Перескочить к меню

Тропик ночи (fb2)

- Тропик ночи (а.с. Джимми Паз-1) (и.с. Книга-загадка, книга-бестселлер-1) 1648K, 471с. (скачать fb2) - Майкл Грубер

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Майкл Грубер «Тропик ночи»

Посвящается Э. В. Н.

Сегодня я стал человеком, заслуживающим уважения

Обеспечьте мне дорогу без препятствий

Пусть уйдет с нее даже смерть

Пускай уберется с нее все зло

С помощью палки человек может разогнать тысячу птиц

Пусть дорога, лежащая передо мной, станет безопасной.

Молитва к Ифа.
Перевод В. Иванова.

Конечно, часто говорилось, что сохранение религиозной веры — сомнительное предприятие в любом обществе. По крайней мере, так же верно, но об этом говорится гораздо меньше, что сохранение веры в испытанных аксиомах здравого смысла менее проблематично.

Люди затыкают стоки наиболее необходимых им верований всем, что может подвернуться под руку.

Клиффорд Гирц. Локальное знание.
Перевод В. Иванова.

Это художественное произведение, основанное на рассказах об Африке, на магии, на том, что Сантера говорила мне и Джей-Эйч много лет назад в Майами. Что из всего этого правда и что в ее понимании есть правда, знает только она сама. Спасибо, Джоан.

Глава первая

Глядя на спящего ребенка, я наблюдаю за собой, — за тем, как смотрю на него, помещаю нас обеих в культурный контекст и классифицирую чувства, которые, если я действительно что-то чувствую, возникают во мне. Отчасти это результат моего практического опыта в качестве антрополога и этнографа, а отчасти — результат чуда, ведь я все еще могу испытывать иные чувства, кроме страха. Я оцениваю эти чувства как свойственные особи женского пола, белой, американке, англосаксонке по происхождению, католичке (в прошлом), живущей в самом начале двадцать первого века, по социально-экономическому статусу одинокой.

Социально-экономический статус. Наличие определенных чувств. Чувства материнства. Опусти свою сонную головку, любовь моя, род людской, на мою нетвердую руку, как сказал Оден,[1] который прекрасно понимал двойственность природы человека. Марсель имеет обыкновение называть персонифицированный вариант парадокса Манхейма[2] maladie de l'anthropologie:[3] этнограф, наблюдая информанта, одновременно наблюдает себя в качестве того, кто наблюдает информанта, потому что она, то есть этнограф, тоже является частью культуры. Она, этнограф, имеет конечной целью полную научную объективность и выявляет все культурные артефакты, включая и тот, который именуется «научной объективностью». И что мы в итоге получаем? Смысл как таковой ускользает от нас, словно ресничка, плавающая в чашке с чаем. Отсюда и парадокс.

Не столь уж интересно смотреть на спящего ребенка, хотя люди делают это постоянно. Родители, например, а также, вероятно, мистер Оден занимался этим однажды. Однако не я мать этого ребенка. Я убийца матери этого ребенка.

Ребенок, девочка, этническая принадлежность неизвестна, национальность неизвестна, предположительно американка. Ей четыре года, но выглядит она младше. В Африке было много восьмилетних ребятишек, которым не дашь больше пяти из-за недостаточного питания. Еды кругом сколько угодно, однако дети ее не получали. Взрослые съедали все богатые белками продукты, это было их право. У девочки красновато-коричневая кожа очень светлого оттенка, как неглазурованный фарфор. Волосы черные, густые, совершенно прямые, но сухие и ломкие. Она все еще очень худая. Позвоночник представляет собой цепь сильно выступающих бугорков, коленные чашечки непомерно велики по сравнению с костями, которыми они управляют. Я думаю, что мать уморила бы девочку голодом, хотя обычно они убивают детей голодом в младенчестве. Синяки уже сошли, но рубцы сохранились — длинные крест-накрест линии на задней части бедер и ягодицах. Я полагаю, они появились от ударов проволочной вешалкой для одежды; один такой экземпляр Леви-Строс[4] назвал bricolage:[5] культурным артефактом, используемым новым и творческим способом. Я боюсь, что пострадал и разум ребенка, хотя прямых признаков этого не замечаю. Девочка еще не говорит, но на днях я слышала, как она напевала и вполне гармонично. Это было начало песенки «Кленовый листок», которую играют в фургончике с мороженым, когда он приезжает в парк. Мне подумалось, что это хороший знак.

У меня коленки, пожалуй, такие же несоразмерные, как у этой девочки, потому что я страдаю анорексией — почти полным отсутствием аппетита. Мое состояние отнюдь не результат невротического дефекта в организме, как у тех восторженных девиц, которые выступают в интервью по телевидению. Я заболела в Африке и потеряла сорок фунтов веса, а впоследствии ела мало, чтобы стать незаметной. Это стратегическая ошибка: чтобы стать незаметной в Америке, женщина должна здорово растолстеть. Я попробовала, но не преуспела: меня тошнило, я начала беспокоиться о своем желудке — не появились бы в нем рубцы. Итак, я голодаю и стараюсь, чтобы пополнел ребенок.

Моя заветная мечта — превратиться в легкую дымку, или рябь от ветра на воде, или в птицу. Только не в чайку: это семейство пернатых эстетически переоценено; нет, хочу стать маленькой пташкой вроде воробья или такой ласточки, каких мы видели в Африке. У нас на Нигере был плавучий дом, повыше Бамако, в Мали. С палубы мы наблюдали, как ласточки вылетают из гнезд на мягком песчаном берегу и заполняют своими быстрыми силуэтами все небо над рекой, окрашенное закатной охрой. Сотни и тысячи их охотились за насекомыми или молниеносно спускались к маслянистой на вид поверхности воды, чтобы попить. Я любовалась ими в этот их час и молила небо, чтобы в каждой из быстролетных птиц жила душа женщины, умершей от родов, как верят люди из племени фанг.

На губах у спящей девочки появился крохотный пузырек воздуха, и это было так по-детски трогательно, что сердце мое переполнилось любовью. На мгновение я стала самой собой, а не сторонним наблюдателем — не антропологом и не беглой личностью, ибо это последнее тоже соответствует истине, — но почти сразу ко мне вернулся страх, словно липкая масса на пальце, который вытащили из миски с тестом. Любовь, привязанность, слабость, самоуничижение недопустимы, это не для меня. И раскаяние тоже. Я убила человеческое существо. Намеренно ли? Трудно сказать, все произошло так быстро. Под угрозой ножа, приставленного к горлу, я сказала бы правду: оставаясь во власти этой женщины, ребенок был обречен на гибель, девочке лучше со мной, и я рада, что женщина умерла, упокой Господь ее душу, а я отвечу за нее на небесах наряду со всеми другими грешниками. Наихудшими грешниками.

Девочка, естественно, ничуть не похожа на меня, и это проблема, потому что люди, взглянув на нас, непременно задались бы вопросом, откуда, черт побери, у меня такое дитя. Но на самом деле подобное вряд ли реально, большинство людей нас не видит: мы прячемся под покровом листвы и выглядим серыми, словно тени. Мы выходим в сумерках, перед наступлением внезапной тропической ночи, или сразу после окончания уик-энда, ранним утром. Завтра я должна найти место, где буду оставлять девочку, пока работаю. Время у меня ограничено, а мне нужны деньги. Девочка пробыла со мной десять дней. Зовут ее Лус.

Вчера ранним утром я брала ее с собой на пляж в Матесон-Хэммок, и мы плескались в теплой воде на мелководье в Бискейн-бей. Она держалась за мою руку и ступала очень осторожно. Мы нашли коробочку от йогурта, и Лус положила в нее свои находки: семена кокоболы,[6] коготок краба и целого крабика, совсем крошечного, а я тем временем зорко обозревала окрестности — ни дать ни взять солдат морской пехоты на боевом посту. Пока мы так бродили, подъехала какая-то машина и свернула на дорогу, идущую вдоль пляжа под мангровыми деревьями — излюбленное местечко для целующихся парочек и торговцев наркотиками. Дверца машины хлопнула, и девочка подбежала ко мне. В отличие от меня она боится незнакомцев. Я боюсь только тех, кого знаю.

После пляжа мы отправились в торговый центр «Кмарт» — это в южной части Майами. Я купила для Лус ведерко и совочек, несколько пар дешевых шортиков и маек, нижнее белье, туфли на резиновой подошве и носочки. Позволила ей самой выбрать коробку для ланча и несколько книжек. Она выбрала коробку с Бертом и Энди на крышке, одну книжку про них же и еще одну книжку Голдена — о птицах. Себе я приобрела пару широких слаксов цвета то ли ржавчины, то ли какого-то больного внутреннего органа и красный топик-безрукавку, испещренный изображениями прелестных маленьких зверюшек. Хоть и не самое уродливое одеяние из выставленных на продажу в магазине, но достаточно противное.

Кассирша улыбнулась Лус, но та уткнулась лицом мне в бедро.

— Застенчивая, — сказала кассирша.

— Да, — ответила я, заметив про себя, что больше не следует заходить сюда в те дни, когда работает эта женщина.

Мое правило — не завязывать ни с кем никаких отношений, но я понимаю, что теперь это будет не так просто, как в то время, когда я жила одна. Лус — привлекательная девочка, на нее станут обращать внимание и вступать в разговоры, а в таких случаях холодный, неприязненный ответ запоминается гораздо лучше, чем пустая, но приветливая болтовня по поводу пачки маргарина или чего-то подобного.

— Да, ты у нас застенчивая, что верно, то верно, — говорю я как можно ласковее, обращаясь одновременно к девочке и к кассирше и расплачиваясь (само собой, наличными). — Надеюсь, с возрастом это у нее пройдет.

— Обычно так и происходит, особенно с такими хорошенькими девочками, как ваша.

Кассирша тотчас забыла о нас, повернувшись к следующему покупателю.

Мы вышли из прохладного торгового центра на испепеляемую солнцем площадку для парковки и направились к моей машине; это «бьюик-регал», выпуска 1978 года, синий; корпус его порядком проржавел, оба пассажирских окна потрескались в нескольких местах, багажник не запирается, потертая обивка переднего сиденья скрыта под связанным из синели желтым покрывалом. Однако мотор и система управления у него по-прежнему на высоте, несмотря на двадцатилетний срок службы. Это такая машина, на которой хорошо увозить деньги из ограбленного банка: быстрая, надежная и не бросающаяся в глаза. Техническим обслуживанием машины я всегда занималась сама. Меня научил отец. Он собирал и реставрировал машины. Полагаю, занимается этим и до сих пор, хотя в последнее время я не поддерживала отношений с семьей. Для их же безопасности, как я убеждала себя.

Мы сели в машину, и я вывела ее с площадки на федеральную дорогу номер один. Мы живем в Кокосовой роще — так называется часть города Майами. Жить в этом месте приятно, если вы там действительно живете, а если нет, то его обитатели склонны предоставлять вас самим себе. Место все еще сохраняет свою не слишком добрую репутацию и атмосферу неуправляемости, присущую ему в прежние годы, но если вам доведется потолковать с теми, кто обитал здесь в шестидесятые и семидесятые годы, вас заверят, что все это ушло в прошлое. Я как-то разговорилась с одной старой женщиной, и она утверждала, что наилучшие времена были перед войной. Она имела в виду Вторую мировую войну. Ни у кого тогда не было в кармане и десятицентовика, сказала она, но мы знали, что живем в раю. В те дни из Нью-Йорка прилетали огромные летающие лодки и садились на Бискейн-бей неподалеку от Кокосовой рощи, а богатые пассажиры обедали на берегу. Это место до сих пор называют Диннер-кей — Обеденная отмель, и большие ангары целы. Конечно, Роща приходит в упадок, как и любое другое место в Америке, застроенное дешевыми вонючими домами, где обычно живут люди свободных профессий, объединенные в некое подобие самостоятельной общины. Вокруг таких мест вертятся люди богатые, желая переделать все на свой лад: скупают земельные участки, строят большие дома и торговые ряды, рассчитывая при этом сохранить былое своеобразие.

Роща не пришла в полный упадок потому, что там в своих мини-гетто — к западу от Грэнда и к югу от Макдоналда — живут чернокожие. В Америке, если вы согласны терпеть вид черных лиц на улице, вы можете снять жилье с выгодой для себя, и застройщики не станут беспокоить вас, пока не выживут всех чернокожих.

Мы живем на Гибискус-стрит, вне пределов Грэнда, на участке, явно предназначенном для «облагораживания» и находящемся возле добропорядочного (иначе говоря, «белого») района Грэнда, однако денежных парней пока отталкивает то, что половина домов принадлежит черным, и дома эти еще не оценены. В них живут багамцы, доминиканцы и афроамериканцы. Что касается меня лично, то я индифферентно отношусь к любой расе, насколько это возможно, а это значит, что отчасти я расистка, как и любой другой человек моей нации. От этого никуда не денешься. На нашей улице есть несколько обветшалых шлакоблочных домов, покрашенных в голубой или розовый цвет; в этом заключен некий элемент недолговечности и в определенной мере преступления. И то и другое мне близко: недолговечность сродни маскировке, а что касается преступления, то украсть у меня нечего, я могу защитить свое тело от чего угодно, кроме пули.

Наша квартира расположена над гаражом, выкрашенным в кирпично-красный цвет с белой отделкой. Два маленьких окна передней комнаты выходят на дорогу, а в задней комнате, где сплю я, окно большое, раздвижное, из него видны густые заросли цветущего кремово-белыми цветами гибискуса и розовыми — олеандра.

В моей комнате тонкий матрас положен на снятую с петель дверь, опирающуюся на прикрепленные к ней ножки, каждая из которых опущена в жестянку, до половины налитую водой. Это старый полевой трюк против тараканов, пытающихся забраться к вам на ложе, когда вы спите. На этой постели спит теперь девочка. Я сплю в гамаке, повешенном на крюках в стене, причем закрепленном низко, чтобы я видела ребенка и, если захочу, могла дотронуться до него. Остальная мебель — хлам, принесенный из гаража либо найденный во время прогулок по окрестностям: покоробленное сосновое бюро с двумя ящиками вместо трех, шезлонг, который я кое-как скрепила веревками, три разномастных деревянных стула, сосновый стол и большая круглая меховая подушка. Да, еще импровизированная книжная полка — доска, уложенная на два кирпича. Над столом висит лампочка в японском бумажном шаре. Рядом с кухней крохотная ванная комната с ванной на крашеных ножках, с душем и обычными принадлежностями для мытья. Некогда белые стены ванной комнаты обросли плесенью. У нас нет кондиционера. Четырнадцатидюймовый вентилятор из того же «Кмарта» по ночам гонит к нам прохладный воздух из сада. И клозет как некий символ анальной одержимости идеей порядка, хоть я и не припомню за собой какой-то особой одержимости чем бы то ни было подобным в те годы, когда я жила реальной жизнью. Просто я очень много времени проводила в фургонах, лендроверах, в палатках, сараях, лодках, хорошо знаю, что такое поиск и отбор материала, и умею этим заниматься. Когда я переехала сюда, стены в квартире были выкрашены в розовато-оранжевый цвет, а пол покрыт грубым темно-зеленым ковролином. Я решила, если уж мне суждено умереть здесь, то я не хочу, чтобы моим последним чувственным восприятием остался этот темно-зеленый цвет авокадо. Я содрала ковролин и заменила его дешевой виниловой плиткой, а стены выкрасила белой краской. Стены голые. Когда я укладывала плитки, то обнаружила в одном из углов не покрытое клееной фанерой отверстие размером четыре на восемь дюймов; я вырезала из фанеры крышку для этой дыры и приспособила сверху плитку, подогнав ее таким образом, что поднять ее можно только при помощи большой присоски, какими пользуются стекольщики. Там я прячу то, что мне нужно спрятать.

После «Кмарта» мы поехали в Уин-Дикси, где я теперь делаю покупки. Ем я так мало, что не стоит ездить за продуктами в супермаркет; я прихватываю в каком-нибудь магазинчике, торгующем допоздна, йогурт, цыпленка или супчик. Так я и обнаружила ребенка в крошечной лавчонке на восток от шоссе Дикси. Иногда по ночам, особенно летом, липкая духота и жужжание насекомых напоминают мне об Африке, и тогда я должна куда-то поехать, услышать механические звуки дорожного движения, ощутить, втянуть в себя привычное бензиновое зловоние моей родины и почувствовать бешеную скорость ветра, бьющего в лицо. Примерно в два часа ночи я вошла в лавчонку выпить чего-нибудь холодного и увидела ее — грязную, в рваных шортах и рваной футболке. Она стояла в проходе и дрожала.

— Что с тобой? — обратилась я к ней. — Ты потерялась?

Она не ответила. Женщина за прилавком в это время стояла к нам спиной и, как мне показалось, пыталась что-то наладить в посудомоечной машине. Я подошла к стойке с напитками.

Когда я потянулась за чашкой, то услышала первый шлепок и обернулась. Появилась мать, крупная загорелая женщина лет за двадцать, с волосами, накрученными на бигуди под набивным зеленым шарфом. На ней были бермуды и топик, едва прикрывающий обширный бюст. Кем бы она ни была когда-то, эта личность исчезла или спряталась очень глубоко, потому что из глаз с красной каемкой век смотрел демон, и никто больше. Девочка держалась рукой за ухо, лицо у нее было сморщено, словно смятый обрывок фольги, но она не издала ни звука.

— Я что тебе сказала, а? — заговорила мать.

В одной руке она держала сорокаунцовую бутылку солодового пива, а другой наотмашь била ребенка. Первый же удар отбросил малышку к контейнеру с замороженными продуктами, и она с трудом удержала равновесие.

— Что я тебе сказала, глупая ты сучонка? А? (Удар.) А? Сказано тебе было, чтобы ты с места не двигалась? (Удар.) Говорила я тебе, чтобы ты стояла на месте? (Удар.) Погоди, вот придем домой, ты у меня получишь! (Удар.) А ты какого черта уставилась, сука?

Последняя фраза адресовывалась мне. Я отвела взгляд и вышла на улицу. Стояла, прижав холодные руки к теплому капоту своей машины, и тяжело дышала. Люди племени оло говорят… как же это они говорят? То, что происходит между взрослым человеком и его собственным ребенком, предначертано судьбой. Но это было в Африке, напомнила я себе. Я очень старалась усмирить свои чувства.

Я услышала, как распахнулась дверь лавчонки. Мать и ребенок вышли и направились к углу невысокого здания. Там находился темный проход, ведущий на соседнюю улицу, на которой они, видимо, жили. На типичной для этого района улице оштукатуренных блочных домов, один в один, без всяких различий, с дешевыми квартирами. Женщина держала в одной руке пластиковый пакет с пивными бутылками, а другой рукой тащила за собой девочку, тащила грубо, рывками и что-то бормотала себе под нос. Девочка, чтобы уменьшить боль, старалась держаться ближе к матери, но когда они уже сворачивали в проулок, запуталась у нее в ногах, и женщина споткнулась. Обе они упали на вымощенную гравием дорогу. Баба уберегла свои бутылки, а девочку повалила на спину. Вскочив на ноги, она выкрикнула грязное ругательство и пинком отшвырнула ребенка в сторону. Девочка свернулась в клубок, словно младенец в утробе матери, и закрыла голову тощими ручонками. Я бросилась к ним с воплем «Прекрати!».

Женщина обернулась и ошпарила меня взглядом.

— Убирайся ко всем чертям, сука! Занимайся своими вонючими делами!

Я подошла ближе и почувствовала острый запах пота и перегара.

— Пожалуйста, не бейте ее больше, — сказала я, но она сделала по направлению ко мне два шага и, неуклюже размахнувшись, попыталась нанести удар по голове.

Я перехватила ее руку приемом хики-таоши и заломила ей за спину. Прием уде-хинери. Потом я согнула ее вдвое, заставила пройти в таком положении несколько ярдов и ткнула мордой в гравий. Я всерьез не занималась айкидо[7] в последние годы, но выходит, это не забывается, как, например, умение ездить на велосипеде. Я сказала:

— Оставайся здесь. Я пойду посмотрю, все ли в порядке с твоей малышкой.

Я выпрямилась и пошла к тому месту, где неподвижно лежала девочка.

Полагаю, в эти минуты я действовала автоматически, в некоем трансе от того, что на моих глазах произошло нечто в африканском духе, нечто не столь уж необычное для племени оло, но совершенно немыслимое поблизости от магазинчика здесь, в Южном Дэйде. Вероятно, этим и объясняется мое поведение в дальнейшем. Мать не осталась на месте, она ринулась за мной в пьяном угаре, изрыгая ругательства. Одним быстрым движением я схватила ее за левое запястье и развернула приемом джодан-айгамаэ-нагеваза. Во время спортивных поединков айкидо противник в таких случаях, развернувшись вперед и вправо, восстанавливает равновесие легко и с улыбкой. Но теперь, в темном проулке, женщина весом под триста или даже более фунтов пронеслась сквозь ночь со всей силой собственной массы и ударилась головой об угол металлического контейнера для мусора со своим последним ужасающим воплем.

Кровь лилась потоком из глубокой раны на голове и расплывалась темным пятном по бермудам. Женщина была так же неподвижна, как битком набитые отбросами мешки, которые ее окружали. Я не стала проверять, действительно ли она мертва, а подошла к девочке и взяла ее за руку. Она охотно пошла со мной, мы сели в мою машину и уехали. Я оглянулась назад: в окне магазинчика по-прежнему горел тусклый свет, и я увидела, что хозяйка лавки все еще возится с какими-то разрозненными деталями посудомоечной машины. Меня она не видела. В лавке я ни до чего не дотрагивалась. Я спросила девочку, как ее зовут, но она не ответила. К тому времени, как мы проехали Дэйдленд, она уже крепко спала.

Ее имя я узнала на следующее утро из не слишком длинной, строк в тридцать, заметки в «Майами геральд». Мьюрина Дэвис, как сообщалось в заметке, двадцати шести лет, найдена мертвой в проулке неподалеку от магазина на шоссе Дикси, 14230. По мнению полиции, женщина, будучи пьяной, упала и разбила себе голову, получив перелом черепа и шейных позвонков. Смерть наступила мгновенно. Миссис Дэвис, мать-одиночка, не имела родственников в этом округе, куда переехала недавно из Аймокали и жила одна в квартире поблизости от места происшествия. Полиция обеспокоена судьбой ее дочери Лус, четырех лет, которую видела в магазине за несколько минут до несчастного случая некая миссис Элен Ким, продавщица, находившаяся в это время за прилавком магазина. Поиски полиции успехом пока не увенчались. Всех, у кого есть хоть какая-то информация о ребенке, просят позвонить.

Загадочная белая леди не упоминалась в заметке как участница событий ни единым словом. В этой стране ежегодно исчезает около миллиона детей, и за редким исключением это либо сбежавшие из дома подростки, либо дети, похищаемые после развода родителей одним из них. Городские управления полиции занимаются расследованием только тех случаев, где имеются явные улики преступления, а на остальные обращают не больше внимания, чем на мусор на мостовой. Я считаю, что в настоящее время мы в безопасности. Я хочу сказать — в безопасности от властей. Все прочее под вопросом.

В Уин-Дикси, при ошеломляющем сиянии света, от которого все продукты питания выглядели восхитительными деликатесами, хотя дома оказывались далеко не столь восхитительными на вкус, мы курсировали по проходам с корзиной на колесиках; девочка сидела на особом сиденье, пристроенном к корзине, и я выбирала самые питательные вкусности. Я отлично разбираюсь в питательности продовольствия, так как женщине-антропологу во время полевых исследований непременно приходится иметь дело с женщинами, которые обеспечивают едой все племя. Я говорила с Лус негромко и ласково, обсуждала с ней покупки и уверяла ее, что от такой еды она вырастет большой и сильной. Кажется, Лус это занимало при всей ее заторможенности. Сомневаюсь, что у нее была возможность много разговаривать, и в ту ночь, когда я увидела ее в магазинчике, у них с матерью, скорее всего, был типичный выход за покупками. Я давала ей нюхать фрукты. Распечатала упаковку печенья с имбирем и дала ей одно. Она взяла его и начала есть с осторожностью, на которую больно было смотреть. Мы купили множество фруктов и овощей, рис, хлеб, домашнее печенье, крупы, молоко, сливочное масло, сыр, мороженое, арахисовое масло, бобы, клубничный джем, майонез, яйца и кусок рыбы люциан, который я сварю сегодня вечером. На гарнир будет жареная картошка и салат, а на десерт — мороженое. Может, я и сама всего попробую. Но никакого мяса — ничего красного.

Я говорю и говорю, но Лус не отвечает — не повторяет названий продуктов и не требует купить чего-то еще, как это делают другие дети. Но она за всем наблюдает, и чувства ее обострены. Я твержу себе, что она — частица ничтожно малой субкультуры американцев, той самой, в которой родители убивают детей, как правило, до того, как они достигнут пятилетнего возраста, и потому я не могу ожидать, чтобы Лус отвечала мне, как это делают другие дети, точно так же, как не могла бы ожидать, чтобы усыновленный мною корейский ребенок сразу заговорил по-английски или начал пользоваться вилкой.

Мы платим за покупки 94 доллара и 86 центов, это много, это больше, чем я привыкла тратить на продукты за полгода. Кассир — мужчина, его совершенно не интересуют милые маленькие девочки; хорошо бы запомнить, что следует избегать женщин-кассирш, наделенных материнской наружностью.

Вернувшись домой, я раскладываю по местам продукты. Готовлю. Мы едим. Лус все время со мной, она сидит на стуле и смотрит, что я делаю. С тех пор как я подобрала ее, мы постоянно на виду друг у друга. Даже дверь ванной оставляем открытой. Это немного похоже на жизнь в африканской деревне. Я нарезаю для девочки рыбу, поливаю маслом и солю картошку. Кажется, Лус не знакома ни с какими столовыми приборами, кроме ложки. Подозреваю, что большая часть ее диеты состояла из того, что можно брать руками, и каши… если у нее вообще была какая-то диета. Я показываю ей, как управляться с вилкой, и она подражает мне. Ест медленно и съедает все до последнего кусочка. Видимо, мороженое для нее открытие. Она приканчивает порцию, и, когда я спрашиваю, хочет ли она еще, Лус серьезно кивает.

После обеда я вымыла посуду, усадила Лус на стул и показала ей, как надо вытирать тарелки и ставить их на полку. Пока мыла посуду, я напевала песенку, которую обычно пели женщины оло, когда толкли в ступе орехи карите. Слова песни совершенно непристойные, как и следовало ожидать в песне, связанной с процессом, при котором толстым и длинным пестиком со всей силой бьют в дно глубокой ступки, повторяя это движение бесчисленное количество раз. В этой песне великое множество куплетов; за время моего пребывания там я запомнила несколько сотен. Я мысленно повторяю их — за неимением ничего лучшего, — если занята какой-нибудь необходимой, но нудной работой. Мое дело — ведение медицинских записей, и работа эта во многом сходна с толчением орехов в ступке.

Девочка роняет на пол чашку, та со звоном разбивается. Я наклоняюсь, чтобы поднять осколки, и вижу, как Лус прикрывает руками голову и съеживается, поджимая коленки, в ожидании удара. Я приближаюсь к ней осторожно и заговариваю ласково, уверяя, что это пустяк, подумаешь, чашка разбилась, да и не разбилась на кусочки, у нее только ручка отскочила. Мы можем использовать ее как цветочный горшок. Нахожу в мусоре косточку авокадо, пристраиваю ее при помощи зубочисток в чашке, предлагаю Лус налить в чашку воды и говорю ей о том, что авокадо начнет расти и превратится в деревце — ее собственное деревце. Глажу девочку по головке, обнимаю ее и чувствую, что она все еще напряжена.

В дверь скребется Джейк. Я открываю, и пес входит в комнату с хозяйским видом, да он и считает себя здесь полным хозяином. Я ставлю на пол кастрюльку, в которой варилась рыба; Джейк дочиста вылизывает кастрюльку, потом подходит к Лус и облизывает ей руки и лицо. Девочка улыбается. Улыбка ее ясная, словно солнышко на заре. Я протягиваю ей имбирное печенье, и она угощает Джейка. Я опускаюсь рядом с ними на колени и обнимаю обоих сразу.

Ну вот и все. Я заканчиваю мытье посуды, а Джейк пытается научить девочку играть. Джейк — помесь немецкой овчарки с золотистым ретривером, одно из разношерстных созданий, которых держит моя квартирная хозяйка; она живет с двумя детьми в доме, к которому пристроен мой гараж. Зовут хозяйку Полли Рибера. Она художница по тканям и дизайнер. Дом ей достался после развода с мистером Риберой; он живет в Лос-Анджелесе и здесь никогда не появляется. Занимается чем-то в области средств массовой информации.

Отношения с Полли у меня вполне добрые, но их нельзя назвать дружескими. Она полагает, что каждый может улучшить свое положение, если будет прислушиваться к ее советам, но прекратила мне их навязывать, когда я дала ей понять, что не нуждаюсь в ее заботах. Я вношу квартирную плату первого числа каждого месяца, сама справляюсь с мелким ремонтом, веду себя очень спокойно, и хозяйка довольна своей жиличкой. Полли считает, что я заслуживаю сочувствия в той же мере, как приблудные животные, которых она приютила. Когда нам случается встретиться или когда я прихожу к ней, чтобы вручить свою квартирную плату, Полли старается меня подбодрить: она уверена, что все мои проблемы связаны с мужчинами, точнее сказать, с их отсутствием в моей жизни. На самом деле это ее проблема. Она делает рискованные замечания, я прикидываюсь смущенной, и тогда моя хозяйка смеется, восклицая: «Ах, Долорес!»

Долорес Тьюи — это мое теперешнее имя. Долорес — вполне реальная личность, славная девушка-католичка, миссионерка из «Американских сестер милосердия», которая приехала в Мали творить добро. Она и творила его, но подцепила церебральную малярию и умерла от нее. Она была моей соседкой по больнице в Бамако, и, когда меня отправляли на корабль, который должен был доставить меня в Штаты, кто-то по ошибке засунул ее документы в мои. И когда мне срочно понадобилось стать другой личностью, я стала Долорес, по-прежнему доброй католичкой, но уже не монахиней, разумеется, что объясняет значительные пробелы в биографическом резюме, а также небольшую проблему с одеждой и макияжем. Что касается вероисповедания, то на эту тему мне было легко говорить, поскольку я тоже была католичкой и получила соответствующее воспитание. Не так уж сложно было объяснить Полли появление Лус. Оказывается, я прекрасно умею лгать! Мне будто бы пришлось оставить монашеский орден, поскольку я поддалась обольщению темнокожего обманщика из тех краев, а потом долгое время добивалась, чтобы мне вернули ребенка. Такое вполне срабатывает, если действуете дискретно, без шума, и сумеете подделать документы, как это сделала я. И вот перед вами медицинская сестра Долорес. Мое настоящее имя Джейн Доу.

Это не шутка. У моих родственников нет воображения, зато есть гордость. Подобно апокрифическому нефтяному барону из Техаса мистеру Хоггу, который назвал своих дочерей Юра и Айма,[8] мой отец просто не сообразил, что по традиции в английской юриспруденции именем Джейн Доу обозначают в протоколах неопознанный женский труп. В семействе Доу был не слишком большой выбор фамильных имен, повторявшихся из поколения в поколение: Мэри, Элизабет, Джейн, Клара. Моя бабушка по отцу носила имя Элизабет Джейн, у нее было четыре сына; в нашей семье мне как старшей дочери полагалось дать имя Джейн Клара, а моей сестре — Мэри Элизабет. Моей покойной сестре.

Я выпроваживаю Джейка на улицу, когда наступает ночь — освещенная множеством звезд ночь в тропиках, волнующая и возбуждающая. По крайней мере так она действует на меня, и так бывало в долгие летние сумерки высоких широт. Мы, я и Лус, сидим за столом при свете нашей бумажной луны. Девочка рисует фломастерами в новом блокноте какие-то знаки, густо заполняя ими всю страницу. Я спрашиваю ее, что это такое, но Лус не отвечает. Тогда я устанавливаю на столе старый «Ундервуд», приобретенный в Гудвилле, и начинаю старательно создавать на нем свидетельство о рождении по форме, принятой в Мали. Образец имеется в бумагах Долорес. Аккуратный пакет свидетельств о рождении и еще один пакет свидетельств о смерти. Она была сестрой-акушеркой и разъезжала верхом по всему бушу. Я хранила оба пакета в своем тайнике, даже не знаю зачем, зато теперь я печатаю на машинке спасительную фальшивку. Еще раз спасибо тебе, Долорес.

Я ставлю дату дня рождения Лус — десятое августа, в память моей сестры. Быть может, Лус и вправду вырастет маленьким Львом, но, скорее всего, звезды не обманешь. Во всяком случае, официально ей исполнится пять лет через пару месяцев. Я устрою для нее праздник в честь дня рождения, приглашу Полли Риберу и ее детей, а также друзей Лус из дневного детского сада, куда я хочу ее устроить. Я дошла до строчки, где полагается указывать имя отца. Я задумываюсь на минуту, перебирая возможные варианты. Логично было бы вписать в эту строчку имя моего мужа. У него подходящий цвет кожи, и он позабавился бы, узнав о таком казусе… при условии, если еще сохранил чувство юмора. С другой стороны, да, с другой стороны… Я впечатываю в свидетельство имя Муса Диара, столь же обычное в Мали, как в Англии или Америке Джон Смит. На строке, где надо указать место жительства отца, я печатаю слово «умер». Еще несколько мелочей, и дело сделано. Несколько раз сворачиваю и разворачиваю листок, чтобы придать ему видимость подлинности; потом я беру конверт Долорес и вытряхиваю на стол его содержимое. Как я и предполагала, на светлом деревянном столе появляется тонкий слой красной пыли. Я набираю эту пыль на палец и втираю в свидетельство о рождении. Теперь оно выглядит точно так же, как любой документ из Республики Мали. Я испытываю чувство полного удовлетворения, зная, однако, что настоящую экспертизу бумага не прошла бы. После слов «подпись врача или акушерки» я шариковой ручкой вписываю имя Улуме Па. Улуме — врачеватель особого рода, и я уверена, что уж он-то позабавился бы от души.

Я складываю документы обратно в конверт и прячу его в ящик под полом. В ящике лежат и другие материалы: рукописи, мои дневники, а также некоторые предметы. Культурные артефакты. У меня слегка сводит мышцы живота, когда я бросаю взгляд на все это. Я достаю дневник в алюминиевой обложке, запертой на замочек. Он так же точно покрыт пылью Мали, как и все остальное; прежде чем закрыть ящик, я кладу дневник на пол. Так, ящик закрыт, плитка уложена на место, на нее поставлена жестянка для мусора. Мы, американцы, расположены к действию, а в ящике находится среди прочего и то, что я могла бы обратить против него, однако инстинкт меня удерживает, а может, я просто стала трусихой или всегда ею была. И начинается: может, я спятила, может, никакой опасности нет, а он вообще забыл обо мне, может, это всего лишь чувство вины. Однако, как говаривал отец, лучше поберечься, чем потом сожалеть.

Лучше затаиться и сидеть в укрытии. Только глупая обезьяна дергает леопарда за хвост, говорят оло. Или, как учил меня мой старый сенсей,[9] иногда сражайся, иногда обратись в бегство, а иногда не предпринимай ничего. Насколько мудры эти присловья! В некоторых культурах разговор почти полностью состоит из превращенного в особый ритуал обмена такими вот поговорками, и какая-нибудь особенно меткая фраза вызывает изумленные взгляды и общий ропот одобрения.

Мы готовимся ко сну. Я наполняю ванну теплой водой и мою волосы Лус. Первое время в них полно было гнид и вшей, и мне приходилось использовать специальные составы, чтобы избавить девочку от насекомых, но сейчас мы уже перешли на детский шампунь «Брек». Я пользуюсь пляжным ведерком Лус, поливая из него голову девочки, чтобы смыть мыльную пену. Лус это нравится, она улыбается, правда, не так солнечно, как Джейку, но тоже ясной и светлой улыбкой.

— Еще, — просит она.

Это ее первое слово.

— О, да ты умеешь говорить, — радуюсь я, и сердце у меня вибрирует, хоть я и понимаю, что это всего лишь начало.

Выливаю еще ведерко Лус на голову, она смеется. Мы выходим из ванной, я вытираю ее и себя, потом мы направляемся в спальню и надеваем футболки с рукавами, в которых спим. Лус бежит к вентилятору и включает его.

— Ну вот, ты включила вентилятор, — произношу я в соответствии со своим планом «наполнять воздух словами», как будто это само по себе творит добро.

Вполне вероятно, большую часть своей коротенькой жизни Лус провела в каком-нибудь закутке, запертая на ключ. Никто не разговаривал с ней, и ее разговорные способности угасали день за днем. Такое случается.

Я укладываю ее под простыню и ложусь рядом. Мы смотрим книжку о птицах, я говорю название каждой и обещаю Лус, что на днях мы с ней пойдем и полюбуемся на живых птичек. Потом мы читаем про Берта и Эрни. Берт решил сам смастерить книжную полку, но все у него валится из рук: то он не может найти отвертку, то ему приходится в одиночку поднимать полку, чтобы закрепить ее на стене, но упрямец все равно не хочет просить помощи у Эрни. В конце концов полка падает ему на голову. Потом они с Эрни мастерят полку вместе. Мораль: сотрудничество — это хорошо. Однако оло непременно захотели бы выяснить, какие в точности родственные и общественные отношения существуют между Бертом и Эрни, какое право имел Эрни предлагать помощь и какое право имел Берт от нее отказываться, и далее, как был распределен результат их деятельности. К тому же они были бы совершенно уверены в том, что отвертка на самом деле не терялась, а исчезла из-за колдовства, ибо Берт сделал недостаточные приношения бабандоле,[10] когда пришел к нему за предсказанием по поводу предпринимаемого дела. Так вот и текут мои мысли, текут безостановочно, цепляясь одна за другую, и нет никакой возможности вернуть себе культурную девственность. Я лежу рядом с Лус, пока она не засыпает. Дитя моей души, на языке оло — сефуне. Между нами нет генетической связи, но я с радостью отдала бы за нее собственную жизнь, и, возможно, так оно и будет, если он найдет нас, и что тут может поделать эволюционная психология?

Смертная, грешная, но для меня…

Самая прекрасная.

Я возвращаюсь в кухню, присаживаюсь к столу и начинаю выводить узоры на красной малийской пыли. На глаза мне попадается мой дневник. Зачем я его достала сегодня вечером? Много, очень много времени я к нему не прикасалась. В нем есть вещи, которые вроде и не хочу понимать, однако, быть может, мне следует понять их сейчас. Из-за девочки, из-за того, что я уже не та. Это помощь. Проникновение в суть. На первых страницах осталось большое пятно от воды, но текст, написанный моим аккуратным почерком ученого, легко читается.

Глава вторая

21 августа, Сайоннет, Лонг-Айленд

Прошло месяцев семь с тех пор, как я в последний раз брала в руки этот дневник. В Нью-Йорке дни похожи один на другой. Никакой дельной работы, но я не чувствую себя несчастной или подавленной. Примерно два раза в неделю встречаюсь со своими друзьями или с друзьями У.: людьми театра, литераторами, художниками (их имена легко найти на страницах «Нью-йоркского книжного обозрения»). На приемах кто-нибудь из этих деятелей непременно бочком подбирается ко мне и расспрашивает, каков он в обыденной жизни, или высказывает мнение, что он изумителен и я должна им гордиться. Я и горжусь.

Дни мои спутываются в некое расплывчатое единство, но вот нечто вроде антропологической записи.

Место обитания — помещение на верхнем этаже, на Томас-стрит, в Трибеке, прекрасно обставленное и дорогое; оно не наше и передано нам в субаренду другом У., уехавшим куда-то снимать фильм. У. не нравится быть привязанным надолго к определенному месту и обстановке, и он доволен, что у меня такая же натура. Мы перелетные птицы, художники-номады, хотя только его можно считать истинным художником. Дети связали бы нас. Я ложусь поздно и поздно встаю, читаю главным образом бульварную литературу и смотрю телевизор, приглушив звук до необходимого минимума. Нередко мне приходится принять таблетку, чтобы уснуть. Дремать я не умею.

Поднявшись с постели, я готовлю завтрак для себя и для У., мы встречаемся за столом, здороваемся, обмениваемся добрыми словами. Я не спрашиваю У., как у него идут дела, и стараюсь поскорее уйти с глаз долой. Не слишком приятно находиться в доме, когда он работает. Возникает нервная вибрация. Я не его муза, и, кажется, его муза меня недолюбливает.

Можно взять такси и поехать в офис благотворительного треста Доу. Занятия там разные, но по большей части это чтение писем с просьбами о помощи и комментирование их для доверенных лиц и моего отца. Можно также оказывать помощь в ведении дел У. Я не принадлежу к числу Леди, Которых Приглашают на Ланч. Стараясь оставаться в курсе современной научной литературы по антропологии, я посещаю библиотеку Американского музея естественной истории и доказываю, таким образом, себе самой, что у меня еще есть профессия. Я не хожу туда слишком часто, ибо это меня огорчает, а если призадуматься всерьез, то и пугает. Ближе к вечеру я возвращаюсь в деловую часть города и отыскиваю У. Как правило, он сидит в «Одеоне», всегда за одним и тем же столом, и вокруг него вертятся дельцы, блестящие и остроумные. Он подставляет мне стул, я усаживаюсь, и женщины поглядывают на меня недружелюбно, когда думают, что я этого не замечаю, потому что каждая из них хочет быть за ним замужем, но, увы, они за ним не замужем, а я — да. Поболтав немного, мы все отправляемся в какое-нибудь хорошее и модное местечко поесть, в «Боули» или «Шантерель» например, и нам всегда удается получить столик, потому что для таких, как мы, всегда придерживают свободные столики. Потом мы едем в какой-нибудь клуб послушать музыку, и там для нас тоже всегда есть билеты и приглашения. Господи, мне и писать-то об этом скучно.

Иногда мне недостает бесцельных, ленивых предвечерий. Бывает, например, что У. не сидит в «Одеоне», а лежит у себя в комнате, вытянувшись на кровати, с каким-нибудь допингом или с открытой бутылкой. На сегодня его работа закончена, я присоединяюсь к нему, выпиваю то же, что и он, далее следует долгое, неторопливое совокупление, а потом мы возвращаемся к бурному образу жизни. Но сейчас я невероятно занята: изучаю язык йоруба[11] и культуру этого народа и одновременно подготавливаю материально-техническую базу для экспедиции для Грира. У. с энтузиазмом поддерживает меня, и это внушает мне некоторое беспокойство, но он уверяет, что никогда еще не видел меня на таком взводе и что ему кажется, будто у него роман с совершенно другой женщиной.


Позже, в тот же день

Я опустила причину, по которой прекратила свое писание, а причина заключалась в том, что У. заглянул в дневник мне через плечо. Я никогда не возражала против этого, полагаю, из малодушия, к тому же это не имеет особого значения, поскольку мы едина плоть и так далее. Я могла бы сделать из этого своего рода игру, чтобы позабавить нас. Если бы я была другой женщиной. Или я могла бы разозлиться, но мне не нравится злить его, и, в конце-то концов, по сравнению с тем, что мы пережили вместе, это мелочь. Я просто решила записать, как оно было. Можешь лгать как хочешь в печати, но в дневнике веди себя честно. М. научил меня этому, и я восприняла урок всерьез, хотя это могло быть всего лишь одним из его обычных иронических замечаний. Он утверждал, что у меня недоразвито чувство иронии.

Этот дневник новый, его дал мне отец для нашего путешествия. Бог знает, где отец его откопал, но мне он нравится. Несколько сотен неразлинованных страниц очень тонкой бумаги, на которой печатают Библию. Бумага защищена от повреждений толстыми алюминиевыми корочками. Они снабжены застежкой, которую можно запереть на замочек. Это будет мой африканский полевой дневник.


24 августа, Нью-Йорк

Сегодня получили визы. Нигерия, Мали, Бенин, Гамбия. У., словно малый ребенок, показывает свой проштемпелеванный паспорт официантам и даже людям на улице. Я собираю одежду для экспедиции, вещи, которые нужны людям в третьем мире. Тампоны. Витамины. Ципрофлоксин. Имодиум. Фунт ксанакса. Множество фотографий для паспорта. Грир мне очень помогает, он бывал там не раз. Хочется позвонить М., но я не могу. Почему? Кому я боюсь причинить боль? Ему? У.? Себе?

У. как всегда беспомощен, на этот раз не по своей вине: он просто устает от необходимости делать серьезные усилия. Я, как правило, от этого не страдаю, и мне кажется, это его раздражает. Людям нравится делать для него что-то, а он с детства привык к хорошему обслуживанию. Я ему потворствую и подсовываю материалы по культуре йоруба, которые восхищают нас обоих. Он читает большую книгу Абрамса по искусству, а я изучаю труд Баскома о гаданиях и прорицаниях. Я уже влюблена в этих людей: артистическая эмоциональность кватроченто[12] сочетается в них с религиозной страстностью древнего Израиля. Или, быть может, они донесли до современности те свойства, какими обладали, вероятно, древние греки: художники до мозга костей, воители, близкие к богам. Как и греки, они вели постоянные войны; мелкие королевства часто совершали грабительские набеги на империи Фон и Хауса, соседствующие с ними на севере и западе. Но в конце восемнадцатого и начале девятнадцатого века их главные государства были уничтожены, а сотни тысяч йоруба стали пленниками во время ведения местных войн, их отправляли на кораблях на плантации Кубы, Гаити, Америки и Бразилии как последний и очень однородный контингент рабов. Пережитки африканской магии и религиозных верований в Новом Свете — вудуизм, кандомбле, сантерия — ведут начало от йоруба или от тех африканских народностей, которые находились под влиянием йоруба.

Эта подготовка — сплошное удовольствие. Нет, больше чем удовольствие. Я полна ощущением счастья, которого не испытывала очень долгое время — с тех пор, как девочкой находилась в обществе моего отца, но отнюдь не со времени нашего кораблекрушения, когда все вокруг преисполнилось горечи. И еще я могу признаться: я не чувствовала себя счастливой в роли Его Жены. Я обнаружила, что мне нужна работа, серьезная работа, которую я хорошо умею делать. И поскольку дошло до признаний, скажу, что работа приносит мне удовольствие, пусть временное, — быть старшим членом в паре. (Полагаю, я была счастлива с М., но, как я теперь понимаю, это был род некой лихорадки, сочетание бурного секса с обожествлением героя, и она не могла продолжаться вечно.) Впрочем, должна сказать, за время нашей городской жизни У. никогда не старался изображать из себя «главу рода». Боюсь, если не считать его редких вспышек негодования, он более благородная и великодушная личность, чем я.


2 сентября. Сайоннет. День труда

Вместо того чтобы отправиться вместе с папой, Мэри и ее приятелем на автобусе из Сити-Айленда, мы с У. поехали на машине по скоростному шоссе. Поездка была из рук вон скверной, и пробираться в общем потоке транспорта оказалось не столь большим испытанием, как то, что У. все время выворачивало наизнанку, и потому я вынуждена была вести взятую напрокат машину со всей разумной осторожностью — заслуженная кара мне за то, что вышла замуж за «плохого моряка». У., со своей стороны, чувствовал себя виноватым и потому проявлял по отношению ко мне слащавую заботливость, чего я терпеть не могу. Между нами возникла некоторая напряженность, но она улетучилась, едва мы въехали в аллею Уолта Уитмена по дороге на Хантингтон. У. любит Уитмена; однажды он пошутил, будто сделал мне предложение главным образом потому, что Уолт вырос в доме напротив Сайоннета — всего лишь дорогу перейти. И переходил ее то и дело вместе с моим прапрапрапрадедушкой Мэтью, который был его современником и другом всю жизнь. Мэтью Доу поддерживал газету Уитмена и в благодарность получал все опубликованные поэтом произведения с автографами плюс к тому кучу рукописей. Манускрипты находятся в Библиотеке Конгресса, но мы сохранили книги, и отец в качестве свадебного подарка преподнес У. Голубой экземпляр «Листьев травы» издания 1860 года с пометками Уолта, чем сразил моего супруга наповал.

Мы прибыли во второй половине дня, все уже сидели на задней террасе и выпивали. Моя мать была там же, ибо там была Мэри; сомневаюсь, чтобы мать изменила свои планы только ради того, чтобы повидаться со мной перед моим отъездом на год или два в Африку. Мэри была такая, как всегда, ничего нового о ней не скажешь, она сложилась уже в возрасте пяти лет. Приятель у нее, однако, был новый, улучшенный вариант по сравнению с прежними. Дитер фон Шлей, фотограф, приличный на вид блондин, худой, с приятными манерами, типичный пруссак, хотя родом он из Колона в Панаме. Тоже католик, что просто замечательно, и явно не потребитель героина в отличие от своего предшественника. Они с отцом хорошо поладили друг с другом. Отец показывал Дитеру машины, а мама и Мэри делали при этом круглые глаза. Папа не изменился, как и дом. Мама сделала новую подтяжку; бразильская работа, но, видимо, ее характер настолько обострил черты лица, что даже бразильский хирург не смог преобразить ее в прежнюю очаровательную Лили. Ей, наверное, под шестьдесят, но она уже давным-давно запретила упоминать о дне ее рождения.

У. включил свое обаяние и привлек к себе общее внимание, пересказав парочку-другую пикантных историй о жизни театральных знаменитостей Нью-Йорка, я пыталась поговорить о своих занятиях, но осталась за флагом. Никто не задал мне ни единого вопроса о йоруба.

Наш обед в День труда был таким же, как всегда. Сначала устрицы по сезону и цыплята барбекю; в Сайоннете мы придерживаемся традиций, и по особо торжественным случаям неизменно подают устриц, на торговле которыми первоначально строилось благосостояние семьи. Порой случается, что я испытываю здесь минуты счастья. На сей раз блаженный момент настал, когда все мы расположились на северной террасе в сильно потрепанных, убогих плетеных креслах. Пауза в разговоре наступила в то время, когда мама была уже достаточно пьяна, чтобы обращаться со мной с сентиментальной приятностью, и недостаточно пьяна, чтобы начать повесть о том, как я испортила ей жизнь. Не успела я подумать, что мне сейчас не хватает для полного счастья только присутствия моего брата, как Джози появился на пороге. Я вскочила и чмокнула его в щеку. Получился смачный поцелуй, слегка отдающий алкоголем и соусом барбекю. Потом я поставила для него тарелку. Джози приплыл на своей «Лирджет» в Мак-Артур на Лонг-Айленде, а сюда прикатил на новеньком лимузине. Я знаю, он меня любит, но думаю, такие штучки устраивает специально, чтобы поразить воображение папы.

