреат, принимая рюмку. – Я успел уже кое-что попробовать и должен заметить, на Земле имеются совсем неплохие образцы. Но все-таки, – добавил он, поднося стопку к другой ноздре и принюхиваясь одновременно к салу и водке, – над этим надо еще работать.

«Не надо над этим работать», – отстраненно подумал Макс, но вслух возражать не стал. Зачем?

– Все дело в метаболизме, герцог – рассудительно ответил Виктор. – По этому принципу ближе всего к аханкам стоим мы, русские. Пьем все, что горит, и ничего, живы пока.

– Не скажите. – Йёю медленно, смакуя, выпил водку, секунду постоял, вероятно, прислушиваясь к своим ощущениям и совершенно не обращая внимания на Виктора, удивленно поднявшего бровь в ответ на весьма двусмысленное замечание Лауреата.

– Что вы имеете в виду, Йёю? – спросил за друга не менее удивленный Макс.

– Я имею в виду водку, – рассеянно ответил герцог и, отправив в рот сало, начал его вдумчиво разжевывать.

– Спасибо, князь, – сказал он наконец. – Совсем недурно. Я бы сказал, необычно и тонко. Немного напоминает североаханский шаом, но, с другой стороны… это все-таки не шаом. Губа морского дракона? Пожалуй, но нежнее. Очень хорошо.

Йёю наконец улыбнулся и повел рукой со все еще зажатой в ней стопкой вдоль рта – слева направо, – выражая чувство благодарности за изысканную трапезу.

– А по поводу водки, – он чуть прищурился, показывая, что шутит, – я пил чачу и текилу. Тоже неплохо, но, кажется, это не совсем русские напитки?

– Не спорю, – пожал плечами Виктор, переходя на русский. – Но дело ведь не в этом, не так ли?

– Так, – согласился Йёю. – Меня тревожит неопределенность.

Слова Йёю заставили Макса насторожиться. Судя по тону и избранной им лексической группе, герцог предполагал обсудить с ними серьезные – во всяком случае, представляющиеся ему, Йёю, серьезными – вопросы. И не такой человек он был, чтобы не отнестись к этому со всем вниманием. Понял это и Виктор.

Макс заметил, как плавно и практически мгновенно перешел его друг из одного образа в другой. Вообще, у Виктора имелась всегда поражавшая Макса чудная способность легко, без какого-либо внешнего напряжения или очевидного усилия, входить в нежно любимый им, Виктором, образ грубоватого и простоватого весельчака-балагура и с такой же удивительной легкостью из него выходить. Можно было только гадать, отчего Виктору – настоящему русскому дворянину – полюбился именно этот странный персонаж, не лишенный, впрочем, своеобразного обаяния и очарования, но так не вяжущийся с его происхождением – ведь аристократ, и какой! – и воспитанием, психологическим типом, наконец. Однако Федор Кузьмич был именно таким и, судя по тому, что Макс знал вполне достоверно, быть Федей Виктору просто нравилось. Он получал от этого какое-то особое удовольствие и, вероятно, как ни странно это звучит, отдыхал в этом образе и разряжал в нем накопившееся напряжение. Но все это до времени, до того момента, когда добродушное можно менялось на категорическое нельзя. Когда наступал момент истины, Виктор сбрасывал комфортные «домашние шлепанцы» и становился совсем другим. Самое интересное, что и этот, другой Виктор – Виктор Викентьевич Дмитриев или аназдар Абель Вараба – был так же аутентичен и естественен, как и Федор Кузьмич. И не успели слететь с губ Йёю слова его последней короткой реплики, а рядом с Максом уже стоял человек, который мог быть кем угодно – главкомом Яагшем или генералом Суздальцевым, неважно, – но никак не вечно ёрничающим балагуром Федором Кузьмичом. Очень серьезный человек, умный, хладнокровный и идеально соответствующий ситуации.

– Меня тревожит неопределенность, – сказал Йёю, не без умысла, вероятно, переходя на Ахан-Гал-ши.

– Вот как. – Макс перевел взгляд на Йёю и немного поднял правую бровь.

– Именно так, – невозмутимо продолжал Йёю. – Видите ли, господа, вчера у меня состоялся весьма интересный разговор с королевой. Мы говорили долго и о многом. Я открыл ее величеству свое сердце, и она была столь любезна, что ответила мне с вызывающей восхищение откровенностью. Вероятно, вас не удивит, если я повторюсь и скажу, что испытываю к королеве Нор чувство уважения и доверия.

– Не удивит, – подтвердил Макс.

– Продолжайте, герцог, – сказал Виктор, ради Йёю сделав над собой усилие и поднявшись на третий уровень выражения. Уважение, признательность, дружеское внимание. – Продолжайте, прошу вас.

– Нор предложила мне любую официальную должность на мой выбор. – Йёю виртуозно балансировал на границе между третьим и четвертым уровнем. Благодарность, признательность, дружеская откровенность. – Я отказался, разумеется. Зачем? Разве в должности дело? Что изменится от того, что я стану, скажем, премьер-министром, а вы, князь, – главнокомандующим, или вы, Ё, – принцем-консортом? Второстепенные элементы декора, не так ли?

– Так, – кивнул Виктор.

– Вы предельно точно выразили существо вопроса, – подтвердил Макс.

– Благодарю вас, господа, – улыбнулся герцог, обозначив принадлежность Виктора и Макса к своим друзьям первого уровня близости. – И благодарю Айна-Ши-Ча. Мне доставляет истинное наслаждение говорить с людьми, способными меня понять. Вероятно, боги гораздо более милостивы ко мне, чем я об этом иногда думал.

Раскаяние, гордость, ожидание счастливых перемен.

«Любопытно, – отметил про себя Макс, заметивший какое-то особое, необычное состояние Лауреата. – Что-то случилось. Но что?»

– Я отказался от должностей, но счел долгом заверить королеву, что, как и прежде, готов принять на себя любую ответственность и выполнить в рамках нашего общего проекта любое дело, которое окажется мне по силам.

Макс знал, что Йёю оказалось совсем не просто принять – без принуждения и игр с Черными Камнями – новую концепцию мира и империи. Тем не менее он это сделал, что говорило не только о его адаптивной способности, но и о гибкости его мышления и способности пересматривать даже самые интимные для настоящего аханского аристократа истины, незыблемые, устоявшиеся за тысячелетия и впитываемые аханками, что называется, с молоком матери. Следовательно, сейчас речь шла о чем-то другом. О чем? Герцог чувствует себя обиженным, обойденным? Как будто нет, а если все-таки да, то это последнее, о чем Йёю стал бы с ними теперь говорить.

– Я так и сказал королеве, – продолжил Йёю после короткой деликатной паузы. – Вы можете рассчитывать на меня, ваше величество, всегда (коннотация Вечности, ограниченной лишь продолжительностью жизни говорящего) и во всем (все, что не касается чести дворянина). Вы следите за моей мыслью, господа?

– Да, – коротко ответил Макс. Уважение, внимание.

– Продолжайте, прошу вас, – повторил Виктор. Понимание, уважение, сопереживание.

До четвертого уровня Виктору подняться было тяжело (его подготовка ограничивалась третьим), но он старался, и было видно, что Йёю это заметил и оценил.

– Благодарю вас. – Йёю легко тронул пальцами щеку. – Итак, от должности я отказался, но не от титула.

Йёю сделал короткую паузу, подчеркивая последнюю фразу, и продолжил:

– Герцогиня беременна, – сказал Йёю официальным тоном.

– Счастливы отмеченные взглядом Взыскующего,[22] – автоматически произнес приличествующую случаю ритуальную фразу Макс, начинавший понимать, какое воздействие данное событие должно было оказать на нынешнего Йёю.

– Зверь не оставит младенца своей заботой, – вежливо поздравил Йёю Виктор. – Можем ли мы узнать пол вашего ребенка?

– Госпожа Цо Зианш не желает этого знать до времени. – Герцог сообщил об этом, как о не подлежащем обсуждению факте. Его любовь к Цо могла удивить Макса, если бы он сам не был влюблен еще сильнее. Впрочем, последнее утверждение, естественно, больше относилось к чувствам, чем к истине, и Макс это хорошо понимал. Каждый любит так, как любит, и для каждого его любовь – это Любовь, и Макс в этом случае ничем существенно не отличался ни от Йёю, ни от Виктора.

– Титул, – напомнил Виктор. – Мы говорили о титуле.

– Да, – невозмутимо подтвердил Йёю. – Титул. Как вы понимаете, теперь я должен думать не только о себе. Если никого из нефритовых Ю не осталось в живых, – сказал он после короткой приличествующей случаю паузы, – как ближайший родственник, я мог бы претендовать на их имя. Но мне это не нравится. Это неблагородно. Вы меня понимаете, господа, не правда ли?

– Пожалуй, вы правы, – согласился Макс. – Вы не Ю. Вы Йёю.

– Да, – лаконично поддержал его Виктор. – Это так.

– Именно это я и сказал королеве Нор, – впервые за весь разговор улыбнулся Йёю.

– Вероятно, она с вами согласилась, – предположил Макс.

– Да, она сказала мне, что я такой же компаньон, как и она.

– Вы этого не знали? – усмехнулся Макс, из уважения к собеседнику поднимаясь на третий уровень выражения.

– Знал, – подтвердил Йёю. – Это ведь ваши слова, господин Ё. Вы их сказали мне десять лет назад.

– Значит, у вас есть идея, – резюмировал Виктор.

– О, да. У меня есть идея, – снова улыбнулся Йёю, все-таки поднявшийся на четвертый уровень выражения. Торжество. Удовлетворение. Ирония, не отменяющая смысла сказанного.

– Что вы предлагаете? – Макс не сомневался в том, что Йёю способен предложить что-нибудь в высшей степени оригинальное, ведь он был не только беллетристом, герцог был плоть от плоти Аханской империи, ее порождением, носителем ее духа и сути.

– Семь Звезд, – почти торжественно произнес Йёю. – Вы помните?

– Семь Звезд, – задумчиво повторил за Лауреатом Виктор.

«Семь Звезд». – Макс не был удивлен. Он был восхищен, Йёю не обманул его ожиданий.

«Семь Звезд Высокого Неба, семь колодцев в Жестокой степи…»

С тех пор как 2800 лет назад Йя Шинасса[23] написал свои «Семь дорог», образ Семи Звезд как символа высшего совершенства глубоко вошел в народное сознание аханков, став едва ли не их родовым архетипом. Да, Семь Звезд могли оказаться замечательным решением проблемы, не только потому, что это еще и образ равенства, но и потому, что он содержит исторически верную, а главное – понятную аханкам концепцию величия и избранности.

«Семь дорог сливаются в одну, семь рек впадают в Холодное море…»

– Недурно, – сказал Виктор после паузы. – Я бы сказал, очень хорошо. Семь вместо двенадцати.[24]

– Мне тоже нравится, – кивнул Макс.

– Спасибо, господа, – Йёю был явно доволен произведенным эффектом. – Меня только смущает, что Нор, Ё, Э, Яагш, Йёю и Нош. – Что характерно, герцог произнес имя Меша без видимых затруднений. – Это только шесть имен. Шесть звезд, так сказать, но не семь.

– Не берите в голову, герцог, – лучезарно улыбнулся Виктор. – Всегда лучше, когда резервы есть, чем когда их нет. Вы уж поверьте старому солдату, запас карман не тянет, а там, глядишь, и претендент на седьмую звезду сыщется. Главное, идея хорошая.

«Удивительно, как легко совпадают иногда интересы и вкусы, – мысленно покачал головой Макс. – А еще говорят, что всем угодить нельзя. Allen Leuten recht getan ist eine Kunst, die niemand kann.[25] Выходит, неправильно говорят».

Идея Йёю и в самом деле была хороша. Она удовлетворяла всех, и разрешала чреватые тяжелыми последствиями противоречия, которые, если еще не возникли теперь, с неизбежностью должны были возникнуть в будущем. Поэтому и разговора этого следовало ожидать, и хорошо, что первым на эту тему заговорил Йёю, потому что, если бы он этого не сделал, пришлось бы искать решение им самим и самим инициировать его обсуждение. Что тут скажешь и надо ли что-нибудь говорить? Тот, кто забывает про человеческий фактор, рискует обнаружить, что дело, которому он посвятил всю свою жизнь, рушится ему на голову обломками взорванного здания. Так случалось не раз и не два и в истории Земли, и в истории Ахана, и не имело никакого смысла повторять чужие ошибки.

Если отрешиться от вполне объяснимого духа авантюризма, витавшего над всей их, с позволения сказать, операцией, которая и операцией-то на самом деле не была, поскольку с самого первого момента – с объявления, поспешно брошенного Федором Кузьмичом в англоязычные газеты десять лет назад, – являлась импровизацией, экспромтом, со всеми его достоинствами и недостатками; так вот, если отрешиться от этого и посмотреть на их почти десятилетнюю эпопею, на их причудливый и невероятный квест холодным беспристрастным взглядом, то, как ни оценивай уже свершившееся и продолжающее вершиться здесь и сейчас, как раз теперь-то и наступил тот самый, многократно к месту и не к месту поминаемый, момент истины, когда умный человек должен, просто обязан остановиться и задуматься о том, что случится потом, потому что на эмоции, фантазии и спонтанные импровизации времени уже не осталось.

Макс обратил внимание, что последняя мысль вышла у него длинной и тяжеловесной, вероятно, потому что думал он сейчас по-немецки. Причем не так, как говорят и пишут нынешние немцы, а так, как писали и думали немцы во времена его первой молодости. Впрочем, в XIX веке так думали не одни только немцы.

– Я рад, господа, что мы так хорошо понимаем друг друга. – Йёю неожиданно перешел на русский и, вероятно, неспроста, а появившаяся на его губах улыбка почти откровенно сообщила собеседникам об испытываемом герцогом облегчении. Он тоже опасался этого разговора и, начиная его, не мог знать наперед, каковы будут последствия его откровенности»

– Взаимно, герцог, – улыбнулся Макс, тоже переходя на русский.

– А у меня для вас, Йёю, есть маленький презент, – неожиданно ухмыльнувшись в стиле Федора Кузьмича, сказал Виктор, доставая из заднего кармана брюк и протягивая герцогу документ в обложке цвета бургундского вина.

– Вот как? – Йёю открыл паспорт и бегло просмотрел первую страницу, на которой уже имелась его фотография, естественно, заверенная соответствующей печатью. – Август Йёю? Недурно. Это единый паспорт Европейского союза, я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – подтвердил Макс, имевший в кармане пиджака, оставленного в кабине штурмовика, точно такой же паспорт.

– И гражданство, я полагаю?

– Естественно, – еще шире улыбнулся Виктор. – И гражданство, и домик на берегу озера Гарда.

– Благодарю вас, князь. А где это? – поинтересовался Йёю, убирая паспорт в карман.

– В Северной Италии, – объяснил довольный произведенным эффектом Виктор. – Вам должно понравиться. Немного напоминает плато Гроз.

– Недурно, – согласился Йёю. – А фамилия Йёю не вызовет недоумений?

– А мало ли странных фамилий?

– Тоже верно, однако если я буду так представляться, то хотелось бы чувствовать себя более уверенно. Особенно если вопросы все-таки возникнут.

– Не беспокойтесь, герцог, – ответил Виктор, на этот раз взяв инициативу на себя и разливая водку по рюмкам. – Я вам потом передам все остальные документы, для вас и для госпожи Цо, там имеется еще и ваша подробная биография. Дело в том, что ваши предки, представьте, перебрались в Италию из Венгрии.

– А что, у венгров бывают такие имена? – сразу же заинтересовался Йёю, который наверняка слышал о Венгрии в первый раз.

– Вот уж не знаю, – пожал плечами Виктор, протягивая герцогу полную стопку. – Но другие, вы уж поверьте, не знают тоже. Ваше здоровье, Йёю, и здоровье вашей супруги!

– За будущего наследника, – поддержал друга Макс, сказав это по-ахански и, чтобы сделать Йёю приятное, определив род наследника как общий.

– Спасибо, господа! – Йёю поднес стопку к губам и медленно выпил ее содержимое.

Но разговор на этом не закончился. Оказывается, герцога волновали и другие вопросы. Сначала, Йёю вежливо поинтересовался здоровьем супруг своих собеседников, затем внезапно – вот уж от кого Макс менее всего мог ожидать такого предложения, так это от великоаханского шовиниста Йёю – высказал предположение, что будущий сенат империи следовало бы формировать на представительской основе, исходя из принципа 1:3. По мнению Йёю, наряду с аханками, землянами и той'итши, сама империя как единое целое тоже должна была иметь право на равную долю представителей, рекрутируемых соответственно в равных пропорциях из высшей знати и окружения императрицы.[26] Вопрос был неновый. Впрочем, до сих пор он обсуждался лишь в узком кругу, и рассказывать об этом Йёю, по мнению Макса, было незачем. Однако то, что герцог пришел к тем же выводам, что и они четверо, снова же говорило в пользу Йёю, который был, как оказалось, не только умен, но и в достаточной степени гибок, чтобы понять и принять необходимость кардинальных изменений во властной пирамиде империи.


– Причем сделать это нам придется сразу же, как только мы сможем перехватить власть, – сказал Йёю, выцедив следующую порцию водки. – Однако задуматься над отбором кандидатов во все четыре квоты необходимо прямо сейчас. Хорошо бы иметь сформированный сенат еще до начала боевых действий.

– Хорошо бы, – согласился Виктор, возвращая свою стопку на стол. – Более того, у меня такое впечатление, что имперскую квоту и квоту той'итши мы можем расписать хоть сегодня.

– Можем, – Макс тоже представлял, кто войдет в имперский список, как, впрочем, и то, что Йёю осведомлен об этом не хуже, чем он и Виктор. – Наибольшие проблемы возникают с аханским и земным списками. Здесь еще много вакансий.

– Пожалуй. – Йёю задумчиво посмотрел на бутылку без этикетки, из которой они пили, и чуть улыбнулся. – Вас не затруднит, князь?

– Ни в коем случае. – Виктор тоже улыбнулся и стал разливать по новой.

– Если вы, господа, не сочтете мой интерес неуместным, я хотел бы прояснить еще один вопрос.

Макс взглянул на бутылку, которую только что вернул на место Виктор, и увидел, что водки осталось совсем немного. Возможно, граммов пятьдесят, но никак не больше. Больше не выходило и по его расчетам. На все злободневные вопросы одного литра было явно недостаточно.

– Спрашивайте, Йёю, – предложил он. – Незаданные вопросы, как невылеченная болезнь, – добра не принесут.

– Одни неприятности, – поддержал его Виктор. – Ну, вздрогнули, что ли?

Йёю только усмехнулся, показывая, что уже знаком с этим оборотом и, как всегда, медленно, вдумчиво смакуя, выпил водку.

– Видите ли, господа, – сказал он, возвращая стопку на место и доставая из заднего кармана своих джинсов кожаный чехол вполне узнаваемой формы. – Несколько дней назад у меня выдалось немного свободного времени, и я смог наконец восполнить некоторые пробелы в моих знаниях истории и географии Земли.

«О господи, – с тоской подумал Макс. – Только не это!»

Но это было именно то, о чем он подумал.

– У меня было мало времени, – продолжал между тем Йёю, достав из футляра сигару и возвращая его обратно в карман. – И я отдаю себе отчет в том, как мало я успел узнать, но все-таки…

Йёю извлек из другого кармана элегантный каттер[27] и осторожно обрезал конец сигары. Сделал он это мастерски, так, что покровный лист сигары не раскрылся, и удовлетворенный результатом, вернул гильотинку в карман.

– Что за марка? – поинтересовался Виктор, протягивая герцогу зажигалку.

Ответ Лауреата их не удивил.

– Cohiba, – раскурив сигару, коротко ответил Йёю.

«Кто бы сомневался!» – Во всяком случае, Макс не удивился. Он успел достаточно хорошо изучить Йёю, чтобы уже не удивляться стилю его жизни. Виктор, по-видимому, тоже.

– А знаете, для кого были впервые приготовлены эти сигары? – с усмешкой спросил он.

– Знаю, – ответил Йёю. – Мне объяснили в магазине господина Давыдоффа, но если вы, князь, при случае, расскажете об этом… – он прищурился, вспоминая незнакомое имя, – об этом Кастро, я буду вам весьма признателен. Я все же не понял, чем он был знаменит, кроме того, что для него создали эту марку.

– Вернемся к вашему вопросу, – предложил Макс, предпочитавший нырять в холодную воду сразу, с головой, а не растягивать «удовольствие», входя в нее медленно.

– Да, разумеется, – сразу же согласился Йёю. – Я многого не понимаю, и это естественно, но, разумеется, есть вопросы, имеющие, скажем, не только академический интерес.

Йею снова отвлекся, чтобы вдохнуть пахнущий какао и сухофруктами дым, а затем его выдохнуть. Ничего неприличного или оскорбительного в его поведении не было. По аханским понятиям он был отменно вежлив.

– Я так и не понял, – сказал он, наконец, – зачем вам нужны эти короны?

Йёю подчеркнул интонацией слово «эти» и, хотя русский язык не Ахан-Гал-ши, все-таки умудрился вложить в это короткое слово гораздо больше смысла, чем оно могло вместить.

«Ну, и что ответить Йёю?» – Думать об этой части их плана без эмоций Макс просто не мог. Судя по всему, Виктор тоже.

– Я смотрел карту, – сказал Йёю, поскольку его собеседники молчали. – Израиль крохотная страна. Всего восемь миллионов населения…

– Семь, – вынужден был поправить герцога Макс.

– Семь, – согласился тот. – Но вы же хранитель Сердца Империи! Зачем вам эта корона, Ё? Вам, жемчужному Ё, даже королевская корона не нужна, а тут маленькое царство на, вы уж простите меня, отсталой второразрядной планете, которая когда еще станет настоящим имперским миром. Я никого не хочу обидеть, тем более вас – моих, смею надеяться, друзей, но зачем вам, князь, корона России? Россия, конечно, больше Израиля, но, я полагаю, родовые владения Яагшей ненамного уступают ей по размерам, не правда ли?

– Превосходят, – согласился Виктор, не ставший скрывать своего раздражения. – Простите, герцог, но, кажется, я должен вмешаться, иначе мы останемся без плова.

С этими словами Виктор коротко – по-ахански – поклонился и заспешил к поварам, что-то громко им объясняя на незнакомом Максу языке. Возможно, это был таджикский, во всяком случае, иранские корни в нем вроде бы присутствовали, но ни фарси, ни дари[28] Макс толком не знал. Хорошо он знал турецкий, выученный им по случаю, во время командировки в Стамбул в 1928 году, но тот был тюркским.

«Даже так?» – Макс с интересом посмотрел вслед другу и с тяжелым вздохом, хорошо спрятанным, впрочем, под маской дружеской любезности, повернулся к Йёю.

– Видите ли, господин Йёю, – сказал он, вежливо улыбнувшись. – Тут имеет значение не сама корона, а ее символическое значение. Вы меня понимаете?

Разумеется, Йёю его сразу понял. В чем в чем, а в символике политических жестов Лауреат разбирался, как никто другой.

– На Земле множество государств, и в большинстве из них давно уже нет венценосцев, – объяснил Макс Йёю. – А в некоторых, как, например, в САСШ, никогда и не было. Появление царя или короля в абсолютном большинстве этих стран никак не скажется на мировой политике. Вы следите за моей мыслью?

– Да.

– Хорошо, – продолжил Макс, хотя, положа руку на сердце, ничего хорошего во всей этой затее не видел. Но, с другой стороны, дело ведь было не в капризе Лики или в мальчишеском желании двух старых коминтерновцев покрасоваться в коронах. Просто Лика первой ухватила какую-то буквально растворенную в воздухе нынешней Земли идею, еще не оформившуюся, еще невнятную, но тем не менее значимую и значительную. Впрочем, это-то как раз и не странно. У нынешней Лики было совершенно невероятное чутье на серьезные вещи. И оба они – и Макс и Виктор – имели уже немало возможностей оценить великолепную силу ее интуиции. И сама она знала за собой способность улавливать тончайшие вибрации, возникавшие внутри социума, еще даже не подозревавшего об их наличии, знала и научилась ценить и использовать. В противном случае она бы им этого не предложила, а они бы такое от нее и не приняли. Но она сказала, а они согласились, потому что после ее слов и они смогли уловить эту невнятную пока для большинства «музыку сфер». Но не объяснять же Йёю все эти тонкие материи, которые и им-то самим до сих пор были не вполне понятны? Не рассказывать же ему, чего это им обоим стоило, и какое непростое отношение существовало у них двоих к идее, которую они все-таки приняли и даже начали воплощать в жизнь? А символика… Что ж, то, что он сейчас говорил герцогу, тоже являлось правдой, однако эту правду было все-таки легче выразить словами.

– Хорошо, – сказал Макс. – Если бы в Китае теперь появился император, никто бы в мире сильно не удивился. Полагаю, что сами китайцы тоже. Китай как был империей, так, по большому счету, ею и остался, как бы он теперь ни назывался, и какая бы политическая система в нем ни существовала. Россия, кстати, тоже, но, в отличие от Китая, появление в ней монарха имело бы огромное символическое значение, причем как вне ее, так и внутри. Более того, если бы теперь в Германии объявился вдруг кайзер, это бы страшно напугало всех вокруг, европейцев в первую очередь. А вот возвращение на русский трон царя, да еще не Романова, а Рюриковича, способно коренным образом изменить политическую ситуацию в мире, причем не в негативную, а исключительно в позитивную сторону. Вы меня понимаете?

– С трудом, – признался Йёю. – Но я пытаюсь. Продолжайте, господин Ё, я вас внимательно слушаю.

Постоянство, с которым Йёю продолжал называть Макса по-ахански, отчасти вызывало даже уважение. В этом вопросе герцог оказался непреклонен. Он ни разу не назвал свою жену Клавой, точно так же как Лика, Макс, Вика и Виктор оставались для него королевой Нор, жемчужными господами Ё и Э и князем Яагшем. И это при том, что он-то как раз был одним из немногих в Ахане, кто еще десять лет назад знал, что все они не аханки.

– Что же касается Израиля… – Макс представил себе свою собственную коронацию в Иерусалиме и ему стало нит гут[29]. В буквальном смысле нехорошо, хотя за прошедшие годы он уже успел забыть, что это такое, когда тебе плохо. Однако сейчас он узнал это состояние сразу и сразу вспомнил. Нехорошо это нехорошо и есть.

«Кто чувствовал, тот меня поймет, – не без горечи подумал он. – Но, как говорится, muss ist eine harte Nuss[30]».

– Что же касается Израиля, – сказал он. – То ситуация с реставрацией монархии…

«Господи, ну что я ему скажу? – думал Макс, произнося эти слова. – Вернее, что он поймет? Разве сможет Йёю представить, что тут начнется, когда…»

Однако от продолжения разговора его спас вернувшийся к ним Виктор.

«А ты что думал?» – спросили синие внимательные глаза.

«Я в тебе и не сомневался», – с облегчением улыбнулся Макс.

– Все, все! Все разговоры потом, – решительно заявил Виктор, подходя. – Все к столу, потому что кушать подано!

Последние слова он произнес своим хорошо поставленным командирским голосом, так, что его услышали – не могли не услышать – все и везде.

– Все к столу! – повторил он и добавил, поворачиваясь к Максу и Йёю и понижая голос: – Вы не представляете, господа, чем я вас угощу! – Виктор даже зажмурился, по-видимому, предвкушая эффект, который должно будет произвести его угощение.

– Ах, – сказал он затем, мечтательно улыбаясь. – Ах, какой вышел плов, господа! Этот плов, господа, такой цимес, просто пальчики оближете!

Виктор улыбнулся, подмигнул Максу и взмахнул рукой в сторону стремительно обставлявшихся закусками и напитками столов в центре поляны.

– Ну хватит разговоров, за дело! – И, увлекая за собой Макса и герцога Йёю, быстро пошел к столам, на которые в это самое мгновение повара водружали огромный круглый поднос с выложенным горой пловом. Над пловом поднимался пар, и Максу, идущему вслед за Виктором, показалось, что его ноздри уже улавливают волшебный запах риса, сваренного с пряностями и фруктами и с мясом, разумеется. Впрочем, ему это не показалось, плов благоухал так, что и на расстоянии дух захватывало. И то ли подчиняясь команде Виктора, то ли и в самом деле на запах, со всех сторон спешили к столам гости Витиного пикника.

Среднеазиатские виды плова Макс практически не знал. Другое дело, иранский, индийский или турецкий плов. Этих разновидностей он в свое время – в пятидесятые еще годы – поел немало в той же Персии и вокруг нее. Так что в целом он представлял, что его ожидает, но, как говорится, дьявол в деталях, а если речь о кулинарии, то тем более. В приготовлении таких сложных блюд, как плов, все ведь решают частности, специфика, ингредиенты и процесс. И этот плов – судя по запаху и виду – не был исключением из правил. Он был хорош, этот Витин плов! Другого определения и не подберешь, хоть по-русски, хоть по-немецки. Просто – хорош!

– Что это? – спросил Макс, усаживаясь за стол рядом с опередившей его Ликой и изучая пловную гору.

– Как что?! – удивленно откликнулся с противоположной стороны Виктор. – Плов.

– Я вижу, что это плов, – усмехнулся Макс. – Но что это за плов?

– Халтадаги савот, – лаконично ответил Виктор и с интересом посмотрел на Макса.

«Халтадаги савот», – повторил про себя Макс.

Название наверняка должно было что-то означать, и не что-нибудь вообще, а именно для него, Макса. Не зря же Виктор темнил, а на прямой вопрос ответил названием на чужом языке.

«Чужом? – Макс попробовал оба слова „на вкус“, и ему показалось, что как минимум одно слово из двух он узнаёт. – А какой, кстати, сегодня день? Бинго!»

– И что это значит? – «простодушно» спросила Лика, которая никак не могла не почувствовать наличие подтекста.

– Субботний плов, – равнодушным голосом ответил ей Макс.

– Ты знал! – Виктор был удивлен. Нет, пожалуй, он был поражен. – Ты… Нет, постой! – Он прищурился и ехидно улыбнулся. – Как ты сказал?

– Субботний плов, – повторил Макс, уже понимая, что где-то ошибся.

– И все? – удовлетворенно усмехнулся Виктор.

– Витя, я просто угадал, – улыбнулся Макс. – Второе слово показалось мне знакомым.

– Еще бы! – довольно улыбнулся окончательно успокоившийся Виктор. – Конечно, знакомо. Савот – это шабат. Кто не знает по-древнееврейски, это шабес,[31] то есть суббота. А халтадаги савот – это субботний плов в мешке, роскошный, между прочим, плов по старинному рецепту бухарских евреев. Такое теперь даже в Бухаре не приготовят.

– А почему в мешке? – удивилась баронесса Каэр.

– Ну вы, адмирал, и злопамятный! – то ли с восхищением, то ли с каким-то другим, но близким к восхищению чувством протянула Лика. – Вика, как ты можешь жить с таким человеком?

– Отвечаю по пунктам, – сделал серьезное лицо Виктор. – Может. Ведь можешь? – повернулся он к Вике, по изысканным губам которой блуждала довольная улыбка. – Или как?

– А что бы ты хотел услышать, дорогой? – начиналась любимая игра Вики и Виктора, от которой оба они, по-видимому, получали истинное наслаждение и которая им соответственно никогда не надоедала.

– Правду! – сурово сказал Виктор.

– Продолжение следует, – громко сообщила Лика. – Пункт второй.

– Ась? – встрепенулся Виктор, с видимым трудом «отлипая» от Вики. – Ах да, королева, пункт второй. Я не злопамятный, я памятливый. Должок за мной был или как?

– Так, – улыбнулся Макс. – И ты десять лет ждал…

– Почти одиннадцать, – быстро поправил его Виктор. – А тут такой повод…

– Так почему все-таки в мешке? – снова спросила Тата.

– А чтоб рис лишнюю воду не впитывал, – усмехнувшись, ответил Виктор. – Всего лишь холщовый мешок, баронесса, но каков результат! Впрочем, вы еще не пробовали… Господа, прошу наполнить бокалы…

Макс как раз посмотрел, на Лику, поймал взгляд ее смеющихся зеленых глаз, и в этот момент Камень на его груди ожил, и Макс почувствовал, как в буквальном смысле сдвигаются перед ним, в нем и вокруг него пласты пространства и времени. Мир раскрылся перед ним, как сложный многомерный пазл. Точнее не скажешь. Во всяком случае, по-другому определить случившееся он не мог, но ощущение было такое, что на краткий миг, имевший, однако, глубину, объем – в общем, что-то такое, что подразумевало внутреннюю структуру, размерность и протяженность, – он стал живым, воспринимающим элементом некоего невероятно сложного механизма, охватывающего своей активностью всю Землю и значительный – непостижимо огромный – кусок Вселенной. Когда это закончилось, а, судя по тому, что видел сейчас Макс сквозь застлавшие его глаза слезы, в реальном мире действительно миновало лишь одно неощутимое мгновение, он был совершенно опустошен, как если бы прошло очень много времени, в течение которого он много и тяжело работал. Одежда промокла насквозь от льющегося ручьями пота, сердце бешено стучало в груди, как будто хотело вырваться и улететь обезумевшей птицей «куда глаза глядят», а тело, его могучее, не знающее усталости тело, стало вдруг слабым, обессилев от нечеловеческого напряжения. Еще мгновение Макс сидел на стуле, окончательно не вернувшись в свой привычный, правильный мир, не ощущая его, этот мир, как прежде, как всегда, но переживая и физически и психологически только что с ним случившееся, продолжавшее в нем жить и держать его, не отпуская. А потом все поплыло перед глазами, и так-то едва различавшими окружающее, и он почувствовал, что падает.

Макс не потерял сознание. Во всяком случае, ему казалось, что не потерял. Но вот контроль над собственным телом он на какое-то время действительно утратил. Упал со стула, как соломенное чучело, и лежал на траве в той случайной позе, в которой оказался, падая, все понимая как будто, но ничего не в силах изменить. Разумеется, поднялся большой шум. К нему бросились, закричали, но и это он воспринимал как что-то чужое, постороннее или даже потустороннее. Замедленные движения нечетких, размытых фигур, глухой шум в ушах, как если бы люди кричали не рядом с ним, а где-то далеко, за толстой стеной, мягкое кружение земли, на которой он оказался, но которой почти не ощущал.

Его подняли, перевернули, безвольного, не способного ни двинуть рукой, ни слова сказать, уложили на спину, взялись что-то с ним делать… Потом, кажется, появилась аптечка, но инъекций он не почувствовал. Однако результат воздействия впрыснутых в кровь препаратов ощутил быстро и однозначно. Плавно, но стремительно его вырвало из объятий вечности и швырнуло обратно в мир живых людей, в его собственный едва не утраченный мир. Зрение прояснилось, и чувства хором сообщили ему, что все они в порядке и на посту, умерило свой заполошный бег сердце, выровнялось дыхание, стала ясной голова. Все.

Макс сел и огляделся. Сидел он всего лишь в паре метров от накрытого стола, окруженного перевернутыми и брошенными как попало стульями, а вокруг самого Макса столпились те, кто эти стулья в спешке и побросал, то есть все. На лицах разнообразные чувства, но все из одного ряда, так сказать. Страх, недоумение, озабоченность, тревога… И все, что естественно, готовы моментально прийти на помощь. Куда-то бежать – куда? – что-то делать – что? – чем-то – чем? – ему помочь. Однако все, что требовалось – а возможно, и не требовалось, как он вдруг понял, – было уже сделано, и Макс не удивился, увидев внутри большого круга еще один очень специальный, маленький круг. Рядом с ним, вплотную, держа его за руки и обнимая за спину и плечи, сидели на траве Лика, Вика и Виктор, и у Виктора – в свободной руке – все еще была зажата аптечка.

«Ну кто бы сомневался», – устало подумал он и успокаивающе – во всяком случае, он полагал, что так, – улыбнулся встревоженным друзьям.

– Все, все! – сказал он, с удовольствием ощущая работу языка и гортани. – Все! Я жив и, кажется, даже здоров.

– И кто тебя обнял на этот раз? – ворчливо спросил Виктор, отпуская его руку. – Королева, радость моя, твои штучки или у нас еще кто-то такой прыткий завелся?

– Ни боже мой! – Лика тоже пыталась шутить, но Макс видел, что ей не до смеха. – Кто она?

– Врача кликнуть… – как бы думая вслух, сказала Вика.

– Не надо, – ответил Макс. – Я уже в порядке.

– А до «уже»? – В глазах Виктора плескалась нешуточная тревога. Он-то однажды такое уже видел. Ну пусть не совсем такое, а похожее, но все-таки видел.

Макс поймал взгляд Ё, которая нашла в себе силы остаться стоять в «общем» круге, и улыбнулся ей – ей персонально – благодаря за характер и выдержку. Ответом ему был «жаркий посыл», заставивший ее глаза засветиться, как два пылающих внутренним огнем огромных сапфира.

– Прошу прощения, дамы и господа, – сказал Макс, вставая и освобождаясь деликатно от все еще сжимавших его дружеских объятий.

– Возраст, – развел он руками. – Нервы. – Он снова улыбнулся. – Общее истощение организма.

– Все, все! – поднял он руку, останавливая готовые посыпаться вопросы. – Я в порядке, и все могут вернуться за стол. Надеюсь, плов еще не остыл. А я, с вашего разрешения, пойду освежусь, а то вспотел, как будто камни таскал.

И развернувшись, демонстративно бодро зашагал по направлению к озеру.

На берегу, когда он уже стаскивал с себя пропотевшую одежду, рядом с ним почти бесшумно материализовалась Лика и, как-то невыразимо плавно – одним слитным движением – «вывернувшись» из своего летнего наряда, состоявшего не менее чем из шести элементов, не считая мелочей, шагнула к обрезу воды.

– Не догонишь, так согреешься, – крикнула она, взлетая в воздух и по длинной выверенной траектории уходя куда-то чуть ли не на середину озера.

Макс зачарованно проследил взглядом полет нагой красавицы, покачал головой и стремительно рванулся вдогон. Он, конечно, так, как Лика, «летать» не умел, но тоже кое-что мог. Упав в воду, он в три мощных гребка достиг той точки, где, по его расчетам, она должна была вынырнуть, и не ошибся, успев в резком взмахе ухватить за тонкую лодыжку ракетой стартовавшую из-под воды королеву Нор. С гневным воплем она обрушилась вниз, едва ли не ему на голову, но Макс – слава Коминтерну! – успел уклониться и, уйдя вместе с Ликой в прохладную зеленоватую глубину, обнял ее и прижал к себе. Это было фантастическое, ни на что не похожее ощущение, которое сколько раз ни повторялось, всегда поражало его новизной и необычностью, как в первый раз. А хоть и в сотый! Как объяснить, что ощущает мужчина, когда вот только что, мгновение назад, привлек к себе сильное – без преувеличения, нечеловечески мощное – тело лучшего бойца Вселенной, а через краткий миг, вместивший в себя неуловимое чувствами превращение, в его объятиях тает уже легкое и нежное, податливое тело, казалось, из самых заветных снов пришедшей возлюбленной.

Страсть, как всегда, вспыхнула одновременно в них обоих, но – увы – оба они знали, что ни место, ни время к нежностям не располагали, а жаль. Но необходимость в их жизни была таким же непреложным законом, как восход солнца, и единственное, что они смогли себе сейчас позволить, это продлить объятие на несколько лишних секунд. А потом они вместе всплыли почти посередине озера и закружились в медленном танце чуть фривольной игры, маскирующей серьезный и не терпящий отлагательства разговор.

– Лика, – тихо спросил Макс, – сколько на Земле Камней?

– Не знаю, – ответила она так же тихо. – Не помню. Что произошло?

– «Медуза» проснулась. – Он сделал легкий гребок и, оказавшись от нее сбоку, посмотрел на Лику в профиль. – Ты красавица.

– Я красавица, – согласилась Лика с улыбкой и развернулась к нему лицом. – Я не смогла запомнить. Даже Маска не помогает. Я пробовала.

– Кто-то пришел, – сказал Макс и тоже улыбнулся: он не хотел, чтобы на берегу кто-нибудь понял, о чем они говорят. – Кто-то прошел через Порог.

– Где? Кто? – быстро спросила Лика и, ударив по воде ладонью, подняла перед его лицом крутую волну.

– Где-то на юго-востоке, – ответил он, отфыркиваясь. – Точнее не скажу. Кто, не знаю. Человек, это определенно, но я даже не могу сказать, один или несколько. Не очень много, – добавил он, ухмыльнувшись. – Но не меньше одного.

– Юго-восток, – сказала она задумчиво. – Большой Камень есть в Северной Италии, где-то около Виченцы, еще один – в Греции, под Афинами, и очень большой – в Иерусалиме. Это те, которые я хорошо запомнила. В Африке тоже есть, но их я помню очень смутно, и в Центральной Азии тоже. Что ты видел?

– Я видел так много, что ничего толком не понял. Слишком много, слишком быстро. Во всяком случае, для меня.

– Виктору скажешь?

– Непременно, – сразу же ответил Макс. – А ты тихонько шепни Вике. Остальным пока не надо.

– Почему? – Лика не спорила, она просто хотела понять.

– Не знаю, – честно признался Макс. – Но я чувствую, что делать этого не следует. Интуиция, если хочешь. Но объяснить не могу.

– Это могут быть ратай? – спросила она.

– Могут, – вздохнув, согласился он. – Они ведь тоже люди, так почему бы и нет? Но могут быть и аханки, если кто-то из них узнал дорогу. Рекеша знал.

– Может быть, сказать Чулкову, – предложила Лика. – У него есть архив…

– У нас тоже теперь есть архив, – возразил Макс. – Впрочем, почему бы и нет? Все равно с этим надо будет разбираться, и чем быстрее, тем лучше. Пусть с ним поговорит Витя, а я – с Мешем. Мешу тоже надо будет сказать, пусть поищет в архиве, и потом, лучше него в Камнях разбираешься только ты.

– Не лучше, по-другому, – сказала она, подплывая к нему и обнимая за плечи. – А ты о ком подумал?

– Почувствовала?

– Я тебя, Макс, насквозь вижу, – улыбнулась Лика. – Иногда.

– Я почему-то подумал о Стране Утопии, – признался он.

– А твои родственники? – спросила она.

– Это само собой. Они дорогу знают. Мой кузен уже однажды сюда приходил. Прага, – сказал он через мгновение. – Там тоже должен быть Камень.

– Возможно. Не знаю. – Она прижалась к нему на мгновение и снова отплыла чуть назад. – А откуда ты знаешь, что человек, а не той'итши, например?

– Не знаю, – усмехнулся он. – Просто знаю, и все.

– Надо перекрывать весь юго-восток, – вздохнула она. – Только больно уж неточный адрес.

– Африку и Азию можно из расчетов выбросить. Это ближе, – сказал Макс, секунду подумав.

– Насколько?

– Ну, Прагу я исключать не стал, но и ближе искать нечего.

– Понятно, – кивнула Лика. – Я задействую Фату и Кержака, Виктор – контрразведку, а тебе, милый, придется взять на себя координацию. Ты их почувствовал, тебе и сдавать.

– Так точно, госпожа генерал, – улыбнулся Макс.

– Макс… – Она замолчала на секунду, но потом все-таки сказала то, что хотела: – А ты не подумал, что теперь можешь вот так отключиться в любую секунду? Кто его знает, когда и кто еще полезет через Порог. Может быть, тебе следует снять «Медузу»?

– Уже нет, – покачал он головой. – Это был адаптивный шок. Я просто впервые оказался в такой ситуации. Новизна ощущений, их сила… Думаю, во второй раз будет легче.

– Уверен?

– Да, – твердо сказал он.

– Почему? – спросила Лика.

– Просто знаю, – улыбнулся Макс. Он действительно не знал, откуда взялось это знание. Оно просто возникло, и все. Не было и стало. Скорее всего, это тоже сделала «Медуза». Скорее всего.

Часть I ВРЕМЯ И МЕСТО

Наш век пройдет. Откроются архивы,

И все, что было скрыто до сих пор,

Все тайные истории извивы

Покажут миру славу и позор.

Богов иных тогда померкнут лики,

И обнажится всякая беда,

Но то, что было истинно великим,

Останется великим навсегда.

Н. Тихонов

Прелюдия КОРОЛЕВА

Пожаром яростного крапа

маячу в травяной глуши,

где дышит след и росный запах

твоей промчавшейся души.

И в липком сумраке зеленом

пожаром гибким и слепым

кружусь я, опьяненный звоном,

полетом, запахом твоим…

В. Набоков

В качелях девочка-душа

Висела, ножкою шурша.

Она по воздуху летела

И теплой ножкою вертела,

И теплой ручкою звала.

Н. Заболоцкий

Глава 1 ТОМЛЕНИЕ ДУХА

– Слушай, папа, – спросила она, удивляясь тому равнодушию, с каким назвала этого чужого, в сущности, человека папой, – а кто у нас в роду был рыжим?

Если честно, Лика и сама не предполагала, насколько все это окажется тягостным. И в самом деле! Экая проблема, если разобраться: сходить к собственному отцу и задать ему пару простых вопросов. Всего-то и дел – сходить и спросить. Однако теперь выяснялось, что это не так. В смысле не так просто, не так обыденно. И дело, как она тотчас поняла, было отнюдь не в том, что в ней заговорила давняя, детская еще обида на родителей, которые не смогли, не захотели сохранить семью и соответственно лишили ее, Лику, того, что причиталось ей самым естественным образом. По праву рождения, так сказать. Возможно, что и причиталось, но… Когда оно было, ее детство? Давным-давно, если быть искренней. Двадцать лет назад. Двадцать! Прописью и большими буквами, чтобы не забывать. И как минимум половина из них вместила в себя такое, чего умом обычному человеку не постичь и к чему даже чувствами ему, ущербному, не дано прикоснуться.

Тогда в чем же дело? В том ли, что все это нежданно-негаданно состоявшееся «сентиментальное» приключение было лишним для нее, лишенным смысла, как говорится, избыточным? Не королевское это дело – к номинальному родителю в гости ходить? Может быть. Во всяком случае, такое объяснение было не лишено смысла, однако в глубине души Лика понимала, что и это неправда. Ну или, по крайней мере, не вся правда. Если и шелохнулось что-то подобное в ее душе, то чуть-чуть, самую малость, как сироп в газировке в тех, еще советских, уличных автоматах, которые Лика хорошо помнила по своему давно прошедшему детству. Цвет – есть, хоть и хилый, а вот вкуса – никакого. Так, видимость одна. Впрочем, если все так и обстояло, то выходило, что она просто боится признать, что на самом деле, заставляет сжиматься ее сердце и тревожит не способную понять происходящего с ней Маску.

Смутная, как томление сердца, догадка, мелькнувшая у Лики в тот момент, когда Макс задал свой странный на первый взгляд вопрос; воспоминание, выцеженное из киселя детской памяти; полузнание, ворохнувшееся в ее нынешней уже памяти, обремененной такими вещами, которые и помнить-то не хочется; интуиция, вставшая в стойку при первом еще робком шажке, сделанном ее мыслью в глубины открывшегося перед ней лабиринта… Да, пожалуй. Возможно… Логично… И то сказать, что могло ожидать ее в конце дороги, начинавшейся теперь в этой старой неряшливой квартире на Старо-Невском? Ожидать Лику могло все что угодно. Или самое большое разочарование, какое в данный момент времени она могла себе вообразить, или прикосновение к чему-то такому, что способно было снова – в который уже раз! – перевернуть все с ног на голову или, напротив, поставить наконец все, как надо, и раз и навсегда разрешить имевшее место противоречие, о котором Лика ни с кем никогда не говорила, даже с Максом. А уж Макс-то знал про нее, казалось, все-все. Но нет, даже Макс всего не знал. Даже Макс.

И тут мысль, стремительно – как стало теперь уже привычным для Лики – летевшая вперед, «споткнулась» о мгновенное понимание того, насколько все это было глупо с ее, Ликиной, стороны.

«Ты вообще-то в своем уме?» – спросила она себя, ощущая оторопь от неожиданно открывшейся ей несимпатичной, дурно пахнущей истины.

«Это во мне что, снова комплекс неполноценности завелся? – ужаснулась она, осознавая, куда завели ее стремительно летящие во всех направлениях, мечущиеся, как летучие мыши, мысли. – Ну ты, подруга, и впрямь сумасшедшая! Честное слово, сумасшедшая!»

Маска моментально зафиксировала «физиологический всплеск», но поскольку отклонение не было значимым, то есть, попросту говоря, не несло угрозы жизни и здоровью ее симбиота, и потому еще, что была она, в сущности, всего лишь устройством, машиной, а не живым, разумным существом, способным понять и правильно оценить смятение, охватившее Лику, от вмешательства Золото воздержалось. Почти. Все-таки Маска, что ни говори, была уже частью ее самой, и Лика моментально почувствовала что-то такое, как будто рука друга легла ей на плечо. Или это было похоже на тихое, неразборчивое, шепотом сказанное «не бойся, я с тобой»? Но в любом случае как раз это Лике и было теперь необходимо.

«Все, – сказала она себе, успокаиваясь. – Все! Выплюнуть и растереть! Еще не хватало!»

И в самом деле, какое, к бесу, разочарование? В чем, господи прости? Ей что, своего мало? Еще что-то требуется, чтобы чувствовать себя, как все? Вот уж нет!

«Не дождетесь!» – подумала она с гневом, хотя ей и самой было неизвестно, к кому, собственно, она теперь обращалась, с кем – полемизировала.

И какие такие новые тайны, какие откровения способны были и впрямь перевернуть ее жизнь еще раз? После всего, что довелось ей пережить до и после путешествия «за край ночи», и там, где-то в Нигде и Никогда мира Камней, где довелось побывать – возможно, единственной из ныне живущих, – ничто уже не способно было считаться таким уж огромным откровением, чтобы в ожидании оного так психовать. Да и что, в сущности, переворачивать? И куда? В смысле куда больше? Больше того, что уже с ней случилось, некуда было.

«Вот уж в самом деле, – подумала она зло. – Прав мой Макс. Как всегда, прав! Что еще плохого может случиться с жареной рыбой?»

Но что бы она ни говорила теперь сама себе, как бы ни уговаривала, беспокойство, раз возникнув, никуда уходить не собиралось. Оставалось примириться с этим, принять и, насколько возможно, отодвинуть в сторону, чтобы не мешало делом заниматься. Ведь раз уж она за это взялась, следовало начатое завершить, а там – что получится, тому и быть.

– Слушай, папа, – спросила она. – А кто у нас в семье был рыжим?

Для того чтобы узнать адрес отца, ей, естественно, не пришлось предпринимать никаких особых усилий. Даже обращаться к матери, к которой не то что заходить – звонить было тошно, не пришлось. И Кержака лишний раз тревожить, оказалось, не надо. Она просто сказала Тате, что ей нужно, а уж кого напрягла баронесса и как, не ее, Лики, королевское дело.

Однако вечером – перед тем как отправиться спать – она спросила, а утром, за завтраком, Тата уже положила на стол перед Никой крошечную картонную карточку с номером телефона и адресом Ивана Львовича Крутоярского.

В полдень – и надо было тянуть жилы и ждать целых четыре часа? – она позвонила отцу, терпеливо выслушала причитающуюся ей за все прошедшие годы порцию разнообразных междометий, не несущих, впрочем, никакой позитивной информации, и смогла, наконец, договориться о встрече в пять. Эти «пять» находились от нее в целых пяти часах неторопливо постигающего вечность времени и семистах с лишним километрах знакомого Лике лишь по карте расстояния. Но расстояния в XXI веке перестали быть значимой величиной, особенно для тех, кто, как Лика, мог высвистать с орбиты челнок или штурмовой бот, а время, как известно, убивается работой, уж это-то Лика знала теперь очень даже хорошо…

– Слушай, папа, – спросила она, удивляясь тому равнодушию, с каким назвала этого чужого, в сущности, человека, папой. – А кто у нас в роду был рыжим?

– Рыжим? – удивленно переспросил тот, кося взглядом в сторону непонятных ему персонажей – Таты и Кержака, – маячивших статистами «без реплик» за спиной Лики, которую и саму он как собственную дочь, по-видимому, до сих пор до конца не воспринимал. – Рыжим был твой дед, Лика. Ну не так чтобы очень, – поспешно поправился он. – Но, скорее, он был рыжий, чем блондин.

– А еще? – Вопрос получился излишне жестким, но по-другому у нее сейчас не получалось.

– Андрей рыжеватый, – сказал удивленный ее тоном Иван Львович. – Мой брат, твой, значит…

– Это все, кого ты знаешь? – уточнила Лика, без интереса глядя на этого раньше времени состарившегося человека, которого ее сердце, вопреки доводам разума, считать отцом отказывалось напрочь. Ну какой он ей, на хрен, отец. Донор… Производитель… Не более.

– Ну почему! – Иван Львович, видимо, не мог, как ни пытался, понять сути этого странного разговора, но все-таки старался отвечать на вопросы Лики с той полнотой, на которую был способен. – Отец говорил, что бабушка Наталья была рыжей, но я ее никогда не видал. Она в сорок первом на фронте погибла.

– У тебя есть ее фотография? – сразу же спросила Лика, помнившая портрет, висевший у деда на стене.

– Нет, – покачал головой Иван Львович. – У меня ничего нет. Все у Андрея. Когда твой дед умер, Андрей это себе взял. У него даже наградная книжка, кажется, есть. На медаль.

– Дай мне, пожалуйста, его адрес, – попросила Лика.

– А не знаю, – раздраженно пожал плечами отец. – Уехал… И не пишет, сукин сын. А может, не о чем ему писать, там ведь тоже не медом намазано… – добавил он спустя мгновение.

– Где там? – спросила Лика.

– Да в Германии, – в еще большем раздражении ответил Иван Львович. Его даже перекосило всего при упоминании этого географического названия.

– А поподробнее? – потребовала Лика.

– Слушай, Лика, – опешил Иван Львович. – А ты теперь кто?

– В каком смысле? – не поняла она.

– Ну не знаю, – снова пожал плечами ее отец. – А только ты так говоришь, что все время хочется в струнку вытянуться и на все вопросы отвечать: «Да, гражданин начальник», «Нет, гражданин начальник».

– Сидели? – участливо спросил Кержак, по-видимому, пришедший к выводу, что пора вмешаться.

– Нет, – удивленно посмотрел на него Иван Львович. – Бог миловал, а вы, простите, кто будете?

– Я юрист, – обтекаемо ответил Кержак.

– Юрист?

– Не бери в голову, папа, – быстро сказала Лика. – Это не у тебя проблемы, а у меня. Извини, что не представила. Знакомься, Игорь Иванович, мой адвокат, и Татьяна Васильевна, мой секретарь.

– Очень приятно, – растерянно сказал Иван Львович. – Крутоярский… Иван Львович. Так ты, Лика, новая русская, что ли?

– Нет, – ответила Лика с усмешкой. – Я жена одного старого еврея. В Израиле замуж вышла, – уточнила она, видя, какое впечатление на отца произвели ее слова. – Он богатый и хороший, и меня любит, – добавила она и усмехнулась, приложив мысленно свои слова к Максу.

Ну, что ж, все было верно, Максу, как ни крути, принадлежало теперь все достояние клана Ё, и, значит, он был сказочно богат. А то, что он хороший и ее любит, так это не столько сама правда, сколько ее тень, потому что никому не объяснить, какой он на самом деле, а от того, как он ее любит, ее саму до сих пор оторопь берет. Такие вот дела.

* * *

– Кержак, – сказала она, посмотрев на Игоря Ивановича, устроившегося в кресле напротив и уже двадцать минут тянувшего меланхолично коньяк, всем своим видом демонстрируя нехитрый тезис «меня здесь нет». – У меня к вам личная просьба.

– Вы же знаете, ваше величество, – ответил с поклоном Кержак, как если бы все это время только и делал, что ждал ее слов. Впрочем, возможно, так оно и было. Ждал. – Все, что пожелаете. – Он чуть улыбнулся. – Я ваш подданный и ленник.

– Оставьте, Игорь Иванович, – усмехнулась в ответ Лика. – Это дело чисто местное и как раз по вашей части.

– По моей части головы горячие откручивать, – широко улыбнулся Кержак. – Я весь внимание.

– Сделайте одолжение, Игорь Иванович, – вновь стала серьезной Лика. – Узнайте все возможное про мою прабабушку, бабушку отца. Крутоярская Наталья, как вы уже знаете, предположительно девятьсот пятого или шестого года рождения, военный врач, погибла в октябре-ноябре сорок первого на Ленинградском фронте. И о ее муже… Иван Крутоярский, чекист или пограничник, предположительно погиб в Средней Азии в двадцать шестом или двадцать седьмом году. Сделаете?

– Естественно, сделаю, – поклонился Кержак.

– Спасибо.

– Пока не за что. Честь имею. – Он сделал движение, как будто хотел встать и откланяться («Непременно щелкнув каблуками», – с усмешкой подумала она), но, естественно, не встал и каблуками не щелкнул. Куда ему было податься из челнока, только что выскочившего под звезды открытого космоса?