Джози привез прощальные подарки для нас: локатор ГПС для меня, на вид до крайности сложный, и тропический шлем для У. Должна заметить, что У. принял подарок с подобающей случаю любезностью. Мэри вручила мне шарф от Гермеса, купленный, несомненно, на модной распродаже, но вполне милый. Мама дала мне чек, как делает всегда с того времени, когда мне исполнилось семь лет. Купи себе что-нибудь, милочка. Отец преподнес универсальный набор инструментов в замшевой сумке. Папа чувствовал себя как в раю: он живет ради таких минут, когда все в сборе и относительно довольны. Он открыл бутылку коньяка 1898 года, налил всем по глоточку и произнес очень симпатичный тост, пожелав нам доброго пути, и особо подчеркнул, что дата нашего отъезда, пятое сентября, — это очередная годовщина с того дня, когда семейство Доу ступило на землю Северной Америки. Он сказал, что гордится мной и У. и надеется на успех нашей поездки. Типичная папина речь, прочувствованная, немного застенчивая и очень славная.

После этого Мэри, уловив своим безошибочным инстинктом момент, когда можно привлечь к себе всеобщее внимание, сообщила, что они с Дитером решили пожениться. Это значило, что папочка наконец-то заполучит венчание в соборе Святого Патрика, а мама сможет устроить самый пышный прием года. Что касается меня, я на этом торжестве буду блистать отсутствием, как мне кажется, к полному удовольствию мамочки и Мэри.

Позже, у себя в комнате, я пала духом. У. меня утешал и делал это, как я поняла потом, так же, как Джози. Но я не утешилась, хоть и была глубоко признательна и постепенно вошла в свою обычную колею. Мать меня не любит, ну так смирись с этим, Джейн, ты давно уже взрослая, и вообще, ты просто негодница, ведь у тебя есть все, пойми, все! Как говорит мой брат, не бери в голову. Мы в моей старой комнатке, моей девичьей обители со старой провинциальной мебелью, на моей кровати, которая узковата для нас двоих, но когда я перестану хныкать, У. даст мне еще одно утешение, весьма приятное, а я подниму больше шума, чем следует, чтобы все в доме поняли, как я счастлива.

Я считаю дни, я так рада покинуть эту обстановку, этот претенциозный город, забыть о семейной драме. Это правда, М.

Глава третья

Джимми Паз понял, что дело плохо, едва увидел, как Бубба Синглтон блюет в канаву, опершись всем своим громоздким костлявым телом на задний бампер патрульной машины. Бубба патрулировал Центральный округ больше десятка лет, у него были прекрасные возможности познакомиться с тем, что может в потрясающе короткое время сделать с трупом летняя жара в Южной Флориде. Стало быть, это нечто худшее, нежели обыкновенное отекшее, зловонное, раздутое, сине-багровое, кишащее червями и усеянное гигантскими тараканами мертвое тело.

Паз выбрался из своей «импалы» и прошел мимо двух полицейских машин и фургона отдела криминалистики ко входу в четырехэтажный оштукатуренный блочный дом. Двое полицейских в форме, непрезентабельные на вид, как все полицейские в Овертауне в летнее время, удерживали на расстоянии небольшую толпу любопытных. Этот район Майами населен полунищими афроамериканцами. Если вы турист и прилетели в Майами ради солнца и прочих радостей Майами-Бич, но по дороге из аэропорта повернули не туда, куда следует, поняли свою ошибку и захотели вернуться, то вам придется проехать через Овертаун. Во время курортного сезона некоторые туристы поступают именно так, и это, как правило, плохо для них заканчивается.

Джимми Паз не так давно оказался причастным к расследованию одного из таких несчастных случаев. Японскую семейную чету вытащили из машины, женщину изнасиловали и жестоко избили, а мужчину застрелили. Джимми разобрался в деле за двадцать четыре часа: он походил по округе, задавая вопросы и внимательно ко всему присматриваясь, пока не обнаружил кретинов, совершивших преступление, когда они пытались приобрести упаковку мобильников по кредитной карточке Исигуро Хидеки. Произошла короткая перестрелка, один из идиотов был ранен, но на Джимми не повесили дела, поскольку он хоть и цветной, но по особым правилам американской полицейской практики имел специальную лицензию и мог в случае необходимости стрелять в гражданина с любым цветом кожи, и все заканчивалось спокойным служебным расследованием, без малейшей истерии.

Паз был родом с Кубы, высокий, мускулистый мужчина тридцати двух лет, с кожей цвета кокосовой циновки, с круглой головой, волосы на которой были острижены очень коротко. Уши маленькие, аккуратные, глаза удлиненные, большие и умные, теплого коричневого цвета, но отнюдь не теплые по выражению. Круглая форма головы, удлиненные глаза и некоторая приплюснутость черт лица придавали облику Джимми нечто кошачье. Это впечатление усиливалось, когда Джимми улыбался, и мелкие зубы казались особенно белыми на фоне темной кожи.

На нем был полотняный пиджак от Хьюго Босса, черные обтягивающие брюки от Эрменегильдо Сенья, рубашка из чистого хлопка с короткими рукавами в микроскопический черный горошек, а на шее вязаный темно-синий галстук. На ногах замшевые ботинки за триста долларов от Лоренцо Банфи. Иными словами, Паз одевался, словно коп, который берет взятки. Но он не брал взяток. Холостой и не разведенный, он жил бесплатно в доме, принадлежащем его матери. Одеваясь подобным образом, Джимми, так сказать, вставлял перо и тем собратьям по профессии, кто не брезговал мздой, и тем, кто оставался честным.

У входа в дом Паз достал из кармана тюбик мази «Вике Вапо-Раб» и смазал ею обе ноздри. Это было старое полицейское средство заглушать трупную вонь, но оно заглушало и неприятные запахи здания. В этом доме наружные лестницы вели к узким открытым переходам, огороженным невысокими бетонными стенками. Выкрашенные в цвет дерьма, они обладали архитектурным очарованием общественной уборной; быть может, именно поэтому и вход, и лестницы использовались в качестве таковой. Паз почувствовал, как и всегда, когда входил в подобные жилища, мощный взрыв эмоций — возмущения, смешанного со стыдом и жалостью, — и подождал, пока овладеет собой и станет только полицейским и никем больше, то бишь персоной неуязвимой. Чтобы создать подобную эмоциональную броню иным способом, ему пришлось бы глотать валиум[13] горстями. Джимми, разумеется, привлекали и зарплата, и привилегии, однако только благодаря этой броне он стал полицейским.

Патрульный у двери квартиры жертвы, толстомордый парень по имени Гомес, сгорбился у стены, сопя и кашляя, — видимо, удрал сюда от невыносимой вони в помещении. Подмышки его белой форменной рубашки насквозь промокли, и при появлении Джимми он стер маслянистый пот со лба тыльной стороной ладони. Паз был известен в Управлении полиции Майами тем, что не потел. Во время одного из своих дежурств, в день, когда асфальт таял от жары, словно ириска во рту, Джимми гнался за уличным карманником шесть кварталов по Флэглер-стрит, схватил его и доставил в участок, причем лицо и рубашка у Паза остались сухими. Но это, с точки зрения Гомеса, был второй недостаток Джимми, а первый заключался в цвете его кожи и чертах лица, а также в том, что, несмотря на подобный цвет кожи и подобные черты лица, он, несомненно, был кубинцем. Формально Джимми был мулатом, формально мулатом был и Гомес, но Паз находился по черную сторону границы, а Гомес — по белую, как примерно девяносто восемь процентов кубинцев, покинувших Кастро ради Америки, и это представляло собой мучительную часть жизни Джимми. Он помолчал и решил пролить на Гомеса каплю собственной горечи.

— А, Гомес, как ты себя чувствуешь? — спросил он по-испански.

— Я себя чувствую прекрасно, — ответил Гомес по-английски.

— Что-то не похоже, выглядишь ты дерьмово. Кажется мне, ты сейчас начнешь блевать, — сказал Паз.

— Я же сказал, у меня все в порядке.

— Если тебе надо поблевать через перила, за чем дело стало? — Паз указал на открытую часть перехода. — Там внизу всего лишь кучка ниггеров, можешь блевать прямо на них, сегодня самый обычный день в Овертауне.

— Пошел ты знаешь куда! — выругался по-английски Гомес.

Джимми пожал плечами, произнес: «No habla ingles, senor»[14] — и вошел в квартиру. Там было жарко и так воняло дезинфекцией, что нечем было дышать: легкие отказывались воспринимать эту смесь как воздух. Температура явно перевалила за девяносто градусов по Фаренгейту, что само по себе было достаточно скверно, но это было не все. Миазмы гниения и разложения оставляли далеко позади любую скотобойню.

Стоя в дверях, Паз достал из портфеля пару резиновых перчаток и надел их. До него доносились голоса, он увидел стробоскопические источники света, с которыми работали криминалисты-эксперты. Они, видимо, уже заканчивали свое дело, порошок для снятия отпечатков был рассыпан повсюду. Надо, пожалуй, оглядеться, перед тем как вступить в игру.

Паз окинул взглядом маленькую комнату с низким потолком, стенами, выкрашенными грязно-желтой краской, и полом, покрытым линолеумом, протертым до основания в тех местах, по которым больше всего ходили. Из мебели в комнате были крытый синим бархатом диван, сравнительно новый, куда менее новое, точнее сказать, старое кресло, обтянутое лиловым заменителем кожи, порванным на спинке, несколько складных столиков, расписанных цветочным узором, и цветной телевизор с экраном в двадцать восемь дюймов по диагонали, повернутый к дивану и креслу. На полу лежал ворсистый ковер размером восемь на девять футов, полосатый, как шкура зебры. Кто-то пролил на ковер коричневую жидкость, то ли кока-колу, то ли кофе. На одной из стен висело большое бархатное полотнище с изображением группы африканцев, охотящихся с копьями на льва, на другой стене — две африканские маски, дешевые базарные поделки, которыми торгуют в местных магазинах: стилизованное человеческое лицо с неестественно выпученными глазами и тоже стилизованная голова антилопы. На той же стене разместились семейные портреты в дешевых рамках. Группа вполне респектабельных людей, одетых для выхода в церковь; парочка фотографий улыбающихся мальчиков школьного возраста; два снимка по случаю окончания школы — девушки и юноши, явно брата и сестры, и наконец, фотография женщины средних лет с глубоко посаженными глазами и чем-то смазанными до блеска волосами. И стена, и снимки были покрыты мелкими красновато-коричневыми пятнышками краски, словно кто-то нажал на клапан баллончика с краской, чтобы проверить, действует ли распылитель. В одном месте из стены торчал свободный гвоздь без шляпки, и прямоугольный участок стены под ним был чистым, без пятнышек, стало быть, на гвозде висела раньше картина.

В комнату вошел сотрудник технической группы, таща с собой туго набитую сумку; он помахал Пазу на прощание и отбыл. Через несколько секунд появился еще один парень, с камерой. Паз обратился к нему:

— Послушай, Гэри, ты не знаешь, взял кто-нибудь картину, которая висела на стене? Вот тут, где гвоздь?

— Я не заметил, скорее всего, кто-то спер ее до того, как мы сюда явились.

— Ладно, я расспрошу. Ты закончил?

— Да, — ответил тот и, помолчав, добавил: — Джимми, тебе очень хочется поймать этого типа?

— Мы хотим поймать каждого из ему подобных.

— Угу, Джимми, — согласился технарь. — Я имею в виду, что этого тебе до чертиков захочется поймать. От всей души.

Он ушел, а Джимми вошел в спальню. В крошечной комнатке не было ничего, кроме выкрашенной белой краской «медной» кровати, белого соснового бюро и двух людей: мертвой женщины и живого напарника Джимми, Клетиса Барлоу — пятидесятилетнего седого мужчины, сложением напоминавшего Линкольна. Он был одним из пока еще немногих представителей местного населения Флориды в Управлении полиции Майами, этаким говоруном ушедших времен. Он был похож на деревенского проповедника; кстати, в этой ипостаси он и выступал по воскресеньям. Детективом в отделе по расследованию убийств Клетис служил около тридцати лет.

— Медэксперт уже был здесь? — спросил Паз, глядя на то, что лежало на кровати.

— Был и уехал. А где был ты?

— Сегодня мой законный день отдыха. Понедельник. Кажется, и твой тоже. Я собирался к маме. Почему нам поручили эту работу?

— Я крутился тут поблизости и поднял телефонную трубку, — сказал Барлоу.

Паз только хмыкнул. Он знал, что Клетис наотрез отказывается исполнять служебные обязанности по воскресеньям и потому нередко несет службу в те дни, которые при иных обстоятельствах мог бы проводить дома и отдыхать.

— Что сказал медэксперт? — спросил Джимми. — Кто она такая, по крайней мере?

— Он считает, что она мертва уже пару дней. Это Диндра Уоллес. Сегодня утром она должна была переехать в дом своей матери. Брат пришел к ней, так как она не появилась и не отвечала на телефонные звонки. Он обнаружил ее вот в таком виде. Они собирались за покупками. Для ребенка.

— Угу, — пробурчал Джимми и подошел ближе к кровати.

Перед ним были останки совсем юной женщины, лет двадцати, не больше, с гладкой шоколадной кожей. Она лежала на спине, руки вытянуты по бокам, ноги раздвинуты. На одной лодыжке золотой браслет, на шее золотая цепочка с маленьким золотым крестиком. Груди большие, округлые и набухшие; ее убили, когда она была на сносях. На кистях рук обычные в таких случаях пластиковые пакеты — на тот случай, если она хваталась за убийцу. Это поможет обнаружить хоть какие-нибудь улики. Простыня в цветочек, на которой она лежала, сделалась черно-красной от крови; лужа крови застыла на полу у кровати. Паз постарался не наступить в нее.

— Ребенка нет, — заметил он.

— Ребенок в раковине на кухне. Пойди посмотри.

Паз пошел. Барлоу услыхал, как он рычит сквозь стиснутые зубы: «Ау, mierditas! Ay, mierda! Ay, Dios mio, conde-nando, ay, chingada!»[15] — однако Клетис не понимал по-испански, и для него это ничего не значило. Вернувшись в спальню, Паз произнес следующее: «Ужасно, это просто ужасно!» Если ты работаешь вместе с Клетисом Барлоу, не упоминай имя Господне всуе, тем более на официальном языке штата Флорида или в бранных речах. Клетис не станет работать с тем, кто не отвечает его стандартам, а Джимми не позволил бы себе обидеть единственного в отделе убийств детектива, который относился к нему без откровенной неприязни. Паз не знал, какие личные чувства питает к нему Клетис, однако исходя из того, что Барлоу был потомком в пятом поколении в роду самых яростных и ожесточенных расистов в стране, черный кубинец вряд ли был первым, кого он избрал бы себе в напарники. С другой стороны, никто и никогда не слышал, чтобы Барлоу употреблял расистские эпитеты, что делало его поистине уникальной личностью в составе сотрудников Управления полиции Майами.

— Ты считаешь, это было ритуальное убийство?

— Так, давай посмотрим. Никаких признаков насильственного вторжения в квартиру. Никто не слышал ничьих криков в ту ночь, когда она, как мы полагаем, погибла, хотя это следует еще раз проверить. Так, теперь тело. Взгляни на эту девочку. Что ты видишь? Я имею в виду, помимо того, что с ней сделали.

Паз посмотрел.

— Кажется, будто она спит. Я не вижу никаких ссадин на запястьях и лодыжках.

— Их и нет. Я проверял. И док утверждает, что она была еще жива, когда ее начали резать. Таким образом…

Барлоу сделал выжидательную паузу.

— Она знала этих людей. Сама впустила их. При помощи наркотиков они ввели ее в бессознательное состояние. А потом зарезали. Госп… м-м, черт побери, что они собирались с ней сделать?

— Об этом мы спросим у них самих, когда поймаем этих подонков. Ох, погоди, есть еще одно. Что ты скажешь вот об этом?

Барлоу достал из кармана пластиковый пакет для улик и протянул его Пазу.

В пакете находился деревянный предмет грушевидной формы, около дюйма в поперечнике, похожий на скорлупу какого-то ореха или кожуру плода, темный и блестящий на выпуклой стороне, шероховатый изнутри; по центру проходил прямой рубец. Паз заметил две крохотные просверленные дырочки по обоим концам.

— Похоже на кусок ореховой скорлупы, причем просверленный. Может, это часть каких-то бус?

На лестнице послышались шаги и металлическое позвякивание. Вошли два служителя из морга с носилками.

— Ну и вонючее дерьмо! — произнес тот, кто вошел первым и увидел труп на кровати.

— Придержи язык, сынок! — оборвал его Барлоу. — Надо иметь уважение к смерти.

Парень, видимо новичок на этой работе, намеревался было отбрить Барлоу, но, взглянув на выражение его лица и лица своего напарника, предпочел и вправду придержать язык и взяться за дело.

Глядя, как эти двое укладывают останки Диндры Уоллес в специальный пластиковый мешок, Паз подумал, что только зубоскальство и грубая ругань помогают обычным людям выдерживать подобную жуть изо дня в день.

— Есть и еще один труп, — сказал Барлоу. — Младенца. Он в кухне.

Парни из морга были явно потрясены. Младший пошел в кухню. Сначала там было тихо, потом хлопнула дверца шкафа. Парень вернулся с белым мешком для мусора в руке; на дне его лежало что-то темное.

— Нет, — сказал Барлоу. — Принеси специальный мешок для тела.

— Для те… ради бога, ведь это же утробный плод, — возразил было тот.

— Это дитя человеческое и образ Божий, — сказал Барлоу. — И его вынесут отсюда как человеческое существо, а не как кусок мусора.

Старший санитар велел младшему:

— Эдди, делай, что тебе говорят. Пойди принеси мешок из машины.

Оба детектива молча ждали, пока унесут мертвых. Потом они вышли из спальни. Паз указал на стену:

— Отсюда исчезла картина.

Барлоу пригляделся.

— Угу. Кто-то пошел на риск, чтобы привлечь наше внимание. Надо расспросить членов семьи.

— Известно, кто отец?

— Они знают, — ответил Барлоу.

Внизу, у входа в дом, толпа начала редеть, точнее, она переместилась на противоположную сторону улицы к двум фургонам телевидения; младшие сотрудники приехавшей группы устанавливали камеры. Паз и Барлоу направились вдоль по улице прочь отсюда. Нет сомнения, что сюжет секунд на двадцать по поводу гибели Диндры Уоллес попадет в вечерний выпуск местных новостей — за отсутствием впечатляющих происшествий в среде более светлокожих людей.

Решительная на вид женщина средних лет с медно-рыжими волосами, одетая в легкий костюм цвета весенней травы, вышла из прохода между двумя машинами и преградила им дорогу.

— Ну что, ребята? Я слышала, это скверная история.

Дорис Тэйлор работала репортером «Майами геральд» достаточно давно, и работала хорошо, а потому Барлоу ее в упор не видел, а Паз всячески поддерживал. Паз был современным копом и понимал, что реклама много значит для карьеры, а Барлоу считал репортеров и людей, которые читают их писания, вампирами и нечистыми духами. Это была та область, в которой двое мужчин от согласия переходили к несогласию. Барлоу молча обошел Тэйлор, как собачонку, которая остановилась пописать у столбика, а Паз улыбнулся и, помолчав, негромко произнес: «Позвони мне»; потом он двинулся дальше, а Тэйлор, одарив Джимми ослепительной улыбкой, показала нос спине Барлоу и вернулась к месту происшествия «собирать колорит».

На соседнем углу Реймонд Уоллес, брат погибшей, ждал в патрульной машине вместе с офицером полиции в штатском. Паз узнал его по фотографии, которую видел в квартире. Он сидел в оцепенении на заднем сиденье машины, откинув голову. Задняя дверца машины была открыта, чтобы туда поступал воздух и чтобы никто не подумал, будто Реймонд арестован. Как и многие, имевшие отношение к утренним событиям, он выглядел потрясенным, и коричневая кожа на лице приняла нездоровый серый оттенок. Барлоу просунул голову в машину и сказал:

— Мистер Уоллес, мы сейчас направляемся в участок, и вы можете сделать ваше заявление.

Уоллес вздохнул и выбрался из машины. Паз заметил, что глаза у него покраснели, а на носке белого ботинка видны следы желтоватой рвоты.

— Могу я позвонить матери? — спросил Уоллес.

— Вы должны позволить нам сделать это, сэр, — ответил Барлоу.

— Почему? Мама будет очень волноваться, ей станет плохо, если я не позвоню и не скажу ей, почему задерживаюсь.

Они поехали в машине Паза. Барлоу сказал:

— Дело в том, что после убийства важно, чтобы первыми поговорили с родственниками жертвы полицейские. Первая реакция иногда позволяет уяснить очень важные вещи.

— Вы считаете, что моя мама связана с…

— Нет, сэр, разумеется, это не так, но мы должны делать все в соответствии с буквой закона. И я хотел бы сказать вам, что глубоко соболезную вашей утрате.

Он искренне соболезнует, подумал Паз. Он жалеет этих людей, всех до одного, преступников и жертв. Сам Паз не допускал в свою душу ничего, кроме холодного и благородного негодования.

По Второй авеню они в молчании доехали до Пятой, где располагалось Управление полиции в почти новом шестиэтажном бетонном здании, которое выглядело как настоящая крепость. В одной из комнат для допросов в отделе убийств, на пятом этаже, они выслушали рассказ Реймонда Уоллеса. Он жил вместе с матерью в Опа-Лока, к северу от города, в их собственном доме. Он взял машину матери, чтобы поехать за сестрой. Они собирались пройтись по торговым рядам, чтобы купить вещи для ребенка. Сказав об этом, Реймонд разрыдался. Барлоу дал ему время успокоиться. Паз спросил Реймонда о пропавшей картине, но тот в ответ только уставился на него непонимающим взглядом.

Барлоу перевел разговор на семью. У родителей было только двое детей — Реймонд и его сестра.

Отец был сержантом военно-воздушных сил и умер пять лет назад. Мать жила на пенсию, Реймонд учился в Майами-Дэйд. Сестра хотела стать парикмахером и тоже училась, чтобы получить лицензию. Отцом ребенка был Джулиус Юганс, человек немолодой, обитатель Овертауна. У него был грузовичок-пикап, и Юганс зарабатывал на жизнь перевозками и случайными сделками. Нет, мать не одобряла эту связь, но только потому, что Юганс не был членом их церкви, он вообще не ходил в церковь.

— Мы воспитаны в лоне церкви. Моя мама очень верующая, понимаете? Но мы становимся взрослыми, наши взгляды меняются. Я посещал церковь. А Ди не всегда.

— Это началось с того времени, как она сошлась с мистером Югансом?

— Ну, в общем, да, но началось это уже несколько лет назад. Потом она забеременела, и мама стала ее сторониться, и она редко у нас бывала. А я, вроде тех парней из ООН, старался ладить и с той и с другой стороной.

— Угу. Не казалось ли вам, что ваша сестра и ее сожитель стали приверженцами какой-нибудь другой религии?

Уоллес сдвинул брови.

— Что вы имеете в виду, сэр? Католическую веру?

— Нет, я имею в виду какой-то культ.

У Реймонда на лице появилось удивленное выражение.

— Что-нибудь вроде этой кубинской чепухи?

— Да, что-то неординарное, новое, чем она увлеклась. Или он.

Молодой человек немного подумал, потом покачал головой.

— Ни о чем подобном она мне не говорила. Само собой, после того, как она сошлась с Югансом, мы уже не были с ней так близки, как раньше. Но… нет, сомневаюсь. Ди — практичная девушка… то есть была такой. — Онпомолчал. — Разве что эти гадания или предсказания судьбы, которые вы могли бы счесть чем-то необычным.

— О чем речь?

— Она сказала нам две или три недели назад, что нашла какого-то прощелыгу-предсказателя или гадальщика, к которому охотно ходила на эти, как бы их назвать, сеансы, что ли. Он иногда подсказывал ей номера, и номера эти выигрывали. Она таким образом получила диван, телевизор и еще какой-то хлам. Ди просто носилась с этим типом некоторое время.

— Вам известно имя этого человека или место, где мы могли бы его увидеть?

— Нет, точно не помню, какое-то африканское имя. Вроде похоже на Мандела или Мандубу, Мандола? Не могу припомнить. Нам она мало о нем говорила. Послушайте, не мог бы я теперь просто позвонить маме? Я уже сообщил вам все, что знаю, и, сказать по правде, боюсь, что, когда вернусь к своей машине, она уже будет без колес.

Детективы переглянулись и, придя таким безмолвным способом к соглашению, разрешили Реймонду Уоллесу поехать в сопровождении полицейского в форме к его машине. Паз отправился в Опа-Локу вместе с Барлоу, соблюдая дозволенный предел скорости, как предпочитал Барлоу, и обуреваемый желанием выкурить сигару, чего Барлоу явно не потерпел бы. Тем не менее Барлоу, как напарник, его устраивал: он был детективом высшего класса, а его терпимое отношение к Джимми давало Пазу определенные преимущества в управлении, где большинство сотрудников смотрело на него косо. Целовать задницу Барлоу (если это можно так назвать) было «приятнее», чем целовать ее кому-то другому.

Беседа с миссис Уоллес прошла так, как обычно проходят подобные беседы. Уоллесы считали, что честность, пребывание в законном браке, посещение церкви, достойная и порядочная жизнь и достигнутое в конечном итоге положение в кругу людей среднего класса позволит им избежать детоубийства, обычного в среде чернокожих. Оказалось, что нет. Паз молча сидел и наблюдал, как Барлоу тормозит истерику. Миссис Уоллес была внушительной особой и требовала умелого обращения. Восстановилась тишина, телефонные звонки умолкли, многочисленные соседки, явившиеся с соболезнованиями и утешениями, удалились, и копы начали задавать вопросы. Они узнали, что Диндра оставила дом после ссоры, что она получала от своего сожителя деньги на уплату за квартиру в «ужасном месте» и поступила на курсы в школу красоты. Детективы выяснили, что Уоллесы вовсе не мечтали о такой профессии для своей дочери, но что можно поделать с нынешней молодежью? Миссис Уоллес ни разу не бывала в квартире дочери и подтвердила слова Реймонда о том, что ее отношения с Диндрой стали натянутыми из-за связи дочери с Югансом. Первым подозреваемым в списке миссис Уоллес был именно Джулиус Юганс.

— Вам известно, что он жестоко обращался с вашей дочерью, миссис Уоллес?

— Мне известно, что он не хотел ребенка, — ответила женщина. — Джулиус Юганс хотел только одного.

К этому времени миссис Уоллес была снова окружена соседками, которые обмахивали ее пальмовыми листьями и бумажными веерами и утешали сентенциями из арсенала их безысходной и жесткой религии. После нескольких рутинных вопросов о том, где находились миссис Уоллес и ее сын в предыдущий вечер, детективы оставили свои визитные карточки и удалились.

На обратном пути Паз рискнул спросить:

— Вам начинает нравиться Юганс?

— Ты мог бы сделать такое с женщиной, с которой живешь? Ты видел ребенка. Мог бы ты так поступить с собственной плотью и кровью?

— Если бы я был в доску пьян или одурманен ангельским порошком, а она сообщила бы мне, что ребенок не от меня? И под рукой у меня был бы нож? Да, мог бы. Любой бы мог. Это объясняет, как убийца проник в квартиру: жертва сама его впустила. И пропавшая картина укладывается в эту схему. Это была картина Джулиуса, и он прихватил ее, когда смывался оттуда.

— Это была не единственная вещь, которую он прихватил, — произнес Барлоу.

— Верно, но если мы предположим, что он обезумел…

— И твой киллер, обезумевший от ревности, нашел время накачать свою любовницу наркотиками, прежде чем сделать тот узкий длинный разрез? И проделать с ребенком то, что я назвал бы аккуратной маленькой операцией? — Барлоу, не поворачивая головы, искоса бросил на Паза взгляд своих светлых миндалевидных глаз. — Ты, похоже, влюбился, становишься невнимательным, сынок.

Это было первое правило Барлоу. Не влюбляйся в подозреваемую, пока не познакомился со всеми другими девушками.

— Порядок, замечание принято, — сказал Паз, нисколько не обиженный.

Он, безусловно, признавал, что Барлоу намного опытнее его и он самый лучший детектив. Немного помолчав, Барлоу заметил:

— Я по-настоящему заинтересован в том, что скажет док насчет этих разрезов.

— Что вы имеете в виду?

— Я видел зарезанных свиней, а также оленей и телят, и сам это делал пару раз. Видел, как это делают люди умелые, видел и то, как делают это люди, не имеющие ни малейшего представления, как взяться за дело. И хочу сказать: то, что мы с тобой увидели в той квартире, совершил человек, знающий, как и что делать. Хуже всего то, что он такое делал и раньше.

Последнее замечание повисло в воздухе, словно пятно черного дыма.

— Не хочу ничего об этом слышать, Клетис.

— Думаешь, я хочу об этом говорить? Но так оно и есть. Слышащее ухо и видящий глаз сотворил Господь. Так сказано в двадцатой притче на четырнадцатой строке. Нам должно следовать услышанному и увиденному, куда бы оно нас ни привело.

— Клетис, я просто хочу надеяться, что это кто-то из своих. Ведь если это серийный убийца, маньяк, мы увязнем навечно, нам на шею сядут политики, а парень, может, уже где-нибудь в Пенсаколе…

Паз умолк. Он сам ощутил некие короткие перерывы в своем заявлении, легкое заикание в тех местах, в которых, говори он с обыкновенным человеком, прозвучали бы словечки вроде «затраханный», «черт» или «будь оно проклято». Он к тому же чувствовал, что Барлоу это понимает и радуется его сдержанности, если он вообще может чему-то радоваться. Барлоу произнес очень тихо, почти про себя:

— Кто в состоянии сделать чистое из нечистого? Никто.

Паз не имел желания возвращаться к этой теме, и оставшуюся часть пути они провели в полном молчании. В отделе они узнали, что за Джулиусом Югансом числится не так уж много грехов: его привлекали за вождение в пьяном виде и дважды за хранение краденого. Паз был готов отправиться за ним и доставить для допроса, однако Барлоу сказал:

— Он подождет. Если не убежал до сих пор, то и не убежит. Сначала я хочу ознакомиться с результатами вскрытия.

Для Джимми это было к лучшему. Барлоу в соответствии с правилами был ведущим детективом в данном расследовании. Может, им прежде всего стоит исключить версию о самоубийстве, подумал Джимми, но вслух этого не сказал. Когда Барлоу уйдет в отставку, Пазу, глядишь, достанется напарник с чувством юмора.

— Возьмете меня с собой? — спросил он, подумав, что вполне может прожить и без знакомства с результатами вскрытия.

— Нет-нет, вдвоем незачем являться к Джексону. Ты разберись пока с этим орехом, я вернусь часам к пяти, и мы оба займемся мистером Югансом.

Тоже хорошо. Паз сел в машину и двинулся по шоссе 1-95 к югу. Он закурил одну из контрабандных сигар, которые покупал в упаковках по пятьдесят штук у парня на Корал-Вэй. Сигары он начал курить с четырнадцати лет. В полицейских машинах курить не разрешалось, и Джимми считал это одним из признаков приближения конца цивилизации. Мужчина должен курить, это делает его мужчиной и отличает от животных.

Накурившись вдоволь, он свернул с шоссе Дикси на Дуглас-роуд, а потом на Ингрэм. Деревья по обочинам дороги еще не вполне оправились от повреждений, нанесенных ураганом Эндрю в девяносто втором году, и дорога перестала быть сплошным зеленым тоннелем, каким была раньше, но здесь было прохладно и тенисто, не то что на открытом беспощадным лучам солнца шоссе Дикси. Цель его поездки, Фэйрчайлд Тропикал Гарденз, — самый большой тропический древесный питомник и центр по изучению тропической растительности. Он тоже пострадал от урагана, но восстановлен почти полностью, маленький рай пышных растений и цветов. Паз показал сторожу у ворот свою бляху и припарковал машину в самом тенистом углу, какой мог найти. Дневной зной достиг своей обычной наивысшей точки. Позже, в половине четвертого, когда воздух сгустится и станет нестерпимо горячим, чтобы втягивать его в легкие, он будет увлажнен неизбежным грозовым ливнем. А пока в неподвижном воздухе повис густой запах гниения, смешанный с божественным ароматом. Паз шумно выдохнул эту смесь и направился к двухэтажному зданию из серого флоридского известняка мимо пруда, где плавали тропические рыбы, и величественной индийской смоковницы. В здании размещались исследовательские лаборатории и административные офисы.

После нескольких неудачных попыток он нашел кабинет доктора Альберта Мэйнза, долговязого, некрасивого, но обаятельного мужчины, примерно в возрасте Паза. Загорелый очкарик в зеленой футболке и шортах цвета хаки выглядел этаким бесстрашным изыскателем растений. Он с интересом поглядел на визитную карточку Паза.

— Чего изволите, мистер коп? Снова пришли искать в нашем саду наркотики? — спросил он, улыбаясь.

Паз ответил с невозмутимым видом:

— Нет, сэр, это имеет отношение к убийству.

Лицо Мэйнза приняло подходящее к обстоятельствам сдержанное выражение.

— Вот так история, кто же убит? — спросил он и вдруг побледнел. — Ох, черт, подождите секунду, вы здесь не потому, что…

Он бросил взгляд на семейную фотографию на письменном столе.

— Нет, сэр, ничего подобного. Нам просто нужен небольшой ботанический совет.

Мэйнз глубоко вздохнул, нервно рассмеялся и присел на край письменного стола.

— Ну, так в чем же дело?

Паз вручил ему пакет для улик с помещенным в него предметом.

Мэйнз взглянул на него, поднес к глазам. Уселся на стальной табурет, достал из пакета скорлупу ореха, изучил ее сквозь лупу, измерил, потом достал с полки толстый том в зеленой обложке, полистал его минуты две и сказал:

— Вот оно.

Паз заглянул в книгу через плечо ботаника на орех, похожий по форме на улику.

— Это Schrebera golungensis, — сказал Мэйнз. — Дерево, называемое также опеле, но я не могу вам сказать, что значит «опеле». Хотите ли вы знать что-то еще кроме названия?

— Растет это дерево в наших местах?

— Думаю, могло бы легко расти, здесь все растет. Но родина его Западная Африка: Нигерия, Конго и Сенегал.

— А у вас есть хоть одно? Я имею в виду ваш ботанический сад.

— Живое и растущее? Я могу проверить по нашей базе данных, если хотите.

Паз очень этого хотел. Ученый сел перед большим монитором и принялся нажимать клавиши. Списки мелькали на экране, сменяя один другой.

— У нас его, очевидно, нет. И позволю себе высказать предположение, что ни у кого в Майами тоже нет.

Паз внес сведения в свою записную книжку.

— Скажите, а как его используют? Едят плоды или что?

— Его не культивируют. Оно растет в диком виде в джунглях. Быть может, местное население как-то его использует, однако я об этом не осведомлен. Если у вас есть время, можем проверить через Интернет.

— Давайте сделаем это.

Мэйнз защелкал клавишами. Компьютер издал музыкальную трель, потом засвистел.

— Я вошел в базу данных EthnobotDB. Такого точно вида здесь нет, но есть родственный вид, используемый в народной медицине.

— А как насчет изготовления яда?

— Яда, говорите. Тогда нам нужна база данных PLANТОХ. Секундочку, проверим на всякий случай весь род. Ничего, чисто. Но само по себе это еще ни о чем не говорит. Эти общие базы данных полны ошибок. Вам нужен этноботаник.

— И это не вы?

— Нет, я систематик. Определяю, какие растения находятся в родстве между собой, и решаю, является ли найденное кем-то растение новым видом. А этноботаник работает в среде местного населения и узнает, как люди используют растения. Фармацевтические компании набирают таких специалистов целыми группами.

— Назовите имя хоть одного, с кем я мог бы поговорить.

— Да вот хотя бы Лидия Эррера, отличный специалист. Я знаю, она где-то здесь, потому что видел ее вчера. Для решения вашей проблемы нужен человек, знакомый с Западной Африкой, поскольку вас интересует определенный вид дерева. — Мэйнз замялся. Паз понимал, что ученого прямо-таки одолевает любопытство, и потому не удивился, когда тот спросил: — Но… какая же связь между этим видом деревьев и убийством? Если можно об этом спросить…

— Спросить, разумеется, можно, но я не вправе вам ответить. Извините, таков процессуальный кодекс.

Мэйнз усмехнулся, но усмешка получилась кривоватой.

— Да, это понятно, ведь, поскольку к убийству имеет отношение редкий тропический плод, совершить преступление мог специалист по тропическим растениям.

— Мог бы, — ответил Паз даже без намека на улыбку. — Кстати, вам не знакома жертва, некая Диндра Уоллес?

Короткий нервный смешок.

— Нет, я такой не знал. Кто она?

— Обыкновенная женщина из Овертауна. Но вернемся к вашим словам насчет того, что тут нужен знаток Африки.

Мэйнз, казалось, с облегчением вступил на привычную почву.

— Верно. Ну, большинство из этноботаников в нашей части света связано с американскими тропиками, и это понятно. К тому же мы близки к Латинской Америке, у нас с ней политические и экономические контакты. В Западной Африке в большинстве работали ботаники родом из Франции, а в Восточной — из Великобритании. Это опять-таки понятно, если вспомнить историю бывших колониальных владений. К сожалению, больше ничем помочь не могу.

Паз закончил писать и убрал записную книжку. Поблагодарил Мэйнза и взял со стола свой орех. Свой орех опеле. Средство узнать имя. В машине он сел на переднее сиденье, открыл дверцу и перечитал записи. Он всегда делал это после беседы или допроса, это было тоже одно из неукоснительных правил Барлоу. Убедиться, что получил необходимое, прежде чем покинешь информанта. Во всяком случае, новости дельные. На месте преступления обнаружен редкий орех, это куда лучше, чем найти плод, растущий по всей Южной Флориде. Он так и записал: «редкий орех». Паз засмеялся. Очень жаль, что он не может поделиться своей радостью с Барлоу. Он набрал на мобильнике телефон справочной в Университете Майами, потом позвонил в кабинет доктора Эрреры. Упомянул имя Мэйнза, но не сообщил, что сам он полицейский, и договорился с секретарем о встрече в конце дня.

Паз выехал из Фэйрчайлда и повернул к северу. Редкий орех. Хорошо бы обнаружить вторую половинку скорлупы ореха этой необыкновенной Schrebera golungensis. Подумав, Джимми достал записную книжку, остановился у светофора и сделал еще одну заметку: спросить у Лидии Эрреры, зачем в скорлупе по обоим концам просверлены маленькие отверстия.

Глава четвертая

Сегодня на ланч арахисовое масло и желе в коробке с изображением Берта и Эрни, а еще банан и апельсиновый сок в маленькой бутылочке-термосе. У Лус появился аппетит, и выглядит она немного менее истощенной, немного менее похожей на голодного воробышка. Волосы у нее блестящие, они закреплены двумя розовыми пластмассовыми заколками в два колечка, ниспадающие на маленькие плечики. Я одела ее в темно-синюю футболку, джинсовые шортики и красные туфельки на резиновой подошве. Когда все будет позади и мы выживем, то клянусь, куплю для нее что-нибудь очень красивое. На мне мой рабочий костюм, теперь уже более похожий на бесформенный мешок с изображениями живописных руин цвета блевотины — эффект упадочного Пиранези.[16] Ноги у меня голые и засунуты в нечто, обычно называемое «здоровой обувью», — точно того же цвета. Это отняло у меня немало времени, однако полагаю, я нашла наиболее непривлекательный стиль прически для формы моего лица — оно у меня угловатое, причем мама всегда утверждала, что скулы у меня хорошие. Я извлекла из них все, что могла, нацепив совершенно клоунские, в голубой пластмассовой оправе очки-хамелеоны, стекла которых темнеют при солнечном свете. Стекла затемняют мои глаза, от природы светлые, серовато-зеленые. Я стараюсь ни при каких обстоятельствах не смотреть людям в глаза, и на работе вряд ли кто знает, какие они у меня. Прическа и очки старят меня лет на десять, и я выгляжу особой, давно забывшей о сексуальных радостях. Что, кстати, так и есть.

Мы выходим из квартиры после короткого спора о том, можно ли взять с собой в детский сад книжку о птицах. В детском саду к этому относились неодобрительно, так как считали, что из-за личных вещей, приносимых с собой, возникают ссоры. Кстати, мне по душе, что Лус мне возражает, ведь она столько времени в своей коротенькой жизни провела в качестве насмерть запуганного объекта для битья. Она любит свою книжку о птицах, особенно тот ее раздел, где говорится о том, как птицы выкармливают своих птенцов. Птица-мать сует корм в раскрытый клюв птенца. Лус это нравится. Вчера вечером, когда мы читали, я давала ей один за другим кусочки печенья, и девочка радостно смеялась. Я мать, а ты ребенок. Потом она захотела покормить меня. Я позволила, и она произнесла свое первое полное предложение в моем присутствии: «Теперь я мать, а ты ребенок», и мы обе смеялись.

Она теперь называет меня «матерью» — со скрупулезной формальностью, но я не возражаю, хоть она и произносит это слово как «маффа», а это напоминает мне слово из языка оло «м'фа»; оно буквально означает «основание», «подножие» и представляет собой квадратную плетеную подставку, на которую бабандоле помещает занзоул, то есть ритуальную емкость для магических предметов. Они там лежат, касаясь один другого, и вбирают в себя аше — духовную энергию. В фигуральном смысле этот мир — материальная реальность, лоно природы, на котором Бог поместил людей оло и которое их поддерживает.

Мы оставляем дома книжку о птицах и выходим в типичное для Флориды сырое утро; сгущенный воздух, кажется, свисает почти заметными полосами с желтых аламандер, розовых олеандров и смоковниц с их серой корой и коварными цепкими усиками, на концах которых набухли тяжелые капли влаги.

Мы забираемся в «бьюик», и я включаю дворники, потому что стекла запотели. Я выжимаю сцепление, а Лус включает радио, всегда одну и ту же программу — классической музыки. Теперь я разлюбила барабаны, мне не хочется ощущать их биение. Исполняют пассакалью для скрипки. Кажется, Паганини. Я выключаю музыку. Мне нравятся Моцарт, Гайдн, Вивальди. И превыше всего — Бах. Замысловатый, сложный ордер, иллюзия правил, признаки покровительства, защиты от зла. И никаких барабанов.

Короткий спуск по улице Гибискус к конгрегационалистской церкви Провидения, при которой и существует самый лучший дневной детский сад в Майами. Имеется очень длинный список ожидающих очереди попасть в него, но мы через него перескочили, опередив претендентов из лучших районов города, благодаря нашему необычному внешнему виду и печальной истории, которую я сплела директрисе миссис Ванс: немного африканской экзотики, немного душераздирающих подробностей об утрате супруга, несколько слов об упадке душевных сил. Пообносившаяся белая женщина с ребенком-мулатом, борющаяся за существование и отчаявшаяся, — вполне впечатляющая картина. И женщина благодарная в отличие от многих настоящих бедняков, нередко раздраженных и подозрительных. Мой муж настоятельно учил меня тому, как пробуждать в белых людях чувство вины, и я обнаружила, что могу вполне успешно использовать это во благо своему ребенку. Миссис Ванс пришла в замешательство и решила вопрос положительно.

Владения церкви Провидения расположены на участке с прекрасно подстриженной травой, украшенном пальмами, индийскими смоковницами и бугенвиллеей и застроенном невысокими зданиями в стиле старых испанских миссий, выкрашенными в нежно-розовый цвет, с черепичными крышами. Я передала Лус ее учительнице, симпатичной миссис Ломакс, и миссис Ломакс приветствовала нас в тоне, особо выработанном такими, как она, для людей, менее избалованных фортуной. Все и вся милы во владениях церкви Провидения. Млеко человеческой доброты прямо-таки хлюпает под ногами на отполированных до блеска полах. Дети чистенькие и одеты либо в платье от модных дизайнеров, либо в не менее дорогие одежды под хиппи. Матери сияют так же, как их дорогие машины. От всей этой приятности я себя чувствую то ли троллем, то ли ночной ведьмой, то ли т'чона, как оло называют водяного, который выходит из реки по ночам, садится спящим людям на лицо и вызывает у них сны об удушье, но не всегда это всего лишь сны. Я очень благодарна, очень; я хочу, чтобы Лус была окружена добротой всю свою жизнь, но вместе с тем мне хочется сокрушить все это. Хочется вскрыть благодушную, пухленькую миссис Ломакс, как жестянку с бобами. Я знаю, что мой муж постоянно испытывал то же чувство, но скрывал его весьма успешно, пока не попал в Африку. В Африке такое не проходит; Карл Густав Юнг бросил на нее один только взгляд и сбежал, как вор, назад в уютный Цюрих.

Лус уходит, не оглядываясь, так оно было с самого первого дня. Это полная уверенность или она поступает так по беззаботности, словно кошка? Насколько помню, так ведут себя дети оло, когда они осознают свою полную духовную связь с воспитавшими их родителями. На их языке такая связь называется сефуне. Стало быть, все в порядке, думаю я.

Я выезжаю на федеральное шоссе, потом на шоссе 1-95 и далее на Двенадцатую авеню. Ездить на работу в машине — единственная роскошь, которую я себе позволяю, хотя парковка и содержание машины обходятся мне почти столько же, как и квартирная плата. Теперь, когда мне надо растить ребенка, я не знаю, смогу ли позволить себе это удовольствие, но пока я трачу на Лус немногим больше, чем тратила бы на содержание маленькой собачки. Быть может, мне удастся найти еще один источник дохода. Компьютер? Я умею им пользоваться и могла бы освоить язык программирования, но в этой области работает очень мало женщин, а я никоим образом не хотела бы оказаться на виду.

Мемориальная больница Джексона, уродливая и огромная, этакий рассадник заразы в Майами, состоит из многих корпусов и находится в Овертауне; добраться до нее не так легко как пешим больным беднякам, так и подъезжающим на своих машинах целителям и прочим сотрудникам. Я припарковываюсь на неохраняемом месте и оставляю окна машины открытыми. Это дешевле, чем закрытые гаражи-стоянки, и я не думаю, что кто-то захочет угнать мою машину. До входа в свой корпус я должна пройти две улицы пешком, а на углу Десятой расположен работающий допоздна магазин, возле которого тусуются гомики. Рэп звучит достаточно громко, чтобы ноги мои двигались в его ритме, но барабан звучит настолько банально, что это скорее похоже на удары копра по свае и потому меня не раздражает. Я стараюсь проскользнуть невидимкой. Но там всего несколько парней, жара ужасающая, и никто меня не беспокоит. Меня трижды грабили, поэтому я сейчас ношу кошелек, удостоверение личности и ключи в мешочке на шее, это уловка путешествующих в третьем мире. Кошелек у меня из пластика, желтый, стоит он у «Кмарта» 6 долларов 99 центов — на случай если кто польстится.

Когда я говорю о себе как о невидимке, я имею в виду незаметность отдельного человека в американском городе с его суетой, а вовсе не фаила'оло — способность африканских колдунов делаться невидимыми, чему я не научилась. Подозреваю, что муж мой это дело освоил.

Мы работаем под землей, в цокольном этаже здания номер 201. Рядом с нами помещение службы «скорой помощи». Медицинские записи не нуждаются в бодрящих лучах солнечного света.

Иногда мне представляется, что я слышу за стеной в отделении «скорой помощи» крики пострадавших, но это могли быть всего лишь сирены санитарных машин. Я миную вращающиеся двери и попадаю в приемный покой, куда рассыльные из больничных палат приносят и откуда уносят папки с историями болезни. Я киваю едва мне знакомому клерку, сидящему за барьером, и прохожу дальше, в комнату, где я работаю и где тоже полно папок. Она длинная, с низким потолком, хорошо освещенная лампами дневного света. По всей длине помещения тянется ряд рабочих столов, а вдоль стен стоят шкафы с папками, разделенные проходами. Когда я вхожу, рассыльный как раз увозит тележку, полную папок с яркими наклейками; это уже закрытые истории болезни.

— Привет, Долорес, — как всегда, радостно приветствует меня рассыльный Освальдо.

Это парень умственно отсталый, как и несколько других рассыльных. Мы, клерки, представляем, так сказать, элиту отдела медицинской регистратуры. От нас требуется неукоснительное соблюдение алфавитного порядка. Одни из нас, в том числе я, занимаются поисками нужных папок, другие расставляют их по местам в шкафы. Все здесь строго размерено, и мы отлично это знаем. А если забываемся, миссис Уэйли напоминает нам. Миссис Уэйли — старший смотритель отдела регистрации; сейчас она глядит на нас из своей маленькой застекленной кабинки, словно турист, созерцающий аквариум, в котором мы являем собой рыб.

Миссис Уэйли — желтокожая женщина, вся в веснушках; волосы, похожие на черный блестящий пластик, обрамляют круглое лицо. Весит она больше двухсот пятидесяти фунтов, и боюсь, что некоторые из сотрудниц помоложе называют ее Китом.[17] Я этого не делаю. Я проявляю к миссис Уэйли всяческое почтение. Она проработала в больнице около двадцати лет и уверяет, что не пропустила ни одного рабочего дня.

Начала она работать еще до появления компьютеров, и я думаю, что в глубине души она считает их ненужной прихотью. Она носит очень яркие платья — пурпурные, красные, светло-желтые, а сегодня на ней одеяние цвета зеленой полоски на государственном флаге Мали. Она пользуется лиловатой губной помадой, ногти у нее искусственные, тоже яркие и длинные, не меньше дюйма, как у китайского мандарина. Она старается никогда не заниматься физической работой.

Миссис Уэйли терпеть меня не может. Сначала я думала, что это из-за фальшивого резюме Долорес Тьюи, в котором говорилось об окончании колледжа и пребывании в монастыре в качестве монахини, но потом узнала от одной из сотрудниц, будто смотрительница считает меня подсадной уткой дирекции, шпионкой. Зачем еще образованному человеку работать в регистратуре? Я как-то сказала ей, что меня сюда направили по распоряжению врача; сама я ничего не решала. Это, кажется, ее удовлетворило, но она стала обращаться со мной как с потенциально опасной психопаткой. Я надеялась, что она смягчится и переведет меня в категорию безопасных психопаток, ибо я проработала безупречно два года и четыре месяца, ни разу не перепутала порядок алфавита и не достала из шкафа папку Макмиллана вместо требуемого Макмиллиана, что было обычной ошибкой других сотрудниц. Наконец я пришла к выводу, что она не любит меня, так как я белая, единственная в ее владениях.

Моя корзина входящих документов доверху забита требованиями, скопившимися за ночь. Я перебираю их, перевернув всю пачку и начиная с того, что лежало в самом низу, — ведь по времени оно поступило первым. Такой, вполне обоснованный порядок просмотра был предписан мне миссис Уэйли. Разобравшись в материалах и отложив в сторону требование, оформленное не по правилам, я начинаю сновать от стола к шкафам и обратно, мало-помалу отыскивая необходимое. Стараюсь справиться с задачей поскорее, но когда возвращаюсь к столу в очередной раз, обнаруживаю на нем коробку, полную папок, и записку от миссис Уэйли: «Отнесите эти папки в отдел расчетов».

Вообще-то это работа рассыльного, и я не должна ее выполнять, но, видимо, миссис Уэйли намерена использовать меня в этом качестве из-за моей высокой производительности. Если бы каждый в регистратуре работал с такой скоростью, как я, с делами мог бы управиться половинный штат сотрудников, а с точки зрения миссис Уэйли, допускать уменьшение ее империи ни в коем случае не следует. И потому она не хвалит меня, но отправляет с поручениями. Решение вполне творческое.

Я сунула коробку под мышку и направилась в отдел расчетов. В отличие от других служебных визитов посещение этого отдела рассматривалось как желанная награда. Сердца всех служащих регистратуры устремлялись к отделу расчетов, как сердца истинных христиан устремляются к небесам, а сердца людей оло — к Золотому Ифе, обители богов. Потому что отдел расчетов — душа больницы. Как без него медсестры могли бы ухаживать за больными, хирурги — оперировать, врачи-интерны — выстукивать пациентов, психиатры — назначать наркотические препараты?

Отдел расчетов — светлое, полное свежего воздуха помещение, здесь на полу ковровое покрытие, а не зеленый линолеум, как у нас. Счастливцы, обитающие тут, стучат на компьютерах. На столах у них семейные фотографии и плюшевые игрушки. Нам в регистратуре такого не дозволено, наши столы должны быть свободными, чтобы раскладывать на них папки. На обратном пути к своему посту я делаю небольшой крюк и захожу в пункт первой помощи. Я это делаю так часто, как только могу, чтобы хоть немного разнообразить день. Многие пациенты ждут там оказания первой помощи, однако в дневное время большинство посетителей относится к категории неимущих, добивающихся медицинского обслуживания. Те из них, кто постарше, сидят на разноцветных пластмассовых стульях, а те, кто помоложе, слоняются по всему помещению, делясь со своими товарищами по социально-экономическому статусу всеми вирусами и бактериями, какие у них есть.

Мое внимание привлекает пожилая леди в черном. Она находится в прострации и негромко стонет; ее поддерживают две молодые женщины. Они говорят с ней по-испански. У меня перехватывает дыхание, я ощущаю спазмы в животе. Дульфана[18] исходит из этой женщины, как дым, и я чувствую ее запах. Нет, это не запах в полном смысле слова, но нечто, действующее на обоняние. Кто-то заколдовал пожилую леди. Я поворачиваюсь и быстро ухожу прочь. В самом начале моего обучения Улуне дал мне съесть кадул, магический состав в виде пасты зеленого цвета; благодаря этому, пояснил он, я получу способность чувствовать присутствие колдовства. Улуне постоянно давал мне что-то проглотить, или вдувал мне что-то в ноздри, или втирал в кожу. Большинство из этих сложных биохимических составов давало мне возможность понимать состояние фана, то есть магического тела. Все живое обладает фана. То, чем для физических тел является м'фа, для невидимого мира, называемого м'доли, является фана. После процедуры я два дня была больна; это и забавляло Улуне, и радовало его как свидетельство того, что состав подействовал. Впоследствии, к моему вящему изумлению, я и в самом деле могла распознавать дульфана как характерный признак воздействия колдовства на фана. И понимала, что обладаю такой способностью в результате воздействия на мой организм составов, введенных мне Улуне, хотя с тех пор прошло четыре года. Я часто чувствую дульфана на улицах Майами — почти так же часто, как запах кубинского кофе в некоторых кварталах города.

Я ощутила неопределенный укор совести, но подавила его. Я могла бы помочь этой женщине, которой не может предложить ничего путного злосчастный интерн; он скрупулезно ее осматривает, однако избавление от колдовства вызовет в м'доли нечто вроде торнадо, и узкий конец этого смерча будет направлен прямо на меня. Секс усилит фана, принесет счастье, удовлетворение, радость и гнев, поэтому я теперь осторожна и не вмешиваюсь в подобные вещи. Существует ребенок и моя любовь к нему, которая может оставить небольшой обжигающий след в старом м'доли, а я ничего не смогу с этим поделать. Фана у каждого существа имеет свое отличие, как запах у каждого из нас. Я не научилась определять до тонкости такие особенности, однако Улуне это мог делать, и, наверное, мой муж теперь уже может. Следит ли он за мной? Это моя постоянная мысль. Я знаю, что ему хотелось бы найти меня. Он хотел, чтобы мы были вместе, по крайней мере, так он говорил в ту ночь, когда я уплыла. Он хочет, чтобы я наблюдала за его действиями.

Я спасаюсь бегством и чувствую, что дрожу. Останавливаюсь возле лифта и прислоняюсь лбом к его двери, холодной, стальной, без единого пятнышка. О физическое тело, смесь мяса и соков, этакий суп, требующий сбалансированности ингредиентов и устранения недопустимой утечки, чтобы удерживаться в определенном порядке! М'фон, как называют оло это физическое тело, только оно и служит предметом изучения в Мемориальной больнице Джексона и во всем западном мире. Я хочу верить в этот приятный постулат: всего лишь суп из протеинов, воды и металлических соединений, а каждый из этих ингредиентов — всего лишь суп из электронов и других субатомиков, которые, в свою очередь, всего лишь суп из кварков. Ох, это всего лишь! Как я жажду, жажду, жажду всего лишь вернуться к этому! У оло нет слова для такого понятия. Им неведом фокус о разделении мира на познаваемое и непознаваемое. Быть может, это одна из причин того, что их осталось всего двенадцать сотен на Земле. И то, что им известно, вскоре исчезнет из памяти человечества.

И никто не поднимется к интерну, который сейчас, вероятно, исследует симптоматику старой кубинской леди, и не скажет ему, что все его электрокардиограммы, электроэнцефалограммы, показания тонометра и прочие самые дотошные анализы не дают объективную картину; м'фон кубинской леди более или менее в порядке, если не считать тех трудноуловимых нарушений, которые последовали со стороны ее фана, находящегося в очень скверном состоянии.

Из-за этой кубинки мне приходится зайти в дамскую комнату. В настоящее время пищеварение у меня ощутимо не в порядке; кстати сказать, я и по этой причине выгляжу убийственно. В детские годы я была прожорлива, как росомаха, а моя сестра ела очень мало. Обычно она отдавала мне те блюда, которые ей не нравились, мы попросту обменивались тарелками, когда родители не наблюдали за нами, и я съедала также и обед сестры. Я полагаю, что у Мэри была врожденная анорексия в отличие от моей, благоприобретенной. Мама, сама очень тоненькая, нередко говорила, что у ее младшей дочери красота гибкой ивы. Я пошла в отца, унаследовав длинные крепкие кости, широкие плечи, большие руки и ноги семейства Доу, насчитывающего несколько поколений бесстрашных рыбаков. У меня были фотографии, на которых мы с отцом сняты на нашем судне; оба мы одеты в непромокаемые плащи и улыбаемся во весь рот, а зеленая морская вода перехлестывает через планширы. Если отвлечься от сравнительных размеров, меня от отца не отличишь. Думаю, снимки делал мой брат; он всегда фотографировал нас всех, а потому его самого почти нет ни на одной фотографии. Да, это должен был сделать Джози, потому что мама, насколько помню, никогда не отправлялась с нами в море в бурную погоду, и Мэри тоже. Эта чертова лодка, как говорила мама, хотя официально это была парусная яхта.

Мэри унаследовала от мамы и многие внешние черты. Рыжевато-золотые волосы. Личико сердечком. Худощавость. Когда я была еще маленькой, то считала, что дама червей в колоде карт — это портрет моей мамы. У меня была фотография Мэри в возрасте примерно девятнадцати лет, когда она была моделью в Нью-Йорке, снимок естественный, без претензий, не профессиональный, и выражение лица у нее такое, какого я даже вообразить не могу на своей физиономии. Глаза совершенно пустые, лишенные признаков внутренней жизни — отнюдь не зеркало души. Тогда она называла себя Марией Ду и была чрезвычайно пылкой. Когда я была в Париже, то обнаружила ее портрет на обложке французского «Вога». В музее я никому об этом не рассказала. Не существовало ни малейшей возможности, чтобы кто-то обнаружил сходство между нами.

Разумеется, она дочь своей матери, точно так же, как я дочь своего отца. Семьи раскалываются именно так, хотя за обеденным столом мы были достаточно сердечными, а хорошие манеры — фамильное достояние Доу. Джози, сын матери от ее первого, никогда не упоминаемого брака, как ни странно, был скорее похож на нас с отцом, а не на свою мать или Мэри. Отец хотел сойтись с ним поближе — парень подходящий, — но Джози на это не купился. Думаю, из гордости. Он пуще всего боялся быть кому-то обязанным, и это качество не разделял ни с матерью, ни с младшей сводной сестрой. Джози хотел быть единственным, кто делает подарки. Кроме того, ему, видимо, не слишком нравилось быть сыном Лили Маунт Доу. Он рано оставил дом, что ранило меня в самое сердце. В моих девчоночьих мечтах нас всегда было трое — в плавании на яхте, поисках приключений, обучении разным умениям и штучкам. Мальчишеским, естественно. Моя мать довольно рано начала предпринимать попытки научить меня девичьим делам и умениям, особенно потому, что она имела в лице Мэри столь понятливую и послушную ученицу.

Я немного волновалась, возвращаясь на свой пост. При моем появлении миссис Уэйли смотрит на свои часы и обменивается несколькими словами с подопечными. На всех лицах появляются ухмылки. Миссис Уэйли делает замечание по поводу недостатков своей единственной белой подчиненной, и я не препятствую ей в получении такого удовольствия. Занимаюсь папками до самого ланча, на который мне отводится один час. Потом я иду по мрачным коридорам в кафетерий. Обычно я покидаю здание, нахожу себе уголок потенистее и ем в одиночестве, но сегодня я чувствую себя настолько измочаленной, что не выхожу на улицу. Запах стандартной еды в кафетерии вызывает у меня приступ тошноты. Я достаю из цветной коробки йогурт.

Я хочу быть одна, но меня заметили две мои сотрудницы. Лулу машет мне рукой, приглашая подойти к столу, где она сидит вместе с Клео. Покойная Долорес, будь она здесь, была бы рада обществу, и я, в память о ней, подхожу к столу. Лулу и Клео едят салаты, купленные в баре, где их продают на вес. Обе они крепкие, толстозадые и грудастые темнокожие женщины с прямыми волосами, очень похожие одна на другую, но не думаю, чтобы они состояли в родстве. Обе родились не в Америке, а приехали в качестве иммигранток с острова Барбадос и натурализовались здесь. Обе они образованнее, чем миссис Уэйли, и лучше говорят по-английски, обе записались в Майами-Дэйд и получат степень, а потом проложат себе путь наверх. С их хорошим произношением они могут попасть в отдел расчетов или даже в административный состав. Миссис Уэйли поглядывает на них подозрительно: как это они, более темнокожие, чем она, разговаривают и ведут себя как белые?

Лулу и Клео сочувствуют мне. Лулу постоянно дает мне советы заняться моей наружностью. Долорес, детка, это же совсем неподходящий стиль для ваших волос. Клео, ну скажи ей, что она должна зачесывать волосы назад. И у нее такие красивые глаза, ты только посмотри, девушка! Долорес, ты заведи знакомых, как я, это не так трудно.

И так далее, все тем же музыкальным голосом. Я киваю, улыбаюсь, привожу какие-то отговорки… Они обе нравятся мне, и, если бы я могла снова стать самой собой, мы бы подружились. Я очень медленно ем свой йогурт, от души надеясь, что мой желудок воспримет его мягкость. Клео и Лулу болтают о делах своих соседей. Они живут тоже в Гроуве, в большой общине островитян. Они вечно жалуются на багамцев и ямайцев, объясняя не только мне, но и всем вокруг, что те не признают никаких законов. Ну а гаитянцы — тут уж и говорить нечего, только руками развести! Их речи успокаивают меня, словно журчание ручейка, а в содержание я не вникаю. Но тут ко мне обращаются с вопросом о епископальной церкви и ее священнике. Ведь я католичка, значит, могу быть арбитром по поводу доктрины. В ответ я бормочу нечто маловразумительное. Прошло уже тринадцать лет и семь месяцев с тех пор, как я последний раз была на исповеди. Я вероотступница, это так, но крупицы веры я сохранила. Теперь, когда у меня есть Лус, мне, наверное, следует вернуться в лоно церкви. Я хочу воспитать девочку в вере моего отца.

Я продолжаю вяло думать о церкви, как вдруг слышу слова Лулу:

— Полиция ничего не сообщает, но я слышала от моей кузины Маргарет, она живет в Опа-Лока и знает семью несчастной девушки. Маргарет слышала, что ей разрезали живот посередине сверху донизу, а ребенка украли.

— Неправда! — восклицает Клео, глаза у нее расширены в ужасе, как, впрочем, и у меня.

— Правда, истинная правда! — утверждает Лулу. — Нечего еще от них ждать, в этом Овертауне!

— Они ужасные, но… — Здесь Клео понижает голос, опасливо оглядывается через плечо, а потом сообщает драматическим шепотом: — Ты понимаешь, зачем им понадобился этот ребенок? Гаитянам?

— Что? — Лулу хлопает себя ладонью по губам. — Господи, спаси нас! Ты имеешь в виду человеческие жертвы?

— А что же еще? Я считаю, власти должны остерегаться и не давать разрешение на въезд в страну кому попало. Я не говорю про всех, но… — Тут она умолкает и во все глаза смотрит на меня. — Боже, дорогая, что это с вами?

Я роняю ложку на стол, бормочу что-то, хватаю свою сумку и бегу в уборную. Меня чистит с обоих концов, сначала с верхнего, потом с нижнего, хотя непонятно, что там чистить.

Потом я стою у раковины и мою, мою, бессмысленно мою руки, пока они не становятся красными и сморщенными от холодной воды. Неужели я становлюсь одержимой? Только параноидальных галлюцинаций мне не хватало. Синдрома одержимости, как скажет интерн, отправляя меня в нервно-психиатрическое отделение.

О нет, Клео, это не гаитяне, они тут ни при чем. Гаити слишком малая общность для такого рода вещей: ритуал, совершенный самым могущественным жрецом вуду[19] на этом бедном острове, не идет ни в какое сравнение с исконной неолитической техникой колдовства, не затронутой ни вывозом рабов, ни колонизацией в целом.

Неужели он нашел меня? Помнится, когда мы первый раз занимались любовью, мы вдруг начали просто так, отдыхая после катарсиса, обсуждать, в каком месте могли бы мы поселиться как супружеская чета, и перебирали города и страны, взвешивая про и контра. В Сан-Франциско? Приятный климат, но в Сан-Франциско хотят жить все. Чикаго, где мы познакомились? Это город больших возможностей, хорошая школа, но климат там ужасный. Нью-Йорк? Тем, чем вы можете заниматься там, вы можете заниматься где угодно, вздор, чепуха, и я вдруг сказала: в Майами, и мы оба рассмеялись. Именно поэтому я поселилась здесь. В самом последнем месте, которое мы выбрали бы.

Но теперь он здесь, и он алчет; он лелеет и возбуждает свою ч'андоули — колдовскую силу, используя вещества, которые даже колдуны оло более не используют, употреблению которых не учат уважающие себя и почитаемые ведуны. Он научился этому от Дуракне Ден, колдуньи Даноло. О да, Клео, я-то знаю, что произошло с этим ребенком. Я видела, как это делали, прости меня, Боже.

Глупая, я все еще думаю о нем, о таком, каким он был вначале. О том, как мы были вместе, о том, как мы любили и как могли бы любить друг друга… Одному Богу ведомо, сколько в этом было реального. И это лишает тебя уверенности в себе, делает слабой и маленькой, отравляет прошлое, уничтожает воспоминания о радости и лишает надежды на радость в будущем. Это предательство самых глубин души — твоей собственной души. Никто не в состоянии сделать нас такими, какими мы делаем себя сами. Как-то на днях, когда мы с Лус были в «Кмарте», мы остановились возле прилавка со сластями, среди которых была коробка с прозрачной крышкой, полная карамелек, и, увидев их цвет, я вздрогнула, потому что из глубин памяти передо мною возник цвет его кожи, а по закону синестезии — и ее запах. Бог мой, как же я его любила! И поймите, даже после того, как он, мой муж, переменился, даже после того, что произошло в Африке, я продолжала думать, что мы еще будем вместе. Я думала так вплоть до того дня, когда он убил мою сестру.

Глава пятая

6 сентября, «Эр Франс», рейс 8.52, Париж — Лагос

Вылетаем из Парижа в десять тридцать утра, после того как находились в пути всю ночь, а прибудем в Лагос около четырех. Я бы охотно поспала, чтобы отдохнуть от шума реактивного двигателя, но была слишком возбуждена для этого.

Часть пассажиров первого класса — нигерийские клептократы[20] и их жены, возвращающиеся домой из грандиозного похода по магазинам. Есть в салоне и чиновники из ООН, с более светлой кожей и менее дорогими наручными часами. Есть и два пьяных техасца, донельзя самодовольных и заявивших мне, что в Нигерии у них все схвачено. Название страны они произносят так: Ниггеррия.[21] Перед вылетом из аэропорта имени Шарля де Голля У. пошел в беспошлинный магазин, и тут они почувствовали себя совершенно свободно и, услышав от меня, что я лечу в Африку впервые, поспешили снабдить меня всей информацией об этой стране. Послать бы их ко всем чертям, но я для этого слишком хорошо воспитана. Когда У. вернулся и я представила им его как своего супруга, выражение лиц у них стоило того, чтобы оплатить билет первого класса. У. заявил, что не успел он отойти на десять минут, как я практически вступила в партию нацистов. И добавил, что берет меня с собой в Африку в последний раз. У. мало волнует вышедший из моды оголтелый расизм добрых старых времен, он терпеть не может тайный, скрываемый расизм пустозвонов от демагогии, но больше всего ненавидит непризнанный расизм афроамериканцев, основанный на цвете кожи.

Позже. Перелетели через Средиземное море и летим над Африкой. Читаю космологию йоруба. Уяснить ее не так просто. Мироздание, по йоруба, делится на айе — мир осязаемый и орун — мир духовный, мир богов, во главе которого стоит Олодумаре, бог-творец, но он находится слишком высоко, чтобы обращать внимание на мелочи жизни. Орун густо населен различными духами, а также ориша — божествами или обожествленными предками. Суть этой религии — общение с ориша, гадание и предсказания; ориша спускаются в айе и говорят со своими поклонниками. Заправляют всем два ориша: Эшу, привратник между двумя мирами и космический обманщик, и Орунмила, ориша-прорицатель. Весь мир находится в движении благодаря аше, духовной энергии. Каждая сотворенная вещь обладает аше — камни, деревья, животные, люди; аше — основа существования и одновременно сила, благодаря которой все происходит и меняется. Общественные отношения определяются потоком аше, точно так же, как судьбы и поступки людей.

Думаю о М., гадаю, не совершила ли я ошибку, вернувшись к полевым исследованиям, особенно к полевым исследованиям, связанным с колдовством. Не могу припомнить свой опыт работы в Сибири. Нечто вроде аллергической реакции на пищу и воду. Так ли это?

У. только что проснулся, раздраженный с похмелья; симпатичный стюард-африканец приносит нагретые полотенца, апельсиновый сок и аспирин. Скоро У. становится легче. Я наблюдаю за тем, как под нами разворачивается Африка, безлюдная, белая, рыжая, пустынная. Поворот на юго-юго-восток, земля под нами позеленела: сухая саванна, влажная саванна, наконец, настоящие влажные леса. У. улыбнулся, произнес «джунгли», процитировал строки Вейчела Линдсея:

А потом я увидел Конго,
Продираясь сквозь черноту…

Голос у него проникновенный, но это вовсе не Конго, а бассейн Нигера. Поэтическая вольность. Мужчины посмотрели на У. с подозрением.

Мы приближаемся к тропику ночи, сказала я, но он не услышал.


Позже, отель «Пальмовый двор Лари», Лагос

Мы приземлились. Обычная суета на таможне и в иммиграционном отделе. Какой-то парень с жадностью смотрит на мои камеры и ноутбук, но, как говорят, с установлением нового режима здесь все ведут себя благопристойно. Рядом с багажом нас ждут люди из нашей команды, водитель Аджаи Околоси и носильщик Тунджи Бабангида. Аджаи произносит по-английски «хелло», но я вызываю в памяти приветствия на йоруба и медленно пожимаю ему руку: как ты поживаешь, как поживает твоя жена, здоровы ли дети, здоровы ли твои родители, все ли у тебя в порядке и так далее. В ответ — широкая улыбка, не зря я слушала и повторяла записи на йоруба.

Снаружи обычная сцена для аэропортов третьего мира: толпа бедных людей, пытающихся урвать хоть что-то у богоподобных созданий, которые настолько богаты, что могут летать. Заметив белую женщину, собравшиеся приходят в состояние полного безумия. «Кеб, мисс, кеб, мисс…» — орут мне в ухо и пытаются сорвать рюкзак со спины. Меня выручает Тунджи. Он заталкивает меня вместе с моим ручным багажом в древний лендровер. У. сидит в машине с ошеломленным видом. Молчание. Я сжимаю его руку. Невесело нас встречает Африка. Тунджи тем временем включает кассетный плеер, прикрученный проволокой к приборной панели, и в машине звучат первые слова песни «Бойся Черной планеты». Тунджи оборачивается, чтобы проверить, какое впечатление на У. произвел этот кусочек цивилизации, радует ли он его. Не радует.

Тучи пыли стоят над неким подобием скоростного шоссе к югу от нас. Множество дешевых мотоциклов, несколько больших сверкающих «мерседесов» с затемненными стеклами, изобилие желтых автобусов, военные машин. Солдаты в грузовиках выглядят детьми.

Слева от шоссе у перекрестка стоит коп в белых перчатках и в униформе британского образца, управляя движением при помощи свистка, так как светофор не работает.

Центральный деловой район Лагоса располагается к югу отсюда, на острове Лагос или возле него, сообщает нам Аджаи. Там выстроено около дюжины высотных башен, и там много туристов. Мы же направляемся в Ябу, настоящий Лагос, более безопасный и дешевый, а рядом университет. Улицы становятся все более узкими, мостовая неровная; большая машина накреняется, я падаю на У. и смеюсь, но он сидит такой отчужденный, весь в напряжении, и смотрит в окно. Мне хочется, чтобы Т. выключил эту проклятую музыку.

Двое наших сопровождающих болтали между собой на йоруба, я понимала не больше одного слова из десяти. Улицы, по которым мы проезжали, были застроены трех- и четырехэтажными блочными домами, выкрашенными в белый цвет; на всех окнах жалюзи от солнца. На каждые несколько улиц либо минарет мечети, либо здание христианской церкви.

Проезжая через большой открытый рынок, Аджаи осторожно лавировал между кучками людей, магазинчиками и прилавками, с которых торговали разной снедью, напитками, сигаретами, лотерейными билетами, одеждой, обувью. В воздухе стояли запахи гниющего мусора, жареного мяса, автомобильных выхлопов и чего-то еще, не определяемого, острого, немного пряного, короче, основного запаха места. Если я перестану его улавливать, значит, освоилась здесь окончательно.

Наш отель — двухэтажное белое здание под облупившейся красной железной крышей. Наша команда заняла его целиком — все десять спален. В здании прохладнее, чем на улице, вентиляторы под потолком медленно перемешивают воздух. Здесь немного сумрачно, пахнет кухней — перцем, жареным мясом, а в жилых комнатах — дезинсекталем, воском, политурой для мебели. Декор поразительный: в приемной большая гравюра, изображающая оленя у запруды, соседствует с литографией Христа в окружении детей; здесь же стеллаж с дешевыми сувенирами английского морского побережья. В столовой четыре круглых стола со скатертями, накрытыми полиэтиленом, дешевая серебряная и стеклянная посуда, пластмассовые цветы в вазах — словно в Блэкпуле или Брайтоне.[22] Все безупречно чисто, если не считать всепроникающей рыжевато-коричневой пыли. У. недоволен, брюзжит по поводу колониального мышления, жалуется, что ванная и туалетная комнаты находятся в холле. Он не привык путешествовать за границей. Я подняла жалюзи, обнаружила, что наше окно выходит в небольшой дворик, затененный огромным манговым деревом. Во дворике привязаны две козы и стоит старый стол, за которым две женщины в ярких платьях и шарфах, покрывающих головы, что-то делают с целой грудой овощей. Женщины заметили меня, заулыбались, помахали мне, а я в ответ помахала им. Это местечко начинает мне нравиться.

У. говорит, что у него разболелась голова, принимает аспирин и плюхается на постель. Я спускаюсь вниз. Владелица гостиницы миссис Бэсси сохраняет на лице выражение королевы-матери. Она отлично говорит по-английски, голос у нее певучий, а каждая фраза как бы завершается знаком вопроса:

— Мы подаем обед ровно в шесть?

Я решила пройтись.

Иду по жарким, узким, зловонным улочкам, где из каждого приемника гремит музыка, а из каждой темной дыры несет пивом. Но вот передо мной широкая главная улица, поперек которой раскинулся базар. Через каждый десяток шагов ко мне обращается молодой парень, либо предлагая стать моим гидом, либо пытаясь что-то мне продать, либо стараясь затащить в какую-нибудь лавчонку. Каждого я благодарю и отказываюсь от предложения — на языке йоруба, что обычно вызывает удивление, порой — улыбку, а порой — ответ, слишком быстрый, чтобы я успела его понять. Захожу в обменный пункт и меняю доллары на местную валюту — наира. Покупаю себе бумажный кулек чего-то под названием киликили, потому что название мне нравится, и оказывается это хорошо обжаренным и очень вкусным арахисом; еще покупаю местный газированный напиток — манго-соду. Яба — рынок не для туристов, здесь большей частью продают и покупают повседневно необходимые вещи и продовольствие. Все время звучит музыка, нередко очень интересная, так как Яба — это и район ночных клубов, множество музыкантов живет поблизости. Есть на базаре и художники, некоторые из них куда лучше тех, кого вы встретите в нью-йоркском Сохо, районе художников. Чудесные краски, естественные формы — великолепно! В Центральной Азии базары разделены по товарам, здесь этого нет.

Я присоединилась к небольшой толпе между женщиной, торгующей рыбой из пластиковых емкостей со льдом, и женщиной, продающей отрезы полосатой ткани адира онику, и увидела мужчину, сидящего на корточках, с голой грудью, одетого только в шорты цвета хаки. Я подумала, что он занят каким-то ремеслом, но потом разглядела, что он обматывает цветным шнурком собачий череп, что-то невнятно бормоча при этом. Рядом с ним клиент — толстый пожилой мужчина в халате и ермолке. Человек без рубашки закончил обматывать череп, положил его на зубчатую оловянную чашу, достал из соломенной корзины рыжую курицу, перерезал ей горло и брызнул кровью на собачий череп.

Я почувствовала дурноту — не от вида крови, а оттого, что увидела колдовство. Всего лишь ю-ю, базарный колдун, и все же… Отворот и приворот одновременно. Обряд, знакомый по книгам. Толстый парень — заимодавец или бизнесмен. Кто-то должен ему деньги и не платит. Теперь должник каждую ночь будет видеть во сне, что за ним гонятся собаки, готовые его разорвать. Он обратится за помощью к тому же колдуну, и тот скажет, что он должен вернуть деньги, иначе подвергнется воздействию еще более сильной магии. М. имел обыкновение говорить, что окропление в разных культурах — это клизма для души. Может быть: я чувствую себя более чистой и возвышенной, чем за все последние месяцы.

Глава шестая

На лице у профессора Эрреры ясно отразилось удивление, когда Джимми Паз вошел в ее кабинет. Паз изобразил самую теплую улыбку, на которую был способен, и протянул руку, а Лидия Эррера ее достаточно любезно пожала. В Майами, когда объявляли о приходе Паза, никто, как правило, не ожидал, что в дверь войдет темнокожий человек. Джимми к этому привык, ожидал этого и мирился с возникающим замешательством. Он окинул привычным коповским быстрым взглядом кабинет и его хозяйку. Кабинет примерно метров пятнадцать на двенадцать, чистый, организованный, в нем вполне достаточно места для покрытого формайкой[23] стола на хромированных ножках, на котором стояли компьютер и монитор. Два одинаковых, обтянутых оранжевым пластиком кресла — для хозяйки офиса и для посетителя; за письменным столом полки от пола до потолка, плотно набитые книгами и зелеными картонными коробками для распечатанных материалов, содержание которых обозначено на красных наклейках. На одной из полок, в центре, отведено место для семейных фотографий и различных безделушек. Большая гипсовая статуя святого Франциска Ассизского в коричневом монашеском одеянии, с четками и голубем в руках; основание статуи обвязано зелеными и золотистыми лентами. Небольшое окно защищено от немилосердного послеполуденного солнца опущенными стальными венецианскими жалюзи. На стене дипломы: Клемсон, Университет Майами. Девушка, разумеется, местная. И еще фотография в рамке: группа людей в походной одежде рядом с людьми почти без одежды, на заднем плане густая зелень — типично антропологический снимок; античные изображения листьев, цветов, семян, с латинскими подписями и тоже в рамках.

Владелицей всего этого была женщина под сорок, со светлыми волосами и умными карими глазами, в которых сейчас светилось некоторое недоумение, что, с точки зрения Джимми, было ему на пользу; кожа цвета пергамента казалась матовой благодаря умелому, не бросающемуся в глаза макияжу. На книжной полке за письменным столом, среди прочих, стояла также фотография Лидии и смуглого, красивого и сильного мужчины, более молодого на вид, чем она, и более стройного. Итак, она, очевидно, замужем, и, судя по другим снимкам, у них есть сын.

Лидия указала Джимми на кресло для посетителя, предложила кофе (он отказался) и спросила:

— Мое имя, как я понимаю, мистер Паз, назвал вам Эл Мэйнз? Видимо, речь идет о каком-то растении?

— Да, он сказал мне, что вы хороший этноботаник.

— Это так, — признала она без ложной скромности. — А вы…

Джимми достал свое удостоверение и полицейский значок.

— Полиция Майами, — сказал он, и аккуратно подведенные брови Лидии слегка приподнялись.

— И зачем полиции Майами понадобился этноботаник?

Паз достал из кармана пиджака Schrebera golungensis в пакете и положил перед ней на стол.

— Мы подумали, что вы могли бы нам рассказать, для каких целей используют это растение.

Эррера взяла пакет.

— Можно ли вынуть это из пакета?

— Прошу вас.

Лидия повертела скорлупу в пальцах, присмотрелась к ней и сказала:

— Это часть опеле.

Паз справился со своей записной книжкой.

— Да, доктор Мэйнз так и говорил, но для чего этот орех используют?

— Нет, я имею в виду опеле как предмет, а не как название ореха. Это часть гадательной цепи Ифа, называемой опеле, или эквеле. Ее используют для предсказания будущего в сектах сантерии[24] и других культах западноафриканского происхождения. Неужели вы не видели ни одной такой цепи?

Тон ее был слегка ироническим. Ведь черный кубинец должен был бы знать о сантерии все, что можно о ней знать.

— Нет, — холодно ответил Паз. — У вас есть такая цепь?

Лидия улыбнулась.

— Представьте, есть. Вот она.

Лидия указала пальцем с покрытым красным лаком ногтем на небольшой стенд. Джимми подошел к стенду, на котором находилась большая черная рама. Это были не четки. На черном бархате была уложена, словно бриллиантовое ожерелье, блестящая медная цепь около трех футов длиной со вставленными в нее через равные промежутки фрагментами панциря черепахи, покрытыми искусной резьбой. К двум таким фрагментом, завершающим цепь, были прикреплены на шнурках раковины каури. Каждый кусочек панциря имел грушевидную форму с насечкой на вогнутой стороне.

— Эта цепь с Кубы, середина девятнадцатого столетия, — произнесла Эррера. — Вы обратили внимание на то, как выполнена резьба?

— Да, похоже, внутри находится орех.

— Верно. То, что вы мне показали, — это оригинал. Резчик, вероятно, никогда не видел настоящий орех опеле, но традиция сохраняется. Интересно.

— Да. — Паз отвел взгляд от рамы и повернулся лицом к Лидии. — И как это работает?

— Это машина для порождения числа. Вы в самом деле ничего не знаете о гадании Ифа?

Снова этот удивленный, слегка иронический тон.

— Нет, но, может, вы будете так любезны и проинформируете меня, доктор Эррера?

Паз проговорил это самым ровным тоном, на какой был способен; он был почти готов нарушить одно из правил Барлоу: любой, кто согласен сообщить то, что тебе нужно знать, твой лучший друг.

Улыбка Лидии стала настолько широкой, что на ее пухлых щеках образовались ямочки. Учить афрокубинца основам сантерии! Чудеса да и только!

— Ладно, детектив. Ифа — это ориша, то есть полубог пророчества у йоруба и родственных им народов Западной Африки. Опеле — один из методов, при помощи которого бабалаво, то есть предсказатель, общается с богом. Есть и другие методы, при которых определенное количество пальмовых орехов или раковин каури сжимают в руке. Цель каждого пути общения с богом, как я уже говорила, открытие числа. Как вы можете заметить, у любого индикатора есть два способа упасть, следовательно, при каждом броске может образоваться шестнадцать основных фигур. Прорицатель проводит одну линию в тех случаях, когда раковина или орех падает вогнутой стороной вверх, и двойную линию, если предмет падает вогнутой стороной вниз. Линии проводят в два столбика. В Африке бабалаво используют неглубокий ящичек, наполненный тончайшей древесной пылью, чтобы делать такие отметки, но здесь они пользуются карандашом и бумагой. Итак, в конце концов мы получаем по два столбца из четырех отметок, одинарных или двойных линий на каждый бросок, но чтобы решить, какой из столбцов особенно важен, надо принимать во внимание и зеркальное изображение. Вам ясен ход рассуждения?

Паз сказал:

— Да, доктор. Если вы учитываете и все обратные сочетания, тогда общее их количество равно шестнадцати в квадрате, то есть всего двести пятьдесят шесть. Ну и что происходит, когда вы получаете это самое число?

Паз представил себе, насколько поразило эту ехидную особу то обстоятельство, что какой-то ниггер разбирается в математике. Guzana.[25] Кривляка.

— Вот именно, — подхватила Эррера, — любое число, которое они таким образом получают, связано с заученным наизусть стихом. Бабалаво произносит этот стих или, что бывает гораздо чаще, пересказывает и истолковывает как ответ на вопрос клиента. Считается, что сообщение исходит от ориша, который и управляет порядком выпадения раковин или резных кусочков черепахового панциря. А вот это и есть Ифа. — Лидия указала на статуэтку на книжной полке. — В сантерии именуемый Орула, или Орунмила. Рабы-йоруба, которые принесли гадание Ифа на Кубу и в сантерию, решили, что четки святого Франциска выглядят как опеле, и произвели отождествление. Другие святые или ориша в сантерии имеют сходную историю. Элегуа, к примеру, — это святой Антоний Падуанский, а Шанго — святая Варвара, потому что…

— Я понял. Но я хотел бы узнать, используются ли при гадании какие-либо снадобья самим прорицателем либо клиентом.

Он перебил ее. Резко и категорично. Профессору это не понравилось. Уже без улыбки она ответила:

— Вы имеете в виду одурманивающие средства? Да, употребляется ром, но только в религиозных таинствах.

— Не ром. Я имею в виду наркотики, которые могут привести человека в бессознательное состояние.

— Насколько я знаю, нет. Но я не специалист.

— Неужели? Минуту назад вы говорили именно как специалист.

Она бросила беглый взгляд на стену, где висел диплом.

— Я получила степень здесь, в Майами. Сантерия связана с определенной территорией. Будучи кубинцем…

— Но вы сами не присутствовали на церемониях?

— Нет.

— Но как антрополог вы знаете, что такое ритуалы.

— Только некоторые, я не практикую как антрополог. Я этноботаник. Это совсем другая специальность. Детектив, быть может, вы объясните мне, в чем дело? Орех опеле связан с каким-то преступлением?

— Это улика в деле об убийстве, — коротко ответил Паз. — Совершаются ли, скажем, некие жертвоприношения, связанные с гаданием этого типа?

— Жертвоприношения? Во многих стихах упоминается о жертвоприношениях, но обычно речь идет о подарке гадателю. Пара цыплят или десять долларов, примерно так.

— Я имел в виду подлинные жертвы. Убийства, совершаемые перед ритуалом.

— Я ничего об этом не слышала, но как я уже сказала…

— Да, что вы не специалист. А есть специалисты?

— По сантерии? Ну, здесь, в Майами, вы столкнетесь с некоторыми затруднениями. Мария Саласар написала книгу об этом. — Эррера обернулась и сняла с полки у себя за спиной толстый том, на суперобложке которого стояло одно слово: «Сантерия».

Пыльная суперобложка была красной, на ней изображены были два перекрещенных деревянных топора, положенных на украшенную богатым орнаментом урну. Джимми открыл книгу и увидел фото автора, маленькой пожилой женщины с тонкими чертами лица, большими, обведенными темными кругами глазами и белым ореолом пышных кудрей. Она сидела на каменной скамейке в саду перед могучим дубом, покрытым лишайниками.

Паз внес имя женщины в свою записную книжку.

— Она здесь?

— Бывает время от времени. Она, так сказать, наполовину в отставке. Работает большей частью дома. Вы можете ей позвонить. И кстати, можете потолковать с Педро Ортисом.

Паз записал и это имя.

— А он…

— Он бабалаво, — сказала доктор Эррера и улыбнулась, глядя Джимми прямо в глаза. — Он считается лучшим бабалаво в Майами.

Паз ответил на ее взгляд, стараясь сохранить безразличное выражение лица, и спокойно спросил:

— Вы сами не поклонница подобных вещей? И не верите во все это…

Он не договорил: тут можно было выбрать и такое словцо, как «дерьмо», и что-нибудь более благопристойное.

— Я ученый. Сантерия использует множество растений, и мое дело найти среди них такие, которые обладают полезными фармакологическими свойствами, как это часто бывает в народной медицине. Что касается прочего — гаданий, ориша и так далее… давайте просто скажем, что для людей определенной социальной прослойки все это представляет сравнительно недорогую форму терапии и психологической защиты. Если кучка необразованных людей верит, что можно спустить богов на землю и заинтересовать их бронхитом тетушки Эмилии и магазинчиком сэндвичей дядюшки Аугусто, то кто я такая, чтобы этому воспрепятствовать? Я имею в виду таких людей, как вы.

Паз убрал свою записную книжку.

— Весьма вам признателен, доктор Эррера. Вы мне очень помогли, — сказал он и пошел к двери, чувствуя, как спину ему жжет покровительственная усмешка.

В машине, на ревущей федеральной магистрали, Паз набрал номер университетской справочной и от имени полиции попросил дать ему адрес и номер телефона доктора Марии Саласар. Телефонистка медлила, он припугнул ее и получил желаемое. Мария Саласар жила в Корал-Гэйблз. Но Джимми не хотелось прямо сейчас встречаться и беседовать с еще одной кубинской леди высшего класса, хотя он вряд ли мог бы объяснить самому себе это нежелание логически. Вместо этого он предпочел бы встречу более важную. Он позвонил Барлоу, услышал автоответчик и оставил сообщение. Газанул, чтобы проветрить машину; остановился и полюбовался игрой фонтана на озере Оссеола, понаблюдал за студентами, вяло заходящими в кафетерий и столь же вяло выходящими из него. По их виду никак нельзя было сказать, что они поглощены серьезной умственной деятельностью. Одеты все были как на пляже.

Мимо машины прошел молодой мужчина; он двигался, пригнувшись, и делал очень маленькие шажки. Паз высунул голову из окна и увидел, что мужчина следует за малышом, начинающим ходить, — маленьким золотоволосым мальчиком. Ребенок повернул к дороге, но отец подхватил его на руки, прижал к себе и пощекотал. Мальчик расхохотался в полном восторге. Паз отвернулся, не испытывая радостного чувства, свойственного любому нормальному человеку при виде проявления отцовской любви. У него свело желудок, и он поспешил сделать несколько глубоких вдохов.

Паз заставил себя переключить внимание и пригляделся к молоденьким девушкам, проходившим мимо. Загорелые незнакомки. Он не был большим любителем загара. Предпочитал гибких женщин, рыжих или блондинок, с шелковистой кожей молочного оттенка и со светлыми глазами, прекрасно понимая, что это стандарт, но так уж оно было. Экзогамия — ему нравилось это слово.[26] Как говорила одна из его подружек, социолог по специальности, определяя вкусы мужчин: либо похожая на маму, либо на нее не похожая. В настоящее время у Джимми было три подружки: эта самая девушка-социолог, начинающий психолог и поэтесса, работающая в библиотеке. У него всегда было по несколько связей — не больше четырех и не меньше двух одновременно. Женщины появлялись и уходили по своей воле, он ни одну не принуждал остаться и не вступал в отношения исключительные, не готовый к постоянству. Он был совершенно искренен в оценке таких отношений и гордился тем, что никогда (или почти никогда) не врал.

Зазвонил мобильник. Барлоу. Паз узнал, что вскрытие произведено и что Барлоу ознакомился с показателями уровня токсичности, которые выглядели весьма примечательно. «Я так и думал, что пойти туда стоит», — добавил он.

— Настолько серьезно?

— Угу, я полагаю.

— И что там?

— Это не телефонный разговор. Приезжай в управление.

Отдел убийств находился на пятом этаже Управления полиции Майами. Несколько маленьких комнат, замки в дверях которых открывались при помощи магнитных карточек. Такие карточки имелись только у детективов отдела. В комнатах на полу ковровое покрытие, стоят столы, за которыми сидят трудовые пчелки; имеются также отдельные офисы для начальника отдела в чине капитана и для смены дежурных лейтенантов. Паз застал в отделе только Барлоу и двух секретарш.

Барлоу кивнул Пазу и указал на толстую папку из манильского картона, лежащую на уголке стола. Письменный стол Барлоу был самым аккуратным во всем отделе. В отличие от других копов Барлоу не держал на столе никаких безделушек, не валялся на столе и громоздкий адресный справочник. Как гласила легенда, Барлоу держал все в голове либо в письменном столе под замком.

Паз уселся за свой стол и прочитал заключение медэксперта. И первое, что его удивило: Диндра Уоллес скончалась не от кровопотери, ее сердце остановилось до того, как началось истечение крови. Ребенок, именуемый в протоколе «младенцем мужского пола Уоллесом», был извлечен из утробы матери живым и прооперирован вскоре после этого. Разрезы на теле матери и ребенка сделаны точно, уверенной рукой. Были извлечены части тканей — далее следовал короткий список — из сердца, печени, селезенки матери, из сердца и мозга ребенка. В отличие от матери ребенок скончался от полученных ран. Применялся исключительно острый инструмент с коротким широким изогнутым лезвием, гораздо более крупный по размеру, чем хирургический скальпель, но меньший, чем обычный охотничий нож. По заключению патологоанатома, мать и ребенок были вполне здоровы до произведенных над ними действий. Ребенок был полностью развит, и — тут Джимми снова удивился — роды начались непосредственно перед смертью.

Далее следовал токсикологический анализ. Перечень исследованных органов. Обнаружено: у всех органов отрицательная реакция на возбуждающие вещества, включая алкоголь и никотин. Положительная реакция: тут следовал список веществ, даже названий которых Паз в жизни не слышал, например тетрогидрогармалин и так далее, а в самом конце списка добавлено «несколько алкалоидов неопределяемой структуры» и приведены химические формулы. Паз вздохнул и подошел к столу Барлоу.

— Какие мысли?

— Ничего стоящего, пока мы не узнаем, что именно было введено в тело этой несчастной девушки. Я с трудом читаю всю эту их тарабарщину, а ведь как-никак получил аттестат средней школы. Тебе что-нибудь удалось узнать?

— Немногое, — ответил Паз и рассказал о своих визитах к двум ученым.

Помолчав, Барлоу заметил:

— Ну, мне думается, ты должен кое-что об этом знать.

— Перестань, Клетис! Ты говоришь так, потому что я кубинец? Откуда родом твоя семья? Из Англии? И много ты знаешь о Стоунхендже?[27] — Паз округлил глаза. — Ты знаешь мою маму?

— Знаю. Истинная, добрая христианка.

— Вот именно, хоть и христианства не твоего толка. Неужели ты воображаешь, будто она стала бы тратить время на такое дер… коровьи лепешки? Она считает, что на Кубе испанский язык и еда испанская и так далее. Так она и меня воспитывала. Я знаю о сантерии не больше, чем ты о европейском сатанизме.

— Успокойся. Кто-то дал испанское название этой кучке знахарей, как их там?

— Сантерос.

— Вот видишь? Ты просто эксперт.

— Ой, да прекрати ты! — взмолился Паз. — Лучше расскажи, что тебе сообщил токсиколог.

— Они там перерыли уйму книг, болтали, словно стая обезьян. Очень трудно было получить от них прямой ответ, во всяком случае, понятный мне. Правда, я вырос в деревне и понял хотя бы то, что речь идет о ядах растительного происхождения. Твоя этно-как-ее-там леди должна бы это знать. Один яд, с названием, от которого челюсть вывихнешь, является галлюциногеном и другие, вероятно, тоже. Плюс наркотик. Он ее полосовал, а ей чудилось, будто она танцует на школьном выпускном балу.

— А причина смерти? Один из ядов?

— Они не могут определить, — ответил Барлоу. — Но утверждают, что обнаружили не известное до сих пор вещество. От него ли остановилась сердце или от шока, неясно. В сердце было полно крови, когда оно отключилось.

— Ладно, я съезжу к Эррере еще раз и покажу ей это, — доблестно заявил Джимми, размахивая листком с заключением токсиколога и стараясь преодолеть антипатию к женщине, которая допекла его весьма основательно. — Посмотрим, сумеет ли она связать эти токсины с определенными растениями. А теперь не пора ли потолковать с Югансом? Может, это имеет к нему отношение.

Барлоу ответил ему долгим выразительным взглядом, потом сказал:

— По-твоему, водитель грузовика может иметь отношение к куче ядов, о которых никто и слыхом не слыхал? Но в этом деле может иметь большое значение даже какая-нибудь мелочь. — Барлоу встал и направился к двери. — Давай съездим к нему и спросим, как он это сделал.

Юганс жил на одной из лучших улиц Овертауна в каркасном доме. На улице росли деревья, с которых еще капала вода после недавнего дождя. Подстриженные лужайки тоже были влажными, а возле домов стояли дорогие машины, «кадиллаки» и «крайслеры», стало быть, у хозяев была работа и они могли бы позволить себе и более удобные и красивые жилища, если бы не были чернокожими и не обитали в районе самой жесткой сегрегации в Соединенных Штатах. В большинстве домов на окнах стояли решетки. Мистер Юганс их не установил. Когда оба копа вышли из машины, где-то на задах дома залаяла собака, и лаяла она все время, пока они тут оставались. Злой пес дешевле и лучше, чем решетки на окнах.

Они позвонили у входной двери и услышали, как в доме прозвенел звонок. На подъездной дорожке стоял красный «додж»-пикап последней модели, усеянный каплями дождевой воды, которая испарялась теперь под лучами вновь засиявшего солнца. Полицейские обменялись взглядами. Барлоу еще раз нажал на звонок, а Джимми пошел по дорожке вдоль дома и повернул за угол. Пес оказался белым питбулем с большим черным пятном на морде. Он подпрыгивал, как игрушка в ночном кошмаре, и кидался на забор, отгораживающий задний двор, скаля внушительные клыки. Паз, не обращая на собаку внимания, приподнялся на цыпочки и заглянул в окно. Кухня. Груда тарелок в раковине, на столе бутылка солодового напитка. Паз вернулся к входной двери.

— Проверил заднюю дверь? — спросил Барлоу.

— Нет, решил, что ты сам захочешь это сделать, Клетис. У тебя насчет животных особый дар.

— Испугался маленькой старой собачонки?

— Да, испугался. А у Джулиуса, как видно, очень крепкий сон.

— Или с ним беда приключилась, — заметил Барлоу, доставая из нагрудного кармана связку отмычек, завернутых в мягкую кожу. — Упал с кровати и сломал бедро. Наш христианский долг оказать ему помощь.

Дверь открывалась в гостиную, обставленную тяжелой мебелью, дешевой в изготовлении, но дорогой при продаже на местных ярмарках. Джулиус явно имел пристрастие к красному бархату, оно выразилось и в том, что картины на стенах тоже были размещены на фоне бархата. Обнаженные африканские красавицы, зулус с копьем и щитом и проповедующий Иисус — таковы были сюжеты. Хозяин не пожалел денег на убранство, но комната имела запущенный вид: пыль по углам, паутина на потолке. На кофейном столике стояли пустая бутылка из-под дорогого коньяка и два грязных стакана. Создавалось впечатление, что хозяин дома — человек не без средств, достаточно гордый, правда, с некоторых пор опустившийся. Они вошли в холл, на стенах которого были развешаны точно такие же африканские маски, какие они видели в квартире убитой, только качеством получше, из настоящего черного дерева. Направо кухня, слева еще две двери: в ванную и в маленькую спальню, которую явно использовали как кабинет. В конце холла тоже дверь, из-за которой доносились весьма своеобразные звуки: звон пружин кровати, выкрики высоким голосом и стоны низким.