* * *

Она только что закончила разговор с Ё и, отключив связь, посмотрела на звезды, медленно плывущие за панорамным окном. Разговор был хороший, «как раньше», без серьезного повода и вопросов, требующих немедленного обсуждения. Просто Ё захотелось с ней поговорить, и Лика была ей страшно рада, хотя и разделяли их чуть ли не полтора миллиона километров.

«А если бы не разделяли?» – спросила она себя с интонацией разнежившейся от тепла и ласки кошки.

Выходило, что если бы не разделяли, тогда…

Лика откровенно усмехнулась своим мыслям, но никакого «терзания чувств» не случилось. Что естественно, то не безобразно, не так ли?

Она замешкалась на мгновение, решая нехитрый вопрос – позвать служанку или ну их всех, встать самой и налить себе пару капель чего-нибудь эдакого, но как раз в этот момент снова ожил коммуникатор.

– Прошу прощения, ваше величество, – сказал, поклонившись, дежурный меч. – Но на подходе борт его светлости жемчужного Ё.

– Спасибо, Нэд, – улыбнулась она, удивляясь совпадению. – Передайте господину Ё, что я…

«И где бы я могла теперь быть?» – озабоченно спросила она себя.

– …в ванной комнате, – закончила она фразу вслух, довольная удачным решением. – Пусть туда и идет.

Когда семь лет назад она построила себе эту яхту (ну конечно же это снова был «Чуу»[32] – гегхский камышовый кот), Лика категорически потребовала, чтобы дизайн нового гораздо большего по размерам корабля был выдержан, как и прежде, в стиле гегхского контрконструктивизма, столь любезного ее сердцу и так хорошо совпадавшего с ее темпераментом и вкусом. Можно было только удивляться тому, что стиль, возникший триста лет назад на Сцлогхжу, был настолько похож на изысканный и утонченно-чувственный ар-нуво или югендстиль Европы начала XX века. Однако, если подумать, ничего странного в таком совпадении не было. Люди, они люди и есть, под какими бы звездами им ни довелось родиться. Гораздо интереснее было другое. Откуда это взялось у нее самой, родившейся и выросшей в стране, в которой весь этот модерн[33] давно уже был достоянием крошечной кучки эстетствующих любителей искусства, к которым Лика не относилась ни по происхождению, ни по воспитанию? Однако именно так все и обстояло и, если в отношении всех иных помещений на новом «Чуу» она ограничилась лишь общей рекомендацией, положившись на вкус и талант лучших декораторов империи, то ванную комнату со старого «кота» она потребовала перенести на новый полностью, со всем, что в ней было. Декор ванной комнаты графини Ай Гель Нор был вызывающе чувственен: сочетание холодного малахита с теплым розовым и бежевым мрамором; стенные панно, на которых обнаженные юноши и девушки плели хороводы среди морских трав и экзотических рыб; потолочный плафон со слившимися в любовном экстазе женщиной и леопардом; манерная, вся состоящая, казалось, из одних только асимметричных, но плавных линий, мебель. Именно такой она Лике и нравилась, и расставаться со своей любимой ванной Лика не собиралась.

– Передайте господину Ё, что я в ванной комнате, – сказала она.

«Не оригинально, зато позитивно», – довольно усмехнулась Лика, стирая проекцию мановением руки.

Однако то, что борт Макса на подходе, означало, что в ее распоряжении не более двадцати минут.

«Море времени», – решила она, молниеносно обдумав этот вопрос, и активировала сигнал «срочный вызов» – ее собственный «свистать всех наверх», предназначенный для ее «девочек».

– Так, – сказала Лика спустя три минуты, обводя строгим взглядом примчавшихся на вызов – кто в чем был, но зато вовремя – своих верных служанок. Девушки были местные, в смысле с Земли, но хорошие, умелые и неглупые, и при дворе королевы Нор прижились сразу, как если бы были урожденными гегх. Они, впрочем, и внешне от гегх ничем не отличались, украинка Галя, полька Ирэна и Алдона из Литвы. Все невысокие, хорошо сложенные, светлокожие и, естественно, блондинки с голубыми или серыми глазами.

– Так, – сказала Лика. – К нам едет ревизор. Его светлость господин Ё, – объяснила она с тенью улыбки на губах. – И времени у нас всего ничего, пятнадцать минут. Алдона и Галя – ванная комната. Не забудьте, девочки, о коньяке и… – Она задумалась на мгновение, вспомнив, что как раз перед сообщением Нэда хотела выпить чего-нибудь эдакого. – И спросите Маара, у него, мне кажется, должна быть яблочная водка с Затша. Ее тоже. Вперед!

– Ира, – сказала Лика, поворачиваясь к третьей служанке. – Маара они все равно, считай, уже разбудили, так что пусть готовит обед. Баранина и… Впрочем, неважно. На его усмотрение, но к баранине я хочу черное вайярское вино. Но это после, а сейчас – топазовый гарнитур и «Диану-охотницу».

– Сию секунду! – выдохнула девушка, кланяясь, и опрометью вылетела из кабинета.

«Диана-охотница», – предвкушая предстоящее удовольствие, с улыбкой подумала Лика. – Этого, Макс, ты еще не видел!»

От предвкушения сладко сжало сердце и пузырьки шампанского вскипятили кровь.

Месяц назад дела занесли ее в Лондон, она, естественно, не удержалась от соблазна и, выкроив в плотном расписании два часа, отправилась в Национальную галерею. И вот там, среди многих и многих шедевров, взгляд Лики неожиданно споткнулся о рембрандтовскую «Диану-охотницу», и она поняла, что это она сама и есть, хотя похожи они, Лика и Диана, конечно же не были. Встреча оставила след, и через неделю она лично связалась с молодым кутюрье Дитмаром Рурком, восходящей звездой парижского подиума, и сделала заказ.

– Вы уверены, что сможете это надеть? – спросил Рурк во время первого обсуждения.

– Уверена, – ответила она с улыбкой. – Только не спрашивайте где. Все равно не отвечу.

Еще через неделю, на первой примерке, она посмотрела на себя в зеркало и покачала головой.

– Господин Рурк, – сказала она тогда. – Не надо заботиться о моей репутации. Я о ней позабочусь сама.

Характерно, что на этот раз он ее понял и в конце концов сделал именно то, что она хотела. Впрочем, его модель предусматривала и что-то вроде нижнего белья, но вот это было уже совершенно ни к чему, но не говорить же художнику?

«Славный мальчик, – решила Лика на последней примерке. – И понятливый. Идею ухватил прямо из воздуха. Далеко пойдет, – окончательно решила она сейчас, представив себя в „Диане-охотнице“. – В империи. В нашей империи».

Она подошла к крохотному столику из кованого серебра посмотрела задумчиво на яшмовый кувшинчик с медовой водкой, ощутила ее вкус и запах и, решив, что хочет совсем другого, уверенно направилась к бару, который появился в ее кабинете совсем недавно. Аханская традиция, как ни странно, ничего подобного не предусматривала, но Лика прогресса не боялась, и по ее желанию в стенной нише, прикрытой золотым полированным стеклом, появился бар. Решение, как она увидела сейчас, было правильным. Она ведь не была настоящей аханской аристократкой, и иногда ей совершенно не хотелось никого звать для того, чтобы наполнить стакан.

Повинуясь мысленному приказу, на лету подхваченному адаптером повышенной чувствительности, тяжелая стеклянная плита плавно отъехала в сторону, и перед Никой открылся многообещающий натюрморт, вполне, надо отметить, политкорректный и даже не лишенный некоего, не любому, впрочем, понятного, символизма. Как показал опыт, бутылки земного происхождения прекрасно сочетались с разнообразными, в большинстве своем каменными, кувшинами и кувшинчиками аханской работы. Лика охватила выстроившиеся перед ней емкости одним быстрым взглядом и, уже не раздумывая более, взяла с полки бутылку «Луис Роер» и, вернувшись к столику, налила коньяк сразу в три стаканчика.

Медленно, с наслаждением смакуя ароматный, богатый изысканными вкусовыми нюансами напиток, она выпила первую порцию, постояла несколько секунд, переживая праздник послевкусия, и только после этого закурила традиционную пахитоску.

«Пять минут, – решила она. – Еще пять минут, и надо идти».

Второй стаканчик она пила иначе. На этот раз это был длинный гегхский глоток. Чуть меньше тонкости или, быть может, лучше сказать – манерности, свойственной склонным к нарциссизму аханкам, но результат не менее впечатляющий.

Третий стаканчик она выпила уже по-русски, потому что легкий толчок в ноги означал, что Макс уже прибыл, и ей, если она хотела произвести тот эффект, на который рассчитывала, следовало поспешить.

* * *

– Что-то греческое? – спросил Макс, окидывая ее восхищенным взглядом.

– Почти, – улыбнулась Лика, предполагая, какое «чудное видение» предстало сейчас перед глазами ее Макса. «Диана-охотница» ведь ничего толком не скрывала, а только подчеркивала все, что есть. А было у Лики теперь много больше, чем нужно женщине, чтобы чувствовать себя красавицей.

«И много больше, – подумала она не без кокетства. – Чтобы Макс почувствовал себя Крезом».

– Очень органично, – кивнул Макс, с видимым трудом переводя загоревшийся взгляд с Лики на изящный столик из персикового дерева, около которого стояло ее, не иначе как в экстазе изогнувшееся, креслице. – О!

Он раскрыл глаза еще шире, в притворном восхищении глядя на терракотовый кувшинчик.

– Откуда ты узнала, что я хочу выпить? – Он чуть нагнулся вперед и, ухватив кувшинчик кончиками своих длинных сильных пальцев, поднял его к лицу.

– Это не сложно угадать, – улыбнулась она, с удовольствием наблюдая за игрой Макса. – Ты всегда хочешь выпить. И есть ты тоже хочешь всегда. Что поделать? Метаболизм.

– Только не надо преувеличивать, дорогая. – Макс сбросил пиджак, развязал галстук и расстегнул верхнюю пуговицу белой рубашки. И все это, не выпуская из руки кувшинчик с яблочной водкой. – Всегда я хочу только тебя. – Он улыбнулся. – Что поделать? Любовь! – Он пожал широкими плечами и откупорил кувшин, отчего в теплом, чуть влажном воздухе ванной поплыл дивный аромат больших зеленых яблок с плато Птиц, кисло-сладких, невероятно сочных и душистых. – А что касается еды и питья, то не все так трагично. Последнее, что я ел, была инъекция флотского стимулятора, и случилось это двенадцать часов назад.

– А в челноке? – спросила она, выдыхая дым пахитоски.

– А зачем? – удивленно поднял брови Макс. – Я же знал, что ты меня накормишь. А в челноке я спал.

– Значит, спать ты уже не хочешь, – задумчиво протянула Лика, чуть прикрывая веки. Она знала, что Максу нравится, когда она так прищуривает глаза. Впрочем, нравится – не то слово.

– И не надейся, – с видимым сожалением покачал он головой. – Снять с тебя это было бы преступлением перед искусством. Конечно, когда-нибудь это случится, – добавил он, весело подмигнув. – Но не раньше, чем я устану любоваться этим шедевром.

– Что ты имеешь в виду, – улыбнулась довольная комплиментом Лика. – Платье или меня?

– Обоих, – галантно поклонился Макс. – А теперь мы, наконец, можем отведать нашего кальвадоса.

– Ты помнишь, – сказала она, ничуть не удивившись.

– Я помню, – кивнул он, разливая водку. – Тогда у тебя тоже было замечательное платье.

– Когда мы пили водку, милый, – сказала Лика, чувствуя, как воспоминания об этом дне заставляют сильнее биться сердце, – на мне был надет пеньюар.

– Я помню, – повторил Макс. – Но эффект… Я имею в виду эффект!

– Ты сластолюбец! – сказала она, чувствуя, как счастье вместе с кровью летит по ее жилам.

– Ничуть, – возразил Макс со своей замечательной улыбкой. – Я всего лишь жертва соблазнения. Прозит!

– На голодный желудок? – спросила Лика, просто чтобы что-нибудь сказать. Она не хотела, чтобы этот разговор завершился. Хотя, с другой стороны… С другой стороны, она хотела, чтобы он кончился, потому что не могла дождаться, когда же, наконец, он ее обнимет.

– На голодный желудок? – спросила Лика.

– Это не есть объективный факт, – усмехнулся Макс. – На самом деле я пил кофе и съел пирожное, но упоминание о них испортило бы впечатление от образа голодного и усталого бойца.

– Ты врун, Мозес Дефриз, – сказала она, в нарочитом ужасе широко раскрывая глаза. – И позер! Но я тебя люблю. Прозит.

Они выпили, но даже втягивая сквозь зубы струю ледяного огня, несущего с собой одуряющий, сводящий с ума аромат затшианских яблок, она не могла оторвать взгляд от его потрясающих серых глаз. А то, как смотрел на нее он, было важнее слов, сильнее клятв. Так он смотрел на нее уже больше десяти лет, и только Лика знала, что это такое, когда тебя так любят.

Так не любят, сказал бы любой, кому она решилась бы об этом рассказать. Человек, особенно мужчина, не может столько лет подряд длить то, что на поэтичном вайярском языке называют любовным подвигом. Так не бывает! То есть в старых романах, в кино, в пьесах Шекспира – возможно. Но в реальном мире… Нонсенс! Однако все это было правдой, и он – самый замечательный мужчина во Вселенной – любил ее именно так. И она любила его точно так же. Нет! Она любила его еще сильнее, потому что она – женщина, а женщины… Господи, как она его любила!

* * *

– Да, кстати, – сказал Макс, вылезая из горячей воды. – Я там Кержака привез, но, думаю, ты потерпишь до утра?

– Кержака? – Она любовалась игрой мускулов на его атлетическом теле. – Кержак…

Но думать сейчас о поручении, которое она дала Игорю Ивановичу, ей не хотелось. Вот совершенно. Неспешное это было дело, не важное. Так, каприз. Впрочем…

– Я отпустил его к Тате, – объяснил между тем Макс, разливая водку. – Пить будешь?

– Правильно. – Лика перевела взгляд на свои ноги и, не задерживаясь на них, посмотрела вверх, где уже целую вечность терзали друг друга в приступе невероятной, запредельной, а потому не стыдной страсти черноволосая белокожая женщина и оскаливший пасть леопард. – Буду.

– Правильно-то правильно… – Выражение лица у подававшего ей фарфоровую чашечку Макса было сейчас совершенно серьезным, задумчивым. Смеялись только глаза. – Но я вот думаю, не развалим ли мы совместными усилиями твою чудную яхту. Резонанс, знаешь ли, страшная вещь.

– Не думаю, – в тон ему ответила Лика и пригубила водку. Волна сладкого огня ударила по нервным окончаниям и, подхваченная верным Золотом, пошла гулять по разнеженному любовью и горячей водой телу. – Не думаю. Вряд ли у нас совпадет ритм. О гостях ничего?

– Ничего, – поморщился Макс. – Прячутся тати.

Лика обратила внимание на слово «тати» и в очередной раз задумалась над тем, что русский язык Макса в последнее время явно усовершенствовался. Интересовало же ее не это, а то, брал или нет Макс уроки у адаптивного комплекса. Просто любопытно было, но прямо спросить об этом самого Макса она почему-то стеснялась.

– Дай мне, пожалуйста, пахитосу, – попросила она вслух. – Значит, ты уверен, что их несколько.

– Да, – кивнул он и, достав из кожаного портсигара пахитосу, прикурил ее от зажигалки и передал Лике. – Даже если в первый раз был только один, то вчера прибыли как минимум еще двое.

– Что значит «как минимум»? – На сердце стало тревожно, но показывать это Максу она не хотела. Он и так нервничает, зачем же нагружать его еще больше?

– В шесть утра по среднеевропейскому времени кто-то пришел, – сказал Макс и выпил свою водку. – Где-то в Центральной Европе. Точнее не скажу.

Он взял со стола свою трубку и стал набивать ее ароматной смесью, которую хранил в кисете из мягкой кожи.

– Около восьми вечера – второй. – Он пожал плечами и закурил.

– Тоже в Центральной Европе, – угадала Лика.

– Да, – кивнул Макс. – Просто проходной двор какой-то, честное слово!

– Центральная Европа, – повторил он и выдохнул табачный дым. – Европа… При этом я определенно знаю только то, что это не одно и то же место. И это все. Вернее, почти все, потому что вчера ночью тоже что-то такое было, но я спал и со сна не сразу сообразил, что происходит. Так что или да, или нет, но если да, то где именно, я не знаю.

– А?.. – Она даже не стала завершать вопроса, он и сам ее понял.

– Нет, – покачал он головой. – Я же тебе сказал, это был адаптивный шок. Теперь все происходит почти безболезненно.

– Четверо, – задумчиво сказала Лика. – Как минимум четверо. И все в разных местах. Действительно, проходной двор какой-то!

– Еще вопрос – почему? – Макс прошелся вдоль стены, на которой среди морских трав вели свой хоровод юные любовники. – Что такое могло случиться, чтобы они полезли к нам все разом и именно теперь?

– Скажи, Макс, – она любовалась им, следя за его плавными, но таящими в себе великолепную мощь движениями. Однако думать это ей не мешало. – Почему ты тогда сразу подумал именно о Стране Утопии?

– Умная ты женщина, – улыбнулся ей Макс, а улыбка у него была такая, что она сразу же начинала таять, попадая в ее свет. Таять и загораться. И все-таки пока у нее еще были силы сопротивляться природе, но времени, как она чувствовала, оставалось совсем немного, и разговор следовало закончить до того, как Барс полностью овладеет ее сердцем и разумом.

– Умная ты женщина, – сказал Макс. – Умная, памятливая и… опасная. Когда ты на меня так смотришь, я забываю не только о чем говорил, но и слова человеческой речи.

– Не увиливай, – попросила она, нежась в сиянии его улыбки, содрогаясь от прикосновений его взгляда.

– Ну что тебе сказать, – развел он руками. – Видишь ли…

Он все-таки сбился с мысли, когда их глаза встретились и заглянули друг в друга. Казалось, душа раскрылась перед другой душой… Но Лика неимоверным усилием взяла себя в руки и не дала себе уйти в нирвану. По-видимому, Макс ее понял и своего рассказа не прервал. И правильно сделал. Начал, говори до конца!

– Видишь ли, – повторил он. – В общем, я сначала должен попросить у тебя прощения, что не рассказал сразу, но мы с Витей решили отложить это на потом, и, как видно, зря. Но ты же знаешь, «Der Saufer schlaft seinen Rausch aus, der Tor aber nie».[34] Вот и мы с Витей, как он любит выражаться, лопухнулись.

– А конкретнее? – спросила она, из последних сил держа себя в руках.

– Конкретно, когда мы сели на поезд в Берлине… – Лика сразу поняла, о каком именно Берлине он сейчас говорит. – Мы там купили свежие газеты, как ты понимаешь. Вечерний выпуск. – Макс вернулся к столику и разлил водку по чашечкам, даже не спросив – как делал обычно, – хочет ли Лика выпить. Но сейчас все было понятно без слов.

– Там в половине газет, – сказал он, подавая ей чашечку, – и на русском и на немецком появилась очень странная реклама. Многозначительная, я бы сказал, реклама. Утром ее еще не было, мы потом проверили.

Макс выпил свою водку и бросил быстрый взгляд на кувшин, но от новой порции все-таки воздержался, лишь плавно пыхнул трубкой.

– Реклама большого формата, – продолжил он. – Не заметить трудно. Целый разворот. А на нем… Реклама водки «Утес». Бутылка водки, на которой крупно написано «Утес», видимо, чтобы никто не ошибся, и утес же изображен, в смысле скала посреди бушующего моря, и большая хрустальная рюмка с другой стороны страницы. И написано буквально следующее: «Утес хрусталю: поговорим!»

– Вас пригласили к диалогу, – констатировала Лика.

– Несомненно, – кивнул Макс. – И шесть номеров телефонов… Но дело ведь не в этом, а в том, как они узнали?

– У них тоже есть «Медуза»? – предположила Лика.

– Возможно, – согласился Макс. – Если есть две, почему бы не быть еще одной.

– Их семь, – тихо сказала Лика, только теперь вспомнившая этот кусочек из своего сна наяву, случившегося «по ту сторону ночи». – Семь Звезд, семь Ключей.

– Семь Звезд Высокого Неба? – удивленно спросил Макс. – Семь колодцев…

– Не знаю, – покачала она головой. – Возможно, Йя Шинасса что-то об этом знал, а может быть – просто совпадение.

– Возможно, – повторил за ней Макс. – Но ты уверена?

Она поняла, о чем он спрашивает, и кивнула утвердительно.

– Их семь, – сказала Лика вслух. – Семь Камней, семь Ключей. Я их видела.

– Значит, еще пять, – покачал Макс головой, размышляя об открывающихся в связи с этим перспективах. – Но ведь никто не доказал, что барьеры между реальностями непреодолимы и без них.

– Ты имеешь в виду технические средства?

– Да, – кивнул он. – Камни суть устройства. Так почему бы нашим братьям-коммунистам не придумать чего-нибудь эдакого? Они ведь уже семьдесят лет знают, что Двери существуют.

– Их надо найти, – сказала Лика, имея в виду как нежданных гостей, так и Двери, о местоположении которых пока ничего не было известно.

– Найдем, – уверенно ответил Макс, вероятно понявший мысль Лики правильно. – Найдем, – повторил он и шагнул к ней, безошибочно поймав мгновение, когда медлить больше было нельзя…

* * *

– Значит, так, – сказал Кержак, выкладывая перед собой наладонник, но в записи заглядывать не стал. Говорил по памяти. – Ваша прабабушка действительно погибла в сорок первом, только не в октябре, а в сентябре. Скорее всего, девятого или десятого сентября. Она служила в третьем полку второй ДНО…

– ДНО? – переспросила Лика.

– Да, ДНО – дивизия народного ополчения. Они к началу сентября отошли в Красногвардейский УР, УР – это укрепрайон, а девятого ударили немцы. – Кержак посмотрел все-таки на дисплей наладонника и удовлетворенно кивнул. – Тридцать шестая моторизованная дивизия из сорок Первого корпуса Рейнгардта. Там вообще-то дикая свалка была… Бойня. – Он тяжело вздохнул, по-видимому, вспоминая документы, с которыми успел ознакомиться в ходе своих «розыскных мероприятий». – Но это к делу имеет только косвенное отношение. Есть вероятность, что Наталья Дрей погибла в районе дороги Красное Село-Красногвардейск (это тогда Гатчина так называлась). Если она погибла там, то это случилось десятого. Точнее выяснить пока не удалось, и, боюсь, уже не удастся.

– Дрей? – спросила Лика, дождавшись, пока Кержак закончит начатое предложение.

– Дрей, – подтвердил Игорь Иванович. – Дедушка ваш был Крутоярский, по отцу, а она носила девичью фамилию, но я вам чуть позже и об этом расскажу.

– Хорошо, – кивнула Лика. – Продолжайте, пожалуйста.

– Сообщение о ее гибели в бою сделал лейтенант Гаврилюк, он же, видимо, и к вашему дедушке приходил с похоронкой и личными вещами. Там какая-то странная история получилась с представлением к награде…

– Что именно? – насторожилась Лика.

– Гаврилюк написал представление к ордену. Оно, к сожалению, не сохранилось, но зато сохранилась резолюция Ворошилова. Кто такой Ворошилов, знаете? – спросил Кержак и, увидев кивок Лики, продолжил: – Ну хорошо. Так вот, сохранилась резолюция, написанная его собственной рукой на другом документе. Дословно: «Брехунам своим языки обрежь, баба и одного фашиста голыми руками не убьет! (Гаврил)», то есть Гаврилюк, возможно.

Кержак снова посмотрел на Лику, как бы спрашивая, понимает ли она, о чем речь, и продолжил, снова получив в ответ легкий кивок:

– Сам Гаврилюк погиб в декабре сорок первого, но мы нашли одного старика, который с пятьдесят первого по шестьдесят восьмой год работал на «Красном треугольнике» (это фабрика такая была в Петербурге, а может быть, и сейчас есть). Да, так он там работал вместе с другом Гаврилюка Колгановым. А Колганов тоже был из второй ДНО и участвовал в сентябрьских боях. Вот он и рассказывал как-то, что у них докторша в полку была, немолодая уже, но очень красивая, хоть и рыжая. И что докторша эта погибла в рукопашной. Немцы ее всю штыками искололи, но это уже когда она раненая была. Немцы в нее стреляли, потому что захватить не могли, а до того она якобы чуть не полтора десятка немцев саперной лопаткой убила. Рассказчик полагает, что это сказка, но ведь Гаврилюк, судя по всему, написал в сорок первом нечто подобное, не зря же маршал взбеленился. Там, извиняюсь, и мат был, в его резолюции. Я просто цитировать не стал.

– Гаврилюк или кто-то другой видел ее мертвой, – сказала Лика. – Он принес ее сыну медальон, который она постоянно носила.

– Так я и не спорю, – теперь кивнул уже Кержак. – Это-то как раз очевидно. Раз принес, значит, сначала снял. Видел. Это все, ваше величество. По этому пункту мне добавить нечего, во всяком случае, пока. Но есть несколько фактов… Я думаю, вы это и имели в виду, когда давали мне поручение.

Он помолчал секунду и продолжил тем же деловым спокойным тоном, каким обычно и делал свои доклады, чего бы они ни касались:

– В наградных документах на медаль, а она получила медаль «За отвагу» еще в июле, прабабушка ваша значится как Наталья Евсеевна Дрей, но в документах НКВД она дважды упоминается в деле профессора Чиркова, а это лето сорокового – так вот там она записана как Ента Евсеевна Дрей, тысяча девятьсот шестого года рождения, уроженка местечка Койданов – это в Белоруссии, – незамужняя. Сама она по этому делу не привлекалась, но след, как видите, остался. Но и тут не все так просто. По данным наркомата внутренних дел, семья Дрей (и Ента Евсеевна Дрей, девятьсот шестого года рождения тоже) покинула СССР аккурат в двадцать шестом году, и в том же году выдана была в Ленинграде метрика вашему дедушке Льву Ивановичу. А в метрике – в графе родители – записаны Ента Евсеевна Дрей и Иван Петрович Крутоярский. Та Ента Дрей, которая вроде бы эмигрировала, умерла в семьдесят шестом году в Лос-Анджелесе. Фамилия ее была Каворски, по мужу. А ваша прабабушка в двадцать шестом году родила сына, в тридцать втором закончила Первый медицинский институт в Ленинграде и с тридцать пятого и до войны работала там же, в Питере, в больнице имени Двадцать пятого Октября. Позволите закурить?

– Игорь Иванович! – покачала головой Лика. – Курите на здоровье. И выпить можете, если охота есть.

– Нет, – усмехнулся Кержак. – От алкоголя воздержусь, но вот сигарету…

Он достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну и закурил.

– Теперь о предполагаемом отце вашего деда. Мы все варианты испробовали, но такого человека не обнаружили. То есть Крутоярских мы нашли целых девятнадцать человек. Это только мужчины, которые по возрасту могли бы в двадцать шестом году стать отцами. Ивана Петровича среди них нет, вернее был один – Иона Пинкусович Крутоярский, которого в армии называли Иваном Петровичем, но он в двадцатом еще погиб на Польском фронте. Военных и чекистов среди оставшихся не было. Шансы на то, что кто-то из них все же был вашим прадедушкой, конечно, имеются, но очень маленькие. Никто из них в Питере в тот период не проживал, впрочем, и Наталья Евсеевна прибыла в Ленинград из Белоруссии, если верить ее легенде, но никто из тех Крутоярских, кого мы обнаружили, не был тогда и в Белоруссии. Это все.

– Легенда? – переспросила Лика, которая на самом деле уже все поняла.

– Несомненно, – кивнул Кержак. – Не без изящества исполненная, но очевидная липа. Имена не настоящие, биография сомнительная… Реальные факты начинаются примерно с двадцать шестого года. Мы, конечно, будем искать и дальше, но есть у меня нехорошее предчувствие, что кто-то эту историю замутил, и не без умысла. Может, она из бывших была? – Он пожал плечами. – Не знаю, но определенно не агент вражеской разведки, а прочее – туман.

– Спасибо, – улыбнулась Лика, думая о последних словах Кержака.

«Туман…»

– Да не за что, – смутился Кержак. – Это же мой долг. Кстати, дядю вашего я тоже нашел. Он в Лейпциге проживает. Так что, если решите посетить…

– Обязательно, – улыбнулась Лика. – Обязательно посещу, но не сейчас и не с вами. Не обижайтесь, – сказала она, увидев его реакцию. – Просто на этот раз я хотела бы, чтобы меня сопровождал Макс.

Глава 2 НЕСКОЛЬКО УДАРОВ СЕРДЦА

Она прошла по липовой аллее, ощущая босыми ступнями знобкий холод промерзших за ночь доломитовых плит, и неожиданно для себя вышла к южному фасаду замка, образованному двумя восьмигранными приземистыми башнями, сошедшимися почти вплотную. Там, где между ними все-таки оставался небольшой – метров в шесть-семь – промежуток, уходила круто вверх узкая, без перил, лестница, поднимавшаяся вдоль глухой темно-коричневой стены к узким резным дверям из потемневшего дуба под покрытым зелеными пятнами патины бронзовым портиком, с которого смотрел на Лику ощерившийся в боевом оскале родовой зверь Норов.

Она знала, что это сон, но просыпаться не торопилась. Сон был красивый, исполненный смысла и насыщенный подробностями давно не существующей яви; яви, которая канула в небытие вместе с этим замком, старым графством Нор и всей планетой Сцлогхжу. Лика вдохнула сырой воздух осени, насыщенный будоражащими обоняние запахами увядания и нагулявшей жир дичи, и пошла через лежащую между ней и замком лужайку. Лужайка была настоящая, гегхская, заросшая побитой уже ночными заморозками высокой нестриженой травой. Влажные тронутые желтизной стебли поднимались едва ли не до середины икр. Ощущение было скорее приятным, совпадающим с окрашенными в теплые тона светлой грусти детскими воспоминаниями, которые вообще-то принадлежали не ей.

Дойдя до лестницы, Лика остановилась на секунду, посмотрела вверх и только после этого стала торопливо подниматься по ступеням, намереваясь как можно скорее достичь заветных дверей. То, что двери именно «заветные», она поняла только сейчас. Понимание вошло в нее с естественностью собственной мысли, но Лика знала, что это не так. Однако поскольку все было во сне, то и тревожиться по этому поводу не следовало. Ей следовало идти. Сорок четыре ступени привели ее на высоту третьего этажа, и двери, к которым, как оказалось, она стремилась, открылись перед ней сами собой, как это часто происходит во сне. Не задерживаясь на пороге, она вошла в осевой коридор южного крыла и двинулась вперед, быстро шагая по чуть шероховатым плитам пола. Насколько она знала, плиты были из темно-серого мрамора, инкрустированного камнем более темных тонов, но сейчас здесь было сумрачно, и рассмотреть рисунок замысловатого узора она не могла, вернее, не захотела. В слабом свете ночных светильников она видела перспективу уходящего далеко вперед широкого коридора, держащего на себе сложную структуру отходящих в стороны и вниз поперечных галерей. Теперь Лика уже знала, куда она, собственно, идет. То, что ее интересовало, находилось совсем недалеко.

Она сделала еще несколько шагов и остановилась напротив старинного, еще с Ахана привезенного когда-то гобелена. Свет падал из-за ее спины, освещая знакомый сюжет, такой чувственный, такой…

Маска почувствовала ее смятение и невысказанное желание и разбудила Лику, но не резко – толчком, – а мягко и, можно сказать, нежно, щадя и сохраняя странное настроение, рожденное впечатлением от увиденного, и быструю яркую мысль, неожиданно появившуюся у Лики в южном крыле родового замка Ай Гель Норов, что в графстве Нор, существующем теперь лишь в ее заемных воспоминаниях.

Было почти три часа ночи условного бортового времени. Лика встала, не одеваясь, вышла из спальни и прошла в свой интимный кабинет. При ее появлении просторное помещение залил мягкий, чуть голубоватый свет, в котором полированный камень и старое дерево смотрелись необычно, как образы все еще длящегося сна или декорации фантастического фильма.

– Проекция, – сказала Лика в пространство, и перед ней прямо посередине кабинета, куда она между тем успела выйти, возникло объемное изображение черной трехгранной пирамиды с двумя вращающимися одно в другом золотыми кольцами над ее вершиной.

– Сцлогхжу, – определила Лика зону поиска. – Графство Нор. Родовой замок Ай Гель Норов. Общий обзор.

Перед ней сразу же возник общий вид замка, как если бы она смотрела на него с севера. Итак, северный – домашний – фасад, наплыв, крупный план: лужайка перед пологим пандусом из полированных бревен, узкая площадка бимы[35] и широкие двери из зеленоватого тонкого стекла, ведущие в приватные покои семьи.

– Южное крыло, – уточнила задачу Лика и почти мгновенно увидела перед собой померанцевую гостиную, какой она была более ста лет назад и какой помнилась самой Лике, унаследовавшей эти воспоминания от покойной графини.

– Осевой коридор, – приказала она, но, как оказалось, изображений осевого коридора не сохранилось.

– Общий поиск, – приказала искренне разочарованная Лика, и перед ней возник огромный внимательный глаз с золотистого цвета радужкой.

– Гегхская мифология. Женщина и леопард.

– Информация отсутствует, – ответил красивый мужской голос, подозрительно похожий на голос Макса.

– Женщина и зверь, – предложила Лика.

– Зверь Гаты Наэй, – сказал седой благообразный мужчина, появившийся в голубоватом воздухе кабинета.

– Дальше.

– Сказка о глупой жене и умном звере.

– Эту порнографию можешь оставить себе, – отрезала Лика, поморщившись при воспоминании о «сказочке», способной ввести в смущение даже небрезгливого Афанасьева.[36] – Дальше!

Дальше… За следующие десять минут вычислитель перебрал еще около полусотни сюжетов, но ничего путного, то есть ничего такого, что ожидала найти Лика, в его блоке-накопителе не оказалось.

– Усни! – приказала Лика и, подойдя к столику для напитков, наполнила полупрозрачную костяную чашечку лиловой остро пахнущей водкой с острова Ка.

Секунду она смотрела на водку, но запах ириса ей решительно не понравился. Лика бросила быстрый взгляд на стеклянную панель, прикрывающую собой нишу бара, однако желание выпить уже прошло.

– Вычислитель! – позвала она.

– Я здесь, ваше величество, – откликнулся приятный, на этот раз женский голос.

– Когда уходит «Призрак-9»? – спросила Лика, рассматривая звездную ночь за панорамным окном.

– Через семь часов сорок семь минут и тридцать две секунды, – без паузы ответил вычислитель.

– Связь с Фатой Рей!

– Секунду, – ответил вычислитель и замолчал, лишь позванивал тихонько каждые шесть секунд, чтобы обозначить свое присутствие. На самом деле прошло никак не меньше двух минут, прежде чем электронная дамочка объявила, что связь установлена.

– Фата! – позвала Лика.

– Я здесь, ваше величество, – сразу же отозвалась княгиня Рей, но проекции по-прежнему не было.

– Доброй ночи, – не скрывая усмешки, сказала Лика. – Кто это у тебя такой стыдливый?

– Аналитик отдела «Гея-2» Сивцов. – Смутить гвардейского полковника было трудно, если возможно вообще.

– Покажитесь, – непререкаемым тоном потребовала Лика.

– По вашему слову. – Почему-то Лике показалось, что в голосе Фаты зазвучал смех.

Спустя краткое мгновение, перед Ликой возникла проекция, охватывающая значительную часть роскошной постели княгини, на которой, скрестив свои великолепные ноги, восседала нагая Фата, полускрывая собой растерянного аналитика. Сивцов оказался льняным блондином с васильковыми глазами, что было несложно предположить, зная, как знала Лика, вкусы своего первого меча, однако комплекция очередного избранника ее верной Фаты Лику удивила. Он был – на вкус Лики – полноват, если не сказать больше.

– Кто командует миссией на Ойг? – спросила она, не без тайного удовольствия рассматривая Фату.

– Леса Гаар, ваше величество, – без запинки ответила Фата, возвращая Лике «сосредоточенный», деловой взгляд. – Капитан «Бойцовой» роты.

– Хорошо, – кивнула Лика. – Я прибуду, чтобы лично проводить «Призрак».

Она посмотрела в глаза Сивцову, но тот ее взгляда не выдержал и глаза отвел.

– Прибудете к торжественному построению? – уточнила Фата.

– Да, – сухо ответила Лика. – Отдыхайте.

И добавила, прежде чем проекция растворилась в голубоватом воздухе ее кабинета:

– И объясни своему бойфренду, где заканчивается имперская эстетика и начинается стриптиз.

* * *

Воздух дрогнул и загудел от низкого, вызывающего дрожь в груди голоса гегхской боевой трубы. Ударили барабаны, и сразу вслед за ними мелодию марша подхватили длинные флейты. Ожил, смыкаясь и выравниваясь, фронт одетых в черное с красным гвардейцев, и капитан роты «Застрельщиков» Кай Вэйр пошел, печатая шаг, вдоль строя вытянувшихся и замерших в неподвижности бойцов. Достигнув правого фланга каре, капитан на мгновение замер, затем развернулся кругом – в два четких движения ног – и положил правую руку на эфес меча, опустив левую вдоль тела.

– Рота! – скомандовал он, и гвардейцы вытянулись еще больше, хотя мгновение назад казалось, что дальше уже некуда.

– Ее величество королева Нор! – объявил обер-церемониймейстер Кьяар.

Лика смахнула рукой маленькую проекцию, висевшую прямо перед ее глазами, и повернулась лицом к люку. Тяжелая металкерамитовая плита, имевшая форму положенного на бок чуть выпуклого овала, бесшумно ушла вверх, и сразу же слева и справа от Лики шагнули вперед ее телохранители – восемнадцатый и двадцать девятый королевские мечи. Флейты взяли на октаву выше, а девять барабанов умерили ритм до церемониальной дроби.

Лика сделала шаг вперед, и вместе с ней, как привязанные, шагнули к проему люка ее мечи, как если бы видели свою королеву затылками. Второй шаг. В мелодию басовито вклинился боевой рог, и за спиной Лики веером разошлись мечи эскорта. Третий шаг. Первые мечи пересекли линию прохода, и воздух завибрировал от низких голосов еще двух труб. Два шага сквозь сгустившийся, гудящий, как колокольная бронза, воздух, и Лика вступила на первую полетную палубу.

С шелестом, слышимым даже сквозь барабанную дробь, девяносто мечей покинули ножны и стремительно поднялись над головами гвардейцев. Последним, следуя регламенту, отсалютовал капитан Вэйр, как раз тогда, когда Лика сделала третий шаг по сизой, как дым пожарищ, керамитовой броне палубы. Теперь перед ней открылось все огромное пространство отсека, примыкающего к стартовым столам челноков. Справа от Лики застыли с поднятыми над головой мечами гвардейцы из роты «Застрельщиков», слева – в «гражданском» каре стояли разведчики. Их было сто семьдесят человек, включая небольшой экипаж набегового крейсера «Куница» и две пятерки диверсантов-боевиков, которых предполагалось по дороге на Ойг забросить на Сше, имеющую немалую гегхскую общину.

Присутствие королевы ощущалось самым непосредственным образом. Гордость и благодарность отчетливо читались во взглядах всех этих мужественных и беспредельно преданных ей людей. Все они – мужчины и женщины, «штатские» и военные – смотрели на нее, только на нее.

* * *

– Леса, – сказала Лика, когда все оставили их один на один, деликатно отступив в сторону. – У меня к тебе личная просьба.

Лика отдавала себе отчет в том, что ее просьбы равнозначны приказу, но сделать с этим ничего не могла. Зато она могла попросить, а не приказать. Разница есть, не правда ли?

– Найди, пожалуйста, профессора Шеара и передай ему, что меня крайне интересует один сюжет из гегхской мифологии. Женщина и леопард. Пусть он поищет, где сможет, и заберите профессора с собой, когда будете возвращаться. Хорошо? Скажи, что я хотела бы видеть его при дворе.

– Вы можете на меня положиться, ваше величество, – ответила Леса, кажется, ничуть не удивленная полученным поручением. – Я найду профессора Шеара и передам ему ваше пожелание.

Капитан прижала сложенную в кулак руку ко лбу и чуть склонила голову, принимая на себя неснимаемое обязательство.

– Да охранят вас боги! – сказала ей Лика. – Иди, Леса, твои люди не должны ждать.

Капитан «Бойцовой» роты Леса Гаар низко поклонилась своей королеве, повернулась и пошла к своему челноку. Лика проводила ее долгим взглядом и уже намеревалась тоже отправиться восвояси, то есть вернуться на яхту, когда к ней неожиданно подошла Фата.

– Ваше величество… – В глазах княгини Лика увидела особое выражение озабоченности, которое свойственно профессионалам в те редкие мгновения, когда им не нужно скрывать своих чувств от собеседника.

– Да, Фата. – Лика уже поняла, что произошло что-то серьезное, что-то важное настолько, что, возможно, ей придется менять свои планы.

– Его светлость Ё хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз, – сказала Фата, которая (у Лики в этом не было уже никакого сомнения) наверняка знала, о чем идет речь.

«Гости, – догадалась Лика. – Они узнали что-то новое».

– Спасибо, Фата, где…

– Сюда, – показала рукой Фата и первой направилась к небольшому овальному люку в основании опорной колонны.

За люком, как оказалось, скрывалось просторное, но уютное помещение, служившее резервным диспетчерским постом.

– Здесь вы можете говорить совершенно свободно, – сказала Фата прежде чем броневая плита задвинулась, отсекая Лику от внешнего мира. – Пост экранирован от прослушивания и глушения.

– Спасибо. – Щелчок герметизаторов. – Связь! Здесь королева Нор.

– Один есть, – без преамбулы сказал Макс, появляясь в воздухе прямо перед ней.

– Но что-то не так, – серьезно ответила она, увидев задумчивое выражение на любимом лице.

– Ты права, – усмехнулся он. – Мы его упустили, но мне это трагедией не кажется. Нашли один раз, найдем и во второй.

– Тогда – что?

– Правильный вопрос – кто?

– Не томи, любимый, – улыбнулась Лика. – Кто?

– Посланец герцога Рекеши. – Произнося эти слова, Макс пристально смотрел ей в глаза.

– Вот как! – Лика лихорадочно обдумывала ситуацию. – Он что, ревнитель?

– Точно. – Макс улыбнулся и восхищенно покрутил головой: – Все-таки ты прелесть, сердце мое, ловишь идеи налету!

– Ну, не бином Ньютона, – довольно усмехнулась она. – Где его нашли? И кто?

– На него обратила внимание израильская контрразведка Шин Бет, – объяснил Макс. – Он, понимаешь ли, вел себя странно, и документов у него никаких не оказалось. Но взять его они, естественно, не смогли. А мы… Пока засекли их переговоры, пока прибыли, он уже в воздухе растворился. Сама понимаешь, ревнитель.

– Ревнитель, – повторила Лика. – Может быть, он пришел к вам с Витей?

– Может быть, – согласился Макс. – Но ведь и нас так просто не обнаружить.

– Ты прав, – согласилась Лика. – Он появился в Иерусалиме?

– Похоже на то, – кивнул Макс. – Но у нас с Витей этот трюк не прошел. Мы в другом Иерусалиме оказались.

– Выходит, можно и прямо.

– Да, – кивнул Макс. – И знаешь, раз уж ты все равно на «Вашуме»,[37] оставайся там. Мы все прибудем максимум через два часа. Надо поговорить.

– Хорошо, – согласилась Лика. – Надо так надо. Я тоже думаю, что надо, – добавила она, увидев удивление в его глазах. – Я просто неправильно выразилась.

– Ну если так, – улыбнулся он. – Через два часа.

Связь прервалась.

* * *

– Нет, – очень по-человечески покачал головой Меш. – С вашего позволения, господа, – он усмехнулся своей вполне зловещей усмешкой, от которой бросало в дрожь даже очень крепких людей, и добавил с полупоклоном в сторону Лики, – и дамы, разумеется. Мы не там ищем.

Он обвел взглядом сидевших за столом и снова ухмыльнулся, но его ухмылки на присутствующих давно никакого впечатления не производили. Впрочем, Меш об этом знал и сам, у него просто было хорошее настроение.

– Ну и что здесь не так? – спросил Виктор.

Они расположились в маленькой и уютной буковой гостиной, отличавшейся от большинства прочих помещений «Вашума» своей совершенно не имперской эстетикой. Здесь почти не было полированного камня и сверкающих, как зеркала, металлических поверхностей. Зато в декоре гостиной было использовано много натурального дерева и грубоватой – под старину – темной керамики. И еще одно обстоятельство сделало именно эту комнату любимым местом «посиделок» для маленькой компании еще в первое их путешествие на крейсере. Вместо «южной» стены здесь был широкий проем, который и окном не назовешь, открывавшийся прямо в зимний сад «Вашума», где росли настоящие горные дубы и сосны и потрясающе красивые аханские кедры.

– Ну и что здесь не так? – спросил Виктор, сидевший как раз возле открытого оконного проема, из которого задувал легкий теплый ветерок, несущий с собой запах разогретой на солнце хвои и ароматы каких-то по-прежнему незнакомых Лике трав.

– Все, – коротко ответил Меш, который умел быть галантным кавалером и куртуазным философом, но теперь научился – «Какие учителя, таков и ученик!» – становиться, когда ему хотелось, чрезвычайно жестким сукиным сыном.

– Архив – это всего лишь архив Легиона, – объяснил Меш, с обычным интересом рассматривая бутылку вина, которую держал в руках. – А Легион, вы уж простите меня, господин Чулков,[38] ничего определенного про порталы не знал и пользоваться ими по-настоящему не умел.

– Прощаю, – великодушно улыбнулся Чулков. – Тем более что ты прав. Поискать, конечно, следует, но не верю я, что много найдем. Не занимались мы Порогами, так, баловались помаленьку, и все.

– Переходим к конструктивным предложениям. – Виктор главное уже понял и заниматься «растеканиями по древу» не желал. – Идеи есть или только критика?

– Есть, – ответил Меш, смерив Виктора ироничным взглядом. – Черная Гора и Камень на Той'йт.

– Допустим, – кивнул Виктор. – Ты, кстати, мог бы уже ее открыть. Калифорния. Ничего ужасного. Но туда еще попасть надо, в Черную Гору, я имею в виду.

– Ревнитель, – высказал витавшее в воздухе Макс.

– Да, – согласился Меш. – Если он пришел, то он пришел к вам.

– Хоть объявления в газетах давай. – Виктор достал пачку сигарет и закурил.

– А где твоя трубка? – спросила Лика.

– Забыл где-то, – пожал плечами Виктор. – Да ладно. Найдется или другую возьму, вопрос не в этом. У них там что-то случилось, иначе не стал бы Рекеша ревнителя посылать и раскрывать свои карты не стал бы. Выходит, есть у него своя тропка на Землю, и всегда была.

– Да, это многое меняет, – согласился с ним Макс. – Но мы с тобой, кажется, и не строили иллюзий, что он нам всю правду рассказал.

– Естественно, – вмешалась в разговор Вика. – Он вам сказал ровно столько, сколько ему было выгодно.

– Еще вопрос, жив ли он? – добавила свои пять копеек Лика.

– Ну вот уже четыре вопроса, – кивнул Виктор. – Но очевидно, что даже если бы мы могли сейчас до него добраться, всего, что знает, если знает, конечно, он нам все равно не скажет. А что из себя представляет граф Йааш, мы и вовсе не знаем.

– Да, Тень герцога – это «вещь в себе», – согласился Макс. – Но ревнителя надо найти как можно быстрее.

– Найдем, – пообещал Виктор. – Меня тревожит, что остальных мы пока не засекли.

– Значит, эти люди не хотят, чтобы мы их нашли, – пожал плечами Макс. – Совсем или временно, пока неважно, но в данный момент они этого явно не хотят.

– Желание легитимное, но что ты скажешь об их возможностях? – спросила Вика.

– Ну, мы с Максом как-то продержались, – улыбнулся ей Виктор. – Значит, и они могут. Однако и силы несопоставимы. Мы сейчас уже всех на уши поставили. Некуда им деться! Так, как мы их ищем, нас никто никогда не искал, кроме ревнителей разве что.

– Так-то оно так, – сказал, как бы размышляя вслух, Меш. – Но вот еще один вопрос: почему именно сейчас?

Вопрос был неоригинальный. Лику и саму он занимал, как, вероятно, и всех остальных. Но если уж вопрос задан…

– И почему практически одновременно? – сказала она вслух и достала очередную лиловую пахитоску. Настоящую. – И кто конкретно к нам пожаловал? Ведь может так быть, что это одна и та же компания?

– Может, и так, – согласился с ней Макс. – Но мне кажется все же, что это разные группы.

– Например? – спросила Вика.

– Опционально претендентов четверо, – ответил ей Виктор. – И одного из них мы уже знаем, а про второго догадываемся.

– Да, – подтвердил Меш. – Черная Гора и Страна Утопия. В резерве: родственники господина Ё и ратай. Другие идеи есть?

– У моих родственников есть «Медуза», – сказал Макс. – Точно такая же, как у меня… А вот про ратай мы не знаем ничего определенного и имеем их в виду просто на всякий случай.

– Ну не скажи, – не согласилась с ним Лика. – Вы же сами от Рекеши слышали. Ратай знали про Двери и Тропы еще три тысячи лет назад. Иначе не уцелели бы. И Черной Горой они когда-то владели. Так что, вполне вероятно, в этих вопросах они осведомлены не хуже герцога. К тому же прошло столько лет. Если уж мы так хорошо думаем о Витиных коммунистах, почему мы должны полагать ратай неспособными на такой же прорыв? В конце концов, у них и времени было больше, и наука у них…

– А вот аханки не смогли, – вроде бы ни к кому конкретно не обращаясь, тихо сказал Чулков.

– Черная Гора, – пожал плечами Виктор. – И вообще ретрограды.

– Есть еще пять Ключей, о местонахождении которых мы тоже ничего не знаем, – напомнил Макс.

Он протянул руку, достал с противоположного конца стола терракотовый кувшин с аханским бренди и вопросительно посмотрел на сидящих за столом. Все, кроме Меша и Вики, выразили согласие, кто взглядом, кто кивком или благодарной улыбкой, и Макс стал разливать темно-коричневую жидкость по прозрачным хрустальным чашечкам.

– Толчем воду в ступе, – сказал Виктор, поднимая перед собой чашечку и принюхиваясь к семидесятиградусному аханскому коньяку.

– Мы говорили о порталах, – напомнил Меш.

– Гора отпадает, – сказал Виктор. – Нам самим туда не добраться. То есть можно, конечно, попробовать, но путь туда далекий, а значит, долгий. Это во-первых. А во-вторых, не хочется мне сейчас возвращаться на Ахан. Вот не хочется, и все. Риск велик, а результаты непредсказуемы. Не стоит оно того. В смысле не пришло еще время.

– Да, пожалуй, – согласился с ним Макс. – Если будет о чем торговаться… Впрочем, сейчас это нереально.

Он тоже взял свою чашечку, и она исчезла где-то в глубинах его ладони.

«Вот так бы и мне, – вдруг подумала Лика. – Спрятаться от всех в твоей ладони… но, увы, я, наверное, там не помещусь».

– Остается Той'йт, – сказал в пространство Меш.

– Да, Той'йт, – задумчиво повторила Вика.

– А почему бы и нет? – спросил Чулков, с откровенным удовольствием вдыхавший аромат коньяка, который уже на равных боролся с запахом хвои. – Две недели пути. Риск встретить патруль невелик. Максимум пикет в системе или рейдер в окрестностях. В любом случае, больших сил империя там не держит.

– И не может, – объяснила молчавшая до сих пор Йфф. – С оперативной точки зрения, бессмысленно, а в условиях тотальной войны и невозможно. Фронт, по последним данным, проходит в семи секторах от Той'йт. А мы могли бы прикрыть миссию двумя ударными крейсерами. Заодно и экипажи проверим.

– Три крейсера, – как бы размышляя вслух, сказал Виктор. – Вполне… А оборону не оголим?

– Ты веришь в возможность большого вторжения? – спросил Чулков.

– Не верю, – покачал головой Виктор. – Во всяком случае, не сейчас, когда идет война, но я обязан думать о безопасности Земли.

– Молодец, – усмехнулся Макс. – Думай! А ты как считаешь, Йфф?

– Мы можем послать три крейсера, – просто ответила она, не вдаваясь в избыточные, с ее точки зрения, объяснения.

– А поподробнее, – попросил Чулков.

– Угроза вторжения невелика. Максимум разведка или малый набег, если они о нас уже знают. – Йфф поднесла свою чашечку к самым губам и говорила сейчас поверх нее, чуть тревожа поверхность напитка своим ровным дыханием. – Малыми силами. С этим мы вполне сможем справиться.

Она сделала крошечный глоток, как будто лишь затем, чтобы смочить пересохшие губы, и продолжила тем же ровным голосом, каким, по ее мнению, должен был говорить командующий Флотом метрополии:

– Мы развернули два полка истребителей в поясе астероидов, и еще несколько бортов мы выставить можем тоже.

– Значит, решено, – кивнул Виктор. – Ты, Меш, можешь сбегать на Той'йт. Ты ведь это имел в виду с самого начала?

– Да, – улыбнулся Меш. – Имел. Сбегаю. Камень надо изучить, – добавил он серьезно. – И с моим наследством следует разобраться.

– Заодно проведешь рекрутский набор, – так же серьезно предложил Виктор.

– Да, – согласилась Вика. – Один-два полка рейнджеров-той'йтши нам никак не помешают.

– Думаю, что если уж нас сопровождают два ударных крейсера, то меньше дивизии будет нерационально.

Тут Меш был, несомненно, прав. Насколько знала Лика, Той'йт имел огромный мобилизационный потенциал, и, если уж в такую даль идет целая эскадра, следовало воспользоваться открывающейся возможностью по максимуму.

– Сколько можно поднять на борт? – спросила она Йфф.

– До пятнадцати тысяч, если задействовать губернаторы.

– Значит, дивизия, – кивнула Лика. – Очень хорошо.

– Я тоже поеду, – сказала Вика.

– Нет, – покачал головой Меш. – Не обижайся, Вика, но не в этот раз. Тебе нельзя.

– Это еще почему? – подняла бровь Виктория.

– Ты беременная, – пожал плечами Меш.

– И что с того?

– Вика, – мягко сказал Меш. – У тебя непростой случай, не забывай. Тебе сейчас не следует рисковать. Оставайся на Земле, здесь надежнее. Герцогиня тоже остается, – добавил он после короткой паузы.

– А при чем здесь Клава? – не понял Виктор.

– У нас две беременные герцогини, – усмехнулся в ответ Меш. – Я не Цо Зианш имел в виду, а мою жену Сиан. Со мной поедет Риан.

– Значит, решено, – подвел черту Виктор. – Меш и Риан. Три крейсера…

– Кого поставим на эскадру? – спросил он, поворачиваясь к Йфф.

– Адмирал Цья? – предложила Йфф.

– Согласен, – кивнул Виктор. – Одна из гвардейских рот Скиршакса, рота лесных рейнджеров Н'Чиеша… Все?

– Не все, – неожиданно для себя сказала Лика. – Подождите, пожалуйста, десять-пятнадцать минут. Я скоро вернусь.

Это было одно из ее «коронных» спонтанных решений, которые она принимала по наитию, сразу, вдруг. Что-то такое мелькнуло в ее мыслях, и вот уже Лика мчится в диагональном лифте через весь невообразимо огромный крейсер в свои личные апартаменты, находившиеся в их «малом доме», как, с легкой руки Меша, они все стали называть верхнюю жилую палубу.

«Ну и что?» – пожала она плечами, входя в скромные королевские апартаменты».

– Самодурка я, – сказала она себе вслух, стремительно вводя коды доступа на сенсорной панели своего личного сейфа. – Самовластная… двадцать три… государыня… трезубец… абсо… так, так и так… абсолютная монархиня… одиннадцать… Что… моя… левая… левая… нога захочет…

«Доступ открыт, – бесплотный голос возник, казалось, внутри ее собственной головы. – Один, два, три».

Лика обернулась и увидела, как уходит в стену огромное, в форме перевернутого полумесяца, зеркало и открываются наружу внутренние створки сейфовой двери. Она пересекла кабинет как раз тогда, когда погасло сиреневое сияние защитного экрана, и вошла внутрь металкерамитового бокса, имеющего двадцать четыре степени зашиты и потому считающегося лучшим из разработанных в империи сейфов. Точно такие же, насколько было известно Лике, стояли в резиденциях императора и в штаб-квартирах Флота и армии.

«Что скажешь, враг мой?» – Небольшой шар из серовато-желтого «песчаника» лежал на специальной подставке в углублении противоположной стены.

«Пленитель Душ», естественно, промолчал: чтобы говорить с Камнем, она должна была взять его в руки. Вот только…

«Не сахарная, – сказала она себе. – Не растаю».

И, преодолевая отвращение, взяла шар в руки. Ее пробил мгновенный озноб, и сердце сжало от неизвестно откуда взявшейся тоски, но все это она уже знала и приняла как должное, а терпеть жжение в ладонях было пустяком по сравнению с той болью, которую ей уже приходилось испытывать в прошлом.

«Ну же! Ну!»

Но «Пленитель Душ» молчал. И с чего она взяла, что он должен заговорить? Действительно, блажь нашла, и ничего больше…

Глаза заволокло туманом, и в голове, кажется, тоже сгустился туман. Хмарь непроглядная окутала мозг, мешая думать, лишая воли и сил… Но зато… Открылось ли вдруг у нее внутреннее зрение, или это было что-то другое, но Лика не просто увидела то, что увидела, она оказалась внутри себя где-то там, где она теперь существовала.

Грим-маска легко легла на ее лицо, мягко обжимая его и «прилипая», становясь даже не второй кожей, а неотъемлемой частью лица.

Лика повернулась и посмотрела в зеркало.

– Хороша до ужаса! Что скажешь, Меш?

– Вы красавица, ваше величество, – серьезно ответил Меш, и Лика увидела, что глаза его не лгут.

– Красавица… – повторила она за ним, пытаясь понять, что именно он имел в виду.

«Красавица?» – спросила она себя, удивленно всматриваясь в клыкастую плосконосую морду, глядевшую на нее из зеркала ее собственными зелеными глазами.

«Красавица», – поняла она через мгновение, соглашаясь с мнением Меша. Согласилась, когда смогла наконец преодолеть себя и взглянуть на отражение его глазами, глазами той'йтши.

В самом деле ее зеленые глаза и волосы цвета красного золота были большой редкостью на Той'йт, но все-таки не невидалью, а лицо… С точки зрения той'йтши у нее было просто прелестное лицо. Похоже, мастер С'Нигаш превзошел сам себя, а он…

Наваждение исчезло, как не бывало, и Лика снова очутилась в утробе своего личного сейфа. Секунду она стояла, глядя невидящими глазами на каменный шар, зажатый между ладонями, потом очнулась окончательно и медленно – осторожно – вернула «Пленителя» на место.

«Спасибо, враг мой», – подумала она, отступая к выходу.

– Спасибо, – сказала она вслух, бросив последний взгляд на Камень, спящий в своей нише, и активировала запорный механизм.

Было ли то, что она увидела, ответом на ее вопрос? А был ли задан вопрос вообще? Выходило, что нет. Не было вопроса. Было томление сердца и интуитивное ощущение чего-то, что следует сделать. Правильно ли она поняла подсказку интуиции, к тому ли собеседнику обратилась? Кто знает. Но определенно ее видение хорошо сочеталось с тем, о чем они только что говорили в буковой гостиной. Значит, Той'йт? Получалось, что да. А почему так и в чем тут смысл, покажет время.

– Я тоже лечу на Той'йт, – сказала она, входя в гостиную. – Не возражайте, – подняла она руку. – Я знаю, что я беременна.

Лика улыбнулась и посмотрела на Макса.

– Любимый, – попросила она. – Налей мне, пожалуйста, еще.

– Лика! – сказал Макс.

– Я знаю, что я делаю, – мягко остановила она его.

– Не уверен, что ты действительно знаешь, что делаешь, – хмуро сказал Виктор. – Это всего лишь каприз, королева!

– Лика, не блажи! – А это уже Вика.

– Мне надо на Той'йт, – ответила она им всем. – А состояние мое не внушает никаких опасений. Ведь так, Меш?

– Так, – нехотя признал тот.

– Вот видите! – Она торжествующе обвела всех взглядом, одновременно чувствуя на себе «особый» взгляд Макса.

– Но риск… – Йфф встала со своего места и смотрела Лике прямо в глаза.

– Три крейсера и моя яхта… О каком риске вы говорите?

И то правда, ее яхта по тактико-техническим характеристикам мало чем отличалась от легкого крейсера.

– И все-таки, – неуверенно сказал Виктор.

– Я возьму двадцать телохранителей и роту «Застрельщиков», – ответила Лика, переведя взгляд на Виктора. На Макса она по-прежнему старалась не смотреть.

– А если ратай? – предположила Йфф.

– А если демоны Нижнего Мира? – вопросом на вопрос ответила Лика.

– Пусть летит, – неожиданно сказал Макс.

Она даже вздрогнула, услышав его голос. Ну не на самом деле, а фигурально выражаясь, однако его голос…

Вот теперь она на него посмотрела. Глаза их встретились.

«Мне надо на Той'йт», – сказала она.

«Я понял», – ответил он.

«Я тебя люблю», – сказала она.

«Я тебя тоже люблю», – эхом откликнулся он.

«Будь осторожна, – попросил он. – Не рискуй понапрасну».

«Клянусь! – улыбнулась она. – Я вернусь».

История первая ЛЕВ ЗИМОЙ

За блеском штыка, пролетающим в тучах,

За стуком копыта в берлогах дремучих,

За песней трубы, потонувшей в лесах…

Копытом и камнем испытаны годы,

Бессмертной полынью пропитаны воды,

И горечь полыни на наших губах…

Нам нож – не по кисти,

Перо – не по нраву,

Кирка – не по чести

И слава – не в славу:

Мы – ржавые листья

На ржавых дубах…

Э. Багрицкий

Зимы холодное и ясное начало

Сегодня в дверь мою три раза простучало.

Н. Заболоцкий

Глава 3 ИТАЛЬЯНЕЦ

Войдя утром в свой кабинет и усаживаясь в кресло перед письменным столом, старик неожиданно подумал, что уже долгие годы пейзаж его жизни совершенно не меняется. Все тот же вид из окна, устоявшийся распорядок жизни, привычные вещи на своих обычных местах. А привычные вещи – в его случае – это старые вещи, то есть такие, что за годы и годы стали частью своего владельца не меньше, чем частью окружающего его мира. Взгляд старика почти равнодушно скользнул по всем этим вещам, возможно, лишенным смысла каждая в отдельности, но безошибочно дополнявшим одна другую и создававшим – все вместе – то, что называлось кабинетом. Его кабинетом.

Когда он был молодым… Старик усмехнулся, обнаружив, что стал было выстраивать совершенно неверную по своей сути мысль. Когда он был молодым, ему и в голову не могло прийти, что у него когда-нибудь будет свой кабинет. Если честно, он вообще не думал, что доживет до тех времен, когда у него появится, сможет появиться свой кабинет. Во всяком случае, до такого возраста он дожить не предполагал.

«Столько не живут», – хмуро пошутил он и посмотрел на фотографии тех немногих, кого взял с собой «до конца». Все они уже ушли и жили теперь только в его памяти, в его сердце, до тех пор, разумеется, пока это старое сердце бьется, а в обветшавшей памяти не поселится его величество маразм. Когда это случится, он уйдет к ним, и все вместе они наконец перестанут быть здесь, обременяя своим присутствием тех, для кого они в лучшем случае история. Увы, но, скорее всего, его кабинет – последнее место в мире, где эти люди еще не превратились в имена и числа, в лишенную живых красок жизни сухую бухгалтерию архивов.

«Не смотри на меня так! – потребовал он, глядя в глаза Ольге. – Я ничуть не изменился. Стал старше, только и всего!»

«Не лукавь, – мягко ответила она. – Посмотри вокруг, и ты все поймешь».

Посмотри! Можно подумать, он увидит что-нибудь новое. Или он не знает, что старость, та старость, в которую он вошел уже по самое горло, это не осень жизни, а суровая ее зима? Знал. Знает. Куда от этого денешься? Но неужели нельзя пококетничать хотя бы наедине с самим собой?

«Твое одиночество относительно, Маркус», – сыронизировал, естественно, генерал Зильбер. Майор Зильбер был слишком молод, чтобы вмешиваться в разговор старших по званию, он хмурился и косил глазом на соседнюю фотографию, с которой старику улыбалась Клавочка, стоявшая на фоне какого-то незнакомого ему истребителя.

«Относительно… – повторил он, соглашаясь. – Знаю. Но вы ведь никогда не оставите меня одного. Я прав?»

«Прав, – желчно усмехнулся Эммануил. – Ты обречен быть с нами, а мы – с тобой. Ты наш живой, а мы – твои мертвые. Разве нет?»

«Меняем тему», – решил старик, которому этот разговор не нравился, и снова сосредоточился на окружающих его предметах. Вот это его не утомляло и не раздражало.

«Будем считать это тренировкой памяти, – неуверенно предположил он. – Когнитивный тренинг, как теперь говорят».

Ну если подходить к этому так… Почему бы и нет?

Оказалось, что он великолепно помнит историю любой вещи в своем кабинете. Во всяком случае, сейчас он доподлинно знал, когда, где и при каких обстоятельствах покупал ту или иную из них, или каким образом и когда попали сюда те предметы, которые не покупал он сам. Общим, что их объединяло, было то, что они стали его собственностью так давно, что успели уже состариться прямо у него на глазах и вместе с ним и превратиться в то, что на нынешнем забывшем правила хорошего тона языке называлось «антиком».

«Антик!» – Его возмущало это слово. Ну надо же додуматься назвать антиком ламповый радиоприемник фирмы Телефункен, которому и полустолетия от роду еще нет, или чудесный, вечный ремингтон, которому сносу нет и не будет, хотя ему-то как раз уже под восемьдесят. Но пятьдесят или восемьдесят, какое, к дьяволу, это имеет отношение к античности?

«Вот ведь балбесы!» – раздраженно подумал старик, но дело было не в том, как теперь называли все эти вещи, а в том, что прошло уже слишком много времени с тех пор, как он был молодым и не имел не только кабинета, но и просто своего угла, того, что называют домом все нормальные люди. Очень долго – тогда казалось, всю жизнь – его домом были жалкие ночлежки, казармы, карцеры и тюремные камеры, землянки и лесные укрывища и несметное количество меблированных комнат и гостиничных номеров. И если после этого прошла еще одна долгая жизнь, в которой он успел обзавестись и собственным домом, и кабинетом в нем, в котором успели состариться вместе с ним невиданные в его молодости личные вещи, то, значит, он и в самом деле стар. Стар, старик, вот в чем дело. А должен был бы быть молод… Ну не молод, хрен с ней, с молодостью! Прошла она, и жалеть не о чем. Однако силы где взять? Вот в чем настоящая проблема: хватит ли у него сил?

И тогда зазвонил телефон.

«Очень вовремя, – усмехнулся старик. – Как в театре».

Он заставил себя дождаться четвертого гудка.

– Слушаю, – сказал он, подняв трубку.

– Доброе утро, – сказал знакомый женский голос по ту сторону довольно значительного, насколько знал старик, пространства. – Это ты, дедушка!

– Нет, – ответил он с усмешкой. – Это тень отца Гамлета.

– Ты хочешь пойти со мной в театр? – не удивившись, парировала Деби.

– Хочу? – переспросил он. – А что с моего хотения, кроме пустого бульона?

– Завтра я буду в Тель-Авиве, – спокойно ответила она. – Послезавтра мы пойдем в театр. Ты хочешь на драму или на балет!

– В оперу. – Ему было интересно, что она ответит на это.

– А что, у вас завелась опера? – Она удивилась.

– Заводятся вши, – поправил ее Маркус. – А опера есть всегда. Не у нас, так у соседей.

– Подожди секунду, – попросила она, и он отчетливо услышал стремительное, но мягкое лопотание клавиатуры под ее пальцами.

– «Набуко» тебя устроит? – спросила Деби через минуту.

– «Набуко»? – Он натурально удивился. – Верди?

Трудно было поверить в такое совпадение, но вряд ли девочка стала бы импровизировать такие подробности: ведь его телефон, скорее всего, до сих пор слушают все кому не лень.

«Маньяки!» – устало подумал он, но сейчас их маниакальная уверенность в его потенциальной опасности была справедлива, как никогда.

– Верди? – спросил он.

– А что, есть другой «Набуко»? – поддразнила его Деби. Очень натурально поддразнила. Просто умница.

– И где это? – спросил он.

– В Бейруте, – ответила она. – Час полета…

– Я подумаю, – согласился он. – Когда ты приезжаешь?

– Утром. – Она задумалась, по-видимому, перебирая в уме оставшиеся дела. – К полудню, так будет вернее.

– Ну что ж, – раздумчиво произнес Маркус. – Если ты все-таки приедешь раньше полуночи, заезжай, не стесняйся. Ты же знаешь, я всегда рад тебя видеть. Только не ночью, – добавил он через мгновение. – Ночью я сплю.

– Я приеду днем, – пообещала Деби. – Целую!

– Взаимно, – хмыкнул он, и разговор завершился.

Ну что ж, она позвонила и сказала все ожидаемые слова, и, следовательно, его волнение было оправданно. Он почему-то совсем не волновался по поводу того, что его люди не справятся, но вот о том, что случится затем, он не думать не мог. И все-таки, до тех пор пока не позвонила Деби и не сообщила, что эти двое ушли, все это было лишь вероятностью. Теперь же это стало реальностью, и значит – время было потрачено не зря. В ожидании звонка Деби Маркус – о чем бы он ни думал – на самом деле думал лишь об одном: «Что случится теперь?» И, поскольку времени у него оказалось достаточно, он успел расставить все знаки препинания в простеньком, казалось бы, предложении: «Если не я, то кто?» Выходило, что наступило то самое время, когда бездействие не благо, а действовать, так уж вышло, снова должен именно он.

Когда три дня назад ожила сложная и совсем под другую ситуацию заточенная эстафета, и техник газовой компании, пришедший проверить систему на утечку, шепнул – между делом – что кузен из Праги хотел бы с ним встретиться (непременно, срочно), Маркус не сразу даже сообразил, о чем, вернее, о ком, собственно, идет речь. И если он тогда все-таки поехал, то только потому, что знал: Гиди не стал бы поднимать тревогу из-за пустяка. По дороге пришлось здорово замутить воду, чтобы сбросить хвост, повешенный совершенно утратившим совесть министром внутренней безопасности, – так вот, по дороге, благо времени оказалось достаточно, он перебрал множество вариантов, но – к своему стыду – о визите в Прагу в тридцать четвертом даже не подумал. Зато, когда он вошел в тот дом и увидел двух вставших ему навстречу мужчин, узнал их сразу и сразу же почувствовал, как проваливается под ногами земля. Это было невероятно, невозможно, а потому и неожиданно, но 74 года спустя, в огромном салоне чужой квартиры перед ним стоял его собственный кузен, если и постаревший с тех пор, то самую малость. И второго он узнал тоже, хотя и был тот обряжен в религиозного еврея. Этот «водил» его тогда по Праге целый день, но тоже выглядел, как огурчик, – как будто с тех пор и не прошло двух третей века.

А потом был разговор. С глазу на глаз, тет-а-тет, так сказать, и хотя разговор этот продолжался больше двух часов, а собеседники кашу по тарелке не размазывали, но содержание беседы было таково, что и двух суток, пожалуй, было бы мало. Много чего было тогда сказано – говорил больше кузен Макс, а старик слушал – однако же главное он понял сразу и не без огорчения посетовал на свою недальновидность. А ведь, казалось бы, что нового – по-настоящему нового – он узнал? Ведь если где-то имеется некая дверца, то неважно, какой нацией стоит замок и кто, когда и зачем ее открыл, а потом закрыл, все равно, рано или поздно, она откроется снова, и тогда жди гостей. И не мог старик ни на кого переложить ответственность, ведь именно он – один из немногих во всем мире – знал про то, что дверь существует, и не одна к тому же! Более того, сам же через ту «дверь» – или что она такое? – ходил уже, а теперь вот через другую, но точно такую же «дверь» пришли к нему – к ним! – этот странный его кузен с дружком своим, от которого пахнет разведкой, как от денди одеколоном. И визит этот – случайный, как они утверждали, вероятно, не кривя душой, – многое менял, потому что это был уже «обмен визитами». Вот как. Это рав Шулем мог себе позволить всецело оставаться в рамках своей религиозно-мистической концепции – так уж он видел мир, – а вот Маркус не мог, не имел права. Для него знание – эзотерическое или нет – есть прежде всего инструмент, а проще говоря, оружие. И то оружие, к которому он неожиданно прикоснулся, получил доступ благодаря визиту своего тезки из совершенно другого мира было оружием опасным, обоюдоострым.

Естественно, он сделал все, что мог, чтобы помочь этим двоим выбраться из западни пространства и времени и вернуться домой. Но то, что он осознал, увидев их впервые после той давней встречи в Праге, сразу и бесповоротно изменило его самого и, как он тут же понял, начало стремительно менять его собственную реальность, хотя бы самим фактом случившегося.

Старик встал из кресла. Теперь это выходило у него не так легко, как хотелось бы, но все же он был на это способен. Слабое утешение, да уж какое есть.

Пройдя через салон и коридор, он оказался в прихожей и остановился перед дверью на лестницу. Постоял секунду, разглядывая тяжелую дверь, но благоразумие взяло верх, и, развернувшись всем телом к другой двери, Маркус вызвал лифт.

Спуститься на два этажа – в гараж – было едва ли не секундным делом, даже при том, что это был домашний лифт, двигавшийся не торопясь. Однако четыре марша по лестнице наверняка стали бы для старика серьезным испытанием.

«Оно мне надо?» – С этой мыслью он вышел из лифта и включил свет. В просторном гараже стояли всего два автомобиля. Относительно новый – девяносто седьмого-года – «мазерати», на котором он обычно и ездил (с шофером, разумеется) и его старый любимый «майбах» пятьдесят седьмого года.[39] Впрочем, последний раз он ездил на «майбахе» года полтора назад.

«Мальчишество!» – сказал он себе ворчливо, но все-таки открыл машину и сел за руль.

«Майбах» был в идеальном состоянии – уж за этим-то Маркус следил постоянно – и завелся сразу. Мотор работал ровно и сильно, не так бесшумно, как у нынешних машин, а так, как и должен работать мощный и правильный немецкий мотор. Послушав несколько секунд эту чудную музыку, способную стать гимном уходящей в небытие эпохи, старик нажал кнопку на пульте дистанционного управления, и стальная штора перед капотом его машины начала медленно подниматься вверх. И сразу же, поднырнув под нее, в гараж ворвался яркий солнечный свет жаркого тель-авивского утра.

Дождавшись, пока выезд из гаража откроется полностью, Маркус плавно вывел свой «майбах» на тихую тенистую улицу, носившую такое же тихое и уютное название – Неве Шаанан,[40] и свернул направо. Утро уже наступило, и летнее солнце с энтузиазмом, достойным лучшего применения, вовсю жарило раскинувшийся на песчаных дюнах город. Впрочем, от тех дюн давно остались лишь воспоминания старожилов да узкая полоска пляжей, протянувшихся от Яффы до давно уже слившейся с Тель-Авивом Герцлии. Старик опустил стекла – в его машине не только оставалась редкая теперь ручная коробка передач, но и не было кондиционера – и ехал, принимая лицом и грудью порывы влажного жаркого ветра. Но жара и влажность ему пока не мешали. Три четверти своей долгой жизни он прожил без кондиционеров, компьютеров и автоматических коробок передач. Притом жить – и не только жить, но и воевать – ему пришлось в разнообразных странах с жарким климатом, будь то Италия или Мексика, Турция или Египет. Так что привык. А сегодня и подавно мог потерпеть. Жалкие крохи адреналина, впрыснутого его никчемным стариковским организмом в жидкую кровь, текущую по ветхим венам, создавали почти реалистическое ощущение внезапно вернувшейся молодости. Иллюзия была приятна, не без этого, но все-таки – лишь иллюзия, и Маркус это знал.

Улица за улицей «майбах» продвигался вперед. Немногочисленные прохожие оглядывались на него, а машины притормаживали. Такой автомобиль был теперь большой редкостью, однако кое-кто, разумеется, еще и знал, что за старая перечница торчит за рулем раритетного авто.

«Ну-ну, – усмехнулся старик, перехватив очередной полный изумления взгляд. – Смотрите, дорогие сограждане. Сегодня я весь день на арене, и завтра, надеюсь, тоже».

Он миновал сложный лабиринт улиц с односторонним движением и, наконец, выехал на проспект Зига. Здесь уже было просторно. Машины ехали по трем полосам в каждую сторону, но их, учитывая время суток, было сравнительно немного. Старик занял крайнюю правую полосу и с удовольствием прибавил скорость, не зарываясь, разумеется. Шестьдесят километров в час – его предел. На большей скорости ослабевшая реакция могла дать сбой.

«Оно мне надо?» – почти весело подумал Маркус, ощущая удовольствие от «быстрой» езды, и в этот момент его остановил полицейский.

«Вот же…» – Старик плавно притормозил, реагируя на отмашку молодого парня в голубой форме, и, притерев машину к обрезу тротуара, остановил ее всего, быть может, в метре от мотоцикла патрульного.

– Я нарушил правила? – ворчливо спросил Маркус, глядя сквозь открытое окно на подошедшего вплотную полицейского.

– Нет, – растерянно ответил тот. – Но вы уверены, мой господин, что можете управлять автомобилем?

– У меня есть права, – кисло улыбнулся Маркус и протянул патрульному пластиковую карточку лицензии.

Полицейский взял права, бросил на них беглый взгляд, и челюсть его отвисла сама собой.

– Вы… – только и смог сказать он.

– Я, – кивнул старик. – И если ты еще не заметил, парень, улицы моего имени в этом городе пока нет. Значит, я жив.

– Извините, кводо,[41] – обалдело сказал полицейский и вернул Маркусу лицензию. Рука его при этом ощутимо дрожала.

– Пустое, – хмыкнул Маркус. – Я могу ехать?

– Да. Да, конечно. – Этому парню будет что рассказать своим друзьям. Сегодня он остановил «майбах» самого Маркуса Холмянского, и живой Итальянец разговаривал с ним, «как мы с тобой»!

Старик кивнул своим мыслям, завел машину и, стараясь продемонстрировать «высший класс», плавно тронул ее с места, вписываясь в не сильно напряженный поток движения. Достигнув площади Царя Шауля,[42] он взял вправо и снова вернулся в свой собственный старый Тель-Авив, только теперь уже с другой стороны. Для того чтобы попасть туда, куда ему сейчас надо было попасть, не обязательно было выезжать на проспект Зига, но старику просто захотелось прокатиться по скоростной магистрали. Только и всего.

Первую остановку он сделал, как и запланировал, на улице Ольги Зиг, припарковал машину у дома восемнадцать и неторопливо вернулся к десятому. Поскольку заранее он с Ариком не созвонился, могло случиться, что ему придется подождать. Маркуса это, впрочем, совершенно не тревожило. Ждать так ждать. Ему и стричься-то было, если честно, не обязательно, и не к парикмахеру он на самом деле сейчас пришел. Однако долго ждать не пришлось. Всего десять минут. Маркус только и успел, что бегло пробежать заголовки утренних газет, но уже углубиться в чтение пространной статьи о раскладе сил в кнессете[43] Арик ему не дал. Клиент, над лысиной которого колдовал бывший лучший подрывник 21-го Балканского корпуса, ушел, и Маркус занял его место в кресле у окна.

«Ну и зачем ты здесь?» – спросил он себя, скосив глаза к окну. С этой позиции он мог видеть только часть уличного указателя.

«Ольга».

Полина…

Он знал, зачем сюда пришел, но ему было неловко и даже стыдно признаться самому себе (себе даже больше, чем кому-нибудь другому), что все это было лишь затем, чтобы увидеть ее имя. Однако от правды не уйдешь, даже если очень этого хочешь, а он не любил лгать. Во всяком случае, себе и своим друзьям.

«А потом ты поедешь пить кофе к Реувену…» – Ольга не иронизировала, она просто предполагала.

«Непременно, – твердо ответил он, переводя взгляд на зеркало. – Сначала Ольга Зиг, 10, потом Эммануил Зильбер, 39, а еще потом – книжная лавка на Неверов. Имею я право?»

«Имеешь, – согласилось с ним его собственное отражение. – Только не затягивай, брат! Сдохнешь по дороге, и все твои благие намерения обратятся в ничто».

– Как обычно? – поинтересовался Арик.

– Да, Ари, – ответил он, вглядываясь в свое собственное лицо по ту сторону времени. – Да, как всегда.

Таким, как сейчас в зеркале, он был шестьдесят лет назад. Таким увидела его в первый раз Ольга. А кто еще, кроме немногочисленных фотографий, оставшихся от того времени, помнил его таким? Два-три все еще живых «мальчика» из его Волчьей Сотни, в которой на самом деле никогда не было так много людей, но и они, перешагнув уже восьмой десяток, сражались теперь с маразмом и склерозом, а не с контрразведками половины стран Европы.

«Ты остался один», – сказала Ольга, и он услышал в ее голосе печаль и сострадание.

«Я не один», – возразил он, отметив, что она так ни о чем и не догадалась. Это был хороший признак. Если не догадалась Ольга, то и Китовер – сука! – не догадается.

«Я не один», – сказал он.

«Он не один», – подтвердил Янычар, умудрившись вклиниться в их разговор через два квартала.

«Не вмешивайся, Зильбер!» – потребовала Клава, никогда не упускавшая случая напомнить Янычару, кто в доме хозяин.

«Молчи, женщина! – с любовью в голосе огрызнулся Зильбер. – Мы на Востоке или где?»

– Как полагаете, профессор, – спросил щелкавший над его головой ножницами Арик. – Чем кончится эта история с польскими претензиями?

– Ничем, – хмуро буркнул старик. – Оперетка.

– Оно так, – согласился парикмахер. – Но, если Германия двинет свои танки…

– Арик! – Маркус не сразу понял, кто сейчас возмущен больше: он нынешний, старый и желчный, или тот, другой, что упорно не желал исчезать из зеркала перед ним, молодой, циничный, жестокий сукин сын, каким он был шестьдесят лет назад. – Можно подумать, у русских закончились бронеходы!

– Оно так. – Казалось, у Арика вовсе нет других слов в запасе. – Но уступать-то никто не хочет.

– Договорятся, – уверенно предположил старик.

– Как знать, – снова не согласился Арье Гутник, подравнивавший волосы на его затылке. – И потом, где они найдут для этого двух подходящих евреев?

– Не надо пересказывать мне старые анекдоты, – предложил Маркус. – А евреи есть везде.

– Это верно, – не стал спорить парикмахер. – Я не рассказывал вам, профессор, как я однажды вел переговоры посреди минного поля?

– Нет, – буркнул старик, недовольный тем, что болтовня Арика отвлекает его от собственных мыслей.

– Ну, это сказочная история, – довольно улыбнулся парикмахер. – Дело было осенью пятидесятого, в Боснии. Вы помните, профессор, какая там была каша?

– Осенью? – переспросил Маркус, но уже спрашивая, воочию увидел перед собой карту Балкан. – Да. Да, – повторил он. – Шестая армия Бюхнера прорвалась в Словению в сентябре.

– Прорвалась, – кивнул Арик. – Но мы-то сидели в Крайне и бодались с русскими, а сербы уже взяли Ливно и до Сплита им оставалось всего ничего, километров семьдесят, я думаю. А у нас все снабжение шло как раз через Сплит и Шибенек, и как сложатся дела у Бюхнера и итальянцев, было все еще неясно, потому что восточнее Балатона Баторский[44] уже один раз их очень сильно побил. В общем, труба дело. И вот нашему аге пришло в голову послать разведгруппу к Бихачу, и мы пошли.

Ари хмыкнул, по-видимому, вспоминая сейчас себя там и тогда, молодым подрывником на той давней войне, в Боснийской Крайне осенью пятидесятого, когда на Балканах сошлись в жестокой схватке все кому не лень, а не лень было многим.

– Ода, мой господин, там была дикая бойня, если по совести, но я ведь начал о другом. Там горы кругом, лес, и горы, и река. Кажется, она называется Ила, но спорить не стану, может быть, это была какая-нибудь другая река, да и не в ней дело, потому что до нее мы, собственно, и не дошли. Мы, видите ли, влезли в темноте на минное поле, и ни туда ни сюда. Хоть плачь, но ни плакать, ни делать других резких движений не полагалось. Линия фронта в горах вещь относительная, как вы понимаете. Черт их знает, русских, может, они как раз над нашей головой теперь сидят и только того и ждут, чтобы мы, значит, себя раскрыли. В общем, лежим, и я пытаюсь нащупать проход, ведь как-то же мы в эту ловушку заползли, ведь так? Ну а коли так, то и выползти должны бы, надо только направление понять. Ну вот я его и понимаю, как могу, это направление, а лейтенант наш, Азизом его звали, иногда, значит, мне легонько так подсвечивает из-под плащ-палатки. Боялись мы светить. Ночь, в темноте свет далеко видно. И действительно, ковыряюсь я, стало быть, и вдруг краем глаза вижу свет. Слабый и на малое время, но несомненный свет. Ну, затаились мы, лежим тихо, ждем. Ждали-ждали и дождались, опять свет мелькнул. А уж после третьего раза и сомнений не осталось. Кто-то метрах в сорока от нас, не больше, тоже тропинку ищет и хоронится при этом, ну прямо как мы. Русские, конечно, больше-то вроде некому. Посмотрели мы чуток, и вот что выходит. Выходит, к нам они ползут, в смысле в нашу сторону. И означает это, что пришел нам конец. Ведь когда они доползут и в нас носом упрутся, нам придется стрелять. Раскроемся, даже если уцелеем, а это значит, что минометам ихним выцелить нас уже будет несложно. Русским конец, но и нам тоже. Такой расклад.

«Набуко», – вспомнил между тем Маркус под тихое журчание рассказа Ари Гутника. – Деби сказала: «Набуко».

Было ли это случайностью? Могло ли быть? Или это все-таки знак судьбы? Что-то такое, во что верят не только вздорные малограмотные старухи, но в первую очередь люди самых экстремальных военных профессий: летчики и саперы и еще, разумеется, разведчики?

Полина
Верона, Свободная зона Венето. 16 апреля 1949 года. Утро

Она была удивительно хороша, похожа на молодую Гизеллу Урбах, если подыскивать сравнения. Впрочем, в ту пору Гизелла «Вертера» или «Сна в летнюю ночь» еще носила пышные белые банты и жила не в Мюнхене, а в маленькой деревушке под Фрейбургом. Но сходство, оглядываясь назад, просто поразительное. Или это ему теперь так кажется? Высокая, сероглазая, с высокими скулами, а фигура такая, что мужчины начинали плыть даже при случайном касании взглядом. Она внезапно появилась в том открытом кафе на Пьяцца Бра, и он уже не мог отвести от нее глаз. Никогда.

Девушка в открытом платье из розового крепдешина вышла откуда-то из-за его спины, огляделась рассеянно и села за соседний столик, всего, быть может, в метре-полутора от Маркуса. И сразу же рядом с ней оказался официант в традиционном длинном фартуке и с выражением полного и окончательного счастья на молодом смуглом лице. Судя по выражению лица, девушка попыталась вспомнить, как делают заказ по-итальянски, но не вспомнила и на французском попросила принести ей кофе по-турецки. Камирьере,[45] как и следовало ожидать, по-французски говорил, но девушку вполне демонстративно не понял.

– Scusi. Прошу прощения, синьорита, – сказал он сразу ставшим скучным голосом. – Повторите, будьте любезны, ваш заказ.

– Кофе! – нервно и потому излишне громко сказала красавица. – Пожалуйста! То есть per favore… un caffe… кофе… По-турецки!

– О! – Камирьере, кажется, начинал что-то понимать. – Si! Кофе! Да, синьорита, конечно, кофе. Но какой кофе?

– По-турецки! – неуверенно повторила девушка. – Вы понимаете меня?

– О, конечно, синьорита. Конечно, я вас понимаю. – Парень снова начал улыбаться, но его улыбка Маркусу решительно не понравилась. – Вы хотите кофе. Но как это кофе по-турецки? Что это, синьорита?

Она была, кажется, уже не рада, что захотела кофе, что пришла сюда, что вынуждена говорить с этим остолопом. Но делать было нечего, и девушка принялась объяснять технологию приготовления кофе по-турецки, технологию, которую, будем откровенны, в Европе мог не знать только полный идиот. А идиот слушал ее внимательно, кивал, словно китайский болванчик, и повторял: «Си, синьорита. Си», а потом, просияв, хлопнул себя по лбу и сказал:

– О да, синьорита. Я понял. – И продолжил с неожиданной холодной надменностью («И куда же девалось твое дружелюбие, парень?»): – Вы имеете в виду кофе по-неаполитански, синьорита. Это называется кофе по-неаполитански. Это так называется, синьорита, и не называйте его иначе, пожалуйста. Потому что вас не поймут, синьорита, и у вас могут быть неприятности, синьорита. Потому что так готовят кофе в Неаполе, и, видит бог, весь мир знает, что это кофе по-неаполитански.

И он, разумеется, принес ей великолепный кофе «по-неаполитански», который был на самом деле тем самым заказанным ею кофе по-турецки, с густой пеной и непередаваемым ароматом, но девушке, судя по всему, уже не хотелось ни этого кофе и никакого другого тоже.

– Не расстраивайтесь, мадемуазель, – сказал, сочувственно улыбнувшись, Маркус. – Или, правильнее, фрейлейн?

Она оглянулась растерянно, и глаза их встретились. Он все еще обманывал себя, полагая, что это всего лишь легкий флирт, необременительная игра в «мужчину и женщину», которую он вполне мог себе позволить. Между делом, так сказать. Между его важными делами. Он так хотел думать и искренне думал в тот момент.

Их глаза встретились, и Маркус снова улыбнулся, зная, что его улыбка нравится женщинам, и привычно увидел себя «глазами собеседника», в данном случае ее глазами. Подтянутый, мускулистый брюнет, с правильными чертами лица и карими глазами. Этакий центрально европейский тип, без ярко выраженных национальных черт.

– Не берите близко к сердцу, – добавил он, так как девушка молчала. – Это Италия.

Он говорил по-французски, а по-французски он говорил без акцента.

– Но почему? – В ее голосе слышались слезы. По-видимому, от Италии она ожидала совсем другого.

– О, все просто… Вы позволите? – Он сделал движение, обозначившее намерение подняться.

– Да, пожалуйста, – ответила девушка автоматически, не успев даже задуматься над тем, уместно это или нет. На это он, в сущности, и рассчитывал.

– Mille grazie! – Маркус встал и, прихватив стакан с шотландским виски (не слишком обычным напитком на земле Италии, если честно), перешел за ее столик.

– Макс, – сказал он, чуть склонив голову. – Меня зовут Макc.

– Полина, – улыбнулась девушка.

– Очень приятно, мадемуазель Полина, – вернул ей улыбку Маркус. – Так вот… Вы читаете газеты? Нет? Ну что ж, это правильно, газеты, по большей части, врут.

– Я сама и вру, месье Макс, – почти весело сказала она.

– Извините? – Он и в самом деле ее не понял, хотя французский у нее был великолепный, и акцент не мешал, разве что добавлял ее речи еще больше очарования. Хотя куда, казалось бы, больше?

– Я пишу для газет, – объяснила она.

– Вы журналистка? – Ну не было в ней этого, не было и все. Таких журналистов не бывает.

– Так получилось. – Полина виновато улыбнулась, увидев выражение его лица.

– Тогда мои разъяснения излишни, – развел он руками. – Миль пардон.

– Напротив, месье Макс. Я действительно не знаю, о чем идет речь, – покачала она головой. – Я пишу о театре.

– Так вы приехали на Фестиваль! – догадался Маркус. Об этом он как-то не подумал, но если она пишет о театре, то какая же она журналистка?

– Да, месье, я приехала на Фестиваль, но вы, кажется, начали мне что-то рассказывать. – Она смотрела на него с вызовом.

– Ну конечно! – воскликнул Маркус «театральным» голосом. – Я потерял мысль… Нет, фрейлейн Полина, – ведь вы из Баварии или Австрии, не правда ли? – нет, не мысль. Правда в том, что я потерял голову… сердце… и, милосердный господь, что еще теряют в таких случаях?

Полина рассмеялась. Кажется, Маркус начинал ей нравиться, и она уже не жалела, что разрешила ему перейти за ее столик.

– Отвечаю по порядку, – сказала она, отсмеявшись. – Ни то ни другое. Я из Дерпта. Это в России. А влюбленные – ведь вы только что объяснились в любви, не так ли? – теряют голову и здравый смысл. А сердце их разбито.

– О да! – сказал Маркус, с ужасом понимая, что говорит сущую правду. – Сердце мое разбито. Я объяснился в любви незнакомой девушке… Я в шоке, baryshnia. Я потерял голову…

– И не закончили своего рассказа, – перебила она его.

– Какого рассказа?

– Про Италию, sudar. – У нее были чудная улыбка и милый акцент, и она ему очень нравилась…

– Ах, Италия! – кивнул он. – Ну что же с ней могло случиться? Все то же, sudarynia, то же, что и всегда, – поражение. Турки захватили Родос. Республика лишилась великолепной военно-морской базы, королевство – крейсера и эсминца.

– Но это война! – Она явно не знала новостей и теперь была не на шутку встревожена.

– И да и нет, – поспешил успокоить ее Маркус. – Вернее, еще нет, но может случиться. Во всяком случае, в Неаполе объявлена мобилизация.

И это было еще не самое худшее, что знал Маркус, но о чем предпочел сейчас не говорить.

– А в свободной зоне? – спросила Полина.

– Вы хотите сказать в республике? – переспросил Маркус.

– Но ведь Афинский договор… – Она явно была обескуражена.

– Денонсирован Венецией еще в прошлом году, – объяснил он, думая о том, что на свете все еще существуют счастливые люди, не ведающие, какой ужас ожидает их впереди. – В республике мобилизация прошла еще в марте, когда Франция ввела войска в Пьемонт и Лугано. Но не будем о грустном! – предложил он, видя, какое впечатление произвел его краткий «очерк событий» на Полину. – Жизнь продолжается. Война еще не началась. И Фестиваль не отменен. Вы идете сегодня на «La Gioconda»?[46]

– Нет, – с сожалением в голосе ответила Полина. – Я приехала только сегодня. Билетов на премьеру уже нет, впрочем, мне удалось купить билет на двадцать пятое апреля.

– Вот как, – Маркус задумался на секунду, прикидывая, имеет ли смысл тревожить по этому поводу людей полковника Микеле, и тут же решил, что стоит. Вот только взглянул ей в глаза, и понял, что да, имеет смысл.

– Хотите пойти сегодня? – спросил он вслух.

– Естественно, – пожала она плечами.

– Значит, пойдете, – улыбнулся он. – Но с одним условием.

– Каким? – Упоминание об условии ее очевидным образом насторожило.

– Завтра вы идете со мной на «Nabucco».[47]

– А вы, Макс, кто? Вы итальянец или француз? – спросила Полина, внимательно – и без стеснения – изучая его лицо смеющимися серыми глазами.

– Следовательно, вы согласны, – кивнул он серьезно. – Сегодня «Ла Джоконда», а завтра – «Набуко». Француз, – добавил он после короткой паузы. – Но я давно живу в Италии.

– Чем вы занимаетесь? – Вероятно, она уже измучилась вся, пытаясь понять, что он такое.

– Изучаю медицину в Падуанском университете, – ответил Маркус и снова улыбнулся.

– Медицину?!

– Вам чем-то не нравится эта профессия? – притворно расстроился Маркус.

– Нет, но…

По-видимому, медицина как-то не очень сочеталась в ее представлении с образом Маркуса, уже успевшим к этому моменту сложиться и устояться. И потом возраст… Она не могла не видеть, что он уже не мальчик… И вдруг – студент. Было очевидно, однако, что Маркус сумел ее заинтриговать. Но ведь именно этого он, в конечном счете, и добивался, не правда ли?

А упоминание о медицине неизменно производило впечатление. Неизвестно почему, но никто не хотел воспринимать его как врача. Или не могли. А между тем это была чистая правда. Он на самом деле был врачом. Более того, он был дипломированным врачом, и давно, а в Падуе Маркус писал докторскую диссертацию. Впрочем, практикующим врачом он действительно не был никогда. Не вылечил ни одного пациента, даже от самой легкой болезни, не спас ничью жизнь, следуя клятве Гиппократа… Зато пресекать чужие жизни ему приходилось не раз и не два, но не будешь же рассказывать об этом славной русской девушке, театральному критику из далекого города Дерпта…


– …Ну, я ему и говорю, ты, мол, скажи, менш,[48] своим, если живы будем, потом додеремся, а сейчас выбираться надо. Как всегда?

– Как всегда, – буркнул старик, подставляя выбритое лицо под влажную и горячую салфетку. Одеколонов он терпеть не мог, а протирать лицо коньяком… Ну не в парикмахерской же? А ты что, русский знаешь? – спросил он, уже вставая из кресла.

– Откуда? – удивленно поднял брови обескураженный вопросом Арик. – Нет, то есть выругаться я могу, конечно, и еще пару слов…

– Так как же ты переговоры вел? – Маркус уже понял, что что-то пропустил. Что-то существенное.

– Мы на идиш говорили, – обреченно вздохнул Арье Гутник и развел руками. – Я же вам, профессор, об этом уже…

– Говорил, – кивнул Маркус. – Но я старый пень, Арик, глухой и дурной. Что с меня взять?

– Разве что двойную плату? – понимающе усмехнулся парикмахер.

– Вот и возьми, – предложил Маркус и подмигнул.

– За кого вы меня держите? – радушно улыбнулся Арик. – Чтобы я взял больше, чем положено?! Так низко я еще не пал.

– Спасибо, солдат, – серьезно кивнул Маркус и пошел к выходу.

Чуть приволакивая ноги – так получалось надежнее – старик вышел из парикмахерской и остановился на тротуаре, глядя на табличку с названием улицы, оказавшуюся теперь прямо перед ним. «Ольга Зиг».

«Тренируешь память?» – с иронией спросила Ольга.

«А ты что думала? – беззлобно огрызнулся старик. – Ты же знаешь, сколько мне лет. Вот проснусь как-нибудь утром, а ничего уже нет: ни меня, ни памяти».

Глава 4 ПРОФИТРОЛИ

Кафе было маленьким и уютным, но, главное, успевшим – за годы и годы, которые Маркус в него ходил, – стать для него таким же привычным и удобным, как разношенные домашние шлепанцы. Единственным недостатком заведения Реувена, которое обходилось даже без собственного названия, было то, что узкий тротуар перед входом не позволял выставить столики на улицу. Впрочем, сегодня Макс об этом не жалел. Когда он вошел, в зале находились только трое посетителей. В дальнем углу, попивая белое вино из высоких бокалов, беседовали две немолодые ухоженные дамы, вполне типичные как для этого района, так и для данного времени суток. А у окна, выходящего на улицу, сидел худощавый мужчина средних лет и читал газету. Перед ним стояли чашечка с кофе и толстостенный стакан с чем-то, окрашенным в цвет жидкого чая.

«Виски со льдом», – завистливо подумал старик и сел за соседний столик лицом к окну. Мужчина на секунду оторвался от газеты, бросил на Маркуса рассеянный взгляд и вернулся к чтению.

– Здравствуй, Маркус, – сказал, подходя, Реувен. – Как всегда или у нас сегодня праздник?

Обычно Маркус пил зеленый чай, по «праздникам» он заказывал кофе.

– Праздник, – буркнул старик, рассматривая сквозь окно остановившуюся на противоположной стороне улицы «шкоду».

– Пирожное будешь или ну его? – Реувен знал о холестерине не понаслышке, но пирожные у него были замечательные.

– Если только у тебя есть профитроли. – К машине между тем подошел неизвестно откуда взявшийся (здесь и сейчас) полицейский и, видимо, объяснил водителю, что стоянка в этом месте запрещена.

«Полицейский-то хоть настоящий?» – поинтересовался Зильбер, навсегда теперь прописанный на улице собственного имени.

«А ты как думаешь?» – вопросом на вопрос ответил старик.

– У меня есть профитроли, – сказал Реувен. – Ты когда последний раз делал анализ крови?

– У меня нет диабета, – отрезал Маркус. – И холестерин в норме.

«Настоящий, – ответил он Зильберу. – У Китовера дураков нет, проверят».

«И откуда же он взялся? – не унимался Янычар. – Дай угадаю! Он что, на жалованье у мафии состоит?»

«Состоит, не состоит», – меланхолично ответил Маркус, который в жизни не был чистоплюем и использовал для дела все, что под руку попадалось. А попадалось иной раз такое, что даже Зильберу рассказывать не будешь, и Арик еще не худший вариант.

«Состоит, не состоит, – сказал он. – Результат-то налицо!»

«Шкода» отъехала, и полицейский тоже пошел неторопливо по своим делам.

«Ну ты и жук!» – усмехнулся Зильбер.

«Да, Моня, я жук!» – с гордостью сообщил ему старик, и, дождавшись, когда отойдет Реувен, тихо обратился к читавшему «Петербургские ведомости» советнику по культуре посольства Российской империи Ивану Симонову, который, в отличие от большинства посольских, жил не в Иерусалиме, а в Тель-Авиве и каждое утро традиционно заходил к Реувену – выпить кофе и почитать утренние газеты:

– Иван Андреевич, вы знаете, кто я такой?

– Да, – коротко ответил Симонов и чуть повернул голову к старику. Впрочем, совсем чуть-чуть. Вроде и отреагировал на слова Маркуса, но и газету не отложил. Тертый калач, так у них, кажется, говорят.

– Сомнения в моей адекватности имеются? – тихо спросил Маркус.

– Допустим, нет, – также тихо ответил советник и скосил, наконец, на Маркуса свои внимательные серые глаза.

– Вашего начальника зовут Гавриил Никифорович, – скучным голосом сказал Маркус. – А ваш источник в канцелярии нашего главы правительства на самом деле работает на меня.

– А на кого работаете сейчас вы? – так же равнодушно спросил Симонов, лишь чуть обозначив интонацией слово «сейчас».

– На себя, – коротко ответил старик.

– Я вас внимательно слушаю, Мордехай Залманович, – сказал Симонов и снова углубился в чтение «Ведомостей»…

Ну что ж, Симонов был профессионалом, иначе бы Маркус никогда не стал иметь с ним дела. Симонов ведь знал, не мог не знать, что Виктор Кушнеров не предатель, а канал для приватной передачи информации. Во всяком случае, денег Виктор не брал, а информация его, так уж получалось, всегда имела отчетливый антифранцузский подтекст. Что поделать, времена меняются, и если уж вместе с ними меняются люди, то точно то же самое можно сказать и о государствах. Когда-то Франция сыграла главную роль в создании Израиля, однако теперь, спустя полвека, ее политика если была и не всегда враждебна Израилю, то все-таки слишком часто шла вразрез с его национальными интересами. Не замечать этого мог только глупец или человек, находящийся в плену концепции. Маркус дураком не был и, если маразм не вмешается, уже не будет. Поэтому именно он, человек, который в свое время сделал больше других для создания «сердечного согласия» между хунтой Наполеона и еврейскими организациями, должен был теперь вмешаться и разрушить концепцию, в плену которой находилось нынешнее сраное правительство.

– Я вас внимательно слушаю, Мордехай Залманович, – сказал Симонов.

– Мне необходимо встретиться с господином Турчаниновым, – ответил Маркус. – Срочно, приватно, настоятельно.

– Понимаю. – Симонов не удивился, но озабоченности просьбой старика скрывать не стал. – Однако положение посла обязывает его быть крайне осмотрительным.

– Согласен, – усмехнулся Маркус. – Но ведь и мы с вами не зря едим свой хлеб, не так ли?

– Так, – сказал Симонов, неторопливо складывая газету. – Как мне с вами связаться?

– Запоминайте телефон, – с облегчением сказал Маркус. Он не ошибся в Симонове, и это было хорошо.

Итальянец
Амстердам, Королевство Нидерланды, октябрь 1938 года

В эту ночь он не спал. Не в первый раз и, вероятно, не в последний, но уж такова была его доля. Был бы христианином, сказал бы – крест. В четверть третьего в Метанзас уходил панамец с мутной биографией, но надежным экипажем, и Маркусу надо было проследить за погрузкой. Семь контейнеров с зингеровскими швейными машинками и запчастями к «фиатам» предназначались торговому дому Родригес в Агуада де Пасаеросе, но грузополучатель этих контейнеров не дождется, да и не ждал. Три тысячи дешевых, но все еще надежных голландских гульденов хором уговорили капитана Кристиансена отдаться в районе двадцать четвертой параллели на волю «волн и течений», которые с неизбежностью увлекут «Ванессу» на восток. Короткая стоянка, разумеется, ночью, на рейде Прогресо, и повстанцы Рохаса получат 1300 винтовок «манлихер» и сотню чешских пулеметов. Это была не самая хитроумная из операций, прокрученных в последние месяцы в Амстердаме, Антверпене и портах Ганзы, и не самая крупная, но она происходила тогда, когда Рохасу позарез нужна была победа. Одна маленькая победа, способная изменить расстановку сил в мексиканском бардаке. Рохасу нужен был повод, оправдывающий формирование правительства. Франции нужен был повод, чтобы это правительство признать.

По сути, это была чужая война, и Маркус не сидел бы сейчас в Амстердаме, но так легли карты. Люди, которые многое могли сделать для организации уже сейчас и еще больше смогут потом, если им помочь сейчас это потом построить, просили об услуге и предлагали цену. Цена была серьезной, просьба дружеской, а то, почему они не хотели делать этого сами, хотя и могли, можно было понять. В результате чуть ли не все оперативные ресурсы организации работали сейчас на мексиканском направлении, и Маркус был одним из тех, кто был брошен в бой. И вот уже третий месяц он торчал в Амстердаме, «покупая и продавая», как говорила красавица Шахерезада о людях его профессии.

«Ванесса» ушла. Он вернулся в отель и, чувствуя, что уже не заснет, устроился в фойе. По обыкновению, он «прятался в кустах» – сидел в любимом кресле за большой пальмой, читал утренние газеты и прихлебывал ирландский мальт, привезенный из Англии соседом-летчиком. Этот парень был постарше его и вызывал у Маркуса как уважение, так и жгучий интерес. Турецкий майор в отставке и участник последней войны с греками был ему по-человечески интересен. К тому же Зильбер был отличным собеседником.

– С утра пораньше?

Маркус поднял голову и увидел подходящего к нему Зильбера.

– Или с вечера попозже, – ответил он, улыбнувшись.

Итальянец
Амстердам, Королевство Нидерланды, январь 1939 года

Летчик ушел бродить по городу, и Маркус остался один. Он подумал мимолетно, что была, вероятно, у летчика своя тайна, ведь не уходят же просто так в отставку старшие офицеры ВВС, отмеченные к тому же высшими орденами империи, но тайна эта носила, скорее всего, очень личный характер и, значит, не должна была его интересовать. Вот сам Зильбер мог оказаться очень перспективной кандидатурой. Все в нем было уже готово, сформировано и ждало только призыва.

«Ну что ж, – подумал Маркус. – Не будем торопить события. Человек готов, а призвать его на службу – дело нехитрое. Придет время, призовем».

Ночь у него снова выдалась интересная, но, слава богу, это был последний транспорт, из тех, что «висели» лично на нем. Дела в Мексике шли неплохо, и теперь в игру потихоньку вступали основные игроки. САСШ концентрировали свои войска на границе, но пересекать ее пока не рисковали, тем более что в конгрессе большинство было за изоляционистами. Россия определенно намекала на возможность оказания помощи законному правительству, естественно, имея в виду не хлеб с салом, но таковую помощь пока – во всяком случае, открыто – не осуществляла. В Мексике вертелись, правда, какие-то невнятные польские и румынские инструктора, но и итальянские и немецкие тоже. Франция и Канада тоже неторопливо втягивались в мексиканский балаган, а Маркус отправил сегодня последнюю партию оружия и мог считать свою миссию выполненной. Усталость не уходила, и не отпускало напряжение. Он хорошо знал это состояние и принимал его как должное. За все надо платить, не правда ли?

Он встал и, выбросив пустую бутылку, отправился к Литейщику. Покружив по улицам, Маркус пришел наконец на явку и постучал в крашеную охрой дверь. Как оказалось, здесь его ожидало письмо от Чета, который отзывал Маркуса в Мюнхен и сообщал, что на 12 февраля назначена встреча в пункте «Весталка» с господином П. Господина П. на самом деле звали Луак Де Рош, и был он полковником французского Генерального штаба.

«Ну что ж, значит, Франция, – устало подумал Маркус, сжигая записку. – Франция…»

Итальянец
Мюнхен, Королевство Бавария, февраль 1939 года

– Уже генерал, – сказал Де Рош, усаживаясь напротив Маркуса за столиком тихого ресторанчика недалеко от Рейхенбахского моста. За окном ветер рвал дождевые полотна в куски и швырял их в темные воды Изара.

– Поздравляю, – вполне равнодушно откликнулся Маркус, который понимал, разумеется, что француз назначил встречу совсем не затем, чтобы похвастаться очередным производством.

– Принято, – так же равнодушно кивнул Де Рош. – Что будете пить?

– Бренди.

– Тогда уж лучше коньяк, наверное?

– А он здесь, думаете, есть?

– Здесь есть, – довольно улыбнулся генерал и подозвал кельнера:

– Zwei Kognacs, bitte.

– Augenblick, meine Herren.[49]

Помолчали, думая каждый о своем и глядя на разбушевавшуюся за окном непогоду.

Кельнер принес коньяк. Прежде чем пригубить, Маркус с удовольствием вдохнул его аромат. Напиток, что и говорить, был великолепен.

– Вы когда-нибудь служили в армии? – неожиданно спросил Де Рош и посмотрел на Маркуса испытующим взглядом.

– Некорректный вопрос, господин генерал, – усмехнулся в ответ Маркус. – Какой вам интерес в моем прошлом? Оно прошло.

– Тогда сформулируем его по-другому, – без напряжения согласился француз. – Как вы относитесь к службе в регулярных войсках?

– Отрицательно. – Ответ был очевиден, но ведь Де Рош имел в виду что-то конкретное, не так ли? А раз так, разговор был более чем интересен, и его следовало продолжать, не форсируя.

– Понимаю. – Генерал был невозмутим. Вероятно, он хорошо подготовился к разговору и не ждал от Маркуса излишней гибкости хребта. – Но, вероятно, я снова неправильно сформулировал вопрос. Речь не идет о французской армии.

– А о чем идет речь?

– Об армии мексиканской.

– А она здесь при чем? – почти искренне удивился Маркус.

– Она брутально недееспособна, – совершенно серьезно ответил Де Рош.

– Вы хотели сказать, небоеспособна?

– Она недееспособна, – объяснил генерал свою мысль. – И, следовательно, не боеспособна. Мы прилагаем сейчас некоторые усилия, но…

– Но? – Вот это «но» и было, по-видимому, главным.

– Короче, я начал формирование волонтерского корпуса, – любезно улыбнулся генерал.

– В качестве кого? – уточнил Маркус.

– В качестве частного лица, – развел руками Де Рош. – Я, видите ли, вышел в отставку… по состоянию здоровья.

– Соболезную, – теперь улыбнулся и Маркус. Карты были розданы, начиналась игра.

– Принято, – кивнул генерал. – Меня теперь называют генерал Пабло.

– Приятно познакомиться.

– Взаимно, – снова улыбнулся француз. – Потому что, если мы договоримся, вас будут звать полковник…

– Rojo, – подсказал Маркус.

– Рыжий? Почему? – Казалось, Де Рош удивлен, но Маркус не тешил себя иллюзиями: генерал был хитрым лисом, все он прекрасно понимал.

– За кого вы меня принимаете, сеньор Пабло?

– За человека, который может создать и возглавить мобильные диверсионные силы корпуса. Этакие летучие отряды. Вы понимаете?

Ну что ж, вот Де Рош и сказал то, что хотел сказать. И что же должен был ответить Маркус?

– Понимаю, – кивнул он, оценивая между тем открывающиеся перед организацией перспективы. – Значит, разведывательно-диверсионные группы.

– Я полагаю, вы лучшая кандидатура. – Вот это было лишнее. Лесть – последнее, что могло заставить Маркуса принять предложение француза. – И потом, вас я знаю.

А вот это было к месту.

– Мне нужна будет полная свобода действий, – спокойно сказал Маркус и допил коньяк.

– Ограниченная только военными планами и политической ситуацией, – согласился Де Рош и тоже допил коньяк.

– Принято, – усмехнулся Маркус. – Мои люди?

– Ваши люди.

– Когда? – На самом деле это было неважно. А хоть бы и вчера. Главное было уже сказано, остальное – техника.

– В конце августа мы должны быть в Блэкпуле. – Чувствовалось, что Де Рош доволен результатами переговоров и скрывать это полагает излишним.

– Блэкпул? – Не то, чтобы у него были возражения, но почему бы и не спросить?

– Нам легче действовать с английской территории, – объяснил генерал. – Во всяком случае, пока. Еще коньяк?

– С удовольствием, – кивнул Макс. – Связь?

– Вот этим мы сейчас и займемся, – улыбнулся Де Рош, подзывая кельнера. – Логистика решает все.

Итальянец
Блэкпул, Соединенное Королевство, 8 сентября 1939 года

Сборный пункт волонтеров располагался в старом барачном городке в Блэкпуле. Бараки построили лет двадцать назад, перед Второй Бурской, и с тех пор они служили стартовой площадкой для многих лучше или хуже организованных, более или менее официальных миссий.

И эту миссию тоже не минула чаша сия.

Маркус сидел на узкой «сиротской» койке в крошечной офицерской выгородке, пил паршивый ирландский виски и слушал, как на фоне непрерывно идущего вторые сутки дождя выясняют отношения за рассохшейся дощатой стеной его соседи.