Барлоу произнес громко и даже театрально:

— У них, я думаю, здесь церковь, Джимми, одна из прихожанок взывает к Господу. Как ты считаешь?

— Я не склонен с тобой согласиться, — ответил Джимми с той же наигранной интонацией. — Я полагаю, мы слышим звуки совершаемого прелюбодеяния.

Звуки прекратились.

— Трудно в это поверить, — возразил Барлоу и продолжал, словно бы пародируя те проповеди, которые имел обыкновение произносить по воскресеньям: — Низким, отвратительным и мерзким псом был бы тот, кто предавался бы прелюбодеянию в то время, как мать его ребенка, вся изрезанная, лежит в морге. И ни одна уважающая себя женщина не позволила бы себе подобную низость.

Стоны и сердитые выкрики за дверью разгорелись с новой силой. Наконец дверь распахнулась, и из нее выскочила совсем юная пухленькая смуглая девушка, пылающая негодованием. Она была закутана в простыню и держала в руках охапку одежды. Она пронеслась мимо полицейских, ворвалась в ванную и захлопнула за собой дверь. Барлоу и Джимми остановились в дверях спальни.

— Кто вы такие, дьявол вас побери, и какого черта делаете в моем доме? — проревел мужчина, лежавший в кровати.

Юганс был крепко сложенным мужчиной чуть за сорок, с пышными усами и редеющими волосами. На шее и запястьях золотые цепи, физиономия тупая и чувственная, в данный момент до крайности разъяренная. Юганс сел на край постели, прикрыв чресла скудным лоскутом синей махровой ткани.

Копы предъявили свои значки, предложили Югансу одеться и вышли в гостиную. Дожидаясь, пока тот выйдет, осматривали комнату — не попадется ли на глаза предмет, свидетельствующий о нарушении закона.

— Погляди-ка, Клетис, вот на это.

«Это» находилось на виду, прислоненное к пачке эротических и автомобильных журналов на столике у стены. Барлоу выпятил губы, но ничего не сказал. Джимми достал из кармана пакет для улик, положил в него обнаруженный предмет и усмехнулся.

Они записали имя девушки, прежде чем она ушла. Юганс пробрался в кухню, одетый в засаленные бермуды и красную майку. Взял со стола бутылку солодовой настойки, встряхнул, отпил почти половину, рыгнул и заговорил:

— Ну, парни, нашли вы время ворваться в мой дом! Эта маленькая шлюшка полировала мой кол, твердый, как трехдолларовый башмак, м-м-м! Черт, я уже был совсем готов облегчить яйца… — Он уныло потер промежность. — Вы насчет Диндры, верно? Я слышал, что ее убили. Чего ради она жила в этом вонючем доме? Сколько раз я ее просил переехать ко мне, но она была самой упрямой сукой на свете и насчет этого, и насчет всего вообще.

— Когда вы ее видели в последний раз? — спросил Барлоу.

Юганс поскреб голову.

— Что у нас нынче, понедельник? Значит, в субботу вечером.

— С ней было все в порядке, когда вы уходили?

— В порядке, тараторила не умолкая, как всегда. Рта не закрывала. Я вам расскажу, потому что вы, ясное дело, уже слышали от соседей, что мы поссорились и здорово орали друг на друга.

— Из-за чего вышла ссора?

— Из-за этого несчастного засранца, с которым она связалась. Хей, у меня самого никаких проблем с мамашей Африкой, да-да-де-да, у меня много разных штучек, вы же видели на стенах, маски и все такое, но она позволила этому типу с его амулетом против зла вертеться возле себя… — Тремя большими глотками он допил содержимое бутылки. — Ладно, я первым делом не хотел, чтобы он ее обхаживал. Мужчина я или нет? Второе: этот ниггер задурил ей голову, вы понимаете, что я имею в виду? Не смей есть это, не смей пить то, брось курить, принимай эту траву и эту траву. Он даже говорил ей, когда она может трахаться. Засранец! Я ей сказал: знаешь, детка, смотри на вещи прямо. Я ей сказал, что не желаю, чтобы она с ним встречалась, а она плевала на это. Заявила, что он великий человек, да-де-да-да. Потому что он назвал ей номер, который выиграл, и она скупила чуть не целый магазин. Как будто я ей никогда ничего не давал. Она говорила, будто он может помочь ее ребенку стать сильным, наболтала кучу африканских слов… Короче, я бросил это дело, понятно? Глупая сучка!

— Вы, случайно, не наподдали ей? — спросил Паз.

— Шлепнул пару раз, перед тем как слинять оттуда. Не сильно. И еще выкинул к чертям за окно какой-то хлам ее засранца.

Копы переглянулись, и Паз спросил:

— Вот как? И что именно?

— Какую-то вонючую статую, маленькую корзинку с травой и еще цепь, к которой подвешены большие орехи. По правде говоря, я был пьяный, и мне больше всего хотелось ухватить за задницу этого великого Уандинго.

— Это имя того парня? — спросил Барлоу.

— Нет, оно какое-то другое, вроде Мепетене, я не старался запомнить, мне его имя ни к чему.

— Вы его когда-нибудь видели?

— Если бы я его увидел, ему потом понадобилось бы другое лицо. Нет, не видел, но пытался увидеть. Она как-то сказала, что он зайдет к ней вечером, это было пару недель назад. Я его подкарауливал на улице часов пять или шесть, но он не появился. Дня через два после этого она уверяла меня, будто он приходил. Неужели этот козел влетел в окно? В эту берлогу ведут всего две лестницы, и я следил за обеими. Она начинает вешать мне лапшу на уши, брешет, будто он может проходить сквозь стены. Мне очень жаль, что эта сучка умерла, но если вы лезете быку под ноги, вы попадаете ему на рога.

— Сэр, таким образом, вы пытаетесь довести до нашего сведения, что, по вашему мнению, мисс Уоллес убил этот человек? — спросил Барлоу.

— Черт побери, а кто же еще мог бы совершить такое?!

— Какое именно, мистер Юганс? — спросил Паз.

— Но вы же знаете, ее располосовали сверху донизу!

— А откуда вам это известно, сэр?

— Да ее братец позвонил мне и рассказал. Еще и обзывал меня по-всякому, еще один козел! Обвинял меня в этом. Меня! Дерьмо!

— Итак, скажите, где вы были, скажем, между одиннадцатью часами вечера в субботу и двумя часами ночи в воскресенье? — задал вопрос Барлоу.

— В постели, — последовал ответ, — но, вопреки обыкновению, один.

После этого они все вместе отправились в даунтаун, и сердце у Паза пело «тра-ля-ля», потому что для того были вполне серьезные основания.

И вот Юганс перед ним в маленькой комнатке; Барлоу молча взирал на происходящее, и Паз разошелся вовсю. Ты кусок дерьма, Юганс, ты был пьян. Ты вышел из себя. Ты дрался. Ты сам признал это. А потом дело зашло слишком далеко — ты убил ее и здорово испугался. И начал думать, как спасти свою шкуру. Ты ее располосовал, чтобы это выглядело так, будто ее убил маньяк. Не ты, а тот самый тип с амулетами и прочим. А как насчет вот этого?

Паз сунул Югансу под нос то, что нашел у него в доме. Фотографию в рамке под стеклом, на ней Юганс и еще не беременная Диндра Уоллес в их счастливые времена. Стекло сплошь покрыто мелкими коричневыми пятнышками.

— Ты взял это из квартиры после того, как убил ее. Ты не хотел, чтобы кто-нибудь вспомнил о тебе, верно? Это кровь, Юганс. Ее кровь. Она брызнула на снимок, когда ты полосовал женщину. Ублюдок!

Перегнувшись через стол, он выкрикивал все это Югансу в лицо, забрав в кулак перед его рубашки и тряся мужика изо всех сил. Потом он позволил Барлоу оттащить себя от Юганса и выпроводить, как положено по уставу, из комнаты для допросов — с соответствующими комментариями.

Паз выпил чашку кофе и вернулся к тому месту, где находилось узкое окошко, позволяющее незаметно заглядывать в комнату для допросов. Подцепив ногой стул, Джимми уселся и стал наблюдать за работой Барлоу. Клетис был бесспорно лучшим копом в управлении и особенно эффективно работал с испанцами и чернокожими. Видимо, они были благодарны судьбе за то, что мужчина с наружностью и голосом столь внушительными держится с ними спокойно и доброжелательно, как социальный работник. Паз просто наблюдал за движениями, не включая прослушивание. Это было менее напряженно и позволяло сосредоточиться на языке жестов. Он не видел лица Барлоу, а только его согнутую над столом спину. Зато он видел, как менялось лицо Юганса. Сначала разгневанное, со сдвинутыми бровями и широко раскрытым в крике ртом, потом смущенное, с широко открытыми глазами и опущенными уголками вялых губ, потом наступил коллапс — слезы на глазах, печальная усмешка, руки подняты жестом отчаяния и стыда, голова опущена. Паз взглянул на свои часы: чуть меньше сорока минут, неплохое время.

Паз достал из своего письменного стола блокнот и ручку и вошел в комнату для допросов. Барлоу встретил его на пороге.

— Он, кажется, готов написать показания.

— Давай оставим его одного на некоторое время.

— Ты не хочешь получить признание, пока он в настроении?

— Никакого признания. Ты же знаешь, что он не убивал эту девушку.

— Что?! Ради бога, Клетис… ох, прости. Тогда что же… что вы тут делали все это время?

— Я помогал ему обрести свою душу. Человек не может жить так, как он жил прежде, не переварив происшедшего. Он действительно заботился о девушке, понимаешь. Я всего лишь помогал ему разобраться в себе, понять, что его поступки, блуд, пьянство и так далее были только способом забыть, что случилось с Диндрой и что в этом частично, быть может, его вина. Под его влиянием она отошла от церкви, но в результате попала на крючок к этому дьяволу.

— Господи помилуй! Что ты говоришь? Ведь у него фотография, испачканная ее кровью.

Светлые глаза Барлоу сделались холодными как лед.

— Джимми, я был бы тебе признателен, если бы ты не употреблял имя нашего Господа всуе.

— Прошу прощения… я подумал… Я решил, что мы уличили его.

— Знаю, и мне жаль тебя разочаровывать, но это не так. И в глубине души ты это понимаешь, верно?

Паз быстро отступил на шаг, изо всей силы пнул плинтус и выругался себе под нос по-испански. Само собой, он понимал это и понимал, ради чего сочинил то, что выглядело сейчас полной чепухой, абсурдом. Он глубоко втянул в себя воздух и, опустив голову, несколько секунд смотрел на стену. Потом повернулся и произнес:

— Да, верно. Все верно.

Барлоу в сопровождении Паза прошел к своему письменному столу, уселся в кресло и заговорил как ни в чем не бывало:

— Но мы знаем о парне, которого ищем, еще пару вещей. Первое: он считает себя очень умным. Он вернулся к дому Диндры и забрал свои африканские штучки, ведь мы там ничего такого не нашли, когда осматривали квартиру. Он вошел в гостиную с полной пригоршней крови и брызнул ею на стену, а потом снял со стены фотографию Юганса и девушки и отнес в дом к Югансу, уверенный, что мы там ее обнаружим.

— Предположим. А что второе?

— Второе будет посложнее. Юганс сказал, что малышка, с которой он был, когда мы явились к нему в дом, пришла к нему в полдень. Он утверждает, что все утро просидел дома, дверь была заперта, а собака привязана во дворе. Далее, он утверждает, что, когда ложился спать накануне вечером, фотографии в доме не было. Не было ее и тогда, когда он впускал девчонку в дом. И что между этим моментом и нашим приходом собака ни разу не гавкнула.

— Как же фотография туда попала?

Барлоу посмотрел на Джимми долгим, вдумчивым взглядом.

— Угу, вопрос совершенно правильный. Как она туда попала?

— Собака знала человека и не залаяла на него, — предположил Паз.

— Возможно, однако не похоже. Юганс говорит, что пес лает даже на листья, опадающие с деревьев. Лает даже на его мать. И лаял, когда пришла девушка.

Барлоу оскалился, показав полный рот кривых, пожелтевших, плохо ухоженных зубов, крепко потер лицо. Пазу он в эту минуту показался похожим на большого желтого пса.

— Ну, так что дальше, Клетис? Расскажи мне.

— Если ты привержен церкви, если ты ходишь в храм, если ты верующий, то веришь в такие вещи, каких не можешь видеть. «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его», как написано в Первом послании к коринфянам, в главе второй.[28]

Паз подавил желание сказать что-нибудь колкое. Такое и раньше бывало: Клетис не упускал возможности прокомментировать дело цитатой из Евангелия или Библии.

— Я видел чудеса, — продолжал Барлоу. — Я знаю, что ты мне не веришь, но это не имеет значения. Это было… дважды в жизни дано мне было узнать блаженство, хвала Иисусу. Ну а дьявол, может ли он творить чудеса?

Барлоу смотрел на Джимми выжидательно. Это был не риторический вопрос. Паз серьезно задумался над ним.

— А почему бы и нет? Если верить кинофильмам, дьявол может совершать противоестественные штуки любого рода. Я имею в виду, он не был бы дьяволом, если бы не мог, к примеру, дать тебе деньги или превратить тебя во что угодно.

— И ты этому веришь?

— Нет, я не верю, — ответил Паз, теперь уже разозленный. — Я просто считаю, если ты заговорил о дьяволе, из этого следует, что он, по логике вещей, наделен колдовской силой.

Барлоу почесал себя за ухом.

— Значит, по логике? Так вот, в главе седьмой Книги Исход[29] Аарон бросает на землю свой посох, и посох превращается в змею. А фараон велит призвать к себе предсказателей и колдунов египетских, они делают то же самое, и их посохи тоже превращаются в змей. Как ты думаешь, это были такие же змеи?

— Не знаю. Я не вел такого дела.

Барлоу пропустил шпильку мимо ушей.

— Это были совсем не такие змеи, нет, сэр! Господь повелел посоху Аарона стать настоящей змеей, а посохи колдунов так и остались обыкновенными палками. Колдуны внушили всем, кто на них смотрел, что это змеи. Усек разницу?

— Да. Господь творит истинные чудеса, а дьявол только обманывает нас.

Паз произнес это как скучающий ученик на уроке катехизиса. Награда, однако, не замедлила последовать.

— Совершенно верно. Дьявол не может творить чудеса, ибо не наделен силой творения, ею обладает только наш Создатель. Господь может провести ангела через стену, через крышу, как ему будет угодно, а дьявол может воспользоваться только дверью. Единственная сила, какую он может задействовать, — предоставляемая ему нами самими, обыкновенными людьми, как ты и я и многие, многие грешники. Если душа человека хоть на малое время утратила единение с Царством Божиим, дьявол может завладеть этим человеком и отуманить его разум. Вот кого должны мы искать.

— Кого? Дьявола?! Ну, это легко, ведь он не далее чем в восьми футах от нас, такой румяный, с маленькой остренькой бородкой, отличительные приметы — рога, хвост и небольшие копыта. Я быстро выведу его на экран, дело самое простое.

Барлоу погрозил Джимми пальцем.

— Не ерничай, Джимми, — проговорил он спокойно. — Я знаю, что ты это любишь, но не надо паясничать по поводу такого дела. Это вредно для твоего здоровья.

— О чем ты?

— Я предлагаю тебе обратиться к фактам. Девушка убита и располосована, и не просто девушка, а такая, которая должна была вот-вот родить. Ребенок тоже располосован, и не в слепой ярости, нет, он располосован в соответствии с каким-то ритуалом. Далее, она позволила ему, кем бы он ни был, проделать это с ней без всякого сопротивления, как мы установили.

— Она была одурманена.

— У нее в теле обнаружены химические вещества, но она не принимала их через рот. Они просто попали в тело, но мы не знаем, каким образом, и не знаем, как они действуют. Знаем только, что они могли привести ее в полное сознание, и она просто сказала ему, чтобы он действовал.

— С ума сойти.

— Угу. Но ты достаточно долго служишь в полиции и знаешь, что люди причиняют порой ужасные вещи себе и другим, потому что в тот момент они кажутся им прекрасными. Им что-то вводят, а позже они только это и в состоянии сообщить. Ты сам это слышал сотни раз. «Я не знаю, что мне ввели».

— Это всего лишь вранье.

— Не всегда. В библейские времена оно не было враньем. Может, и сейчас не вранье, если хорошенько подумать. У нас есть и еще один факт: этот парень, кажется, умеет входить куда хочет, и никто его не видит, даже собаки. А мимо собаки пройти нелегко. — Барлоу посмотрел Джимми прямо в глаза и добавил: — Я полагаю, если сопоставить все факты, мы придем к выводу, что нам надо искать человека, наделенного демонической властью над людьми, помоги нам Боже.

Паз на мгновение выпучил глаза, а потом ощутил вспышку яростного гнева. Награда, однако, не слишком блестящая, в конце концов. Он заговорил возбужденно:

— Остается одно: горько заплакать в голос! Послушай, у нас всего один информант, да и тому можно верить только наполовину. Я тебе скажу, какие реальные факты мы имеем. У нас есть особо опасный преступник, совершивший убийство, и он замаскировал это дело всякими африканскими штучками. Он маньяк? Я бы поручился за это. Или он невидимка, привидение, наделенное магической силой? Нет, ни в коем случае. Сейчас такое нереально. Ты ссылаешься на библейские времена, веришь в это, что ж, я уважаю твою веру, но дело происходит в наше время, и мы ищем обычного парня, реального маньяка-убийцу, а не отродье Сатаны. Ты толкуешь о том, что вводят людям, — скажи, что в тебя ввели? Может, ты меня разыгрываешь…

Барлоу только молча кивал во время пламенной речи Паза и, дослушав, сказал:

— Нет, я был серьезен, как никогда в жизни. — Он тяжело вздохнул и встал. — Поживем — увидим, идет? «Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом, как написано: уловляет мудрых в лукавстве их». Это из Первого послания коринфянам, глава третья. — Он с отсутствующим видом похлопал Паза по руке. — Тебе хочется написать отчет. Давай, только придерживайся фактов.

Глава седьмая

Я не паникую. Вернувшись в регистратуру, я работаю до конца дня; алфавитный порядок — хорошее успокоительное средство в периоды напряжения, к тому же он дает возможность подумать. Подумать прежде, чем действовать; не перескакивать с одного умозаключения на другое: айкидо, антропология и колдовство оло объединились вместе. Я останавливаюсь за шкафом «ОР — ОШ» и сосредоточенно думаю. В городе он сам или его фанатичный последователь, и то и другое возможно. Кто знает, кем он стал в последние годы? У него могут быть сотни последователей, целый культ. Самое важное, знает ли он, где я. Вряд ли. Новое имя, биография женщины низкого происхождения, ничего привлекающего внимание. К тому же предполагается, что я мертва.

Местные парни не замечают меня, когда я возвращаюсь к своей машине. Занятия в школе закончились, и вокруг ребят вертятся, завлекая их, девушки, более созвучные времени. Я сажусь в свой душный «юнкер» и начинаю думать о Маргарет Мид,[30] так сказать, родоначальнице всех нас, женщин-антропологов, и о том, как бы она воспринимала сегодняшний мир. Этот мир меняется очень быстро, и дети должны сами строить его для себя; они отрицают опыт родителей, он для них бесполезен.

Ветер, задувающий в окно машины, немногим прохладнее, чем струя воздуха из фена для волос, установленного на самый слабый нагрев, но меня это не беспокоит. Людям, чрезмерно привязанным к земным благам, я посоветовала бы воздержаться от профессии антрополога. Температура в моей машине соответствует температуре в моем жилище (бон на языке оло) в общине Улуне в Даноло в течение всего сухого сезона. Ко мне возвращаются мои чувственные воспоминания. Думаю, это связано с присутствием в моей жизни ребенка. Сейчас я, к примеру, мысленно перемещаю Лус в прохладную тень нашего патио в Провиденсе, и тотчас меня охватывает воспоминание, как отец у нас на причале держит меня на руках. Мне примерно столько же лет, сколько сейчас Лус, и я чувствую себя очень уютно в объятиях взрослого человека, который одной рукой поддерживает мою попку. На море отлив, и я ощущаю острый запах морской воды и гниющих водорослей. Мы только что закончили прогулку на нашей яхточ-ке. От отца пахнет табаком, корабельным лаком и древесной пылью.

Лус несет бумажный мешочек. В машине она показывает мне, что лежит в мешочке. Это подарок, объясняет она, за хорошее поведение. Довольно большой, испеченный из теста подсвечник, украшенный покрытыми желтой и синей глазурью цветочками, тоже из теста. Добрая миссис Ломакс закрепила нижнюю часть подсвечника в мягкой глине, так что он вполне может функционировать как настоящий. Я расточаю подарку всяческие похвалы. Мне самой давно уже не дарили подарков. Мы делаем крюк и заезжаем на Гроув купить свечу для этого необыкновенного подсвечника. Там же, в магазине дешевых товаров, мы роемся, как люди бедные, в подержанных вещах, и Лус находит для себя потрепанную книжку под названием «Луна доброй ночи», а я с удовольствием плачу за нее пять центов.

Итак, мы обедаем при свете свечи. Я приготовила большой фруктовый салат с деревенским сыром, который, как мне кажется, нравится Лус. После обеда Лус должна задувать свечу, а я зажигать ее снова много раз. Когда я обучалась айкидо, сенсей заставлял нас гасить свечи при помощи кулака, вырабатывая скорость удара и самоконтроль. Прием заключался в том, чтобы сгустить быстрым движением крепко сжатого кулака столбик воздуха и остановить костяшки пальцев в нескольких миллиметрах от пламени. Это не так просто, как может показаться, впрочем, в айкидо все непросто. И в колдовстве тоже. Не подумав, только для того, чтобы развлечь Лус, я выбрасываю вперед кулак и убеждаюсь, что все еще могу успешно повторить прием. Еще, просит Лус, и я снова зажигаю фитиль, но тут же вспоминаю, как погибла мать девочки, и мне становится стыдно и горько. Пока я овладеваю собой, Лус берется за дело сама, попадает своим кулачком в свечу, горячий воск обжигает ей пальцы и запястье. Она плачет, и я спешу к раковине за холодной водой. Чтобы утешить девочку, я показываю ей несколько фокусов с монетами, которые достаю из кувшина, где у меня хранится мелочь. Фокусы я научилась показывать мастерски, и мне доводилось удивлять ими людей намного старше четырех лет. Марсель всегда говорил, что ловкость рук и есть корень колдовства, а также самый ценный инструмент антрополога-практика. В магии все дело во внимании. И в жизни тоже, кстати говоря.

После фокусов мы надеваем наши спальные футболки и вместе ложимся в мой гамак. Я читаю Лус все ее книжки в том порядке, как ей нравится: сначала книжку о птицах, потом о Берте и Эрни и наконец последнюю — «Луну доброй ночи», купленную сегодня. Книжка имеет огромный успех, я читаю ее три раза подряд, и Лус засыпает. У меня тоже была в детстве эта книжка, но хотя мама иногда укладывала меня спать, она не читала мне ни разу, читал отец.

Сон не шел ко мне. Луна сейчас во второй четверти, она сияет в небе, в окно льется запах жасмина. Я осторожно повернулась в гамаке. Сквозь ячейки его сетки мне видны верхушки деревьев и быстро бегущие в лунном свете облака. Линия или переплетение линий — такова наша жизнь, и она всегда под вопросом. Меня сегодня потрясло до глубины души то, что происходило в больнице. Сначала пожилая леди, окруженная аурой колдовства, потом известие о зарезанной беременной женщине. Словно бы с разрушаемой ветрами и непогодой скалы под ногами сорвался камень, и несчастная Долорес повисла над пропастью, цепляясь за край обрыва одними пальцами. Джейн Доу взывает из могилы: «Эй, Долорес! Мне тяжко, давит на меня земля, позволь мне выбраться отсюда». — «Нет, Джейн, — отвечает Долорес. — Все еще слишком темно и неясно»… За окном вскрикивает птица.

Уит-пурр. Уит-пурр. Уит-пурр. УИТ. УИТ.

Кровь стынет у меня в жилах. Я прижимаю к груди кулак. Этого не может быть, и тем не менее оно было. Медоуказчик, птица, которая приводит людей к пчелиному дуплу с медом. Тысячи раз я слышала ее голос в Африке, но в Южной Флориде этих маленьких птичек нет. Мы обычно говорили, что она зовет моего мужа, пока нам не рассказали, какая это птица: она своего рода предсказатель, наделенный магической силой; она приводит людей к дереву, где есть мед, люди разоряют улей, и медоуказчику тоже достается при этом мед и воск, но пчелы его не жалят. Рассказали и о том, как медоуказчик разоряет и опустошает гнезда других птиц при помощи острого, точно скальпель, особого зубца у него на клюве.

Я выхожу за дверь и останавливаюсь на лужайке. Прислушиваюсь. Обычный щебет и вскрики. Воображение. Страх. Пот высыхает у меня на спине. Я возвращаюсь в гамак. Слуховая галлюцинация, свидетельствующая о том…

Я лежу и думаю о дне, когда я впервые увидела Марселя Вьершо. Это были последние недели занятий, я сидела у себя в комнате, занималась французским и ненавидела это занятие; мне хотелось домой, к морю, на пляж. Мне легко даются языки, особенно разговорный, и потому я записалась на факультативный курс по французской литературе — себе на голову. Это была французская проза двадцатого века. Колетт[31] — это прекрасно, но Сартр? Деррида?[32] Только не в благоухающем июне. Мой первый курс, четырнадцать лет назад. Я помню, что ощутила неодолимую потребность выйти из комнаты, прогуляться, выпить чего-нибудь холодного, быть может, лечь на траву или на время присоединиться к тем, кто вечно играл в волейбол возле корпуса Майнор-Лэтем. Я уже совсем собралась выйти, поискала свой бумажник, совершенно не думая о том, что моя жизнь может перемениться, и тут в комнату ворвалась Трэси О'Нил и объявила: «Пошли скорее, поглядим на Марселя Вьершо!» Я спросила, кто он такой, и Трэси объяснила, что Марсель Вьершо — величайший антрополог мира, что он просто великолепен, а нам надо бежать в Юридическую библиотеку, занять места в первом ряду, и тогда мы переживем настоящий оргазм. Я сказала, что хотела бы выпить пива, и Трэси предложила мне оставшиеся у нее в жестянке несколько дивно холодных глотков.

И мы отправились, впятером или вшестером, уже не помню точно, мы, жаждущие чего-то стоящего и необыкновенного. Ротонда Юридической библиотеки — самое большое помещение в кампусе Колумбийского университета, но им понадобились дополнительные стулья. Собралось человек триста, большей частью девушки. Мы не попали в первый ряд, но заняли вполне удачные места, чтобы, как выразилась Трэси, пережить оргазм.

Звезда антропологии была представлена нам убогим старым духом, пережитком средневековья, по имени то ли Мэтсон, то ли Уотсон. Эта призрачная особа сообщила нам, что Вьершо — важная персона, украшение Музея человека в Париже, член Французской академии, почетный член Американской академии наук, автор книги «Ученик чародея», двадцать девять недель продержавшейся в списке бестселлеров «Таймса», и так далее, перечень публикаций, перечень издательств, последователь Леви-Строса, который был его учителем, пробегает стометровку за десять и одну десятую секунды, а пенис у него, как длинный французский батон; последние два пункта добавила, разумеется, О'Нил, а наша теплая компашка устроила собственный небольшой спектакль, когда леди-призрак закончила свой дифирамб, а Вьершо появился на сцене.

Ну, так вот. Боюсь, все мы поразевали рты. Он и вправду был великолепен до полной невозможности. Во-первых, волосы — огромная густая грива цвета солнечного заката, на висках продернутая серебром седины. Далее, как и следовало ожидать, большой широкий лоб, глубоко посаженные, синие, как море, глаза за круглыми стеклами очков в металлической оправе, большой нос, а подбородок, словно ледорез. И губы, как говорится, цвета красного вина. На нем была черная шелковая водолазка, твидовый пиджак и отлично сшитые темные итальянские слаксы, — кстати сказать, так он одевался почти всегда.

Аплодисменты смолкли. Он подождал, улыбнулся, подвигал бровями, чтобы показать, что не принимает себя слишком уж всерьез, поблагодарил Уотсон или Мэтсон, напомнил ей, что она не упомянула о его членстве во Французском велосипедном клубе. В зале захихикали. «Наш вид, — начал он, — насчитывает примерно сто тысяч лет». Полагаю, я слышала эту его речь по меньшей мере пятьдесят раз и читала ее тоже. Она представляла собой выжимки из статьи, опубликованной в журнале «Нейчур» в 1986 году. «Я должен снова произносить эту речь, Жанна-Клэр», — говорил он, радуясь очередному приглашению. Он всегда добавлял в нее новые сведения, поскольку исследования продолжались, но главная линия — работа всей его жизни — неизменно сохранялась.

И потому я с легкостью могу воспроизвести ее основные пункты у себя в голове, покачиваясь в гамаке при лунном свете.

Сто тысяч лет назад люди, обладающие тем же типом мозга, что и мы с вами, и говорящие на языках не менее сложных, жили, работали, любили и умирали. Однако письменная, зафиксированная в памятниках история человечества появилась где-то между восемью и шестью тысячами лет назад. Ее появление связано с развитием агрикультур в некоторых регионах Старого Света. До того — великое молчание, девяносто тысяч лет молчания. И вот я гадаю, что делали эти люди со своими отличными мозгами все эти бесконечные дни и ночи? Не работали же они все время. Охотники и собиратели в районах с благоприятным климатом не работают очень тяжело. Их орудия изготовлены просто, так же просто устроены их жилища. Большинство охотничьих племен работает в неделю меньше часов, чем современные французы, и намного меньше часов, чем американцы. Так чем же они занимаются? На мой взгляд, одна из главных задач антропологической науки заключается в том, чтобы проникнуть в это великое молчание, используя в качестве информантов то ничтожно малое число народов, которые все еще ведут традиционный, древний образ жизни.

И вот я спрашиваю вас, чем занимались бы вы с вашими замечательными мозгами все эти столетия? Ни книг, ни письменности, очень немного вещей, изготавливаемых вашими руками, незначительное влияние окружения, ни телевидения, ни радио, ни газет, поговорить можно только с сотней или чуть большим количеством людей, в среде которых вы живете. Я полагаю, вы стали бы играть со своим окружением и сошлись бы с ним очень близко. Вы изобрели бы искусство как символ таких отношений. Ваша близость с окружением стала бы настолько глубокой, что мы, дети промышленной цивилизации, даже вообразить себе это не в состоянии. Близость, вероятно, более глубокая, чем у нас с нашими любимыми и с нашими детьми и даже с нашими собственными, отчуждаемыми от души телами. Они оставались бы участниками своего живого окружения в той же мере, как и тогда, когда сами были живыми, а мы с вами являемся всего лишь наблюдателями того окружения, которое уже мертво. И еще одно, с чем мы вели бы игру, стало бы наиболее интересной вещью в нашем окружении — это человеческий разум, наш собственный мозг и мозг других людей. И в этом отношении очень медленно, из века в век, помните об этом, технология развивается. Эта технология основана не на манипуляции предметами объективного мира, а на манипуляции миром субъективным. Далее, вы, быть может, знакомы с утверждением ученого и писателя-фантаста Артура Кларка о том, что всякая достаточно продвинутая технология выглядит как магия. Так оно и есть. А я утверждаю, что в традиционных культурах существует достаточно продвинутая технология, о которой мы очень мало знаем, но тем не менее всячески ее порочим. И за неимением лучшего определения называем ее магией.

На этом месте он всегда делал паузу, чтобы аудитория могла осознать сказанное им. Ученые начинали нервно переглядываться, а представители Новой эпохи сияли и пересмеивались. Да, магией, повторял он, а само это слово прочно ассоциируется с шарлатанством, обманом и не воспринимается всерьез. Магами древние греки пренебрежительно называли бродячих персидских кудесников. В наше время на Западе с этим словом связано представление о театральных трюках и фокусах, таких, например, как вот этот.

Тут он доставал из кармана яйцо.

Вы все видели этот предмет сотни раз, верно? Я заставлю его исчезнуть, вот так. Теперь достаю его из пустой руки, так. А теперь изо рта. Я перебрасываю яйцо из одной руки в другую, но по пути оно исчезло.

Вы же все видели, как оно летело, однако его нет там, где вы ожидали его обнаружить. А, оно все еще в той руке, из которой я его бросал. Но нет. В этой руке пусто. Стоп, вот оно — в ухе. Это фокус, ловкость рук. Вам нравится, я вижу. Наконец я бросаю яйцо на пол, и — абракадабра! Оно превращается в голубя, который взлетает к потолку. Не волнуйтесь, это домашний голубь, он не капнет вам на голову.

Разинутые рты. Крики. Бурные аплодисменты.

Глаза его чудесно лучатся за стеклами очков. Итак, давайте разоблачим то, что мы сейчас видели. Я француз, мне и разоблачать. Во-первых, все мы привносим в этот феномен некоторую культурную нагрузку. Мы не наблюдали за этим объективно, такого не бывает. И культурная нагрузка подсказывает нам, что здесь нет никакого волшебства. То, что вы увидели, всего лишь ловкость рук. Вы не можете сказать, каким образом я все это проделывал, не можете объяснить увиденное, но вы убеждены, что яйцо не исчезало, а голубь не появился из яйца. Давайте проголосуем, ведь мы в Америке: кто считает, что я обладаю подлинной магической силой?

Наша девичья команда подняла руки, неистово размахивая ими; поднялось и еще несколько рук в зале. Раздался общий смех, к которому Марсель присоединился.

Я мог бы создать собственный культ, заметил он под новый взрыв смеха. Но большинство из вас к нему не присоединится, потому что вы материалисты-эмпирики. Такова ваша культура. Разумеется, есть люди, которые верят в магию, как есть и люди, приверженные религии, но я говорю не о том. Я снова напоминаю о технологии. Она срабатывает независимо от того, верите вы в нее или нет, точно так же, как выстрел из пистолета убьет вас независимо от того, верите ли вы в существование пистолетов. Все, что я здесь проделал с яйцом и голубем, есть лишь демонстрация одного из элементов технологии, позволяющей одному человеку брать под контроль сознание другого человека или группы людей. Я создал иллюзию, не так ли? Легко опровергаемую силой науки. Но меня не занимает механика, меня интересует психическая реальность, отвлечение внимания как таковое. Среди народов традиционных культур, у которых хорошо развита шаманская технология, манипулирование сознанием доведено до очень высокой степени. У нас имеются многочисленные доказательства того, что шаманы и колдуны могут проникать в сознание спящего человека и управлять его снами. Колдуны могут вызывать у субъектов их воздействия психическое состояние полусна-полубодрствования, во время которого человек тешится ложными иллюзиями, принимаемыми за безусловную реальность, это так называемый наведенный психоз. Те же колдуны с определенным искусством играют на взаимодействии между сознанием и телом, в чем научная медицина совершенно не компетентна. Предположим, мы говорим об эффективности плацебо[33] при одновременном приеме настоящих лекарств. Мы заинтересованы в воздействии последних и потому используем метод двойного слепого лечения: делим больных на две группы, одни получают плацебо, другие — настоящие лекарства, и никто не знает, что является действующим препаратом, а что — просто сахарными пилюлями. О больных, избавившихся от рака или другого заболевания при помощи сахарных таблеток, мы можем не беспокоиться. Они не представляют интереса. Но если человек страдает от болезни или просто от боли, а мы не можем выявить органику, материальную причину страданий, мы от него отказываемся. И говорим, что это всего лишь психосоматическое заболевание или умственное расстройство.

Да, это уж точно умственное расстройство. Царапанье и шорохи на крыше, какое-то невнятное ворчание. Опять оно. Я уже не раскачиваюсь в гамаке, и сердце у меня словно подступило к горлу. Вылезаю из гамака, однако колени у меня дрожат. Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы выровнять дыхание. Если у тебя такое состояние, первым делом надо наладить дыхание, тогда и сердце вернется на свое место. Так советовал мой сенсей, я следую его совету, и это срабатывает. Когда на меня в первый раз напала колдунья, было то же самое.

Снова царапанье и ворчание, потом тяжелый топот на крыльце. Ребенок ворочается во сне. Дрожа, я подхожу к двери, припоминая, достаточно ли у меня комо[34] и помню ли я заклинания. Если это и в самом деле джинджа…[35]

Но первое, что я вижу, выглянув из двери, — это жирный зад мамаши енотихи, топчущейся вразвалочку по крыльцу с двумя своими детенышами. Я почти падаю на верхнюю ступеньку и то ли смеюсь, то ли плачу. Как же ласкова и спокойна природа! Только Долорес не узнала бы, что поблизости поселилась енотиха со своим семейством. Джейн непременно знала бы об этом.

Семейка енотов исчезает в зарослях в дальнем конце двора. Дует легкий ветерок, но дует он в противоположную сторону от дома Полли Риберы, и потому наш пес Джейк не чует запах животных и не слышит их воркотню. Я не возвращаюсь в гамак, что непременно сделала бы Долорес. Но ступенька, на которой я сижу, шершавая, и моему тощему заду неприятно соприкосновение с ней. Я встаю, потягиваюсь и спускаюсь в сад. На мне только футболка большого размера, в которой я сплю. Она порвана сзади и застирана до тонкости бумажного листка.

Грубая трава щекочет босые ноги, стебли попадают между пальцами. В Даноло я ходила босиком, так рекомендовал Улуне — чтобы я вбирала в себя силу земли. А также глистов. Значительная часть колдовской фармакопеи состоит из глистогонных средств. Я стою в саду и отдаю себя ночи: руки свободно опущены, ноги расставлены, лицо омывает лунный свет — оло верят, что он улучшает цвет лица. Слышно гудение кондиционеров, доносится отдаленный шум машин на шоссе, рокот пролетающего самолета. Я отключаюсь от этих звуков. Легкое дыхание ветерка с залива, долетающее сюда через весь город, достаточно сильно, чтобы зашуршали кожистые листья кротонов, растрепалась моя идиотская прическа и шевельнулись под широкой футболкой волосы на лобке.

«О, эта ночь, эта ночь, этот ветер из космоса, овевающий наши лица дыханием вечных пустот», — как говорит Рильке.[36] Я страстно хочу, чтобы ветер унес мое теперешнее лицо и превратил меня в прежнюю Джейн, такую, какой она была перед отъездом в Африку. Мне так ее не хватает!

* * *

Но не до встречи с Марселем, не до того дня, когда я увидела его впервые — с золотыми волосами, полного магической силы. Он продолжал развивать перед нами свою теорию глубокой интерпретации: мы должны уподобиться ныряльщикам, сказал он, таким как капитан Кусто; погрузиться в культуру настолько, чтобы постичь ее субъективную реальность, постичь сердцем и душой. Это как литература. Если вы попросите меня рассказать вам о Прусте,[37] а я сообщу (тут он заговорил нарочито сухим «академическим» голосом), что Пруст имеет формат восемнадцать сантиметров на двенадцать при толщине в четыре сантиметра, цвет зеленый, количество печатных страниц пятьсот семьдесят две, на которых определенный артикль встречается шесть тысяч семьсот пятьдесят два раза, а предлог «из» — шесть тысяч двадцать два раза… ба! Вы примете меня за кретина, верно? Так и в антропологии.

Некоторые антропологи хотят быть объективными, как физики, и потому не в состоянии даже правильно прочитать книгу. А вы должны прочитать ее так, чтобы она запечатлелась у вас в сердце, а потом, если можете, донести это восприятие до людей вашей культуры. И это опасно, это — для ныряльщиков с особой аппаратурой. Вы можете плавать как рыба, более того, даже рыба может принять вас за рыбу, но не покидайте ваш аппарат и не пытайтесь дышать водой.

Потом он рассказал о семи годах жизни в Сибири, среди народа ченка,[38] о своем обучении шаманству, о приключениях в мире духов. По ходу рассказа демонстрировал слайды. Марсель в национальной одежде. Марсель с разными шаманами. Марсель на маленькой лохматой лошадке, неотличимый от людей ченка на таких же маленьких лохматых лошадках. Снимки, сделанные с более дальнего расстояния, на которых лица не различимы. Марсель прожил с этими парнями семь лет в сибирских степях, не имея никакой связи с внешним миром.

Я шепнула О'Нил:

— Это похоже на Кастаньеду с его юртами.

— Не похоже, — ответила она. — Ты читала его книгу?

Я не читала.

— Прочти, — сказала она. — Там сорок страниц одних сносок. Он приводит кучу фактов, записей, трудов. Настоящая наука. Он трудился засучив рукава, пока делал все это. Кастаньеда — просто фикция.

На нас зашикали. Марсель пустился в разглагольствования, напыщенные рассуждения о глупости предметных, механистических объяснений человеческого сознания. Предположим, человек из примитивного племени из Новой Гвинеи попал в Нью-Йорк. Что он мог бы понять? Почти ничего. Он даже не мог бы увидеть ничего, кроме смутных и пугающих образов. Когда капитан Кук приплыл в Австралию, аборигены даже не заметили его фрегат, хотя он встал на якорь у самого берега. У туземцев не было участка мозга, в котором отразился бы этот предмет, потому они его и не замечали. Область сознания так же неясна для человека Запада, как Манхэттен для дикаря. Понимаем ли мы боль? Нет. Понимаем ли мы сны? Нет. Точно то же самое можно сказать о склонности к чему-либо, умственном расстройстве, несчастной любви, о гневе, порождающем войны и преступления. Сознание, общее свойство человечества, — это последний неисследованный материк, вызов ученому, но это и есть ремесло чародея. Благодарю за внимание.

Бурные аплодисменты.

Голова у меня, как говорится, пошла кругом. Трэси заметила мое состояние и спросила, не стало ли мне плохо. Ничего подобного. Я просто нашла свое Призвание. Но этого я не сказала, а изобразила мечтательную мину и ответила: «Я влюбилась!» Так оно и было на самом деле, но тогда я этого не понимала.

Мы, пересмеиваясь и перебрасываясь шуточками, словно девчонки-подросточки после концерта оркестра крутых парней, выбежали из Юридической библиотеки и спустились по лестнице. Все вернулись к своим книжкам, кроме меня. Я же отправилась прямиком в книжный магазин, где купила «Ученика чародея» и «Разум дикаря» Леви-Строса, прихватила на углу кварту кока-колы и вернулась к себе в комнату. Зашвырнула подальше Сартра[39] и всю ночь напролет читала Вьершо и Леви-Строса на английском, а утром с легкой душой полетела как на крыльях на экзамен по французскому.

Я могла бы провалиться, но сверхъестественным образом (сверхъестественным!) первый отрывок для перевода мне достался из «Скиталицы» Колетт, а этот роман я люблю и хорошо знала текст, а второй (вы только подумайте!) — из «Ученика чародея».

После экзамена я отправилась к своему консультанту и договорилась о перемене основной специализации на антропологию, потом пошла к секретарю, договорилась о посещении двухлетних вводных курсов и записалась на антропологию и смежные дисциплины на второй курс обучения. Они не могли дать разрешение на участие в семинаре Вьершо, который должен вести осенью высокоуважаемый приглашенный профессор, тщательно подбирающий участников, нужно его личное согласие, но я могу встретиться с ним и получить его письменное разрешение. Прекрасно, это повод повидаться с ним.

Я возвращаюсь к действительности; луна вынырнула из-за облака и превратила в силуэты высокие пальмы на соседней улице, а ветер переменил направление и дует с севера. Перистые листья пальм зашумели, и в эту минуту запел пересмешник. Я околдована, зачарована, а такого я не позволяла себе уже много времени. Улуне говорил, что я очень легко поддаюсь чарам. В колдовстве это профессиональный термин, у оло он звучит как тлегбо, но для нас, материалистов, это всего лишь фигуральное выражение. Слезы струятся у меня по щекам, пока пересмешник поет от всего своего крошечного сердечка под перестукивание пальмовых листьев и шорох листвы других деревьев. Американский соловей, как его называют… Впервые после Африки у меня возникло ощущение, что моя жизнь в статусе умершей не вечна. Я взглянула на луну, и мне показалось в моем трансе, что ее движение среди облаков остановилось, стих ветер, умолк шум листьев и даже соловей перестал петь. На одно долгое мгновение все словно обратилось в сияющий камень.

— Хорошо, спасибо, я поняла это, поняла! — произнесла я вслух.

И мир снова ожил — луна, ветер, пальмы, пересмешник — и я тоже. Маленький ночной апофеоз, давно со мной не случалось такого, да и вообще случалось редко. Не любит натура, когда следят за ее механикой. Птица умолкает и улетает прочь, луна прячется за плотным слоем облаков, в саду темнеет, а от ветра остается только несколько небольших завихрений, но, быть может, это лишь плод моего воображения. Во всяком случае, спектакль окончен. Поднимаясь по ступенькам, я чувствую, что тело мое вроде бы изменилось; я останавливаюсь и медлю с минуту. Ах да. Исчезла сутулость Долорес. Я двигаюсь как Джейн. Выпрямившись, гордая своим ростом, своим телом с крупными костями. Но, бог мой, мне все равно придется съеживаться и влезать в тяжелый, грубый костюм, от которого зудит кожа.

Куда девается любовь, когда она уходит?

Я возвращаюсь в гамак и бессознательно цепляюсь пальцами ног за веревки по обеим сторонам гамака, открывая свои гениталии дуновениям тропических бризов. Он изготовлен на Юкатане из разноцветных веревок — красных, желтых, зеленых, фиолетовых; он большой, так называемый matrimonio, то есть супружеский, хотя я сплю в нем одна. Как совокупляться в гамаке, не выпадая из него, — это одна из многих вещей, которым научил меня Марсель Вьершо, и по ночам я думаю о нем и о своей пусть и не слишком пылкой, но горячей молодости и ощущаю непривычное тепло и влажность между ног. Отец небесный простит меня, ведь прошло уже три года и двести двадцать дней с тех пор, как я в последний раз была близка с мужчиной. Но теперь нет, теперь этого не может быть. Я нахожусь в опасности, и я не готова к…

Я отцепляю пальцы, устраиваюсь на подушке, накрываюсь простыней и сворачиваюсь так, как привыкла спать. Немного погодя я начинаю думать: не готова к чему? Бежать, ничего не предпринимать, бороться? Я уже бежала однажды. И более чем не склонна сделать это снова. Сейчас я ничего не предпринимаю, но это вызывает все возрастающее волнение.

Почти четыре года — это много времени, тюремный срок за вполне серьезное преступление, хотя худшее, что я совершила, возможно, не предусмотрено кодексами ни штата Флорида, ни штата Нью-Йорк. Быть может, ребенок дает мне право на досрочное освобождение.

Остается борьба. Приемами колдовства обычно лечат или предсказывают судьбу, но время от времени ими пользуются в сражениях, главным образом в небольших стычках, коротких перестрелках. Это постоянно происходит в Майами, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, в любом месте, где в среде верующих иммигрантов различных сект присутствуют их «святые».

А ведь было время, когда я не верила ничему такому. Это последняя мысль перед тем, как я погружаюсь в милосердную темноту. Память.

Мы с Марселем в Париже, после нашей первой ночи в его квартире на улице Луи-Давида, позади дворца Шайо, в котором помещается Музей человека. Наступает жемчужный рассвет. Снова июнь. Прошел год с тех пор, как я впервые увидела Марселя. Я уже окончила колледж Барнарда, я выпускница, получившая степень, и наконец легла в постель вместе с Марселем. Я рада, что это так, и рада, что держалась так долго. Мы занимались любовью всю ночь, чего со мной никогда не бывало прежде, к тому же тогда я не была «экспертом» в любовном искусстве, зато он, как я только что убедилась, овладел им вполне. Марсель на пять лет моложе моего отца, но сейчас я почти забыла об этом. Мы в постели, взмокшие и изнуренные, глазеем в потолок, укрывшись простыней. Французские окна распахнуты, и все запахи Парижа врываются в комнату; они такие острые, что щекочет в носу. Марсель шепчет мне в ухо, проводит рукой по моему телу, потом прижимает ладонь к моей влажной промежности. Я бормочу, что мне больно, потом ощущаю в себе нечто холодное, твердое и гладкое, а Марсель извлекает оттуда яйцо. Я хохочу во все горло, приговаривая сквозь смех, что ей-богу не могла снести яичко. Марсель тоже смеется, хлопает в ладоши, сокрушая яйцо, — и к потолку взвивается голубь. Я чувствую, что у меня на физиономии застыла глупая ухмылка.

Ничего себе ловкость рук! Голубь кружит по комнате и наконец приземляется на верхушку высокого гардероба. Мы с Марселем провели вместе всю ночь. Он нахально улыбается мне. Он голый. Я сбрасываю с него простыню, поворачиваю его на бок, потом подхватываю с подушек свою комбинацию, вылезаю из кровати и заглядываю под нее, а этот негодяй ржет как помешанный. Через французское окно выбегаю с голой задницей на балкон, где установлена плетеная клетка, в которой Марсель держит своих голубей. Все четыре голубя сидят на своих жердочках с таким же глупым видом, как у меня. Я бегу в комнату, но в ней уже нет никакого голубя.

Глава восьмая

12 сентября, Лагос

Десмонд Грир и остальные вернулись. Мне нравится Десмонд. В прошлом ребенок из гетто, ужасная семья, жизнь, по существу, на улице; ныне он невозмутимо-спокойный человек чисто академического склада. На обычном для таких подростков пути к наркотикам и преступлению он однажды в воскресенье заскочил в Музей Филда, чтобы укрыться от холода, и случайно натолкнулся на Ндеки Мфвезе, крупнейшего африканского африканиста своего поколения. Дес видит угольно-черного парня в развевающемся одеянии и феске, плавно вышагивающего по коридору, и следует за ним, как вонючая крыса за крысоловом из Гамельна[40] (так он сам это определил). Мфвезе подружился с ним, а дальнейшее — это уже долгая история. Десмонд знает о космогонии и религии йоруба больше, чем сами йоруба, инициирован в культ шанго,[41] усыновлен кланом Огунфидитими. Он очень ласков со мной, как будто знает, что со мной произошло во время последней попытки заняться полевыми исследованиями, — это странно, потому что я и сама этого толком не знаю. Он знаком с М., хотя… говорил ли он с ним обо мне? М., прирожденный антрополог, талантливый «ныряльщик», способный погрузиться глубоко и выбраться потом на поверхность. Откуда он родом? Лишился корней? М. родом еврей, изгнанник с детства, впитавший французскую культуру. Семья его была уничтожена нацистами. Дес — это черный человек по преимуществу белой профессии.