– Знаешь, что тебе надо, товарищ? – спрашивал за стеной грудной хрипловатый голос с неистребимым славянским акцентом. – Тебе надо, чтобы какая-нибудь крепкая девка – krov s molokom, ты понимаешь? – взяла бы да и оттрахала тебя до полной потери товарного вида.

– Клава! – возражал ей баритон с характерной левантийской медлительностью. – Моя проблема в том, что такие iadrenye – я правильно говорю? iadrenye? – русские девушки как ты, Фемина, здорово треплют языком, но не спешат раздвинуть ноги перед жаждущим любви старым евреем.

– Ты еще меня в антисемитизме обвини, Зильбер! – на октаву подняла голос женщина.

– И обвиню! – Казалось, смутить Зильбера было невозможно. – Разве ты не знаешь? Все русские – антисемиты.

– Я вот тебе сейчас сломаю что-нибудь, Зильбер…

– И что ты этим докажешь? – Голос мужчины по-прежнему звучал ровно и немного лениво. – Ты докажешь, Клава, что погромы в России были на самом деле.

– Это французская пропаганда! – рявкнула в ответ взбешенная невозмутимостью Зильбера Клава.

– Нет, Клава, – с академическим спокойствием возразил мужчина. – Это исторический факт.

Разговор тянулся со вчерашнего вечера, перемежаясь горячими фазами, с криками и воплями, переходящими в стоны и признания в любви на четырех языках. Бывший майор турецких ВВС Эммануил Зильбер и русская летчица Клава Неверова из Ростова Великого были отчаянно эмоциональными индивидами. А Маркус, невольный свидетель этой странной истории любви, пил свой виски и вспоминал другую женщину, обладавшую таким же, как у Клавы Неверовой, низким грудным голосом со сводящей с ума хрипотцой. Зденка…

Итальянец
Прага, Австро-Венгерская империя. 23 октября 1938 года

Все было кончено. В Вене и Будапеште уже выносили смертные приговоры. В Зальцбурге еще постреливали, но это была уже агония. В Карпатах тоже дрались последние повстанческие отряды, но и для них мир сузился до диких горных троп, потому что дороги и деревни были блокированы войсками Гетмана…

Маркус добрался до Праги под вечер, предполагая отлежаться до утра на явке у чешских националистов, а утром с резервным паспортом выехать через Польшу в Данциг. Но явка была провалена. Там сидела нешуточная засада. Его – или, вернее, кого-нибудь вроде него – ждали и взяли бы обязательно, если бы не его реакция, не притупившаяся, несмотря ни на что, – ни на эти сумасшедшие недели в охваченной мятежом стране, ни на две бессонные ночи. Он среагировал сразу, не задумываясь, опередив на неуловимое мгновение тех, кто его ждал. Маркус стрелял с двух рук – по-македонски – и уложил, как видно, всех, потому что ушел, и погони за ним не было. То, что и ему досталось, он понял позже…

– Ты удивительно везучий сукин сын, Влк![50] – Зденка закончила перевязывать его плечо и грудь и теперь любовалась результатами своей работы. – И страшно похотливый… Скажи, Влк, сколько железа надо вставить в тебя, чтобы ты не хотел вставить бедной девушке?

Маркус лежал на кровати голый, а Зденка стояла, наклонившись над ним, и так силен был голос плоти в ее крупном белом теле, что ни боль в простреленных плече и руке, ни головокружение, вызванное потерей крови и выпитой натощак водкой, не могли ничего поделать с его могучими инстинктами.

Старый друг стоял, как колонна Траяна, – символом вечного и непроходящего триумфа… или позора. Смотря чью точку зрения иметь в виду.

– Вот мне интересно, – между тем продолжала Зденка, лениво расстегивая пуговицы на платье. – Ты сразу подо мной помрешь или немного помучаешься?

– Не могу отказать даме в удовольствии, – через силу улыбнулся Маркус. – Придется помучиться.

– Ну ты уж постарайся, Влк, а то столько суеты. – Она сняла, наконец, платье и теперь стаскивала с себя рубашку – И все для того, чтобы, в конце концов, даже не кончить…

Как она освободилась от панталон и бюстгальтера, Маркус не заметил. Возможно, он отключился на пару секунд, но вот она еще вылезает из рубашки, а вот уже совершенно голая садится на него верхом. Дальнейшее так и осталось за гранью сознания и памяти, но в ту ночь в Праге он не умер…

Полина
Верона, Свободная зона Венето. 16 апреля 1949 года. Полдень

– Все как всегда, мой друг. Все как всегда. – Манцони довольно улыбнулся и сделал большой глоток кьянти. – Как было, так и будет, Макс. Под этим небом всегда были гвельфы и гибеллины.[51] Всегда были, всегда и будут, как бы они теперь ни назывались: коммунисты и фашисты, монархисты и фашисты, республиканцы и фашисты…

– Очень интересно, Микеле, и даже поэтично, – ответно улыбнулся Маркус и, подняв приветственно свой стакан, отпил немного вина, которое на самом деле терпеть не мог. – Все меняется, а фашисты остаются. Тебе не кажется это странным?

– Абсолютно нет. – Микеле Манцони оседлал своего Любимого конька. – Эта земля, Макс, цветет фашизмом со времен Ромула. А может быть, и раньше. Ты знаешь об этрусках?

– Я бываю в музеях, Микеле, но, может быть, перейдем к делу?

– Конечно. – Полковник Манцони только казался – вернее, хотел казаться – легковесным болтуном. На самом деле он был весьма серьезным человеком. И опасным к тому же.

– Итак? – спросил Маркус.

– Дуче сказал: «Да». – Вот теперь Манцони стал серьезным.

– «Да» Дуче относится к Риму или также к Генуе? – уточнил Маркус.

– У нас нет возражений. Транзит остается вашим.

– Спасибо, полковник!

– Не надо, Макс! Зачем это? Мы же друзья. – На губах полковника заиграла улыбка, но глаза оставались серьезными.

– Конечно, друзья, Микеле! – легко согласился Маркус, тем более что это было правдой с поправкой на одну лишь голую политическую необходимость, которая была способна отменить все – и дружбу, и даже любовь. – Но сейчас ты представляешь Дуче.

– Дуче помнит тебя! – торжественно объявил Манцони.

– Передай ему, что я польщен.

– Передам, – кивнул полковник. – Но это не все.

– Что-то еще?

«Любопытно, – отметил про себя Маркус, выжидательно глядя на полковника. – Что же вы потребуете взамен?»

– Да. Макс, меня просили передать, чтобы ты тоже передал… Ты понимаешь? Неофициально. По-дружески, так. Сидим мы с тобой в траттории, пьем вино, и так, знаешь… я говорю… ты говоришь…

Маркус посмотрел в глаза Микеле и серьезно кивнул.

– Так вот… если в Париже произойдут изменения… Ну, знаешь, как бывает? Вдруг что-то… Так вот, Макс, мы хотели бы, что бы те люди, которым это интересно, знали – у них есть здесь, в Италии, друзья.

«В Италии, – внутренне усмехнулся Маркус. – Вот в чем дело! В Италии, то есть не в королевстве и не в республике, а во всей Италии. Великолепно».

– Какие люди, Микеле? – сказал он вслух. – О чем ты говоришь?

– Ни о чем, – улыбнулся Микеле. – Ни о чем, но ты передай.

Полина
Верона, Свободная зона Венето. 16 апреля 1949 года. Вечер-ночь

Ночь нежна… Лучше не скажешь. У этого американца было правильное видение мира. Эта ночь полна особого смысла. А все потому, что ты влюбился. Но Любовь, амиго, это такая вещь, которая тебе противопоказана. А ты влюбился, и сердце твое полно нежности. Нежности, а не ненависти. И это плохо. Это очень плохо, sudar.

Маркус осторожно, чтобы не потревожить Полину, встал с кровати и подошел к окну. На небе висела огромная вызывающе-серебряная луна. Светили блеклые в лунном сиянии фонари. Улица была пуста. Маркус закурил и, отвернувшись от окна, посмотрел на Полину. В подсвеченном серебром полумраке ее разметавшиеся по подушке волосы, казалось, светились, излучая свой собственный, из них самих исходящий свет. Или сияние. Нежное жемчужное сияние исходило и от ее кожи. Что-то подобное было у Эль Греко, но Эль Греко не писал обнаженных красавиц…

Полина
Верона, Свободная зона Венето. 17 апреля 1949 года. Утро

Оставив Полину спящей, Маркус прошелся пешком до Кастельвеккио, выпил кофе в крошечной кофейне на набережной Адиже и, не торопясь, пошел к центру. Пока он добрался до почтового отделения на Виа Рома, оно уже открылось, но он был первым и единственным посетителем. Ничего страшного в этом не было, все равно республиканская контрразведка перлюстрирует все телеграммы. Маркус взял бланк и, заполнив данные на адресата, написал: «Здравствуй, Рене. Как ты? Отдыхаю. Верона чудесна. Фестиваль начался. Сегодня Набуко. Видел Лорен. Передает привет. Хочет приехать Париж. Какие планы? Приеду конце мая или июне. Макс».

Он передал телеграфисту бланк, заплатил и вышел на ярко освещенную улицу. На душе было пасмурно. Внезапно появившееся чувство тревоги вызывало чуть ли не озноб, несмотря на то что на улице было почти по-летнему тепло. Он только что задействовал резервный канал связи, предназначенный только для экстренных случаев. Но случай и в самом деле был экстренный. Экстреннее некуда. Вчерашняя встреча с полковником Микеле Манцони оправдывала риск. Через пару часов, максимум к полудню телеграмма дойдет до адресата, а к вечеру все заинтересованные лица в Париже будут знать, что в Италии – и в республике, и в королевстве, и в герцогствах – у них есть надежный союзник. Заодно они будут знать и его собственную оценку. А цена у его оценок высокая. Это в Париже поняли давно. Не все, а те, с кем он имеет дело. Его источники дорого стоят. Будем надеяться, что и по счетам его адресат заплатить не забудет.

Маркус закурил и пошел вдоль улицы. Люди, довольно много людей, шли в одном с ним направлении или ему навстречу. У них был очередной – один из многих – день. Обычный день обычных людей. А между тем доктор Макс только что поставил диагноз их миру. И диагноз этот был неутешителен. Война. Ее следует ждать уже скоро. В мае-июне эти люди уже будут вспоминать нынешний день, как один из последних дней мира. Довоенное время. Так они будут говорить. И он тоже.

Полина
Верона, Свободная зона Венето. 17 апреля 1949 года. Полдень

Его окликнули у самой гостиницы.

– Синьор Макс! – К нему обращался совсем молоденький парнишка, худой, но жилистый, быстрый, нервный, пожалуй что излишне суетливый. – Синьор Макс!

– Слушаю тебя, парень. – Маркус остановился и поощрительно улыбнулся посыльному, а в том, что это именно посыльный, сомнений у него не было. Все, что нужно, было написано у того на лице.

– Я от Буфетчика, – свистящим «конспиративным» шепотом сказал парень. – Он сказал: срочно.

– Не волнуйся! Этот поезд уже не уйдет, – успокоил его Маркус.

– Я не волнуюсь, но дон… то есть Буфетчик, просил передать…

– Ну так передавай, – кивнул Маркус и достал сигарету.

– Да. Так. У коммунистов есть явка на… в Милане… туда обратились с просьбой найти связь к Вольфу… Женщина… Двадцать четыре-двадцать шесть лет, блондинка… довольно высокая… не итальянка, может быть, немка – точнее информатор сказать не может. Назвала пароль высшего приоритета… уровень ЦК. Все.

Парень явно выучил сообщение наизусть.

– Спасибо, – снова кивнул Маркус. – А кто этот Вольф, не знаешь?

– Нет, – покачал головой посыльный. – Но Буфетчик сказал передать вам.

– Ну, что ж. Ты передал. Спасибо, парень.

Парнишка ретировался, а Маркус пошел дальше. Он вошел в гостиничный холл, взял у портье ключ и, задержавшись на секунду у столика с газетами, бросил взгляд на заголовки. Ничего примечательного там не было, и, закурив, он пошел к лестнице.

Итак, человек, имеющий полномочия ЦК, ищет в Милане Вольфа. Зачем коммунистам понадобился Вольф? Вопрос. А что могут знать местные? Контакт был разовый, в форс-мажорных обстоятельствах сорок пятого года… И вдруг спустя пять лет в ЦК вспоминают эту историю и посылают… Кого? Молодую женщину… Чтобы – что? Спросить на явке, не знает ли кто, как связаться с Вольфом. Бред. Женщина ищет по своей инициативе? И кто-то в ЦК дал ей канал и пароль… Возможно такое? В постели дал? Или долг платежом красен? Неважно. Но Вольфа ищут не коммунисты. То есть теперь и коммунисты… но кто же это у нас такой памятливый? И что он еще знает про сорок пятый год?

Маркус вошел в номер, плеснул в стакан немного бренди, отпил и закурил новую сигарету.

Почему они ищут его именно в Милане? А может быть, и не в Милане только? Возможно, сейчас разные люди заходят на явки коммунистов по всей республике и задают тот же вопрос? А может, не только коммунистов? Микеле мой друг, поэтому он послал ко мне парня. Но могут быть и другие… Черт! У фашистов есть еще пара людей, слышавших, что я связан с Вольфом. А вот у коммунистов… Черт! Два раза черт! Профессор Маризи!

Маркус допил бренди и плеснул еще. Скверная история. Не убивать же Джанфранко только из-за того, что он когда-то был звеном в цепи. Да и неясно еще, кто ищет и зачем. Маркус думал, прокручивал информацию, бедную, как мысли идиота, но чреватую большими осложнениями. Он снова и снова рассматривал известные ему факты и пытался определить, насколько опасна ситуация, и опасна ли она вообще. Но одну мысль приберег на сладкое. Высокая блондинка. Возможно, немка… Правда, Полина не говорит по-итальянски. Или говорит, что не говорит. Полина…

Полина
Верона, Свободная зона Венето. 17–18 апреля 1949 года. Вечер-утро

Вечер был теплый, но еще не жаркий, какими станут здесь вечера летом. Над головой ярко светили огромные звезды. Они вышли на улицу и медленно пошли по Виа Мазини в сторону площади Независимости. Как всегда после «Набуко», в голове у Маркуса звучал «послевкусием» хор «пленных иудеев». Даже если бы Верди ничего больше, кроме этого, не написал, ну и «Реквиема», конечно, то все равно он был бы велик. Но хор… Хор наполнял Маркуса совершенно особым чувством: огромное пространство времени – от пророков и до этих дней – открывалось перед ним, и, казалось, само время начинало струиться в его жилах. Они шли по улице, не разговаривая. Полина тоже все еще находилась под впечатлением музыки Верди, а вокруг них люди живо, и даже темпераментно, обсуждали качества сопрано Лауры Кальви и баритона Михаила Карлова, перипетии сюжета и, естественным образом, последние новости из Иерусалима и Анкары.

– Зайдем куда-нибудь? – спросил Маркус.

– С удовольствием, – откликнулась Полина, и Маркус уверенно увлек ее на Виа Спаде, где он знал два-три подходящих места. Они уже подходили к трактиру «Аль Бальсальере», когда, оглянувшись по привычке, Маркус увидел идущих в отдалении Владимира и Зденку. Огромный, как медведь, Троян тоже увидел его и энергично замахал Маркусу рукой, одновременно что-то говоря своей спутнице. Пани Троянова посмотрела в их сторону и тоже замахала ему рукой.

Маркус остановился и придержал Полину за локоть:

– Подожди, Полина.

Подошли Трояны.

– Полина, разреши представить тебе, – сказал Маркус по-немецки. – Пани доктор Троянова и пан профессор Троян из Карлова университета. Госпожа Дрей.

– Макс, тебе говорили, что ты зануда? – улыбаясь, спросила своим низким грудным голосом Зденка. – Нет? Ну так знайте, милочка, Макс – зануда. Меня зовут Зденка, а моего мужа Владимир.

– Полина, – улыбнулась Полина, наверняка уже захваченная в плен немереным обаянием пани доктора.

– Вы русская? – подняла брови Зденка.

– Да.

– Тогда ничто не помешает нашему славянскому союзу. – Решительно заявила доктор Троянова. – Гей, славяне! Мы идем пить? – спросила она через мгновение уже другим – деловым – тоном.

– И есть! Я смертельно голоден, – добавил Троян. – Представляешь, Макс, – говорил профессор минуту спустя, когда они вчетвером устроились за столиком. – Нет, куда тебе? Для этого надо быть мужем пани доктора! Я работаю, пишу что-то, и вдруг в кабинет врывается эта фурия – Зденка, любовь моя, ты уверена, что в твоем роду не было евреев? Она решила, что должна слышать Карлова в «Набуко»… Мы несемся на аэродром. Поесть я, конечно, не успеваю…

– Неправда! Ты пил пиво и ел сосиски!

– Это не еда! – отмахнулся Владимир. – Неважно. Летим… Через всю Европу, в Верону, слушать «Набуко». Три пересадки. Макс, ты понимаешь? Три пересадки!

Трояны были милыми людьми. С ними было хорошо сидеть в трактире и болтать ни о чем и обо всем. Но, главное, было весело. Было много шуток – тонких, если их рассказывал профессор, и грубых, даже непристойных, – если пани доктор. Но шутки были хороши, и они все много смеялись.

Потом дамы вышли, а Троян раскурил трубку, заговорщицки улыбнулся и тихо сказал:

– У нас проблемы.

– Я понял, – ухмыльнулся Маркус.

– Первое, к тебе идет курьер Исполнительного Комитета.

– Я получил уведомление, – со стороны должно было казаться, что они обсуждают что-нибудь подходящее для ночной беседы в трактире. Женщин, например.

– На встречу не ходи, – твердо сказал Троян. – На эстафете был провал. По-видимому, русские. Точно не известно, но вас будут ждать.

– Или не будут, – улыбнулся Маркус.

– Будут. – Троян казался выпившим, но на самом деле был совершенно трезв. – Человек знал время и место. Завтра на Корсо Кавур.

– А ты откуда знаешь?

– Мы его отбили, но информация ушла.

Можно было только предположить, какая там была резня, и следующий обмен репликами это предположение Маркуса полностью подтвердил.

– Значит, все-таки известно, кто его взял? – спросил он.

– Нет, – покачал головой Троян. – Ребята погорячились. Семь трупов, из них трое – наши.

– Да, весело живете, – сказал Маркус, знавший, что чехам сейчас живется действительно трудно.

– На встречу не ходи, – повторил Троян. – Но попытайся вытащить курьера. Он много знает. Ваши нью-йоркские мудрецы послали переговорщика к Чету.

– Что? – Вот это был удар так удар.

– То, что слышал. Если он попадет к русским или не знаю к кому еще… мало не покажется.

– Ладно, – решительно закрыл тему Маркус. – Сделаем. Что еще?

– Второе, – кивнул Троян. – Русские ищут Волка.

– Скажи, Владимир, а ты уверен, что Боярский действительно умер?

– Теперь не уверен, – секунду помолчав, ответил Троян. – Объявились в Праге, Брно… В Штирии то же самое. Если бы не история с курьером, мы бы все равно к тебе кого-нибудь прислали. За последние два месяца семь случаев. Ищут Вольфа и Волка.

– Спасибо, – сказал Маркус и достал сигарету. – Здесь то же.

– В Вероне? – насторожился Троян.

– Нет, в Милане, но…

– Понятно. – Троян хмыкнул, затянулся и снова наклонился к Маркусу. – Третье, в Праге был Зусман, закупил тяжелые транспортеры… вполне пригодны для перевозки легких танков. И знаешь, как он представлялся?

– Министром? – попробовал угадать Маркус.

– Да!

– Ну, значит, в Стамбуле что-то заваривается. – Маркус увидел возвращающихся женщин. – А вот и наши дамы!

Они встретили утро в третьем по счету ресторане. Было уже семь, когда решили, что пора расходиться, и тут, целуя на прощание Зденку, Маркус услышал…

«…во Франции совершен военный переворот. – Голос диктора ощутимо дрожал. От волнения, по-видимому. – Президент Французской Республики Доминик Де Шатлен в пятницу был отстранен от руководства страной. Власть перешла в руки национальных вооруженных сил, сообщает Reuters. Новым главой государства провозглашен генерал Жозеф Сезар Наполеон. Ранее уже поступала информация о том, что группа высокопоставленных военных (маршалы Гирардин и Кюи, генералы Д'Плазанэ, Наполеон и Де Рош) обратилась к Де Шатлену с требованием уйти в отставку, обвиняя президента в неспособности руководить страной в создавшейся обстановке и бессилии перед лицом внутри– и внешнеполитического кризиса, в котором оказалась Французская Республика. Один из генералов (Луак Де Рош) при этом предложил создание временного правительства…»

Полина
Верона, Свободная зона Венето. 18 апреля 1949 года
12.10

В подвале у Сапожника было тихо и прохладно. Пахло кожей, клеем й почему-то плесенью. Ну и табаком, конечно. Гонец курил маленькую трубочку, из тех, что в России называют носогрейками, и пытался читать газету в косом луче света; падавшем из маленького оконца под потолком. Гном сидел неподвижно, вглядываясь во что-то внутри себя. Ни один мускул на его лице не двигался, тело было расслаблено, глаза смотрели внутрь. Механик спал. Когда, пройдя мимо Сапожника и протиснувшись в узенькую дверцу, Маркус вошел в подвал, никто из них не изменил позы, но он знал, что Механик уже не спит, Гонец не читает, а Гном сосредоточен и готов ко всему. Это были лучшие боевики, какие у него когда-либо были. Наверное, они были самыми крутыми парнями в Европе, но Маркус предпочел бы не устраивать собачьих боев. Во всяком случае, он не хотел проверять это допущение без крайней необходимости. Но, кажется, необходимость возникла, и он был рад хотя бы тому, что интуиция подсказала ему стянуть их всех в Верону загодя, когда и кризис-то этот еще не народился. Зато теперь они были здесь, и это давало им шансы, которых при другом раскладе просто не было бы.

– Сегодня в полночь я встречаюсь на Витторио Венето с курьером Исполкома, – сказал Маркус, садясь на табурет. – Встреча засвечена. Скорее всего, русские, но могут быть и другие заинтересованные лица. – Он усмехнулся, хотя, видит бог, ему было сейчас не до смеха – Их цель – я и курьер. Живые.

Ничего не изменилось. Никто не сменил позы, не шелохнулся, ничего не сказал. «Позеры!» – подумал Маркус и продолжил вслух:

– Вместо меня пойдет Пекарь. У нас похожие фигуры. При плохом свете сойдет. Курьер может знать меня по описанию, но мы не знакомы. Сколько их будет, не знаю, но думаю, много. Им ведь и подходы перекрыть надо. На случай стрельбы. Поэтому вводим всех, кто есть. Надо прикрыть площадь и блокировать их пикеты. Встреча в полночь. Значит, людей выводим на позиции не позже семи. Не церемониться, но курьера надо вытащить. Если не сможем, кладите и курьера. Мертвые не разговаривают. Я буду рядом, в траттории на Аспромонте. Со мной Линда, Клоун и Креол. Встречаемся в девять. Пусть Креол придет первым и займет столик у окна. Пьем, гуляем… Если что, мы последний резерв. Оружие для нас оставьте в машине напротив траттории. И вот еще что. Возьмите гранаты. Если затянем, появятся карабинеры.

Маркус достал сигарету, прикурил от зажигалки, затянулся и выпустил дым.

– Связным – Матрос. Это все.

Он встал и направился к выходу. «Помоги нам, Господи!» – подумал он, закрывая за собой дверь.

13.20

«Макс, – писала Полина, – мне очень жаль, но я должна срочно уехать. Я исчезаю всего на день-два. В Падуе, проездом, будет моя тетя. Съезжу в Падую, выполню родственный долг и сразу обратно! Не обижайся! Целую крепко-крепко! Твоя Полина».

Записку она оставила у портье. А в Падуе была явка, которую знал Джанфранко Маризи! А еще сейчас в Падуе не было никого, кроме стариков и инвалидов, одним из которых и был содержатель явки – самой старой резервной явки по эту сторону Альп. Старый аптекарь был надежным и храбрым человеком. Но он был стар, и рядом не было никого, кто мог бы его прикрыть. Ведь Волк такой предусмотрительный сукин сын, что стянул в Верону все наличные силы. Всех способных держать оружие. Умник хренов!

Сердце сжало. Прятавшаяся в нем боль вышла наружу, растеклась по груди, сбивая дыхание, наполняя отчаянным желанием кричать, крушить, ломать все, что подвернется под руку. «Так тебе и надо, – сказал он себе зло. – Ты забыл, что ты на войне. Ты расслабился и подпустил к себе врага». Впрочем, не все еще потеряно. Она еще не знает, что я это я. И ей еще надо добраться до аптекаря, а на мотоцикле до Падуи – часа три, и Виктор может успеть к раздаче. Правда, он будет один, но это Виктор! А Джанфранко придется убрать… Если этого не сможет сделать он сам, это сделает его преемник, которому перейдет это поручение вместе со всем остальным.

Маркус усмехнулся. «Неужели действительно не бывает безвыходных положений?» А сердце уже не ныло, в нем были только пустота и горечь.

21.30

Мимо окна прошла Клодин. Выглядела она как шлюха, но вряд ли в этой части города кто-нибудь всерьез захочет ее услуг. Это была очень потасканная шлюха, лучшие времена которой давно миновали. «Талант не пропьешь, как говаривала истребитель Клава Неверова», – усмехнулся про себя Маркус.

Время тянулось медленно, и ему впервые в жизни не хватало терпения. А ведь они сидели в траттории всего-то полчаса. Не больше.

Маркус разжевал оливку, глотнул вина. Вот тоже проблема. Здесь надо было пить вино, которое он на дух не переносил. Но делать нечего, пил.

22.45

«Праздник продолжается». Так называлась книжка какого-то французского актера, фамилию которого Маркус вспомнить сейчас не мог. И о чем была эта книжка, он тоже не помнил, но название хорошо подходило к ситуации. Они мило веселились: две девушки – Линда и Клоун – и двое зрелых мужчин, они с Креолом. Компания вполне предсказуемая, веселая и шумная. Кроме них в зале было еще несколько человек. Не пусто, но и не густо. Иногда заходил кто-нибудь на «минуту» – опрокинуть стаканчик граппы или выпить кофе. Менялись незаметно и посетители за столиками. А они веселились, и было видно, что для этой компании вечер только начинается.

23.10

Виктор позвонил уже после одиннадцати. Хозяин окликнул, и Маркус неторопливо подошел к телефону. Слышимость была отвратительная, а говоривший с ним человек был абсолютно пьян, но тем не менее кое-что Маркус понял. Он понял и сказал об этом вслух, что Серджио пьяница и бездельник. Еще он понял, что вино, за которым приезжали сеньоры из Рима, Серджио продал еще раньше, и синьорам придется искать такое вино где-нибудь в другом месте. Но, кажется, некоторые из приехавших решили уже ничего не искать.

У Маркуса просто гора упала с плеч. Виктор успел.

– И… и это… – вопил пьяный Серджио. – Ты только не ругайся, но я разбил… случайно статуэтку Пресвятой Девы Марии… ну ту… ты знаешь…

Маркус знал.

Полина…

23.35

Зашел Матрос, выпил граппы и ушел.

23.52

По улице мимо окна в плаще и низко надвинутой шляпе неторопливо прошел Пекарь.

Полина
Верона, Свободная зона Венето. 19 апреля 1949 года
00.03

Где-то за домами ударил выстрел. Негромко, как будто сломали сухую ветку. И сразу же кто-то там начал ломать целые охапки таких веток. Треск выстрелов, раздававшихся теперь с нескольких сторон, заставил всех в траттории замолчать. Люди застыли, вслушиваясь во внезапно поднявшуюся перестрелку. На лицах их были написаны смятение и страх, мешавшиеся с любопытством. Маркус тоже слушал, но он, в отличие от не вовлеченных в события людей, читал ситуацию по звукам выстрелов, по их частоте, по направлениям, с которых приходил звук. По правде сказать, он лишь пытался расшифровать какофонию ожесточенного боя, коротких и бескомпромиссных схваток, вспыхивавших сейчас на нескольких улицах и площадях города. Грохнула граната, прервавшая перепалку нескольких пистолетов. Взметнулась короткая автоматная очередь, и еще одна. Серьезно высказалась пара винтовок. Еще один отзвук ненастоящей грозы. И снова разнобой выстрелов, метавшийся по округе, как раненый зверь…

03.05

Маркус смотрел на нее, и сердце его готово было разорваться от нежности. Счастье гуляло в крови, как самый крепкий хмель – «статуэтка разбилась!» – но он держал себя в руках и сохранял вид строгий и решительный. Потрепанная, с синяком под глазом и разбитыми губами, но живая – живая! – Полина сидела перед Маркусом и пыталась закурить. Получалось это у нее неважно. Руки дрожали, просто ходуном ходили, как у марионетки в руках неумелого кукловода. Маркус перегнулся через стол и поднес огонь прямо к пляшущей в разбитых губах сигарете.

– Ну? – спросил он, наконец, когда она выдохнула дым первой затяжки. – Ну и кто же у нас там, в Нью-Йорке, такой умный? Они там вообще думать умеют? Послать тебя связной…

– У отца не было выбора, – несчастным голосом сказала Полина. – Он никому не доверяет. То есть доверяет, конечно… но такую информацию…

Говорила она вполне связно, чему можно было только удивляться.

– И кто же у нас папа? – сразу же спросил Маркус, который еще не решил, что делать дальше. В смысле, как ко всему этому относиться.

– Оскар Зиг.

Час от часу не легче!

– Ты Ольга Зиг? – недоверчиво спросил он.

– Да. – Полина явно была смущена.

– У твоего папы железные яйца, – сказал Маркус. В данном случае он не подбирал слов и сказал то, что думал.

– У нас не было выхода, – снова попыталась оправдаться Полина. – А у меня была хорошая легенда, и в лицо меня никто не знает.

– Ладно, – согласился Маркус. – Об этом позже. Кто вам дал явку?

– Яков.

«Ну надо же, – покачал он мысленно головой. – Они и до Якова добрались. Что значит нужда!»

– Ты его видела? – спросил он вслух.

– Да, мы говорили… Ниже тебя ростом, худой, виски седые, растягивает гласные в начале слов…

– Да не проверяю я тебя! – раздраженно перебил он Полину. – Как он?

– Не очень хорошо. – Она смотрела на него вопросительно, по-видимому, пытаясь понять, успокоился он уже или все еще бесится. – Кашляет. У него легкое прострелено.

– Я знаю. Ладно, – снова кивнул Маркус, не столько ей, сколько себе, своим мыслям. – Иди, умойся. Я пока чай заварю…

– Нет, Макс! – возразила она. – Это очень срочно… и важно. Мне надо встретиться с Энцелем.

– С Энцелем… – повторил за ней Маркус. – Надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь.

Казалось, куда уже дальше, но Маркус был заинтригован. Выяснялось, что Зиг послал дочь с очень большими полномочиями.

– Знаю, – твердо ответила она. – «Все они держат по мечу, опытны в бою…»[52]

– Очень поэтично, – усмехнулся он.

– Макс!

– Ладно, – смирился с неизбежным Маркус. – «У каждого меч при бедре его ради страха ночного».[53]

– Ты Энцель?! – Он таки ее удивил. – Ты Зеев[54] и ты Энцель…

– Выходит, что так. И это очень опасное знание, «лилия долин» моя, очень.

– Я понимаю. – Голос ее был тих, но тверд. – Тогда «Так составили они войско…»[55]

Маркус посмотрел на нее. Ангел побитый, решительный такой ангел. И любимый… «Сука ты, Зиг. И всегда был сукой…» – Закончить мысль он не успел.

– Когда я смогу увидеться с Четом?

– Ты не сможешь увидеться с Четом, – сказал он тихо. – Не торопись! – поднял он руку, останавливая готовые вырваться у нее возражения – Ты не сможешь говорить с Четом. Ты будешь говорить с ним через меня. Со мной. У меня есть полномочия. «…И поражали в гневе своем нечестивых».

Он не мог ей сказать всего. И никому не мог. Это была тайна высшего приоритета, о которой в организации знали всего несколько человек. На самом деле никто и никогда уже не сможет говорить с Четом – с настоящим Четом, – потому что Вайнберг умер три месяца назад от инфаркта. Ничего необычного в его возрасте и при его стиле жизни. Вайнберг умер, но будет жить, потому что Чет нужен организации. И поэтому не было некролога, не было торжественных похорон, не шли за гробом колонны бойцов ЛОИ,[56] а была ночь и… Они похоронили его втроем, тайно и безвестно. Пока. О деле знал еще Кон, но именно Кон настоял на том, чтобы Четом стал Маркус.

– Итак? – сказал он – Или все-таки сначала чай?

– Сначала дело, но от чая я не откажусь. – Она улыбнулась – И от бренди тоже.

Маркус встал, подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул в соседнюю комнату. Там сидели Гном и девушка из его группы, которую Маркус по имени не знал.

– Ребята, не в службу, а в дружбу, заварите чай. Покрепче! И, Гном, есть у тебя что-нибудь крепкое?

– Граппа устроит?

– Ну давай граппу!

Он вернулся в комнату и снова сел напротив нее. Живая! А кто же «сломался» в Падуе? Бог ведает, да не скажет. Впрочем, это успеется. Выясним позже. Виктор не дите малое, разберется. И люди уже сегодня вернутся в Падую.

– О чем ты думаешь? У тебя такой вид…

– Думаю… что я дурак! Влюбился в соплячку…

– Макс!

– Ладно, извини.

– Извиняю.

В дверь постучали. Вошел Гном. Он принес поднос с чайником, чашками, сахаром и лимоном. А еще там были рюмки и бутылка граппы.

– Слушай, Гном, а ты на чем так быстро воду кипятишь? – спросил Маркус – На тринитротолуоле, что ли?

– Очень смешно, – серьезно ответил Гном – Я чайник давно поставил, сразу как пришли.

Гном ушел, и они снова остались вдвоем.

Маркус налил ей граппы, и, пока разливал чай, она с опаской вертела рюмку в руке.

– Пей! Не бойся, – сказал он с усмешкой.

Она зажмурилась и проглотила жидкость одним глотком и даже не закашлялась. Вот ведь какие Фемины произрастают в наше время.

Полина быстро отхлебнула из чашки, обожгла разбитые губы, поморщилась, но снова приникла к чашке. Чай был горячим и терпким. Хороший чай. Наконец, напившись, она отодвинула чашку и снова посмотрела на Маркуса.

– Исполком полагает, что большая мировая война неизбежна, – это, конечно, были не ее слова. Так мог говорить только господин профессор Зиг, но не его дочь Ольга.

– Исполком считает, далее, что война может коренным образом изменить судьбу еврейского народа.

– Полина, ты что, это все наизусть выучила? – с интересом спросил Маркус.

– Нет, но… – Она смутилась.

– Ладно. Проехали. Вещай дальше.

– Мы эвакуируем наших людей из САСШ. Американцы договорились с русскими.

Вот это было уже что-то новое, что-то, чего он еще не знал.

– Это надежно?

– Надежней некуда. Из аппарата Госдепа. Неопубликованные параграфы с двенадцатого по восемнадцатый. Секретный протокол к Торговому договору. Мы уже с месяц как начали перебазироваться в Аргентину и Канаду.

– Будет плохо, – сказал Маркус. Ему сейчас было не до шуток, потому что он-то как раз знал, насколько будет плохо.

«Дунайский союз тоже прилип к России, – подумал он с тоской. – А Гетман и не отлипал никогда, так что… будет весело».

Он снова оказался прав, вот только что ему было с этой правды?

– Отец поставил в известность о намерениях американцев Турцию.

– Так. – Маркус начал понимать, что произошло потом. – Изагет-паша обратился к ишуву?[57]

– И к нам, в Исполком. Он прямо предложил возродить проект Фламмера. Мы помогаем Турции Турки предоставляют нам в Палестине максимальную автономию… и независимость после победы.

– Зусмана назначили министром.

– Не только. Еще два министерских поста, и в армии тоже. Они приглашают вернуться всех, кто ушел. С повышением вернуться. В Палестине нам предоставлена полная свобода действий, включая собственную полицию.

– ОК! – сказал Маркус. – Это я уже понял. Ну и при чем тут мы?

– Война, – коротко объяснила Полина.

Что тут скажешь? Емкое слово. Все объясняет, все может объяснить.

– И парламентские методы уже не так эффективны, – сказал он вслух, как бы рассуждая сам с собой.

– В общем, да, – грустно улыбнулась она. – И у вас самая большая боевая организация в Европе.

Ну, тут и к гадалке не ходи. Действительно, самая большая и, вероятно, самая серьезная.

– Так нас приглашают на танец? – прямо спросил Маркус.

– Да, – кивнула Полина. – Можно сказать и так. Отец сказал: место в Исполкоме и представительство во всех организациях.

– А как же старички-либералы? – Это было лишним, конечно, но не сказать этого он просто не мог. После стольких лет вражды, открытой неприязни, откровенной травли, когда их как только ни называли: и фашистами, и нацистами, и террористами…

– Война. – Полина снова улыбнулась, на этот раз с выражением понимания и одобрения. У нее была совершенно обворожительная улыбка, даже с разбитыми губами. – Соглашайтесь, Макс! Сейчас все должны быть вместе.

– Забавно… Твой отец верит обещаниям турок?

– Они дали гарантии. Не знаю что, но папа сказал: самые серьезные гарантии. И потом, они же дают нам такую свободу действий в Палестине, что потом будет очень сложно забрать назад.

– Ну да… Да. Им нужна военная промышленность ишува и кадры, – согласился он. – Может быть…

– Есть и проблемы, – сказала она.

– Вот как? А я думал, вы уже решили все проблемы.

– Не иронизируй, – попросила Полина. – Не надо. Пожалуйста! Проблемы серьезные. В АНТАНТЕ нет единства…

– Это не проблема, – отмахнулся Маркус. – Не было, так будет.

– Когда будет, Маркус? Когда это животное Наполеон растоптал демократию во Франции? Когда итальянцы и турки вот-вот вцепятся друг в друга?

– Страшноватая картина, Полина. Ты прости, я тебя пока Полиной буду звать. Ладно? Очень пессимистичная картина. Просто плакать хочется. И с этим Зиг хочет получить организацию? На жалость нажимает? Типа – «это есть наш последний и решительный бой»? Типа – «восстаньте, пока ночь Средневековья не опустилась над Европой и нас не загнали обратно в гетто? Восстаньте, чтобы нам было кого оплакать в далекой Аргентине»? – Злость, привычная злость на этих прекраснодушных людей поднималась в душе Маркуса, но в то же время… в то же время Зиг протягивал руку. Это давало им настоящий шанс, упустить который было бы преступлением. В сущности, послав сюда Полину, Зиг сам того не подозревая, завершил мозаику, которую начал складывать еще Вайнберг. Теперь все возможно!

Маркус внимательно посмотрел в глаза Полины. В них был вопрос и была любовь…

– Это все? – спросил он мягко.

– Все. Ну есть еще всякое… шифры, контакт в Европе, но это главное.

– С шифром успеется. – Маркус закурил очередную сигарету. – Еще поговорим. Время есть. Ты поедешь завтра ночью, моим маршрутом…

– Я тебя не оставлю.

– Оставишь. – Маркус прекратил начавшийся было спор. – Я тебя очень люблю. Молчи! – Он поднял руку, останавливая ее. – Но сейчас нам нельзя быть вместе. Сама же сказала – война. Так вот, ты поедешь по нашему маршруту. Куда, кстати? В Аргентину или?..

– Или, – обреченно выдохнула Полина. В глазах ее стояли слезы.

– Разумное решение. В Канаде опасней, но ближе к Европе… Да, так вот, мои люди доставят тебя до места. Недели через две будешь у папы Зига. Ему передашь следующее. Первое: если начал вести себя как мужчина, то и продолжай. Сантименты на войне вещь вредная. Если сотрудничаем, то играем по законам войны. Запомнила? Не стесняйся. Скажи, что я настоял на дословной передаче, потому что для меня это важно.

Полина молча кивнула.

– Хорошо, едем дальше. Наполеон – не животное, а наш друг. Кроме того, если кто-то и способен сейчас возродить АНТАНТУ, то это он. Пусть старики помолятся за его успех. Третье: в Италии скоро будет другое государство и другая власть. Это строго секретно. Только твоему отцу и больше никому. Это ясно?

Полина снова кивнула.

– Хорошо. Почему это важно? Потому что новое правительство найдет общий язык и с Францией и с Турцией. Сможет найти.

Полина вскинула голову и смотрела на него с таким восторгом, что даже слезы в ее глазах высохли.

– И еще. Дуче сможет понять наши проблемы, если мы продемонстрируем разумный подход к его проблемам. Понимаешь?

– Да. Но как?

– Пока секрет. Все это передашь отцу. Скажи, у невесты приданое больше, чем можно было ожидать. Мы готовы сотрудничать, но только на условиях равенства и свободы действий. Наши условия: семь мест в Исполкоме, два – в рабочей комиссии, военная организация переходит к нам, и еще нам нужны связи в Турции. Это все. Запомнила?

– Да. – Она встала и шагнула к нему. А он к ней. Она прижалась к нему, и мир перестал существовать для них, двух людей, встретившихся весной 1949-го. Накануне бури.

Глава 5 РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ

Свернув в узкий переулок, скорее, просто щель между двумя старыми бетонными домами, Маркус оглянулся, но ничего подозрительного не заметил. Впрочем, он отдавал себе отчет в том, что не смог бы теперь заметить ничего из того, что могло быть по-настоящему значимым. Не тот возраст, да и техника ушла. Нельзя ожидать от девяностосемилетнего старца, что он сможет сыграть на равных с настоящими – в силе – профессионалами. Оставалось надеяться, что Арик все понял правильно, и кто-нибудь молодой и ловкий приглядывает теперь за спиной старика.

«Дожили», – подумал он не без сарказма, но делать было нечего.

Маркус прошел сквозь пахнущую пылью и старым цементом душную тень, сгустившуюся между стенами домов, и снова вышел на солнце, но уже на улице Неверов. Очень удачно вышел, прямо в том месте, где на противоположной стороне над входом в стоматологическую клинику доктора Бойма красовалась вывеска с крупно выведенным на ней черными буквами адресом: «Клава Неверов, 15».

«Ну, здравствуй, Клавочка», – подумал он, щурясь на вывеску.

«Здоровались, – отрезала Клава. – Ты зачем пришел?»

«Извиниться», – почти искренне ответил Маркус.

«Ой ли?!» – Она ему, конечно, не поверила и была права. Вернее, знала, не могла не знать, зачем он на самом деле сюда приплелся.

«Мне Миша нужен, – объяснил он ей. – Позарез. И не только мне».

«Миша уже взрослый мальчик, – усмехнулась Клава. – Пусть сам решает».

«Клава, – позвал откуда-то из-за спины Зильбер. – Клава! Маркус же не для себя старается!»

«Только давай без агитации! – отрезала Клава, обращаясь к Мужу прямо через голову старика. – Миша свое родине три раза уже отдал! А Маркус собирается впутать его в политику».

«В политику», – согласился Маркус.

– Для дела, – сказал он вслух. – И ты права, Клава, я не брезгливый. Все что эффективно, то и правильно.

Услышав свой собственный голос, он быстро оглянулся по сторонам, но бог миловал, никто его не услышал. Улица была пуста.

«Совсем крыша поехала», – печально констатировал он и поплелся (ноги уже налились тяжестью и бодро ступать не желали) в сторону букинистического магазина, который все в городе, кто знал, разумеется, называли просто «Книжная лавка на Неверов».

Магазин был совсем рядом, что называется, рукой подать, всего в семи номерах вверх по улице, но тащился он до дверей минут десять, не меньше. Во всяком случае, так ему показалось. Ноги едва двигались, ватные, слабые, и в груди завелось какое-то нехорошее томление, намекавшее на то, что старое его сердце работает на пределе. Преодолевая слабость и одышку, он все-таки добрался до лавки, впихнул свое грузное тело внутрь и встал, привалившись спиной к ближайшему книжному шкафу, жадно и беспомощно хватая ртом холодный кондиционированный воздух.

«Не успею», – мелькнула в голове слабая мысль, но к нему уже спешил хозяин лавки Месроп Кеворкян со стаканом воды и выражением тревоги и сочувствия на узком темном лице.

– Ай-яй-яй! – сказал Месроп, подбегая к старику. – Ну что же вы делаете-то, профессор! Это же неразумно, честное слово! В такую жару, пешком…

Маркус клацнул зубами о край стакана, рассердился на себя за слабость и чуть не заплакал от ощущения бессилия и безнадежности. Но тут прибежал еще кто-то, под него всунули стул, и он тяжело осел на сиденье.

«Плохо дело». Он все-таки сделал несколько глотков, заставил себя собраться и смог, наконец, просунуть руку в брючный карман и достать оттуда ампулу кардиовита.

– Сломай… – На большее у него не хватили сил, но Месроп его понял и, выхватив из пальцев крошечную ампулу, быстро обломил ее носик.

– Прямо в стакан? – спросил Месроп.

– Да!

Только выпив воду с лекарством и почувствовав во рту полынную горечь, Маркус позволил себе расслабиться, закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Время тянулось медленно, в ушах стоял гул, мешавший слышать, что происходит в торговом зале, но все-таки потихоньку-полегоньку тяжесть в груди начала рассасываться, а сознание проясняться. Прошло еще сколько-то минут, и Маркус почувствовал себя гораздо лучше. Сносно себя почувствовал. Во всяком случае, дышать стало легче, шум в ушах стал тише, и он смог снова открыть глаза. Естественно, первое, что он увидел, было встревоженное лицо букиниста. Месроп все еще стоял прямо над ним, держа в руке пустой стакан.

– Может, врача вызвать? – спросил он, увидев, что Маркус открыл глаза. – Или амбуланс?[58]

– Не надо, – тихим голосом ответил Маркус. Громко он сейчас говорить не мог. – Не надо, – сказал он и вдруг понял, что так даже лучше. Естественно вышло, а значит, Бог есть, и он с нами! – Дай-ка мне телефон, – сказал он Месропу, который все еще не был уверен, что не надо вызывать амбуланс. – Я доктору позвоню.

– Вот это правильно! – просиял Месроп и достал из кармана сотовый телефон.

Маркус осторожно взял трубку, стараясь, чтобы не дрожала рука, и, чуть прищурившись, чтобы лучше видеть цифры, набрал номер профессора Вайса. К счастью, Вайс ответил почти сразу – «Провидение шалит или и в самом деле ангел-хранитель решил вмешаться?» – после пятого гудка.

– Профессор Вайс слушает. – Он всегда так отвечал, маленький заносчивый мамзер[59] Пауль Вайс, но, бог видит, он имел на это полное право.

– Здравствуйте, коллега, – сказал Маркус.

– Э… Кто это? – спросил Вайс, который, по-видимому, не узнал, не смог узнать осипший после приступа свистящий голос Маркуса.

– Это доктор Холмянский вас беспокоит, профессор.

– Маркус! – встрепенулся где-то там Вайс. – Вы?

– Я, Полли, – тяжело ответил Маркус. – Я.

– Что случилось? Где вы? – Вайс соображал быстро. За это его ценили вдвойне. Во всех смыслах, в прямом и переносном.

– Пока в Тель-Авиве, – сказал Маркус, борясь с одышкой. – Но, видимо, ненадолго. Приготовь там для меня коечку, пожалуйста. Скоро приеду.

– Нет, это я сейчас приеду, – безапелляционно заявил Вайс. – А вы сидите, где сидите, и никуда не двигайтесь. Где вы находитесь, Маркус?

– Не надо приезжать, – возразил Маркус. – Я еще не умер. Возьму такси…

– Никаких такси! – твердо сказал Вайс. – Я пришлю амбуланс. Адрес?!

– Неверов, двадцать девять, – обреченно ответил Маркус.

– Это книжная лавка, я правильно понимаю? – уточнил Вайс, хорошо знавший цену подробностям.

– Правильно, – подтвердил старик.

– Тогда сидите и ждите! У Кеворкяна найдется для вас тихое место?

– Найдется, – ответил Маркус. – Не волнуйся. Никуда я не денусь. Сижу и жду.

– Ну-ну, – недоверчиво сказал Вайс и отключился.

– Двадцать минут, – сказал Маркус, отдавая Месропу трубку. – У тебя ведь найдется для меня тихое местечко, а там и амбуланс прикатит.

– Пойдемте, Маркус, я вас провожу, – кивнул Месроп. – Посидите в моем кабинете. Идти-то сможете?

– А куда я денусь? – Маркус с усилием встал со стула, постоял секунду, проверяя, держат ли его ноги, и шагнул вперед. – Показывай!

Месроп тут же подхватил его под локоть и мелкими шажками повел во внутренние помещения лавки, расположение которых на самом деле было известно старику не хуже, чем самому Месропу. Они миновали дверь в подсобку, прошли по короткому темноватому коридору и, наконец, достигли заветной двери в личный офис Месропа. Как ни странно, голова у Маркуса прояснилась, и, хотя чувствовал он себя по-прежнему скверно, думать мог свободно. Во всяком случае, к тому моменту, когда, медленно переставляя отяжелевшие ноги, он доплелся до офиса, из головы его окончательно исчез туман, а из ушей – чужой надоедливый гул.

– Ты вот что, Месроп, – сказал он, останавливаясь на пороге кабинета и глядя на вскочившего при его появлении Гидеона. – Оставь нас с внуком минут на десять. Сам понимаешь, семейные дела.

– О чем говорите, профессор! – обиженно всплеснул руками Месроп. – Конечно! Сидите, говорите… Я позже зайду, когда амбуланс приедет. Вода в холодильнике, так что…

– Подожди секунду, – остановил его Маркус. – Ты ту книжку, которую я тебе оставил, сохранил?

– Обижаете, профессор! Конечно, сохранил. Она у меня в подвале, в сейфе.

– Ну и хорошо, – кивнул Маркус. – Ты ее мне принеси, когда придешь. Ладно?

– Принесу, конечно, – озадаченно ответил Месроп и, выйдя, закрыл за собой дверь.

– Сядь, – сказал Маркус, посмотрев внимательно на переминающегося с ноги на ногу Гиди, и сам сел в глубокое кожаное кресло Месропа. – Сядь, расслабься, подыши носом.

Гиди вернул ему взгляд – «рассеянный», из-под полуопущенных век, – но возражать не стал, подошел к стулу и сел.

Глядя на этого доса,[60] чей высокий рост скрадывался типичной сутулостью, а крепкая лепка лица – бородой и выражением «не от мира сего», навсегда на нем прописанном, трудно было – да что там трудно! – просто невозможно было представить, что еще несколько лет назад Гидеон был командиром роты морских коммандос, и бабы млели и готовы были тут же выпрыгнуть из трусов при одном его появлении.

– Готов слушать? – спросил Маркус, с интересом изучая своего собственного внука, такого знакомого и в то же время такого незнакомого.

«Как-то оно будет?» – подумал было, но тут же отмел возможные сомнения, как излишние.

«Не подведет!» – решил он и поторопил:

– Ну?

– Готов, – был ему ответ.

– «Abstafieln», – сказал Маркус и, усмехнувшись тому выражению, которое успел заметить в глазах Гиди, как ни было оно мимолетно, кивнул. – «Abstafieln»,[61] Гиди, ты не ослышался.

– Что я должен делать? – Гиди держал удар так, как от него и ожидали, безукоризненно.

– Много чего, – ответил Маркус и тоже сел. – Прежде всего сходи к раву Шулему и договорись о встрече, сегодня в два пополуночи. Лучше всего в больнице. Шаарей Цедек,[62] я думаю, вполне подойдет нам обоим. Пусть ему станет плохо, что ли. Ну, не маленький, сообразит. Амбуланс, врачи, все такое. Ты меня понял?

– Да, – коротко ответил Гиди, взгляд которого из рассеянного стал жестким.

– Великолепно, – кивнул Маркус. – Отделение профессора Вайса. Я думаю, диагноз «сердечная недостаточность» никого не удивит. Скажи, я приду говорить о самом главном. Скажешь: «Многие вопрошают: кто принесет нам благо?»[63] Запомнил?

– Так это же…

– Я знаю, что это, – резко перебил внука Маркус. – Ты запомнил?

– Да. – Гиди снова стал бесстрастным.

– Хорошо, – кивнул старик, довольный реакцией Гидеона. – Поговоришь с ним и уходи. Ору тоже забери, хватит ей там околачиваться. Не знал? – усмехнулся старик, довольный произведенным эффектом.

– Извини, – хмуро бросил в ответ Гиди. – Что-то еще?

– Естественно. – Маркус все еще не был уверен, стоит ли отсылать Гиди именно сейчас, но все-таки решил, что обойдется пока и без него. – Пошли кого-нибудь к Дову Зильберу, только подумай кого. Нужен нормальный человек, с которым генерал будет говорить. Пусть передаст, что я очень прошу его приехать ночью в Иерусалим и проведать старика Холмянского. Лучше под утро. Часа в четыре. В общем, часа в четыре – я хочу его видеть там.

– Сделаю, – кивнул Гиди.

– Дальше. – Маркус окинул внука демонстративно-оценивающим взглядом и улыбнулся. – Сбривай, на хрен, пейсы, переоденься во что-нибудь приличное и возвращайся послезавтра в Иерусалим. Со всей группой, разумеется.

– Э… – сказал Гиди с неопределенной интонацией.

– Нет, – покачал головой Маркус. – Надеюсь, оружие не понадобится, но пусть держат его под рукой. Кто его знает, как карта ляжет?

– Есть, – коротко ответил Гиди.

– Что есть? – усмехнулся Маркус. – Ты бы еще руку к ермолке приложил. Не на фронте.

– Извини.

– Извиняю. Это не все.

– Слушаю. – Гиди готов был действовать, это было видно по тому, как он собрался, как смотрел, как теперь говорил. Но самое вкусное старик приберег на десерт.

– От группы держитесь в стороне – и ты и Ора. Послезавтра в полдень собери пресс-конференцию и объяви о помолвке с Орой и о том, что ты собираешься присоединиться к Бергеру и баллотироваться на следующих выборах в кнессет.

– Я? – Все-таки его проняло. Даже данное в завуалированной форме разрешение жениться не подействовало на него так, как приказ идти в политику.

– Ты, – подтвердил Маркус. – Потряси наградами. Не стесняйся, публика любит героев, а ты у нас герой, ведь так?

– Ну…

– Герой! – отрезал Маркус. – Герой, и предки у тебя геройские… Напомни им, какого ты рода-племени, помяни дедушку Холмянского, бабушку Зиг, дядьев не забудь и переходи к конструктивной критике правительства. Врежь им до крови, но черту не переходи, а то в суд подадут. Разрешаю тебе только обматюгать Китовера. Этот в суд не побежит, а вот вывести его из себя нам не помешает. Скажи, что он сатрап и французский жополиз.

– Э… – снова сказал Гиди.

– Это приказ, – напомнил старик и снова улыбнулся. – Намекни на нетрадиционные сексуальные отношения, которые связывают его с французским посольством, вот уж он взбеленится!

– А не слишком? – осторожно спросил оторопевший от таких приказов Гиди.

– В самый раз, – усмехнулся Маркус. – Самое то, что нам нужно. А теперь иди, нечего тебе здесь маячить. Не ровен час, газетчики пронюхают, что Холмянский, наконец, сдох, всей сворой набегут. Да, и забери, пожалуйста, мой «майбах» от кафе Реувена.

Гиди молча взял ключи, покачал головой и, так ничего и не сказав, вышел.

«Ну, как я их? – спросил Маркус. – Есть еще порох в пороховницах, как считаешь?»

«Есть», – ответил Зильбер.

«На что ты рассчитываешь?» – по-деловому спросила Клава.

«У Бергера тринадцать мандатов, через два дня будет шестнадцать», – ответил он.

«Теоретически», – поправила его Ольга.

«Гиди трех мандатов не даст». – В голосе Клавы звучал скепсис.

«Правильно, – согласился Маркус. А чего спорить-то, все они правильно сказали. – Но Гиди-то не один, а с Орой, а Ора – это…»

«Фармацевтические заводы Западной Галилеи», – закончил за него Зильбер.

«Именно так, – подтвердил Маркус. – Так что три мандата и ни копейкой меньше. Итого шестнадцать, а теория, Клавочка, в нашей стране легко становится практикой. Когда Петербург опубликует данные о сделке на покупку французских эсминцев, кое-кто из министров пойдет под суд, и выборы могут оказаться вопросом краткосрочной перспективы».

«Ну ты и жук!» – с уважением в голосе пропела Клава.

«Твой муж это уже говорил, – ответил ей Маркус. – И я с ним согласился. Я – жук, Клава, я старый навозный жук, но во главе правительства мне сейчас нужен Бергер, у которого есть не только эго и яйца, но и голова на плечах, а не этот обормот Гури. Теперь понимаешь, почему мне нужен Миша?»

В дверь постучали.

– Открыто, – буркнул Маркус и повернулся лицом к входящему Месропу.

– Вот, – сказал хозяин лавки, протягивая Маркусу заклеенный пакет из жесткой коричневой бумаги. – Ваша книга, Маркус.

– Спасибо, – кивнул старик и взял пакет в руки. – Приехали?