У. холоден с ним, но я не понимаю почему. Эдипов комплекс? Зависть к подлинному происхождению Деса из гетто? Позже, у себя в комнате, мы немного поцапались.

Остальные члены группы вполне привлекательны. Коулман Литтел и Кэрол Вашингтон — студенты старшего курса, ученики Деса; Годвин Адеподжин, нигерийский студень-старшекурсник, писал дипломную работу в Штатах, в Мэдисоне, и вернулся на родину для работы над диссертацией о танцах в ритуальных масках в регионе Кету.

Дес меня не торопит, так как мой йоруба еще далек от совершенства, не говоря уже об изучении диалектов Эгбадо и культового центра Геледе. Годвин помогает мне в этом, так как его интересы связаны с тем же ареалом в Нигерии и Бенине. Я в свою очередь обучаю его французскому, так как в Бенине, где и расположен округ Кету, говорят на французском. Дес считает, что Геледе для меня самое подходящее место, там преобладает женский демонический культ, а их немного в Африке.

Много работы в связи с подготовкой экспедиции. В этом мне помогает Ола Соронму, некто вроде мажордома в отеле, наш полуофициальный связной с местными чиновниками и посредник в торговых сделках. Миссис Бэсси не видит в этом особой пользы, что соответствует и моему общему мнению, и намекает на то, что он был связан с милитаристским режимом. Называет его человеком низким и ненадежным.

Ола решает вместе со мной проблему доставки снаряжения — многочисленные ящики с ноутбуками, записывающей и видеоаппаратурой, генераторами постоянного тока фирмы «Хонда», устройства для использования солнечной энергии, прочее оборудование и запчасти. Большая часть покупается на средства Фонда Доу, поэтому именно меня избрали в качестве представителя по отбору этих приобретений. Ола скользкий как уж, техника хрупкая, видеоаппаратура очень сложная, и будто бы у местных властей она вызывает подозрения — не пахнет ли тут политикой… Еще одна версия: нам заявляют, что мы, вероятно, собираемся снимать порнофильмы. О да, это и в самом деле непростая проблема: европейцы приезжают сюда, покупают девочек и маленьких мальчиков, а потом штампуют ужасающее видео. Ложь настолько вопиющая, что я не убеждена, верит ли сам Ола тому, что говорит. Кто хочет получить взятку? Полковник Алуф Муса, он контролирует воздушные перевозки, он контрабандист и вымогатель.

Но полковник Муса — человек дела, замечает Ола. Это не мелкая сошка, понимаете, в правительстве у него много друзей, это правда, Джейн, правда. Это серьезно. Надо в машину. Пришел и У. Мы отправляемся в аэропорт. Ола и У. теперь наилучшие друзья. Ола где-то раздобыл один из поэтических сборников У., время от времени цитирует что-нибудь оттуда, прокладывая себе путь к сердцу моего мужа. Это хорошо, что У. приобрел приятеля, ибо, мне кажется, он несколько сбит с толку Африкой. Не думаю, что он ожидал этого. Я попыталась поговорить с ним прошедшей ночью, после того как он был слишком молчалив за обедом и мрачен потом, что ему в принципе не свойственно. В Нью-Йорке он всегда был душой общества.

Дом правительства на острове Лагос, охраняемый испуганными на вид вооруженными юнцами в зеленой униформе. Ола нервничает, что-то быстро говорит насчет того, что бывал здесь и раньше, но я его не слушаю, хоть это, может, и глупо, а просто вхожу в офис полковника Мусы. Кондиционеры, дорогая мебель, пальмовые циновки на стенах. Я говорю, что мне нужно видеть полковника. Полковник толстый и увешанный медалями, очевидно, за исполнение служебного долга — доблестные убийства беспомощных граждан. Откинувшись в большом кожаном кресле, он чистит ногти ножиком из слоновой кости, предназначенным для распечатывания писем. Законченный образ бездельника. У. стоило бы ввести этого типа в свои записки. Полковник заявляет, что наше снаряжение задержано из-за необходимости судебного разбирательства. Несет абсурд по поводу изготовления порнографии, которую правительство строго преследует.

Не давая себе труда возражать по поводу этой чуши, требую разрешения осмотреть снаряжение на складе. Полковник отказывает. Ясно как день, что он хотел получить более крупную взятку. Ублюдок задержал погрузку снаряжения и, возможно, уже его продал. Я обвиняю его в этом, он начинает орать, грозит кулаком, утверждая, что я оскорбила честь нигерийской армии, это серьезное преступление, за него полагается тюрьма. Я говорю, только попробуй, гад. Он начинает орать на языке, который я не понимаю, скорее всего, это хауса. Входят четыре солдата, выталкивают нас за дверь и выпроваживают на улицу. В потасовке получены ушибы, красивый костюм Олы тоже пострадал: на коленке дыра, лацканы оборваны. У., как ни странно, находится в радостном возбуждении, уверяет, что я устроила ту еще сцену! Я пинаю его в лодыжку, сажусь в машину и пребываю в полном молчании до тех пор, пока мы не подъезжаем к зданию главного почтамта. Прошу остановить машину и выхожу, чтобы позвонить отцу.

Он очень подавлен положением дел в фонде, который уходит из рук семьи Доу, но мысль о том, что его разграбят, отцу невыносима. Я рассказала о происшедшем, отец сообщил, что позвонит Хэнку и дяде Биллу и они уладят дело.

Когда я вернулась в машину, У. спросил меня, дозвонилась ли я отцу. Я коротко ответила, что да, дозвонилась. У. отпустил несколько шуточек. К чему это?

Вернувшись в Ябу, я сразу поднялась к себе в комнату в полном упадке сил, а Ола Соронму и У. отправились чего-нибудь выпить. Когда У. вернулся, я была с ним очень холодна. Он опьянел, изображал невероятное обаяние, точь-в-точь как перед мамой в Сайоннете. Маме нравится общение с обаяшками под хмельком, а мы с папой на таких не реагируем. Но мамы в Лагосе нет, а мне его обаяние нравилось чем дальше, тем меньше. У. старался быть легкомысленным и сексуальным. Заявил, что хороший секс очистит воздух. Это была последняя капля в чаше моего терпения, и я заорала на него что было сил. Как смеет он намекать, будто тот, кто хочет добиться возвращения нашего снаряжения от продажного жулика, представителя режима, который убил и замучил больше чернокожих людей, чем ку-клукс-клан за все время своего существования, расист? Как смеет забывать о том, что тот же Муса обкрадывал местных жителей, в то время как мы дарим это оборудование нищему, голодному университету?

У. не остался в долгу и заявил, будто я не могу понять эту страну, потому что у меня белая кожа, якобы я привожу в смятение Олу своими неоколониалистскими принципами. И как смею я проводить по отношению к чернокожим дискредитированную политику европоцентризма?

Тогда в ход пошли весомые аргументы. Я запустила в него кувшином для воды, тазиком, настольной лампой, будильником и экземпляром «Йоруба в Юго-Западной Нигерии» У.Р.Баскома с воплем: «Кто ты такой, черт побери, и что ты сделал с моим мужем?» До сих пор я никогда ничем не швырялась и потому ни разу не попала в цель, только будильник разбился.

После чего я повалилась на кровать и разревелась — ни дать ни взять Скарлетт О'Хара,[42] черти бы ее унесли, персонаж, в которого У. меня превратил.

Мимо проходил Грир, и я позволила ему зайти. Я рассказала ему всю эту проклятую историю, и он был склонен дать мне несколько мудрых отеческих советов, спросил только, считаю ли я, что нам вернут наше снаряжение. Я сказала, что папа должен обратиться к моему дяде Биллу, вице-президенту Международного банка, и к Хэнку Шорру, своему старому партнеру в торговле, ныне главному финансовому администратору «Эксон», и те, видимо, сделают несколько нужных звонков. Я сказала, если мы после этого не получим своего снаряжения, то неоколониализм — полная чепуха, в чем мы можем письменно заверить его создателей. Он рассмеялся. Потом сказал, что сталкивался с этим раньше. Чернокожий американец приезжает в Африку со всей помпой: он вернулся домой, в дорогую его сердцу утраченную Гвинею. И тут он обнаруживает, что нет для него света в окошке. Люди смотрят на него и не замечают его черной кожи, которая определяла всю его жизнь. Они видят американца, у которого больше денег, чем снилось им в самых безумных снах, такого же, как все американцы. Но ведь я черный, говорит им парень, а они просто смотрят на него. И тогда до него доходит, что в Африке нет черных народов. У нас есть йоруба, хауса, ибо, фулани, га, фон, мандинка, догон и тофину и еще пара сотен других, но нет черных народов, за исключением, быть может, тех районов, где существуют значительные общности белых, как, например, в Южной Африке. Слушай, парень, ты желаешь отыскать корни? С Богом, но не жди, что тебя признают. Гвинеи нет, она ушла, и негритюд[43] тебе не поможет. Америка — твое государство, небеса — твое предназначение, а все прочее вздор. Так что игры вашего мужа выглядят для других забавой, не более, и боюсь, что его ждет разочарование.

Он сказал, что поговорит с У., я поблагодарила. Он взял в пальцы прядь моих волос, заправил ее мне за ухо и заметил: «Знаете, а ведь женщин с такими волосами, как у вас, продавали на рынке рабов в Алжире таким, как я».

Я сказала: «Да, были денечки», и мы оба рассмеялись.


14 сентября, Лагос

Сегодня во второй половине дня к нашему отелю подъехал большой военный грузовик, и солдаты выгрузили все наше снаряжение. Некоторые коробки были открыты, и оборудованием явно пользовались. У одного из компьютеров треснул монитор, а на его диск записано сто мегабайтов омерзительной порнографии.

Заметив У., взирающего на происходящее из окна вместе с Олой, я спросила, не хочет ли он помочь перенести снаряжение с улицы в дом. Он бросил на меня странный взгляд и отошел от окна. Возможно, он разочарован тем, что нам все-таки вернули снаряжение?

Глава девятая

— Дорис, это все, что я могу тебе рассказать, потому что больше ничего мы не знаем, — соврал Джимми Паз. — Вполне достаточно для грандиозной истории, и ты выиграешь еще один приз. Нет, мне не известно, что это дело рук психопата и серийного убийцы. Хорошо, согласен, он психопат, но насчет серии убийств никаких сведений нет. Ладно, берись за дело и печатай так: полиция ожидает, что он еще проявит себя. Ожидает беспомощно, так будет лучше.

Паз держал трубку в нескольких дюймах от уха, а Сезар, ученик повара, склабился, глядя на него. Джимми находился на кухне ресторана своей матери и звонил, как и обещал, Дорис Тейлор, криминальному репортеру. Была половина седьмого, время относительно спокойное на кухне, потому что только туристы едят так рано. Сам Сатана мог быть спущен с цепи в округе Дэйд, но люди все равно должны есть, а другие люди — на них готовить. Паз, который в Сатану не верил, удрал от Барлоу, как только смог, и явился сюда.

— Я понимаю, — сказал он спокойно. — Поверь мне, но… Где ты это слышала? Если ты узнала что-то важное, полагается сообщить об этом полиции. Нет, у нас нет никаких доказательств того, что совершено ритуальное убийство. Нет, разумеется, никто из членов семьи. Почему бы тебе не написать, что это сумасшедший, явный безумец? Нет, на меня ссылаться ни в коем случае нельзя. Я вообще не должен был с тобой говорить. Мне нужно идти, Дорис. Мое имя нельзя упоминать в газете. Я тоже люблю тебя, Дорис. Привет.

Паз повесил трубку и, повернувшись, увидел лицо матери. Ее взгляд он чувствовал спиной в последнюю минуту разговора. У Маргариты Паз был тяжелый взгляд, Джимми ощущал его на себе иной раз, когда находился за много миль от нее, и особенно часто в тех случаях, когда занимался тем, чего она явно не одобрила бы.

— С кем это ты болтал, повиснув на моем телефоне?

— Ни с кем особенным, мами, это был деловой разговор.

— Этот аппарат предназначен для моих деловых разговоров, а не для твоих. Ты собираешься идти на службу в этой нелепой одежде?

Она окинула его взглядом с головы до ног. Поваренок Сезар благоразумно ретировался к холодильнику, едва на пороге появилась миссис Паз.

Глаза сына и матери встретились. На одном уровне, так как у миссис Паз были на ногах туфли на платформе в четыре дюйма. Желтое платье, желтый бриллиант на пальце и красивый гребень в черных волосах. Воротник платья обшит кружевом ручной работы, на черной коже шеи блестел простой золотой крестик. Ее обычное вечернее одеяние.

Паз был в ресторане мальчиком на побегушках с семилетнего возраста, и его мать не делала различия между его работой на кухне после школьных занятий и после восьмичасовой рабочей смены в полиции. Паз много раз пытался объяснить ей разницу, но миссис Паз отлично владела искусством не слышать того, чего слышать не хотела.

Паз улыбнулся, чтобы смягчить ситуацию, и сказал: «Все в порядке, мами», что было правильным ответом, поскольку миссис Паз кивнула с видом королевы, выражающей согласие, и удалилась. Паз любил свою мать и потому позволял ей верить, что она все еще контролирует его жизнь. Кубинский обычай. Но, по мнению его матери, Джимми Паз не был достаточно послушным сыном. Он, например, не закончил колледж и не стремился получить медицинскую или юридическую научную степень. Он даже не стал дантистом! Его профессию миссис Паз не считала достойной своего сына. И он не женился на девушке из подходящей семьи и с подходящим (более светлым, чем у нее самой) цветом кожи; она могла бы командовать невесткой и баловать внуков. Вместо этого он сходился с разными американками, каждая из которых, несмотря на всю свою образованность, была ничем не лучше обыкновенной шлюхи.

Паз понимал, что, пока он не обзаведется приличной профессией и не женится, мать будет обращаться с ним как со школьником. Он вышел из кухни и направился в обеденный зал. Как всегда, ему доставил истинное удовольствие контраст между организованным хаосом кухни и мирным спокойствием зала. Высокий потолок, декорированный в белых, желтых, розовых и кремовых тонах, пол, выложенный плиткой кофейного цвета, стулья и столы из ротанга, тоже покрашенные белой краской. Задняя стена украшена зеркалами в позолоченных рамах, по боковым стенам выстроились оштукатуренные арки в римском стиле; на одной из этих стен был написан яркими красками пейзаж, изображающий бухту Гуантанамо на Кубе. Миссис Паз не жалела средств на то, чтобы придать этому помещению сходство с банкетным залом в Танаимо, на самой большой табачной плантации Кубы, где ее мать служила поварихой.

Паз машинально пробежал глазами по залу. Все столики были заняты, в основном белыми американцами, было здесь также несколько немцев и японцев. Группа отлично одетых туристов ждала своего гида возле огромного резервуара с морской водой для живой рыбы. Маргарита Паз славилась своей кухней, ее заведение упоминалось во всех путеводителях по ресторанам как место, которое непременно стоит посетить. Вышколенные официантки все без исключения говорили по-английски, и Джимми писал для меню краткие объяснения о составе и приготовлении блюд. Словом, добро пожаловать, туристы. Позже, когда появлялись кубинцы, многим из них приходилось дожидаться, пока освободится столик. В кубинской части Майами говорили так: если хочешь покрасоваться, отправляйся в Версаль, а если хочешь хорошо поесть, пройдись по этой улице. По Восьмой, она же Тамайами-Трэйл, но теперь почти каждый называет ее Калье-Очо, на испанский манер. (Барлоу продолжал называть ее Трэйл.) В конце улицы и находится это местечко. Каждый кубинец обязан превозносить до небес кулинарное искусство своей матери, но в случае Паза это, пожалуй, было справедливо.

Джимми отправился домой. Повернул за угол, миновал четыре дома и подошел к принадлежащему миссис Паз двухэтажному оштукатуренному особнячку желтого цвета. Он обитал на втором этаже, первый сдавали в аренду. Мать жила в соседнем здании. Для холостяка места было даже многовато: две большие спальни, кухня, ванная комната и еще душ отдельно, гостиная окнами на улицу. Паз считал, что мать предоставила ему все это главным образом для того, чтобы он был у нее на глазах. Пожилая чета Крузов прекрасно исполняла шпионские обязанности и держала миссис Паз в курсе событий.

Паз подошел к холодильнику и достал пиво «Корона». В холодильнике почти ничего не было. Пара бутылок шампанского, несколько лаймов, в морозилке цилиндрические емкости фруктового шербета и бутылка финской водки. Паз не обедал дома.

С пивом в руке Паз включил телевизор и посмотрел местные новости. Самое большое место отведено было перестрелке и погоне за автомобилем на Коллинз-авеню. Убийство Диндры Уоллес, которому при других обстоятельствах предоставили бы первое место, оказалось на третьем (после стандартной истории со взяткой). Никаких интервью, просто застывший как манекен репортер возле унылого дома миссис Уоллес; он произнес слова «чудовищно изуродована», но не сообщил никаких подробностей и не упомянул о возможном ритуальном убийстве. Паз был доволен, что услышал это собственными ушами.

Он надел белую куртку и узкие брюки, зашнуровал ботинки от Доу Мартена и вернулся в ресторан. Достал из холодильника емкость с люцианом во льду и принялся мелко рубить рыбу для фирменного блюда. Будучи сыном хозяйки заведения, он не подвергался яростным нападкам шеф-повара, каким обычно подвергаются во всех ресторанах мира помощники этой важной персоны. Паз не вторгался в сферу прерогатив шефа, а шеф не вмешивался в его дела. Весь остальной штат — официантки и работники кухни — держался с подобающей скромностью, ибо Маргарита Паз не потерпела бы в заведении иной примадонны, кроме самой себя. В отличие от многих других ресторанов на кухне никто не отличался бешеным норовом, а посудомойка не страдала излишним пристрастием к выпивке.

Примерно в девять тридцать Паз сделал первый перерыв. Он вышел в проулок, присел на перевернутый бочонок из-под маргарина, выпил охлажденного черного кофе и выкурил тонкую темную сигару — чико. Настроение у него было спокойное и умиротворенное: новое интересное дело только еще начиналось, а разные мелкие тревоги дня улеглись за время такого обыденного занятия, как приготовление пищи. Прикончив сигару и кофе, Джимми решил, что после работы было бы неплохо провести время с женщиной. Он прошел через кухню к платному телефону возле комнат для отдыха, чтобы позвонить Бет Моргенсен и спросить, не возражает ли она, если он заглянет к ней попозже. Готовность поразвлечься с джентльменом, который является где-то около полуночи, была общим свойством всех подружек Джимми, и она ответила, что не возражает.

После работы он подъехал на своем потрепанном оранжевом «датсуне» к дому, где жила Бет, на Понс-де-Леон, рядом с университетом. На Джимми был его поварской наряд, он прихватил в качестве презента бутылку охлажденного «Корбеля» и букет из цветов, заимствованных в ресторане.

Бет Моргенсен открыла дверь и уставилась на Джимми отрешенным взглядом поверх очков в металлической оправе. Она была крупной женщиной, такого же роста, как Джимми, с длинной, до талии, толстой, как питон, косой цвета спелой пшеницы, с широкими плечами и узкими бедрами опытной пловчихи. Сейчас она заканчивала университет и была поглощена диссертацией на тему о жизни бездомных в округе Дэйд.

— Боже! — воскликнула Бет. — Шампанское и цветы, какая рутина! Ты просто живая окаменелость, Паз.

Она выставила ему бледные губы, и Джимми запечатлел на них нежный поцелуй. Ему очень нравилось, как двигается эта женщина — свободно, легко, слегка покачивая своим большим телом, словно бы подчиняясь какой-то внутренней мелодии. Он наблюдал за тем, как она исчезает в своей крошечной кухне. На ней были потрепанные, коротко обрезанные джинсы и черная футболка с надписью на груди: «Накажи меня». Паз вошел в гостиную, которая одновременно служила кабинетом и была настолько завалена книгами, папками и просто бумагами, что не разглядеть пола. Посреди комнаты стоял письменный стол, тоже загроможденный книгами и бумагами, примостившись среди которых светился монитор компьютера. Паз увидел, что Бет уже открыла на кухне шампанское и наливает вино в не слишком отмытые от сока стаканы. Она прочитала неодобрение на его лице.

— Да, я знаю, что это свинство, ты ведь у нас такой чистюля! Прошу меня простить. Но я поклялась Иисусом и всеми святыми, что закончу сегодня вечером пятую главу этой трижды проклятой диссертации.

— Так почему же ты разрешила мне приехать?

— Ну, знаешь, девушке тоже нужен отдых!

Они уселись на стулья с прямыми спинками и с удовольствием выпили.

— Может, поедем в какой-нибудь ночной клуб? — предложил Паз.

— Нет, это займет слишком много времени. Я подумала, мы с тобой прикончим это славное винцо, потом чудно перепихнемся, а потом я пинком в твой прекрасный зад выкину тебя за дверь. Как тебе это нравится?

— Выходит, тебе нужно только мое тело, — с наигранной дрожью в голосе ответил Джимми.

— Да, именно… — Бет уселась к нему на колени, расстегнула несколько петель на его поварской куртке. — М-м, чем это от тебя так жутко пахнет?

— Растительным маслом, жареной рыбой, чесноком, манго, темным ромом и еще кое-чем секретным.

Джимми позволил ей снять с себя одежду и ботинки, потягивая шампанское. Бет принялась лизать ему грудь, как ребенок, которому хочется слизнуть все до капельки мороженое с блюдечка; потом разделась сама, и они трахнулись по-быстрому, как и говорила Бет, после чего она встряхнула заткнутую пробкой бутылку с остатками шампанского, подцепила пробку ногтем: большого пальца, и та выстрелила. Бет оросила холодным шампанским разгоряченные чресла — свои и Джимми. Он кинулся за ней, догнал в спальне и там, прямо на груде книг и папок, ублаготворил ее еще разок.

Бет застонала и вытащила из-под своих ягодиц толстый том.

— Ого! — воскликнула она со смехом. — «Непараметрическая статистика для социальных исследований», ничего себе. — Понизив голос на целую октаву, произнесла с важностью: — Хорошая работа, Моргенсен, но вынужден заметить, что вашу статистику оттрахали. Ой, Джимми, я не хочу, чтобы ты уходил, но ты должен это сделать.

— Это хорошо. Я собираюсь посетить еще двух девушек нынче вечером.

Бет стукнула его книжкой по голове.

— Чудовище! Профессор, который вот уже полгода мечтает снять с меня трусики, хотел зайти сегодня вечером, а я его отфутболила, предчувствуя, что ты позвонишь.

— Подумать только, профессор! Какая честь! Ты собираешься трахаться с ним из карьерных соображений?

— Я могла бы. Кое-кто так и поступает и кое-чего добивается. Но я рада, что у меня есть ты.

Возвращаясь домой, Паз испытывал привычное разочарование и неприятные последствия чисто физического удовлетворения. Связь с Моргенсен явно приближалась к завершению. Когда начинались разговоры о других, более подходящих мужчинах, а уровень страсти сводился к одному или двум кратковременным пароксизмам, как это было сегодня, ему становилось ясно, что прощальный поцелуй близок. Моргенсен заполучит своего профессора или кого-то вроде, а он найдет ей замену в лице очередной белокурой белой леди, и так далее и тому подобное, пока он не превратится в толстого шестидесятилетнего копа с морщинистой, как у черепахи, кожей. Паз слышал, что на свете есть любовь, и даже верил в ее существование, как верил, к примеру, в то, что есть на свете Монголия, о которой он тоже слышал. Однако верить — одно дело, а отправиться в путешествие в ту же Монголию — совсем другое. Если молоко свободно продается, зачем покупать корову? Паз говорил это самому себе и другим, в том числе и женщинам. То же самое он сказал и теперь, сидя в машине, дожидаясь, когда загорится зеленый свет, и потягивая сигару.

Что-то было не так, что-то его беспокоило, но он не мог уловить, в чем суть; это было похоже на забытый номер телефона или оставленные дома документы: нечто отсутствующее, ощутимое, но о чем никак не вспомнить. Вроде бы все у него хорошо, твердил он себе, интересная и увлекательная повседневная работа, он обеспечен, чего еще может желать мужчина? Тут ему в голову вдруг полезли мысли о мистере Югансе, об убитой женщине, о девчушке, с которой Юганс спал, о Барлоу и его презрении к Югансу… Джимми разделял отношение Барлоу. Сам он не соблазнял несовершеннолетних. Только взрослых девиц, а это значительная разница. Или нет? Разумеется да. Обе стороны довольны, все обоюдно. Как у него с матерью… В открытые окна машины втягивало плотный, чуть прохладный воздух ночного Майами. Джимми теперь размышлял о том, не переменить ли ему образ жизни, в голове промелькнуло слово «остепениться». Вот-вот, выбрать какую-нибудь девушку и остепениться. Можно и по-другому. Влюбиться. Переехать из холостяцкой квартиры. Бросить ресторан. Обзавестись ранчо в Кендалле. Дом с тремя спальнями. Бассейн и барбекю. Дети. Обзавестись друзьями. Пригласить к себе Барлоу.

Но это не имело вкуса. Как вода. Как меренга без сахара. Он стал бы тогда совсем другим человеком. Он мог бы им стать, но не по своей воле. Он не знал к этому пути.

* * *

Наутро Паз первым делом позвонил доктору Марии Саласар. Автоответчик сообщил ему, сначала на английском, а потом на чистом и изысканном испанском языке, что доктор Саласар находится за границей и вернется не раньше чем через три недели. Джимми грязно выругался на испанском, а потом набрал номер доктора Лидии Эрреры. Секретарь сообщила, что доктор Эррера занята, сегодня утром у нее нет окна в расписании. Паз прибегнул к нажиму, нарушив правило Барлоу. Пригрозил, если доктор Эррера откажется принять его, ему придется вызвать ее в Полицейское управление и подвергнуть допросу по делу об убийстве, а это в значительно большей степени нарушит ее расписание, не так ли? Последовало недолгое молчание, затем секретарша вернулась к телефону и сухо назначила Пазу время встречи. Паз облачился в светло-коричневый костюм, зашел в кафе на Калье-Очо и позавтракал cafe con leche[44] и двумя фруктовыми кубинскими пирожными. Он ел и читал репортаж Дорис Тейлор, занимавший подвал на первой полосе «Геральда». Дорис не жалела кровавых подробностей, и Джимми понял, что она побывала у патологоанатома. Джимми узнал также, что «полиция не отрицает возможности ритуального убийства». Могло быть хуже, зато теперь высокое начальство проявит больше интереса к делу, чем следовало ожидать. Джимми вырвал заметку из газетного листа и прямиком покатил в университет.

Доктор Лидия Эррера на сей раз была в ансамбле цвета манго. Нахмурилась она так, что брови сошлись на переносице и напоминали чайку, нарисованную ребенком. Покровительственная улыбка отсутствовала. Доктор Эррера стояла в дверях своего маленького офиса, полная откровенного негодования.

— Это причиняет мне неудобство, детектив, — заявила она. — И я категорически против того, чтобы мне угрожали.

— Убийства часто причиняют неудобства, доктор, — холодно возразил Паз. — Но граждане обязаны помогать полиции в расследовании. И чем скорее мы начнем…

Эррера величественно проследовала в кабинет и села за письменный стол. Паз положил перед ней копию токсикологического анализа.

— Это перечень химических веществ, идентифицированных в тканях жертвы. Если возможно, мы просили бы вас сообщить, из каких растений извлечены эти вещества.

Она схватила листок и снова нахмурилась. Паз наблюдал за тем, как меняется выражение ее лица — от раздраженного к изумленному. Она повернула стул и сняла с полки справочник, начала листать его, просматривая многие столбцы, некоторые прочитывая полностью. Покачала головой и что-то пробормотала.

— Вы в затруднении?

Она посмотрела на него — отнюдь не враждебно.

— Это примечательно. Необыкновенно.

— Так вам известно, из какого растения извлечены эти вещества?

— Растения? Господи, да здесь целая фармакопея. Гармалины растительного происхождения вызывают психические расстройства. Моноамины оксидазы — невероятно сильные ингибиторы, замедляющие двигательные реакции, их используют шаманы в тропиках, как в Новом, так и в Старом Свете. В Новом Свете их извлекают из виноградной лозы Banisteriopsis и называют айяхуаска, а в Африке — из растения Leptactinia densiflora. Так, что тут у нас еще, сейчас посмотрю. Список индолов. Это типичные загрязненные вещества, извлеченные из препаратов лептактинии, которую я вам назвала ранее на латыни. Йохимбин добывают из Alchornea floribunda. Ибогаин — сильнейший психоделический стимулятор, как говорят, африканский кокаин, растение называется Tabernanthe iboga. Вещество опьяняющее и вызывающее сексуальное возбуждение, то есть афродизиак. Уабаин используют в Африке для изготовления отравленных стрел, извлекают его из строфанта, есть такое растение. Это сердечный гликозид.

— Яд?

— Да, причем сильнейший. Не пойму, к чему он здесь. Женщина была отравлена? Я читала статью в газете сегодня утром. Подумала, что имело место извлечение внутренностей.

Паз решил выдать чуточку информации.

— Явно, что женщина умерла до того, как истекла кровью. Сердце ее остановилось. Мог ли это вызвать уабаин?

— Без сомнения. В Африке этим ядом убивают слонов. — Лидия указала на список. — Я же говорила, что это примечательно. Коктейль из многих веществ. Не представляю, к какому результату могла привести подобная комбинация.

— Предположим, он хотел ввести ее в бессознательное состояние, чтобы проделать свою операцию.

— Не знаю. — Она указала пальцем на многосложное название. — Вот это, например, фенантрен.

— А что такое фенантрен?

Паз уже достал свою записную книжку и что-то в ней нацарапал.

— Наркотик. Морфин и кодеин относятся к фенантренам. Я должна проверить, но полагаю, что вот этот извлекают из Fagara zanthoxyloides, широко распространенного в Западной Африке наркотического растения.

— Из-за него жертва потеряла сознание.

— При нормальной дозе — да. Но зачем здесь еще и вот это вещество? Оно и ему подобные вызывают галлюцинации, доводящие человека до безумия. Но кто знает, как они действуют в комбинации? И неизвестно, какой была первоначальная доза. Исследовано ли содержимое ее желудка?

— Она получала это через нос или под кожу.

— Хм. Необычно, однако возможно. Его можно вдыхать или смазывать им слизистую носа. Обыкновенно из него делают настой или съедают свежее растение. А вот и еще. Тетрагидра-бета-карболин. Он-то что тут делает?

— Что вы имеете в виду?

— Это не имеет отношения к ботанике. Алкалоид, обнаруженный в мозгу, в так называемом шишковидном теле. Находился у нее в легких? Очень интересно, так как по формуле он сходен с ибогаином и алкалоидами, извлекаемыми из различных видов Banisteriopsis и Tabernanthe.

— Чем же это интересно?

— Это очень сложно, — сказала доктор Эррера со вздохом, — и я не понимаю, какое отношение оно может иметь к судебной медицине. И как я уже говорила, я очень занята.

— Позвольте мне судить об отношении всего этого к судебной медицине. Объясните, если можно, попроще, как говорится, для дураков.

— Отлично. — Эррера недовольно оттопырила губы, потом заговорила очень быстро и настолько непонятно, что Паз вскоре перестал ее слушать. Только отдельные термины в длинной веренице слов достигли его понимания — оплаты, ацетилхолин, серотонин, галлюциногены…

— И весь этот перечень веществ обнаружен в трупе? — спросил он.

— Да, только не спрашивайте меня, что это значит, потому что я не понимаю. И никто не поймет. Мы забрались за грань наших познаний в области психофармакологии.

— Разбирается ли в этом доктор Саласар?

Лидия сдвинула брови.

— Мария? Разумеется, нет. Она же антрополог.

— Я не имею в виду науку как таковую. Речь идет о конкретной смеси лекарств. Может, она с этим сталкивалась раньше.

— Вряд ли, — пожала плечами Эррера. — Сантерос не пользуются сильнодействующими психотропными средствами. Ну… теперь уже все?

Паз спрятал записную книжку и встал.

— Да. Вы очень помогли мне, доктор. Приношу извинения за недоразумение с вашим секретарем.

Легкая улыбка.

— Вы хотите сказать, что не посадили бы меня в тюрьму?

— Только в исключительно комфортабельную камеру. Полиция Майами всегда готова оказать вам любезность…

— Спасибо. Если поймаете этого парня, я бы хотела потолковать с ним. О растениях.

— Для начала надо его поймать. Кстати, вы не знаете, когда вернется доктор Саласар? Я услышал только сообщение автоответчика.

Доктор Эррера опустила глаза.

— Не могу вам помочь. Мария держит свои поездки в секрете.

— В связи с чем?

— Спросите об этом у нее самой.

Паз удалился с таким чувством, будто упустил нечто важное. Вся информация, полученная им от Лидии Эрреры, ни на шаг не приблизила его к убийце, который оказался не только искусным хирургом, но и знатоком психофармакологии. Впрочем, определить новое направление поисков тоже неплохо.

Паз вышел из тени, отбрасываемой зданием, и утреннее солнце ударило ему в глаза. Он надел темные очки и перешел Мемориал-драйв, ни на что не глядя, погруженный в собственные мысли. Перед ним возникло некое видение: чернокожий человек крадучись выходит из-за угла и поднимается по лестнице к квартире Диндры Уоллес. Чернокожий, потому что жертва тоже была чернокожей, а убивают, как правило, людей своей расы, к тому же есть показания Юганса об африканском знахаре, и это следует принимать во внимание. Белый человек в Овертауне среди ночи оставил бы в головах у соседей и прохожих такой же яркий след, как комета на небесах. Образованный чернокожий мужчина. Он не оставил никаких улик, за исключением этого проклятого ореха, и только из-за неистовой вспышки гнева Юганса обломок кожуры закатился под кровать. Убийца поднял остаток опеле, это ясно, однако не целый орех. Уловка с фотографией в рамке была неглупой, и, если бы не религиозная интуиция Барлоу, Югенсу предъявили бы обвинение. Итак, неглупый, образованный чернокожий мужчина. Не уличный подонок. Интересуется Африкой, африканскими ритуалами и культурой. Он подцепил на крючок чересчур эмоциональную Диндру, взбунтовавшуюся против слишком добропорядочных родителей. Африканский аспект весьма интересен. Растения, из которых добыты вещества, обнаруженные в теле жертвы, были африканскими. Может ли этот парень быть настоящим африканцем? Имя, которым он пользовался, похоже на африканское. Тут многое надо проверять.

Паз снова оказался в тени — над ним высилась башня лаборатории Рихтера. Повинуясь внезапному импульсу, Джимми вошел в здание. Как любой самоучка, он умел работать в библиотеке. Час или два он провел в фармакологической секции, где копировал формулы веществ, обнаруженных в теле убитой, и других, упомянутых Эррерой. Он не слишком-то разбирался в нейрофизиологии, поэтому счел разумным поискать сведения об употреблении шаманами психотропных веществ растительного происхождения. Запищал мобильник — звонил Барлоу, — но Джимми не ответил и продолжал шарить по стеллажам. Университет Майами не имеет специализированной программы по антропологии, но зато в нем есть отделение карибских и африканских исследований и специальное собрание материалов в башне Рихтера — с них и стоило начать. Это собрание занимало особый кабинет, соответственно обставленный: конторка для секретаря, несколько длинных столов светлого дерева, книжные стеллажи до потолка, несколько застекленных витрин с книгами и фотографиями.

Две темнокожие женщины работали за одним из столов. Обе подняли голову, когда Паз вошел, и тотчас опустили, вернувшись к своим занятиям. За другим столом, окруженная книгами и бумагами, сидела пожилая женщина и что-то записывала в блокнот. У Джимми волосы на затылке встали дыбом, когда он ее узнал.

Он заметил, что пальцы у нее в чернилах, так как она пользовалась старой авторучкой; что волосы у нее густые, кудрявые, окружающие голову пышным светлым ореолом. На ней было светло-коричневое полотняное платье с остроконечным воротничком и длинным рядом часто посаженных гагатовых пуговичек от ворота до подола. На плечи она накинула темный мохеровый кардиган — из-за кондиционера в комнате было прохладно. Джимми уставился на женщину, она бросила на него беглый взгляд и продолжила свою писанину.

Он сел к столу напротив нее и заговорил по-испански: — Доктор Саласар, если вы уделите мне несколько минут, я был бы счастлив побеседовать с вами.

Рука женщины дернулась. На ее лице за считанные мгновения сменилось несколько выражений: удивление, страх, недоумение и некоторая подозрительность. После этого она сказала:

— В чем дело, сеньор? И откуда вы узнали, что я здесь?

Лицо у нее было покрыто мелкими морщинками, но кожа не утратила оттенка спелого персика, а черты сохранили изящество. Джимми нашел, что она выглядит старше, чем на фотографии в книге, но подумал при этом, что в Гаване сороковых годов она должна была бы останавливать уличное движение. Он предъявил значок и удостоверение.

— Я из отдела убийств. Хотел бы обсудить с вами некоторые аспекты недавно происшедшего убийства. Насчет того, как я узнал, что вы здесь, так я этого не знал, считал, что вы за границей. Сюда пришел в связи с этим самым делом об убийстве, и вдруг вы здесь. Синхронность.

— Вы имели в виду интуицию, детектив, — немного подумав, ответила доктор Саласар. — Синхронностью это можно было бы назвать, если бы я стала разыскивать вас прежде, чем вы поняли, что хотите повидаться со мной.

Глава десятая

Беготня почти нагишом в поисках разгадки фокуса, вероятно, более, чем что-либо другое, могла считаться символом наших отношений с Марселем Вьершо. Он, как мне помнится, всегда смеялся, а на человека, у которого постоянно хорошее настроение, невозможно сердиться; к тому же он никогда не был мстительным, неприятным или суровым. Он просто находил меня смешной, а разве это не так? Рослая, немного нескладная американская девчонка, до безумия обожающая секс и этнографию, отчаянно жаждущая одобрения, непременно должна была казаться забавной такому человеку, как Марсель. И особенно смешными казались ему мои умилительные старания разгадать его секреты. Пока мы были вместе, я исподтишка, где-нибудь спрятавшись, следила за ним, чтобы увидеть, где он держит тот невероятно хитроумный аппарат, который позволяет ему устраивать свои трюки. В его отсутствие, будь то в квартире, в палатке или в фургоне, я имела обыкновение рыться в его вещах. Да, к моему стыду, это было так, и самое скверное, что я ни разу ничего не обнаружила.

Марсель это знал, и это его тоже забавляло, потому что он всю жизнь твердил, что магия есть результат умственной деятельности, а не применения зеркал и магических курений. Это все твое католическое предубеждение против силы чар, говорил он мне, и ты не можешь поверить, что любимый тобою человек — настоящий чародей, потому и стараешься отыскать механизм с тонкими проволочками.

Мы были неразлучны почти семь лет. Беда в том, что такого рода отношения делают женщину чересчур разборчивой. Его друзья куда интереснее, чем твои. Когда люди известные, если не сказать знаменитые, уважительно выслушивают тебя за обеденным столом, захочется ли тебе общаться с теми, кому только за двадцать? Ясно, что не захочется. Они считают, что молодая женщина привлекла к себе своей сексапильностью немолодого мужчину и это придало ей уверенности в себе и своей значимости. Может, и так, но взамен ее собственная жизнь как бы отнята у нее, и она растет криво, как грушевое дерево на шпалере у каменной стены, которую символизирует Великий Человек. Но что будет, если стена рухнет? А это должно случиться.

Не знаю, связаны ли размышления о Марселе с тем, что произошло прошлой ночью в саду. Нет, я точно знаю, что все это связано. Долгое время я избегала болезненных воспоминаний — то ли это был посттравматический шок, то ли извращения воли, но теперь они высвободились, как высвобождается из зимних оков лед на реке Ия.

Похоже, что день сегодня будет жарким, а я думаю о реке под названием Ия. Я думала о ней и в Даноло, воспоминания о прохладе были там особенно приятными. Я северная уроженка. Люблю туман и пасмурную погоду, люблю вечера, когда морозец пощипывает лицо, мне нравится пробиваться сквозь снегопад. Спрашивается, зачем я здесь и почему провела большую часть жизни в этих чертовых тропиках? Я не страдаю от жары, как некоторые, и вообще быстро адаптируюсь в экстремальном климате, в котором чаще всего обитают народы, интересующие антропологов, — во влажных, душных джунглях, раскаленных пустынях, морозных степях.

Может быть, явиться в отделение регистратуры в шортах и футболке — одежде, которую сейчас натягивает на себя Лус? Она предпочитает выбирать для себя одежду и одеваться сама. Я поглядывала на часы — как бы не опоздать.

Ия — река в Сибири, одна из медленно текущих, длинных арктических рек. Течет там и полноводная Мила, извилистая Сема… Ия — река пенистая, шумливая. Люди ченка проводят зиму на ее берегах, провела одну зиму и я. Мне было двадцать семь лет, и только на днях мне пришло в голову, что оставаться всего лишь красивой ассистенткой Вьершо не стоило. Мне следовало бы заняться изучением женской магии ченка, совершенно иной, чем магия мужчин, которую знал Марсель.

Ченка — племя, родственное якутам, и говорят они на сходном языке, но их связи с различными якутскими родами темны и загадочны. Марсель прочитал о ченка в 1969 году в дневнике одного советского функционера — Т. И. Берожинского, который стал свидетелем того, как группа сибирских кочевников прошла сквозь кордоны войск ОГПУ, которые должны были их арестовать. Это произошло средь бела дня, но ни один из членов тайной полиции ничего не видел. Берожинский их увидел, но когда он доложил об этом комиссару, то был отправлен прямиком в концлагерь, где и умер. Кроме этого свидетельства, никаких сведений о ченка в истории этнографии не имеется.

Марсель был потрясен этим сообщением. Если Берожинский не обманулся и не лгал, то ченка путем колдовства сделали невидимым свой проход сквозь строй самых жестоких, лишенных воображения и дисциплинированных мужчин на свете. Ничего похожего на остатки обитающих в джунглях племен, которые обычно изучали Вьершо и его коллеги. И он загорелся желанием увидеть их.

Марсель добился визы на поездку с научно-исследовательской целью, поехал в Сибирь, отыскал ченка и был потрясен. Снова поехал и оставался там семь лет. Остальное известно теперь из его книги. Ченка владели искусством магии в полном смысле слова, что бы это ни значило.

С самого начала нашей связи, сразу после нашего первого марафона в постели, я принялась уговаривать Марселя отвезти меня к ченка. Это оказалось очень трудно уладить. То мешали какие-то обстоятельства и обязательства, то возникали возражения во властных структурах, то началось вторжение в Афганистан, ну и так далее. Но наконец и я очутилась в лагере на берегу реки под названием Ия и учусь готовить кумыс из кобыльего молока. Пытаюсь постичь женскую магию. У ченка в обычае равенство полов, что весьма примечательно, если учесть, что в патриархальных сообществах такого типа женщины, как правило, приравнены к домашней скотине. У ченка все иначе, думаю, именно потому, что женщины обладают значительным опытом в сфере магического. Женщины, к примеру, решают, кто на ком женится, определяют, будут ли супруги иметь детей и какого пола. И сами ченка, и Марсель верили этому, а я за год не увидела ни одного доказательства противного. Пуниекка удивилась, когда я рассказала ей, что в тех землях, где не живут ченка, существуют такие вещи, как нежеланные дети, и что есть люди, которые хотят, но не могут иметь детей. Еще больше ее удивило, что мы не умеем заранее определять пол будущего ребенка.

Пуниекка была шаманкой, а я поселилась в ее юрте. Это было для меня разочарованием, так как я считала, что нам с Марселем придется жить вместе, как одной команде. Мне казалось, что он преувеличивает, когда говорит, что, живя среди ченка, мы редко будем видеть друг друга. Но это было именно так. Сексуальная сегрегация во время сезонных кочевий почти полная. Мужчины целыми днями заняты перегоном стад, а женщины готовят и занимаются другими хозяйственными делами прямо в повозках, которые двигаются по степи. Мужчины питаются все вместе в походных лагерях, а женщины приносят им утреннюю и вечернюю еду в глиняных горшках. Воспитание детей целиком ложится на женщин, которые сообща обладают юртами, повозками и всей утварью, за исключением личной одежды и магической аппаратуры. Мужчины обладают всеми животными. Отцовская забота о детях не организована, и происхождение по отцовской линии не принимается во внимание.

Шаманы ченка соблюдают целибат, а говоря точнее, не имеют сексуальных контактов с человеческими существами, но только с обитателями мира духов.

В течение девяти месяцев этого года я и в самом деле почти не видела Марселя и, понятно, ни с кем не спала. В один прекрасный день я поняла, что больше не в силах терпеть подобное положение, вскочила на лошадь и поехала туда, где находились мужчины. Я встала прямо пред ним и потребовала, чтобы он больше времени проводил со мной, чтобы мне было дозволено остаться здесь, возле мужчин и стад. Марсель отвел меня в сторонку, выслушал мои разглагольствования, но глаза у него раскрывались все шире и шире, и должна сказать, что это был единственный случай, когда он по-настоящему разозлился на меня, просто до бешенства. Но тут Марсель заговорил. Глупая женщина, сказал он, неужели ты не понимаешь, что это за люди? Что они могут делать? Неужели не понимаешь, каков мой статус в их среде? Я и в самом деле не понимала, потому что в своей книге Марсель эту тему не затрагивал, но теперь сказал мне об этом. Я, сказал он, игрушка, нечто вроде большой собаки. Они научили меня парочке трюков, и это их забавляет. Я хожу на задних лапах, прикидываюсь мертвым, кувыркаюсь.

Я была в недоумении. Мы — мы, члены социумов, именуемых продвинутыми, — не имеем подобного опыта. Мы всегда и во всем были впереди. Мы можем читать и писать, а они нет. Рассказ Берожинского о невидимках я приняла за плод галлюцинации, возможно, он был опоен наркотиком. Ченка поглощают много наркотиков, содержащихся, например, в многочисленных видах грибов, которые они выращивают в бочонках, а также в различных растениях и частях некоторых животных, вот я и решила, что старина Т. И. пребывал большую часть времени не в своем уме.

Я сказала о своих соображениях Марселю. Он посмотрел на меня с жалостью, как на полоумную. Вероятно, я такой и выглядела в эти минуты. Марсель зашагал прочь, а я поехала верхом назад в женское стойбище.

Работа моя шла не слишком успешно, и это гораздо сильнее влияло на мое настроение, чем одиночество. Дамы ченка любезно беседовали со мной обо всем, кроме колдовства. И было неясно, как они поведут себя, если я проявлю настойчивость. Пуниекка, скажем, размешивает какое-то вонючее тесто. Для чего это, Пуниекка? Ты не поймешь. Так объясни мне. Это гриунат. Что значит гриунат? Ответ: когда рааиунт те-но'с д'окка кьяррнх, мы смазываем им дверные косяки. Я лихорадочно листала словарь языка ченка, но сакраментальных — и совершенно мне не понятных — слов там не находила. Спрашиваю, что означают эти слова. Мне объясняют каждое, пользуясь такими же непонятными словами. Это все равно что слепому рассказывать о цвете предметов. Я снова ничего не понимаю, просто до слез обидно, а они твердят: мы же тебе говорим, но ты не понимаешь.

Снова воспоминание. Ночь, я в юрте. Это еще одна маленькая загадка: на пространстве в десять тысяч квадратных миль вокруг никто не живет в юртах, а ченка живут. Они утверждают, что Чезеи-Анка дал им юрты, овец, коз и лошадей, когда ченка вышли из моря. Ни один из людей этого племени никогда не видел моря, но они знают, где оно: далеко на юге. Юрта принадлежит Пуниекке. Я спала на месте для гостей, с восточной стороны. Юрты всегда устанавливают дверью к югу, и солнечное пятно, падающее на пол через дымовое отверстие, проходит за день полный круг, словно часовая стрелка. Две другие ученицы Пуниекки спят у западной стенки, а сама хозяйка — у северной. Духи приходят с севера. Однажды ночью я проснулась от резкого вскрика. Две другие ученицы, завернувшись с головой в одеяло, спали, напоминая два бревна, освещаемые отблесками очага. Ритмичные выдохи, звуки телодвижений. Я прислушалась. Снова вскрики: «Ай! Ой! Ай!» Тяжелое, прерывистое мужское дыхание, со всхрапами, как у коня. Судя по этим звукам, Пуниекка с кем-то трахалась, и мне до смерти любопытно было узнать с кем. Такого раньше никогда не случалось, и я была уверена в строгом целомудрии всех шаманов, мужчин и женщин. Я повернулась на бок, чтобы заняться этнографическими наблюдениями. Этого даже Марсель не знал: мужчины по ночам проникают в жилища шаманок. Видно мне было очень хорошо, помимо пламени очага картину освещал лунный луч, падавший в дымовое отверстие. Шаманка лежала на спине, высоко задрав колени; на ней были толстые шерстяные чулки, но оголенные коленки блестели в лунном свете и двигались взад-вперед от толчков мужчины. Сильных толчков, от которых женщина вскрикивала, а голова ее моталась по кожаной подушке.

Пространство над ней, где должен был бы находиться любовник, оказалось совершенно пустым.

Наконец раздалось несколько душераздирающих вскриков, очень похожих на те, какие издают у меня над головой попугаи, когда здесь, в Майами, я иду к своей машине. Спина неистово прогнулась, ноги задергались, послышался шумный выдох из невидимого источника, и наступила тишина. Половой акт завершился. Меня трясло, но тут я осознала, что Пуниекка смотрит на меня. Белки ее глаз сияли от лунного света, но казалось, что сияние исходит изнутри глазниц. «Спи, алуесфан»,[45] — сказала шаманка. Утром я проснулась с мыслью о том, что мне приснился странный сон, и думала я так до тех пор, пока дня через два не обнаружила записи, сделанные мною во время… сама не знаю чего.

Галлюцинация — вот удобное словечко. Я галлюцинирую, мы галлюцинируем, Берожинский галлюцинирует, но если у всех галлюцинация одного плана, то придется признать ее реальностью. Однажды я видела, как Пуниекка обернулась совой. В другой раз я видела, как Уллионк, одна из учениц Пуниекки, появилась одновременно в двух местах. У старухи, которая сидела в юрте и присматривала за кипящим котелком, оказалась собачья голова. Я связывала эти явления с вдыханием или попаданием в рот психотропной грибной «пыли» — споры грибов ветер мог разносить по всему стойбищу. Вполне разумное объяснение.

Как добросовестный этнограф школы Вьершо, я попыталась включиться в эту реальность. Это было последней соломинкой, однако я потерпела неудачу. Мои записи являли собой полную мешанину, мой глоссарий был полной чепухой. Моим единственным относительно полезным информантом была та самая Уллионк, девушка лет семнадцати; она часто застывала на месте с открытым ртом и смотрела куда-то в пространство или разговаривала с невидимым собеседником. Шизофреничка, это ясно, однако она была своей у Пуниекки и ее окружения. Вполне дружелюбная, когда не находилась в отключке.

Примерно неделю спустя после ночи с демоном-любовником я подошла к Уллионк и спросила на своем ломаном якутском, почему на меня никто не обращает внимания, почему никто не учит меня тениесгу — так называют ченка магию, практикуемую женщинами. Ее удивило, что я хочу учиться. Я ее спросила, как она думает, что я делаю в юрте Пуниекки, и почему, как она думает, я задаю разные вопросы. Потому что ты кетци Ваарки, ответила она таким тоном, словно это обстоятельство известно всем на свете. Ваарка — это Марсель. Кетци — животное, чаще всего собака, но иногда и овца, в тело которого шаман заключил беспокойную душу. На мгновение челюсть у меня отвисла сильнее, чем обычно у Уллионк. Опомнившись, я спросила, сказал ли им об этом Ваарка. Нет, отвечала она, он только сказал, что я буду учиться тениесгу, но каждому стало ясно, что он шутит, потому что ты кетци. Почему? Потому, объяснила она, что каждую ночь духи приходили обладать тобой. Ты же знаешь, что ни одна женщина не может стать фентиенскин (шаманкой) без совокупления с одним из ришенов, или ришотов.[46] Мы должны избегать дала,[47] ведь мы женщины и можем забеременеть и родить ребенка. Пуниекка на тебя не сердится, но ей хочется, чтобы Ваарка поместил своего кетци в молодую собаку или вернул его в другой мир, потому что дело неподходящее поместить его в алуесфан, и, хотя это была хорошая шутка, она перестала быть смешной.

Я просто закипела от злости, услышав такое. Марсель говорил, что он нечто вроде собаки, ну и прекрасно, если ему это нравится, но теперь эта помешанная утверждает, будто я хуже собаки, отхожее место для отребья духов. Гордость моя взбунтовалась, я должна была немедленно увидеть Марселя и потребовать, чтобы он избавил меня от этого идиотского положения. Я сказала об этом Уллионк, а она посмотрела на меня так, будто я совсем спятила, и должна сказать, что удостоиться такого взгляда от настоящей психопатки не слишком приятно. Уллионк напомнила мне, что сейчас уже наступила Вшенда — время долгих церемониалов по случаю осеннего равноденствия, — и разделение полов соблюдается особенно строго. Мне придется подождать окончания этих церемоний, примерно двадцать дней, пока начнется праздник, во время которого ченка пьянствуют, поют, танцуют и совокупляются с себе подобными, то бишь человеческими существами противоположного пола.

Но я не хотела ждать и на следующее утро, взяв с собой еду, воду и русскую карту местности, отправилась верхом на лошади в мужское стойбище, которое находилось примерно в пятнадцати милях к югу. Не слишком трудная задача на ориентирование. Степь ровная, разве что местами слегка холмистая, погода отличная, сухая и прохладная. Солнце поднялось слева от меня, когда я двинулась в путь, стрелка компаса точно указывала направление на юг. Мне предстояла приятная трехчасовая прогулка по направлению к виднеющимся на горизонте голубоватым цепям Конгинских гор. Направление было безошибочным, и я ничуть не удивилась, когда часа через два заметила вдали дым костра.

Однако, уже въехав в огороженное место, я обнаружила, что нахожусь в женском стойбище. Солнце по-прежнему находилось слева от меня над горизонтом. Ошарашенная этим обстоятельством, я развернула лошадь, хлестнула ее кнутом и, объехав вокруг стойбища, снова двинулась на юг, обливаясь липким потом. Я неотрывно следила за стрелкой компаса, она указывала на юг и только на юг, пока я не очутилась у северной оконечности женского стойбища. Снова. Солнце стояло высоко, и в стойбище кипела обычная дневная суета. Я спешилась, на подгибающихся ногах добралась до юрты Пуниекки и упала на свою убогую постель. Никто не сказал мне ни слова.

Так я и лежала, свернувшись в клубок, ничего не ела, молчала и проливала скупые слезы. Мне казалось, что я сошла с ума, или, употребляя клинический термин, превратилась за эти недели в параноидальную психопатку. Впрочем, не знаю, имеет ли этот термин хоть какую-то значимость в культурном контексте ченка. Мне трудно восстановить ход моих тогдашних мыслей, но их было много, гораздо больше, чем обычно бывает у человека за такой отрезок времени, и неслись они галопом. Примерно: во всем виноват Марсель Вьершо, французское дерьмо, грязный еврей, соблазнитель, манипулятор, он никогда не любил меня, просто хотел трахаться в свое удовольствие. Никогда не любил, никогда. Дуру такую. Трахал и других девушек. Я у него не на первом месте. Я читала его записки. Я могу читать по-французски. Я не первая, он привозил других девушек на съедение Пуниекке, как в сказках. Злобный колдун, яйцо у меня во влагалище, как он смог такое сделать, как он мог такое сделать, стрелка компаса все время показывала на юг, на юг, на юг, они приделают мне собачью голову, эта помешанная превратит меня в старуху.

Марсель приехал вместе с другими мужчинами на праздник и пришел повидаться со мной. Я немедленно налетела на него, физически и словесно. Выкрикивала ужасающие обвинения, главным образом антисемитского порядка, хотя мне никогда не был свойственен антисемитизм. Марселя при нацистах укрыли и воспитали в католическом сиротском приюте, его родители погибли в концлагере, и та чушь, которую я несла, была попросту жестокой. Далее я орала, что в постели он старый импотент, мешок дерьма, член у него маленький, а я трахалась со всеми его студентами, — и так далее и тому подобное. А он просто сидел рядом, до безумия спокойный, и смотрел на меня до тех пор, пока я не кинулась на него с кулаками. Он что-то крикнул, и Пуниекка задвигалась, вытянулась как змея, приблизилась ко мне и положила обе ладони мне на виски. Руки были ледяными, и я скоро почувствовала, как холод проникает мне в мозг. Я упала на свое ложе и погрузилась в сон.

Нет, это был не сон, а что-то другое. Отстраненность. Я наблюдала за происходящим, как наблюдает актер, стоя в кулисе, за игрой своих коллег на сцене, в ожидании своего выхода. Помню, что зрение мое было особенно обостренным, и даже цвет обстановки в юрте, одежды Пуниекки и Марселя казался чрезмерно ярким. Гнев мой исчез, вернее, стал абстрактным, словно бы его испытывала не я сама.

Спустя долгое время, судя по движению солнечного пятна по полу юрты, Марсель подошел ко мне, сел рядом и, обняв меня, спросил, как я себя чувствую. Я ответила, что чувствую себя отлично, и это было правдой. Он помог мне собрать мою одежду, и мы с ним ушли в палатку, которую он нанял у какой-то женщины на время празднества. Он устроил меня там, как если бы ничего особенного не произошло.

Он был ласков и напомнил мне, что у ченка нет психологии в нашем понимании. Никаких неврозов, психозов, интроекций,[48] подавленности, одержимости, фобий и мигреней. Это все область деятельности духов, независимых потусторонних существ, проникающих в нас различными путями. Внутренняя жизнь ченка, таким образом, заключается в гармонизации отношений между различными духами, в чем и проявляется их собственное «я». Марсель говорил еще долго, и я понимала его, но думала, что все это воображение. Или символика. Или просто духовный мир, присущий девяносто девяти и девяти десятым процента людей нашей культуры.

О том, почему я впала в неистовство и почему не могу научиться магии ченка, Марсель сказал следующее: различные огга,[49] населившие ту область моего мозга, которая осуществляет самоконтроль, делают невозможным для меня обучение шаманизму. Это, так сказать, дикие огга, проникшие в меня в детстве и юности, когда я злилась, или огорчалась, или завидовала, или находилась в других психически неуравновешенных состояниях, которые для таких огга — лакомое блюдо. Эти существа можно удалить или трансформировать. Процедура знакома ченка в той же степени, как операция аппендицита американским хирургам. Они могли бы проделать ее для меня, но за определенную мзду. Марсель сказал, что я вольна решать, хочу ли я, чтобы это было сделано. Он, естественно, прошел через это за время своего долгого пребывания среди ченка, однако считал, что мне в теперешнем моем состоянии вряд ли возможно и следует решаться на столь серьезный шаг. Верно, мне было бы затруднительно решить сейчас, хочу ли я двигать собственными ногами. Марсель вел себя очень участливо по отношению ко мне, особенно если вспомнить, какой удар я ему нанесла. Он поддерживал меня одной рукой, а другой гладил мои растрепанные, грязные волосы. Время шло. Мало-помалу я погружалась в глубокий сон.

Наутро я снова «стала собой». Я боялась Марселя, боялась людей ченка и тщательно старалась скрывать свой страх от себя самой и от других. Вспоминая устроенную мной накануне безобразную сцену, я испытывала смущение и стыд и нашла прибежище в холодно-формальном тоне. Марсель больше не спрашивал меня, хочу ли я прочистить свои мозги по методу ченка, а я не навязывалась. Я оставила свои попытки проникнуть в шаманизм ченка. У меня была пропасть чисто антропологической работы, хотя она была слегка похожа на занятия этнографией в польской деревне, только без упоминания о католицизме и местных священниках. Я работала всю зиму, пока не затрещал лед на реке Ия, и собрала достаточно материала, чтобы написать диссертацию не более фальшивую, чем большинство из тех, за которые присуждают степень доктора философии. Компетентную работу. Даже Марсель признал это, отводя глаза в сторону.

Я уехала весной, когда лед на реке Ия наконец раскололся с почти таким же грохотом, с каким распался в декабре предыдущего года Советский Союз. К этому времени я оставила позади все пережитые неприятности и создала привычную структуру самооправдания. Марсель, как ни печально говорить об этом, не кто иной, как притворщик, совсем не тот человек, за которого я его принимала; он холоден на французский интеллектуальный манер, но, разумеется, всегда готов помочь, подбодрить и быть полезным. Наш роман был для него приятным развлечением, по окончании которого можно годами встречаться и обедать вместе где-нибудь вне дома. Помнится, я так и рассказывала о нем антропологу Луи Нирингу — в легкомысленном тоне, приводя немало забавных историй. С Лу мы сошлись месяца на два в Чикаго. Я тогда преподавала в Чикаго по контракту, за год перед этим получив степень доктора в Колумбийском университете. Лу был большой, крепкий, открытый парень, хороший футболист, католик, на год моложе меня, добросердечный и прозрачный, как его коллекция пивных бутылок, и как никто более не похожий на Марселя Вьершо. На него — впрочем, и на весь факультет — произвело невероятно сильное впечатление то, что я столько лет провела с Марселем, была знакома со всеми звездами нашей профессии и общалась со знаменитыми ченка в Сибири.

Лу не был настолько значителен, чтобы считаться повышением по сравнению с Марселем, и, по-видимому, понимал это. Полагаю, я сошлась с ним только для того, чтобы доказать, что я нормальный человек и веду нормальный образ жизни. Если бы я лучше усваивала уроки своей матушки, то вышла бы за Лу замуж и жила бы теперь в собственном доме в Блумингдейле или Уитоне, преподавая в университете, имея двух детей, ретривера и «вольво». Вместо этого я встретила своего мужа.

Бедняга Лу! Я не думала о нем годами. Он немного прибавил в весе, но, бесспорно, неопровержимо, это он шел мне навстречу по коридору в Джексоне, а я как раз везла тележку, полную регистрационных карточек для пункта первой помощи. Лу был глубоко погружен в беседу с маленьким, среднего возраста смуглым мужчиной, одетым в белый костюм, — типичным сантеро. Я вспомнила, чем интересовался Лу. Медицинской антропологией. В иное время он мог бы стать священником-миссионером, но в наш век стал медицинским антропологом.

Он поднял глаза и посмотрел мне в лицо, когда я проходила мимо них. Я тоже на него посмотрела, и в глазах моих явно было узнавание; я замедлила шаг — вместо того чтобы кинуться бежать, как мне хотелось. Беда в том, что я забыла о своей неуклюжей нынешней походке. За исключением лица, ничто так не выдает человека, как манера двигаться. Я увидела, что взгляд его изменился. Маленький смуглый человек тоже посмотрел на меня. Взгляд был безразлично-вежливым, но через секунду и его взгляд изменился.

Я прошла мимо них, ковыляя как можно хуже. «Джейн?» Лу представил меня моему мужу! Но в следующее мгновение я проскочила сквозь вращающуюся дверь и бросилась бежать.

Глава одиннадцатая

16 сентября, Лагос

Все идет не так. Я говорю себе: это Африка, дай ему время привыкнуть. Все это говорят. Мы зверски много работаем, проворачивая все вместе разнообразные операции. Мы потеряли все сигареты, ром, многие записи погибли, попав под дождь. У нас полно проблем. Проклятая страна, большая, богатая, полно умных и творческих людей, многочисленный образованный класс, и все идет прахом в результате засилья криминальных структур.

Нет, настоящая проблема — это не проклятая страна, а проклятый муж. Если бы он вел себя естественно, все прочее было бы чепухой, поводом рассказывать после возвращения в Нью-Йорк забавные истории. Это невероятно раздражает. Он ведет себя как тип, которого раньше он имел обыкновение пародировать. Большой, глупый, высокомерный черный жеребец. Я все жду, что он улыбнется мне и скажет, что это надуманная скверная шутка. Я хочу как следует отчехвостить Олу Соронму. Они называют это афропессимизмом. Возрождение традиционной африканской политики означает, что мужчина, являющийся главой семьи, принимает единолично все решения, колотит женщин, трахает кого хочет и веселится напропалую, сколько ему надо. И возрождение традиционной религии. Белые люди навязали черным свои религии — ислам и христианство. Для них черное — это зло. Они говорят: молитесь, как мы, и станете белыми, как мы, но это ложь. Новый черный бог избавит Африку от белых, от неоколониализма, коррупции, неуважения к себе. Потребуется кровопускание, все гнилые плоды должны быть срезаны. Он произносит эту фразу с удовольствием, почти ликуя, и размахивает при этом рукой так, словно держит в ней мачете. Чоп-чоп! Кровожадный интеллектуал, проклятие века…

Ночь. Его все еще нет, вероятно, он в одном из тех притонов, куда его таскает с собой Ола, ибо там и есть подлинная Африка. Все остальные смотрят на меня кто с сочувствием, кто с удовлетворением. Миссис Бэсси мне сочувствует, она пригласила пойти вместе с ней в церковь (!) завтра с утра. Я пойду.


17 сентября, Лагос

Служба в церкви Святого Марка Англиканского ультрачинная. В процессии участвуют священник, дьяконы, мальчики-служки (девочек нет), все в белом облачении. Читали текст из Евангелия от Иоанна об исцелении слепорожденного, проповедь была о чудесах. Священник, худой как скелет, напоминал изображения на коптских фресках. В прошлом году неистовствующие толпы мусульман сожгли 163 церкви. Конгрегации решили проводить службы прямо в развалинах, в дождливый сезон. Но в воскресенье светило солнце. В течение следующих шести дней непрерывно лил дождь, а воскресенье опять было солнечным. Так продолжалось четырнадцать недель, пока конгрегации не возвели крыши над храмами. Теперь мусульмане оставили церкви в покое. Правдива ли эта история? Может быть. Это же Африка.

Потом мы пили чай в апартаментах миссис Бэсси в отеле и позволили себе расслабиться, устроившись вполне уютно. Комната — почти повторение таких, как в Борнмуте. Хотела бы я стать британкой, чтобы от всей души наслаждаться этим уютом.

Переодеваться к обеду в джунглях… Ох уж эти британцы!

Возможны ли между нами непринужденные отношения? Я нервничаю в обществе пожилых женщин, мне куда легче в обществе пожилых мужчин. Но мне, как ни странно, было по-настоящему легко именно с этой женщиной в ее нелепой, ужасной комнате, здесь, в сердце Африки.

Литтел и Вашингтон смеются над этой женщиной у нее за спиной, считают ее кривлякой, пережитком колониализма. Их извиняет молодость и негритюд американского происхождения. У. ее просто не переносит и жестоко передразнивает за глаза.

Миссис Бэсси тоже его не жалует. За чаем со сдобными булочками с кремом (как только она смогла испечь их в Лагосе? Но булочки очень вкусные!) она заговаривает о нас. Ни для кого в доме не секрет, что мы с У. не ладим. В замешательстве я проговариваюсь, но излагаю лишь эпизод с украденным оборудованием и рассказываю о поведении У. в связи с этим. Сказала, что он еще не обжился в Африке, что я его люблю и что чувствую виноватой себя.

Миссис Бэсси посмотрела на меня с жалостью. Девочка моя, он нехороший человек. Здесь, как вы понимаете, не буш,[50] вы не девушка, за которую заплатили выкуп, вы христианка, и у вас есть собственные деньги. Укажите ему на дверь! На вашем месте я поступила бы именно так, да я так и поступила, попав в подобное положение, а у меня не было таких денег, как у вас.

Я выслушала историю о мистере Б., о его лени, пьянстве, о его дружках, его кражах из отеля. Когда он начал обирать постояльцев, ему был дан пинок под зад.

Мы обнялись на прощание, я едва удержалась, чтобы не расплакаться как девчонка.

Позже у нас был воскресный обед. Обычно к нам в таких случаях приходят гости. Сегодня вечером это были некий Брайан Бэннерс и его жена Мелани; он историк искусства, она антрополог. Оба со Среднего Запада, оба крупные, розовые и белокурые. Брайан купил на базаре небольшую статуэтку. Он принес ее с собой и показал всем. Это был топор Огуна: тонкая рукоятка эбенового дерева из трех соединенных фигурок, а сверху приделано треугольное железное лезвие. Грир сказал, что вещь недурная, а Бэннерс спросил, подлинная ли она. Все зависит от того, что понимать под определением «подлинная», ответил Грир. Это резьба иките из района Квара, но Бэннерс на самом деле желал знать, старинная она или новая. Вопрос неправомерен по отношению к африканскому искусству, возразил Грир. Старина — фетиш европейцев. Африканцы не фетишизируют старину по той причине, что в Африке органические материалы недолговечны. Старые маски и статуи разрушаются, и кланы резчиков изготавливают новые. В каждой такой вещи важен ее дух, называемый аше, духовная энергия, и не важно, изготовлена вещь сто лет назад или в прошлую среду.

Этот разговор вызвал целую дискуссию об искусстве и его значении в жизни человечества. Я время от времени поглядывала на У., полагая, что его должно живо заинтересовать хотя бы то, что говорят об искусстве Африки, да и сам он мог бы многое сказать, но он сидел со скучающим видом, а на столе перед ним выстроились в ряд пять пустых бутылок из-под легкого пива. Я подумала было, наверное, мне следует вести себя как Мелани, подойти к нему и сказать что-нибудь ласковое, но я не сделала этого. Я впервые за последнее время радовалась жизни, ум мой ожил, как при М., и я отвернулась.

В следующий раз я посмотрела на У., когда он и Соронму вдруг разразились громким смехом. Разговор оборвался, все хотели услышать, что насмешило этих двоих. Как выяснилось, причиной смеха стали попытки белых людей понять Африку. Я взглянула на Грира и заметила, что благодушия у него поубавилось. Он сделал несколько остроумных замечаний и пригласил У. и Олу принять участие в дискуссии. Нет, босс, бросил У., нам, ниггерам, веселее будет на улице, ваш высокопарный вздор не для наших умов. И они с Олой удалились, пошатываясь и пересмеиваясь.

Третий час ночи, а его все нет. Я не знаю, что мне делать. Я знаю, он любит меня, в этом я не могу ошибиться.

Глава двенадцатая

— Мы можем поговорить? — спросил Паз. — Я готов зайти попозже или подождать вас где-нибудь, если вы сейчас заняты.

— Лучше сейчас, — ответила доктор Саласар. — Но не здесь.

Что-то в ее тоне напомнило Джимми опасливость беглеца.

Доктор Саласар, решил он, очевидно, в бегах.

— Мы можем пойти куда-нибудь и выпить кофе, — предложил он. — Полно свободных мест, например, в…

— …факультетский клуб, — перебила его она. — Кофе там неважный, но зато нас никто не побеспокоит.

Усевшись за свободный столик у окна с видом на озеро кампуса, они несколько минут поболтали по-испански о разных пустяках. Паз обдуманно контролировал дикцию и выбор выражений, приемлемых для собеседницы, которая явно принадлежала к дореволюционной элите Гаваны. Паз сделал паузу, потом спросил:

— Вы, кажется, упомянули раньше… Кто мог бы, как вы думаете, побеспокоить нас?

— Ох, знаете, есть такие неприятные личности. Однажды я обедала в ресторане, подошел какой-то мужчина и плюнул мне в тарелку. Я стараюсь избегать подобных сцен.

Паз посмотрел на нее вопрошающе.

— Вам не приходилось иметь дело с политиками кубинского государства? Нет, конечно, с чего бы? Политикам Кубы незачем иметь дело с такими людьми, как вы. Надо вам сказать, что меня сочли нежелательной персоной из-за моей ненависти к Фиделю и установленному им режиму. Я, например, подписала петицию с требованием снять эмбарго на ввоз лекарств и детского питания. Я была настолько неосторожной, что дала интервью кубинскому телевидению, и его включили в передачу. Оно не касалось политики, я говорила только о сфере своей профессиональной деятельности, но интервью оценили как полезное нашим врагам. Я была в дружеских отношениях с Фиделем до тех пор, пока он не принялся лишать собственности богатых людей.

— Вы знали Фиделя?

— Все и каждый знали Фиделя, — ответила она совершенно спокойно. — Куба — маленькая страна, а у него никогда не было желания скрывать свои взгляды. К тому же мы вместе учились в университете. — Взгляд ее на минуту сделался отвлеченным; Джимми не раз замечал подобное выражение в глазах у своей матери, когда что-то слишком живо напоминало ей о ее прошлом на Кубе. — Но ведь вы не собирались говорить со мной об этой старой истории. Вы хотите проконсультироваться у меня о чем-то, не так ли?

— Мне посоветовала поговорить с вами Лидия Эррера. Я обращался к ней по поводу дела об убийстве. — Он достал орех опеле и положил его на стол. Она посмотрела на орех, но не взяла его в руки. Паз продолжал: — Видите ли, это убийство было… то есть оно выглядело как ритуальное. Тело жертвы было напичкано экзотическими веществами. Наркотическими и психотропными.

— И вы подумали, что это как-то связано с сантерией?

— А вы?

— С организованной сантерией в том виде, как она существует в Соединенных Штатах и на Кубе? Это абсолютно невозможно. В сантерии нет традиции пользоваться подобными средствами, за исключением того, что во время немногих ритуалов глотают ром, но о человеческих жертвах, разумеется, не может быть и речи.

— Однако животных приносят в жертву, — сказал Паз и получил в ответ резкий и проницательный взгляд.

— Да, а католики причащаются телом и кровью Христовой, но никому не приходит в голову, что они от символического переходят к реальному и поглощают подлинную плоть и кровь. Вы, как никто другой, должны бы это знать.

— Потому что я черный кубинец? Прошу прощения, но это столь же ошибочно, как если бы я счел вас ярой сторонницей «Альфы-66»[51] на том основании, что вы белая кубинка.

Паз спохватился и мысленно ругнул себя за то, что опять задел потенциального информанта, но, к его удивлению, доктор Салазар улыбнулась.

— Вы разобиделись из-за мелочи, вроде этой вашей ореховой скорлупки. Вот почему Фидель до сих пор у власти, а мы с вами оба здесь. Мы все раздражительные, непокладистые маленькие люди, не правда ли? Прошу прощения за недозволенный прием, который тоже отдает расизмом.

— Я не в обиде, — заверил ее Паз. — Дело в том, что мое знание сантерии практически сводится к нулю. Моя мать настроена против нее самым решительным образом и считает это мерзостью.

Его мать. Его вдруг озарило воспоминание. Он пришел домой из школы с листком бумаги в руке. Там было написано, что его переводят в класс для учеников, требующих корректировки. Джимми объяснил, что в этот класс переводят недоразвитых. Мать удивилась: но ведь ты отлично считаешь, умеешь складывать в уме, много читаешь. Почему они так поступают с тобой? Джимми не решался назвать матери истинную причину, ему казалось, что мать еще не усвоила этот элемент американской культуры. Он пожал плечами и ничего не ответил. Однако мать была, как скоро выяснилось, куда сообразительнее, чем он думал. Некий репортер из «Геральда» постоянно бывал у них в ресторане. Он очень любил кухню миссис Паз, нравилась ему и повариха. Однажды вечером миссис Паз остановилась возле его столика и рассказала эту историю. Умный мальчик, с какой стати его хотят посадить рядом со stupidos?[52] Репортер знал, с какой стати. Он знал, что школьная система, не обладая правом проводить настоящую сегрегацию, вполне может проделывать нечто похлеще, опираясь на светлую идею, будто бы черные дети не могут сидеть в одной классной комнате с белыми детьми. В соответствии с американским кредо черные не в состоянии ничего добиться в жизни, так как они не слишком умны. История была изложена в должном духе на страницах газеты с намеками на преследование и его дурные последствия. Джимми был возвращен в сферу способных и особо одаренных, и американцы могли по-прежнему думать, что в области национальной политики все обстоит как надо.

Доктор Саласар смотрела на Джимми как-то странно, и он спохватился:

— Извините, я отвлекся, вспомнил о прошлом. Что вы сказали?

Слегка улыбнувшись, она повторила:

— Я говорила, что любая фанатичная вера может порождать чудовищные вещи. Несколько лет назад в Матаморосе группа мужчин, называвших себя сантерос, совершила больше дюжины убийств, предположительно в порядке части некоего ритуала, но это имело не больше отношения к истинной религии, чем зверства в Джонстауне или тот ужасный человек в Уако, к христианству. Ну что ж, вполне вероятно, что вы имеете дело с безумцем, который извратил догматы сантерии в своем больном воображении. Могли бы вы мне что-нибудь рассказать о ритуале, связанном с данным убийством?

Паз выполнил ее просьбу, исключив, как обычно, несколько важных подробностей. Лицо у доктора Саласар сделалось очень серьезным, почти потрясенным. Она взяла со стола орех опеле, не вынимая из пластикового пакета.

— Это из Африки, — сказала она.

— Я так и понял. Это имеет значение?

— Да. Возможно, вы имеете дело не с кубинцем и не с афрокубинцем, а с африканцем. Деятелем оригинальной религии, из которой развились различные религии Нового Света.

— И эта оригинальная религия предусматривает и осуществляет человеческие жертвы?

— Поскольку речь идет об Африке, кто может вам ответить? Уж конечно не я. Есть культуры, ритуалы которых включали человеческие жертвы; наиболее известна из них культура ацтеков в Центральной Америке; приносили человеческие жертвы в Карфагене; в Индии существует секта тугов, душащих по особому обряду людей в честь богини Кали, племя даяков в Юго-Восточной Азии называет себя охотниками за головами. Подобные культы существуют, насколько известно, и в Африке. Такие сведения имеются о племенах ибо, соседях йоруба, от которых и восприняты определенные догматы сантерии. Сколько тут правды, вряд ли кто знает. Я, во всяком случае, ни разу не слышала, что в религии йоруба присутствует нечто подобное. Вы сказали, будто в расследуемом вами деле были применены наркотики? В таком случае я должна с уверенностью заявить, что это имеет отношение не к религии, а к колдовству.

— А в чем различие?

В черных глубоко посаженных глазах вспыхнуло удивление.

— Колдовство относится к силам сверхъестественного воздействия, а религия — к области милосердия. Верующий обращается к Богу и молится о духовном благе. Колдун стремится подчинить потусторонние силы своей воле. Верующий молится, а колдун манипулирует.

Она умолкла и опустила глаза. Он ждал, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Потом она снова посмотрела на него, и Джимми показалось, что она читает его мысли.

— Вы не относитесь к числу верующих, детектив Паз?

— Сказать по правде, нет.

— Это особый дар, и он не каждому дается — во все времена… Но я обязана прояснить свою позицию до конца и сказать, что колдовство и религия в известной мере соприкасаются. Полное подчинение воле Господа никогда не было всеобщим. Большинство из нас желает оказывать на него влияние — по возможности — или выяснить, что там у него припасено для нас. Это незаметно переходит в колдовство, и тогда мы сталкиваемся с дурманом, проклятиями, приворотными зельями и так далее. Вуду, как вам известно, — один из источников сантерии и заходило достаточно далеко в этом отношении. Я припоминаю одну линию исследований, предполагавших черные деяния где-то на периферии культуры йоруба. Тур де Монтей и другие.

— Прошу прощения?

— Это имя. Шарль Аполлон Тур де Монтей, французский офицер, серьезно занимался этнографией Западной Африки в самом конце прошлого века. Он опубликовал несколько коротких статей о некоей культовой группе, которая считала себя предшественницей йоруба в поклонении Ифе. Эта группа, более того, содержала целый клан колдунов, обладавших необычайной силой и властью над душами людей. Не могу вспомнить название этой культовой группы, помню только, что у них был ритуал, включающий принесение в жертву беременной женщины. Вы не упоминали об этом, но скажите мне: был ли извлечен мозг младенца?

— Да, был, — ответил Паз и почувствовал, как холодок пробежал у него по голове. — Вы хотите сказать, что это расчленение напоминает вам о культовом ритуале некоей племенной группы, описанном французским антропологом около ста лет назад?

— Да, и я хотела бы припомнить подробности, но поймите, что я об этом читала тоже чуть не сто лет назад, когда была студенткой. — Она рассмеялась. — По крайней мере, мне так кажется. Но я скажу вам еще кое-что. Совсем недавно это было в газете. — Она стукнула себя в висок маленьким кулачком. — Господи, я совсем спятила. Это вовсе не было напечатано. Это прислали мне на отзыв из одного журнала. Там упоминался Тур де Монтей. Автор — ох, как же его фамилия? Не помню! Да, так автор утверждает, будто обнаружил тот же самый культ, который в давние времена изучал Тур де Монтей. Должна признать, вы меня заинтриговали, молодой человек. Займусь розысками для вас и, быть может, найду этот текст. Вам это поможет?

— Уверен, что поможет. Мы были бы вам очень признательны. Кстати, не могли бы вы мне подбросить какие-нибудь идейки насчет человека, которого мы ищем? Я имею в виду особые пристрастия или антипатии. Скажем, носит ли он только синюю одежду или в рот не берет гамбургеров, если считать, будто он вообразил себя колдуном соответствующей традиции.

— Понятно. Ну что ж, этот человек безусловно имеет африканские контакты и, вероятно, провел много времени в Западной Африке. Не любит, чтобы его фотографировали, волосы стрижет себе сам. Весьма властная личность, возможно, глава какой-то небольшой группы, политической или семейной. Важно число шестнадцать.

— Шестнадцать?

— Да. — Она постучала пальцем по ореху опеле. — Если он пользуется этим. Священное число для Ифы. Скажите, вы считаете, что найдете этого человека?

— Сделаем все зависящее от нас. Беда в том, что чем больше времени проходит после убийства, тем труднее задача. Если, упаси нас Бог от этого, он не совершит еще одно убийство.

— Он непременно его совершит. Насколько помню, он должен проделать это четыре раза за шестнадцать дней. Или шестнадцать раз за сто двадцать восемь дней. Или это какой-то другой ритуал? Не припомню. Я обязательно должна найти этот текст.

Беседа с доктором Марией Саласар оказалась последним существенным дополнением за несколько дней. У Барлоу и Паза были свои записи, но, увы, пока что пустые, никуда не ведущие. Они ничего не знали о таинственном чародее из Африки. Ни один из них не слышал ни о ком, связанном с преступлением. Они не забывали о деле, но оно отодвинулось как бы на задний план в связи с новым убийством.

Нынешний труп, которым им пришлось заниматься, был при жизни Султаной Дэвис, а обитала она через одну улицу от Диндры Уоллес в точно таком же доме, только выкрашенном в голубой цвет. За исключением того, что она тоже была мертва, убийство миссис Дэвис во всех отношениях отличалось от убийства ее предшественницы. Главным подозреваемым в убийстве был Джарелл Макиган, получивший отставку любовник миссис Дэвис. Накануне вечером он напился, ворвался в ее квартиру, затеял шумную ссору, нанес Султане двадцать один удар кухонным ножом, допил спиртное хозяйки дома и кинулся к своей машине, желая скрыться с места преступления, но попытка не удалась: он только повернул ключ зажигания, как полностью отключился. Здесь его наутро и обнаружила полиция. На руках и на одежде у него была кровь — самая достоверная улика.

Макиган утверждал, что ничего не знает ни о миссис Дэвис, ни о пятнах крови, ни о кровавых отпечатках его собственных пальцев на бутылке из-под водки на столе у миссис Дэвис. В данный момент он, закованный в наручники, храпел на заднем сиденье патрульной машины. Барлоу еще находился в квартире и опрашивал свидетелей. Паз сидел на переднем сиденье своей машины, распахнув дверцу, и строчил в блокноте отчет о происшедшем по форме 301. Размышлял он при этом — не без некоторых угрызений совести, — что хорошо было бы, если бы дело об убийстве Уоллес оказалось столь же простым и ясным.

Барлоу вышел из дома, сжимая в руке пластиковые пакеты для улик — их была целая куча. Он сунул пакеты в багажник и сказал:

— Посмотри-ка сюда.

Паз вылез из машины. Барлоу указал ему на дом, из которого только что вышел.

— В этом здании четыре этажа.

Паз с наигранной серьезностью принялся считать этажи.

— Да, Клетис. Четыре. Ты сосчитал правильно, а еще говоришь, что не ходил в колледж.

— Это ясно как день, а шутка твоя глупая. Ты выглядывал из окна квартиры жертвы?

— Зачем?

— Квартира Уоллес находится на втором этаже. Ее кухню видно с третьего и четвертого этажей дома, где жила миссис Дэвис, из всех кухонь и задних спален.

— И ты хочешь, чтобы я остался здесь и поговорил со всеми квартиросъемщиками.

— Только с теми, кто сейчас дома. К вечеру вернешься и потолкуешь с теми, кто сейчас на работе. А я поеду и передам подозреваемого властям.

— И ты заполнишь форму триста один.

— Нет, это сделаешь ты. Как сказано в Книге Иеремии, хорошо человеку, если бремя свое он несет в молодости, глава первая, стих двадцать седьмой.

Дома в это время дня находились женщины, вышедшие на пенсию, либо просто хорошо обеспеченные, пожилые, неработающие и неразговорчивые. К концу трех изнурительных часов, проведенных в разговорах с ними, Джимми не продвинулся ни на шаг. Разве что ему были предложены: секс — один раз, наркотик — дважды и стакан охлажденного чая — один раз; от последнего он не отказался и принял его из рук миссис Мигер, особы шестидесяти восьми лет. Она жила вместе с двумя внуками, восьми и четырнадцати лет. Оба учатся в школе, а их мать недавно умерла от вирусного гриппа, но дети, благодарение Иисусу, здоровенькие, и не хочет ли он еще одну сладкую булочку? Паз убедился, что из окон квартиры хорошо видна кухня Диндры Уоллес, но миссис Мигер ничего не видела, глаза у нее не те, что были прежде. Паз предупредил, что зайдет еще раз, когда дети вернутся из школы. Он удалился и продолжил опросы, которые ничего не дали.

Он забрался в духовку, которую представляла собой его машина, и съездил в магазинчик на Двенадцатой улице. Купил упаковку расфасованной ветчины, гамбургер с сыром и бутылку содовой. Если он и питал симпатию к владельцу магазинчика, то она исчезла начисто, едва Джимми откусил кусок черствого гамбургера с несвежим сыром, а вода оказалась теплой. Он выбросил остатки малосъедобного ланча в мусорный ящик, завел машину и двинулся к югу.

Паз вошел в библиотеку Кокосовой рощи возле Павлиньего парка, красивое здание из серого дерева и стекла. Подошел к столику, за которым сидела невысокая, соблазнительно пухленькая женщина с блестящими, словно медная проволока, рыжими волосами, в больших очках в роговой оправе. Кожа у женщины была гладкая, светлая и веснушчатая.

— Могу я вам помочь?

— Да, — ответил Джимми. — Мне нужны книжки с изображениями голых женщин и с как можно меньшим количеством текста.

— Понятно. У нас есть исключительная коллекция вон там, на нижней полке, рядом с отделом книг для детей. — Она улыбнулась, показав мелкие, блестящие, ровные зубы. Строго говоря, Уилла Шефтел не могла считаться особо привлекательной женщиной: она все-таки была чересчур полной, пояс летнего платья плотно обтягивал талию, а верхняя часть туловища казалась почти цилиндрической, но эти недостатки искупали приветливое и понимающее лицо, большой чувственный рот, прекрасные голубые глаза — и еще эти ее рыжие сияющие волосы. — Давненько тебя не было видно, Джимми. Чем обязана твоему визиту?

— Полицейским делам. Большая охота на библиотечных хулиганов.

— Уж эти грязные хищники! Но ведь ты вроде работаешь в отделе убийств.

— Да, но мы обнаружили, что они совершают и более страшные преступления. Не возвращают взятые в библиотеке книги, пачкают страницы надписями. Хотим пресечь это в зародыше. Ну и к тому же хочу пригласить тебя на ланч.

— У меня всего полчаса.

— Так используй их.

Они купили еду, зашли в Павлиний парк и уселись на скамейку в тени казуарин на берегу залива, наблюдая за ребятишками, играющими в прибрежной серой тине. Паз ел из коробки кусочки моллюсков в кляре, Уилла — салат из маленькой пластиковой тарелочки и йогурт.

— Я частенько думал о тебе в последнее время.

— Вот-вот. Некоторые мужчины только и думают о том, как бы овладеть моим телом.

— Это само собой. Но я сегодня вспомнил то стихотворение, которое ты мне читала. — Он рассказал ей о сложившихся обстоятельствах, о своих утренних заботах, очень коротко о расследуемом деле, о выброшенном в мусор ланче и о том, как в голову ему пришли строчки:

Тех, с кем воюю, не могу я ненавидеть,
А тех, кого обязан защищать, я не люблю.

— О, это «Ирландский летчик» Йитса.[53] Дальше так:

Не долг и не закон велят мне воевать
Не общество, не бравурные крики.
Но дивное стремление летать,
Восторг сквозь облака нестись великий.

— Да. Мне это нравится. Восторг сквозь облака нестись — прекрасно.

— Ты поэтому и работаешь в отделе убийств? Ясно, что это не имеет серьезного отношения к общественному благу. Как ты часто говорил, по большому счету и убийцы, и их жертвы в равной мере ничтожества. Дело не в расовой отметине… — Уилла искоса бросила на него взгляд. — Или не только в ней. Тогда что же? Тяжелая работа, грязная работа, утомительные, досадные помехи и препятствия в процессе этой работы…

— Ты собираешься использовать то, что я рассказал, в своей книге?

Джимми был мастером озадачивать Уиллу расспросами о ее литературных опытах.

— Само собой использую. Никто из моих родственников со мной об этом не говорит, а я опубликовала всего один роман. А ты? Может, попробуешь себя в коротком рассказе? Или станешь писать лирические стихи? Я тебя плохо знаю.

— Плохо меня знаешь? Мы с тобой знакомы… погоди. Года полтора, кажется?

— И ты заглядываешь примерно раз в неделю, и ты куда-нибудь ведешь меня, и обращаешься со мной как с настоящей леди, а потом прыгаешь на моих костях, и, черт возьми, это приятно, ты отличный парень, но мне кажется, что отпадных леди с Уинн-Дикси я знаю лучше, чем тебя.

— Брось ты! Мы же все время разговариваем.

— Обо мне, о поэзии, о том, что почитать, о том, что я думаю о писательстве, о моих девичьих мечтах. Но мы не говорим о тебе. Я знаю, что ты коп из отдела убийств, что твоя мать владеет рестораном, а твой напарник замшелый, сильно немолодой мужик. Смешные историйки, свидания, но как человек ты закрыт для меня. Ты не согласен?

— Ладно, что бы ты хотела узнать? — сказал Паз, в голосе у которого прозвучал некий вызов: он не сумел его скрыть.

Она улыбнулась и похлопала его по руке.

— Это не имеет значения, Джимми. Не хочу тебя расспрашивать.

Она собрала оставшийся после еды мусор и направилась к урне. Вернувшись, села прямо на траву напротив Джимми и, скрестив ноги, продемонстрировала полные белые бедра.

— Хорошо, — сказал он. — Давай побеседуем о том, как бегут скоротечные годы. Ты можешь выведать все мои скандальные тайны.

Он говорил своим обычным поддразнивающим тоном, но Уилла только слабо усмехнулась.

— Я собиралась позвонить тебе. Вчера мне утвердили грант.[54]

— Здорово! Поздравляю. — Джимми наклонился и чмокнул Уиллу в щеку. — Значит, ты скоро улизнешь отсюда?

— Как только найду себе временную замену. Может, через неделю. Не хотелось бы торчать здесь еще одно лето.

— Ну что ж, привет тебе, Уилла. Мы должны устроить тебе грандиозные проводы.

— Как бы тебе сказать… Я предпочла бы слинять без лишнего шума.

Джимми старался сохранять беззаботное выражение лица, но это давалось ему нелегко, потому что на душе у него кошки скребли.

— Ладно, тогда устроим свидание. В пятницу.

— Ах, что за парень! — воскликнула Уилла, вскочила, села к Джимми на колени и поцеловала его в губы.

Паз подумал, какие же они у нее чудесные, жаркие и нежные.

Несколько часов в это же утро Паз провел за рутинной работой, и она вытеснила у него из головы личные размышления. Барлоу отсутствовал. Паз положил папку с текстом допроса и протоколом об аресте на его древний стол и отправился опрашивать оставшихся свидетелей.

Движение на шоссе к этому времени стало уже очень насыщенным, он добирался боковыми улицами и прибыл на место действия где-то после четырех. Двор был полон ребятишек, вернувшихся из школы. Джимми стал подниматься по лестнице и на площадке третьего этажа увидел мальчишку, который писал в угол. «А ну перестань, безобразник!» — рявкнул на него Паз и получил в ответ: «Заткнись, ублюдок!», после чего парень как ни в чем не бывало продолжил свое дело. Паз обошел широкую лужу без дальнейших комментариев и позвонил в дверь миссис Мигер.

Ему открыла коренастая девочка с волосами, остриженными почти наголо, и окинула Джимми подозрительным взглядом.

— Вам чего? — спросила она, одернув розовую трикотажную рубашку, украшенную пластиковыми аппликациями фигурок разных животных; наряд дополняли голубые слаксы. Девочка выглядела моложе своих четырнадцати лет.

— Хотел бы поговорить с вами, если вы Тэнзи Фрэнклин.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

Паз показал свой значок.

— Я полицейский. Я знаю все. — Он широко улыбнулся, но девочка и не подумала ответить тем же. — Можно мне войти?

Девочка помедлила, потом посторонилась, пропуская его.

— Где твоя бабушка?

— Ушла в магазин или еще куда-нибудь. А о чем вы хотите со мной поговорить?

— Давай зайдем к тебе в комнату и побеседуем.

Они вошли в крохотную комнатенку с розовыми стенами, сильно испачканными, разделенную на две половины коричневой шерстяной занавеской справа от двери. На половине девочки стояла выкрашенная белой краской кровать, аккуратно застеленная желтым ситцевым покрывалом, возле кровати — невысокая деревянная тумбочка, а на ней зеркало. На стене постеры Айс Ти,[55] танцующего хип-хоп, и Майкла Джордана.[56] Джимми выглянул из окна, точнее из той его половины, которая при разделении комнатки занавеской досталась девочке. Окно кухни Диндры Уоллес было отсюда видно как на ладони; сейчас оно представляло собой темный прямоугольник.

— Хороший вид, — сказал Паз, поворачиваясь к девочке, которая явно нервничала, стоя у двери. — Ты когда-нибудь смотришь в окно на тот дом напротив?

Молчаливый кивок. Паз указал на окно кухни Уоллес.

— Можешь ты мне что-нибудь рассказать о людях, которые там живут?

— Там живет моя подруга Эми.

Девочка показала на окно в первом этаже.

— Это очень славно. Ты можешь ей помахать. А как насчет квартиры над той, где живет Эми, вон то окно, чуть правее? Оно сейчас темное. Ты знаешь, кто там живет?

— Леди, которую убили.

— Это верно. А ты смотрела когда-нибудь туда до того, как ее убили?

Паз почувствовал некоторое возбуждение, как бы звонок профессионального инстинкта. Строго говоря, он не имел права допрашивать ребенка в отсутствие опекающего взрослого, но он в данном случае не хотел прерывать разговор. Эта девочка, скорее всего, проводит у окна много времени. Но у нее испуганное лицо, и Паз спросил, не хочет ли она присесть на кровать и подождать вместе с ним, когда придет бабушка. Или она позволит ему сесть рядом и они еще немного поговорят? Она присела на край кровати как можно дальше от него.

— Тэнзи, ты могла бы здорово помочь нам, причем с пользой для себя. Знаешь ли ты, что полиция платит тем, кто ей помогает?

Проблеск интереса.

— Правда? А сколько?

— Это зависит от того, что нам сообщают. — Он достал из кармана пачечку денег. — Я попробую задавать тебе вопросы, и посмотрим, сколько ты заработаешь. Так, вопрос первый. Ты видела там кого-нибудь кроме леди, которая жила в квартире?

Кивок.

— Да, ее дружка.

Паз вытащил из пачки пару долларовых бумажек и положил на кровать.

— Отлично. Теперь поговорим о прошлой субботе. Ты смотрела телевизор?

— Угу. Я смотрела «Субботнюю ночную жизнь». Потому что бабушка уже спала. Она не позволяет мне смотреть телевизор ночью. Но она спала, и я смотрела.

— После программы ты выглянула из окна, чтобы помахать Эми?

Кивнув, девочка отвернулась.

— Тэнзи, ты видела, что происходило на втором этаже?

— Он ее ударил.

— Кто?

— Ее дружок. Они бегали по комнате, он хватал вещи и бросал из окна, а она попробовала его остановить, и он ее ударил по голове, потом убежал.

Паз вытянул из пачки пятерку и положил на две прежние бумажки.

— А что случилось потом?

— Ничего. Я пошла спать.

— Та-ак, — протянул Паз и спросил осторожно: — Ты пошла спать сразу после того, как пришел другой человек, верно?

— Да, верно, — произнесла Тэнзи, глядя на деньги.

— А как он выглядел, этот другой?

Девочка вздохнула, как бы собираясь ответить, потом вдруг два раза вздохнула со всхлипом и повалилась на постель с искаженным лицом и зарыдала, подвывая.

Паз потянулся к ней, чтобы приподнять, но она резко отодвинулась, свернулась в клубок и продолжала выть тонким, визгливым голосом, словно кошка. Тут послышались шаги, дверь резко распахнулась, и на пороге появилась миссис Мигер с маленьким мальчиком. Она бросилась к внучке с криком:

— Детка моя, что он тебе сделал?

— Я ничего ей не сделал, — сказал Паз, но женщина метнула на него яростный взгляд и указала на дверь.

— Убирайтесь отсюда! Я с вами потом поговорю!

Паз вышел в гостиную. Ему дико хотелось закурить и выпить, он был совершенно сбит с толку. Девочка явно что-то видела, что-то настолько ужасное, что даже упоминание о другом человеке в квартире Уоллес привело ее на грань психического срыва. Через несколько минут в гостиную вошел мальчик и уселся в обтянутое изодранной тканью кресло-качалку. Паз узнал в нем мальчишку, который мочился на лестничной площадке.

— Ты за что избил мою сестру?

— Я твою сестру пальцем не тронул. Разве я похож на того, кто может ударить маленькую девочку?

— Ты полицейский, — сказал мальчишка в порядке пояснения. — Тогда почему она плачет?

— Не знаю. Мы нормально разговаривали, я задал ей вопрос, а она вдруг расплакалась.

— Про что ты спросил?

— Окно вашей с ней комнаты выходит на окно той женщины, которую убили в прошлую субботу. Я хотел узнать, видела ли она что-нибудь. — Паз помолчал. — А ты что-нибудь видел?

— Я видел эту шлюху голой.

— Это здорово. Скажи-ка мне… кстати, как тебя зовут?

— Рэндолф П. Фрэнклин. Покажи мне твою пушку.

— Потом, Рэндолф, лучше скажи мне, с чего это ты мочился на лестничной площадке?

— С того, что, если бы моя бабушка была дома, она бы и меня после школы дома оставила, чтобы я делал уроки.

— А тебе и следует делать уроки и слушаться бабушку.

Мальчишка скорчил недовольную рожу.

— Какой ты умный, парень. Покажи мне свою пушку.

Паз приподнял полу, чтобы показать свой «тридцать восьмой» в кобуре на поясе.

В комнату вошла миссис Мигер.

— Как она? — спросил Паз.

— Она спит, но не благодаря вам. Я намерена позвонить вашему боссу и пожаловаться на вас. А вы к тому же цветной.

Женщина ростом в пять футов с небольшим пылала яростным негодованием и оттого казалась весьма внушительной.

— Мэм, я ничего плохого не сделал вашей внучке. Не кричал на нее, не угрожал ей и не дотрагивался до нее даже пальцем. Единственное, что я сделал, — это дал ей денег и попросил ответить на мои вопросы о том, не видела ли она чего-нибудь, связанного с преступлением, которое я расследую. А она видела. Я считаю, что она видела в окно настоящего убийцу. Но когда я попросил ее описать наружность этого человека, с ней случился припадок.

Миссис Мигер прищурилась.

— И почему, как вы полагаете, это произошло?