– Да.

– Ну пошли тогда, что ли?

– Они предлагают носилки… – извиняющимся тоном сказал Месроп.

– Обойдутся, – огрызнулся Маркус и встал. Ноги дрожали, но все-таки держали. – Пошли.

Через сорок минут он был уже в Шаарей Цедек, а еще через полчаса, переодевшись в пижаму, лежал в постели. До ночи было много времени, и он позволил Вайсу и его подручным делать с ним все, что они хотят. Кардиограмма, анализы, общий осмотр… Никто не услышал от него ни жалобы, ни стона. Его здоровье было сейчас оружием, и не тот человек генерал-лейтенант Мордехай Холмянский, чтобы отказаться от оружия, которое могло понадобиться ему в бою. А на войне как на войне. Все в дело идет.

После обеда его оставили в покое, и он смог спокойно поспать, проснувшись, как по заказу, только к ужину, затем, чтобы поесть и заснуть снова. В следующий раз он проснулся уже ночью. Часы показывали без четверти час, и, значит, наступало время действовать. Чувствовал он себя сейчас гораздо лучше – почти как утром накануне – но все-таки Маркус решил «не форсировать события». Он медленно и осторожно слез с кровати, вдел ноги в шлепанцы, привезенные вместе с другими необходимыми в больнице вещами его домработницей еще тогда, когда профессор Вайс вдумчиво изучал все, что осталось от его организма, и пошел мыться. Он долго чистил свои вставные челюсти, мыл с мылом лицо, причесывал жидкие седые волосы, но часы все равно отказывались «поспешить», и когда Маркус вернулся в палату, до часа ночи оставалось еще три минуты.

Постояв немного в размышлении, он все-таки решил произвести рекогносцировку и вышел в коридор. Здесь было тихо и пустынно, свет приглушен, но где-то в районе сестринского поста – справа по коридору – слышались тихие голоса. Туда он и поплелся.

– А если не спит? – спросил знакомый баритон.

– Да он все время спит, – ответила женщина, вероятно, дежурная сестра. – Как привезли и уложили, так все время и спит.

– Вообще-то на него не похоже.

– Ой, генерал, – возразила женщина. – У него же приступ был. А лекарств, знаете, сколько в него влили? Спит, конечно, и хорошо, что спит. В его состоянии лучше спать.

– А рав Шулем?

– Нет, рав Дефриз точно не спит. Его же только что привезли, но вас к нему не пустят. Его сам профессор Вайс осматривает. Специально из дома приехал.

Макс наконец достиг поста и увидел медсестру, развлекавшую разговорами Дова Зильбера.

Генералу в отставке Дову Зильберу было шестьдесят три года, и он был очень похож на своего отца. Во всяком случае, чертами лица, общим абрисом фигуры – вылитый Эммануил. Такой же невысокий, но крепкий, ширококостный и широкоплечий, но вот глаза и волосы у Миши[64] были Клавины. Синие внимательные глаза и чуть тронутые поздней сединой коротко стриженные волосы цвета зрелой пшеницы.

«Вообще-то я звал его к четырем, – недовольно подумал Маркус. – Но лучше раньше, чем позже. Тем более что время есть».

– Доброй ночи! – сказал он вслух. – Ты чего здесь забыл, Зильбер?

Зильбер посмотрел на Маркуса и откровенно усмехнулся.

– Да вот, сказали, что ты помирать собрался, я и решил подсуетиться. Вдруг наследство какое оставишь.

Он шагнул к старику и обнял, прижавшись щекой к его щеке. И тихо спросил:

– Ну как ты, Маркус?

– Да нормально, не волнуйся, – успокоил его Маркус. – Пошли ко мне, поболтаем, раз уж пришел.

– Он посидит у меня немного, хорошо? – сказал Маркус сестре, не столько спрашивая у нее разрешения, сколько информируя о своих намерениях.

– Да уж, сидите, – улыбнулась женщина. – Только недолго и тихо.

– Как скажете, – кивнул Маркус и потащил Зильбера за собой. – Чего так рано пришел? – спросил он, когда они удалились от сестринского поста на достаточное расстояние. – Я же просил в четыре.

– Ты просил, – согласился Зильбер. – А в восьмичасовых новостях первым делом сообщили, что Мордехай Холмянский… тэ-тэ-тэ и тэ-тэ-тэ госпитализирован в тяжелом состоянии, и врачи опасаются за его жизнь. Что я должен был думать?

– Не дождутся, – усмехнулся старик, открывая дверь своей палаты и пропуская Зильбера вперед. – Проходи. Садись вот в кресло. Поговорим.

– Поговорим, – согласился Зильбер и, пройдя в глубину палаты, сел в кресло. – Чем обязан? Только, если будешь уговаривать идти в политику, сразу предупреждаю: зря. Я еще ничего не решил.

– А чего так? – спросил Маркус, усаживаясь напротив. – Ты ведь, Миша, сразу обрушишь консервативную партию; если пойдешь к Бергеру вторым номером, половина их электората потащится за тобой. Будешь военным министром, чем плохо?

– Даже вместе со мной Бергеру больше шестнадцати-семнадцати мандатов не светит, а это оппозиция, но никак не кабинет.

– Это ты, Миша, ошибаешься. Я тебе прямо сейчас могу сказать: выборы состоятся не позже, чем через четыре месяца, и вы с Бергером наберете двадцать шесть мандатов, а может быть, и все тридцать. Так что следующее правительство будете формировать уже вы. С «новыми либералами», разумеется, и Мизрахи.[65]

– Фантазии, – покачал головой Зильбер.

– Истинная правда, – возразил Маркус. – Но спорить не буду. Не хочешь, не надо. Я тебя для другого пригласил.

– Для чего же?

– У меня должок к тебе образовался. Я, знаешь ли, Миша, долги раздаю, а то что я скажу Всевышнему, когда спросит?

– Долги? – недоверчиво переспросил Зильбер.

– Долги, – подтвердил Маркус. – Ты знаешь, Миша, как познакомились твои родители?

Вопрос, что и говорить, был неожиданный. На это Маркус, собственно, и рассчитывал.

– Знаю, – пожал плечами Зильбер.

– Ну и как?

– В Амстердаме, в тридцать девятом, как раз перед Мексикой.

– Ничего-то ты не знаешь, – вздохнул Маркус. – И никто теперь, почитай, не знает. Один я живой свидетель остался.

– И чего же я не знаю? – осторожно спросил Зильбер.

– На вот, – сказал Маркус, протягивая книжку в кожаном переплете. – Почитай, поймешь.

– Что это? – спросил Зильбер, принимая книгу. – «Янычар и Дюймовочка».

– Книга, – усмехнулся Маркус. – Вернее, рукопись, книгой ее сделал я. Велел отпечатать, переплести. А вообще-то это рукопись. Как думаешь, Миша, сколько может стоить на Сотбис неопубликованная и никому не известная рукопись Вайса?

– Какого Вайса?

– Того самого, – снова усмехнулся Маркус. – Папеньки моего коллеги профессора Вайса. Помнишь, кто он?

– Помню – Зильбер был явно заинтригован. – Нобелевский лауреат все-таки.

– Ну, – пожал плечами Маркус, – не скажу, чтобы написано было уж очень хорошо, но содержание, Миша… Мама твоя попросила Вайса это не публиковать, а он Клавочке отказать не мог. Читай…

«Османская империя, июнь-июль 1937года
27 июня, Захле

Старики сидели безмолвно. Глаза их смотрели внутрь. Они не шевелились и, казалось, уже принадлежали иному миру, миру коричневатых дагерротипов, что во множестве висели на стенах. Только дед Стефана вставал время от времени навстречу вновь прибывшим, обнимался с ними, выслушивал с каменным лицом слова участия и вновь занимал свое почетное место, чтобы безмолвно сидеть и смотреть в себя. Переговаривались только мужчины помоложе, сидевшие на менее почетных местах, но и они говорили тихо, так что слов было не разобрать. Мужчины – старики с седыми бородами и люди помоложе, с черными густыми усами, все в черных пиджаках и белых рубашках, – сидели, образуя большой неровный круг, вдоль стен самой просторной комнаты дома, залы, как называла такие комнаты Монина мама. На пустом пространстве внутри круга стояли столики, а на них в маленьких тарелочках были разложены сладости и на широких плоских блюдах – фрукты: виноград, абрикосы, персики и сливы. Лежали там и пачки папирос. Угощение, казалось, никого из собравшихся не интересовало. Лишь изредка кто-то из стариков брал папиросу, зажигал и начинал медленно курить, делая короткие, но глубокие затяжки.

Время остановилось. Тишина, зной, приглушенный басовитый гул, доносящийся с веранды, где отец Стефана принимал молодых мужчин и где разговоры не смолкали ни на минуту. Туда, на веранду, Зильберу еще предстояло выйти позже, чтобы рассказать Абаду Маруну, его родичам и друзьям, как умер Стефан. Моня не знал, что лучше: сидеть здесь со стариками, оказывающими ему невероятный почет, или выйти к молодым мужчинам, выпить вина, закурить, наконец, но затем все-таки рассказать о том, о чем ему и вспоминать-то не хотелось.

В комнату бесшумно вошли несколько закутанных в черное женщин с подносами и стали обходить гостей, предлагая кофе. Моня взял крошечную чашечку. Кофе, был терпкий – с гелем[66] – густой и очень горячий. Подержав чашечку в руке и дав кофе немного остынуть, он проглотил его одним длинным глотком, процеживая сквозь зубы, чтобы не проглотить заодно и гущу. Почти сразу сильно забилось сердце, кровь прилила к голове, и уже просто нестерпимо захотелось курить. И Зильбер решился. Он встал, чтобы взять папиросу, но старик истолковал его движение по-своему. Дед Стефана тоже встал. Невысокий, но плотный, он шагнул навстречу Моне, обнял его – не формально, как обнимал других, а крепко, по-родственному, как обнимают взрослого внука, уходящего на войну или с нее вернувшегося. Моня почувствовал запах табака и затара,[67] ощутил крепкое объятие старика и понял, что сейчас заплачет. Он не плакал, много лет, но сейчас слезы уже стояли в глазах, и он делал невероятное усилие, чтобы их сдержать. Старик выпустил его из объятий, сделал шаг назад, посмотрел в глаза – они были почти одного роста – и сказал по-арабски:

– Храни тебя Бог, воин! Иди.

Арабский Моня знал плохо, но достаточно, чтобы понять и чтобы ответить:

– Спасибо, дедушка. И простите, что не уберег Стефана. – Он повернулся и направился к выходу из комнаты, слыша, как старик что-то говорит Аре Карапетяну и как отвечает ему Ара на своем беглом сирийском диалекте.

23 июня, Мармарис-Родос.

Стефан был самым молодым в их компании. Когда в тридцать четвертом, сразу после училища, он пришел в полк, Моня узнал его сразу, хотя не видел до этого лет пять или шесть. Марун – фамилия в Ливане и Палестине известная. Марунов этих там, правда, что Рабиновичей где-нибудь в Жмеринке. Но с Решадом Маруном, старшим братом Стефана, Моня вместе учился в реальной гимназии, в Хайфе. Маруны жили тогда в Исфие, и Моня бывал у них часто, начиная с третьего класса, когда они подружились, и Решад, живший всю учебную неделю в интернате при школе, стал после уроков ходить к Зильберам домой.

Зильберы жили недалеко от гимназии, на верхнем Адаре, и Решад мог проводить у Мони почти весь день, возвращаясь в интернат только с наступлением сумерек. А потом и Моня приехал в гости к Марунам. Та первая поездка в Исфие запомнилась Зильберу на всю жизнь. В пятницу за Решадом приехал его дядя, но не стал сразу возвращаться домой, а сначала зашел к Зильберам. Хафиз был высоким светловолосым мужчиной лет тридцати. Он работал приказчиком в винных погребах Мильера и говорил не только по-арабски, но и по-французски, и на иврите. А вот турецкий он знал плохо. В Палестине по-турецки говорили только городские арабы, которые часто пересекались с турками. Те же, кто, как Хафиз Марун, из чужих больше общался с евреями и иностранцами, турецкого не знали. Хафиз вошел, вежливо поздоровался на иврите с Мониным отцом, пожелал ему мирной субботы, обменялся рукопожатием и вручил посылку от родителей Решада. Владимир Моисеевич, все еще опиравшийся при ходьбе на палочку, – он был ранен за полгода до этого на Салоникском фронте и комиссован, – ответил по-арабски и пригласил Хафиза к столу. Мать Мони, Елизавета Константиновна, подала чай и поставила на стол испеченные бабушкой Рахилью печенье «земалах» и извлеченные из привезенного Хафизом пакета баклаву и гюлач. Вот во время чаепития и выяснилось, что Маруны приглашают Моню в гости – отведать только что созревший инжир.

А потом состоялась и сама поездка. Ехали на двуколке, которую тянул в гору спокойный серый мерин. Дорога петляла вдоль склона Кармеля, и, чем выше они поднимались, тем шире открывался перед ними простор. Хайфский порт лежал теперь прямо под ними, и они могли видеть корабли, стоящие у пирсов, и другие – ждущие своей очереди на рейде. Увидели они тогда и линкор. Это был «Хафиз-Хаккы-паша» – огромный, дымящий черным дымом корабль, уходящий из Хайфы после ремонта. Дорога свернула, выводя к новому еврейскому району Неве-Шаанан, и перед ними открылся вид на Лев Хамифрац (Сердце залива) и на Израильскую долину, за которой волнами уходили вдаль голубоватые горные кряжи Галилеи. Воздух был прозрачен, и, несмотря на дымы, стоящие над промышленной зоной залива, видно было далеко. Видна была даже далекая снежная вершина Хермона.

Они приехали в Исфие только к ночи, и Моня ничего толком не рассмотрел и не запомнил, кроме, может быть, Решадова отца – Абада, который так же, как и Монин папа, недавно вернулся с войны. За годы войны, совпавшие с началом учебы в школе, Моня насмотрелся на калек, но вид Абада Маруна, левый рукав пиджака которого был засунут в карман, произвел на него очень сильное впечатление. Вот это и запало в память.

Но зато утром перед ним открылся совершенно новый и потрясающе интересный мир. Мир, в котором по узким деревенским улицам, зажатым между глухими каменными стенами, брели отары овец, сопровождаемые вооруженными винтовками друзами. Мир огромных садов, в которых инжирные деревья перемежались персиковыми и абрикосовыми и где одуряющие ароматы нагретых солнцем плодов, казалось, уносили тебя прямиком в сказки Шахерезады. Мир прозрачных масличных рощ, где так здорово носиться между деревьями. Да, это был огромный новый мир, открывшийся тогда Зильберу впервые. С тех пор он гостил у Марунов часто, а на каникулах живал иногда подолгу. С Решадом они стали по-настоящему близкими друзьями. Зильбер перезнакомился со всей семьей Решада и, конечно, хорошо знал его младшего братишку – Стефана. И вот теперь Стефан появился в полку.

Разница в возрасте и званиях – вещь в армии серьезная, а в турецкой армии – особенно. Но брат моего друга – почти родственник, а на Востоке уж наверняка. Так Стефан и вошел в их компанию: майор Зильбер, капитаны Логоглу и Карапетян и лейтенант Марун. Турецкий салат. Лучше не назовешь – еврей, турок, армянин и араб-маронит – гремучая смесь османского разлива.

– Мерхаба, – сказал Стефан, подходя к нему. – Насыл сын? Нэ вар нэ йок?

– Йена бри щей дециль,[68] – ответил Моня. – Пойдем на перехват бомберов.

И, опережая естественный вопрос, добавил:

– Севернее Родоса.

Стефан кивнул и пошел к своей «пятерке». Он не был на инструктаже – задержался в городе у брата, – но ничего от этого не потерял. Данных было мало. Как всегда. Как все эти длинные душные дни дурной и кровавой войны. В сущности, Моня сказал ему все, что требовалось, одной фразой. А на вторую слов уже не наскребешь. Он сплюнул в пыль, посмотрел на нежно-голубое, гладкое, как дамасский шелк, небо, перевел взгляд на своих ребят, уже устраивавшихся в кабинах, и полез в свой «ягмаси».[69] Машина была первоклассной, быстрой – на максимуме можно было прыгнуть за 500 – и сильной. Вполне отвечала своему прозвищу. Хищник. Хищник и есть: две пушки, два пулемета.

Взлетели без проблем, собрались и сразу же взяли курс на Родос. Было жарко и душно, даже на высоте около 2000 метров. Но самолеты взбирались все выше и выше. И снова повторялось то, что уже стало привычным за эти июньские дни. Вначале в кабину проник холод: теплой осталась только ручка, с помощью которой он управлял машиной. Потом стало труднее дышать. Моня уже не дышал, а пил воздух глубокими глотками, но воздуха не хватало все равно. Стрелка прибора высоты еще заметно дрожала, неуклонно поднимаясь от одной цифры к другой.

Вот она уже легла на цифру 5300. Когда и куда утекла вся энергия, как это выдуло из здорового мужика всю бодрость, все силы? Ему уже не хотелось делать ни одного движения. Охватило полное равнодушие ко всему. Даже простой поворот головы требовал, казалось, неимоверного напряжения. А ведь нужно и дальше набирать высоту. Холодно было дьявольски. Мороз «пробирал до костей», так, кажется, говорит папа, рассказывая о зиме в далекой России. Но там, в России, зимой носят шубы и валенки – Моня видел их на картинке в букваре Толстого – а здесь, в кабине Б-10, он был в одном летнем комбинезоне.

Но расслабляться нельзя. Нельзя ускользнуть в неверную зыбь видений. Моня несколько раз качнул свой самолет с крыла на крыло, просигналив своим: «Внимание!» Эскадрилья начала подтягиваться.

На горизонте за белесой дымкой проступили очертания острова, и сразу же к северу от него на более темной воде Эгейского моря отчетливо выделились крошечные корпуса кораблей, идущих в боевом ордере. Они были окутаны клубами порохового дыма, сквозь который прорывались временами яркие высверки залпов. Эскадра обстреливала Родос. Огромное пространство над ней было испещрено черными шапками разрывов. Среди разрывов проплывали силуэты двухмоторных бомбардировщиков. Были это, скорее всего, До-17, базирующиеся на острове Кос, но точно Моня определить не мог. Эскадрилья подходила к кораблям на высоте семи тысяч метров, а дорнье клепались максимум на трех. И все равно это было высоковато для прицельного бомбометания. То ли из-за плотного зенитного огня, то ли из-за того, что пилоты у греков были неопытные, но держались бомберы высоко и причинить туркам вред, по большому счету, не могли.

Зильбер подал сигнал «Приготовиться к атаке!» и уже собирался повести эскадрилью туда, где кружили среди черных клочьев разрывов бомбардировщики, когда с юга появились чужие истребители. Шесть штук, сходу оценил Моня и сжал зубы, вспомнив данные разведки: юг – это Калатос, а в Калатосе базировались «какарсы»[70] – новые баденские истребители.

Отправив почти всех за бомберами, Моня повел первое звено на перехват. Сближались быстро и очень быстро – слишком быстро, если честно, – он увидел, что это, действительно, были не «северские»[71] и не «галебы»,[72] а другие, более быстрые, более маневренные и скороподъемные машины. За короткие секунды сближения греки – или кто они там были? Болгары? Сербы? – успели «подвсплыть» и сейчас оказались на одной высоте с Моней и его звеном.

Зазвучал сухой треск первых очередей. Греки оказались крепкими профессионалами, и самолеты у них были отличные. Не уступая «бешке» в скорости, они и в вооружении, похоже, не уступали тоже. Но времени на рефлексии уже не было. Главное, не обороняться, а нападать, иначе сразу же сомнут. Это главное, чему он научился в прошлую войну.

Моня почувствовал, как приходит азарт, боевое безумие. Он знал это состояние и не боялся его. Напротив, любил это странное чувство, когда кровь кипит, и ты ощущаешь себя всемогущим, непобедимым бойцом, как какой-нибудь Самсон или юный Давид, но голова при этом ясна необычайно, сознание холодно, как льды заоблачных вершин, и мозг работает, как арифмометр, только быстрее. Гораздо быстрее. «Понеслось», – подумал он по-русски, и бой захватил его.

Им удавалось держать инициативу в своих руках, и один за другим валились вниз, в море – Эгейское или Средиземное, это было уже все равно и для тех, кто падал, и для тех, кто их туда ронял – вражеские истребители. Вспыхнул и один турецкий самолет. Собачья свалка крутилась, не оставляя ни времени, ни сил ни на что, кроме боя.

Драться парами. Не позволять противнику расколоть пару – это было второе правило, которое Зильбер вколачивал в головы своих ребят. Рядом с ним крутился в бешеной круговерти Стефан. Отбиваясь от греков, он старался помочь Моне, чем мог, наносил удар за ударом, но при этом шел как приклеенный точно за ним. Но и противник почему-то с особым остервенением бросался сегодня именно на его ведомого. Хваткие ребята попались им на этот раз. Опасение, что им удастся оттянуть Стефана в сторону, расколоть пару, пробивалось даже сквозь опьянение схваткой. Он поймал в прицел верткую тень и ударил в упор по «немцу», на борту которого нарисован был волк с разинутой пастью. Истребитель свалился вниз так резко, что Моня даже не успел понять, куда он попал. Но времени на размышления не было. Бой набрал максимально возможные обороты. Они уже не сражались даже, а резали друг друга в пьяном остервенении, как резались турки и греки, турки и болгары, турки и сербы на протяжении многих веков.

Моня успел развернуться навстречу другому греку, одновременно увидеть, как вспыхивает и уходит вниз самолет Стефана, успел заорать и нажать на гашетки, но… пулеметы его молчали, и, значит, время его вышло. И его время тоже.

Он услыхал, как раздается сухой треск выстрелов, совсем близко – сзади. Мотор сделал несколько неровных рывков, и винт остановился. И тогда пришло спокойствие. «Почему ты улыбаешься, когда тебя ругают?» – спрашивала его мама. Своим спокойствием он выводил из себя учителей, но ничего не мог с собой поделать. Точно так же, как оставалась холодной его голова во время боя, когда, казалось, кровь закипала в жилах, точно так же он становился совершенно спокоен перед лицом фактов, которые не мог изменить.

Моня решительно пошел вниз, стараясь направить самолет к турецкому побережью. Мотор молчал, и было хорошо слышно, как за кабиной свистит встречный поток ветра. Самолет быстро терял высоту и с нарастающей скоростью устремлялся в бездну – поверхность воды приближалась слишком быстро. Берег – горный кряж желто-бурого цвета – приближался тоже.

А потом была попытка сесть на волны – к счастью, мелкие – чудовищный кульбит в вихре брызг, и… все кончилось.

Он очнулся в воде. Ни того, как он выбрался из кабины, ни того, что происходило с его самолетом после проделанного им сальто, Моня не помнил. Голова была пустая. Мучительно болело все тело. Было холодно. Но он держался на воде и продержался. Через несколько минут – часов? дней? – его подобрал рыбачий баркас.

* * *

– Мама, мамочка! Я летала! Я знаешь, как летала? Как птичка!

– Ну вот у нас и птичка завелась…

– Нет, ты послушай. Там были облака, и я…

– Это ты растешь, Вава. Детки, когда растут, всегда летают.

– А взрослые не летают?

– Нет, Вава, взрослые не летают. Вот вырастешь…

– Нет!!!

– Что ты, солнце мое? Что ты…

– Нет. Это вы не летаете, а я буду! Буду! Я буду летать!

Клава Неверова была девушкой целеустремленной и решительной. Однажды поставив перед собой цель, она уже никогда не отступала, пока не добивалась своего. Вот и летать она научилась. Выросла и научилась летать по-настоящему. Невысокая симпатичная блондинка, она была талисманом летной школы в Ростове Великом, и позже, в Качинское училище, офицеры со всего округа приезжали посмотреть на Дюймовочку-Неверову. Ей удалось невероятное: пробить гранитные стены военного министерства в Петербурге и поступить в «Качу». Ей удалось окончить училище четвертой на курсе. Вот только одного Клавдия Ивановна Неверова изменить не могла. В Российской империи женщин-истребителей не было и быть не могло. Вообще, военных летчиков-женщин, по определению, в России не существовало.

– И не будет никогда, – сказал ей багроволицый генерал. – Идите, барышня, и займитесь чем-нибудь полезным. Детей вот рожайте, или еще что… А армию оставьте нам, мужчинам. Не по-христиански это, барышень в бой посылать.

Конечно, она летала: и на коммерческих линиях, и на частных аэропланах, но все это было не то и не так, как ей хотелось. Она ведь успела узнать, что это такое – истребитель. Такой скорости, такой свободы, такого счастья, гуляющего в крови, нигде уже быть не могло. И не было. Она поставила пару рекордов – на скорость и высоту – на экспериментальных машинах Северского и Картвели. В 1935-м и 1936-м она брала Кубок Большой Волги в Нижнем. Но ей хотелось быть истребителем, хотя она и знала, что это невозможно.

Но – неожиданно – невозможное сделалось возможным. Весной 1937-го обострилась ситуация на Востоке. Турция и Греция стремительно втягивались в войну, третью по счету и явно не последнюю. В апреле 1937-го Балканско-Дунайский Союз официально объявил о своей поддержке Греции и предупредил Турцию, что, в случае возникновения военного конфликта, будет действовать согласно протоколу о взаимной обороне от 1926 года. Протокол предусматривал активное участие в войне. Правда, несмотря на существование протокола, в 1931-м, во время второй войны за острова, ни Румыния, ни Сербия, ни тем более Болгария и не подумали помогать Греции. Но теперь все было иначе. В Бухаресте и Белграде бряцали оружием, но в том и состояла беда православных воинов, что оружия у них не было.

Турция была в этом смысле страной более развитой. Она вон и самолеты уже научилась делать приличные. По французским лицензиям в основном, но сама. И Франция помогала туркам открыто, как своим давним и верным союзникам. На Балканах ситуация была гораздо более запутанной. Страны региона не были такими уж развитыми технически, ну, кроме Сербии, может быть. И в политике они себя запутали так, что с ходу и не распутаешь. Лавируя между Россией, Англией и германскими государствами, они «долавировались» до того, что их летный парк – и так небольшой – состоял из дикой смеси разнородных аппаратов, среди которых можно было встретить и поликарповскую «чайку» и Gloster Gauntlet. Уровень подготовки летчиков тоже был неровный, и, когда в преддверии войны союзники закупили у Дорнье бомбардировщики, а у Даймлера и Картвели – истребители, выяснилось, что летать на них некому. Российской империи влезать в войну было не с руки – в тридцать седьмом война для России могла быть только большой, а к ней империя была еще не готова. Да и обид на «братьев славян» и прочих греков накопилось немало, но не бросать же своих, пусть и блудных, братьев в беде. Вот и разрешила империя – негласно, конечно, – вербовать волонтеров.

Сербский полковник с сомнением изучил Клавины бумаги, поморщился как от зубной боли, но вынужден был признать, что, будь госпожа Неверова мужчиной, он бы и минуты не сомневался. Но женщина-летчик? Боевой летчик-истребитель? Nonsence, господа. И все-таки, все-таки ему нужны были истребители, знакомые с новой техникой, а Клава летала и на картвелиевских И-22, и на Ме-100. Это и решило дело. В конце мая она уже была в Лариссе, а 2 июня уже дралась в небе над Ханхи. В их полку русские составляли процентов шестьдесят. Остальные были сербами. Был еще один американец, но тоже русского происхождения – лейтенант Джеффри Кононофф. С ним в тройке и летала Клава, ведущей.

Своего первого турка она сбила 5 июня над Камолини. Это был старый и медленный F-222, турецкого производства. Она замешкалась на старте и в низкой облачности потеряла и свою группу, и своих ведомых. Рыская в поисках своих туда-сюда, она вдруг увидела двухмоторный «форман», который своим быть не мог, ввиду полного отсутствия французских машин в союзных армиях. Бомбардировщик летел ниже на несколько сотен метров, но, не имея настоящего боевого опыта и командира поблизости, Клава вдруг засомневалась в своих действиях. Она сделала большой круг, разыскивая другие самолеты противника, но никого не обнаружила. Бомбардировщик был один и без сопровождения. Она успокоилась вдруг и поняла, что если не собьет сейчас этого тихоходного урода, то уже никогда и никого не сможет сбить, и значит, все ее усилия были напрасны, и мама была права – взрослые женщины не летают.

Судьба бомбардировщика решилась очень быстро. Длинная очередь, которую она начала с расстояния почти 200 метров и закончила всего в 18 метрах от противника, сделала свое дело. Крыло турецкого самолета было срезано, как пилой.

Восемнадцатого июня их перебросили на аэродром возле Калатоса. Турки, стремясь захватить Родос, задействовали здесь, у острова, большие силы флота и авиацию, действующую из-под Мармариса. Вот прикрывать Родос и должна была их эскадрилья. К этому времени на счету лейтенанта Неверовой было пять турецких самолетов.

Двадцать третьего, с утра, турецкая эскадра начала обстреливать остров. Снаряды ложились в самых неожиданных местах. Один взорвался даже в полукилометре от их ВПП, но и без этого эхо дальних и близких разрывов тяжелых снарядов было хорошо слышно на аэродроме. Командование, которому нечего было противопоставить главным калибрам линкора и двух крейсеров, вызвало бомбардировщики с Коса и приказало поднять в воздух истребители, чтобы прикрыть бомбардировщики, идущие днем в чистом небе. Два звена – шесть самолетов и среди них «семерка» Клавы, – вылетели на задание в 9.10 и уже через двадцать минут столкнулись с турками едва ли не над самой эскадрой. Турок было много, но, по-видимому, бомбардировщики интересовали их больше, поэтому навстречу союзникам развернулась только четверка истребителей.

Сблизились очень быстро, и уже через считанные секунды в небе крутилось чертово колесо собачьей свалки. Турки были на Бе-10 с пушечным вооружением и оказались очень трудным противником. Почти в самом начале схватки Клава сцепилась с парой, которую возглавлял истребитель с двумя скрещенными ятаганами на фюзеляже. Этот турок был виртуоз, он метался между греческими самолетами, успевая помочь и второй паре, и отбиться от Клавиных наскоков. Выйти на дистанцию прицельного огня ей не удавалось. Мало того, что турок крутил совершенно невообразимые фигуры высшего пилотажа, переходя из одной в другую без пауз, но и ведомый его был все время рядом с ним, прикрывая сзади. Отчаявшись справиться с этим «янычаром», Клава перенацелила свое звено на ведомого, на фюзеляже которого были только опознавательные знаки турецких ВВС и белая цифра «5» в оранжевом круге. «Пятерка» отбивалась яростно, и ведущий тоже то и дело налетал то на Клаву, то на Джеффри, то на второго ее ведомого – Гришу Соловьева, не давая им сосредоточиться на своем ведомом. И все-таки Клавино время пришло. Янычар уперся в Джоржича, а его ведомый отвлекся на Джеффри и подставился Клаве. Она оказалась в классической позиции для результативной атаки: близко, очень близко за хвостом «пятерки». Дальнейшее происходило стремительно, но в памяти Клавы Неверовой запечатлелось как медленное, завязшее в меду движение. Вот она стреляет в «пятерку» и видит, как медленно отлетают в сторону клочья обшивки, и вспыхивает, вернее, медленно загорается и так же медленно уходит вниз турецкий истребитель, открывая ей картину гибели Джоржича, машину которого метров с двухсот разваливает пушечным огнем янычар. И тут же Янычар доворачивает, чтобы расстрелять открывшегося Соловьева, но почему-то не стреляет, но зато сам открывается Клаве, и ей нужно только не зевать и жать на гашетки… Янычар не вспыхнул, но у него, похоже, заглох мотор, и он пошел вниз, туда, где темные воды Эгейского моря встречаются со светлыми – Средиземного.

На аэродром они вернулись только вдвоем. Джеффри, через считанные секунды после того как последний из турецкой четверки вышел из боя, вдруг клюнул носом и тоже ушел вниз – в последнее пике. Что с ним случилось, они не узнали уже никогда – море поглотило и истребитель и пилота. А для Клавы эта смерть стала последней точкой в бою и триггером для понимания того, что же это такое война. Она вдруг сразу и ясно поняла, что война – это не захватывающее приключение в стиле Хогарта, которого она любила читать в детстве, не спорт. Война – это страшный труд и риск быть убитым в любой миг. Война – это смерть Джеффри, и Джоржича, и Викулова, и Чуднова, и тех турецких летчиков, которых сбили в этом бою они. Тех летчиков, которых сбила она и которые даже не успели выброситься с парашютом: и той «пятерки», и его ведущего. А еще она почувствовала, что сил у нее осталось на чуть. Усталость упала на нее сразу, вдруг неимоверной тяжестью, сковавшей измученное запредельными перегрузками тело.

Она все-таки дотянула до Калатоса и кое-как посадила измученную не меньше ее самой машину – семнадцать пробоин в плоскостях и фюзеляже! – но вылезти из мерса уже не смогла. Механики-сербы вытаскивали ее из кабины истребителя и на руках несли в госпитальную палатку, но всего этого Клава как бы и не помнила. Воспоминания были смутными и обрывочными, как часть тех темных бредовых снов, в которые она погрузилась уже там, у медиков.

Очнулась она только ночью. Вылезла из палатки и увидела огромные звезды юга, заполнившие все необъятное глубокого темно-синего цвета, как бы бархатное, небо. Тело болело неимоверно. Каждая клеточка, казалось, вопила от боли. Нос был забит запекшейся кровью – ее кровью – и не дышал. Она не была ранена. Она просто выложилась в том бою полностью, до конца, до последней капли физических и душевных сил. Два сбитых истребителя – и каких! – были оплачены если не кровью – не кровь же из носа считать! – то уж потом и болью точно.

* * *
25 июня – 5 июля, Мармарис-Родос

Если ведомый Ары Карапетяна – лейтенант Дургоноглу не ошибся, в бою над эскадрой Зильбера сбила греческая «семерка», настырный и решительный истребитель, вышедший из боя целым. Он же, судя по всему, расстрелял и Стефана.

– Этот парень мой, – сказал Зильбер, и все согласились с тем, что это его право.

Турция, конечно, была вполне цивилизованной страной, как любили повторять сами турки, но кровная месть отнюдь не ушла в историю. По-прежнему, как и в былые времена, десятилетиями длились войны между кланами (хамулами), и еще надо было посмотреть, чьи вендетты были страшнее, итальянские или турецкие. В обыденной жизни ни городские турки, ни городские арабы и уж тем более евреи не стали бы оживлять злобных демонов кровной мести. Для таких дел существовали полиция и суд присяжных. В конце концов, для разрешения острых споров и примирения сторон имелись и свои, «домашние», так сказать, авторитеты: будь то кади или раввин. Но война на то и война, что способна разом, одним-единственным дуновением картечи, смахнуть весь лоск цивилизации и ввергнуть вполне вменяемых в мирное время людей в самое настоящее варварство. И Зильбер, когда он сказал то, что сказал, совсем не думал, что уподобляется тем диким кровникам, о которых слышал немало рассказов в детстве. Он сказал то, что пришло из его сердца. Не больше, но и не меньше. Он просто взял на себя обет найти того грека и отомстить ему. Правда, в виду он имел вполне рыцарский дуэльный кодекс истребителя: отомстить, но в честном бою.

Вероятность встречи была высока, они ведь оперировали в одном и том же районе. И встреча состоялась, хотя и не сразу, и не так, как ожидалось. Двадцать пятого они вылетали два раза – на патрулирование побережья до Орена и на разведку до Родоса – но в небе никого не встретили. Двадцать шестого утром они снова патрулировали и снова безрезультатно. А вечером они сопровождали бомбовозы на Линдос. Результаты бомбардировки были неочевидны, хотя внизу что-то горело и взрывалось. Огонь зенитных батарей, однако, был довольно плотным, и снижаться для доразведки никто не захотел.

На следующий день вышли двумя парами в направлении Сёми, и Моня, как чувствовал, приказал Аре идти параллельным курсом, но выше и восточнее.

Уже на подходе к острову Зильбер увидел одиночный корабль – возможно, эсминец, – идущий курсом на Родос. Это мог быть и грек, и кто-то из своих, и Моня уже начал прикидывать, не стоит ли снизиться и глянуть, что за рыбы водятся в здешних водах, когда, совершенно рефлекторно бросив взгляд через плечо, увидел чужих в правой верхней полусфере. Их застали врасплох. Сзади справа. Положение было хуже некуда.

Они уже были под ударом, и действовать теперь надо было мгновенно. Зильбер рывком бросил машину круто вправо, уходя с линии огня на чистом автоматизме и надеясь, что его ведомый успеет понять и повторить маневр. Многопудовая сила инерции прижала его к бронеплите, вдавила в чашу сиденья, застлала глаза багровым туманом. И снова замерло время, и тянется-тянется эта долгая пауза между двумя ударами сердца, пока, наконец, он выводит своего «хищника» из крена, и небо, широко распахнувшись, не открывает ему три вражеских истребителя. Замысел ударить им в спину сорвался, и Хакан Кара, его новый ведомый, не подкачал, и теперь противники неслись уже навстречу друг другу. Это была лобовая атака, в которой побеждает тот, у кого нервы крепче и кровь холодней.

Преимущество, впрочем, было за греками. Они пикировали сверху, а Зильберу предстояло карабкаться вверх. Если они при этом потеряют скорость и свалятся раньше, чем проскочат греков, «хорьки» расстреляют их без особых усилий. Греки открыли огонь примерно с тысячи метров. Рановато, конечно, но не железные же они там. Тем не менее трассы замелькали прямо перед глазами Зильбера, и спина взмокла от напряжения. Трассы проносились мимо, как и должно было быть при такой дистанции, но впечатление было такое, будто каждая пуля направлена прямо в его грудь. Он тоже нажал на гашетки, пытаясь поймать «какарс» в прицел, но это было трудно, он не успевал и потому бил просто вперед, сразу по всем трем грекам, рушащимся ему навстречу. Из-за правого плеча, туда же вперед тянулись трассы Кары.

Однако дела их были по-прежнему далеко не блестящи. Скорость катастрофически падала, мотор надсадно ревел, но, казалось, больше не тянул. Моня чувствовал, что машина на грани своих возможностей – еще немного, и она сорвется в штопор. С внутренним напряжением он ждал, когда истребитель задрожит, замрет на секунду и, наконец, упадет на крыло и на нос. Вот в эту секунду греки и влепят ему очередь-другую, и все будет кончено.

В этот момент впереди справа и появился наконец Карапетян. Он вышел под углом градусов в девяносто к грекам, и был теперь страшнее для них, чем Зильбер с его ведомым. Ведь у Ары была скорость и свобода маневра, и самое главное – враг был у него под огнем. Ведущий греческой тройки моментально и, главное, правильно оценив обстановку, с небольшим отворотом вправо устремился вниз, за ним, чуть замешкавшись, повторили маневр его ведомые. Моня аж зубами заскрипел, увидев семерку в белом круге на оперении первого «хорька», но сам он сделать сейчас ничего не мог, а от Карапетяна и Дургоноглу греки ушли.

* * *

Вот чего она не могла понять, так это того, как он уцелел после того боя над Родосом. Она же свалила его, и он, даже не выбросившись с парашютом, ушел вниз и, значит, свалился прямо в твердую, как сталь, воду пролива. Он должен был погибнуть, но каким-то чудом выкрутился и теперь снова показал свой класс. Они прижали турок по всем правилам, как по-писаному, разыграв классическую атаку втроем на пару «бэшек», но вынырнувший из чертова небытия Янычар отреагировал Мгновенно и показал, на что способен классный истребитель даже в такой отчаянной ситуации. Возможно, он отбился бы и не приди к нему неожиданная помощь. Но и помощь пришла и уже ей и ее парням пришлось выкручиваться и уходить, потому что неожиданно свалившаяся им на головы пара «хищников» меняла расклад сил на прямо противоположный. Этот скоротечный, так изящно начатый и так криво закончившийся бой не выходил у нее из головы все последующие дни.

Между тем война продолжалась. Турки наступали в Европе и в Восточном Средиземноморье. Уже 1 июля греческое командование поняло, что Родос не удержать, и Афины выкинули «номер». Они вернули Родос Неаполитанскому королевству. Вот с этим Турция ничего поделать не могла. Не объявлять же войну еще и Неаполю. Итальянцы начали высаживаться третьего, и в этот же день греки вышли в свой последний рейд с Родоса. Эскадрилья, вернее все, что от нее осталось – два полных звена, – сопровождала бомбардировщики, идущие бомбить Мармарис.

Рейд на Мармарис был, конечно, жестом отчаяния, но при этом существовала вероятность, что в сложившихся благоприятных для них обстоятельствах турки атаки не ждут. Они и не ждали.

Видимость была прекрасная. Впереди по курсу лежал город, а прямо под ними раскинулся турецкий аэродром. Хорошо были видны выстроенные в два ряда самолеты, какие-то серые контейнеры и белые цистерны около ангаров. Никакой маскировки противник не соблюдал. Видимо, он чувствовал себя в полной безопасности, и это сильно упрощало задачу бомбовозов, плавно и четко, как на учениях, выходивших сейчас на цель.

В воздухе находился только один дежурный истребитель, да и тот заметил их не сразу, и это окончательно решило исход операции в пользу греков. Тройка «хорьков» вцепилась в турка мертвой хваткой, и уже через считанные секунды он падал, объятый пламенем, на свой аэродром. Вражеские зенитчики тоже пока не обнаруживали себя: видимо, они были совершенно деморализованы неожиданным нападением, так что ничто не мешало бомберам делать свое дело. Волна разрывов прошла по ВПП турецкого аэродрома. Клава видела все это совершенно ясно – и бомберы, заходящие на аэродром, и дымные разрывы со сполохами пламени внизу, там, куда падали сброшенные дорнье бомбы.

И вдруг откуда-то сверху, из глубокой пронизанной солнцем сини небес к бомбардировщикам спустилась смерть. Она пришла в образе стремительных теней, камнем упавших на дорнье, как падает в степи сложивший крылья сапсан на беззащитную мышь. Мгновение, и уже вспыхивают и рушатся с высоты на землю, вспучившуюся от разрывов, два бомбовоза. Третий, потерявший крыло, закувыркался вниз, уже когда пришедшие в себя мерсы бросились на перехват неизвестно откуда взявшегося здесь и сейчас противника. Турок было только трое, но были это на удивление сильные и опытные бойцы, так что исход схватки предсказать было трудно. Крутясь в бешеном водовороте боя, Клава сначала просто автоматически отметила знакомую манеру пилотирования одного из турецких истребителей, но уже в следующую секунду турок открыл ей на мгновение – они расходились на встречных курсах – свой фюзеляж со скрещенными ятаганами, и сомнений в том, с кем снова свела ее судьба в небе над Мармарисом, не осталось.

Она продержалась на удивление долго – почти до конца боя, когда из шести истребителей у греков осталось два, на два же турка, одним из которых был Янычар. А потом… Сильный удар сзади ошеломил ее на несколько секунд. Она оглянулся назад – Бе-10 был у нее в хвосте. «Переворот», – мелькнула мысль, но тут же она почувствовала второй удар. Увидела обогнавшего ее и уходящего в сторону Янычара и поняла, что самолет уже не слушается ее. Оставалось одно – выбрасываться, пока истребитель держал высоту и не сорвался в штопор.

* * *

Вероятно, такое было бы невозможно в Англии или во Франции, но в турецкой армии до сих пор случались и более впечатляющие нарушения устава. Ну а в данном случае устав нарушали не просто офицеры, а «отважные барсы Османов», как называли их стамбульские газеты, асы империи, только что награжденные орденом Сулеймана Великого. Отметить это и помянуть Стефана и других, ушедших в последний полет истребителей, решили в своем кругу. Да и возможность представилась – греки эвакуировали Родос. Вокруг острова крутились уже итальянцы, поэтому наскакивать на греков было сейчас не с руки. Но и греки притихли, пытаясь, видно «не будить лихо, пока оно тихо». Образовалась типичная оперативная пауза, и они решили ею воспользоваться. Вечером уже в сумерках, перелетели на резервную площадку, расположенную в пяти километрах от Муглы. Оттуда уже рукой было подать – километра полтора пешком не дорога – до придорожной харчевни, которую в округе иначе как харчевней Никифора не называли. Харчевня эта была достопримечательная. Никифор – семиреченский казак, попал в Турцию после неудавшегося мятежа коммунистов еще в 1921-м. Как и что с ним случилось в России, Никифор рассказывать не любил, но в Турции прижился, женился на армянке из Карса и лет пятнадцать уже содержал эту харчевню на шоссе Мугла-Мармарис. Славилась харчевня Никифора своими мантами. В стране, где мантами называют крохотные, с ноготок, пельмешки, огромные казахские манты деда Никифора были настоящей экзотикой. А тут еще и площадка рядом, так что выбор друзей был очевиден. К Никифору на машине подъехал и Решад.

В каменном доме было прохладно, несмотря на то, что за порогом ночь продолжала дышать зноем. На дощатом столе в глиняных подсвечниках горели свечи. Никифор собственноручно расставил миски с фасолью и фаршированными перцами, тарелочки с острыми курдскими салатиками, принес круглый хлеб и кувшин с айрамом и наконец, когда Тамара, жена Никифора, принесла огромную, пышущую жаром и исходящую паром миску с мантами, торжественно водрузил посередине стола литровую бутыль с ракы.

– Этот огонь, – ухмыльнувшись, сказал он по-турецки, – можно погасить только водкой. Пейте, ешьте, господа офицеры, и да будет с вами Божья милость.

Вняв совету старика, они, как следует, помянули друзей и на славу отпраздновали свои награды. Расстались только утром, вздремнув лишь пару часов на рассвете. Решад уехал раньше всех – ему надо было успеть на какую-то важную встречу в Мармарис, а они, трое, добрались, не торопясь, до аэродрома, покурили напоследок и вылетели домой. Через четверть часа они уже дрались с греками над собственным горящим аэродромом.

* * *

Самое удивительное, что ее не изнасиловали и не убили сразу же после того, как поймали. Она приземлилась метрах в трехстах от все еще горящей турецкой ВПП. Приземлилась жестко, так что от столкновения с землей в голову ударила кровь и по ногам прошла мгновенная вспышка боли. Но каким-то чудом себе она ничего не сломала, от удара очухалась быстро, вскочила на ноги и начала лихорадочно освобождаться от парашюта. Она оказалась на каком-то сжатом поле, с выжженной солнцем белесой стерней, между двумя полосами густого черного дыма, который гнал от турецкого аэродрома душный горячий ветер. Вот из этого дыма и выскочили вдруг черные, покрытые копотью люди и бросились к Клаве. Она успела их увидеть и, бросив возиться с парашютной сбруей, схватилась за револьвер. Драгоценные мгновения ушли на то, чтобы расстегнуть кобуру, цапнуть за рукоять наган, но уже выпростать его из кобуры она не успела. Удар в челюсть свалил ее навзничь, и тут же кто-то большой и черный, пахнущий потом и гарью, навалился на нее, одновременно отрывая ее руку от револьвера. Закричав от отчаяния, она попыталась ударить турка свободной левой рукой, но тот с силой боднул ее головой в лицо, и Клава на какое-то время потеряла сознание. Очнулась она оттого, что почувствовала, как рвут на ней одежду. Вокруг кричали по-турецки. Голоса были громкими, злыми, истеричными и вдвойне страшными оттого, что непонятно было, о чем они кричат. Кто-то сорвал с нее шлем и теперь рвал комбинезон на груди. Но оттого, что делалось это в спешке, в бешенстве, среди дыма и грохота еще не завершившегося боя, и оттого, должно быть, что летный комбинезон – не легкое летнее платье, и грубую ткань руками порвать трудно, получалось это у насильников не очень споро. Едва пришедшая в себя Клава снова закричала и ударила нагнувшегося над ней солдата в лицо освободившимися руками. Он отлетел в сторону. Крики взметнулись с новой силой. Она попыталась встать, но кто-то повис на ее правой руке. Клава крутанулась на месте, отчаянно пытаясь освободиться, но удар ногой по ребрам заставил ее съежиться, а от второго удара она лишилась дыхания. Сознание не оставило ее, и сквозь боль и немоту, вызванную обрывом дыхания, она отчетливо осознала, что ее ожидает, и ужас ворвался в ее мозг, все сокрушая на своем пути. Она стремительно впадала в панику, но именно в этот момент что-то случилось в окружающем страшном мире, крики изменили тональность, и жадные руки перестали дергать и рвать ее комбинезон. Клаву вдруг подхватили, вздернули вверх, отчего голова ее несколько раз мотнулась из стороны в сторону, и попытались поставить на ноги. Ноги ее не держали, дыхание с трудом пробивалось сквозь переставшее пропускать воздух горло. Ее душили рвотные спазмы. Перед глазами стояло багровое марево. А ее все вздергивали и вздергивали вверх, пытаясь утвердить на неспособных удерживать тело ногах, а она лишь висла на чужих руках, извиваясь от истерических попыток втянуть в объятые огнем легкие хоть немного воздуха, ничего не понимая и ничего не видя перед собой. Тогда ее подхватили и быстро потащили куда-то в сторону, и в тот же момент воздух, наконец, пробился сквозь барьер и с хрипом пошел по трахее в легкие. Она снова дернулась в рвотной конвульсии и окончательно мешком обвисла на руках тащивших ее солдат, глотая воздух разбитым ртом. Гомон и крики вдруг заглушил знакомый мощный звук, и, вздернув в неимоверном усилии голову вверх, Клава увидела сквозь красную пелену, все еще застилавшую глаза, что на нее стремительно надвигается что-то большое и грохочущее. Как ни странно, но именно это видение вернуло ей малую толику осознания происходящего, и она поняла, что это самолет, а уже в следующие секунды, с другой точки и более ясным взглядом увидела, что это и в самом деле был истребитель, садившийся прямо на поле, вернее, уже севший и чуть не раздавивший ее и тех, кто собирался ее изнасиловать. Они, видимо, услышали его и успели среагировать, выскочив из-под несущегося на них монстра и вытащив, не бросив свою добычу.

Теперь они стояли, тяжело дыша, обмениваясь какими-то репликами, то и дело разражаясь хриплым идиотским смехом, а Клава висела на руках у двоих из них и сквозь упавшие на лицо спутанные волосы пыталась рассмотреть, что происходит перед ней. Дыхание постепенно выравнивалось, и паника на удивление быстро уходила, вытесняемая холодной ненавистью и горечью досады на то, что все закончилось так гнусно и подло. Истребитель, а это был турецкий Бе-10, оставляя за собой шлейф белой пыли, проскочил, подпрыгивая на стерне, мимо них, развернулся, опасно накренившись и задев кончиком крыла землю, и побежал, замедляясь, обратно, обогнув их группу по короткой дуге – пилот стремился остаться в незадымленной полосе. Солдаты следили за его эволюциями, так что и Клаву разворачивали, как куклу, все время лицом к самолету. Теперь она смогла разглядеть даже детали. Истребитель остановился почти в профиль к ним, всего в десятке метров впереди, и она увидела перед собой скрещенные ятаганы и рваные дыры в фюзеляже и крыле. Фонарь сдвинулся, и из кабины на крыло выбрался пилот. Сбросив парашют на землю, он и сам спрыгнул с крыла и пошел к ним. Сквозь пот, заливавший глаза, и спутанные волосы, Клава с трудом могла разглядеть Янычара, но она пыталась. Любопытство к этому турку, которого один раз сбила она и который, в конце концов, сбил ее, вытеснило на время ужас из ее души. Турок был невысок, как и большинство летчиков-истребителей, но широк в плечах. К ее удивлению, он оказался блондином, и был не столько смуглым, сколько загорелым. А глаза у него были серые. Он остановился перед ней, шагах в двух, может быть, и теперь она обратила внимание на то, что разговоры и смех давно смолкли. Янычар тоже молчал, рассматривая ее. Затем обвел взглядом остальных и что-то сказал по-турецки, короткое, повелительное. Постоял еще мгновение, дожидаясь, пока кто-то из ее пленителей не ответил ему, – что-то такое же короткое, но с другой интонацией, – кивнул, добавил еще пару слов, повернулся и пошел прямо через дым к все еще горевшему аэродрому.

* * *

После налета в полку не осталось ни одного офицера старше Зильбера по званию, и он принял командование на себя. Забот оказалось много, но это были отнюдь не заботы командира полка. Полка, собственно, уже не существовало. Осталось только два истребителя: его и Логоглу. Карапетян уцелел, выбросившись из горящей машины, но при этом сломал себе обе ноги. На земле не уцелело ни одной машины. ВПП была разбита, сгорели склад горючего и ремонтные мастерские. Список потерь был огромен. Впрочем, его еще следовало составить. А еще надо было эвакуировать раненых, похоронить мертвых, погасить пожары, растащить завалы из сгоревшей техники и разобрать руины зданий, чтобы вытащить уцелевших, если они, конечно, там были. Поэтому теперь Зильбер метался по аэродрому или, вернее, по тому, что от него осталось, на чудом уцелевшем в этом аду майбахе убитого, едва ли не первой же бомбой, командира полка и командовал спасательными работами. Но чем бы он ни занимался, перед глазами у него все время стояла одна и та же картина: девушка-пилот в растерзанном комбинезоне, мешком повисшая на руках солдат аэродромной охраны. Спутанные, грязные, но все равно золотые волосы и огромные голубые глаза, смотрящие на него сквозь эти драгоценные заросли. Если бы он не сел там и тогда, ее участь была бы предрешена самим ходом событий. Озверевшие от ненависти и ужаса нижние чины растерзали бы ее там же, где поймали. Как только он думал об этом, а не думать он просто не мог, перед глазами вставали другие картины, картины из виденного им в детстве кошмара. Ему было пятнадцать, когда вспыхнул арабский мятеж в Заиорданье, и мародеры Аль-Хусейни, прорвав жидкие заслоны правительственных войск у Бейт-Шеана, хлынули на север, имея целью прорваться к Хайфе. Те тревожные дни, когда отряды самообороны и друзские ополченцы сдерживали натиск у Мегидо и Афулы, а они – ученики старших классов строили баррикады в предместьях Хайфы, ему никогда не забыть. Но все это было ничто по сравнению с караваном телег, прикрытых рогожей, из-под которой выпирали руки и ноги растерзанных бандитами людей, и передаваемых шепотом подробностей того, какой страшной смертью они умерли. При воспоминании об этом у него стучало в висках, и челюсти сжимались так, что начинали ныть зубы. Ничто не могло стереть из его памяти этих картин, намертво впечатавшихся в мозг подростка, как ничто не могло погасить в нем той ненависти к бандитам, которая, вспыхнув однажды, пятнадцать лет назад, в душе Зильбера, продолжала гореть в ней, не угасая, по сей день. И было уже неважно, что подоспевшие турецкие войска быстро и жестко навели порядок так, что теперь уже воспоминания о действиях иррегулярной курдской конницы до сих пор заставляют вздрагивать ночами жителей арабских деревень по обе стороны Иордана. Неважно было и то, что Аль-Хусейни, в конце концов, поймали и повесили в двадцать четвертом. Все это уже не имело значения. Душевная боль и ужас, испытанные тогда, продолжали питать черный огонь ненависти, то тлевший, то ярко вспыхивавший в его душе.

И вот теперь картины былого снова ожили в его памяти, но причиной была эта греческая женщина-истребитель и его собственные солдаты.

Вообще, все это было странно до крайности. Женщина-летчик! Он ни разу не слышал, чтобы у греков были женщины-пилоты. Он неплохо знал греков и не мог представить себе, как бы это могло случиться, чтобы такая невидаль появилась в Греции. Или еще где-нибудь. Во Франции была пара женщин-пилотов, в Пруссии летала графиня Панвитц, была – он читал о ней в журнале – какая-то русская летчица, то ли Нелюдова, то ли Неверова – Зильбер не запомнил ее фамилии, – которая поставила несколько рекордов пару лет назад. Но все они были спортсменками, любительницами, а не боевыми пилотами, тем более не истребителями. Но вот ведь случилось, и теперь перед его внутренним взором снова и снова проплывало то же страшное и притягательное видение: маленькая женщина в разорванном летном комбинезоне, спутанное золото волос, огромные голубые глаза.

В конце дня, когда уже были вчерне переделаны все первоочередные дела, а солнце успело зайти, он нашел время и для нее. Прихватив пару лепешек-гезленме, кусок козьего сыра и бутылку красного вина, он прошел на уцелевшую во время бомбежки гауптвахту, кивнул охранявшему ее дверь солдату и вошел в камеру.

Женщина стояла у противоположной стены. Возможно, перед его приходом она сидела на койке, покрытой грубым одеялом, или даже лежала на ней, но, услышав шум за дверью, предпочла встать. В камере было достаточно светло – лампочка внутри сетчатого плафона горела с тех пор, как два часа назад снова заработал генератор, – и Зильбер смог ее рассмотреть. Сейчас она была одета в мешковатый летный комбинезон французского образца, какими пользовались в турецкой армии. Он был ей велик, но хотя бы чист и цел. Она умылась и кое-как расчесала волосы. Губы у нее были разбиты и ощутимо припухли, но в целом лицо почти не пострадало, и Моня с трудом заставил себя не смотреть в это красивое лицо, в эти глубокие голубые глаза. Он отвел взгляд, шагнул к койке и положил на нее пакет с принесенной едой. Снова отошел назад – он заметил, что женщина напряжена, и не хотел ее пугать. Встав около двери, он спросил ее по-французски:

– Comment on vous appelle?[73]

– Moi de Klavdy Neverova, la citoyenne de l'Empire Russe,[74] – ответила она твердым голосом. Голос у нее оказался на удивление низким, с хрипотцой, может быть, природной, а может быть, и вызванной волнением.