— Видите ли, мэм, я себя спрашиваю о том же и думаю, что объяснение здесь одно. Тэнзи увидела такое, что потрясло ее, и каждый раз, когда она вспоминает об этом ужасе, она срывается, как сегодня. И позвольте сказать вам одну вещь, миссис Мигер. Я работаю детективом в отделе убийств вот уже шесть лет, но это убийство было самым страшным из тех, которые мне довелось видеть. А что, если убийца совершит еще одно такое же преступление?

— Упаси господи!

— Да. И кроме того, как быть с Тэнзи? Этот ужас может остаться с ней на всю жизнь и к добру не приведет.

Он продолжал говорить, пока не убедился, что женщина пришла в смятение. Она постоянно смотрела дневные программы телевидения, где речь шла о детях, превратившихся в чудовищ в результате шока от преступления, невольными свидетелями которого они оказались.

Закончил он свою речь как можно более спокойным тоном:

— Если вы не против, мэм, я предпочел бы договориться о том, чтобы девочку посмотрел врач, побеседовал с ней, установил бы степень вреда, причиненного ее здоровью, и помог бы ей с этим справиться. Никаких затрат с вашей стороны, мэм, все обеспечит Управление полиции Майами.

Миссис Мигер дала согласие. Позже, когда Паз ехал в управление, он отчасти стыдился себя. Он знал, что департамент полиции не может оплатить консультацию для девочки такого возраста, даже если бы она опознала убийцу Джимми Хоффа.[57] Джимми достал мобильник и набрал знакомый номер кабинета Лайзы Рейли, доктора философии, детского психолога. Последней оставшейся у него подружки.

Глава тринадцатая

Трансмиссия работает плохо, и я жду, когда включится третья передача. Она подтекает, и это главное, что удерживает меня от того, чтобы засунуть Лус и все мое скудное имущество в «бьюик» и завтра же уехать в какой-нибудь городишко, выбранный наугад. Если Лу Ниринг в самом деле засек меня, когда я шла по коридору больницы, толкая перед собой тележку с регистрационными папками, и если он захочет отыскать меня, поприветствовать, потолковать о старых добрых временах и так далее, то сделать это можно быстро и легко, а дальше что? Нет, более вероятно, что он вспомнит о моем самоубийстве. Это было во всех газетах. Любопытно, дружит ли он с моим мужем по-прежнему. Может, они звонят друг другу пару раз в году. Слушай, старик, произошла забавная история, кажется, вчера я встретил Джейн в коридоре больницы. А муж напомнит Лу, что я мертва, но про себя подумает с торжеством и радостью (если «радость» можно считать в данном случае подходящим словом), что вот, мол, она жива. Ведь тело не было найдено, и это могло в первую очередь вызвать у него подозрение. С другой стороны, если бы я намеревалась убить себя по причинам, известным ему одному, он считал бы, что я сделаю это так, чтобы он не обнаружил тело и не использовал его одним из тех способов, которым научился. Принести в жертву на костре. Утопить в море. Будучи хорошим мореходом, я предпочла взрыв лодки.

Или, может быть, Лу с ним заодно. Может быть, он узник. Может быть, он убил ту женщину. Мне нельзя так думать, иначе я сойду с ума.

На службе сегодня неприятности. Миссис Уэйли опять велела мне отправляться с тележкой, но я отказалась покидать помещение регистратуры. Миссис Уэйли взбеленилась. Я сказала ей, что это работа рассыльных, которую я не должна выполнять по условиям контракта. Между нами началась перепалка. Я повторила, что не намерена покидать пределы офиса и толкать тележку по коридорам больницы. Понятное дело, я не сообщила ей, что боюсь снова встретить Лу Ниринга. Видимо, выражение лица в этот момент у меня было таким (безумная Джейн глядела моими глазами!), что миссис Уэйли, явно опасаясь скандальной сцены или даже насилия с моей стороны, сдалась, хоть и пробормотала, что в мое личное дело будет внесено замечание. Это я как-нибудь переживу.

Попозже Лулу и Клео увлекли меня за шкафы с файлами, горя желанием узнать, в чем дело. Я изложила им версию, близкую к истине: я не хочу выходить в холл, так как мне досаждает некий мужчина, которого я всячески избегаю. Сначала они обе уставились на меня, потом переглянулись в изумлении. Мужчина? И Долорес?

* * *

Я сижу в машине и размышляю. Да, переехать в какой-нибудь мало известный город вроде Дейтона, Бойза или Индианаполиса. Найти жилье и неприметную работу, воспитывать Лус и каждый день отмечать черточкой на стене, как это делают бородатые узники в комиксах.

* * *

Длинная пологая лестница ведет к детскому центру. На одной из ступенек сидит Лус, рядом с ней белокурая девочка, и обе увлечены разговором. Лус, завидев меня, машет мне рукой, но с места не двигается. Их милые щечки почти соприкасаются — темная, как хлебная корочка, и светлая, как молоко. Я испытываю минутную слабость. Вспоминаю: коричневая рука мужа движется по моему телу — какое счастье это было вначале! Любовь, истинная любовь, но еще и чувство удовлетворения оттого, что я переступила через расовые предрассудки, победила их, отбросила прочь. Я впиваюсь ногтями себе в ладони и заставляю себя улыбнуться. Но девочки не смотрят на меня.

Беленькая — это Аманда, новая лучшая подружка Лус, предмет долгих рассказов, Талмуд в розовых спортивных туфлях. Лус побывала у Аманды в гостях на Трапп-авеню; это Гроув, отличный район для белых, рай земной. И теперь Лус отчаянно хочет, чтобы Аманда пришла к нам. Этого я, признаюсь, не предвидела. Думала, что Лус будет одинокой, как и я, нас будет только двое и больше никого. Но нет, она теперь нормальный ребенок, первые безумные четыре года ее жизни забыты, она хочет куклу Барби и друзей.

Стройная элегантная женщина выходит из серебристой «ауди» и направляется ко мне и детям. На ней большие солнечные очки, она сдвинула их на голову; волосы, более темные, чем у дочери, прекрасно подстрижены; одета она в светло-коричневый костюм и блузку цвета персика. Она имеет какое-то отношение к авиалиниям. Муж ее крупный юрист. Ее зовут Джулия Петтигрю. Аманда бежит к матери и спрашивает ее, может ли она поехать домой к Лус. Лус спрашивает меня о том же. Миссис Петтигрю смотрит на меня приветливо, но несколько покровительственно — именно такого взгляда заслуживает Долорес Тьюи, и во взгляде этом написано: я, разумеется, не против, что мое сокровище поедет в вашей ужасной машине и посетит вашу дочь-полукровку в вашем более чем скромном жилище. Я женщина свободомыслящая и слишком горжусь этим, чтобы хоть единым словом или намеком дать вам понять, будто я возражаю против дружбы наших девочек. В ответ я неловко переступаю с ноги на ногу и отрицательно качаю головой, но миссис Петтигрю, как я и ожидала, приходит мне на помощь и говорит:

— Девочки! Почему бы нам не прогуляться по Кокосовой аллее и не поесть мороженого? — Восторженные крики, подкуп подействовал. И наконец: — Я привезу ее часа через два.

Два часа, отлично, вполне достаточно времени, чтобы упаковать мою маленькую шкатулку и мои уродливые платья, написать записку с просьбой позаботиться о моей маленькой девочке. К тому времени как они вернутся, я уже буду в Веро-Бич. Трансмиссия продержится до Джексонвилла, а там я пересяду на автобус. Одна я могу ехать быстрее, глупо брать с собой ребенка сразу.

Позже я сижу в машине на подъездной дорожке к дому и вслушиваюсь в ее жужжание. И машину, и меня беспокоит проблема с трансмиссией; как и мой «бьюик», я не могу включить передачу. Такое уже случилось со мной, когда я покидала Марселя. Трудно уехать от ченка. Невозможно найти их, если они этого не хотят, но отъезд тоже непростая вещь, особенно весной, когда кругом топь. Я поехала вместе с Марселем и людьми ченка в Усть-Сургой, куда они отправляются раз в полгода за покупками. «Кмарт» еще не добрался до Усть-Сургоя, но там можно купить соль, инструменты, материю, если у тебя имеется шерсть на продажу. Марсель усадил меня на пароход, который раз в неделю отплывает на Колыму, к тому месту, где начинается дорога на Сеймчан. Я скользнула глазами по лицу Марселя. То, что раньше было привлекательным, теперь казалось неприятным. Он готов был оставить работу и уехать со мной, но я отказалась — я все еще злилась на него за то, что он обращался со мной как с ребенком и хотел руководить мной. Я нуждалась в свободе и заявила Марселю об этом. Свобода, единственная умилительная добродетель американцев. Я разочаровалась в Марселе и совершенно искренне сообщила ему и об этом. Я не плакала, когда грязный маленький пароходишко отчалил от пристани, но мне помнится, что по щекам Марселя медленно текли слезы.

В Сеймчане, пока дожидаешься нужного тебе автобуса, можно остановиться в местном «Хилтоне»,[58] обустроенном в стиле ГУЛАГа; это двухэтажное строение из растрескавшегося и покрытого ржавыми подтеками бетона с маленькими комнатами без телевизоров, мини-баров и даже окон. Тебе предоставляют железную койку с матрасом, набитым войлоком и паразитами. Под потолком лампочка мощностью в двадцать ватт, которая сама по себе гаснет в десять часов вечера. В баре можно получить квас или водку-перцовку, к которой и я приложилась как следует. От Сеймчана примерно двести миль до Магадана через романтическое местечко под названием Мьякит, куда прибываешь к вечеру. В Мьяките тоже была гостиница, но она сгорела за время моего пребывания в поле, так что ночь мы провели в здании автостанции. Моих попутчиков, по большей части сибиряков, ничуть не беспокоила температура в минус десять градусов в этом шлакобетонном здании. Здесь были железная печка, раскаленная докрасна, огромный кипящий самовар и в изобилии водка, которую весело передавали по кругу.

Я познакомилась в дороге с якутским семейством по фамилии Тургалий, мужем, женой и тремя детьми — двумя девочками постарше и совсем маленьким мальчиком. У них были хлеб, колбаса и чай, и они добросердечно поделились со мной своими припасами, а я в порядке ответной любезности подарила ребятишкам по шариковой ручке. Была у них и бутылка водки домашнего производства, которая большую часть времени стояла возле меня. Мы пили из маленьких серебряных чашечек, я выучила несколько печальных, монотонных якутских песен и даже рискнула запеть.

Проснувшись на рассвете в спальном мешке, в который меня затолкали мои якутские знакомые, я обнаружила, что нахожусь в нервном ступоре при полном упадке сил. Маленькая женщина-диспетчер за перегородкой была в состоянии полной растерянности. Все мои жизненные реакции и способности были подавлены неким огга, мрачным и опасным духом, который счел, что самое лучшее для меня оставаться в уютном спальном мешке, застегнутом на молнию. Я не могла пошевелиться. Сквозь прорезь для глаз мне было видно, как семейство Тургалий собирает свои пожитки. Ребятишки поглядывали на меня, пощелкивая шариковыми ручками, словно кастаньетами. Я слышала, как подошел автобус, слышала встревоженные голоса моих якутов. Они трясли меня, пытались вытащить из мешка, но я сжалась в комок и рыдала до тех пор, пока они не оставили меня в покое. Автобус уехал, весело попукивая. Тишина. Мне нужно было пописать. Я кое-как доковыляла до вонючей кабинки, предназначенной для этого, потом вернулась в мешок. Мне нужно находиться в мешке, сказала я себе, а может, это огга так сказал маленькой женщине-диспетчеру и нашел это очень остроумным. Я сжимала в руке свою записную книжку, словно священный амулет.

Шли дни. Приезжал и уезжал автобус. Кто-то обшарил мой рюкзак и забрал все ценное. Потом еще кто-то унес и рюкзак. Я перестала выходить писать, да, собственно, неоткуда было взяться моче, поскольку я ничего не ела и не пила.

А время все шло. Но вот надо мной склонилась чья-то тень. Я открыла глаза и увидела Джозию Маунта, моего сводного брата. Шок был настолько велик, что я на минуту обрела самообладание и прошелестела растрескавшимися губами: «Что ты здесь делаешь?» Он ответил: «Разве ты не знаешь, что, если пролежать на автобусной станции в Мьяките достаточно долго, все, кого ты знала в жизни, пройдут мимо?» Вечный мальчишка, этот Джози.

Марсель какими-то неведомыми, но уж, наверное, не колдовскими способами передал по электронной почте сообщение в офис моего брата, описал ему мой маршрут и высказал опасение, что со мной случилась беда. Брат немедленно заказал чартерный самолет. Он может себе это позволить, ибо у него вложены очень крупные деньги в телефонный бизнес.

Он взял меня на руки прямо в моем провонявшем спальном мешке, отнес к грузовику, припаркованному возле автостанции, и уложил на постель позади кабины, предназначенную для отдыха водителей-дальнобойщиков. Вымыл мне лицо водой из пластиковой бутылки, несколько капель влил мне в рот. Потом я провалилась во мрак. Затем надо мной раскрылось серо-желтое, слишком светлое небо. Я была уже не в спальном мешке, и от меня больше не воняло. Я лежала на спине, и двое коренастых азиатов в коричневой форме внесли меня на носилках в светло-голубой самолет, в котором пахло керосином и нагретой пластмассой. Заработали моторы. Надо мной склонилось улыбающееся лицо брата; он отвел волосы с моих глаз. Легкий укол боли — и снова мрак.

Я вернулась к жизни в больничной палате, прикрепленная проводами к мониторам. Вошла женщина в белом и произнесла что-то на японском языке, еще одном из алтайских языков,[59] но я на нем не говорю. Она посмотрела на показатель моей температуры, улыбнулась и вышла. Через несколько минут ко мне пришел брат.

* * *

Я выбралась из машины, вошла в дом, налила себе стакан воды из-под крана и выпила его, чтобы возместить организму жидкость, ушедшую в виде пота. Потом я направилась к своему тайнику, открыла его и заглянула внутрь.

* * *

Брат увез меня на север, в Йосиоду, на холмах над Сендаи. Наступила весна, и я, стоя на террасе, примыкающей к нашему додзе,[60] наблюдала, как черные рисовые поля превращаются в ярко-зеленые, а белая кипень цветов персика и вишни заливает склоны холмов. Мы жили в двухэтажном доме, выстроенном из сосны и кедра в деревенском стиле. Мой брат построил этот дом для господина Омура. Джози пять лет обучался искусству айкидо в Токио и услышал о господине Омура. Он поехал повидаться с ним и остался на год. Он занимал кровать в уютной комнатке за магазином, торгующим лапшей, который принадлежал господину Омура. Брат считал господина Омура лучшим учителем айкидо в мире. Комнаты в доме были обшиты панелями из кедра; на полу циновки, из «мебели» только футоны[61] и подголовники. Живешь, словно в коробке из-под сигар, но жить приятно. Я не знаю, какое соглашение заключил мой брат с господином Омура, но никто меня не беспокоил и не пытался заставить что-нибудь делать. Гуляй по окрестностям, пока не почувствуешь себя как дома. Я гуляла. Любовалась. Через некоторое время взялась за метлу и принялась подметать додзе. Омура-сенсей и его ученики при встрече со мной улыбались и кланялись, я улыбалась и кланялась в ответ. Носила я выцветшее и короткое мне голубое кимоно, штаны, подвязанные шнурком на талии, и соломенные сандалии.

Спустя некоторое время я начала помогать экономке в ее работе. По вечерам читала свои записи, сделанные у ченка, и начала делать наброски к моей диссертации, во всяком случае, к тем разделам, для которых не требовалась работа в библиотеке. «Родственные отношения и собственность у племени сибирских кочевников». Вполне отдохновенное занятие.

Однажды, когда я с метлой в руках расхаживала по додзе, меня позвал Омура-сенсей. Господин Омите, который был постоянным партнером господина Катанабе, заболел. Не смогу ли я взять на себя обязанности укеми при господине Катанабе? Быть укеми — значит предпринимать атаки и получать ответные удары. Я согласилась и таким образом стала айкидока. Я легко падала и научилась двигаться. Когда я делала ошибки, меня поправляли, до тех пор показывая, как нужно держать руки и ноги, пока я не повторяла движения правильно. Потом я без особых церемоний стала постоянной участницей боев и носила соответствующую одежду. Но я научилась только физическим приемам, не усвоив духовную сущность айкидо, хотя Омура-сенсей особо поглядывал на меня, истолковывая эту сущность. Я научилась двигаться кругами, контролировать мельчайшие удары, правильно дышать и так далее. Я научилась решать, нужно ли продолжать борьбу или отступить, — одним словом, усвоила полезные уроки. Как выяснилось, я усвоила достаточно, чтобы убить толстую, пьяную женщину, но не научилась тому, как не убить ее. Таким образом, в айкидо я тоже профан. Был ли это только промах в технике? Нет, все дело в непонимании духовной сущности айкидо, как осторожно и тактично намекал мне Омура-сенсей. Я не могла перенести мучений ребенка и выпустила свою волю из-под контроля. Возобладали эмоции, и теперь я всю жизнь обречена скорбеть о несчастной женщине каждый раз, как смотрю в лицо моей дочери.

Я извлекла свой ящик из тайника под полом. Это куб со стороной в двадцать два дюйма из такого же алюминия, из которого делают фюзеляжи самолетов, укрепленный стальными уголками, с прочными защелками с трех сторон. Я купила его за четыре тысячи пятьсот франков в Бамако в магазине «Пти Марше».

Я ставлю ящик на кухонный стол и открываю его. В нос ударяет запах заплесневелого дерева, смешанный с запахом пряностей и пыли. На самом верху лежит конверт с документами на имя Долорес. Я откладываю конверт в сторону и достаю матерчатую сумку, богато вышитую золотыми и зелеными нитями; клапан украшен маленькими раковинками каури. Я достаю из сумки плоскую чашу с крышкой диаметром чуть больше обеденной тарелки, сделанную из акациевого дерева. Это волшебная, колдовская чаша опон игеде. Крышка выполняет роль колдовского поддона опон Ифа, в центре у нее вырезано углубление, а по краю идет бордюр шириной около двух дюймов.

Подожди минуту, Джейн. Сердце у меня колотится так бурно, что я всей грудью ощущаю его удары. Холодный пот выступает на лице, особенно на лбу, руки у меня тоже мокрые и совершенно ледяные. Какой город выбрать? Покателло? Уокиган? Можно ли обойтись без этого? Нет, если я вдруг умру, это единственный путь спасти девочку. Я просто не знаю, что мне делать, а спросить некого, за исключением Ифы. Я ненавижу обращение к богам, колдовство, призвание Ифы, как они называют это в Западной Африке. Хоть и помню, что мне это нравилось в ту пору, когда я считала такое занятие интеллектуальной игрой, пока не убедилась в его реальности. Выяснилось, что я — за свои грехи — к этому способна. Улуне был удивлен и обрадован. Ифа, несомненно, любит меня.

Я снимаю крышку и откладываю ее в сторону. Чаша разделена на восемь отделений вокруг девятого, центрального, в котором лежит расшитый желтыми и зелеными нитями мешочек. Я вынимаю из одного радиального отделения синий стеклянный пузырек, заткнутый пробкой. В пузырьке находится порошок — это истолченная древесина дерева иросун. Высыпаю немного порошка в углубление на поддоне для колдовства, ровно распределяя его по гладкой поверхности. Беру желто-зеленый мешочек и высыпаю его содержимое себе на ладонь — семнадцать блестящих пальмовых орехов. Кладу их в центральное отделение, за исключением одного, который помещаю перед поддоном для колдовства и посыпаю древесным порошком, ибо это голова бога Эшу, а никто не смеет смотреть на обнаженную голову царя богов.

Я достаю из особых отделений еще две вещи: это ирофа, продолговатый предмет из бронзы, на верхнем конце которого изображены фигурки голубей, и маленькая метелочка из волос с коровьего хвоста. Кладу то и другое на стол. Так, теперь шестнадцать икин, шестнадцать на удивление тяжелых, спелых пальмовых орехов с четырьмя благоприятными глазками на каждом. Держу их перед своим лицом и брызгаю на них слюной; мне это очень трудно, потому что рот у меня сухой, как древесина акации. Обращаюсь с молитвой к Ифе, чтобы разбудить его, потом постукиваю фигуркой ирофа по колдовскому поддону. Начинаю петь благодарственную песнь-моление Ифе, и Эшу, и Огуну, и Шанго, и всему сонму богов йоруба.

Теперь я беру шестнадцать пальмовых орехов и с легким постукиванием перебрасываю их один за другим из ладони в ладонь, одновременно песней воздавая благодарность моему учителю Улуне, моим родителям, другим моим учителям, предкам моего рода, последовательно упоминая в своем песнопении Джона, Ричарда Мэтью и Питера Доу, а также Элизабет, Мэри, Джейн, Клару и всех их дочерей. Я помню, что Улуне не стал меня учить до тех пор, пока я не назвала всех моих предков и не рассказала то, что знаю об их жизни.

Напряжение возрастает, я чувствую, что волоски у меня на руках приподнялись. Чувствую, что кто-то стоит у меня за спиной и смотрит на меня, ощущаю покалывание между лопатками, но знаю, оборачиваться нельзя ни в коем случае. Улуне особенно строго настаивал именно на этом, когда учил меня колдовать. Это Эшу стоит там, уверял он, Эшу, проводник в невидимый мир, и никто не должен смотреть ему в лицо. Я выбрасываю из головы все, кроме моего вопроса.

Внезапно ориша двигает моей правой рукой. Я сжимаю лежащие в ней орехи. Опускаю глаза. В левой руке осталось всего два ореха. Средним пальцем правой руки я делаю небольшую отметину на древесной пыли, покрывающей поддон, призывая Ифу. Потом я повторяю эту процедуру еще семь раз таким образом, что на древесной пыли на поддоне получаются две колонки отметин по четыре в каждой из них. С последней отметиной волхование заканчивается. Никто уже не стоит у меня за спиной, я снова нахожусь в обычной комнате. Я понимаю, что в последние десять минут я не слышала никаких звуков извне — ни заливистого лая Джейка, ни игры на фортепьяно Шэри, дочери Полли.

Я кладу орехи в мешочек и достаю свою записную книжку. Улуне помнил сотни стихов и хотел, чтобы я тоже выучила их. Я это сделала, но вдобавок записала их в транскрипции в свою книжку. Я просматриваю все варианты, и один из них содержит ясный ответ.

«Тот, кто вошел в реку и убил крокодила, спрашивает Ифу: "Благоприятно ли вести караван к северу?" Ифа говорит, что глупо покидать свое хозяйство до начала дождей. Колдуны явятся, дабы похитить старшего ребенка. Ифа велит бежать по водной дороге. Он велит искать сына, лишившегося отца. Он сказал, что женщина покинет свой дом. Он сказал, что птица с желтыми перьями полезна. Четыре вещи следует принести в жертву: двух черных голубей и двух белых голубей, а еще тридцать две раковины каури».

Я переписываю это предсказание на чистую страницу моей записной книжки, вырываю этот листок и откладываю в сторону. Потом я обмакиваю палец в древесный порошок и провожу вертикальную черту через лоб. Осторожно собираю весь оставшийся порошок и съедаю его. Он холодит язык и вкусом напоминает графит карандаша. Я собираю все принадлежности гадания и прячу их в матерчатую сумку, а свой ящик убираю в тайник.

Как раз вовремя. Я слышу хруст колес машины по гравию, потом хлопает дверца, а по ступенькам лестницы топают детские ножки. Лус и Аманда врываются в квартиру, губы у них в мороженом. Лус хочет показать Аманде свою комнату и свои сокровища. Они идут в нашу общую спальню, а я думаю о том времени, когда Лус начнет стыдиться нас и нашего образа жизни. Ждать недолго, мне кажется, особенно если миссис Петтигрю уже говорила об этом. Она не входит в дом. Минут через пять я появляюсь на крыльце. Миссис Петтигрю сидит в своей серебристой машине, смотрит на дверь дома и решает вопрос, то ли ей войти и увести дочь, то ли просто нажать на клаксон. Завидев меня, она слабо машет рукой. Я избавляю ее от ужасных сомнений и весело кричу: «Сейчас я приведу ее!» В нашей комнате девчонки бесятся и хохочут, кувыркаются в гамаке и падают из него на пол, на матрас, на котором спит Лус. Игра совсем неподходящая. Я отвожу Аманду к матери, возвращаюсь и начинаю готовить наш скромный обед. Макароны — пища богов! — для Лус, для нее же морковь и нарезанные ломтиками огурцы плюс шоколадное молоко. Для себя овощи и банан. Обычно после контакта с космическими силами я испытываю слабость, но сегодня этого нет. Я, наоборот, возбуждена, Лус чувствует это и тоже начинает дергаться. И мы уезжаем на Диннер-Кей погулять по причалам, глядя на пришвартованные суда. Это всегда успокаивает нас обеих. Лус идет впереди, весело подпрыгивая на серых досках настила, и называет мне типы судов; разбираться в них научила ее я, точно так же, как учил меня отец, когда я была в возрасте Лус. Шлюп, яхта, снова шлюп, ял, кеч и так далее… Все, Лус останавливается, потому что мы дошли до конца пристани и потому, что здесь стоит судно, какого Лус до сих пор не видела. Но я видела. Сердце у меня, кажется, подступает к горлу. Предсказание… Бежать водным путем…

Судно причалено кормой, и потому характерный для него длинный, четкий, изящный, остроконечный транец[62] наполовину нависает над пристанью. Окрашено судно в богатый лазурно-голубой цвет, узкая темно-желтая полоса отделяет эту небесную голубизну от красновато-коричневых планширов. Оно, разумеется, оснащено гафелем,[63] двумя равновысокими мачтами и благородным по форме бушпритом.[64] На транце золотыми буквами написано название «Гитара».

— Это розовая шхуна, детка, — говорю я, но Лус возражает:

— Но она не розовая, а голубая.

— Нет, розовая просто означает тип судна, как, например, быстроходная шхуна. У розовой высокая остроконечная корма, которая может служить опорой, как ты видишь. В нижней части есть отверстие, в которое во время шторма уходит вода с палубы, а кроме того, она защищает рулевого от ударов волн. Такие суда хорошо выдерживают шторм.

Да, это так. Именно такой шхуной был «Ястреб». Он проплавал почти восемьдесят лет, когда мой отец купил его и отремонтировал. До того на нем ловили рыбу у берегов Нью-Бедфорда, и в трюме сохранился застарелый запах трески. Паруса были просмоленные, тугие. Пока мы были маленькими, мы проводили весну на Бермудах. Все втроем мы вместе с матерью добирались туда на самолете, а отец с одним из своих братьев выходил в море на «Ястребе» и встречал нас на острове. Для него то была единственная возможность поплавать в открытом океане. Мать не одобряла такое плавание главным образом потому, что отец страстно его хотел.

Однако в ту зиму, когда мне исполнилось двенадцать, а Джози пятнадцать лет, мать вступила в любовную связь, еще более неприглядную, чем обыкновенно, и вовсе не из чувства вины, которое было ей совершенно не свойственно, а из собственных тактических соображений на дальнейшее, она разрешила нам двоим поплыть вместе с отцом на корабле. Великое приключение, к тому же отсутствие материнского надзора, и все же… Кажется, мы с братом испытывали по этому поводу двойственное чувство, особенно Джози, который находился в том возрасте, когда человеку хочется, чтобы родители отошли на задний план и не навязывались со своими советами.

Для меня самой большой загадкой в жизни моего отца было то, почему он женился на моей матери. Точнее сказать, мне непонятно, что в ней привлекло его. Женился-то он потому, что она была беременна мной. Впрочем, об этом он никогда не упоминал в отличие от матери, которая не уставала твердить об этом мне и всем, кто готов был ее слушать.

Итак, на рассвете мы подняли паруса в Саунде; капитан за рулем напевал «Прощай, Рио», а команда (то есть я) металась по палубе в полной растерянности. Брат исполнял обязанности штурмана (он уже тогда великолепно разбирался в электронике), я же оказалась одновременно в роли кока, стюарда, казначея, боцмана, юнги и объекта насмешек капитана. Мы обогнули мыс Монток под холодным, частым дождем и взяли курс на юг. В это время года до Бермудских островов можно, как правило, добраться за пять с половиной суток, с каждой милей приближаясь к теплой и ясной погоде при постоянном западном ветре, который ведет судно к острову. Однако в этом году погода с каждым часом становилась не лучше, а хуже. Джози принимал по радио метеосводки и выглядел все более озабоченным по мере того, как наносил на карту схему передвижения циклона, приближающегося из Северной Атлантики. В отличие от океана отец оставался спокойным, а мы? Кажется, мы не испытывали страха или все-таки побаивались?

На четвертый день восход солнца озарил небо красным светом. Есть такая поговорка: «Солнце красно поутру — моряку не по нутру». Волнение на море усилилось, усилился и ветер, который дул теперь с севера. К полудню вся поверхность воды вплоть до горизонта была в белых барашках, и мы частично убрали паруса, оставив только главный на двух рифах и штормовой кливер. К восьми вечера нам уже грозила серьезная опасность, ветер выл во всю силу. Не убранным оставался только штормовой кливер. Я стояла у руля, пока отец и Джози закрепляли снасти и готовили к спуску плавучий якорь; тут уж я по-настоящему испугалась. Когда вы отпускаете якорь, ваше судно уподобляется той заткнутой пробкой бутылке, которую наугад бросают в воду. Остается только молить небеса, чтобы «бутылка» не разбилась о подводные рифы, а вы бы не стали кормом для рыб. Ветер еще усилился, штормовой кливер сорвало с треском, похожим на выстрел, и унесло прочь. Отец бросил якорь за борт, велел нам лечь в койки и привязал нас автомобильными ремнями безопасности, которые всегда брал на борт. Помню его безмятежную улыбку и успокаивающий голос.

Волны к этому времени были уже высотой с двухэтажный дом, а это значило, что «Ястреб» примерно каждую минуту падал с воображаемой крыши такого дома и снова взлетал вверх, ужасающе кренясь. Нас троих непрерывно выворачивало наизнанку, а отец распевал «Уноси меня вдаль, братец ветер», хотя ветер выл так громко, что мы почти не слышали его голоса. Мне кажется, именно тогда я начала терять свою детскую веру в Бога. Помнится, я молилась, поминая Христа и всех святых, кого знала, но молитвы мои не были услышаны. Помнится, во мне с каждой минутой росла уверенность, что Бог мне не поможет, и я погибну, погибну, погибну, и крабы станут пожирать мое лицо; Бог, он где-то далеко, а не с нами среди разбушевавшегося океана. Я почти ненавидела отца за то, что он взял меня в море.

Спустилась ночь, и нам стало еще хуже. Раздался ужасный треск, «Ястреб» вдруг рванулся вперед, а потом вниз, вниз и замер на месте, словно ударившись в каменную стену. Меня швырнуло вперед, насколько позволял ремень, я больно ударилась о перегородку. Потом меня перевернуло, и я повисла в койке, а в нескольких дюймах от моего лица оказался потолок каюты.

Дальше я уже ничего толком не помню. Грохот, рывки, треск ломающегося дерева, скрежет металла, резкая вонь какой-то кислоты. Корабль разрушался. Новый бросок — нас снова перевернуло, и я услышала собственный отчаянный крик. В невероятном страхе я ждала, что в каюту хлынет вода. Затем я отключилась окончательно.

Потом наступил рассвет. Судно двигалось ровнее, мы отвязались и вышли на палубу. Обе мачты были сломаны на высоте примерно в восемь футов, движок сорвался со станины, а самое скверное заключалось в том, что был вдребезги разбит аккумулятор и мы не могли подать сигнал бедствия и определить свои координаты.

Отец, кажется, был в полном восторге от происшедшего. Наконец-то он вернулся в семнадцатый век, эпоху куда более приемлемую для его души, чем нынешняя. Мы, само собой, пустились в плавание с полным набором ручных инструментов, и скоро закипела такая работа, какой мне до сих пор не приходилось заниматься ни разу в жизни. Нарастив переднюю мачту подходящим бревном, которое предварительно пришлось обтесать, мы закрепили на нем гафель и поставили парус; поймали солнце и определились по нему (мы находились в ста пятидесяти милях на норд-норд-вест от Бермудских островов). Я никогда не видела отца более счастливым. Я ненавидела его, но себя ненавидела еще больше за то, что праздновала труса, зато, что отреклась от Бога, и ненавидела Бога за то, что он отрекся от меня. Я посмотрела на Джози. Он наверняка понял, что произошло со мной, но ясно было и то, что мы с ним никогда не будем говорить об этом ни друг с другом, ни с отцом. Исчезло нечто очень дорогое, а это самая печальная вещь на свете.

Отец снова и снова пел «Цветы Бермудских островов», и мы оба тоже изображали веселье: надо быть таким чудовищем, как наша матушка, чтобы лишить его поистине мальчишеской радости, а ни один из нас не был настолько плох. Мы даже начали подпевать ему:

Был он смелым капитаном «Соловья»,
С грузом угля плыл в далекие края…

И так далее. Однако капитан «Соловья» кончил плохо: шторм принес ему аромат цветов с Бермудских островов, но погубил и корабль, и его команду вместе с капитаном у скалистых северных берегов.

Полагаю, отец предпочел бы приплыть в Гамильтон без постороннего вмешательства и явиться в яхт-клуб как ни в чем не бывало. Но мать со свойственной ей шумной энергией подняла тревогу, и, как только погода улучшилась, в море вышли спасательные суда, а в воздух поднялись поисковые самолеты. Нас обнаружили в семидесяти милях от острова и, вопреки яростным возражениям отца, на буксире вернули в двадцатый век, доставив к главному причалу Гамильтона и к нашей матери. Едва мы сошли с катера береговой охраны, она бегом припустила по пристани, подбежала к отцу и влепила ему пощечину.

* * *

Солнце опускается за крыши города. Мы прощаемся с красивым кораблем и идем по пристани, поперек которой ложатся, словно барьеры, длинные тени мачт. Я достаю из пустой бочки обрывок веревки и начинаю вязать различные морские узлы, чтобы позабавить свою приемную дочку. Пройдет еще немного лет, и я возьму ее с собой в ее первое плавание на плашкоуте. А возможно, этого и не будет.

Мы обе чувствуем себя отлично, освеженные целительным «дыханием» морской воды, а в ушах у меня звучит баритон моего отца — он поет песню, которая кончается словами: «Я больше не выйду в море».

Дома, когда мы уже собираемся лечь в постель, Лус спрашивает, что значит flaky.[65] Я в свою очередь спрашиваю ее, где она слышала такое слово. Оказывается, когда они ели мороженое, в кафе вошла Бетти Джин Стоут вместе со своей мамой, и мама Бетти Джин Стоут спросила, кто такая подружка Аманды, и мама Аманды ответила, кто такая Лус, и добавила, что мама у Лус «не в себе».

— Это все равно что корнфлекс, маффа?[66]

— Примерно так, — говорю я, а Лус задает новый вопрос:

— Мама, а я приемная?

— Нет, детка, ты не приемная, — отвечаю я, с трудом сглотнув, и для меня, клянусь, это истинная правда.

— Энни Уильяме приемная, она из Кореи. Скажи, мой папа приедет к нам?

— Нет, детка, не думаю.

— Почему?

— Потому что он давно умер.

— Заболел и умер, — говорит она утвердительно. — Но у нас может быть другой папа?

— Это могло бы случиться.

— У детей бывают новые папы. У Бет Вейнберг их даже два. Мы с Амандой ее не любим. Она такая глупая. А у детей могут быть и новые мамочки, верно? Если их родные мамочки заболеют и умрут или станут колдуньями.

— Да, — отвечаю я, и по спине у меня начинают бегать мурашки, но страшные для меня вопросы на этом кончаются.

Лус перебирает стопку книжек, которые лежат возле ее постели. Я иду в кухню, сажусь у стола и перечитываю полученное предсказание — раз, другой, третий. Улуне был знаменитым колдуном и гадателем, сочетание необычное. Это все равно как если бы в бейсболе хорошие подающие были бы одновременно хорошими отбивающими: такое случается, но крайне редко. Хотя клиенты Улуне верили в него, они не могли не удивляться точности его работы. Как правило, обращающиеся к Ифе за предсказаниями не сообщают гадателю свои вопросы. Улуне должен был сам выбрать из множества вариантов нужный ответ, и он никогда не ошибался. В данном случае, гадая сама для себя, я знала вопрос, и тем не менее ответ поразил меня. Я не направлю караван к северу. В точку. Было бы глупостью покидать дом теперь. В точку. Колдуны непременно явятся, чтобы забрать старшее дитя, то есть меня, или Лус, или нас обеих. В точку. Моя сила не сравнится с его силой, особенно если он намерен продолжать свое дело и совершить все четыре жертвы — окуникуа. Я встаю и нашариваю календарь церкви Провидения возле холодильника. Я отметила дату гибели женщины в Овертауне. Если он намерен совершить окуникуа, то следующую жертву принесет через два дня. Или дождется новолуния и начнет все сначала. Но этого он не захочет. Ведь это, несомненно, он сам. Я больше не верю, что это может быть Лу или другой ученик. Это он. Внезапно меня охватывает слабость, я плачу, меня тошнит. Чтобы прийти в себя, я зажимаю голову между коленями и сижу так довольно долго.

Может, позвонить в полицию? Алло, 911?[67] Я хочу сообщить, что через два дня произойдет убийство. Убийца намерен умертвить и выпотрошить еще одну беременную женщину. Кто убийца? Мой муж. Он настоящий африканский колдун. Это правда. Он аккумулирует энергию в своем магическом теле, так называемом фана. Я должна пояснить? Если он совершит задуманное, то обретет колдовскую силу, равную силе небольшой термоядерной бомбы. Никто не делал такого уже очень и очень давно. Это против правил. Колдуны оло договорились не делать этого. Да, именно О-Л-О. Я сумасшедшая? Да, так оно и есть. Спасибо. До свидания.

Без фокусов, Джейн! Теперь не время для истерик. Я стараюсь унять дрожь, и когда мне удается удержать в руке чашку с чаем так, чтобы он не выплескивался, выпиваю его с жадностью. Снова сажусь к столу. Ты, Джейн, сама вызвала того, кто помог бы тебе найти выход из положения, но испугалась до такой степени, какую не в силах была себе представить. Ты должна остановить его, Ифа дал тебе все нужные указания.

Сын без отца. Женщина, которая покинет свой дом. Желтая птица. Благодарю тебя, Ифа. Я не имею представления, о чем ты толкуешь. Быть может, о друзьях, союзниках. Нужно подождать магических помощников. Глядеть в оба. Собственно, все предсказания колдунов племени оло сводятся к тому, чтобы глядеть в оба. По-настоящему, без послаблений.

Завтра я могу принести жертвы. Но что, если я неверно истолковала предсказание и мне нужно дождаться, пока я не вступлю в контакт с сыном без отца, женщиной и желтой птицей, — тогда нас вместе со мной станет четверо? Или имеются в виду две пары птиц? А что насчет каури? И бегства по воде? Но я должна остановить его, я не могу убежать. К чему все это? Как быть?

Но это уже чересчур. Долорес слишком устала, чтобы разобраться во всем. Ей пора отдохнуть. Джейн знает и умеет многое, очень многое из того, о чем не имеет представления Долорес, но сейчас пора забраться в гамак.

Покачиваясь в гамаке, я думаю. Бог ты мой, Джейн, опять ты попала в заварушку. Тебе снова приходится иметь дело с тайнами веры, а ведь ты ученый и знаешь, что лежит в основе техники гаданий и предсказаний, и это вполне точно излагается при посредстве строго научной терминологии.

Ах этот чертов Марсель! Во время любого его выступления кто-нибудь из слушателей встает и смущенно или возмущенно — в соответствии со своей натурой — произносит что-нибудь вроде: «Я не понимаю, профессор. Неужели вы хотите сказать, что духи, с которыми консультируются ваши колдуны, реально существуют?» И Марсель отвечает: «Сэр (или мадам), я могу сказать вам, что я профессор антропологии, эмпирик, материалист, ученый, мало того, ученый французский, смею сказать, наследник Декарта и Бюффона,[68] член Французской академии, и, если вы спрашиваете меня, верю ли я в этих духов, я должен ответить, что я не верю». Далее следует многозначительная пауза, а потом Марсель произносит так, что его едва слышно: «Но они существуют». Джейн, тебе не хватало бы его до безумия, если бы ты была жива.

Глава четырнадцатая

22 сентября, Лагос

Генератор прибыл только сегодня — обычная для Нигерии проволочка, поскольку «большие парни» распоряжаются здесь электроэнергией по своему разумению и, естественно, не без пользы для собственного кармана. У. начал работать, по крайней мере, из его комнаты доносится стук пишущей машинки; стало быть, можно извлечь хоть какую-то пользу даже из неприятностей. У него теперь своя отдельная комната.

Дес подолгу отсутствует, налаживая контакты с людьми, занимающими высокое положение в родовых кланах, и с вождями отдельных племен, чтобы добиться права присутствовать при различных церемониях не только для себя, но и для своих студентов. Пытается он наладить и отношения с правительством, которые, по его словам, у нас скверные. Возле отеля почти постоянно дежурит машина, в которой сидят жирные молодчики в хороших костюмах и наблюдают за нами. Полковнику Мусе очень хочется застукать нас за изготовлением порнографических фильмов.

Только что говорила с Десом. Дэвид Берн наверняка приедет, и Дес советует мне подождать возможности пообщаться с ним перед тем, как я уеду в Кету. Я просмотрела записи Берна по магии и танцам геледе и согласилась с тем, что они очень хороши. Видимо, парень — большой мастер полевых исследований и к тому же один из немногих, кто не считает М. всего лишь шарлатаном. Удивляюсь, почему это так важно для меня до сих пор, ведь я и сама его часто так называла.


24 сентября, Лагос

Весь день провела в судебных инстанциях и в тюрьме, пытаясь выручить из беды Ифасена, брата Тунджи. Парень работает водителем, переехал чью-то козу, и его забрала полиция. В Африке, если ты нанимаешь кого-то на работу, ты тем самым берешь на себя ответственность за его или ее семью. Я, например, плачу за обучение в школе двух племянниц Аджаи. Суммы смехотворно маленькие, однако это отнимает немало времени. У. наблюдает за моими действиями, поглядывая на меня пренебрежительно. Так бы и встряхнула его хорошенько!


27 сентября, Лагос

Ходила вместе с Гриром в университет взглянугь на тамошнюю библиотеку, познакомилась с библиотекарем мистером Одибо. Здание невероятно ветхое, по книгам ползают ящерицы, термиты пожирают все. Не удивительно, что в Иорубаленде грамотность населения очень низкая, как, впрочем, и везде в Африке. Все написанное сохраняется не более десяти дней. У меня состоялся интересный разговор с Одибо об этом и, естественно, о неисчислимых подвигах памяти традиционных африканцев, к примеру о сохранении колдунами тысяч и тысяч стихотворных пророчеств Ифы.

Над изустным творчеством охотно посмеиваются, однако желание смеяться над ним пропадает, когда видишь полки сравнительно новых книг, превращающихся в порошок. Одибо показал мне раритеты, которые он хранит в стальных ящиках: дневники миссионеров, первых британских купцов и администраторов. Были там и некоторые материалы на французском, очень для меня интересные.

После этого Грир отвел меня к человеку, с которым он работал годами: целителю Суле Ибекве. Он живет в блочном доме под железной крышей, грязный двор которого окружен стенами из глиняных кирпичей и ржавого рифленого железа. Мы сели на табуреты перед домом (вернее, они сели на табуреты, потому что я уселась прямо на землю). Молодая стройная женщина подавала нам пальмовое вино. Грир переводил. Случай оказался интересным: тридцатилетняя девушка по имени Роза заболела церебральной малярией, врачи от нее отступились, считая безнадежной. Когда я увидела ее, то мысленно согласилась с врачами: изнуренная, ушедшая в себя, обреченная женщина. Ибекве кликнул нескольких мужчин, и они вынесли пациентку из дома. Вышли еще люди, из дома и соседних хижин, так что собралась небольшая толпа. Несколько мужчин поставили перед собой барабаны и начали играть. Это было типично африканское поведение: никто не отдавал никаких приказов, всех объединяла определенная цель. Ибекве объяснил нам этиологию болезни Розы — необходимо вернуть пациентку к состоянию гармонии с ее душевным и общественным положением, разрушенным в результате проклятия. Это было очень сильное проклятие, и чтобы исцелить Розу, нужно поручить ее заботам могучего ориша, такого, как Огун — кузнец и воитель.

Две женщины, одна из них была той, что подавала нам вино, подняли Розу на ноги, барабаны зазвучали громче и настойчивее, и человек двенадцать мужчин выстроились в ряд для ритуального танца. Целитель встал перед Розой, запел и начал натирать ее белым порошком, а потом жидкостью из старой плоской бутылки. В глиняной чаше он зажег какие-то листья, и от них повалил душистый дым. Я спросила Деса, что это за листья, но он шикнул на меня. Ибекве подул, направляя дым на девушку, и запел снова. Танцоры подпрыгивали и кружились, барабаны звучали. Так оно и продолжалось, но мое внимание было сосредоточено на великолепной женщине, я не могла отвести от нее глаз — она излучала такую энергию, ее обаяние было таким привлекательным и сильным.

Роза вдруг очень громко вскрикнула и выпрямилась. Глаза у нее закатились, видны были только белки, голова резко повернулась вправо. Барабаны умолкли, танцоры замерли. Ибекве, продолжая петь, склонился над Розой, лицо его было в нескольких дюймах от ее лица. Изо рта у нее лилась обильная слюна, как у собаки; одна из женщин, поддерживая Розу, вытерла ей подбородок куском материи. Раздался негромкий бой барабанов. Ибекве перестал петь, выпрямился и отступил. Роза часто и сильно затопала ногами по твердой земле, голова ее откинулась назад, тело выгнулось. Ее движения были такие резкие, что двум женщинам стало трудно ее удерживать. Другие женщины поспешили на помощь и на некоторое время заслонили Розу от нас. Когда мы снова увидели ее, она, ослабев, опустилась на носилки. Барабанщики и танцоры расхаживали кругом, болтая между собой, как игроки после игры в софтбол в парке.

Я спросила Грира, имела ли операция успех. Он ответил, что женщине предстоит еще долго пробыть здесь, подвергаясь все более глубоким состояниям транса под воздействием ориша.

Позже, уже в машине, я ощутила нечто похожее на страх и сильное возбуждение. Сейчас я думаю о М., о Сибири, о том, что хотела бы лучше помнить происходившее там. Не события, нет, я хотела бы восстановить память тела.

Глава пятнадцатая

С обычной точки зрения на женскую красоту Лайзу Рейли упрекнуть не в чем, подумал Паз, но черты лица у нее не слишком мягкие, скорее наоборот. Она приехала в красном «Саабе-900» с откидным верхом, и это имело свой смысл, если вы знали Лайзу так же хорошо, как знал ее Джимми. Он посмотрел на нее с водительского сиденья своей «импалы». Лайза была возбуждена, щеки у нее горели, глаза блестели. Оказаться в полицейской машине, помогать полиции в расследовании дела об убийстве — для нее это много значило, ее это интересовало, но иначе, чем многих и многих, кто крутится возле полицейских учреждений. Паз познакомился с ней, когда она выступала свидетельницей по одному делу. Подозреваемый, Эрл Бамперс, годами насиловал двух своих дочерей, а также избивал их и в конечном счете убил старшую. Младшая дочь, девятилетняя Касси, выступала главной свидетельницей обвинения. Лайза Рейли избавила девочку от страха и подготовила к выступлению в суде. Негодяй был приговорен к смертной казни, и оба они, Паз и Рейли, удостоились некоторого внимания прессы. Паз залюбовался ею, когда она стояла на месте для свидетелей, ее ясными голубыми глазами, золотыми волосами, стянутыми на затылке в небольшой аккуратный пучок, и стройной, упругой фигурой. Он тогда заговорил с ней в перерыве. Потом он как-то в пятницу случайно встретил ее на Таурусе в Гроуве во время обычного мясного базара среди других одиноких женщин, что его удивило. Он подошел к ней и вежливо поздоровался. Они начали встречаться примерно раз в неделю. С тех пор прошло месяцев шесть. Лайза была замужем, но они с мужем расстались и жили врозь, так что никаких проблем не возникало.

У Лайзы на службе был красивый, обшитый деревянными панелями кабинет с множеством кукол и других игрушек, но ей главным образом приходилось решать проблемы питания девочек-подростков. Общение с запуганной свидетельницей убийства было, по правде сказать, не совсем по ее специальности, но поскольку однажды она уже принимала участие в подобном деле, то готова была помочь и теперь. Паз в данном случае превысил свои полномочия, обратившись за частной консультацией для несовершеннолетней свидетельницы. Он не уведомил об этом ни Барлоу, ни старшего начальника и потому немного нервничал. И был возбужден; собственно говоря, оба они были возбуждены и нервничали.

По предложению Паза они решили провести встречу в квартире у Мигеров — по его мнению, это придавало делу хотя бы видимость законности. Просто полицейский, преисполненный сочувствия к вполне благополучной, но сильно перепуганной девочке, приехал в дом со своей личной знакомой, врачом, чтобы посоветоваться, не более. Паз считал, что сможет в случае чего сочинить подходящую историю, и потому никому не сказал о встрече заранее. Барлоу он решил преподнести это как средство компенсировать прокол с Югансом.

Миссис Мигер подала им в высоких стаканах охлажденный сладкий чай со сдобным печеньем; в каждый стакан была опущена длинная ложечка. Они уселись в чистенькой, без единого пятнышка гостиной, где отдающий лимоном запах политуры для мебели храбро сражался с постоянной вонью здания и его окрестностей. Мальчишка ныл и возмущался по поводу того, что ему не позволили убежать во двор или уткнуться в телевизор, девочка была молчалива и подавлена. Общий разговор не налаживался. Рейли взглядом дала понять Джимми, что так дело не пойдет, и попросила бабушку о разговоре наедине. Обе удалились в кухню; оттуда до Паза доносились негромкие и невнятные звуки их беседы. Рэндолф встал и включил телевизор, и Паз против этого ничуть не возражал. Женщины вернулись минут через десять; на лице у Рейли было то же выражение беспристрастного доброжелательства, на которое Паз обратил в свое время внимание в суде. Она обратилась к девочке:

— Тэнзи, мы поговорили с твоей бабушкой и пришли к выводу: если ты чувствуешь себя хорошо, я попробую полечить тебя гипнозом. Ты знаешь, что это такое?