– Вы русская?

– Вы говорите по-русски?

Оба они были в одинаковой мере удивлены.

– Да.

– Мои родители из Новгорода.

– Да уж!

– Вам не надо бояться. Все плохое кончилось. Мы не воюем с Россией. Вас передадут в ваше посольство в Стамбуле.

– Спасибо.

Он все же засмотрелся в ее глаза. Это было… Он заставил себя не думать о том, что это было.

– Я принес вам поесть.

– Спасибо.

Он спохватился, что забыл об одном, возможно, немаловажном для пленной моменте.

– Вы курите? – Он начал вытаскивать из кармана пачку папирос.

– Да.

– Вот, возьмите. – Он протянул ей пачку и полез за спичками. Зильбер понял, что ему следует уходить. Еще немного, и ему не выкрутиться.

– Мне надо идти… Но… Один вопрос. Надеюсь, что это не против правил чести. Это личное.

– Да?

– Кто летал на «семерке»?

– Я.

Он вздрогнул. Взгляд его, как завороженный, снова встретился с взглядом голубых глаз. Ему потребовалось усилие, чтобы овладеть собой, но с этим он справился.

– Спасибо. Вы отличный пилот.

Зильбер повернулся и вышел. Дверь за ним захлопнулась, лязгнул запор, но ничего этого он уже не слышал. Твердо ставя ноги и не глядя по сторонам, он вышел с гауптвахты и пошел прочь.

Они таки встретились, и он ее сбил. Он сбил «семерку» и выполнил долг перед Стефаном и его семьей. Он вернул и свой долг, но счастлив он не был. И удовлетворен он не был тоже. В душе была только горечь. Он встретил сегодня женщину, о которой мечтал всю свою жизнь. Он встретил ее и даже спас, как и мечталось ему в далекой, полной романтического бреда юности. Но завтра или послезавтра ее отвезут в Стамбул, и они уже никогда больше не встретятся. Если только не в небе, как враги, ведь когда-нибудь Турция снова будет воевать с Россией. Вот так вот, как враги! А ведь все это уже было между ними. Она убила его друга и чуть не прикончила его самого, а он сбил ее и чуть было не обрек на страшную смерть. В голове проносились обрывки мыслей, сжималось от тоски сердце, а майор Зильбер с каменным, ничего не выражающим лицом шел в ночь.

* * *

Папиросы оказались очень кстати. Есть ей не хотелось совершенно, а вот курить… У нее разыгрались нервы, да оно и неудивительно. Плен – это вообще-то приключение не из приятных, а плен после смертельного боя над аэродромом противника, после того как ты выбрасываешься из подбитого самолета, вырывая у смерти еще один шанс, и летишь в неизвестность, вниз, на горящую и взрывающуюся землю врага, где только чудо, в лице этого еврейского турка, спасает тебя от жуткого конца…

В тихой маленькой камере аэродромной гауптвахты кружили демоны ада. Клава отходила от пережитого медленно, с трудом, все время сваливаясь обратно в омут воспоминаний о том, что произошло с ней, казалось, вечность назад, а на самом деле – не далее, как сегодня утром. Она переживала эти события снова и снова, и, может быть, теперь каждый эпизод ее короткой эпопеи переживался даже острее, потому что прошло уже какое-то время, и злоба дня уступила иному видению событий.

Она сидела на кровати, курила, изредка отпивая из принесенной Янычаром бутылки, и демоны, ее демоны были с ней все так же кружа вокруг и задевая ее своими мягкими крыльями. И каждое такое прикосновение было похоже на удар грома или электрический разряд, который заставлял ее снова проживать прожитое однажды, порой совсем не так, как оно случилось на самом деле, но оттого не менее, а даже более ярко.

…И вспыхивает самолет Павлидиса, и она слышит жуткий вопль горящего пилота, хотя такое и невозможно, но она слышит его… а между тем грязные черные руки рвут на ней одежду, захватывая вместе с тканью ее кожу, ее плоть, и кто-то, чьего лица она не может видеть в густом дыму, дымом же и пахнущий, просовывает руки, сопя от напряжения, между ее тесно сжатых бедер и вдруг с силой раздергивает ее ноги в стороны… И теперь уже кричит она… Она кричит, а струи огня, раскаленные спицы трассеров нащупывают ее машину, и лишь секунды и метры отделяют ее от смерти, но трассы сходятся на Дунаеве, и лишившийся крыла истребитель рушится, кувыркаясь, в бездну, унося с собой пилота. Крик Валеры Дунаева она тоже слышит сейчас, и этот крик вплетается в общий хор воплей, криков, стонов и смеха, в которых корчится распростертая на земле растерзанная женщина.

У Клавы вдруг свело спазмом мышцы живота. Боль прошла раскаленным ножом снизу вверх, от паха к сердцу. Фантомная боль несостоявшейся смерти. Пот тек по ее лицу, стекал струйками по спине. Было жарко, но ее била дрожь, и крутился перед глазами дикий калейдоскоп видений, и звучали в ушах ужасные голоса. Но вот что странно, сквозь весь этот бред то и дело проступало лицо Янычара. Жесткое, волевое лицо решительного и мужественного человека. Хорошее лицо. Она видела его дважды за этот долгий, как целая жизнь, день, и он ни разу не улыбнулся, конечно, но Клава была уверена, что у него просто обязана была быть очень хорошая улыбка. Откуда она это взяла, почему так думала, было совершенно непонятно. Но она знала это наверняка. Просто знала.

Он вообще оказался славным парнем, этот Янычар, ее несостоявшийся убийца и ее же спаситель. И вовсе он не турок, а еврей, но все равно, за неимением имени, пусть остается Янычаром. Он сказал, что ее передадут посольским, и это означало, что все плохое для нее миновало. Она сидит на гауптвахте, а не в тюрьме, под защитой воинской дисциплины и Женевской конвенции. Ее война закончилась, и скоро она будет дома, в России. Однако конец ее войны означал также и то, что с Янычаром она уже не встретится никогда. Она вдруг поняла, что никогда – это очень страшное слово. Его окончательное и непреложное значение оказалось для нее мучительным в гораздо большей степени, чем она могла бы себе объяснить. Никогда. Это означало, что она никогда уже не посмотрится в его серые глаза, как в два очень доброжелательных и сочувствующих ей зеркала. Он никогда не заговорит с ней на своем не очень хорошем русском, и на хорошем французском он с ней тоже говорить не будет никогда, и никогда она не услышит больше его голос… И он ее никогда не обнимет… и не поцелует никогда… Она поймала себя на том, что уже не переживает ужасы прошедшего дня, а тоскует о несостоявшейся любви с мужчиной, которого едва знала, даже имя которого ей не было известно.

«О господи! – сказала она себе. – Да ты, пилот, совсем спятила! Какая, к черту, любовь! Ты его убила, считай, два раза, а он убил тебя. Ну не до смерти. Так это случай. На самом деле, убил. Стрелял, попал, сбил… значит, убил!» Но вот какое наваждение: его лицо снова и снова возникало перед ней, и тоска по неслучившейся любви вытесняла из ее души и горечь поражения, и страх, и ужас… Все!

Клава Неверова – Дюймовочка Неверова – была красивой женщиной и знала об этом. Это знали и все окружавшие ее мужчины и, не стесняясь, говорили ей прямо в лицо, с той или иной степенью галантности и сдержанности. Но личная жизнь истребителя Клавы Неверовой была, на удивление, обыденной, даже бедной, если по правде. В ее жизни, почитай, и не было настоящей любви. Гимназист Федя Краснов в далеком Ростове, в далеком двадцать восьмом, писал ей стихи. Он был милым мальчиком, и она полагала, что любит его, но когда в 1935-м она узнала из газет, что уже успевший сорвать шумный успех молодой талантливый поэт Федор Краснов утонул по пьянке в Крыму, лишь сожаление об оборванной жизни хорошо знакомого ей человека коснулось ее души. Любви там не было. Была жалость, печаль, но не любовь. Потом был штабс-капитан Завадский… Он был великолепным пилотом и душой общества. Он замечательно пел старинные русские романсы, а выпив, и французский шансон. Он был чудным любовником, тактичным, нежным, умелым, и он, вероятно, действительно ее любил. Завадский буквально носил ее на руках. Возможно, проживи он подольше, продлись их отношения хоть еще несколько месяцев, и увлечение сменилось бы любовью, но Алексей разбился на новой машине Поликарпова, и все, что не состоялось, так и осталось в сослагательном наклонении. Эти двое, Краснов и Завадский, и были ее личной жизнью. Остальные три-четыре кратких и нелепых романа, возникших не из душевной потребности, а только от зова плоти, помноженного на силу винных паров, личной жизнью можно было не считать. Клава усмехнулась саркастически и закурила новую папиросу. В конце концов, Янычар сказал: день-два. Ей недолго осталось «томиться в плену». Созвонятся, договорятся и – здравствуй, родина!

Но вышло не совсем так, как ей думалось…

* * *

День прошел спокойно. Утром ей принесли поесть и кувшин воды, чтобы умыться, и оставили в одиночестве до обеда, когда снова принесли еду. Время тянулось медленно. Папиросы кончились, а новую пачку никто ей не предложил. Снаружи доносились голоса, лязг железа, шум моторов. По-видимому, турки наводили порядок на своей разгромленной базе. Уже начало смеркаться, когда дверь снова распахнулась, и вошедший солдат жестами пригласил ее выйти. Двое конвойных провели ее по совершенно не запомнившемуся ей коридору, короткой лестнице и новому, уже более короткому и широкому коридору. Они вышли под небо и пошли в сторону каменных домиков, часть из которых лежала в руинах. Вообще, разрушения, причиненные вчерашней бомбардировкой, оказались впечатляющими. Клава увидела и сгоревшие самолеты, сваленные прямо в поле, недалеко от ВПП. На полосе несколько групп солдат и феллахов работали, засыпая воронки. Они прошли мимо большой воронки, в сгущающемся сумраке Клава рассмотрела сгоревшую рощицу метров в двухстах от нее. Потом им попался перевернутый полугусеничный тягач и совершенно выгоревшая легковушка, и они достигли, наконец, цели своего путешествия – двухэтажного дома, оставшегося невредимым, но лишившегося всех стекол в окнах. Вход оказался с противоположной стороны, так что им пришлось еще обойти этот приличных размеров, сложенный из каменных блоков дом. У входа обнаружилась площадка, на которой стояло несколько автомобилей и колесный танк, а у дверей – часовые. Ее провели внутрь и доставили к еще одним плотно закрытым и охраняемым двумя солдатами дверям. Прождав минут десять перед закрытыми дверями, Клава наконец вошла в кабинет. В кабинете оказалось неожиданно много народу. Прямо перед дверью за письменным столом, под поясным портретом султана, сидел какой-то важный чин, похоже, что генерал – Клава не очень хорошо разбиралась в турецких знаках отличия. Это был коренастый, широкий и очень смуглый мужчина, с густыми черными усами и черными же глазами. На голове у него была не ожидаемая феска, а вполне европейского фасона фуражка, из-под околыша которой видны были седые виски. С двух сторон от генерала стояло по офицеру, и еще один обнаружился у самой двери, слева от Клавы. У окна стоял Янычар с ничего не выражающим лицом, а за спиной вошедшей Клавы застыли двое вооруженных винтовками солдат.

Генерал с видимым интересом рассматривал Клаву, и ей очень скоро стало не по себе под взглядом этих черных блестящих глаз. Ей очень не понравился этот взгляд и то, как бесцеремонно прошелся он по ее лицу и фигуре. Все это происходило в полной тишине. Генерал молчал, а остальные, по-видимому, не смели говорить без его разрешения. Наконец генерал сказал что-то по-турецки. Голос у него был низкий и сильный, но произносил он слова тихо и медленно.

– Назовите свое имя и звание, – перевел на французский стоявший слева от нее офицер.

– Неверова Клавдия, – ответила она. – Я подданная Российской империи. В греческой армии служила в качестве волонтера. Звания не имею.

Перевода не последовало, и Клава поняла, что генерал конечно же хорошо знает французский язык, как и абсолютное большинство старших офицеров турецкой армии. Он просто демонстрировал свою значимость, дистанцию между ним, генералом, и военнопленной.

Генерал снова сказал что-то – две-три фразы, но эти его слова ей уже не перевели. Однако выражение лиц присутствующих в кабинете офицеров ей не понравилось. По лицам офицеров, в ответ на слова генерала, прошла какая-то волна улыбок, очень определенного свойства, а в глазах появился характерный блеск. Возможно, это и не встревожило бы Клаву, если бы не одно обстоятельство. Янычар не улыбнулся, он нахмурился.

* * *

– Ахалан бикун,[75] Эма.

– И тебе шалом,[76] Решад.

– Как поживает твоя семья? Все ли благополучно?

– Спасибо. У них все в порядке. Вчера получил от мамы письмо. Она пишет, что все здоровы. Отец работает. Саша заканчивает Технион. Будет работать у отца на моторном. А как твои, Решад? Все ли здоровы? Как Надия? Как Йилмаз?

– Божьим промыслом. Все здоровы. Йилмаз пошел в армию, но, думаю, все закончится быстрее, чем их пошлют на фронт.

– Дай бог.

– О чем ты хотел говорить?

– Ты становишься похож на еврея: сразу за дело.

– Такая у меня служба, Эма. Слушаю тебя.

– Мне нужна помощь, Решад.

– Чем я могу помочь, брат?

– Эта девушка… летчица, которую я сбил…

– Кысбалах![77] Эта шармута[78] убила моего брата!

– Она убила его в честном бою, Решад. Как воин воина. Она и меня сбила, если ты забыл.

– Не забыл. Прости, брат. Я злюсь не на нее.

– А на кого?

– На себя!

– ???

– Я бессилен помочь, Эма. Селим-паша хочет ее, и он ее получит. Кисмет.

– Что значит «хочет»? Мы в каком веке живем? Она же военнопленная!

– Она никто! Она пыль под ногами правоверных. Она… Селим-паша генерал и родич визиря!

– И контрразведка не хочет вмешиваться…

– Он не шпион и не предатель. Он командующий округом. И… Эма, ты же уже не мальчик с Адара! Селим-паша турок. Понимаешь? Он турок из знатной семьи, а ты еврей, а я – араб, да еще и немусульманин к тому же. А она… она просто красивая баба, за которой нет семьи. Ты понял меня?

Он замолчал, поднял свой стакан с неразбавленным ракы, посмотрел на него, как бы сомневаясь, и выпил водку залпом. Одним сильным глотком. Затем вынул из пачки папиросу и закурил. Моня сидел молча, рассматривая Решада, понимая всю правоту друга, но не в силах смириться с таким положением дел. Он смотрел на Решада, а видел лицо русской летчицы и понимал, знал наверняка, что это еще не конец. Чувствовал, как поднимается в нем решимость сделать что-нибудь такое, после чего возврата к прежней жизни не будет, и знал, что сделает это, что бы это ни было и чем бы ему ни угрожало. Знал, что сделает все ради этой женщины, которая убила брата его друга, чуть не убила его самого и едва не была убита им. Вот только там была война, а здесь была подлость.

– Что для тебя эта женщина? – нарушил молчание Решад.

– Дело не в женщине…

– Гей ин тохас,[79] Эма!

– Хорошо. Это дело чести!

– Честь – это хорошо, но ты врешь. Только не знаю, кому ты врешь, Эма, мне или себе?

Решад замолчал. И Зильбер тоже молчал. Ему нечего было сказать. Решад был прав. Между тем Решад докурил свою папиросу, затушил ее и негромко сказал:

– Если об этой женщине узнает пресса… не наша… Ты понял? Не наша. Ты помнишь Вайса?

– Какого Вайса?

– Моше Вайса. Он учился годом позже.

– Вайс… Да. А какое это имеет…

– Майкл Вайс представляет в Иерусалиме Ройтерс…

– Ройтерс… Я понял.

– Эма, Селим-паша не забудет.

– Не забудет.

– Ты перечеркиваешь свою карьеру.

– Элохим гадоль.[80] Спасибо, Решад. Ты мне помог.

* * *

Зимой тридцать восьмого она работала на линии Милан-Варшава. Седьмого февраля из-за грозы, разразившейся над горами, ей пришлось сесть в Цюрихе. Погода была скверная, в Цюрихе шел дождь, но ей все равно пришлось садиться, так как выбора уже не оставалось. Впереди по трассе бушевала гроза, аэродромы Швейцарии, Южной Германии и Австрии были закрыты – у них шел снег, а до Милана у нее уже не хватало горючего. Села она нормально, но перспективы были безрадостные. Синоптики на вопросы, когда же откроется маршрут, только пожимали плечами и раздраженно бормотали что-то о фронте циклона. Делать было нечего. Сидеть в аэропорту – бессмысленно, и от нечего делать она отправилась в клуб летчиков на Ваффенплатцштрассе. В клубе было тепло, накурено и шумно. И вот среди этого шума, состоящего из смеха, звона бокалов, многоголосого и многоязыкого говора, она и услышала имя человека, с которым хотела встретиться уже давно, с тех самых пор, как военный автомобиль доставил ее к воротам русского посольства в Стамбуле и двое молчаливых людей в гражданской одежде передали ее под расписку консулу Российской империи.

– Herr Weiss?

– Ja. С кем имею счастье познакомиться?

– Я… Меня зовут Клавдия. Неверова.

– О!!! Клаудиа! Вот так встреча! Я вас помню! Этот репортаж стоил мне аккредитации в Иерусалиме!

– Сожалею…

– Что вы, Клаудиа! Какие сожаления? Все вышло к лучшему. Мое начальство, в Ройтерс, сочло, что, как у вас говорят, «овчинка стоит выделки».

– Ну если так… В любом случае, я хотела вас поблагодарить. Я оказалась… скажем, в затруднительном положении.

– Да уж. Представляю!

– Не представляете, Майкл. Но это и неважно. Спасибо!

– Не за что! Впрочем, «долг платежом красен». Ведь так у вас тоже говорят?

– Говорят… А что вы имеете в виду под платежом?

– О! Совсем не то, о чем вы подумали! Хотя, видит бог, вы такая красавица, что я бы… Нет, нет! Не волнуйтесь. У меня есть подруга, которая не спускает с меня глаз. Даже сейчас. Увы…

– Тогда…

– Всего лишь рассказ. Рассказ о войне из первых уст. Ваших уст, Клаудиа. Война в воздухе… Где вы летали, Клаудиа?

– На континенте и над островами.

– Вот и прекрасно. Из этого выйдет замечательный очерк.

– Даже не знаю, интересно ли это хоть кому-нибудь.

– Зато я знаю. Вы смогли бы уделить мне пару часов вашего драгоценного времени?

– Сейчас да, а завтра… зависит от погоды.

– Значит, сегодня.

– Вы очень целеустремленный человек, господин Вайс.

– Майкл.

– Что?

– Майкл. Просто Майкл, и ведь вы уже так ко мне обращались… Так что – просто Майкл, и давайте сядем куда-нибудь. Ну вот хоть сюда. Здесь нам будет удобно.

– Майкл.

– Да?

– Один вопрос. Откуда вы узнали?

– Что будете пить, Клаудиа? Что узнал?

– Бренди. Обо мне.

– Два бренди. О вас? Мне позвонил Зильбер.

– А кто такой Зильбер?

– Ну, мы учились вместе. В школе… только я младше на год, но, знаете, как бывает? Встречались, были знакомы, вот он и позвонил.

– А он? Он откуда узнал?

– Ну, Клаудиа! Как же ему было не знать, если он вас и сбил? Постойте! Вы хотите сказать…

– Сбил? Он? Так это был Янычар?!

– Простите, Клаудиа, но я вас не совсем понимаю. О каком янычаре вы говорите?

– О том, который меня сбил. У него на фюзеляже были нарисованы ятаганы. Скрещенные ятаганы.

– И?

– Я встречалась с ним несколько раз. В воздухе. Запомнила. Ну и прозвала Янычаром.

– Вот оно что! Интересно. Живые детали всегда интереснее сводок. Вы не будете возражать, если я это запишу? Нет? Спасибо. Память – плохой помощник. Даже моя.

– Записывайте. Он ведь невысокий, да? Я Зильбера имею в виду. Невысокий, плотный такой, широкий? Темный блондин, но смуглый. А глаза…

– Серые.

– Да.

– Да, это Зильбер. Эма Зильбер. То есть, Эммануил, конечно. Он что же, не представился?

– Обстоятельства не располагали.

– Понимаю. Но это и неважно. Он вас сбил, он вас и спас. Позвонил мне, рассказал… Ну а дальше уже вопрос техники.

– Он…

– Ему пришлось выйти в отставку, если вы об этом хотели спросить.

– Что? В отставку? Но он же ас! Как они могли?!

– Они могли.

– Черт!

– Совершенное вами согласен. Итак, Клаудиа, вы летали…

– Подождите!

– Жду.

– Как он? Вы знаете что-нибудь?

– Самое странное, что да, знаю.

– ???

– Он в Нидерландах, в Амстердаме. Служит в КЛМ. Им нужны грамотные пилоты. Конечно, пассажирский фоккер[81] не истребитель, но все же самолет. Так он мне, по крайней мере, сказал при нашей встрече.

– Когда вы его видели?

– На Рождество. В Лондоне. Представляете? Два еврея встречают в Лондоне Рождество…

– Вы же сказали, что он в Амстердаме.

– Я же сказал, что он летает на фоккере. Знаете этот их большой аэроплан с четырьмя моторами? Тридцать шесть пассажиров! Огромный, как дом. Вот Зильбер и таскает его по маршруту: Амстердам – Лондон. А в Лондоне мы и пересеклись. Вообще-то я хотел написать об этом голландском чуде… Не все же русским да американцам строить большие корабли! Пусть вот хоть голландцы…

– Пусть голландцы. Вы знаете его адрес?

– В Амстердаме? Да, знаю. Кайзерграхт, сто двадцать. Это отель «Олимпия».

– Спасибо!

– Пожалуйста. Теперь можно вас спрашивать о войне?

– Теперь можно.

* * *

Зима в Амстердаме не лучшее время года. Снег выпадает редко, а если и бывает, то мокрый и тает быстро. А чаще идет дождь. Дождь, кажется, идет все время, и не только зимой, но зимний дождь – постоянный спутник горожан. То мелкий и медленный, то и дело сбиваемый резкими порывами холодного ветра, то сильный – проливной, падающий стеной с низкого темного неба. Дождь – составляющая жизни города, неотъемлемая часть городского пейзажа. Во время дождя город становится темным. Темна вода в каналах, темны окна, закрытые ставнями. Темный город. Печальный. Чужой. Особенно для левантийца, привыкшего к голубому небу, солнцу, наполняющему прозрачный воздух теплом и светом, синему морю. И все-таки Амстердам нравился Зильберу. Был у него характер, у этого города, и это было главным.

В хорошую погоду, если, конечно, не было полетов, Зильбер отправлялся в долгие пешие прогулки по городу. Он шел, не торопясь, по Кайзерграхт, следуя плавному изгибу канала, пока не добирался до Амстеля. Потом – вдоль Амстеля до моста. Переходил реку, и там было уже рукой подать до еврейского квартала. Потом он, бывало, заходил в старую Португальскую синагогу и сидел там, иногда по часу и больше, с удовольствием вдыхая запах старинного полированного дерева, который, казалось, уносил его в прошлое, домой. Потом он, также не торопясь, возвращался в отель, но уже другой дорогой. Теперь он спускался по Амстелю до Нового Рынка и через него выходил на Дамрак и шел дальше мимо церкви Нуе Керк, пересекал каналы и выходил на Кайзерграхт несколько выше своего отеля, в районе 140–150 номеров. По дороге, обычно где-нибудь в районе Сингеля, он обедал в одном из старых маленьких чисто голландских кабачков, выпивал пива, а иногда и водки и уже после этого шел спать.

В тот день погода стояла совсем неплохая – как раз для прогулки, но с самого утра его охватило внутреннее напряжение. Он никак не мог усидеть на одном месте. Что-то неощутимое, неосознанное происходило в нем, гнало вперед. Тоска, если это была тоска, гнала его по извилистым улочкам старого города, вдоль каналов и через них. Он и в синагоге долго не усидел, сорвался и снова устремился в свой бег, непонятно от кого или к кому. Какое-то нетерпение, неизвестно откуда взявшееся и неизвестно что означавшее, заставляло его почти бежать по лабиринту улиц и каналов. Он и в кабаке не остался надолго. Обедать не стал, а только проглотил стаканчик паршивой голландской водки и снова пустился в путь.

Было около трех; когда он вывернул на Кайзерграхт. Неожиданно выглянувшее солнце осветило канал и дома, выстроившиеся по обеим его сторонам плотными, но неровными шеренгами. Канал плавно уходил влево, и отель Зильбера оказался на хорошо видимом ему повороте канала, на высшей точке изгиба. Там, метрах в двухстах от Мони, на противоположной от него стороне канала видна была одинокая женская фигура. Женщина стояла, облокотившись о парапет и смотрела в воду. Порыв ветра всплеснул вдруг подолом ее длинной юбки, спускавшейся из-под короткого пальто, и поднял в воздух нимб золотых волос над ее головой. Зильбер задохнулся от мгновенного узнавания, и сам не заметил, как ускорил шаги. Он пролетел через горбатый мостик и пошел вдоль канала прямо к ней. И в этот момент она обернулась и посмотрела на него.

* * *

Клава смотрела на воду. В воде играли солнечные блики. Они завораживали, гипнотизировали, но вдруг… она почувствовала на себе взгляд – так истребитель чувствует иногда направленное на него внимание чужого стрелка – и подняла голову, безошибочно находя взглядом коренастую фигуру Янычара, идущего к ней.

* * *

– Здравствуй.

– Здравствуй, Янычар.

– Янычар?

– Я тебя так зову.

– Вообще-то меня зовут Эма, это…

– Я знаю. Эммануил Зильбер.

– К вашим услугам, сударыня.

– Почему ты меня не искал?

– Я тебя уже один раз нашел… Мало не показалось!

– Ну, я тебя тоже завалила однажды.

– Позиция сзади для женщины противоестественна.

– А для мужчины, значит, в самый раз?

– У нас на Востоке…

– А у нас на Севере предпочитают лицом к лицу.

– Я разве возражаю? Я не против.

– Почему ты меня не искал?

– А зачем?

– В самом деле зачем… Ты спас мою задницу, вылетел из армии, болтаешься в Амстердаме…

– Ну не задницу, положим. Хотя, может, и задницу… Черт его знает, Селим-пашу, что он предпочитает. А откуда ты, собственно…

– Знаю.

– Откуда?

– Вайс рассказал.

– Вот оно как! Вайс. Он много чего может нарассказать.

– Не беспокойся. Он мне все, что надо, рассказал.

– И где же ты сцапала Вайса?

– Не увиливай, Зильбер. Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Хочу… но не могу. Не умею.

– А вот я умею. Я люблю тебя, Зильбер. Я. Тебя. Люблю.

– Если ты это потому, что…

– Предупреждаю, еще одно слово, и я тебя ударю.

– Молчу!

– Нет, говори!

– Но ты же сама…

– Зильбер, мне что, клещами из тебя вытягивать? Будь мужчиной! Ты же истребитель!

– Да какой я теперь истребитель? Так, название одно. Я и не живой вовсе… Я, Клава, не живу… не жил все это время… Без тебя… не жил.

Он шагнул к ней, неловко взмахнув руками, как бы и не зная, что с ними делать, но все-таки решился, положил их ей на плечи и, уже решительно сжав их, притянул Клаву к себе, нашел ее губы и поцеловал».


Зильбер закрыл книгу и посмотрел на Маркуса. Маркус ждал. Что говорить? Все, что можно и нужно, давно уже сказано. Теперь очередь за Мишей, вот пусть и говорит.

– Почему они никогда об этом не рассказывали?

– Вот уж не знаю, – пожал плечами Маркус. – Я их об этом не спрашивал, а сами они не говорили.

– Зачем тебе надо, чтобы я пошел с Бергером? – спросил Зильбер.

– Надо, – хмуро ответил старик. – Не могу я тебе пока сказать, вот в чем дело. Одно скажу: грядут трудные времена, которые потребуют от нас, от вас, – поправился он, – непростых решений. И я хотел бы, чтобы тогда у власти здесь оказались спокойные и ответственные люди, способные принимать трудные решения и не впадать в панику по пустякам.

– А когда я узнаю подробности?

– Скоро, – пообещал Маркус. – Если вдруг не успею лично или не смогу, получишь письмо. Слово.

– Хорошо, – кивнул Зильбер. – Считай, что уговорил. Когда ты хочешь, чтобы я выступил?

– Подожди пару дней, – усмехнулся Маркус. – Сам увидишь.

– Книжку я оставлю себе?

– Конечно.

– Спасибо, Маркус. Не болей. – Зильбер встал и, поклонившись, вышел из палаты.

«Доволен?» – спросила Клава.

«Доволен не доволен, – отмахнулся Маркус. – Дело-то не во мне, неужели не понимаешь?»

«Без пяти два, – сказала в ответ Клава. – Тебе пора идти».

«Спасибо, – подумал он, вставая и выходя в коридор. – Спасибо».

Глава 6 ПО-РОДСТВЕННОМУ

– Здравствуй, Шулем, – сказал Маркус, без стука входя в третью палату.

– Здравствуй, – без особого энтузиазма в голосе откликнулся раввин, который поджидал гостя, сидя в кресле. – Садись, раз пришел.

Напротив кресла, в котором расположился седобородый старик Шулем, демонстративно был поставлен простой стул, наверняка принесенный сюда из коридора.

«Ну-ну, – усмехнулся Маркус, опускаясь на стул. – Дистанцию выстраиваешь? Как маленький, честное слово».

– Тебе сколько лет, Шулем? – спросил он, с интересом рассматривая старого раввина.

– Семьдесят шесть, – подозрительно взглянув на Маркуса из-под густых седых бровей, ответил Шулем.

«Мальчишка», – решил Маркус.

– Итак? – спросил он вслух.

– Что – итак? – удивленно поднял брови Шулем. – Это ты хотел говорить, а не я.

На «я» Шулем поставил ударение.

– Я, я, – усмехнулся Маркус. – Просил, умолял, а ты – добренький, согласился, и вот я пришел.

– Или говори, что хотел, или уходи. – Шулем явно не был расположен шутить. Он вообще был сейчас какой-то не такой необычно хмурый, нахохлившийся… Напряженный?

«Пожалуй», – решил Маркус.

– Шулем, – сказал он вкрадчиво. – Ты что же, думаешь, это было случайное совпадение? Так вот, не надейся. Не совпадение. Я просил тебе передать, что приду говорить о главном.

– О главном, – повторил Маркус. – А иначе бы ты здесь никогда не появился. Ведь так?

– Ты?..

Ну что сказать? Сказать, что рав Шулем был удивлен, это, почитай, ничего не сказать. Он был потрясен. Вот как это называется. Потрясен.

– Да, Шулем, я. – Маркус не смог скрыть сарказма. Да и не хотел, если честно. – Я.

– Но как?! – Вопрос уместный, что и говорить. Правильный вопрос.

– Хотел ответить тебе, что просто, – смилостивился Маркус. – Но это не так. В смысле не просто. В тридцать четвертом твой дед, так уж сложилось, посвятил меня в это дело по самое не могу.

– Рав Моше? – недоверчиво переспросил Шулем. – Да ты…

– Я в своем уме, – перебил его Маркус. – Во всяком случае, пока. Дед твой, Шулем, а он, если ты не забыл, приходился мне родным дядей, был не чета тебе. Ты только не обижайся, пожалуйста, но человеком он был большого ума и жизнь понимал, как она есть, а не как кому-то там хочется. Ему тогда понадобился я, потому что только я мог сделать то, что было необходимо сделать. И он обратился ко мне, хотя в то время, Шулем, с такими, как я, такие, как ты, – теперь уже Маркус сделал «жирное» ударение на слове «ты», – обычно вообще не разговаривали. Разве что плевались. Понимаешь? Но он обратился ко мне, и я это сделал. Это понятно или надо объяснять? Нет? Ну и славно. Но, видишь ли, Шулем, какое дело, всему на свете есть цена. Была она и у нашей сделки. В данном случае ценой была информация.

– Он рассказал тебе все? – Шулем ему не верил.

«Тоже не дурак, – согласился Маркус. – Провести себя не даст».

«Но я ведь и не собирался», – пожал он мысленно плечами.

– Не все, разумеется, – ответил он своему престарелому племяннику. – Записей Мозеса Дефризая, например, не читал.

– Тогда… – неуверенно сказал Шулем.

– Подожди, Шулем, – остановил его Маркус. – Что мы, как два старых придурка, вокруг да около ходим. Давай, я тебе открою карты, сам и увидишь.

– Ну?

– А ты не понукай, – огрызнулся Маркус. – Не запрягал! Я, между прочим, на двадцать лет тебя старше. Имей уважение!

– Колы хочешь, – миролюбиво предложил Шулем, решивший, видимо, сдать назад.

– Хочу.

Шулем встал – не без труда, как с удовлетворением отметил наблюдавший за ним Маркус, – подошел к столику в изголовье кровати и, взяв бутылку, стал разливать кока-колу в высокие стеклянные стаканы.

– Диетическая, – с пренебрежением констатировал Маркус.

– У меня сахар высокий, – извиняющимся тоном объяснил раввин. – А ты что, настоящую пьешь? – спросил он, возвращаясь к собеседнику.

– Иногда, – честно ответил Маркус и взял протянутый ему стакан. – Пепельница у тебя где?

– В больнице курить нельзя, – сказал Шулем ворчливо, но в кресло не сел.

– Естественно, – кивнул Маркус. – Так где ты ее спрятал?

– А я ее и не прятал, – ухмыльнулся Шулем и, вернувшись к столику, вытащил из-под «небрежно» брошенной на него газеты маленькую металлическую пепельницу. – Сигарет, я думаю, у тебя тоже нет?

– Нет, – признал Маркус, а Шулем вернулся назад, сел в кресло, поставил пепельницу и стакан на широкий подлокотник и полез в карман пижамы за сигаретами и зажигалкой.

– Держи.

Маркус взял сигарету, понюхал, покачал головой, удивляясь своей отчаянной дерзости, и, наконец, прикурил от предложенного огня.

– Давно не курил, – сказал он с грустью, чувствуя, как легонько «повело» голову.

– Сочувствую, – серьезно ответил Шулем. – Но, может быть, мы вернемся к делу?

– Вернемся, – согласился Маркус, сделал еще одну затяжку, с удовольствием выпустил дым и завершил приготовления глотком колы. – Так вот, давай начнем с «магендовида»,[82] который ты носишь.

– Что ты имеешь в виду? – От Шулема не укрылась интонация, с которой Маркус произнес это вполне обычное для еврея слово. «Магендовид». Впрочем, Маркус и не пытался этого скрыть. Наоборот.

– Эта штука ведь не совсем обычная, не так ли?

– Это тебе Ора сообщила? – язвительно поинтересовался Шулем. – Или Гиди?

– Нет, Шулем, – покачал головой Маркус. – Это было бы замечательное объяснение. Для тебя. Но это не так. Я держал его в руках, и, больше того, я его носил.

– Ты носил? – не поверил Шулем, рефлекторно поднимая руку к груди.

– Не веришь? – усмехнулся Маркус. – Твое право. Но дело в том, что я ходил на ту сторону.

Вот тут Шулема проняло так проняло. У него даже пот на лбу от напряжения выступил.

– Ты хочешь сказать, что ходил «в страну за рекой»? – спросил он откровенно охрипшим голосом.

– Давай оставим эвфемизмы кому-нибудь другому, – предложил Маркус. – Я был в Праге, той Праге, откуда когда-то пришел наш общий предок, рав Мозес.

– Но…

– Без «но», Шулем, – жестко прервал его Маркус. – Врата открывает «эвен»,[83] который ты называешь «магендовидом». Однако «магендовид», как ты должен знать, если читал книги рава Мозеса, сам по себе ничего не открывает. Нужен человек, с которым он находится в гармонии. Ведь так?

– Так, – кивнул Шулем. – И ты…

– Да, именно я и оказался «достойным», – подтвердил Маркус – Твой дед это знал. Вы ведь до сих пор проверяете всех мальчиков в роду?

– Проверяем, – снова кивнул старый раввин. При этом выражение лица у него было такое, как будто он съел лимон.

– Нашли еще кого-нибудь? – поинтересовался Маркус.

– Нет, – нехотя признал раввин.

– Ну, значит, я единственный за сто с лишним лет, – улыбнулся Маркус. – Даже больше. Для Мозеса врата открылись всего один раз, а я их открыл два раза: когда туда шел и когда обратно.

– Ты молодого Мозеса искал? – спросил Шулем, который хоть и был тем еще типом, но дураком все-таки не был. Связал концы с концами. Сообразил.

– Я его нашел, – кивнул Маркус, не без удовольствия наблюдая за тем, как корежит его собеседника. – Но искал я не его. Я искал кого-нибудь из потомков Давида Дефриза, брата Мозеса. Ну и еще Моше просил меня найти и принести кое-какие бумаги Мозеса. Их я тоже нашел и доставил. Целых два ящика книг и бумаг.

– Так вот откуда… – Шулем фразу не завершил, потому, вероятно, что наконец понял – Маркус не врет.

– Это не все, – сказал Маркус, который не хотел, чтобы сохранились хотя бы какие-нибудь недоговоренности, оставляющие место сомнениям. – Это не все. Я тебе, Шулем, сейчас еще кое-что скажу. Уж об этом ни Гиди, ни Ора знать никак не могли. Я не уверен даже, знаешь ли об этом ты сам.

– О чем?

– О том, как «эвен» влияет на своего «избранного».

– Знаю, – хмуро ответил Шулем, который уже наверняка догадался, что услышит теперь.

– Ну и слава богу! – улыбнулся довольный Маркус. – Знаешь – значит, поймешь. Я этот «магендовид» носил всего ничего, пять месяцев с небольшим, но на мне потом лет десять все заживало как на собаке.

И тут он споткнулся. Вот вроде бы только что говорил совершенно спокойно, а тут… Его как кипятком обдало, и сердце сжало мгновенным спазмом. А в ушах зазвучал хрипловатый грудной голос Зденки…

«Ты что же, Влк, ничего не помнишь? – спрашивала Зденка наклоняясь над ним, лежащим на койке армейского госпиталя. – Странно. Но, если так… Тебя расстреляли каратели Санчеса. Вместе с другими пленными… Ты хоть помнишь, что попал в плен? Нет? Н-да. Это называется ретроградная амнезия. Они, Влк, не знали, кто ты такой, и расстреляли тебя вместе со всеми. Ты удивительно живучий сукин сын, Макс! Просто фантастически живучий. Пуля в грудь – это почти неизлечимо, но… Вас не закопали, просто бросили у дороги. Ты пролежал там несколько часов, истекая кровью, на жуткой жаре, но выжил. Тебя нашли твои люди. Искали и нашли, притащили ко мне. Но ты был уже никакой. Уже ТАМ, понимаешь? Почти. И вот ты опять выкарабкался, и теперь все будет хорошо. Ты страшно живучий, Влк… И везучий тоже».

Это случилось осенью сорокового в Мексике…

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с волнением. Все-таки он был уже слишком стар для таких игр, в которые задумал теперь играть. Стар. Старик.

«О господи!»

– На мне все заживало как на псе, – повторил он, взяв себя в руки. – Может быть, совпадение, конечно, но мне ведь уже девяносто семь – при моей-то жизни! – и я все еще на ногах. Тоже совпадение?

– Авраам Авину[84] принес «эвен» из Ура, – тихо, почти шепотом сказал рав Шулем. – Он прожил сто семьдесят пять лет, а Исаак – сто восемьдесят.

– Не надо пересказывать мне Тору,[85] – предложил Маркус. – Я ее и сам читал.

– А на меня он не действует, – признал Шулем. – Никак.

– Вот об этом я и пришел с тобой говорить, – тихо сказал Маркус.

– Ты хочешь получить «эвен»?

– Да, – кивнул Маркус. – Подожди! В тридцать четвертом, после всего, я вернул «магендовид» дяде и постарался забыть о нем навсегда. Это было не мое дело, Шулем, и у меня не было никакого желания этим заниматься. Семьдесят четыре года я молчал и не делал никакой попытки вмешаться, но времена меняются, и сегодня я пришел к тебе и говорю: Шулем, прояви мудрость и отдай «эвен» мне.

– Почему теперь? Потому, что пришел молодой Мозес?

– Да, – твердо ответил Маркус.

– Что это меняет?

– Многое. – Маркус внимательно посмотрел на Шулема и кивнул. – Хорошо, я объясню. Мозес нам не враг, – сказал он, секунду помолчав. – Но у него свои интересы, а у нас свои. Ты уж мне, Шулем, поверь, я такие вещи понимаю лучше тебя. Мозес очень непростой господин. И друг его тоже, – добавил Маркус после паузы, вызванной необходимостью отдышаться. – И за ними обоими стоит огромная сила. Тебе это не нужно, Шулем. Это мое поле, но ты уж поверь, – повторил он. – Перед той силой, что стоит за Мозесом, и Франция, и Германия, и Русская империя – ничто. Ты видел их снаряжение? Мне Гиди кое-что рассказал… У нас такого нет и не скоро будет.

– Ты думаешь?..

– Не знаю, – покачал головой Маркус. – Может быть, и нет, но кто знает наверняка? Покойный начальник французского Генштаба… Ты его, вероятно, не помнишь, да и не знал. Его звали Де Рош. Так вот, Де Рош как-то сказал, что Генштаб, у которого в сейфе не лежит план войны с адом, на случай, если черти вдруг начнут вылазить из-под земли, такой Генштаб не стоит ломаного гроша. Мысль понятна или надо объяснять?

– Понятна, – задумчиво кивнул рав Шулем.

– Тогда, собственно, все, – грустно усмехнулся Маркус. – Единственный, кто реально может сейчас что-то сделать для нашей с тобой страны, это я. А мне, если не забыл, девяносто семь лет, и я одной ногой уже за бортом. Продолжать?

– Не надо, – покачал головой Шулем. – А теперь помолчи, мне надо подумать.

Шулем откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. О чем он думал, Маркус мог только догадываться. В конце концов, угадать ход мысли глубоко религиозных людей – непосильный труд даже для опытного разведчика. Чтобы их понимать, надо быть одним из них, а так мартышкин труд – пытаться думать, как они. Возможно, впрочем, что Шулем молится, но и это было не очевидно.

Молчание длилось долго. Возможно, что и целых полчаса но Маркус даже на часы не взглянул. Зачем? Торопи не торопи время, оно идет так, как идет. А ждать Маркус умел. Научился за свою долгую и непростую жизнь.

– Хорошо, – сказал наконец Шулем, открывая глаза. – Ты меня убедил.

Он расстегнул верхнюю пуговицу пижамной рубахи и снял через голову цепочку с висящим на ней камнем в форме «магендовида».

– Держи, – сказал Шулем. – Но помни, что это не мое и не твое. Это древнее наследие, и принадлежит оно всем и никому в отдельности.

– Запомню, – кивнул Маркус, принимая цепочку из чуть подрагивающих рук старого раввина. – Спасибо. Ты правильно сделал, Шулем. Бог тебя не забудет.

– Не знаю, – вздохнул Шулем. – Возможно. Ладно, – махнул он рукой. – Сделано! Но это не все.

Он неожиданно улыбнулся Маркусу и даже, кажется, как будто подмигнул.

– На этот раз, Маркус, – он впервые за весь разговор назвал Маркуса по имени, и это о многом говорило, – на этот раз тебе стоит знать больше, чтобы не совершить, не дай бог, ошибки.

– Ты дашь мне прочесть записки рава Мозеса? – искренне удивился Маркус.

– Дам, – кивнул Шулем.

– Когда?

– Сегодня утром, если мы, конечно, сможем удрать от твоего изверга Вайса.

– Сможем, – уверенно пообещал Маркус. – У тебя чистого телефона случайно нет?

– Случайно есть, – улыбнулся Шулем, показывая, что понял, какой именно телефон нужен сейчас Маркусу.

Он встал и пошел к своей кровати. Маркус посмотрел на его сутулую спину и, не медля больше, надел «эвен» на себя. Ощущение было такое, как если бы он встретил старого друга. Тепло, даже нежность… И, кажется, радость… «Эвен» узнал его и был ему рад, это Маркус понял так ясно, как будто древний камень сказал ему это словами.

«Выходит, я прав».

– Держи, – сказал вернувшийся между тем Шулем и протянул Маркусу крошечную черную трубку.

– Спасибо, – Маркус взял телефон и уже хотел набрать номер, но старик Шулем его остановил.

– Ты что-то чувствуешь? – спросил он и вопросительно посмотрел на Маркуса.

– Да, – честно ответил Маркус, который вполне мог понять чувства, обуревавшие сейчас Шулема. Старый раввин носил камень много лет, но все эти годы камень оставался мертвым, кроме того мгновения – единственного в своем роде и первого за много-много лет – когда «запела Гора», и «магендовид» сообщил Шулему, что следует ждать гостей.

– Да, – сказал Маркус. – Чувствую.

История вторая ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА

Флаг; переполненный огнем.

Цветущий, как заря.

И тонким золотом на нем

Три доблести горят:

То молот вольного труда,

Серпа изгиб литой,

Пятиконечная звезда

С каймою золотой.

Н. Тихонов

Гвозди б делать из этих людей:

Крепче б не было в мире гвоздей.

Н. Тихонов

Глава 7 ПОИСК

Несмотря на заверения ученых, что все, дескать, будет хорошо, Урванцев нервничал, что вполне естественно. В какой-то мере Кирилл понимал теперь – что называется, на собственной шкуре испытал, – что должен был чувствовать капитан Кулаков, когда в далеком пятьдесят пятом вознесся к границам Вселенной на допотопном, самом первом «Октябре». Ну что ж все верно. Кулаков не мог ведь заранее знать, чем там дело кончится и приведется ли ему носить на груди свою собственную Звезду Героя, но задание партии выполнил, а разведчики в этом смысле ничем не хуже летчиков. И во всех прочих смыслах, между прочим, тоже. Вероятно, разведчики даже лучше летчиков подготовлены к преодолению стресса. Специфика службы, так сказать. Однако ничего экстремального с Урванцевым не случилось. Не было ни перегрузок, ни боли. Вообще ничего не было. Был только шаг вперед, и все.

Как и предполагалось, он вышел там же, где и вошел, – в восьми километрах к западу от Виченцы. И со временем, как тут же выяснилось, паучники почти угадали. Обещали ночь – между полуночью и двумя – а получился вечер, но тоже неплохо. Уже смеркалось, и его появление никто, похоже, не заметил. Впрочем, «похоже», «может быть» и прочие «возможно» – это не наш метод. Поэтому Урванцев тут же двинулся в путь. Не побежал, естественно, хотя и хотелось, ведь ничто человеческое ему было не чуждо, а пошел. Бегущий человек бросается в глаза, идущий – просто идет.

Часа полтора, держась в тени рощ и садов, стараясь не выходить на открытые пространства и, естественно, избегая встреч с людьми, Урванцев огибал город по плавной дуге с запада на юг и, в конце концов, уже действительно ночью, вышел к автостраде, имевшей все признаки нормального междугороднего шоссе. К этому времени он успел уже многое увидеть и, что важнее всего, рассмотрел в свете придорожных фонарей нескольких аборигенов, пересекшихся с ним в пути. Получалось, что переодеваться ему пока не надо. Во всяком случае, спешить с этим было некуда. Серые брюки Урванцева, его светло-коричневые туфли и голубая рубашка в глаза бросаться не должны, и, следовательно, с переходом на аутентичную «форму одежды» можно было повременить. Актуальным сейчас было не наследить и убраться из окрестностей Виченцы как можно быстрее и как можно дальше.

Вообще-то могло быть и хуже. Во всяком случае, Урванцев, исходя из личного опыта и принципа «готовься к худшему» предполагал, что его ожидает более увлекательное приключение. Однако, по первым впечатлениям, мир этот оказался вполне себе вегетарианским – ни тебе патрулей с собаками, ни барражирующих в небе геликоптеров с оптикой и электроникой, выщупывающей во тьме беглеца, ни блокпостов. Он, естественно, иллюзий не питал и понимал, что, скорее всего, переход его уже замечен и, если не сию секунду именно, то уж в ближайшие часы точно, начнется гон. Тем не менее пока все шло штатно, и это внушало некоторый, пусть и очень осторожный, оптимизм. Все-таки бывали у Урванцева в жизни ситуации и позабористей. Такие, когда действительно было не до смеха. И не до жиру тоже. Из Буэнос-Айреса, например, лет уже пятнадцать тому назад, он едва ноги унес. В буквальном смысле. Так бежал, что незаметно оказался в Лиме, и сам потом толком вспомнить не мог, как это у него вышло. А уж настрелялся тогда, что называется, на всю оставшуюся жизнь. Так много стрелять Урванцеву не приходилось со второй пуштунской компании, но тогда, в Табакакаре и у Кветты,[86] он был молодым строевым командиром и любил это дело, чего уж там! Особенно из пулемета… Но на этот раз стрельбы не будет. Таков приказ, а приказы, как говорится, не обсуждают.

За час наблюдения из придорожных кустов за большой бензоколонкой, на которую Урванцев наткнулся всего в паре километров от того места, где вышел на автостраду, он узнал еще больше нового и поучительного как об этом мире в целом, так и о людях, его населяющих. Но главное, он присмотрел себе подходящую фуру и спустя еще минут десять уехал на ее крыше в никуда, которое на рассвете обернулось просыпающимся к трудовым будням Миланом. Вот это было удачно, потому что Милан и здесь оказался большим промышленным городом. К тому же он был битком набит – вероятно, в связи с летними вакациями – праздношатающимися толпами туристов со всех концов земного шара. Во всяком случае, Кирилл видел несомненных негров, японцев и корейцев, слышал английскую, немецкую и арабскую речь. В общем, Вавилон или Интернационал, кому что нравится, но одно было ясно, продержаться в таком городе сутки, пусть даже без денег и документов, задача не то чтобы уж совсем простая, но для человека с квалификацией Урванцева и не слишком сложная.

Немного побродив по городу, то неторопливо фланируя в медлительной толпе, то поспешая с умеренной прытью, как бы по делу, там, где идти медленно означало привлечь к себе внимание, он окончательно успокоился по поводу того, не выбивается ли из привычного для окружающих людей фона. Выделяться ему было нельзя, но здесь вроде бы все – тьфу-тьфу-тьфу – обстояло нормально. Костюм его – спасибо экспертам – от принятого здесь стиля действительно практически не отличался, удобно расположившись, не выпирая, в широком диапазоне национальных, возрастных и социальных подстилей, представленных на улицах, что называется, в ассортименте. Итальянский, на котором говорил Кирилл, тоже оказался вполне приемлем, учитывая тот факт, что, судя по акценту, Урванцев был то ли русским, то ли немцем – в зависимости от того, кем он сейчас хотел быть, а рыжеватые блондины с серо-зелеными глазами были не редкостью практически по всей Европе, не исключая, естественно, и Северную Италию. Впрочем, его прогулка имела и другие цели. Таскаясь туда-сюда по городу, Кирилл был предельно внимателен ко всему, что попадало в поле зрения, а видел он, несмотря на праздный, «рассеянный» взгляд из-под полуопущенных век, много больше, чем мог бы увидеть обычный человек. Ни одна мелочь не ускользала от него, ни одна деталь не могла остаться вне сферы его профессионального интереса. Кирилл изучал этот новый для себя мир. Учил, так сказать, уроки. Учился.

Наконец, оглядевшись и придя к выводу, что готов к активным действиям, Урванцев виртуозно, как делал большинство подобного рода дел, сыграл в профессионального карманника и к середине дня был уже вполне финансово состоятелен, позаимствовав приличную сумму наличных из портмоне, которые «нечувствительно» изъял из карманов и сумок незадачливых туристов. Впрочем, тут тоже имелась свои тонкости. Держать при себе украденные вещи долго он не хотел, но и выбросить сразу не мог тоже. Во-первых, было любопытно взглянуть на местные документы и кредитные карточки, которые, оказывается, использовались здесь точно так же, как и дома. А во-вторых, со всего этого следовало стереть свои отпечатки пальцев. Но и уединиться в городе, переполненном людьми, не так-то просто. Так что Урванцеву пришлось изрядно попотеть, но дело того стоило, так как в результате он не только стал обладателем необходимой суммы денег, но и разобрался вчерне с системой идентификации личности, принятой в этом мире, и с кредитно-финансовыми инструментами, имевшимися в распоряжении его обитателей.

Теперь Урванцев смог наконец поесть, попутно выяснив, что доллары США, которые он встретил, можно сказать, как старых друзей на чужбине, хождения в Италии не имели, но зато легко могли быть обменены на местную валюту – евро – в любом банке или обменном пункте, которых оказалось вокруг великое множество. Судя по всему, евро являлось единой валютой для всех или, во всяком случае, для большей части европейских стран, граждане которых пользовались и единым европейским паспортом, образец которого Урванцеву уже привелось подержать сегодня в руках. Ну что ж, вполне разумное решение, если подумать. Ведь и в странах Социалистического Содружества уже лет двадцать как были введены общие деньги, хотя на родине Урванцева все-таки ограничились лишь этим, не став заодно уничтожать национальные валюты. Лучше это или хуже, Кирилл не знал, но ему было и не до того, чтобы размышлять о подобных материях. Не здесь и не сейчас, как говорится.

Он съел какой-то сандвич в крошечной закусочной на тихой улице, выпил кофе в шумном, полном иностранцев кафе, обменял сотню долларов на евро в обменном пункте, приобрел на кипящем жизнью городском рынке солнцезащитные очки и ближе к вечеру осмелел настолько, что, купив в нескольких разных магазинах рубашку, джинсы, которые ничем принципиально не отличались от известных ему американских рабочих штанов, и спортивные туфли – «бегунки», переоделся в уличном туалете и уже в новой одежде отправился на замеченную им часом раньше автобусную станцию.

Следующие два дня он двигался «небольшими переходами» от города к городу, но границу Италии пока нигде не пересекал и спать предпочитал в ночных автобусах и поездах, но не в гостиницах или, не дай бог, в общественных местах. Он только менял время от времени панамки и кепки, солнечные очки, рубашки и штаны, чтобы не примелькаться в камерах систем безопасности вокзалов и прочих общественных учреждений и в объективах уличных веб-камер, которые Урванцев легко находил тренированным взглядом разведчика. Этих трех дней, проведенных в чужом мире, Кириллу с лихвой хватило для того, чтобы вполне в нем сориентироваться, пусть и в первом приближении. Особенно ему помогло то, что на второй уже день своего вынужденного путешествия по Италии, которую он и так знал совсем неплохо, Урванцев практически случайно наткнулся на интернет-кафе. Вот это была настоящая удача, и он даже поругал себя за то, что забыл за злобой дня, довлеющей над ним, совет одного из экспертов – искать легальный и безопасный доступ к Сетям. А местный Интернет и оказался, что, впрочем, неудивительно, аналогом Интеграционной Сети, существовавшей в Социалистическом Содружестве, и Паутины, которой пользовались на Западе.

Границу с Австрией Урванцев пересек ночью, пешком, просто обогнув (впрочем, не удаляясь слишком далеко) пограничный пост на автостраде, который вообще-то по общему впечатлению спал, но проверять бдительность которого – особенно на первых порах и не имея на руках никаких документов – Кирилл не хотел. Зато, миновав границу и снова выйдя на дорогу, Кирилл совершил приятную во всех отношениях прогулку до ближайшего города и уже ранним утром сел на поезд, идущий в Вену. В полупустом вагоне он удобно устроился в мягком кресле и немного поспал. Чутко, поверхностно, однако все же это был сон, а сон, как говорится, лучше бессонницы. В любом случае отдых оказался не лишним, тем более что, когда ему приведется спать в следующий раз, Урванцев пока не знал.

Венский вокзал оказался гораздо более оживленным, чем можно было ожидать, но это было как раз хорошо, потому что настало время сделать себе «настоящие» документы, и Кириллу нужны были образцы. Два общеевропейских темно-красных паспорта – один для изучения, а другой для работы – он добыл в стремительном рейде по помещениям вокзала и, не задерживаясь на месте преступления, так же быстро, но без бросающейся в глаза поспешности, вышел в город, затесавшись в большую группу немецких туристов. Немецкие мужики и тетки совершенно, к удивлению Урванцева, неорганизованные, но зато медлительные и нелюбопытные, великолепно прикрыли его и от камер наружного наблюдения.

Вторая часть плана на этот день предусматривала поиск надежного пристанища. С этим оказалось сложнее. Однако после семи часов утомительных поисков удача все же улыбнулась Урванцеву, если и показав ему все свои тридцать два превосходных зуба, то, во всяком случае, скорее поощрительно, чем нет. Кирилл засек момент, когда молодые мужчина и женщина выносили чемоданы из своей квартиры и складывали их в машину, припаркованную прямо напротив входа в дом. Они совершенно очевидным образом собирались в путешествие. Но везение Урванцева оказалось даже больше, чем он мог надеяться. Остановившись неподалеку от их БМВ, который не был похож на автомобили Народного предприятия Баварские Моторы, но все же был помечен точно таким же логотипом, и закуривая сигарету, Урванцев услышал разговор мужчины по мобильному телефону. Парочка направлялась в аэропорт, чтобы лететь куда-то в Марокко, и, следовательно, их квартира оставалась пустой как минимум на несколько дней. А Кириллу всего-то и надо было, что пересидеть в тихом неприметном месте сутки-двое, и чтобы никто ему в это время не мешал.

До темноты он еще немного погулял, купил в большом продуктовом магазине, почему-то именовавшемся здесь «супермаркет», немного еды, чтобы не выходить из-под крыши до тех пор, пока не закончит работу, и несколько иллюстрированных журналов, чтобы просмотреть их «на досуге», и в 11 вечера вернулся к облюбованной квартире. Еще около двадцати минут он выжидал и изучал обстановку, сидя на скамейке в сквере напротив и неторопливо покуривая, как уставший за день турист, присевший передохнуть перед возвращением в гостиницу. Затем, убедившись, что все тихо, и уловив момент, когда на улице никого не оказалось – ни прохожих, ни машин, – быстро ее пересек, вошел в дом, поднялся на второй этаж и занялся дверью. Сигнализации на ней не было, а замок был хоть и не прост, но до настоящих высот искусства недотягивал. Он продержался ровно две минуты, и Урванцев бесшумно проник в оставленную жильцами квартиру. Окна ее, как он уже знал, были плотно зашторены, и, значит, Кирилл не должен был сидеть в темноте. Но все-таки для начала он ограничился светом карманного фонарика. Ну что ж, все оказалось даже лучше, чем он предполагал. Мало того, что в квартире было тихо и «уютно» и у него был теперь даже диван, на котором можно нормально поспать, так здесь еще оказалась и ЭВМ, подключенная к этому их Интернету, что вообще было верхом всех желаний. Ну почти всех, но все-таки на такое Урванцев даже надеяться не мог. Но вот ведь случилось. Однако пока ему было не до поисков в Сети, его ждала серьезная и ответственная работа. Урванцев собирался «легализоваться».

Кирилл заглянул в ванную, ополоснул там прохладной водой лицо, потом еще раз прошелся вдоль окон, проверяя портьеры, и, наконец, отправился на кухню, единственное помещение в квартире, где окно было прикрыто лишь декоративными бамбуковыми жалюзи. Не включая свет, едва ли не на ощупь, он нашел маленькую металлическую кастрюльку, в которой и сварил себе, стараясь, впрочем, не маячить в окне, крепкий кофе. Пахнул кофе замечательно, и Урванцев даже почувствовал, как при воспоминании о дивной кофейной горечи наполняет его рот густая слюна. Прихватив с кухни чашку и кастрюльку, он вернулся в комнату с ЭВМ, сел за письменный стол и принялся за работу. Его невнятного дизайна дорожная сумка была битком набита очень интересными, а главное, полезными вещами. Все они – и телекамера, и фотоаппарат, и радиоприемник, и даже электробритва и туристский бинокль – несли на себе логотипы американских фирм. Расчет тут был прост. Даже если в этом мире таких фирм и не существовало, все-таки при беглом осмотре они не должны были привлечь к себе повышенного внимания. Но самое главное было в другом: точно так же, как и разнообразная мужская косметика, сложенная в дорожный несессер вместе с расческой и зубной щеткой, они являлись предметами двойного назначения. Вот реализацией этого второго назначения Урванцев сейчас и занялся. Работа была относительно простая, но кропотливая, требующая внимания и тщательности. Однако не прошло и часа, как на столе перед Урванцевым возникла из небытия маленькая, но чрезвычайно удобная и эффективная полевая лаборатория по подделке документов.

Оглядев плоды трудов своих, он удовлетворенно усмехнулся и отправился варить вторую порцию кофе. Есть он пока не хотел, хотя и заставил себя сжевать пару небольших шоколадок, но вот кофе хотелось зверски. Начинала сказываться усталость, и организм сам сигнализировал о своих потребностях, а ведь Урванцеву еще надо было работать, почитай, всю ночь.

Конечно, можно было пустить в ход НЗ, но стимулятор «Эльбрус» Кирилл решил принять в предутренние часы, когда станет действительно невмоготу. Пока же он мог обойтись одним лишь кофе и никотином.

Подделка документов – кропотливая работа, требующая к тому же высокой квалификации и, пожалуй, даже таланта. И то и другое у Урванцева имелось в изобилии. Уж таким он родился, и таким сделала его жизнь. И хотя изготовлением фальшивых документов он занимался нечасто, но если уж приходилось, делал это на ять. Однажды сработанное им вот так, в полевых условиях – можно сказать, на колене, – изделие выдержало даже проверку самой профессиональной в мире – после ГПУ, разумеется, – британской Ми5. Сейчас, однако, ему предстояло превзойти самого себя. Ведь Урванцеву были совершенно неизвестны ни способы зашиты документов, принятые в этом мире, ни состав туши, которой они заполнялись. Да мало ли тайн и секретов существует в таком «хитром» деле, как изготовление «настоящих» документов?

Около девяти утра он почувствовал, что силы его на исходе, и, хотя дело закончено еще не было, в том состоянии, в котором находился сейчас Кирилл, продолжать работу означало запороть все до сих пор сделанное. Урванцев бросил последний, полный сожаления взгляд на почти готовое изделие и, как ни протестовало сердце, отправился спать. Внутренняя дисциплина в очередной раз взяла верх над нетерпением, которое было сродни вдохновению. Вот только вдохновение, которое было отнюдь не лишним при создании по-настоящему хорошей липы, все-таки временами бывало избыточно и даже вредно там, где требовались филигранная точность и бухгалтерская педантичность.

Кирилл сходил в ванную, умылся и почистил зубы и, улегшись на диване в облюбованной им комнате, разрешил себе уснуть. Спал он чутко и недолго – всего четыре часа, – но вполне отдохнул, в достаточной степени восстановив силы и успокоив терзавшее его нетерпение сердца. Теперь он мог продолжить свою работу, но спешить не стал. Сварив кофе и соорудив из хлеба, сыра и жирной ветчины пару простых, но сытных бутербродов, Урванцев на два часа ушел в глубины местной Сети, ориентироваться в лабиринте которой оказалось на редкость просто. Разобравшись в принципах поиска информации и языках, он достаточно быстро нашел расписание движения поездов и наметил для себя несколько подходящих направлений, оставив окончательный выбор на волю случая и собственное вдохновение. Затем занялся вопросами политического устройства, государственных границ и системой цен, о которой знал пока явно недостаточно. На десерт он оставил себе свежий номер «Дер Штандард», выбрав немецкоязычную газету, чтобы не привлекать к себе внимания, так как не знал, следят ли местные власти за поисками в Сети и если следят, то насколько эффективно.

Допив кофе и завершив чтение, он выкурил сигарету, закрыв глаза, чтобы дать им отдохнуть, и, наконец, вернулся к работе. Еще через два часа Урванцев стал обладателем очень похожих на настоящие водительской лицензии и общеевропейского паспорта, выданных гражданину германии Паулю Мюнцу, сорока четырех лет от роду. Конечно, настоящей проверки эти документы выдержать не могли по той простой причине, что такого человека, как Пауль Мюнц, в природе не существовало, но для гостиниц и аэропортов этого должно было хватить. Во всяком случае, на первое время, а на далекую перспективу Урванцев загадывать не привык.

Оставшееся время он с чистой совестью посвятил прогулкам по бескрайним просторам Интернета, изучая как настоящее, так и прошлое этого мира. Ну что сказать? Любопытный мир. Не самый лучший из возможных, но и не худший. Однако совершенно очевидно, что это не был мир Хрусталя. То есть, возможно, Хрусталь приходил именно отсюда. Во всяком случае, то немногое, что Федор Кузьмич – намеренно или случайно – рассказал о своем мире Слуцкому,[87] совпадало с тем, что узнал сейчас Урванцев.

Хрусталь не соврал. Ульянов умер здесь только в 1924-м и остался в памяти людей как основатель Советского государства. А вот Якова Михайловича, похоже, если и вспоминали, то мимолетно и в основном в связи с расстрелом царской семьи. Вообще-то расстрел Романовых теперь, в XXI веке, даже коммунистам не казался уже столь необходимым, как тогда, в грозном 1918-м. Но из песни слов не выкинешь. В Гражданскую войну обе стороны наделали немало ошибок и совершили много ужасных вещей. На то она и гражданская, что брат на брата. Лучше, чем сказал о ней Горький – в сорок шестом, кажется, году, – и не скажешь: Великая беда. Беда и есть. Однако дело было не в том, как оценивать Гражданскую войну в России через восемьдесят лет после ее окончания или как относиться к той или иной исторической личности и ее роли в том, что произошло так давно, что уже перестало быть актуальным. Дело было в другом. Хотя Урванцев и нашел подтверждения почти всему, о чем было известно со слов Федора Кузьмича, мир этот – с вещной, так сказать, стороны, с точки зрения своего технологического развития – был слишком похож на собственный мир Кирилла и, значит, не мог быть миром Хрусталя со всеми вытекающими из этого следствиями. И главным из этих следствий было то, что Урванцеву следовало как можно скорее вернуться домой. В сущности, свое задание он уже выполнил, вот только доложить об этом пока не мог, а сможет, только если сумеет продержаться здесь еще три недели. Это и было теперь актуальным, остальное станет таковым в конце пути.

До наступления темноты Урванцев уничтожил почти все следы своего пребывания в доме, кроме, может быть, запаха табака, но это было нестрашно. С особой тщательностью он вытирал поверхности, которых мог касаться и «чистил» ЭВМ. Машина после его «уборки» работать уже не будет, зато и не расскажет никому о том, чем занимался здесь Урванцев. Конечно, сами по себе такие меры тоже выглядели подозрительно, но это было меньшее зло, ведь существовала вероятность, что никто этого просто не заметит. Вена – большой город, и воров здесь должно быть немало. Если уж они не перевелись при социализме, то что же говорить о капитализме? Так что, завершив уборку, Кирилл надел другие перчатки и начал вдумчиво «грабить» сослужившую ему хорошую службу квартиру. Впрочем, худое дело нехитрое, тем более когда им занят профессионал, так что не прошло и получаса, как Урванцев покинул «лежку» и неторопливо – прогулочным шагом – направился в сторону вокзала.

Путь был неблизкий, но физически Кирилл за прошедшие сутки скорее отдохнул, чем наоборот. Погода была чудесная – не жарко и не холодно, и легкий ветерок по временам задувает в лицо, – и еще на ходу прекрасно думается, даже если ты – впрочем, вполне автоматически – все время «отслеживаешь ситуацию».

Итак, скорее всего, это не был мир Хрусталя. Следовало ли из этого, что Федор Кузьмич происходил из какого-то другого мира, а в этом лишь жил какое-то время или просто использовал его как пересадочную станцию? Если это так, то его и его друзей сейчас могло здесь и не быть, а значит, и о появлении Кирилла никто не мог здесь знать. Это, естественно, было бы здорово, если бы все так и обстояло, но Урванцев привык исходить из худшего. А худшим могло оказаться то, что Хрусталь контролирует этот мир негласно, и, следовательно, все, что видит вокруг Кирилл – все, что он до сих пор узнал и увидел, – не более чем великолепно исполненная декорация для населяющих планету людей, которые, разумеется, и слыхом не слыхивали ни о каком Хрустале. Однако, с другой стороны, как-то это не вязалось с событиями десятилетней давности. Вот не вязалось, и все. Не складывалась картинка.

«Ладно, – решил Урванцев. – Еще три недели… Большой срок. Может быть, и сам до чего-нибудь додумаюсь, а нет, так пусть этим занимаются аналитики. А мне главное – три недели продержаться».

Вопросы времени и пространства, как ни смешно это звучит, являлись, в сущности, самым слабым местом во всей его, и без того непростой, если не сказать большего, операции. Пространство и время, но правильнее, вероятно, все-таки время и пространство, потому что самым главным было – «когда» и только после этого – «где». Как будто бы ничего нового, ведь и дома разведчиков часто «впрыскивали» в одном месте, а выходили они уже совсем в другом. Однако дома всегда можно было что-нибудь сымпровизировать. Сорваться с «трассы», уйти в сторону, рвануть напрямки, прорываясь в другом, незапланированном месте. Во всяком случае, можно было попробовать. А здесь куда дернешься? Да никуда, потому что некуда.

Почти незаметно для себя он вышел к вокзалу, но до отправления первого из выбранных им поездов, уходящего в 5.20 утра в Мюнхен, оставалось еще больше двух часов. Впрочем, Урванцев так и планировал, потому что пришло время подкрепиться, да и вообще не мешало перед дорогой сбросить нервное напряжение и подумать в комфорте над разными разностями, которых накопилось уже немало. Кирилл зашел в работающую круглосуточно – если верить вывеске – закусочную, называвшуюся здесь на американский манер «снэк-бар», и съел там, стоя, пару больших бутербродов с копченой колбасой и ветчиной, запивая их какой-то газировкой, которая отдаленно напоминала апельсиновую воду «Лагидзе», но называлась «фанта». Затем, покинув временно вокзал, он побродил немного по окрестностям и достаточно быстро нашел настоящий ночной бар, в котором, как и положено, было полутемно, играла музыка и подавали крепкие напитки. Взяв сто граммов коньяку и чашку крепкого – здесь это называлось двойным – кофе, Урванцев ушел от стойки в глубину довольно обширного, но полупустого помещения и расположился за столиком в углу так, чтобы видеть и вход, и стойку, и коридор, который вел к туалетам и во внутренние помещения заведения, где наверняка имелся еще один выход. Сделав глоток кофе, Кирилл кивнул одобрительно, так как кофе был сварен хорошо, и закурил сигарету.

Итак, вариантов отхода у него было ровно два: через двадцать дней, считая с сегодняшнего утра, в Иерусалиме, или через те же почти полные три недели – в Праге. Если бы между этими двумя городами затесался хотя бы двенадцатичасовой временной зазор, вопрос стоял бы по-другому. Один из городов тогда следовало бы назначить основным пунктом перехода, а второй – резервным. Однако никакого запаса времени на то, чтобы «соскочить» с маршрута и рвануть в совершенно другое место, у Кирилла не было. Вопрос формулировался иначе: или-или. Теоретически предпочтительнее был Иерусалим, так как он находился довольно далеко от Виченцы, но Кириллу очень не понравились два-три упоминания Иерусалима и Израиля, столицей которого он то ли был, то ли не был, мелькнувшие среди прочих новостей в прочитанной Урванцевым прошлым утром газете. Судя по всему, этот Израиль, который возник здесь не иначе, как в результате успеха сионистов, был очень неспокойным местом. Там стреляли, и, следовательно, местные карательные органы должны были находиться в хорошей форме, что для нелегала не есть «гуд». Впрочем, Урванцев пока знал об этом слишком мало, чтобы делать какие-либо выводы. Он ведь и о Чехии – «Почему, кстати, Чехия, а не Чехословакия?» – ничего толком не знал. Так что вопрос о месте перехода оставался открытым, а из этого следовало, что оптимальным для Урванцева будет поселиться в какой-нибудь средней – во всех смыслах – гостинице где-нибудь в Мюнхене или в любом из германских городов и заняться «самообразованием».

«Неделя, – решил Урванцев, – максимум десять дней, и хорошо бы раздобыть МТ,[88] купить или украсть…»

Идея с МТ напрашивалась сама собой, раз уж здесь, как и дома, они свободно продавались в магазинах. С мобильной ЭВМ и по Сети гулять проще, в смысле из гостиницы или еще какого пристанища, но главное – ее потом можно будет взять с собой, пусть не всю, а только ее память, но сколько интересного в такой памяти можно унести!

Урванцев отхлебнул коньяка и закурил новую сигарету. Это последнее было необязательно. Кирилл свободно мог обойтись и без никотина, но, во-первых, это дополняло образ коротающего время одинокого мужчины, а во-вторых, просто ему нравилось. Урванцев своим организмом все еще владел достаточно хорошо, чтобы волевым усилием пресекать любые его поползновения, но, когда в ограничениях не было никакого практического смысла, предпочитал все-таки курить. Почему бы и нет, ведь если быть последовательным, то и коньяк можно было счесть излишней роскошью.

Он усмехнулся в душе и с грустью подумал, что, возможно, уже очень скоро вопросы дисциплины отпадут сами собой, и он получит волю вольную, которая ему совсем не нужна, и сможет делать все, что заблагорассудится: хоть водку стаканами жрать, хоть беломором небо коптить. Никому это уже будет не интересно, и ему в первую очередь.

Четыре месяца назад, как раз накануне майских праздников, Урванцева неожиданно вызвали в Управление. Он только что вернулся из санатория в Ессентуках и, имея в запасе еще неделю отпуска, предполагал побродить по Питеру, посидеть с удочкой где-нибудь на Карельском перешейке и даже, может быть, сходить с Яцеком на его яхте вокруг Котлина, но уже утром позвонили из приемной Левичева и «попросили» срочно явиться. Если честно, вызов его не удивил, но, естественно, расстроил, потому что речь в кабинете комкора, как нетрудно было догадаться, пойдет о таких грустных материях, как отставка. Кирилл ведь и сам знал, что пришла пора уходить, но одно дело знать и совсем другое – столкнуться воочию с печальным фактом старения своего все еще молодого – по ощущениям – и сильного – по объективным данным – организма. Однако факт. В январе Урванцеву исполнилось сорок пять. Нормальный возраст для офицера-строевика в его звании, но для полевого агента Отдела Активных Мероприятий – пограничный. То есть был бы он, скажем, разведчиком под прикрытием или нелегалом стратегической разведки, не было бы печали. Служи, товарищ Урванцев, на здоровье, коли служится, зарабатывай себе ромб в петлицы той формы, которую ты в жизни на себя не надевал и не наденешь. Но Урванцев – так уж сложилось – всю жизнь был боевиком. Вероятно, без похвальбы и преувеличений, можно было сказать, что он был лучшим в отделе. Во всяком случае, последние пятнадцать лет, несомненно, лучшим. Но даже лучшие стареют, а дело, которым он занимался, не терпело слабостей. Никаких: ни физических, ни волевых, ни профессиональных; и, если по поводу второго и третьего пунктов волноваться не приходилось, фактор здоровья, напрямую связанный с возрастом, не замечать было нельзя, даже при том, что пока все было у него в норме.

И вот его вызвали в Управление, и Кирилл, который до того старался о такой возможности даже не думать, должен был теперь – буквально лихорадочно – решать, что же ему делать. То ли выходить на пенсию – и что ему с этой пенсией делать? – то ли переходить в кабинетные «шпиёны», чтобы готовить операции, которые раскручивать уже не ему. Был, впрочем, еще один вариант. Ведь как ни крути, а формально Урванцев был полковником и числился по линии ВОСНАЗ,[89] так что мог, хотя давно уже не был строевым командиром, претендовать хотя бы на полк. Трудно, конечно, будет, но не смертельно. Как говорится, не боги горшки обжигают, и Урванцев был почти уверен, что, взвесив все за и против, нарком, скорее всего, пошел бы ему навстречу. Все-таки не чужой человек. И возможно, Кирилл, который вообще-то терпеть не мог все эти блаты и прочие протекции, «наступил бы на горло собственной песне» и обратился бы к Евгению Михайловичу, но, представив себе, какими глазами посмотрит на него после этого Левичев, даже думать о таком себе запретил.

Дело тут было в одном, случившемся много лет назад, разговоре, раз и навсегда установившем между ними, Левичевым и Урванцевым, ту систему отношений, которую Кирилл разрушать не хотел, потому что ценил больше наград и поощреций по службе. А складываться эта система отношений начала тогда, когда, пройдя нешуточный отбор и выдержав на «отлично» все экзамены и тесты, новоиспеченный курсант Красноярского Высшего командного училища ВОСНАЗ Кирилл Урванцев был вызван в кабинет начальника училища комбрига Огаянца. Войдя в кабинет начальника и вполне грамотно – с детства все-таки вдалбливали – доложив о своем прибытии, Кирилл обнаружил перед собой вместо одного комбрига целых двух, один из которых, судя по черным курчавым волосам и большому носу, был Огаянцем (Урванцев его еще не видел), а второй – тоже, естественно, незнакомый – был крупным мужиком, хоть сейчас пиши с него портрет русского крестьянина-богатыря, и носил на могучей груди целых четыре ордена Красного Знамени да еще и «Октябрьскую революцию», что в мирное время было ну очень большой редкостью.

– Здравствуйте, Кирилл, – сказал Огаянц, – присаживайтесь. Вот, товарищ комбриг хочет с вами поговорить.

– Левичев, – протянул руку богатырь. – Петр Леонидович.

– Курсант Урванцев, – пожимая сильную руку, еще раз представился Кирилл.

– Отставить формальности, – усмехнулся Левичев. – Садитесь. Я, собственно, из любопытства вас вызвал. Просто интересно.

Левичев нарочито окинул Кирилла оценивающим взглядом и удовлетворенно кивнул.

– Вы ведь из Питера, Кирилл, не так ли? – спросил он, хотя для этого не нужно было вызывать Урванцева в кабинет начальника училища. Но вопрос был задан, следовало отвечать.

– Так точно, – коротко ответил Кирилл.

– Далеко же вас занесло, – усмехнулся Левичев.

– Я хочу служить в ВОСНАЗ, – объяснил Урванцев, уже понимая, куда клонит комбриг.

– Так у вас же там рукой подать до Гельсингфорса, почему не туда?

Урванцев обратил внимание, что Левичев использовал старое название Рейснер,[90] как было принято в Петрограде, но больше, кажется, нигде в большом СССР.

– Я морпехов уважаю, – сказал он вслух. – Но служить хочу в ВОСНАЗ.

– А фамилию почему сменили? – без перехода спросил комбриг.

Ну что тут скажешь?! И захочешь утаить, не дадут. Все ведь где надо записано, и не один раз.

– При получении паспорта я принял фамилию матери, – уклончиво ответил Кирилл.

– А отец ваш, Григорий Павлович, чем провинился? – снова усмехнувшись, спросил Левичев.

– А мать моя, Галина Дмитриевна, чем провинилась? – вопросом на вопрос ответил Кирилл.

– Значит, вы, Кирилл, так за равенство полов боретесь?

– А что, нельзя?

– Можно, – миролюбиво улыбнулся комбриг. – Особенно если бы вы пошли по академической линии. Дед профессор, бабка – член-корреспондент, дядя снова профессор. Целый Ученый совет…

– Товарищ комбриг, – сказал налившийся гневом Кирилл. – Вы же все хорошо понимаете, зачем тогда спрашиваете?

– Хочу услышать из ваших собственных уст, товарищ курсант.

– Товарищ комбриг, – переведя дыхание, тихо сказал Кирилл. – Я еще тогда знал, что поеду в Красноярск. И мне очень не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, что я попал в училище по протекции.

– Значит, от деда не отказываетесь, я правильно понимаю? – чуть сузил глаза комбриг.

«Ну что он в самом деле!» – возмутился в душе Кирилл.

И действительно, чего хотел от него этот комбриг? Чтобы он, Кирилл, поступил в училище, носящее имя его собственного деда, под отцовской, то есть той же самой, дедовской, фамилией? Да еще, если деда ему мало, так ведь в этом городе одна улица носит имя его, Кирилла, прадеда, а другая – прабабки, в этих краях как раз и погибшей в Гражданскую. И все они, как нетрудно догадаться, носили одну и ту же фамилию.

– А зачем мне от него отказываться? – удивился Кирилл. – Я его люблю, то есть любил, конечно.

– Добре, – улыбнулся комбриг. – Это, собственно, все, что я хотел узнать, Кирилл Григорьевич. Учитесь, служите и оставайтесь таким же, как сейчас. Ну, вы меня поняли, не так ли?

Вот с этого разговора все вообще-то и началось. И из-за такого, казалось бы, пустяка, идею обратиться к наркому через голову собственного начальника Урванцев убил на корню и, поднимаясь на третий этаж, где находился кабинет начальника Управления ВОСНАЗ комкора Левичева, приготовился принять свою судьбу «эз из».[91]

– Здравствуйте, Петр Леонидович, – сказал Урванцев, входя в кабинет Левичева. – Вызывали?

– Здравствуй, Кирилл Григорьевич, – ответил Левичев и встал навстречу Кириллу из-за стола. – Вызывал. Тут, понимаешь, дельце хитрое образовалось. Как на тебя сшито… Но прежде познакомься.

С обеих сторон приставного стола для заседаний встали двое военных, присутствие которых Урванцева насторожило, как только он их увидел, войдя в кабинет Левичева.

– Гуревич, – представился немолодой уже, высокий и худой, как щепка, дивинженер. – Михаил Аркадьевич.

– Зиберт, – в свою очередь назвался среднего возраста и роста, чуть полноватый блондин в звании старшего майора ОГПУ. – Отто Карлович.

– Урванцев Кирилл Григорьевич, – завершил процедуру представления Кирилл, уже понявший, что, о чем бы ни пошла теперь речь, к его предполагаемой отставке это отношения не имеет. А вот к чему это имеет отношение, ему в тот момент и в голову прийти не могло, потому что…

«Потому что бред», – усмехнулся в душе Урванцев и поднял руку, подзывая официанта.

– Еще пятьдесят граммов «Хеннесси», – попросил он на ломаном английском. – И двойной кофе.

Глава 8 ТЕНИ В РАЮ

– Доброе утро, Пауль. – Урванцев обернулся, услышав этот голос, и вполне искренне улыбнулся «величественно» выплывавшей из лифта Клаудии. Высокая смуглая красавица с чрезвычайно, но гармонично развитыми формами ему нравилась. Впрочем, то, что она не могла не понравиться мужчине, который еще не забыл, кто он есть, было не странно. Однако Клаудиа была Урванцеву еще и симпатична как человек, хотя и относилась – по своему происхождению и образу жизни – к категории «классовых врагов».

– Доброе утро, Клаудиа, – шутливо поклонился он. – Что это вы так рано?

– Хочу искупаться в море, пока не стало слишком жарко. – Она была дивно хороша и фантастически естественна. Вероятно, немало итальянских кутюрье многое бы отдали за то, чтобы она хоть разок показала публике их платья, но – увы – им оставалось об этом только мечтать. Такие «ленивые» львицы, как Клаудиа Йёю, имеющие к тому же достаточно денег, чтобы не помнить об их существовании, в платьях от кутюр ходят каждый день, но не на подиуме.

– А куда вы дели дона Аугусто? – усмехнувшись в душе своим не вполне «коммунистическим» мыслям, спросил Кирилл.

Оставался, впрочем, вопрос, что она сама забыла на этом именно курорте, но ларчик, как выяснил Урванцев как раз сегодня ночью, открывался просто. Муж Клаудии, Аугусто – ироничный и весьма неглупый дядька неопределенного, но, как показалось Урванцеву, совсем не юного возраста – на полном серьезе сказал ему (вероятно, это произошло где-то между седьмой и восьмой порцией виски), что они с супругой, как это случается у католиков, дали обет посетить святые места. Начали они, однако, не с Иерусалима, а почему-то с Эйлата, места в Святом Писании, насколько знал Урванцев, ни разу не упомянутого.

– А куда вы дели дона Аугусто? – спросил Кирилл, умеряя свой широкий шаг, чтобы идти вровень с женщиной.

– А он уже там, – рассеянно улыбнулась красавица. – Вы не представляете, Пауль, что это за человек. Он встает в четыре часа утра!

– А когда же он спит? – в притворном ужасе поднял брови Урванцев. – В два мы, кажется, еще сидели в баре?

Услужливый юноша в гостиничной униформе распахнул перед ними стеклянную дверь, и из нежной прохлады лобби они шагнули в наливающуюся жаром наступающего дня сухую сауну эйлатского утра.

– Жарко, – сказал Урванцев, что было истинной правдой.

– Да, – лениво откликнулась Клаудиа, но ощущение было такое, что жара ее волнует меньше всего.

«Вполне возможно, – отметил Кирилл. – Если она с юга…»

– Клава! Пауль!

Ну конечно, вся команда была уже в сборе.

«Почти вся», – уточнил Урванцев, заметив, что все-таки двух-трех персонажей – вероятно, по раннему времени – все же не хватает.

Под тентом ресторана, расположенного по левую руку от бассейна, устроилась – что называется, с утра пораньше – шумная компания так называемых новых русских. Впрочем, возможно, термин этот был уже не в ходу, но Кирилл что-то такое определенно встречал в Интернете и запомнил. Люди они были, в сущности, неплохие, неглупые и веселые, не слишком молодые и в достаточной мере образованные, и не относились, скорее всего, к категории настоящих магнатов («Олигархов», – поправил себя Урванцев, вспомнив еще одну читанную в Интернете статью), а были просто состоятельными людьми, иначе бы здесь не оказались. Более того, Кирилл предполагал, что в обыденной жизни они были вполне воспитанными и даже, может быть, интеллигентными людьми, но на отдыхе их зачастую «несло», а иногда и заносило по-настоящему. В любом случае Урванцев их переносил с трудом, хотя, возможно, все дело было в том, что это были «земляки». Единственное исключение – в глазах Урванцева – составлял Игорь Кержак, которого за ресторанным столиком как раз сейчас и не было. Кержак, немолодой уже, но крепкий мужик – возможно, бывший военный, хотя характерной выправки у него вроде бы не замечалось – вел себя гораздо сдержаннее других и был (снова же по внутреннему ощущению Урванцева) много умнее своих приятелей, отличаясь еще и тем, что, во-первых, превосходно говорил по-английски и по-немецки, а во-вторых, отдыхал не с законной супругой, а… Ну кем могла быть эта фигуристая молоденькая блондинка Тата? Секретарша? Референт? Младший менеджер? Скорее всего, что-то в этом роде, но факт в том, что и она Урванцеву скорее нравилась, чем наоборот. Тоже не дура, и потом, существует ведь разница между глянцевой, усредненной, и потому бессмысленной, красотой – товаром, так сказать, выставленным на торг – и внутренним содержанием, облагораживающим внешность хоть мужчины, хоть женщины и делающим их по-настоящему интересными. Вот это содержание, «изюминка», как говаривали в пору молодости мамы Кирилла, у Таты в наличии имелась, и Урванцев, не покривив душой, мог сказать, что Татьяна Викторовна Огарева была девушкой интересной и не просто «красивенькой», а именно что симпатичной.

– Гутен морген! – помахал рукой Кирилл, знавший, что его русские «друзья» любят, когда он вставляет в свой жестковатый английский «аутентичные» немецкие слова и выражения.

– Присоединяйтесь! – крикнул один из мужчин. Кажется, его звали Андреем.

– Нет, спасибо, – улыбнулся Урванцев, ведя диалог за двоих, так как Клаудиа не то чтобы игнорировала эту компанию, но явно не желала перекрикиваться с ними через всю ширь бассейна. – Мы на море идем.

– Море соленое, – ответили ему и дружно засмеялись, хотя в чем тут «соль», Урванцев не понял.

– Веселые люди, – сказал он, обращаясь уже к Клаудии.

– Утомительные, – равнодушно ответила она.

«Милая женщина», – не без иронии отметил Кирилл, но, с другой стороны, кто она ему? Да никто. Даже не любовница.

Они прошли вдоль большого бассейна, пересекли по горбатому мостику каскад мелких неопределенной формы водоемов, которые и бассейнами-то назвать было неловко, и подлинному мосту вышли на пляж. Несмотря на ранний час – была всего лишь половина восьмого, – здесь, на берегу и в море, собралось уже свое общество. Людей было вроде бы и немного, но они были, и большинство из них Кирилл если и знал, то только в лицо. Впрочем, знакомые были тоже. Далеко в море виднелись головы Кержака и его Таты, а в шезлонгах почти у самого обреза воды сидели Аугусто Йёю («И что за фамилия такая у итальянца?» – в который уже раз задумался Урванцев) и какой-то совсем старенький дедок, которого Кирилл здесь раньше не встречал. Йёю курил толстую сигару и медленным «раздумчивым» голосом излагал свою очередную «теорию», а старичок слушал, кивал и, не скрывая зависти, жадно принюхивался к сигарному дыму.

– Дело не в том, герр Маркус, правит ли миром добро, – рассуждал дон Аугусто. – Или, допустим, зло. Важно, что двигает его, я имею в виду мир, вперед.

– Катаризм,[92] – с усмешкой ответил старик. – Необыкновенно далек от католицизма, сеньор Аугусто.

«Ай да дедушка, – восхитился Кирилл, подходя к „философам“. – Как срезал нашего бедного дона Аугусто!»

– Да? – не меняя интонации, переспросил Йёю. – Возможно. Но мне нравится ход моих рассуждений. Я даже думаю записать эту мысль.

– Доброе утро, господа, – сказал Урванцев, приблизившись к ним почти вплотную.

– О! – сказал Йёю, оборачиваясь. – О! Это было неожиданно. Доброе утро, Пауль! Доброе утро, моя сладкая. Я вижу, ты уже проснулась.

«А ведь он знал, что мы на подходе», – отметил Урванцев.

– Я сплю, когда я сплю, – царственно ответила Клаудиа и, подойдя к свободному шезлонгу, начала раздеваться. Не то чтобы ей было много что снимать, но зрелище получалось, надо отдать должное, захватывающее. Однако глазеть на красавицу было неудобно, и Урванцев сосредоточился на ее муже и его собеседнике.

– Давайте, я вас представлю, – сказал между тем дон Аугусто. – Ваш земляк, Маркус. Пауль Мюнц.

– Очень приятно, – по-немецки, с выраженным баварским акцентом, сказал старик. – Меня зовут Маркус, Пауль. Маркус Граф.

– Рад знакомству, – улыбнулся Кирилл, внутренне собираясь. Только «земляка» ему сейчас и не хватало.

– Я иду в море, дорогой, – сообщила откуда-то из-за спины Клаудиа. – Составишь мне компанию?

– Почему бы нет? – Дон Аугусто с сомнением посмотрел на свою сигару. – Но не сразу. Иди, моя сладкая. Я тебя догоню.

– Дед!

Урванцев бросил взгляд на море и увидел какого-то белобрысого парня, который, высунувшись из воды, махал рукой в их сторону.

– Дед!

– Дед! – Из прозрачной зеленовато-голубой воды рядом с парнем вынырнула еще одна, на этот раз, очевидно, женская голова. – Иди к нам! Вода теплая!

Девушка в черной шапочке и ее спутник кричали на немецком, но это определенно был хох дойч,[93] а не баварский диалект.

– Внуки, – развел руками старик. – Пойду и в самом деле искупаюсь.

Он медленно, по-стариковски покряхтывая, встал, оказавшись довольно высоким, хотя и сутулился заметно, что было, учитывая его возраст, вполне естественно, и так же медленно – в несколько приемов – снял с себя синий махровый халат.

Кирилл как раз отвлекся, чтобы снять шорты и футболку, и когда обернулся, старик Маркус уже уходил в воду.

«А старичок-то в свое время… – подумал Кирилл и тут же вспомнил, на какой войне могли так разукрасить старика. – Н-да».

На самом деле, как ни мало успел узнать об этом Урванцев, даже ему, много чего повидавшему на своем веку боевику, трудно было думать об этой войне просто как о войне. А те отметины, которые украшали плечи и спину Маркуса Графа, были столь очевидны, что не оставляли никакого сомнения в том, где и как они могли быть получены.

«Ну, – подумал Кирилл, входя вслед за Маркусом в море. – Не знаю, кто тебя так отделал, дед, но сделал он это качественно… и правильно сделал».

Урванцев сделал несколько шагов вперед и, как только вода поднялась выше бедер, лег на нее и поплыл. Взмах, другой, и он уже свободно скользил вперед, размеренно дыша и привычно работая руками и ногами. Впрочем, плыл он своим «гражданским» – не плохим, но и не выдающимся – стилем. «По делам» он плавал несколько иначе.

Кирилл плыл, с удовольствием ощущая мнимую прохладу шелковистой спокойной воды, ни к чему в особенности не приглядываясь, а воспринимая, когда поднимал голову над водой, весь открывающийся перед ним чудный мир целиком, как есть: с солнцем и нежно-голубым небом, ультрамарином морской воды, горами, встающими слева от него на иорданском берегу залива, какими-то цветастыми лодками и катерами, головами таких же, как он сам, пловцов. Он плыл, целиком отдавшись удовольствию приятного во всех смыслах физического напряжения, и вдруг наткнулся взглядом на встречный взгляд огромных синих глаз, и сердце сделало перебой. Урванцев физически почувствовал, как в один момент все изменилось вокруг, и, еще не отдавая себе отчета в том, что же случилось, но инстинктивно почувствовав опасность происходящего с ним, нырнул в глубину, разрывая «зрительный контакт». Он проплыл с десяток метров под водой, развернулся и, вынырнув на поверхность, сразу же поплыл обратно. Кирилл не оборачивался и не искал мелькнувших среди солнечного сияния внимательных глаз, но тревога уже поселилась в нем, разом стерев то легкое, «отпускное» настроение, с которым он встал сегодня утром и которое нес в себе, сам того не замечая, до того момента, когда…

«Когда что?» – спросил он себя в недоумении.

В самом деле что случилось-то? С чего вдруг вернулось к нему привычное «рабочее» напряжение? У Урванцева не было ответа на этот вопрос, но он привык верить своим инстинктам «битого жизнью волка» и потому не отпускал и не гнал прочь возникшую в его душе тревогу. Бдительность лишней не бывает, не так ли?

Кирилл опустился в свой шезлонг, достал из кармана шорт пачку «Парламента» и зажигалку и закурил. Остальные шезлонги были пусты. Как и следовало ожидать, все ушли купаться. Кирилл бросил быстрый, «скользящий» взгляд поверх воды, увидел головы Йёю и Клаудии, старичка Маркуса, медленно плывущего с пристроившимися по бокам внуками, все еще мелькающих вдали Кержака и Таню и перевел взгляд на иорданскую Акабу. Тревога не проходила. Напротив, казалось, она только усиливалась, хотя Урванцев все еще не понимал, что с ним происходит, и происходит ли вообще что-нибудь особенное.

«Это что, усталость и нервное напряжение?» – спросил он себя, не иначе как пытаясь заговорить себе зубы, но, может быть, все же был прав. Хотя бы отчасти.

Возраст недетский, и игры у военных разведчиков, известное дело, тоже недетские. Иди знай, когда обрушится нервная система, не способная уже держать стресс? Вот только, когда и если это случается, жалеть уже поздно, потому что психанувший боевик и себя угробит, и дело загубит. Иного не дано.

Урванцев курил медленно, маскируя этим нехитрым способом «релаксирующее дыхание», которое должно было, как он знал по опыту, помочь снять состояние тревоги. Да и повода особенно тревожиться вроде бы не было, потому что слежки за собой он по-прежнему не замечал, а «маршрут» – тьфу-тьфу-тьфу, конечно, – складывался у него вполне удачно. О лучшем даже «сценаристы» не заикались.

Вместо запланированной недели Кирилл провел в Южной Германии двенадцать дней. Нигде не задерживаясь надолго, но и не спеша, он переезжал из города в город на автобусах или поездах, останавливался на день-два в гостиницах не выше четырех звездочек, разумеется, осматривал достопримечательности и ехал дальше. Уже на третий день своего пребывания в Германии Урванцев добавил к списку правонарушений, совершенных им в этом, чужом для него мире, еще одно. На этот раз он записал в свой актив удачный – а по-другому и быть не могло, если честно, – экс, который провернул в Штутгарте, ограбив там наружный кассовый автомат, врезанный в стену районного отделения Дойче банк. Дело было непростое, но, к счастью, местная электроника развивалась, как уже выяснил Урванцев, теми же путями, что и у него дома, и соответственно прихваченный с собой – на всякий случай – хитрый прибор, как раз и предназначенный для взлома подобного рода и даже более сложных устройств, все-таки пригодился, еще раз продемонстрировав свою эффективность. Так что, подобравшись к кассе в ночное время, когда на улице не было ни души, и ослепив камеру наружного наблюдения, Кирилл за шесть минут вытащил из аппарата двадцать одну тысячу евро, обеспечив, таким образом, свою операцию на все три недели вперед.

Через день он покинул Штутгарт и на поезде через Фрейбург добрался до Базеля. Причем немецкие погранцы не появились в его вагоне вообще, а швейцарский – даже паспорта его открывать не стал, удовлетворившись беглым взглядом на обложку. В Базеле Урванцев совершенно спокойно, благо сумма была небольшая, всего пятнадцать тысяч евро, и, разумеется, абсолютно легально, так как у него имелся европейский паспорт, открыл себе в Швейцарском Народном банке текущий счет и даже получил клятвенные заверения клерка, что кредитная карточка герра Мюнца будет готова всего через неделю. Там же, в Швейцарии, Кирилл купил себе и лэптоп, хотя здесь они стоили значительно дороже, чем в соседней Германии. Так что теперь он мог подключаться к Интернету везде, где существовала такая возможность. А возможность эта, как Урванцев успел убедиться, имелась в любой, даже самой задрипанной гостинице, хотя и стоила недешево. Но не в деньгах счастье, ведь так?

Продолжая мирно перемещаться по Германии, Урванцев несколько усовершенствовал свой немецкий, приведя его в соответствие с местными нормами и обычаями, окончательно адаптировался к стилю жизни и формам поведения, бытовавшим в этом мире, выстроил непротиворечивую – во всяком случае, на первый взгляд – легенду, включавшую даже адрес постоянного проживания, и, наконец, основательно изучил обстановку в интересующих его регионах планеты, так же, как и общий технический уровень, имевший место в них быть.

Результаты его исследований еще раз подтвердили, что мир этот быть миром Хрусталя никак не мог, но бывал ли здесь Хрусталь в последнее время и находится ли он здесь теперь, выяснить, естественно, не удалось. Зато Урванцев утвердился в мысли, что возвращаться он будет через Иерусалим. Решение это как будто противоречило всему, что он узнал о Чехии и об Израиле. Чехия казалась местом тихим и спокойным, но именно это Кирилла и насторожило больше всего. Логика тех, кто его ищет, – а исходить следовало из худшего, – должна была направить их внимание на Прагу, если, конечно, они хоть что-нибудь знали о Зонах Перехода. А не знать они просто не могли, сами же ими пользовались. И, значит, про Прагу знали тоже. Да, тихо, спокойно, и… слишком близко от Виченцы. То есть в самый раз для нелегала, прорывающегося домой и боящегося путешествовать по чужому для него миру в силу слабого с ним знакомства и отсутствия документов. С другой стороны, Израиль – все-таки он оказался детищем именно сионистов, хотя обстоятельства возникновения еврейского государства едва не повергли Урванцева в шок, – должен был казаться этим гипотетическим контрразведчикам последним местом, куда он, Кирилл, направит свои стопы. В Израиле было неспокойно, нервно, и местные спецслужбы, о которых в Интернете отзывались с уважением, постоянно находились в напряжении. Ловили мышей, так сказать, а значит, пребывали в хорошей форме. Все это так, разумеется, и Урванцев хорошо знал разницу между «воюющей армией» и «армией мирного времени». Однако, внимательно изучив обстановку в Израиле, он пришел к выводу, что как раз немца евреи слишком сильно щупать не будут. Он как европеец, не засветившийся участием в радикальных движениях и группах, им просто неинтересен, особенно если приедет туда как турист. А туров в Израиль, несмотря ни на что – оказалось полно во всех туристических агентствах, на сайты которых Урванцев наведался. Поэтому, покрутив проблему так и эдак и рассмотрев все привходящие обстоятельства, Кирилл, в конце концов, остановил свой выбор на Иерусалиме, но ехать при этом решил не в сам Иерусалим, а на Красное море, которое вроде бы и недалеко, а все же в совсем другом месте. Приняв решение, Урванцев заказал себе номер в пятизвездочном отеле в Эйлате, приоделся, чтобы «соответствовать», и, заехав в Базель за своей «Визой», вечером тринадцатого дня вылетел из Цюриха в Тель-Авив.

Кирилл докурил сигарету, подавив в себе желание сразу же закурить следующую, достал из заднего кармана шорт пятидесятишекелевую[94] бумажку и отправился к бару. Идти было недалеко, но все равно движение всегда помогало Урванцеву успокоиться, так что, возвращаясь обратно с бутылкой колы, из которой он успел уже отхлебнуть, Кирилл чувствовал себя гораздо лучше. Он даже позволил себе – на радостях – закурить еще одну сигарету и, снова отхлебнув из бутылки, совершенно спокойно задал себе нормальный в его положении вопрос.

«Ну и кто же этот кто-то?» – спросил себя Урванцев, снова усаживаясь в шезлонг и принимая позу довольного жизнью человека. – Кто тут пришел по мою душу?»

Вопрос был непраздный. Слежки Урванцев по-прежнему не ощущал, но это еще ни о чем не говорило. В конце концов, и профессионалы бывают разных уровней, и инструментальную разведку никто еще не отменил. Но, главное, откуда взялась вдруг эта сраная тревога?

«Ладно, – согласился он. – Пришел, значит, так тому и быть. Но кто?»

Кто здесь не тот, за кого себя выдает? Этот вот немецкий старичок? Или роскошная, как южная ночь, Клаудиа? Или эти русские, полирующие датским пивом вчерашнее? Кто? Может быть, вот эти балбесы со своими блондами?

Урванцев не без удовольствия понаблюдал за дивной компанией, как раз появившейся на «горизонте». Двое здоровых, как кавалерийские кони, смуглых парней, вероятно, занимавшихся чем-то вроде командирского пятиборья, и две фигуристые натуральные блондинки, едва дотягивающие своим кавалерам до подмышек и предпочитающие купаться топлес. Ребята жили в соседней гостинице, но носило их, несмотря на жару, по всему городу, по всей акватории Эйлатского залива, в общем, везде.

«Славные ребята», – почти с завистью подумал Урванцев и снова увидел синие глаза.

Она выходила из воды, опередив и своего деда, и своего… Кого?

Странно, но, как оказалось, вопрос этот взволновал Урванцева так, что даже грудь сжало и сердце… Забыв о приличиях, он смотрел в ее глаза, не в силах оторвать взгляд и уже не различая, что правильно, а что нет. Глаза – и без того огромные, ее синие глаза – приблизились, раскрылись еще шире и заслонили весь мир.

– Только не говорите, что влюбились в меня с первого взгляда. – Такой голос мог быть у чембало; может быть, у альта, но, скорее всего, у виолончели, поднявшейся в верхний регистр. – Только… не… говорите… – у него зашумела в ушах кровь, и завибрировали, откликаясь на тембр ее голоса, нервы, – что… влюбились… («О господи! – взмолился атеист Урванцев. – Господи!») в меня… – А синь ее глаз стремительно сгущалась, темнела… – с первого… взгляда… – Урванцев уже был там, в грозовой тьме, сменившей прозрачную синеву. – Я… этого… не… переживу.

– Пауль. – Голос старика Маркуса с трудом пробился сквозь музыку ее голоса, звучавшего в ушах Урванцева вместе с грохотом его собственной крови. – Вы, кажется, еще не знакомы с моими внуками. Познакомьтесь, детки. – Хрипловатый голос немца вытягивал Кирилла из обрушившегося на него наваждения и никак не мог вытащить. – Это Пауль Мюнц.

– Ульрика.

Теперь Урванцев, наконец, увидел ее всю. Она была высокая, едва ли не выше его, стройная, длинноногая… Она, оказывается, была брюнеткой, чего он раньше не заметил.

«Ах да, – вспомнил Кирилл. – Она же была в шапочке. В черной шелковой – или из чего их тут делают? – шапочке».

– Пауль. – Он сжал прохладные длинные пальцы в своей ладони. Ее синие глаза смеялись.

– Роберт, – сказала она, осторожно высвобождая свои пальцы и отступая в сторону, чтобы освободить место белобрысому парню. – Мой брат.

– Роберт.

«Брат? Так это же…»

Что? Счастье? Удача? Экие глупости, товарищ полковник. Это ведь всего лишь эпизод, потому что завтра…

«О господи!»

Потому что не завтра, а сегодня, но какая, в сущности, разница? Сегодня или завтра, завтра или сегодня, в любом случае он должен будет уйти. И это не «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону», это… Это навсегда.

Если бы мог, Урванцев застонал. Или завыл. Но он только улыбнулся улыбкой светского льва, чувствуя, как скрипят, словно заржавевшие, суставы, держащие его нижнюю челюсть.

– Очень приятно, фрейлейн, – улыбнулся Кирилл. – Рад знакомству, Роберт.

«И это все?»

«А что бы ты хотел?»

«Как называется этот голос? Ну же, разведчик, напряги мозги! Контральто? Сопрано? Меццо-сопрано? Тьфу!»

У такого голоса не могло быть названия, потому что это был голос Судьбы. Чуть надтреснутый, высокий, как небо, глубокий, как недра земли. Такими голосами, верно, пели трубы Иерихона… Иисус Навин…

«Что, черт меня побери, я несу!»

А она все смотрела на него.

«Ну да, – понял он вдруг. – Ничего же еще не кончено!»

Миновало всего лишь несколько секунд с тех пор, как она спросила его… Сказала…

…Только не говорите, что влюбились в меня с первого взгляда, я этого не переживу…

– Скажу, – неожиданно для самого себя сказал Урванцев вслух. – Скажу, только вы не умирайте, пожалуйста, – попросил он. – Потому что это будет уже какой-то Шиллер или Шекспир.

– Дед, – сказала Ульрика, и у него снова дало сбой сердце. – Пауль только что сделал мне предложение, и я его приняла.

– Оставлю без наследства, – буркнул старик в ответ и как ни в чем не бывало пошел надевать халат.

Урванцев посмотрел ему вслед, перевел взгляд на Ульрику, и больше уже не отрывал. В голове туман, на душе то ли кошки скребут, то ли фейерверк с шампанским, в глазах ее глаза, заслонившие для него весь мир. А как это было возможно, Кирилл не знал, потому что Ульрика шла слева от него и рассказывала своим странным, ни на что не похожим голосом об их с дедом и Робертом странствиях по Египту и Синаю. Урванцев слушал ее, принимая этот голос всем содрогавшимся от его волн телом, что-то отвечал, шел, автоматически выравнивая ритм своих шагов с ритмом ее грациозного «скольжения», потому что ходьбой это быть никак не могло. И все он делал, как во сне или в бреду. Он был оглушен или, правильнее, ошеломлен, впервые в жизни испытав что-то такое, что не мог определить словами, даже просто осмыслить и понять. Но одновременно он все про себя понимал, во всяком случае, «колокола громкого боя» неспроста гремели в его голове, призывая к оружию, которого у него вдруг не оказалось.

Урванцев сделал попытку проснуться, вырваться из окутавшего его морока, но это удалось ему только отчасти. Он даже не смог вспомнить, как одевался, как оделся и покинул с Ульрикой пляж, как и где они шли до сих пор и каким образом оказались впереди них Кержак и его подружка. Ничего этого Кирилл вспомнить не мог и, если честно, не очень и старался.

«Поздравляю, полковник, – сказал он себе в последней попытке справиться с тем, с чем справляться обучен не был. – Вы влюбились».

Но он не мог даже сказать, чего было больше в этой быстрой мысли: тоски, иронии или радости.

– Кержак! – Оказывается, незаметно для себя Урванцев уже дошел до бассейна и находился в считаных метрах от стеклянной двери в лобби отеля.

– Кержак! Игорь Иванович!

Шедший вперед и Кержак остановился и повернулся в сторону ресторана, прикрыв глаза ладонью от солнца.

– Доброе утро, Дмитрий!

Как оказалось, Урванцев по привычке «держал» все разговоры в зоне слышимости, но делал это как бы по обязанности, вторым планом, потому что на первом плане у него теперь была Ульрика. Она одна.

– Как насчет попотеть? – вынужденно напрягая голос, спросил через бассейн седоватый, но все еще играющий под молодого, Дмитрий.

– А что, недостаточно? – не скрывая иронии, вопросом на вопрос ответил Кержак.

В самом деле на улице уже стало по-дневному жарко.

«Хорошо, если меньше сорока», – чисто автоматически отметил Урванцев.

– Это не то, – отмахнулся Дмитрий.

– А в сауне, значит, самое то?

– Именно! – заулыбался Дмитрий. – И пивком…

– Нет, – покачал головой Кержак и взялся за ручку двери. – Я пас.

– А вы, Танечка? Не присоединитесь?

«Вот же настырный тип!»

– Я хожу в баню только с Кержаком, – через плечо бросила Тата и улыбнулась Кержаку, отразившемуся в полированной поверхности стеклянной двери.

– А что так?

– Не люблю потеть с чужими мужчинами, – отрезала Тата и, не оборачиваясь, шагнула в проем открытой перед ней Кержаком двери.

– Ты идешь завтракать? – спросила Ульрика.

«Завтракать? – удивился Урванцев. – Ах да, конечно. Завтракать. Ведь теперь утро».

– Вообще-то мне надо переодеться, – улыбнулся он.

– Ой, и правда. Я ведь тоже мокрая…

Кирилл посмотрел на Ульрику несколько более «трезвым» взглядом, поймал ее растерянную улыбку, появившуюся на четко очерченных губах, и вдруг понял, что «поплыл», кажется, не только он один. Ульрика – сейчас Урванцев не то чтобы увидел впервые, но впервые осознал, как же она красива – казалась пьяной или «спящей», как спят лунатики. Странно, но именно это открытие помогло ему самому окончательно проснуться, сбросить наваждение, «всплыть» со дна омута, куда его так стремительно затянула внезапно обрушившаяся на него любовь.

Возможно, впрочем, что его отрезвлению способствовали еще два фактора. Об этом он подумал, уже взлетая на скоростном лифте на свой девятый этаж. Температура воздуха и родная речь помогли ему прочистить мозги не хуже «Эльбруса», хотя и действие «токсинов первого взгляда», вероятно, тоже несколько ослабело. Он ведь и перед дверью в лобби уже начал было приходить в себя, а в гостинице очутился вдруг в прохладном – а по контрасту даже холодном – воздухе, а тут еще и родная речь на помощь подоспела.

Урванцев усмехнулся, вспомнив короткий диалог, произошедший прямо на его глазах, в тот момент, когда он уже направился к лифтам. Около первого из них – по правой стороне – возился светловолосый парень в синем комбинезоне с какой-то надписью на иврите. По-видимому, это был механик из фирмы по обслуживанию лифтов, а у самого входа в лифтовый коридор двое негров – «эфиопы?» – в гостиничной униформе расставляли вазы со свежими цветами. Кирилл шагнул в коридор и услышал, как один из негров сказал что-то механику. Иврита Урванцев не знал, но его ухо поймало что-то до боли знакомое, и он, еще окончательно не пришедший в себя, даже едва не вздрогнул.

– Тагид, Алекс, «ё… м…» зэ клала?[95] – с интонацией вопроса сказал негр.

Механик оторвался от разобранного механизма вызова лифтов и посмотрел куда-то за спину Урванцева.

– Ну, – сказал он, мгновение подумав. – Эйх ломар лэха? Ка нирэ, кэн.[96]

– Ядати![97] – торжествующе заявил негр. – Курва б…!

«Забавно, – подумал Кирилл, входя в лифт. – Знать бы еще, о чем они говорят».

В номере Урванцев первым делом влез под душ. Он вывернул ручку регулятора температуры до предела влево, но желаемого эффекта не достиг. Вода оказалась прохладной, но отнюдь не холодной, а жаль. Холодный, а лучше ледяной душ ему сейчас ой как пригодился бы, но не судьба. Однако и эта «комнатной температуры» водичка смыла с него не только соль. Она все-таки взбодрила Урванцева и немного отрезвила.

– Отрезвила, – повторил он вслух мелькнувшую в голове мысль. – Да, это идея!

Урванцев вылез из-под душа, яростно обтерся, как будто хотел содрать с себя полотенцем кожу, вышел, не одеваясь, в комнату и задумчиво посмотрел на бар.

«Забудь! – сказал он себе. – Если любишь, забудь!»

И в самом деле, у этой любви – «Солнечный удар»,[98] какой-то, а не любовь! – не могло быть никакого продолжения. Так зачем же мучить себя и ее? Ульрику прежде всего. Зачем? Затем, что бес на старости лет попутал? Амок случился?

«И что же дальше?»

В том-то и дело, что здесь вариантов не было. Ведь он даже родину ради нее предать не мог, если бы все-таки смог переступить через то, за что сражались и умирали уже четыре поколения его семьи. Не мог, потому что некуда ему было идти в этом чужом мире. И Ульрике, положа руку на сердце, такой друг тоже не был нужен, тем более муж. Кирилл ведь был хуже, чем нелегал. Он был чужим в чужом для себя мире.

«Ну вот ты все и понял, полковник, – сказал он себе, направляясь к бару. – И сам все сказал».

Урванцев достал бутылочку «Смирновской», скрутил алюминиевую головку и опрокинул над открытым ртом. Пить здесь, в сущности, было нечего, но и одним глотком – не получилось. Из узенького горлышка за раз выливалось слишком мало жидкости. Вкуса водки он практически не почувствовал, ее крепости – тоже, но, допив бутылочку до дна, ощутил некоторое облегчение.

«Работает», – констатировал Урванцев и, выбросив пустую бутылочку в элегантный бачок для мусора, полез в холодильник. Здесь у него были припасены несколько плиток горького шоколада, и, хотя спустя всего несколько минут Кириллу предстояло идти на завтрак, он достал одну из плиток, одним уверенным движением сорвал с нее обертку и, не раздумывая, откусил сразу большой кусок.

Прожевав шоколад, он решил, что метод себя оправдывает, и взял из бара следующий шкалик. Поскольку водки там больше не было, выбор Урванцева пал на шотландский виски. Оказалось, что тоже неплохо.

«Алкоголик», – усмехнулся Урванцев, но факт – его отпустило.

Он быстро доел шоколад, вернулся в ванную комнату и почистил зубы, причесался, оделся и, сунув – уже на ходу – в карман бумажник, вышел из номера. Однако «радость» его оказалась преждевременной. Никакого реального облегчения не случилось, потому что, когда он вошел в лифт, сразу же зачастило сердце.

«Вот же!..»

Он вышел из лифта, быстро пересек лобби, скороговоркой произнес для дежурившей у двери ресторана девушки в униформе номер своей комнаты и, наконец, вошел в зал. Они сидели всего в нескольких метрах от входа – старик Маркус, белобрысый Роберт и Ульрика. Причем Ульрика сидела лицом к дверям, и Урванцев с ходу нарвался на взгляд ее синих глаз и на улыбку, которая расцвела на ее губах, когда она его увидела. Девушка сразу же подняла руку вверх и помахала Урванцеву, приглашая присоединиться.

«Я балбес», – признал Урванцев, улыбаясь в ответ.

«И законченный мерзавец», – сказал он себе, подходя к их столику. Но дело было сделано, и ничего менять он уже не желал.

– Бон аппетит, – сказал Кирилл, присаживаясь за стол.

– Мы собираемся вечером в Иерусалим, – сказала Ульрика, заглядывая через глаза прямо ему в душу. – Поедешь с нами?

– Когда? – спросил Кирилл, ощущая озноб.

«Она что, чувствует?»

– Часов в шесть, – ответил за нее старик Маркус. – Хотим посмотреть ночной город.

– Спасибо, – кивнул Урванцев. – С удовольствием. А поместимся?

– Я взял напрокат джип, – сухо пояснил молчаливый Роберт.

– Тогда поместимся, – улыбнулся Кирилл. – Спасибо.

«Ну вот, все и решилось», – с тоской подумал он, но решилось еще не все.

Глава 9 ПОЕДЕМ, КРАСОТКА, КАТАТЬСЯ…

– Что-то пустовато здесь, вы не находите? – Старик Маркус пошевелил носом, как будто принюхиваясь к начавшему уже остывать после дневной жары воздуху. – Они что, вымерли здесь все или это тут всегда так?

Кирилл, все силы которого уходили сейчас на борьбу с нешуточной душевной смутой, достигшей к вечеру мощи урагана, очнулся и огляделся. В самом деле вокруг них было на удивление пустынно. Создавалось впечатление – его нарушал лишь далекий глухой гул большого города, – что они здесь совершенно одни. То есть не здесь, на этой тихой улочке конкретно, а вообще во всем Старом городе Иерусалима.

– Может быть, мы забрели куда-то не туда? – довольно равнодушно для такого предположения спросил Роберт.

– Да нет, – ответил ему Урванцев. – На арабскую часть вроде бы не похоже.

Он-то как раз знал совершенно точно, что они не заблудились и вышли именно туда, куда он, Урванцев, их аккуратно, не форсируя и не акцентируя внимания спутников, вел и вывел. В себе или не в себе, но подсознательно Кирилл о деле не забывал никогда. Он бы и в бреду и с килограммом свинца в тушке продолжал идти по заранее запланированному маршруту. Если бы, конечно, смог идти. И сейчас, придя в себя после вопроса Маркуса, Кирилл сразу же нашел взглядом табличку с названием улицы. Все верно. Да и без нее – двух рекогносцировок ему было достаточно за глаза – он знал, что находятся они максимум в ста метрах по прямой от Зоны Перехода. Вот только подняться по этой крутой лестнице, взбирающейся вверх вдоль сложенной из светлого иерусалимского камня стены дома, пройти по переулку, снова подняться, теперь уже по короткой широкой лестнице, и они у цели.

«И двадцать минут в запасе», – отметил он, бросив быстрый взгляд на часы.

До первого сигнала – если разработчики проекта не лопухнулись со временем и на этот раз – оставалось двадцать минут.

И еще десять будет у него между первым и вторым сигналом, плюс одна минута после последнего. Двадцать и одиннадцать. Но встревожило его другое. Как он мог снова потерять контроль над собой в такой степени, что не видел ничего вокруг. Это было не просто плохо, это было очень плохо, потому что он пропустил («Прошляпил!» – жестко поправил себя Урванцев) не какую-то мелкую деталь, которая и сама по себе могла оказаться началом конца. Он не заметил изменения обстановки, а она изменилась самым драматическим образом. Ведь совсем недавно они шли по оживленным улицам вечернего города и даже в самых тихих, сонных переулках нет-нет да встречали какого-нибудь одинокого прохожего. А сейчас, кроме них, здесь никого не было. И на соседних улицах не слышалось ни шума шагов, ни голосов людей. Город словно вымер или тревожно затих, готовясь к чему-то…

К чему?

Урванцев ощутил тревогу. Его инстинкты напряглись, и он рывком перешел на боевой взвод. Все это было очень похоже на засаду. Глупую, заорганизованную до тупости засаду.

– Да нет, – ответил Роберту Урванцев. – На арабскую часть вроде бы не похоже.

Он демонстративно, покрутил головой, как бы пытаясь сориентироваться, и, «облегченно» вздохнув, указал рукой на лестницу:

– Нам туда.

А левая рука уже опустилась в карман брюк и нащупала крохотную шприц-ампулу с Е-100. Пальцы сбросили колпачок, и Кирилл, не раздумывая больше, воткнул острие иглы себе в бедро. У этого зелья еще не было собственного имени. И клички не было, потому что ее некому было придумать.

– Это, Кирилл, экспериментальная дрянь, – сказал ему Зиберт, передавая ампулу. – Гадость страшная. После нее еще лечиться придется чуть не месяц. Но лучшего – на крайний случай – у нас ничего нет. Это тебе для силового прорыва. Только для него. Ты это имей в виду.

«Имею», – холодно признал Урванцев, направляясь к лестнице.

Теперь у него было ровно двести минут. Потом еще час-два отходняка, когда он еще будет в силах бороться со своим агонизирующим в острейшем приступе абстиненции организмом. Во всяком случае, специалисты из медсанупра РККА утверждали, что это должно быть похоже на тяжелую ломку наркомана. А потом… О «потом» думать не хотелось, да и не следовало. Чтобы это «потом» состоялось, Урванцеву еще предстояло прорваться на ту сторону.

Он почувствовал укол в бедро, непродолжительное, но сильное жжение на месте укола, как будто «медуза обожгла», и короткую вспышку жара, окатившего его с ног до головы, но внутри, а не снаружи. Зная об этих эффектах заранее – «praemonitus praemunitus»,[99] не так ли?», – Кирилл смог «удержать лицо», ничем не выдав того, что с ним происходило, но испарина все равно выступила на лбу и струйки горячего пота потекли по спине и груди.

Озноб догнал его уже на лестнице, ударил, прошелся ледяными пальцами вдоль позвоночника и ушел, оставив после себя яростное напряжение организма и холодную пронзительную ясность. Такого чудесного состояния Урванцев не испытывал никогда. Ощущение было такое, будто он принял десяток порций «Эльбруса», да еще успел перед этим натренироваться по самое не могу и отдохнуть до полного удовлетворения. Он чувствовал, как встряхнулась и рывком вышла на максимальный уровень мобилизации вся его физиология, и ведь это все еще не был «боевой взвод». Это был лишь уровень готовности, остальное – когда и если потребуется – сделает воля. Но если это только «стартовый капитал», то что же случится, когда необходимость вздернет организм еще выше? Энергия буквально кипела в его крови. Налившееся силой тело ощущалось как идеальный боевой механизм, готовый ко всему. Чувства обострились, а сознание расширилось, способное, кажется, объять вечность.

– Ты в порядке? – спросила Ульрика, подходя. – Мне показалось…

– Что? – обернулся к ней Урванцев, одновременно стремительно прощупывая местность вокруг и пытаясь понять, откуда придет первый удар.

– Ничего, – улыбнулась она. – Мне что-то почудилось.

Они поднялись наверх. Переулок был пуст, что Урванцева не удивило. Если бы здесь были люди, он бы их уже услышал. Впрочем, нет. Сейчас он почувствовал, что мир вокруг них изменился, и они уже не одни в странным образом обезлюдевшем городе. Здесь, в переулке, по-прежнему не было никого, кроме них четверых, но совсем рядом, недалеко, происходило теперь какое-то невнятное движение. Урванцев не мог пока с точностью определить, что это такое, но насторожился, напрягая свои обострившиеся чувства, пытаясь уцепить это что-то, понять, определить.

«Люди».

Люди, не много, но больше трех, с разных сторон неторопливо двигались к ним, к нему.

«Восемнадцать минут».

Старик Маркус поднимался по лестнице медленно, с остановками. Роберт держал его под руку, а они с Ульрикой стояли наверху лестницы и тихо разговаривали ни о чем.

– Как быстро темнеет, – сказал Урванцев. – Совсем не так, как в Европе.

Небо действительно уже налилось ночной тьмой, но в переулке и на лестнице было светло. Уже полчаса как на улицах города зажглись желтоватые фонари.

– Хорошо, – невпопад откликнулась Ульрика. – Чувствуешь, как спадает жара?

«Пятнадцать минут».

– Горы, – пожал он плечами.

Маркус наконец одолел подъем, и они, все вместе, медленно пошли по переулку. Впрочем, идти было уже недалеко. Они едва ли прошли больше сорока метров, как слева открылась широкая лестница между раздвинувшимися в стороны домами.

«Восемь ступеней. Двенадцать минут».

– Как тихо! – сказала Ульрика.

Но «тихо» уже не было. Они поднялись по лестнице и оказались теперь на краю ярко освещенной широкой площади, образованной плотно стоящими большими, облицованными тесаным камнем домами. За своей спиной Кирилл слышал шаги Маркуса и Роберта и тяжелое дыхание старика, а еще дальше, за ними, кто-то тихо, но быстро шел к длинной лестнице или даже уже по ней поднимался.

– Вам помочь? – спросил Урванцев, оборачиваясь.

– Нет, спасибо, – покачал головой старик и поднялся на последнюю ступень.

Кирилл снова посмотрел на площадь. Кто-то еще неспешно шел сюда, но теперь уже совершенно с другой стороны. Этот кто-то своего присутствия не скрывал, как и того, что никуда не торопится. И еще одна группа людей вдруг обнаружилась где-то справа, невидимая пока из-за того, что ведущая оттуда улица, как и все, кажется, улицы в этом городе, прямой не была. Эти, казалось, вообще возникли из небытия прямо там, откуда приходил звук их шагов. Вот только что не было, и уже есть.

«Значит, все-таки засада. Я был прав. Десять минут».

– Давайте присядем, – предложил Урванцев. – Вам следует отдохнуть, Маркус.

– Да, пожалуй, – согласился старик.

Скамейка с отчетливо видимой табличкой на ней – чей-то дар великому городу – стояла чуть в стороне, прикрытая с тыла боковым фасадом большого здания какой-то ешивы.[100]

– Угостите меня сигаретой, Пауль. – Старик с видимым удовольствием вытянул длинные худые ноги и облокотился на спинку скамейки. – Мне чертовски хорошо, так почему бы не добавить еще немного удовольствия?

– Дед! – протестующе воскликнула Ульрика.

– Да уж, – несколько вяло выразил свое мнение Роберт.

– Пустое, – махнул рукой Маркус. – Так как там насчет сигареты?

– Вы уверены, Маркус? – Урванцев достал пачку сигарет и протянул ее старику. – Я курю крепкие сигареты.

– Давайте крепкие.

Старик вытащил сигарету, понюхал ее, причмокнул губами и сжал фильтр зубами.

Кирилл демонстративно пожал плечами – «девять минут» – и дал старику прикурить от зажигалки. Потом закурил сам и посмотрел на улицу напротив. Идущие по ней люди приближались к площади.

«Девять…»

Из-за близкого поворота улицы вывернули еще плохо различимые на расстоянии фигуры и сделали несколько неспешных шагов вперед, проявляясь, как изображение на фотобумаге.

«… минут».

Урванцев почти не удивился, увидев выходящего на площадь Кержака, сопровождаемого двумя женщинами, блондинкой и брюнеткой. Блондинкой являлась, разумеется, Тата, которая была чуть-чуть выше коренастого, но невысокого Кержака. А вот вторую женщину Урванцев видел впервые. Это он знал точно. Таких женщин, увидев однажды, не забывают никогда. Высокая («Метра два», – с пробившимся сквозь ледяную стену боевой сосредоточенности удивлением подумал Кирилл), стройная, она была очень красива. Но дело было не в этом и не в черной тугой косе, переброшенной через плечо на высокую полную грудь, и не в вызывающе открытом платье, а в том, как она держалась и как шла. Шла она так, что Урванцев сразу понял, что видит перед собой бойца экстра-класса, а к какой школе она принадлежала, можно было только гадать. И держалась она особым образом, так что вроде бы и видишь все, как чернилами написанное, но в то же время и не сообразить, что же ты на самом деле видишь. Однако первое впечатление самое верное. Кирилл увидел: эта черноволосая красавица смотрит на мир с высокомерным равнодушием, достойным какой-нибудь божественной Клеопатры или женщины-фараона, имени которой Урванцев не помнил, но определенно знал, что такая в истории была. Однако те женщины жили много столетий назад, а эта вышла на площадь сейчас и теперь неспешно приближалась к их маленькой компании. Кирилл даже не предполагал, что теперь – в этом ли мире или в его собственном – могут еще встретиться такие женщины. И то, что она появилась здесь и сейчас в компании Кержака и Таты, было не менее странно, чем то, что она появилась вообще.

«Семь минут».

Движение справа, там, откуда только что пришел Урванцев, оформилось в шаги нескольких пар быстрых ног, стремительно приближавшихся к короткой лестнице. И кто-то, неторопливый и уверенный в себе, идущий по улице, выходившей на площадь слева, тоже был уже близко. Он – Кирилл уже однозначно определил его как мужчину – вот-вот должен был показаться в створе улицы.

Кержак помахал им рукой.

– Добрый вечер!

Тата улыбнулась и тоже помахала рукой. Черноволосая красавица как будто вовсе на них не смотрела.

– Добрый вечер! – ответно улыбнулся Кирилл.

– Гуляем? – ворчливо поинтересовался Маркус.

– Привет! – с насторожившей Урванцева интонацией сказала Ульрика.

– Добрый вечер, – сухо поприветствовал подходивших к ним людей Роберт.

«Шесть минут».

Черноволосая женщина окинула сидящих на скамейке людей медленным взглядом и остановила его на Урванцеве. У нее оказались такие же синие глаза, как и у Ульрики, но разрез их был другим.

– Пауль, – сказала она вдруг низким грудным голосом. – Можно вас на пару минут?

– Извините, – развел руками Урванцев. – Я вас не понимаю. Вы говорите по-английски?

На самом деле он был уже готов к немедленному действию. Женщина заговорила с ним по-русски.

Выражение ее лица не изменилось, но Кирилл был уверен, что увидел в ее глазах усмешку. И еще он вдруг понял, что, чем бы ни была занята сейчас эта дива, в глубине души она просто развлекается.

«Игра? Да, пожалуй».

– Игорь Иванович, – обратилась женщина к Кержаку. – Будьте любезны, переведите господину Мюнцу мою просьбу.

– С удовольствием, – как ни в чем не бывало откликнулся Кержак и, с откровенной иронией посмотрев на Урванцева, перевел на немецкий неожиданное предложение женщины.

– А как я с ней буду говорить? – спросил Кирилл, вставая.

– Не волнуйтесь, Пауль, госпожа Прагер умеет договариваться.

Самое интересное, что, завершая эту странную фразу, Кержак смотрел уже не на Урванцева, а на старика Маркуса, смолившего все это время свою сигаретку.

– Ладно, – пожал плечами Урванцев. – Если вы так думаете…

Он отошел на пару шагов в сторону. Женщина тоже.

– Да, – услышал Кирилл за спиной голос Кержака. – Вы не ослышались, герр Маркус. Мозес просил передать вам, что, если вы можете задержаться еще на пару дней, он вас с удовольствием навестит.

– Я вас слушаю, – холодно сказал Урванцев, поворачиваясь лицом к госпоже Прагер.

– Хорошо, – спокойным голосом, без тени старческой одышки, ответил Кержаку Маркус. – Мы не спешим.

«А это они о чем?» – Урванцев несколько изменил положение тела, как если бы просто переступил с ноги на ногу, и чуть повернул голову вправо. Теперь боковым зрением он видел Кержака и его всегда несколько излишне серьезную спутницу, стоявших перед Маркусом, и в отдалении выход на площадь с короткой лестницы.

– Хрусталь, – не меняя выражения лица, по-русски сказала женщина, и Урванцев почувствовал, как натягиваются его и без того вибрирующие от напряжения нервы.

– Хрусталь, – сказала она, – просит передать Утесу вот это.

И она протянула Кириллу неизвестно откуда взявшийся в ее руке запечатанный конверт.

– Что это? – все еще по-немецки спросил Урванцев, рассматривая конверт, на котором каллиграфическим почерком было написано: «Хрусталь Утесу: поговорим?»

«Пять минут».

– Письмо, – голос говорившей по-русски женщины выражал полное ее равнодушие к содержанию разговора, – Утесу.

На площади появились новые лица. Это были уже знакомые Урванцеву восточного вида – «Арабы? Испанцы? Грузины?» – атлеты и их скандинавские – так теперь казалось Кириллу – девушки.

«Примитивно, но эффективно».

– Хрусталь, – добавила после короткой паузы госпожа Прагер, – просит сказать, что, если ваши нынешние «товарищи» – это слово она неожиданно выделила какой-то странной интонацией, оставшейся Урванцеву совершенно непонятной, – не глупее Слуцкого, то все возможно. Абсолютно все! Вы меня поняли, Пауль?

– Да, – коротко ответил Урванцев.

– Тогда счастливого пути, – сказала женщина и неожиданно улыбнулась.

«Они меня отпускают?»

Как ни странно, такая возможность была предусмотрена тоже. И, хотя Урванцеву не верилось, что такое может случиться, аналитики отдела «Ц» настаивали, что и такой расклад вполне правдоподобен.

– Спасибо, – сказал по-русски Урванцев, и в этот момент что-то странное произошло с ним самим и с миром вокруг него.

Госпожа Прагер улыбнулась Урванцеву неожиданно хорошей, «открытой» улыбкой и обозначила начало движения, собираясь, очевидно, повернуться к Кержаку. «Спасибо», – сказал Урванцев и хотел улыбнуться ей в ответ. Шаги идущего по улице слева мужчины приблизились…

«Че…»

На Урванцева обрушилась тоска. Страшная, никогда не испытанная, такая, что не хотелось жить и ничего не хотелось – ни двигаться, ни говорить, а только плакать, скулить тихо, свернувшись на земле калачиком, оплакивать…

«Что?! Что оплакивать, мать вашу так?!»

Колени уже подгибались, и слезы были готовы политься из зажмуренных глаз, когда неимоверным усилием воли, поймав себя буквально в последний момент, уже готовым уйти в омут неконтролируемого поведения, Урванцев с ужасным трудом, со стонами и матюгами, под завывание тревожных сирен своего усиленного боевыми стимуляторами подсознания, вырвался из обрушившегося на него наваждения. Он заставил себя выпрямиться, хотя тело сопротивлялось, все еще находясь во власти примитивных рефлексов, и распахнул глаза, как будто откинул, преодолевая тяжкий вес, тяжелые броневые плиты, туго идущие к тому же на проржавевших петлях.

Судя по всему, прошло лишь одно мгновение, но мир вокруг Урванцева изменился до неузнаваемости. Потускнели и выцвели краски, воздух стал холодным и пресным, как дистиллированная вода, и его не хватало для дыхания, и время, казалось, умерило свой бег.

«Четыре минуты».

«Химия?! Кто применил в городе хи… ми… ю!»

Справа, куда оказался – случайным образом – скошен его взгляд, старик Маркус хватал широко открытым ртом воздух, прижав обе руки к груди. Роберт стоял, подавшись вперед, как будто шел против сильного ветра. Его рот был оскален, а лицо блестело, залитое слезами. Но он не сдался, его левая рука была выброшена вперед, а правая заведена за спину. Кисть руки уже скрылась под белой рубашкой, которую Роберт носил навыпуск.

«Пистолет, – понял Урванцев. – У него там пистолет».

Ульрика упала на бок и подтягивала к себе колени, как будто хотела принять позу эмбриона, но ее левая рука – Урванцев выхватил это сразу, как самое главное, – ее рука копошилась внутри упавшей на плиты мостовой сумочки.

Кержак сидел на земле, все еще лицом к задыхавшемуся, возможно, агонизирующему старику Маркусу, и мотал головой, пытаясь, видимо, прийти в себя. А вот Тата… Урванцев как раз схватил момент, когда полетела в сторону изящная и, по-видимому, страшно дорогая сумочка из крокодиловой кожи, а в руках у развернувшейся лицом к площади Тани оказались два длинных и тонких, как вязальные спицы, стилета.

Еще дальше, близ того места, где на площадь выходила лестница, перед Кириллом предстала другая не менее драматическая картина. Одна из блондинок корчилась на плитах мостовой, тихо хныча, как маленькая девочка, и бесстыдно задрав и без того короткую юбчонку. Рядом с ней, на коленях, упершись в камень лбом и руками, как молящийся магометанин, стоял, мыча сквозь зубы, ее друг. Второй парень, однако, выдержал удар, и теперь, пошатываясь, шел, направляясь, судя по всему, куда-то в центр площади. В его левой руке было зажато какое-то страшенного вида оружие, показавшееся Урванцеву похожим на выполненный оружейным дизайнером на заказ обрез чего-нибудь вроде милицейского «редута» или американской «супердрели».

«А где вторая?»

Но второй блондинки нигде видно не было, и куда она делась, Кирилл не понял. Впрочем, ему было не до нее и не до посторонних мыслей вообще. Все, что он сейчас увидел, он увидел сразу, едва способный выделить и тем более осмыслить детали «мгновенного отображения». Урванцев все еще с трудом воспринимал действительность и себя в ней, отчаянно сражаясь с той подлой химией, которую какой-то чудак обрушил на обычную городскую площадь. Судя по всему, это не было чем-то похожим на антитеррористическую «Пургу» или «Оранжад», которого Кирилл нахлебался однажды в петеновском Сенегале.

Если это боевой «Кармин»… Но, кажется, Урванцев не был дома, и, значит, это не могло быть «Кармином». Мысли путались, в его крови шла жестокая борьба за контроль над телом и душой, и Кирилла бросало то в жар, то в холод. Все-таки он нашел в себе силы повернуть голову. От резкого движения тошнота подступила к горлу и перед глазами поплыл светящийся туман, однако теперь – пусть и недостаточно отчетливо – он увидел всю площадь.

Госпожа Прагер бежала к ее центру настолько стремительно, что Урванцеву показалось, будто он видит все как-то не так. И туда же, к центру, шел довольно странный мужчина, которого Кирилл прежде слышал, когда он только подходил к ним по улице слева.

Это был высокий, широкоплечий молодой негр, осанистый, сильный, но какой-то «не такой». «Не от мира сего», вот это, пожалуй, было самое подходящее для него определение, и Кирилл наверняка так бы и выразился, если бы мог сосредоточиться. Но он не мог. Он только увидел идущего по площади негра и ощутил, что с этим человеком что-то не так, и все. Между тем странностей у этого мужика было много и помимо выражения его лица.

Его коротко стриженные волосы были совершенно седы, и одет он был необычно, хотя, возможно, африканцы – во всяком случае, некоторые – здесь так и одевались. На нем были длинные широкие штаны из какой-то мягкой поблескивающей ткани неопределенного – то ли белого, то ли серебристого – цвета и такая же, но короткая, едва достающая до середины мускулистого живота рубашка с длинными и тоже широкими рукавами. Шел он вроде бы не торопясь и ни на кого не обращая внимания, но именно к нему и «летела», буквально стелясь над землей, черноволосая красавица Прагер, к нему шел шатающийся, как под порывами ветра, смуглый атлет. А негр шел…

Куда?

«Куда ты?..» – хотел спросить Урванцев и вдруг понял, что идет незнакомец к ним, к нему и его спутникам.

«Минута». – Кирилл не понял, когда успел взглянуть на часы.

«Куда девается время, черт меня…»

Он не додумал мысль, потому что неожиданно на него обрушился беспричинный ужас, сжавший сердце, выбивший воздух из легких, скрутивший в узел во внезапном приступе его желудок и все кишки вместе с ним. Мгновенная вспышка безумия едва не отправила его в нокаут. Но он устоял, спасибо жизненному опыту и Е-100, «державшему» Урванцева в сознании, несмотря на отравление чужой боевой химией. Он устоял и даже подавил острое, «непреодолимое желание» бежать отсюда куда глаза глядят.

И в то же мгновение прыгнула вперед блистательная госпожа Прагер. На нее, судя по всему, эта сраная химия совершенно не действовала, точно так же, как на ее противника. Она взлетела в воздух без какого-либо видимого усилия и, кажется, в то же самое мгновение оказалась прямо над идущим по площади негром.

«Так не бы…»

Прагер упала вертикально вниз, и два тела сплелись в смертельной схватке, хода которой Урванцев уже оценить не мог, просто потому что эти двое мгновенно выпали из реального времени и, значит, из его восприятия. Скорость, с. Которой протекал бой, была такова, что Урванцев не столько видел, сколько улавливал сейчас одни лишь смутные, размытые силуэты, возникавшие в самых неожиданных местах и тут же снова исчезающие из его поля зрения.

Кирилл бросил взгляд вправо. Впрочем, это только так говорится, «бросил». На самом деле это простое движение стоило ему такого неимоверного напряжения сил, что пот снова потек ручьями по спине. Но все-таки он смог посмотреть вправо и увидел, что парень, который до этого, хоть и с трудом, шел вперед, уже никуда не шел, а стоял на коленях и, удерживая трясущимися руками свое грозное оружие, пытался выцелить врага, но сделать этого, видимо, учитывая скорость перемещения дерущихся, не мог.

Еще правее…

К удивлению Урванцева, Роберт все еще стоял на ногах. Вся его грудь была залита рвотой, губы прокушены, но он стоял и двумя руками держал перед собой пистолет незнакомой Кириллу конструкции. Ульрика стоять не могла. Она сидела на земле, привалившись спиной к скамейке, и тоже держала перед собой пистолет. Она была бледна, как смерть, лицо было мокрым от слез и пота, оскаленный рот – в крови, и пистолет ходуном ходил в ее дрожащих руках, но она была в сознании.

Однако по-настоящему удивил бы Урванцева, если бы он был способен сейчас на удивление, старик Маркус. Как ни странно, Маркус оклемался и стоял теперь на широко расставленных ногах, хотя его ощутимо водило из стороны в сторону.

Рубашка у старика была разорвана, что называется, до пупа, и левой рукой он сжимал амулет, запрятанный в черный кожаный чехол, который висел на груди, а в правой сжимал револьвер с длинным стволом.

«Дела!»

И вдруг все кончилось. То есть конечно же не все, но химия, убивавшая их всех на этой иерусалимской площади, перестала действовать. Урванцев даже не понял, где проходила граница между «до» и «после». Просто вот только что он буквально умирал, и сразу затем – без какого-либо видимого перехода – его отпустило. И одновременно началась стрельба.

Боевые рефлексы сработали сами по себе, бросив Урванцева на камни мостовой, и уже оттуда, откатываясь в сторону, он снова увидел высокую экзотическую фигуру, которая, то исчезая из виду, то возникая снова, стремительно перемешалась по площади. Что делал этот странный человек и для чего, Кирилл сначала не понял. Во всяком случае, он уже ни с кем не дрался, а для того, чтобы уйти с линии огня, такие прыжки были не нужны.

Два неподвижных женских тела распластались на камнях площади. Черноволосая Прагер лежала, упав навзничь, ее распустившиеся во время боя волосы закрывали обращенное к небу лицо. А золотистая блондинка Тата – когда она успела вступить в бой?! – лежала, упав на землю ничком. Огонь вели Роберт и Маркус и тот смуглый парень, в руках которого оказался не обрез, а что-то вроде миниатюрного боевого лазера. Ульрика как раз поднималась с земли, собираясь, видимо, тоже вступить в бой, а Кержак, не заморачиваясь лишними движениями, лежа, перезаряжал свой пистолет. Когда он успел опорожнить обойму, Урванцев не знал, но такими вопросами голову и не загружал, потому что было не до того.

Он снова посмотрел на площадь, остро жалея, что не вооружен, и в этот как раз момент прямо в воздухе, у дальнего края площади, вспыхнули три проблесковых маячка и, послав серию ослепительно-ярких лучей во все стороны, сгорели, оставив после себя лишь быстро тающий в вечернем воздухе черный дым.

Раздумывать дальше было незачем, да и некогда. Время пошло, а ситуация продолжала оставаться неясной – выстрелы «танцующего» негра пока не достали – и сулила, как подсказывала Урванцеву интуиция, еще немало неприятных сюрпризов. Перекатившись на бок, он вытащил из кармана тяжелый серебряный портсигар, в котором прятал маленький SD и, открыв, сунул туда сложенное вчетверо письмо к Утесу. Кирилл как раз успел захлопнуть портсигар, как произошло сразу три события, подтвердивших, что его интуиция была, как всегда, права.

Почти в центре площади воздух потек, как вода. Это было похоже на кусок водопада, «вырезанный» и перенесенный каким-то чудом прямо сюда, на городскую площадь древнего Иерусалима. Только это была все-таки не вода, а что это было, Урванцев так и не узнал, потому что на него снова обрушилась волна дикого иррационального ужаса, от которого свело мгновенным спазмом кишечник, и рвота фонтаном ударила изо рта. Но сознания он не потерял и контроля над собой не утратил. Поэтому и увидел, как прямо из воздуха, сквозь призрачную завесу «льющейся воды» выскакивают на площадь какие-то люди, похожие на боевых роботов из тех фантастических фильмов, которые в последние годы строгали как советские, так и американские киностудии в огромных количествах.

«Ах ты ж!!!»

Лазерный разряд – или что это было? – ударил в одного из «роботов», и грудная пластина того вспыхнула нестерпимым оранжевым пламенем. Человек – а человек ли это был? – взмахнул руками, теряя свое оружие, и стал заваливаться на спину. И тут же несколько вражеских лазеров – а в том, что это враги, Урванцев не сомневался – ударили в сторону стрелявшего смуглого парня, но одновременно откуда-то с крыш и из темных окон обступавших площадь зданий засверкали ответные выстрелы. На площади стало светло, как днем, световые вспышки били по глазам, как шоковые ружья «чистильщиков» из антипартизанской бригады «Америка». Однако именно эти бичи яростного смертельно опасного излучения неожиданным образом вырвали Урванцева из полубреда, в котором он теперь находился, и Кирилл осознал, что во всей этой дикой вакханалии есть нечто, повторяющее пройденное. Сквозь ад скоротечного боя стремительно двигалась высокая, казалось, совершенно неуязвимая для жестокого огня фигура, и двигался этот непонятный негр снова к скамейке, около которой все еще группировалась их маленькая компания.

Времени не оставалось совсем. Урванцев поднялся с земли рывком, чувствуя, как протестующе вопят налившиеся болью и немощью мышцы, и, не раздумывая больше, швырнул свой портсигар в створ далекого и теперь уже окончательно недоступного портала. Он увидел, что бросок получился удачным, как в те еще времена, когда курсант Урванцев лучше всех в училище бросал на полигоне учебные гранаты. Маленькая вещица исчезла в створе портала, над головой Урванцева, обдав его мгновенной волной жара, пронесся какой-то похожий на сверкающую звездочку заряд, сверкнуло слева, как будто открылся на мгновение горящий яростным огнем глаз чудовища, и Кирилл прыгнул.

Урванцев не успел ничего понять, тем более осмыслить, он просто почувствовал опасность, угрожающую Ульрике, и прыгнул к ней, чтобы защитить. Нет, он ничего не увидел и не услышал ничего, а именно почувствовал, «вынул» из горячего воздуха боя, уловил своим шестым чувством – инстинктом прирожденного разведчика, – позволяющим иногда перехитрить саму смерть. Впрочем, на этот раз Урванцев играл в чет-нечет с чужой смертью. Он действительно обманул костлявую, вырвав у нее Ульрику в самый последний, решающий момент, но взамен подставил себя. И, если Урванцев не знал наверняка, просто не успевал увидеть и понять, что угрожает девушке, то относительно того, что он сейчас делает, неясностей у него не было. Это невероятно, конечно. Практически невозможно, однако все так и случилось, потому что была у полковника Кирилла Урванцева эта необычная особенность – способность чувствовать смерть, как бы стремительна она ни была.

Кирилл прыгнул с места. У него ни на что уже не оставалось времени. Вернее, его не было у Ульрики. Он прыгнул так, как не прыгал никогда, вложив в прыжок все силы, все, что у него еще оставалось, и то, чего у него, казалось, уже не было. И он успел. Удар в грудь был ошеломляюще жесток. Он выбил из Урванцева дыхание, казалось, вместе с жизнью и отбросил назад. Кирилл почувствовал, как сбивает спиной Ульрику и летит наземь. Но уже своего падения почувствовать он не смог, потому что неожиданно – гораздо раньше, чем это должно было случиться, – пришла боль. Это было странно, но в тот момент Урванцев уже не мог мыслить такими категориями, как время реакции и болевой шок. Он просто ощутил страшную, нечеловеческую боль в груди, но сознания не потерял – возможно, потому что его держал Е-100 – и вдруг увидел над собой черное бархатное небо и огромные звезды, но боль корежила его, отвлекая от вечной красоты ночного неба, а он не мог даже закричать, потому что у него уже не было дыхания. И все-таки еще одно дело – теперь, вероятно, уже и в самом деле последнее дело в своей жизни – он сделать успел. Урванцева качнуло в сторону, но в том состоянии, в котором находился Кирилл, он даже не понял, что это Ульрика, прижатая его телом, пытается из-под него выбраться. И ее дикого крика, от которого, должно быть, проснулась половина города, он не услышал. Урванцев упал на бок, выплескивая на мостовую кровь из разбитой груди, но и этого не почувствовал и не увидел. Видел он сейчас выпавший из руки старика Маркуса длинноствольный револьвер и свою ладонь, оказавшуюся совсем близко от его рукоятки, и последним усилием воли заставил себя двинуть руку и сжать пальцы на рукояти незнакомого оружия. Он уже не понимал ничего, уйдя глубоко в неистовство неимоверного страдания, но тут его снова перевернули, и Урванцев увидел Цель. Цель не имела уже для Кирилла никаких специальных отличий. Это не был человек, в частности, высокий чернокожий мужчина в странной одежде. Но Урванцев знал, что это Цель. Вот это Урванцев знал совершенно точно, и стрелял он до тех пор, пока мрак небытия не сомкнулся над ним…


– Вот, – сказал старший майор, выводя на экран ЭВМ карлику. – Прошу любить и жаловать, объект Хрусталь.

Качество изображения оставляло желать лучшего. Среднее качество, но при том Урванцев сразу же понял, что исходный материал должен был быть много хуже.

– А оригинал? – спросил он, вглядываясь в лицо молодого мужчины в какой-то старорежимной шляпе. – На оригинал посмотреть можно?

– Можно, – легко согласился Зиберт, и его холеные пальцы стремительно порхнули по клавиатуре.

Кирилл предполагал, конечно, что фотография будет не ахти, но такого не ожидал. Этому снимку должно было быть…

– Когда сделан снимок? – спросил он.

– Снимок сделан сотрудником ИНО ОГПУ Ладыженским в апреле девятьсот тридцать четвертого в Питере.

– ИНО?[101] – удивленно переспросил Кирилл. – А при чем здесь ИНО?

– ИНО здесь при всем с самого начала, – не очень понятно объяснил Зиберт. – Впрочем, вы же еще не знаете фактов. А факты таковы. В декабре тридцать третьего, или немного раньше, неизвестный, позже получивший псевдоним Хрусталь, появился в Петрограде и двадцать пятого числа вошел в контакт со Слуцким.

– Значит, в Рождество, – усмехнулся Урванцев, понявший вдруг, что старший майор никогда не был полевым агентом.

«Кабинетный чекист», – пренебрежительно определил он.

– В Рождество? – удивился Зиберт. – Ах да, конечно. В католическое Рождество… Нет, к делу это никакого отношения не имеет. Простое совпадение.

– Вы представляете, Кирилл Григорьевич, – сказал он после короткой паузы, – что это такое – войти в контакт с первым замом председателя ОГПУ? В тридцать третьем такие люди одни по улицам уже не ходили.

– Значит, он был нелегалом, этот Хрусталь? – спросил Урванцев. – Чьим?

– Нелегалом? – переспросил Зиберт. – Да, пожалуй. Можно сказать и так. Вот только… Впрочем, это позже. Пока факты. Высокий, хорошо сложенный брюнет с голубыми глазами. Великолепно тренирован, виртуозно владеет разведывательной техникой, первоклассный боец…

Урванцев обратил внимание, что старший майор говорит о Хрустале так, как если бы речь шла об их современнике, скажем, агенте МИ6 или ОНБ, которого собираются заслать в Союз. На рассказ о делах давно прошедших лет это было мало похоже.

– По-русски говорит без акцента, но словарный запас и построение фраз вроде бы выдают в нем иностранца или, во всяком случае, человека, долго прожившего на чужбине, где он русским языком не пользовался. Вот послушайте.

Зиберт опять сыграл что-то на клавиатуре ЭВМ, и в кабинете зазвучали голоса. Судя по всему, это была запись телефонного разговора.

«Вас слушают», – сказал спокойный мужской голос.

«Здравствуйте. – Это был уже совсем другой голос. – Говорит Хрусталь. Будьте любезны соединить меня с Утесом».

«Ждите», – откликнулся первый.

Раздался щелчок.

– Пять минут ожидания, пока оператор связывался с Утесом, мы вырезали, – быстро объяснил Зиберт.

«Здравствуйте. – Это явно был кто-то еще. – С вами говорит Утес. Слушаю вас».

«Ну, здравствуй, Утес, – сказал Хрусталь. – А с прежним что? Помер или как?»

«Он жив, – спокойно ответил Утес. – Но он на пенсии. Теперь Утес я. А вы?..»

«А я – это я. Хрусталь, – откровенно усмехнулся в трубку Хрусталь. – У меня просьба».

«Слушаю вас, Хрусталь».

«Мне нужно оборудование полевого госпиталя на три-четыре койки. Со всем, что положено. Лекарства, особенно обезболивающие и коагулянты, физиологический раствор, внутривенное питание, кровь, антисептики».

«У вас раненые?»

«У меня раненые, которым нужна срочная помощь».

«Мы можем прислать вертолет и эвакуировать их в наш госпиталь».

«Это исключено», – отрезал Хрусталь.

«Хорошо. Рентгеновский аппарат…»

«Не нужен. Койки не нужны. Хирургические инструменты не нужны. Вы сможете мне помочь?»

«Обязательно».

«Как быстро?»

«Три часа. Какие группы крови?»

«А. Группа А, и побольше. И еще, Утес, если вы уж так добры добавьте пару блоков сигарет, килограмм кофе в зернах и шоколад».

«Шоколад. Еще что-то?»

«Ну, гулять так гулять, – снова усмехнулся Хрусталь. – Газеты не забудьте положить, пожалуйста».

«Хорошо. Вертолет будет через три часа».

«А с самолета сбросить нельзя?»

«Можно. – Утес был сама покладистость. – Через три часа ровно, на район объекта «Сторожка». Ждите».

– Когда сделана запись? – спросил Урванцев, когда разговор прекратился.

– Десять лет назад.

– В девяносто шестом?

– Так точно, – усмехнулся Зиберт. – В девяносто шестом.

Кирилл достал из кармана пачку сигарет и неторопливо закурил. Что-то в этой истории было не так. И дело не в том, что Зиберт настойчиво напирает на то, что Хрусталь может вот так вот свободно говорить с кем-то по телефону спустя шестьдесят лет после своего первого появления.

«Появления… появился… Хрусталь… Утес… Утес!»

– А теперь, товарищ старший майор, – улыбнулся Урванцев, – расскажите мне эту историю по порядку. Раз уж начали. И заодно объясните, почему его не взяли еще тогда, откуда у него связь с Утесом и что произошло месяц назад.

– Я же тебе говорил, Отто, – хохотнул басом Левичев. – Кирилл не дурак.

– Спасибо, – сказал Урванцев, быстро взглянув на Левичева и перевел взгляд на Зиберта. – Итак?

– Мы не знаем, что сказал Хрусталь Слуцкому, но Слуцкий решил его не брать. Достоверно известно, в основном из оставленных Слуцким записей и частично из состоявшегося после смерти Абрама Ароновича расследования, об одиннадцати встречах, происходивших в период с тридцать шестого по тридцать восьмой год. Возможно, их было больше. Но последняя встреча произошла в ноябре тридцать восьмого. Однако, по приказу Слуцкого, получившего специальную санкцию Смирнова,[102] в районе Луги был создан совершенно секретный объект «Сторожка», находившийся до пятьдесят седьмого года в ведении ИНО ОГПУ, а позже перешедший в ведение отдела «Ц». Там, собственно, ничего нет. Просто запретная зона, а в ней домик, в котором стоит телефон, имеющий выход на пульт специального дежурного по ОГПУ.

– Любопытно, – кивнул Кирилл, доставая следующую сигарету. – И что же принес в клювике Хрусталь? – В том, что таинственный Хрусталь что-то такое принес, он уже не сомневался. А иначе зачем было огород городить?

– К-12, – сказал Зиберт. – Чертежи, документацию… Так что это не Полянский «Коммунара» придумал. Слуцкий просто назначил Дмитрия Николаевича конструктором танка, который обеспечил нам превосходство в войне.

– И дизель? – спросил Урванцев.

– И дизель, – кивнул Зиберт. – И По-26… У Поликарпова[103] просто не было выбора. Или сесть, причем с концами, или подписать проект, которого он не создавал.

– Кто еще тогда прославился? – Урванцев был по-настоящему заинтригован.

– Дубинский…[104]

– Так, – кивнул Урванцев. Выходит, и знаменитая реформа бронетанковых сил республики началась не с письма комбрига Дубинского в ЦК, а… – И откуда это все? – спросил он.

– В сороковом кое-что нашлось в немецких архивах, – пожал плечами Зиберт. – Но не все. Отнюдь не все. А потом, в девяносто шестом, Хрусталь пришел снова, и, значит, Слуцкий был даже умнее, чем мы думали, потому что благодаря этому визиту Михаил Аркадьевич и его люди смогли наконец понять как все это работает.

– Я не стал бы преувеличивать наши успехи, – с плохо скрытой гордостью сказал Гуревич. – Но – да. Кое-что мы поняли, а позже смогли воспроизвести.

– Хотите посмотреть, как проходила встреча? – спросил Зиберт, явно желая остановить Гуревича, который, по-видимому, коснулся того, о чем предполагалось говорить позже или не предполагалось говорить вовсе.

– Показывайте, – согласился Урванцев, понимая, что каким бы ни было то задание, ради которого его вызвал Левичев, картина мира, которая у него была до этого разговора, никогда уже такой, как прежде, не будет…


В ушах еще звучал голос Зиберта, но Урванцев понял, что он уже не сидит в кабинете Левичева и вообще не сидит. Судя по всему, он лежал, едва, впрочем, ощущая собственное тело.

«Сон, – понял Урванцев. – Это был всего лишь сон, потому что…»

Думать было очень тяжело. Мысли проплывали в голове ленивыми большими рыбами, тупыми, неповоротливыми, скользкими. Путались, натыкаясь друг на друга, ускользали. Когда состоялся тот разговор? А «машина» Гуревича? Когда дивинженер показывал Урванцеву свою установку? И что было потом?

И вдруг – рывком – он вспомнил удар в грудь, боль и смерть, и сразу же к нему вернулась боль, как будто только того и ждала, чтобы он о ней вспомнил. Боль. Впрочем, ее можно было терпеть, с ней даже можно было жить. Недолго, нехорошо, но можно было стиснуть зубы и проползти те считанные метры, которые отделяли его от портала. Кирилл напрягся, чтобы перевернуться хотя бы на бок, ведь на разорванной, разбитой груди далеко не уползешь, на спине – тоже, но тело отказывалось его слушаться. Проклятое тело было немошно. Чувство бессилия было настолько отвратительным, что в душе Урванцева поднялся гнев, который и помог Кириллу совершить еще один прорыв. Нет, он не смог даже двинуть рукой, но к нему вдруг вернулся слух, и в мозг Урванцева хлынул поток звуков: какие-то шумы, тиканье и шебуршание, и голоса. Человеческие голоса. Нечеловеческим усилием воли он заставил свои веки разомкнуться и закричал бы, если бы мог, получив неимоверной силы удар света по глазам. Огонь, вспыхнувший в мозгу, заставил его заплакать, но даже своих слез он почти не ощущал онемевшей, безжизненной кожей лица. Просто знал, что плачет, и все.

Нет, не все. Еще он боролся, совершая, возможно, последнее в своей жизни усилие, потому что теперь уже вспомнил действительно все.

Урванцев не знал, как ему это удалось, как не знал и того, сколько времени длилась его отчаянная борьба, но он просто не мог умереть вот так, молча. Он должен был сказать, и он сказал.

– Ульрика! – позвал Урванцев.

Это было все, на что он оказался способен, но и награда за все, что он сделал, чтобы ее позвать, оказалась сказочно щедрой. Он почувствовал, как сжимаются на его левом запястье ее тонкие прохладные пальцы, и смог еще один раз открыть глаза.

Он не увидел ее, вернее, увидел сквозь багровое марево лишь смутный силуэт, но он знал, что это она. Ее рука сжимала его руку, и ее лицо склонялось над его лицом.

«Прости», – сказать этого он не смог, но за мгновение перед тем, как тьма снова сомкнулась над ним, Урванцеву показалось, что он чувствует прикосновение ее губ к своим омертвевшим губам.

Часть II ВРЕМЯ ЖИТЬ, ВРЕМЯ УМИРАТЬ

Лишь такой человек из эпохи мечей

Жизнь бросает свою прямо в стих эпопей.

Эмиль Верхарн

Вот мысль, которой весь я предан,

Итог всего, что ум скопил:

Лишь тот, кем бой за жизнь изведан,

Жизнь и свободу заслужил.

Иоганн Вольфганг Гете

Прелюдия СУЕТА СУЕТ

Видел я все дела, какие делаются под Солнцем, и вот, все – суета и томление духа!

Екклесиаст

Но дремлет мир в молчаньи строгом,

Он знает правду, знает сны,

И Смерть, и Кровь даны нам Богом

Для оттененья Белизны.

Н. Гумилев

Глава 1 КРИЗИС

Если откровенно, сейчас ему следовало бы сесть где-нибудь в тихом укромном месте да выпить так, чтобы мозги залило непроницаемым туманом. Или завыть. Или сделать что-нибудь еще, такое же иррациональное, бессмысленное, но зато дающее хоть какой-то выход тому, что жгло Виктора изнутри. Именно так. Или погасить этот огонь, хотя бы и на время, залить его литрами «новокаина» или дать вырваться наружу, чтобы не терзал душу, сжигая тесную топку сердца. Но как всегда ни того ни другого он позволить себе не мог. Дела и заботы гнали его вперед, и не имел он права ни на остановку, ни на чувства, которые могут помешать делу. Ни на что. Иди и умри, как говорится, но сначала сделай дело.

– Есть, – шепнул в ухо бесплотный голос оператора. – Мы его засекли. Дорога четыреста восемьдесят три вблизи перекрестка Рош Ха Айн.

– Группа захвата? – спросил Виктор, не отрывая взгляда от флотской Эстафеты – с неимоверной скоростью несущегося перед глазами информационного потока.

– Готовы. – Голос был такой же никакой, как и у оператора, но сигнатура источника обозначила его тональным переходом, так что и без мелькнувшего в верхнем левом углу плоской проекции иероглифа «Секира» было ясно: говорит командир тактического звена.

– Бери! – приказал Виктор и тут же, переключившись на другой канал, зло бросил: – Веня, угомони CNN!

– Секунда, – попросил Веня. – Работаем.

– Дорога номер шесть. – А это снова был командир тактического звена. – Направление – мост Ханахшоним. Берем.

– Давай туда, – приказал Виктор своему неизменному, еще с начала ратайской кампании, «возившему» его на войне пилоту.

– Куда туда? – Даэйн переговоров Виктора, естественно, не слушал – он рулил.

– Держи на пеленг, и будет тебе счастье, – усмехнулся Виктор и хотел вернуться к Эстафете, но не тут-то было.

Штурмовик плавно лег на правое существующее лишь в виде модулированного поля крыло и вдруг камнем рухнул вниз.

– Ты полегче там, – прошипел Виктор сквозь зубы. – Не дрова везешь!

Даэйн ни черта, конечно, не понял, он русского языка не знал – английский немного усвоил, и на том спасибо, – но общую мысль ухватил и перевел «Сапсан» в плавное скольжение со снижением.

– Могут засечь, – меланхолично предупредил он, но жью,[105] как говорится, и могила не исправит.

– А ты не давайся, – переходя на Ахан-Гал-ши, предложил Виктор и полез за трубкой.

– Есть, – доложил оператор. – Поторопитесь.

– Сейчас буду. – Виктор бросил взгляд на проекцию тактического вычислителя. – Три минуты. Гони! – приказал он капралу.

– Тряхнет! – предупредил чижик-пыжик Даэйн.[106]

– Уже, – Виктор сжал трубку в зубах и демонстративно прикурил, хотя мотало его сейчас и крутило как на американских горках. Но пилот крепко знал свой «маневр» и всегда, как «благородный человек», платил по взятым на себя обязательствам. Поэтому через сто сорок три секунды ровно штурмовик был уже на месте. Толчок, короткое скольжение вперед и вбок, еще один толчок, и все кончилось.

– Зеро, – угрюмо буркнул капрал Даэйн, для которого, будь ты хоть маршал и особа, приближенная к императору, все одно, ты всего лишь пассажир, а у пилота изо рта уже торчала – казалось, по волшебству, из ниоткуда появившаяся – толстая короткая сигарка, «Цтика», из тех, что курит всякая босота в окрестностях «Пятака».[107]


«Курили», – поправил себя Виктор. И база, и поселок, да и сам великий Тхолан уже с полгода как превратились в руины.

Окутавшись маскирующим «Мороком», «Сапсан» завис метрах в двадцати от дорожного полотна, вписавшись меж редких деревьев, росших неким подобием рощицы в полосе отчуждения шоссе № 6. Сейчас, если глядеть со света, штурмовик выглядел как сгусток ночной тьмы, подернутой размытыми тенями, «просвечивающий» дальними огоньками и силуэтами несуществующих веток и проводов.

Не заморачиваясь развертыванием трапа, Виктор спустился на землю, воспользовавшись десантной платформой, и быстро зашагал к шоссе, на котором прямо напротив него застыли три машины, окруженные группой людей в форме полицейских и пограничников. Впрочем, там мелькали и несколько вполне узнаваемых «штатских», коренных, между прочим, израильтян, играющих, однако, уже за другую сборную. Их присутствие делало ситуацию более аутентичной, а номера «вольво» начальника Шабака широкой общественности известны не были, так что редкие машины, время от времени появлявшиеся на ночной дороге, лишь немного притормаживали – «Любопытство не порок, не правда ли?» – и ехали дальше, послушные отмашке полицейского.

Виктор поднялся по насыпи, переступил через невысокое ограждение и подошел к серо-стальной машине Зицера.

– Доброй ночи, – сказал он на иврите, открывая переднюю дверцу со стороны пассажира.

– Кто вы такой? – Зицер, сухощавый мужик за пятьдесят, не психовал и не делал лишних движений. Человек он, судя по «объективке», был тертый, бывалый, в панику не впал и ситуацию конечно же уже просчитал. Не покушение, не похищение и не военный переворот. Тогда – что? Вот этим его незаурядные мозги и были сейчас заняты.

– С месяц назад у вас, господин Зицер, состоялась одна довольно любопытная беседа, – ответил Виктор, на ходу выстраивая сценарий разговора.

– У меня, знаете ли, бывает много занимательных бесед, – усмехнулся Зицер. – Разных, с разными людьми.

– Не сомневаюсь, – невозмутимо кивнул Виктор. – Но я имею в виду встречу с племянником старика Варбурга.

– Ну? – Лицо Зицера ровным счетом ничего не выражало.

«Ладно, – не стал упрямиться Виктор. – Покер так покер. Нам не привыкать».

– Считайте, что он снова пришел с вами поговорить, – улыбнулся он.

– Значит, вы тоже племянник господина Варбурга? – Не знай Виктор, с кем имеет дело, мог бы и «повестись», но он знал и потому простецкую улыбку Зицера за чистую монету не принял.

– Вроде того, – сказал он и тоже улыбнулся.

– А это все тогда для чего? – кивнул Зицер на оцепление.

– По-другому времени не было, – пожал плечами Виктор. – Форс-мажор. Извините, – добавил он после короткой паузы.

– Иерусалим? – вопросительно поднял брови Зицер.

«Приятно все-таки иметь дело с умным человеком».

– Да, – кивнул Виктор. – Иерусалим. Там, как вы, вероятно, уже знаете, кое-что произошло, и я вас убедительно прошу это дело прикрыть.

– Так. – Зицер уже все понял. – И что же там произошло?

– Ничего такого, о чем следовало бы знать широкой общественности. – Виктор смотрел на начальника Шабака самым невинным взглядом, на который был способен, а способен он был на многое.

– Допустим, – покладисто согласился Зицер. – А я, я тоже теперь широкая общественность или все-таки еще нет?

– Естественно, вы особый случай, – не моргнув, ответил Виктор. – Тут такое дело: три палестинских мученика…

– Шахида, – автоматически поправил его Зицер.

– Шахида, – не стал спорить о терминах Виктор. – Три, – повторил он. – Они готовили большой теракт в Иерусалиме. Взрывное устройство весом… – Он демонстративно притронулся пальцем к уху, как бы прислушиваясь к тому, что ему сообщают. – Секунду! Оказывается, господин Зицер, это был заминированный автомобиль. Восемьдесят килограммов взрывчатки, газовые баллоны… Ну, вы понимаете? И шахидов было четверо.

– Четверо, – усмехнувшись, повторил за ним Зицер. – Имена тоже назовете?

– Назову, – улыбнулся Виктор, чувствуя, что дело пошло. – Это была группа Мухаммада Абу-ль-Фида.

– Абу-ль-Фид находится в Сирии, – спокойно возразил Зицер и посмотрел на Виктора, как бы интересуясь ненароком: «Как выкручиваться будете, молодой человек?»

«Молодец! – восхитился Виктор. – Важную информацию держит в голове».

– Секунду! – снова попросил Виктор и уже на самом деле активировал связь. – Восьмой, – сказал он по-английски, чтобы Зицер его мог не только слышать, но и понимать. – Мать вашу! Мне тут говорят, что Абу-ль-Фид в Сирии.

– Он действительно был в Сирии, – сразу же откликнулся диспетчер. – Но вчера утром перешел иорданскую границу с документами на имя Осамы Эсбея.

– Спасибо, – поблагодарил Виктор диспетчера и улыбнулся Зицеру. – Абу-ль-Фид действительно был в Сирии, но вчера утром пересек израильско-иорданскую границу с документами на имя Осамы Эсбея.

– Это точно? – Чувствовалось, что Зицер уже взял след.

– Вам не следует беспокоиться, – остановил его Виктор. – Абу-ль-Фид убит в перестрелке. Тела прилагаются к машине. Комплект.

– Значит, они убиты. – Зицер снова был само спокойствие, но тень улыбки все же скользнула по его губам. – Как?

– Тут такая история, – начал импровизировать Виктор, включив связь и давая таким образом штабу участвовать в игре. – Сейчас.

Он бросил взгляд на оцепление и выхватил взглядом знакомое лицо.

«Вот!»

– Алекс! – позвал он.

Один из «штатских» сразу же шагнул к машине, не дожидаясь второго приглашения.

– Вот, – кивнул Виктор на светловолосого крепкого парня. – Познакомьтесь, господин Зицер. Это Алекс Коган, охранник ешивы…

– Я? – спросил Алекс.

– Ты, – совершенно серьезно кивнул Виктор. – Расскажи, пожалуйста, господину Зицеру свою биографию. Только вкратце.

Коган быстро взглянул на Виктора и, окончательно смирившись с уготованной ему начальством ролью, шагнул бл