Девочка кивнула, а Рэндолф немедля вмешался в разговор:

— Да! Я видел шоу, там один парень отправился в свое прошлое, сплошная чепуха!

— Закрой рот! — прикрикнула на внука миссис Мигер.

Телевизор выключили; прямо перед Тэнзи поставили стул, приглушили освещение. Рейли уселась на стул и заговорила негромко, но внушительно, как это обычно делают гипнотизеры. Рейли как-то пробовала загипнотизировать Джимми, но фокус не удался. С Тэнзи Фрэнклин он удался: буквально через три минуты голова ее склонилась на грудь, глаза закрылись, дыхание сделалось ровным и глубоким, как во сне.

— Прекрасно, Тэнзи, — сказала Лайза. — Сейчас у нас прошедшая суббота, время половина двенадцатого ночи. Где ты находишься?

— У себя в комнате.

Слова девочки звучали медленно и глухо, словно из-под одеяла.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты посмотрела в окно и рассказала мне, что ты там видишь.

— Крыши. Окна. Я посмотрела на окно Эми, но ее нет дома. Я вижу их. Они дерутся. Беременная леди и ее дружок. Он начинает бросать вещи, она старается его удержать. Он бьет ее по голове. Она падает, а он кричит на нее. Потом он уходит. Она встает. Она плачет.

Молчание. Рейли произносит несколько ободряющих слов, и девочка снова говорит:

— Она поднимает вещи с пола. Села на кушетку. Он разговаривает с ней.

Рейли бросила многозначительный взгляд на Джимми и спросила быстро, но осторожно:

— Кто с ней разговаривает, Тэнзи? Ее дружок вернулся?

— Нет, — сказала девочка. — Не ее дружок. Он.

— Можешь ли ты рассказать нам, как он выглядит, Тэнзи?

Несмотря на весь профессионализм Рейли, голос у нее дрогнул от возбуждения.

Тэнзи открыла глаза. Посмотрела прямо на Джимми. Медленно подняла правую руку и вытянула указательный палец в его сторону. Миссис Мигер слабо вскрикнула.

— Ты хочешь сказать, что тот человек выглядел как мистер Паз? — спросила Рейли.

— Да.

Глаза девочки снова закрылись. Рука упала.

— Тэнзи, ты знаешь, кто он? — снова спросила Рейли.

— Да.

— Кто же он?

Девочка снова открыла глаза. Паз слышал тяжелое дыхание Рейли. Взгляд девочки перешел на него, но на него уставились отнюдь не глаза четырнадцатилетнего ребенка. Голос, слишком глубокий и грубый для того, чтобы он мог исходить из горла Тэнзи, произнес:

— Я.

Миссис Мигер снова вскрикнула, а Тэнзи закатила глаза, свалилась с кушетки и забилась в чудовищных конвульсиях: зубы ее скрежетали, на губах показалась пена. Рэндолф П. Фрэнклин сорвался со стула, набросился на Паза, царапая ему лицо, дергая за одежду и пытаясь дотянуться до пистолета. «Я убью его! Я убью его!» — неистово орал мальчишка. Паз встал. Мальчишка обхватил его обеими ногами и, держась за него одной рукой, другой вцепился в пистолет. Паз был ошеломлен, почти одурманен, словно и на него подействовал гипноз. Он только видел, что Рейли опустилась на колени возле бьющейся в конвульсиях Тэнзи. Миссис Мигер проревела нечто невнятное. Паз отцепил от себя Рэндолфа П. Фрэнклина и в ту же секунду ощутил удар по затылку. Обернувшись, он увидел миссис Мигер, которая обеими руками держала за ручку большую кастрюлю, готовая нанести новый удар.

— Мэм, прошу вас, бросьте вашу кастрюлю… — начал он, но миссис Мигер ударила его, на этот раз в плечо, так как Джимми успел увернуться.

Содержимое кастрюли вылилось на него. Паз споткнулся о лежащего на полу Рэндолфа и упал. Миссис Мигер продолжала колотить его, орошая остатками содержимого кастрюли. Наконец она изнемогла в сражении и бросила свое оружие. Она плюхнулась на стул, бледная и плачущая в голос. Мальчик добрался до нее и припал всем телом к бабушке. Он тоже плакал. Конвульсии у Тэнзи прекратились. Лайза уложила ее на кушетку, села рядом, держа девочку за руку и что-то ласково ей говоря. Но Тэнзи не откликалась. Паз стоял и счищал с одежды белые комки. Потом подошел к кушетке. Девочка выглядела совершенно измученной, губы ее были в пятнах, оставшихся от кровавой пены.

— Что с ней?

— Господи, Джимми, я не знаю, — испуганным шепотом ответила Рейли. — Дышит нормально. Конвульсий нет. Но ведь я не врач. Моих знаний здесь недостаточно. Что будем делать?

— Не знаю, — тоже шепотом произнес Джимми. — Может, нам стоит предложить, чтобы девочку положили в больницу, и уносить отсюда ноги. Лучше бы ты поговорила со старой леди, у тебя это получится деликатнее.

Лайза бросила на него негодующий взгляд, но выполнила просьбу. Говорила она очень мягко. Паз увидел, что старая леди весьма выразительно затрясла головой. Рейли вернулась к Пазу и сказала:

— Она больше не нуждается в помощи. Во всяком случае, в нашей. Нам надо уходить. На всякий случай я оставила свою карточку.

Они ушли. Последнее слово осталось за Рэндолфом П. Фрэнклином. Полыхнув на Паза глазами, он заявил:

— Только попробуй явиться сюда еще раз, ниггер, получишь пинок в зад!

В машине Джимми, глянув на Лайзу, проговорил:

— Что я могу сказать? Я этого не ожидал. Оно пришло откуда-то со стороны.

— Думаю, тут дело еще более сложное. Бог мой, у тебя в волосах что-то осталось.

— Толченая картошка. Наплевать, не трогай! — отмахнулся он, когда Лайза протянула руку к его голове, и включил зажигание.

Ехали они в молчании, потом Паз извинился:

— Прости, я не хотел нагрубить. Меня слегка трясет.

— Немного? Господи, я превратилась в желе. Джимми, что происходит?

— Ты меня спрашиваешь? Ты, психиатр?!

— Нет, у меня лишь степень доктора Школы социальных наук Барри-колледжа. Обсуждаю с девочками-подростками проблемы их фигур. И не умею изгонять дьявола.

— Ты прекрасно справилась с Касси Бамперс.

— О, Касси Бамперс! Все, чего ей хотелось, — это услышать от кого-то, что она не отродье дьявола и не заслуживает того, чтобы он совокуплялся с ней посредством священного члена ее папаши. Я хорошо умею обращаться с маленькими испуганными детьми. А здесь… Нет, здесь что-то другое. Я не знаю, черт побери, в чем тут дело. Впрочем, знаю. Я думаю…

— Что?

— Это одержимость демонами, — сказала она, и Джимми поглядел на нее — не шутит ли она, однако лицо у Лайзы было мрачным и бледным.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь об одержимости демонами?

— Ты бы хоть иногда заглядывал в библиотеку. Там полно задокументированных данных на этот счет — от языческих жриц со стигматами до шаманов в Сибири. Я уж не говорю об Африке и о том, что происходит прямо на улицах Майами в этой чертовой Флориде. Сантерия. Господи, да ты об этом должен знать больше, чем я.

— Да, об этом много болтают все и каждый, — кисло согласился Джимми. — Ну, так что? Гипноз, выходит, спровоцировал… эту историю?

— Полагаю, да. Ты же видел девочку. Она провалилась в сон, как свинцовое грузило в воду. Отсюда и экстремальные последствия как результат внушаемости. Она указала на тебя. — Лайза помолчала, потом испытующе глянула на Джимми. — Как ты понимаешь, вполне возможно, что киллер на тебя похож.

— Продолжай.

— Почему бы и нет? Оба раза, когда с ней случался припадок, ты был рядом. Один из моих деверей выглядит точь-в-точь как Тед Банди.[69] Естественно, многие могли бы посчитать, что он и есть серийный убийца.

— Мне ясна твоя точка зрения. Расскажи мне побольше о внушаемости.

— Ладно, однако я профессионал и свои предположения строю с большой осторожностью. Внушаемость — это осложняющий фактор, когда ты занимаешься гипнозом, особенно с детьми. Тиффани, ты вполне уверена, что мистер Джонс не трогал руками твои трусики? Не приносил ли он жертву Сатане, переодевшись дьяволом? О да, он так и делал, соглашается малышка, а потом он заставил меня есть какашки. Ты можешь вынудить человека сказать все, что угодно, внушить ему ложные воспоминания, сам того не желая, а человек будет готов присягнуть, что все это произошло на самом деле. Я не могу строить предположения подобного рода насчет Тэнзи, но ведь когда я задала вопрос, кто был тот парень, раздался голос двумя октавами ниже, чем голос девочки. Ты видел в эту минуту ее глаза?

— Видел.

Лайза передернула плечами и попросила:

— Джимми, проставься. Купи мне двойную порцию.

Они остановились у благоухающего пивом бара на Уэст-Флэглет, сияющего неоновыми надписями и изображениями. По телевизору передавали вечернюю программу спортивных игр в Атланте. Публика была самая пестрая. На них покосились разок-другой, но никто не прицепился, а обслуживание было что надо. Паз заказал себе минеральную воду, Лайза — двойной скотч. Выпила и немедля попросила барменшу повторить.

Решив, что Лайза уже готова, Паз заговорил:

— Ты сказала, она внушаема. Но ведь кто-то должен был произвести это внушение. И этот кто-то знал, что она потенциальный свидетель. — Он немного подумал. — Значит, ее захватили и, ну я не знаю, скажем, загипнотизировали таким образом, чтобы заблокировать увиденное ею.

Лайза пригубила скотч из новой порции. Лицо у нее разрумянилось, глаза заблестели.

— Кажется, ты говорил, будто во время первой встречи с тобой она несла чепуху.

— Да, но тогда они, может, еще не…

Паз не договорил.

— Верно. Как они могли узнать, какого ребенка выбрать? Если, разумеется, не предположить, что тут орудовала целая шайка гипнотизеров-убийц, которые воздействовали на всех, кто живет на соответствующей половине дома. Подумай-ка, ведь бабушка и мальчик тоже вели себя не вполне нормально. С чего они вдруг впали в буйство? Может, мы имеем дело со случаем наведенной массовой галлюцинации?

— Такое бывает?

— О да. Летающие тарелки. Тысячи людей утверждают, якобы их похищали инопланетяне. И это теперь, в век материализма. В других культурах, в прошлом, пределы мира ограничивались небом. Моя точка зрения… а есть ли у меня она, моя точка зрения? Да, есть. Я считаю, что на психику человека можно влиять гораздо сильнее, чем нам говорят об этом на лекциях в колледжах. Твой тип совершает ритуальные убийства, никто не замечает, как он приходит и уходит, а если кто и заметит, на того он воздействует с дальнего расстояния. Тебе надо искать не какую-нибудь симпатичную дамочку типа социального работника, деточка, тебе надо искать дьявола в образе человеческом, врача, который владеет приемами колдовства.

— Может, выпишешь к нему номерок? — пошутил Паз, желая разрядить напряжение, но Лайза оставалась серьезной.

— Да, к твоему сведению, доктор Как-его-там работает в больнице Джексона. Он читал нам в Барри лекцию о темных силах, которые свирепствуют в Майами. Медик-антропофаг.[70] Ох, нет, это тот, кого мы ищем. Не антропофаг, а антрополог. Кажется, Ньюмен? Не помню, вроде бы начинается на «Н». Я могла бы подумать об этом, если бы выпила еще немного скотча. Скажу тебе одно, дорогой. Я чертовски рада, что не беременна на девятом месяце.

Она прикончила спиртное и начала негромко всхлипывать. Паз отвез ее домой на Фэйр-Айл в Гроуве. Лайза открыла бутылку вина, и они ее выпили. Паз ни разу не ложился в постель с ней без того, чтобы она не выпила, но на этот раз Лайза была здорово пьяной. Ей нравился грубоватый секс. Она усаживалась на Джимми верхом и двигалась так самозабвенно, что наутро он обнаруживал синяки у себя внизу живота. Обычно он во время полового акта сосредоточивался на одной женщине, но на этот раз обнаружил, что думает об Уилле Шефтел, такой мягкой, ласковой и радостной, и о том, как ему будет ее не хватать.

Лайза кончила и, тяжело, со свистом дыша сквозь зубы, повалилась на него и пустила слюну ему на щеку. Джимми знал, это лишь первый раунд и это не просто похоть: так совокупляются люди во время войны, чтобы хоть на время избавиться от страха.

* * *

На следующее утро Паз обнаружил у себя на письменном столе на работе записку от Барлоу, который велел ему сразу зайти в комнату номер один, где проводились допросы. Там он увидел своего напарника в обществе какого-то пьянчуги — обмякшего на стуле чернокожего средних лет с прыщавым лицом и налитыми кровью глазами. От него несло перегаром. Парень, кажется, был поражен, увидев перед собой Паза, хотя Джимми никогда не видел этого человека.

— Джимми, это Эйтболл Светт, — сообщил Барлоу. — У мистера Светта есть кое-какая информация насчет нашего дела в Овертауне. Он видел какого-то парня вместе с Диндрой Уоллес.

Паз уселся на вращающийся стул и посмотрел на Светта. Тот опустил глаза. Лицо его искривилось.

— Говорите, мистер Светт, — предложил Барлоу. — Мы вас слушаем.

— Был я в Гибсон-парке, — заговорил Светт. — Захожу туда, бывает, пропустить стаканчик. В прошлый четверг или в пятницу я был там в последний раз. И видел ее. Она была большая, как дом, и двигалась еле-еле. Она села на скамейку, а тут этот пижон. Сел рядом. Она с ним говорила, и он с ней говорил. Улещивал ее, прямо скажу, словно бы трахнуть хотел, глупость какая-то, ее уже кто-то трахнул, он или кто еще. Она с большущим пузом, на сносях…

— Мы это знаем, — перебил его Барлоу. — Вам слышно было, о чем они говорят?

— Не-а, слишком далеко от меня. Но ушли они вместе. Больше я ее не видел.

— Как выглядел этот мужчина? — спросил Барлоу.

— Настоящий пижон, — сказал Светт и снова бросил быстрый взгляд на Паза. — Ничего особенного. Модник. Костюм то ли белый, то ли желтый, светлый, одним словом. Ботинки начищенные. Только что надраил, уж в этом я разбираюсь.

— Как он выглядел, мистер Светт? — не отставал Барлоу. — Высокий? Маленького роста? Светлый? Темный? Какой?

Нервное передергивание плечами.

— Да так, обыкновенный пижон… нормально выглядел.

— Мистер Светт, — вступил в разговор Джимми. — Я хочу спросить вас кое о чем. Посмотрите на меня. — Он встал. — И скажите прямо, был ли человек, которого вы видели, похож на меня?

Светт энергично закивал.

— Да-да, был. Я это сразу заметил, едва вы сюда вошли. Я себе сказал, вот, черт побери, этот парень выглядит как родной брат того пижона в парке. — Он прищурился, вглядываясь в Джимми. — Примерно такого же роста, волосы такие и цвет кожи. Может, тот был малость послабее или… постарше, уж не знаю, как сказать. Нет, не то… Пижон был, я хочу сказать, как бы посветлее.

— Вы имеете в виду, что у него цвет лица был более светлый?

— Нет, не то. Он весь сиял, ну вроде как кинозвезда, вы же знаете, как они выглядят? Не похоже на обыкновенного человека. Я еще подумал, когда увидел их вдвоем, что он какой-нибудь проповедник и как бы не довел он эту сестру до беды.

Они отправили Светта к специалисту по фотороботам, а сами занялись на время другими делами. Фоторобот скоро был готов и появился на экране компьютера. Они присмотрелись к нему вместе.

— Ты имеешь право хранить молчание,[71] — пошутил Барлоу.

— Перст судьбы, — сказал Паз.

С его точки зрения, это был обычный «антипортрет», лишенный индивидуальных черт, несмотря на чисто формальное сходство; для подлинной идентификации он бесполезен. С экрана на них смотрел мужчина с круглой, наголо обритой головой и высокими скулами, явно африканских кровей, но с довольно светлой кожей. Он был очень похож на Паза и еще на несколько тысяч обитателей графства Дэйд.

— Вот именно. Этот парень прямо-таки подскочил на месте, когда ты вошел. Полагаю, ты можешь дать отчет, где находился в ту ночь?

— В прошедшую субботу? Черт возьми, не могу припомнить. О, знаю! Я прихватил ножи нашего шеф-повара и пошел прогуляться.

— Давай как для протокола, Джимми.

— Для протокола я работал в ресторане до половины двенадцатого, а ночь провел с дамой по имени Бет Моргенсен. Дать тебе номер ее телефона?

— Не надо, но если ты будешь болтать глупости, он может понадобиться. Во всяком случае, нам повезло, что Светт зашел к нам. У нас теперь есть хотя бы лицо. Перспектива небольшого вознаграждения привлечет множество людей. Кстати, не мог бы ты мне объяснить, откуда ты узнал все еще до того, как это шарахнуло старину Эйтболла, что наш подозреваемый похож на тебя?

Кровь бросилась Пазу в лицо. Куча лживых или уклончивых объяснений мгновенно пронеслась у него в голове, однако исчезла столь же быстро, как и возникла.

— Кое-кто еще сообщил мне об этом, — ответил он и рассказал Барлоу о печальных событиях предыдущего вечера.

Барлоу выслушал его без малейших эмоций. Когда Джимми закончил, он заметил все с тем же равнодушным видом:

— Сынок, тебе и твоей подружке остается лишь надеяться, что у старой леди среди ее знакомых нет толковых законников.

— Надеюсь. Но теперь у нас есть описание, как выглядит убийца, а это уже кое-что.

— Если он путем колдовских манипуляций не внушил каждому, кто его видел, что выглядит он как офицер, ведущий расследование.

— Опомнись, Клетис!

— Ты все еще в это не веришь?

— А ты?

— Я уже говорил тебе, что Господь наш проводит значительную часть времени в борьбе с нечистым духом. А самое хитрое деяние Сатаны — это умение заставить людей поверить, будто он не существует.

На это нечего было возразить. Паз молчал, ожидая, что Барлоу обрушится на него за глупость, совершенную в доме миссис Мигер.

Однако, к великому облегчению Джимми, Барлоу, видимо, решил не делать этого, ибо произнес уже менее суровым тоном:

— А как насчет того медика-антрополога? Может, это именно та ниточка, за которую стоит потянуть?

— Я займусь этим прямо сейчас.

Паз взглянул на часы у себя на столе и набрал номер Лайзы Рейли.

— Я совершила нечто ужасное? — спросила она.

— Нет, я не назвал бы трех парней и немецкую овчарку ужасными. Скорее необычными.

— Прекрати! Я все утро ковыляла на полусогнутых. И это все ты!

Она принялась смаковать самым сладострастным тоном подробности их встречи. Он знал, что это одна из ее привычек, и обычно воспринимал ее болтовню вполне благодушно, однако сегодня она была явно лишней. И он решил прервать Лайзу.

— Послушай, Лайза, я вот почему позвонил тебе. Мне нужна фамилия того парня, ну, антрополога, которого ты упоминала.

— Прости, о ком ты?

— Это было после сцены у миссис Мигер. Ты сказала, что мне стоит обратиться к медику-антропологу, который читал у вас лекцию…

— Ох, боже мой, так оно и было, теперь вспомнила. Ты хочешь показать ему эту девочку?

— Да, разумеется, — соврал он. — Так что будь любезна, посмотри.

— Идет.

В трубке послышался звук выдвигаемого ящика стола, потом шуршание бумажек. Паз записал имя и номер телефона и поблагодарил:

— Спасибо. Я позвоню тебе позже, Лайза, может, встретимся как-нибудь на следующей неделе.

— Понимаешь ли… я как раз собиралась тебе позвонить. Кажется, мы с Алексом снова сойдемся.

Алекс — это был ее муж.

— Ах, вот как? И когда ты приняла такое решение?

— Мы повидались недели две назад и вроде бы оба пришли к выводу, что время пришло. Мы хотим иметь детей.

— Это славно. А что же было прошлой ночью? Прощальное свидание?

Паз был сам поражен тем, с какой горячностью произнес эти слова.

— Ну, как тебе сказать? Жаль, конечно, однако мы не давали друг другу никаких обещаний и, думаю, отнесемся к этому спокойно. Я считаю, нам было хорошо.

— Да, было. — Джимми произнес это сдержанно. — Что тебе сказать? Желаю счастливой семейной жизни.

— О Джимми, не надо так! Мы можем остаться друзьями.

— Да, и вы иногда будете приглашать меня к себе. Просто замечательно. А сейчас, извини, я должен бежать.

Что ж, подумал Паз, прощай, Лайза. Он позвонил в бюро предварительного заказа билетов и заказал два билета на спектакль в пятницу вечером, потом дозвонился на автоответчик Уилле Шефтел и оставил сообщение о встрече. Потом вернулся к делам: связался через Мемориальную больницу Джексона с отделением медицинской антропологии и договорился о встрече с доктором Луи Нирингом.

Отделение это находилось в коротком коридоре корпуса 208, оканчивающегося тупиком, и примыкало к пункту первой неотложной помощи, куда обращались большинство посетителей. Возле кабинета Ниринга на стене была прикреплена пробковая плита, сплошь заклеенная карикатурами на экстрасенсов, вырезанными из журналов. Джимми постучался, услышал в ответ «Да!» и вошел. Кабинет был крошечный, не больше ванной комнаты в пригороде. Более грязного и захламленного помещения Паз в жизни не видел. Почти каждая горизонтальная поверхность в этой комнате — письменный стол, пол, книжные полки, монитор компьютера, сиденья двух стульев — была завалена стопками книг, журналами, газетами, вырезками из газет, файлами, распечатками на принтере и так далее. В промежутках между всем этим, а также на стенах и даже на потолке были разложены и развешаны самые разнообразные экзотические предметы, что придавало комнате сходство с пещерой волшебника: культовые статуэтки, маски, пучки трав и перьев, кристаллы, чучела животных и птиц, пестрые мешочки и сумки в народном стиле, зеленый с белым шлем футбольной команды «Нотр-Дам», а также нечто похожее на сморщенные, иссохшие части человеческих тел. Хозяин комнаты сгорбился над клавиатурой компьютера, отсвет экрана придавал его физиономии мистический вид. Он повернулся к Джимми с улыбкой, открывшей большие крепкие зубы.

— Позвольте мне закончить мысль. Сбросьте со стула весь этот хлам и садитесь.

Ниринг снова заколотил по клавишам. Паз не мог определить его рост, но мужчина был крупный: толстая шея, тяжелые плечи, мощные руки, покрытые густой рыжей шерстью. Ниринг удовлетворенно промычал нечто, нанес клавиатуре последний удар, развернулся на стуле, встал и протянул мясистую руку. Шесть футов четыре дюйма, не меньше, решил про себя Паз. Лицо широкое, плоское, простодушное, голубые глаза за очками в пластмассовой оправе с не слишком чистыми стеклами. Одет он был в ковбойку с короткими рукавами и хлопчатобумажные брюки, подпоясанные военным ремнем.

— Чем могу служить, детектив?

Паз рассказал ему историю об убийстве и его последствиях, опустив, как положено, чисто криминальные подробности и умолчав о незаконном аспекте общения с Тэнзи.

— Я подумал вот о чем: не могли бы вы пролить хоть какой-то свет на это дело? — заключил он без особой надежды: парень выглядел так, словно вряд ли мог пролить свет на нечто более экзотическое, чем разведение свиней.

— Ну что ж, посмотрим, что у нас есть, — заговорил Ниринг и принялся загибать пальцы один за другим. — У нас имеется ритуальное убийство, далее каннибализм и одержимость демонами плюс, вероятно, колдовство согласно обряду Ифы. — У него был глубокий, уверенный голос, типичный для жителя штатов Среднего Запада. — С чего бы вы предложили начать?

— Быть может, с того, чем вы занимаетесь здесь. Я понятия не имею о том, что такое медицинская антропология.

— Не только вы, но и руководство этого прекрасного института. Ладно, вот вам один небольшой случай. Для ясности, так сказать. В пункт первой помощи обращается человек в тяжелом состоянии. Давление выше всякой нормы, сильнейшие боли в животе, с недавнего времени начал резко терять вес, кровь в моче, стенокардия, одышка. Врачи хватаются за голову: полный набор — и принимаются делать анализы.

— Простите, что такое полный набор?

— Так говорят, когда у пациента не одна, а две или даже больше болезней с возможным смертельным исходом. В данном конкретном случае предполагается, что у него не поддающаяся коррекции гипертония, раковая опухоль размером с грейпфрут в животе с метастазами в почках и, возможно, инфаркт миокарда.

— Я понял. Продолжайте.

— Итак, парень безнадежен, но тем не менее они делают ему анализы и, к их великому изумлению, никакого рака у него не обнаруживают, электрокардиограмма в норме, а сосуды как у юноши. Такие случаи они именуют идиопатической, то есть чисто личной симптоматикой, человек смертельно болен, а обнаружить причину не удается. Тут им приходит в голову спросить у самого парня, как он считает, что с ним, и тот отвечает, что на него наслал проклятие колдун. Тогда они зовут меня. Я расспрашиваю пациента, и он оказывается гаитянином. Приглашаю моего собственного хоугана, то есть целителя. Он уверенно ставит диагноз: бедняга страдает из-за пвин, проклятия, насланного бокором, то есть чародеем, колдуном. Мы приходим к соглашению, и поверьте мне, деятели из американской государственной программы бесплатной или льготной медицинской помощи ничего об этом знать не хотят. Мой хоуган начинает церемонию исцеления, или обнаруживает, кто этот бокор, и предпринимает против него свои контрмеры, избавляя страдальца от проклятия.

— И это действует?

Ниринг махнул рукой и уныло покачал головой.

— Когда как. Вроде химиотерапии или хирургии.

— Ясно. Я не улавливаю одного: почему гаитянин или любой другой, который верит, что его прокляли, обращается за помощью в больницу Джексона. Почему он сразу не идет к своему целителю-чародею?

Ниринг смутился.

— Я не уверен, что понял смысл вопроса.

— Я имею в виду, что они заболевают потому, что верят в вуду или тому подобное. Их рассудок контролирует тело особым образом. Если они в это верят, почему не идут сразу к своему как вы их там называете…

— О, понимаю, — усмехнулся Ниринг. — Я должен был объяснить подробнее. Пациенты, обращающиеся в больницу Джексона, по сути не являются верующими. В этом все дело. Вы правы: если бы они верили традиционным представлениям, они в больницу не пошли бы. Им бы такое и в голову не пришло. Они приходят туда потому, что считают: раз уж они в Америке, то Мемориальная больница имени Джексона — самый великий хоуган и они могут рассчитывать на великую американскую магию. Однако это не так.

— Но ведь они в какой-то мере верят в вуду?

— Это лишь теория, — бодро заявил Ниринг. — Слова, слова, слова. Болтовня о психосоматике в соединении с обычными суевериями. Поговорили — и забыли.

— Тогда в чем же объяснение?

Ниринг пожал плечами.

— Объяснение в том, что мы слишком мало знаем об этой материи. В некоторых употребляемых ими препаратах содержатся наркотические вещества психотропного действия, как в случае с убийством, о котором вы рассказали. Это в пределах рационального, в пределах научной парадигмы. Мы к тому же знаем, что традиционные практики имеют дело с веществами и действиями, находящимися вне пределов этой парадигмы, но тем не менее реальными. Наука работает рационально. Мы сталкиваемся с загадочным феноменом, скажем с явлением радиоактивности, мы всесторонне этот феномен изучаем и помещаем его в определенную структуру, так сказать, находим ему место на полке. Порой феномен настолько необычен, что мы вынуждены расширять пределы структуры. Так произошло у физиков с радиоактивностью. По существу, то же самое делаем мы, изучая необычные феномены и стараясь найти для них подходящее место. — Он усмехнулся. — Таким образом, детектив, теперь вам известны секреты медицинской антропологии. Вопросы есть?

— Да. Как вы объясните поведение Тэнзи Фрэнклин и то, что произошло у них в квартире?

Беспомощный жест.

— Я не могу объяснить. Мало данных. Судя по вашему рассказу, девочка выглянула в окно и увидела убийцу. Предположим, что убийца тоже ее увидел. Он отыскал ее после убийства, дунул на нее каким-то порошком, который сделал девочку легко поддающейся внушению. И внушил ей, что следует говорить, когда ее станут расспрашивать об увиденном. Это одно объяснение, но можно найти и другие, только все они неполные, и потому парня так трудно поймать.

— Что вы имеете в виду?

— Существуют традиционные культуры, в которых колдуны могут создавать эффект собственной невидимости. Рассказывают множество анекдотических случаев о шаманах, становящихся невидимыми, причем рассказывают об этом вроде бы люди серьезные, с надежной репутацией. Возможно, их восприятие было необъективным под влиянием наркотических веществ. А скажем, Дэвид Копперфилд достигает того же результата при помощи иллюзионной техники. Таким образом, мы остаемся в пределах парадигмы.

Паз заглянул в свою записную книжку.

— Вы говорили о действиях и веществах, находящихся за пределами того, что вы называете парадигмой, и тем не менее реальных. О чем речь?

Ниринг откинулся на спинку стула, на лице у него появилась лукавая улыбка.

— Тут мы переходим к наиболее острой проблеме. — Плавным движением руки он обвел кабинет. — Здесь у нас научное учреждение. Медицинскую антропологию терпят постольку, поскольку она играет по правилам, а главное из правил состоит в том, что несчастные язычники воображают, будто они заколдованы, и вера в это приводит к психосоматическим симптомам. Сама идея, что колдовство и вообще магия есть такая же реальность, как, к примеру, молекулярная биология и теория о наследственном характере болезней, недопустима ни под каким видом. Чтобы сделать в этой особой области какое-либо открытие, вы должны полностью погрузиться в нее, стать настоящим профессионалом, однако в таком случае никто не будет принимать вас всерьез, ибо вы утратите научную объективность.

Паз подумал о Барлоу, который действовал в пределах иной парадигмы, особенно в расследовании дела об убийстве Диндры. Внезапно его словно озарило, и он снова обратился к своему блокноту, к тем страницам, где были записи о беседе с доктором Саласар. Нужное место нашлось сразу.

— Вы мыслите как Марсель Вьершо или Тур де Монтей.

Темно-рыжие брови взлетели вверх.

— Эй, вы меня поразили. Отличная домашняя подготовка.

— Есть в этом что-нибудь? Я имею в виду Вьершо.

— Вы прочли его книгу? Нет? Можете позаимствовать у меня. — Ниринг безошибочным движением достал из стопки книг нужный том в твердом переплете. — Вот, можете судить сами. Его полевые записи убеждают, что он забрался в настоящие дебри. Надо заметить, что никому не удалось обнаружить людей, среди которых, по его словам, он жил. У русских нет о них никаких письменных свидетельств.

— Так может, он все это выдумал?

— Не совсем так. Полевые наблюдения — штука сложная. Долгое время вы наблюдаете то, что хотите наблюдать. Скажем, Бэйтсон хотел увидеть динамику семейных отношений, приводящую к шизофрении, и он привез с собой соответствующие материалы. Вьершо хотел обнаружить у наблюдаемых огромную магическую силу, которую называл внутренней технологией, и нашел это в Сибири. А по правде…

Ниринг умолк. Паз увидел у него на лице совершенно отсутствующее выражение, некую мечтательность, и спросил:

— Что с вами?

Ниринг вздрогнул и очнулся.

— Вы словно ушли куда-то далеко.

Ниринг смущенно рассмеялся.

— Так и есть. Маленькая личная магия. Нет, я просто задумался о Вьершо. Я знал его бывшую подружку. Полагаю, она для него много значила. Такая, знаете ли, похожая на девочку-подростка. Я, понимаете ли, счастливо женат, у меня двое детей, но не проходит недели, чтобы я не думал о ней. Замечательная, замечательная женщина. Не особенно красивая… но что-то в ней было, как говорят, изюминка. — Он рассмеялся. — Своего рода магия. Я упоминаю о ней, так как это окрасило определенным образом мое, скажем, негативное мнение о Вьершо и теориях такого рода.

— А что было с девушкой?

— Она вышла замуж за пустопорожнего поэта, и познакомил их, черт побери, я сам. Парень был моим старым приятелем, я радовался за них, но мое бедное сердце разбилось. У меня возникло чувство, будто она никогда не оправится от того, что с ней произошло в Сибири…

— И что это было?

— Ох, он напичкал ее разными шаманскими снадобьями, у нее произошел полный упадок сил с потерей сознания, и потом она порой впадала в тяжелое состояние. Я слышал, она уехала в Африку, и там с ней случился приступ умопомрачения. — Он покачал головой. — Такая беда. — Он вздохнул. — В общем, она умерла. Покончила с собой.

Ниринг повернулся лицом к Джимми.

— Еще что-нибудь знаете об этом, детектив?

— Человеческое жертвоприношение? Каннибализм? Как вы думаете? Нет ли в городе слухов о том, кто мог быть замешан в это дело?

Ниринг пожевал губами.

— Нет, хотя трудно что-то исключить.

Беседа окончена.

Ниринг произнес обычное: «Звоните, если узнаете что-нибудь новое».

Паз взял свои записи и вышел на улицу, полную влажной духоты и яркого солнечного света. Сидя в машине, просмотрел свои заметки. Африка, снова Африка. Ему не нравился поворот в сторону всей этой африканской магической дряни. И связь с Вьершо. У него было такое чувство, словно с ним кто-то играет, вмешивается в дело. Инцидент с Тэнзи, этот жуткий голос, который потряс его больше, чем он хотел бы признать, и Джимми выбросил происшедшее из головы вместе с другой проблемой, о которой не хотел сейчас думать. Когда они схватят этого парня, чем оно обернется? Что это? Банда? Культ? Что-нибудь вроде помешанных в Матаморосе, только в более изощренной форме? С химикатами, приводящими в бессознательное состояние, наркотиками, гипнозом… В пределах парадигмы… хорошее новое словечко. В пределах парадигмы… загадочное и чем-то знакомое выражение… И что-то еще, чего он пока не мог определить.

Паз краем глаза заметил серебристую вспышку — это сверкнула металлическая полоска на старом пикапе. Наступило время ланча. Он вышел из машины и купил в кафетерии манго-соду и фруктовое пирожное. Внезапно по коже головы пробежал холодок, как бывает, когда набежавшая тучка заслонит солнце. Джимми поднял голову, но солнце сияло в полную силу прямо над головой, ничем не заслоненное, беспощадное.

Глава шестнадцатая

Двадцать седьмая улица. Длинный ряд невысоких торговых зданий, где продаются самые разнообразные товары для кубинцев, которые не стали миллионерами в Майами. Здесь продается мебель (compre lo bueno у paguelo luego — покупайте лучшее сейчас, а платите потом), обувь (descuentos especiales para mayoristas — специальные скидки для оптовиков), сэндвичи и кубинский кофе (comidas criollas — креольская кухня), ткани (grandes promociones con los mas bajos precios — крупные поставки по самым низким ценам) и ЖИВНОСТЬ. Последнее слово написано от руки крупными белыми буквами на половинке листа выкрашенной в черный цвет фанеры. Нам нет особой необходимости заходить туда, но мы заходим в этот ранний пятничный вечер после работы, осторожно переступая через невысокий порожек. В помещении стоит тяжелый запах аммиака, исходящий от цыплят. Лус чихает.

— Здесь очень плохо пахнет, — говорит она. — Что мы здесь купим?

В самом деле, что? Мы здесь потому, что я приметила это место, когда однажды проезжала мимо. Таких лавок дюжины в этом районе. Они не торгуют щенками, котятами или тропическими рыбками, здесь продаются цыплята, голуби и даже одна коза. Все животные либо белые, либо черные, без единого пятнышка. Ориша очень строго следят за своим питанием и отрицательно относятся к сложным колористическим схемам.

— У меня здесь небольшое дело, — говорю я Лус. — Оно не отнимет много времени.

— А кто это? — спрашивает Лус, показывая на ярко окрашенные гипсовые статуэтки.

Три из них установлены на пыльной полке под окном. Самая большая, почти в четыре фута высотой, изображает темнокожую женщину в желтом платье, с умиротворенным лицом и золотым нимбом. Золотой нимб сияет и вокруг головы ребенка, которого она держит на руках. Три рыбака благоговейно преклонили колени перед Святой Девой из Каридад-дель-Кобре, покровительницей Кубы. Слева от нее расположена статуя еще одной темнокожей женщины в голубом с белым платье; она стоит на округлых волнах и держит в руке веерообразную раковину. Справа от Девы Марии статуя старца с бородой, в лохмотьях; он опирается на костыль. Я говорю, указывая Лус на центральную фигуру:

— Это Дева Мария, а ты знаешь, кто у нее на руках?

— Младенец Иисус.

— Верно. А вот эта женщина — святая Регла. Она помогает всем, кто выходит в море, а также матерям.

— Значит, она помогает и тебе?

— Надеюсь, — отвечаю я, в глубине души сомневаясь, что святая покровительствует моей бесплодной утробе. А в море я теперь не выхожу. — А это святой Лазарь, он помогает больным, — продолжаю я.

— У него печальный вид.

— Разумеется, ведь больных людей так много.

Раздаются тяжелые шаги; цыплята с шумом разлетаются в стороны. Из заднего помещения лавки появляется невысокая коренастая женщина в желтом с мелким рисунком платье. Лицо у нее цвета старого седла и так же лоснится. Волосы темные и курчавые. Возраст? Ей можно дать и пятьдесят и семьдесят пять. Она курит тонкую виргинскую сигару и смотрит на нас с полным безразличием глубоко посаженными глазами, белки у которых чуть желтоватые. На ломаном испанском я говорю женщине:

— Сеньора, мне хотелось бы уладить вопрос относительно эбо.

Женщина прищуривается. Она все еще пытается свести в одну социальную категорию белую женщину в уродливом коричневом платье и хорошенькую чернокожую девчушку. Спрашивает:

— Вы омо-ориша?

Она хочет знать, являюсь ли я духовным чадом, приверженкой сантерии. Вроде бы так, отвечаю я. А кто мой бабалаво? Говорю, что у меня нет бабалаво, и женщина хмурится. Это понятно. Лавка местная, и девяносто процентов всех дел этой женщины связано с одной-двумя местными общинами сантерии. Зачем ей связываться с чужаками, которые заходят сюда и пытаются заказать жертвы? Пусть пользуются собственными животными. Она спрашивает:

— Кто передал вас под покровительство Ифы?

— Никто, я получила его собственными силами.

Женщина приоткрыла рот, продемонстрировав пустоту на месте отсутствующего зуба и ряд блестящих золотых коронок. Женщины-бабалаво — исключительная редкость, а среди белых женщин таких вообще не бывает. Я наблюдала за тем, как она пробует собраться с мыслями. Она явно нервничала. Наконец она произнесла:

— Подождите немного.

И ушла. Лус тем временем обследовала помещение с уверенностью белой девочки, в которую она чудесным образом превратилась. Я была вынуждена сделать несколько быстрых шагов, чтобы остановить ее, иначе она споткнулась бы о бетонный конус возле двери. Когда я обернулась, передо мной возник тот самый смуглый мужчина в белом костюме, которого я видела вместе с Лу Нирингом возле отдела регистрации в больнице. В ужасе я схватила Лус за руку, намереваясь как можно быстрее убежать отсюда, но тотчас опомнилась: нет, Ифа взял меня под свое покровительство, он выведет меня к свету, а все происходящее — необходимая часть этого.

Мужчина смотрел на меня с любопытством, стоя в дверном проеме задней комнаты лавки. Женщина пряталась за ним в тени, выглядывая через его плечо. На мужчине была белая кубинская рубашка и белые брюки, а на голове бейсболка цвета хаки. Вот он делает несколько шагов вперед и останавливается за пыльным застекленным прилавком у старой железной кассы для приема наличных, как будто ожидая, что я сделаю заказ. Лицо у него гладкое, ему под пятьдесят, усов нет. Затененные козырьком бейсболки глаза необычны, словно у лемура, — одни зрачки.

Он мягко спрашивает по-испански:

— Могу я быть вам полезным, сеньора?

Я стараюсь выровнять дыхание и говорю:

— Я хотела бы договориться о совершении эбо. Два черных и два белых голубя и тридцать две раковины каури.

— В этом я не могу быть вам полезен. — Он пожал плечами и, неожиданно расплывшись в улыбке, добавил по-английски почти без акцента: — Это, видите ли, как при покупке машины. Вы должны явиться сами, а не посылать кого-то другого.

Я отвечаю тоже по-английски и рада этому, так как мой испанский не достаточно хорош:

— Что ж, в таком случае мне придется купить птиц и сделать это самой.

Он еще раз пожал плечами.

— Вы должны совершить все правильно, иначе ориша не сможет есть.

— Я понимаю это, но я не могу появиться на церемонии.

— Как скажете. Могу ли я спросить, какой стих послал вам Ифа?

Я знаю стих наизусть и произношу его.

— Мне этот стих неизвестен. Где вы его узнали?

— В Африке.

— Африка. Завидую вам. Мне всегда хотелось поучиться у бабалаво йоруба.

Я говорю:

— Это было не у йоруба. Я училась у оло.

Вопрошающий взгляд. Это хорошо. Было бы скверно, если бы он знал об оло. «Что ты делаешь? — кричит мне огга из центра моего внутреннего контроля. — Зачем ты общаешься с этим парнем?» Я игнорирую эти призывы, я уже на крючке, меня ведет за собой леска. Я объясняю:

— Оло утверждают, что сообщили йоруба об ориша много лет назад. Они считают, что ориша когда-то сами были оло, людьми, и только потом стали богами. И еще оло говорят, что ориша приходят на их церемонии. Не воплощаются в душах людей, а приходят сами.

— Понимаю. Сеньора, вы верите в это?

— Я сама не знаю, во что верю. Я видела в Африке вещи, которые нельзя объяснить. Им можно только верить. И это гораздо сложнее, чем я могу объяснить.

Он кивает и ласково берет меня за руку. Говорит:

— Сеньора, вам непременно следует пойти на церемонию. Чтобы избавиться от врага, не нужно скрываться или куда-то бежать, нужно выразить уважение сантос и подчиниться их воле. Тогда вы узнаете ваших друзей, а после обретете свободу и душевный покой.

Меня охватывает страх, настоящий ужас. И уже не ком страха, а само сердце подкатывает к горлу.

— Вы знаете о… нем? — хрипло выговариваю я.

— О да. Он близко, и он для вас опасен. Кто он такой?

— Мой муж. Его имя Де Уитт Мур.

Я уже много лет не произносила имени мужа, я постаралась выбросить его из своей памяти. И вот пожалуйста, оно вырвалось у меня изо рта, вылетело в пыльный воздух лавки.

Никаких признаков узнавания, хотя имя это достаточно известно в определенных кругах. Сантеро вырывает листок из блокнота, лежащего на прилавке, что-то пишет на нем шариковой ручкой и протягивает листок мне. На листке написано имя: Педро Ортис и адрес — неподалеку отсюда.

Я прячу листок в сумку. Ортис широко улыбается Лус. Перегибается через прилавок и гладит девочку по щеке. Лус не отшатывается, как обычно делает в других случаях. Быть может, я поверю этому человеку. Он любит детей, а мой муж не любил. Он считал, что насекомые поступают мудро, оставляя свое потомство в коконах, пока оно не превратится во взрослые особи. Глупо доверять, твердит огга, и в моем воображении появляется Гитлер, вяло похлопывающий совсем юных солдат по щекам, а потом и Саддам Хусейн.

— Вам следует прийти на церемонию, — повторяет Ортис. — Мы все обсудим. Произошло нечто очень скверное. И для вас, и для сантерии.

— Как много вы знаете?

— Совсем немного. Так, разные слухи, ощущения, предупреждения от ориша.

— Это его ребенок?

— Нет.

Я рассказываю Ортису о йоруба, об Африке, избегая подробностей о моем времяпрепровождении у оло. Я не говорю ему ни слова об окуникуа — четырехкратном жертвоприношении, — потому что, по моим сведениям, до сих пор только два человека в Северной Америке знают, что это такое. По выражению его темных глаз я догадываюсь, что он подозревает меня в неполной откровенности. Он задерживает на мне проницательный взгляд и говорит:

— Видите ли, простые люди думают, будто мы, я имею в виду, мы, сантерос, имеем власть над сантос, но мы с вами понимаем, что это не так. Мы научились открывать себя, вот и все. Правда заключается в том, что мы у них во власти. — Он сжимает кулаки. — Но ведь это пугает — быть во власти у сантос, вы согласны? Мы предпочитаем думать, будто мы самостоятельны. Но при одном условии: мы знаем, что они любят нас, а они знают, что мы любим их. Даже Шанго, который так ужасен, когда приходит.

Я киваю, словно та дешевая кукла, каких некоторые владельцы машин усаживают на заднее сиденье. Я не могу остановиться. Лицо у меня словно стянуто. Появилась ли на нем идиотская улыбка? Ортис продолжает:

— Но в мире духов есть не только ориша. Простые люди ошибочно считают, будто все духовное прекрасно. Вы понимаете, о чем я, верно?

— Аджогун, — произношу я.

— Да, они, — подтверждает Ортис. — Ориша помогают душе воспарить и наполняют миром наши сердца. Но аджогун — это пожиратель. Жадный пожиратель. Надеюсь, вы сами никогда…

— Нет, никогда, — перебиваю я. — Но он — да.

— Разумеется. Но ведь он не просто колдун, не так ли?

— Нет, я не знаю, что он такое. Нечто, чего не было уже очень, очень давно. Даже в Африке. Мне лучше уйти. Я не хотела бы втягивать кого бы то ни было…

Он протягивает мне руку и мягко пожимает мою.

— Мы во власти сантос и таким образом уже втянуты. Послушайте меня, сеньора. Обратите особое внимание на то, что говорит ориша. Это самое главное сейчас. Обратите внимание! Приходите на церемонию!

Но я думаю лишь о том, как спастись бегством. В помещении душно и влажно, по моему телу струится пот. Тяжело дышать воздухом, насыщенным испарениями аммиака. Я сейчас либо упаду в обморок, либо брошусь к ногам Ортиса с криком: «Спаси меня!» Подбегает Лус и спрашивает, можно ли ей маленького цыпленочка. Я готова сказать нет, но сантеро обращается к женщине со словами, смысла которых я не улавливаю. Она уходит и очень скоро возвращается с бумажным мешком, усеянным дырочками и скрепленным сверху. Лус и я заглядываем в дырочки. Девочка в восторге.

Желтая птичка.

На улице жарко и влажно после недавнего ливня, обычного в Майами в это время года. Лус заявляет, что она голодна, и мы заходим в кубинское кафе, где Лус получает два фруктовых пирожных и шоколадное молоко, а я выпиваю чашечку кофе con leche — с так называемыми молочными сластями, дивными на вкус. Передо мной дилемма. Я должна совершить жертвоприношение, должна найти своих союзников, но чтобы сделать это, мне нужно пройти ритуал сантерии и тем самым оповестить потусторонний мир, что я жива. И он тоже узнает, что я жива. Улуне мог узнавать о смерти человека, которого знал, даже если тот находился в это время далеко, и, возможно, мой муж тоже научился этому приему. В таком случае попытки скрыться или уехать куда-то совершенно бесполезны. Быть может, он сейчас не здесь и у него пока нет возможности добраться до Майами. Я ощущаю присутствие мощных сил, надвигающиеся грозовые тучи, беспощадные, словно мельничные жернова. Они сотрут меня в порошок, но если Ифа прав и защитит меня, я узнаю, кто мои союзники, мои покровители. Магические покровители — понятие, недоступное обычной реальности. Когда вы осмеливаетесь проникнуть в мир невидимого, ваши покровители образуют вокруг вас некий круг защиты, заколдованное пространство. Они не совершают никаких действий и ничем не дают о себе знать. Этот цыпленок не имеет, очевидно, ни малейшего представления о том, что предназначен оберегать меня. Надо верить Ифе, и тогда все поймешь. Задача не из тривиальных.

— Я хочу назвать своего цыпленка Пипером, — говорит Лус. — Имя хорошее, ему подходит.

Я вздрагиваю: именно так в просторечии зовут соглядатаев или полицейских.

…Четвертого июля Лу всегда устраивал грандиозную вечеринку. Я в то время не была особенно активной участницей подобных увеселений — после моего возвращения из Сибири прошло только два года. Я предпочитала стоять в сторонке и наблюдать, потягивая спиртное до тех пор, пока не впадала в прострацию и становилась неприятной для окружающих, вплоть до самых диких выходок, как это случилось ка одной из вечеринок, где я была вместе с Лу, и, насколько помню, во время танцев я сняла с себя трусики и запустила ими в осветительную аппаратуру.

Поэтому на сей раз я стояла на веранде в одиночестве, когда вдруг появился Лу и окликнул меня:

— О, Джейни, вот ты где! Я хочу тебя кое с кем познакомить. Джейн, это Де Уитт Мур. Уитт, это Джейн Доу.

Мур, как и все, широко раскрыл глаза, услышав мое имя. У меня глаза тоже, должно быть, широко раскрылись, когда он протянул мне руку. Это был некий сигнал, словно звонок. Прежде всего меня поразила его кожа — не ее желтый цвет, а фактура: она была гладкой и блестящей, как слоновая кость, кожа ребенка. Лизни ее — и ощутишь на языке сладкий привкус. Он был хорошо сложенным, средней комплекции мужчиной, чуть выше меня ростом. В рубашке в голубую полоску с закатанными выше локтя рукавами, в легких брюках и в таких же полотняных туфлях от Сперри, какие носила я. Глаза наши встретились; у него они были светло-карие, умные, сардонические, настороженные, живые. Я потом несколько раз пыталась «копировать» его взгляд, но у меня ничего не получилось. Между нами что-то возникло, прежде, чем каждый из нас мог это осознать. Чересчур долгое рукопожатие — тоже опасный признак. Лу между тем что-то весело болтал, рассказывая то о моих приключениях, то о своих отношениях с Уиттом.

— Мы с ним ходили в одну школу.

— «Нотр-Дам»?

— Да, — сказал Уитт, — в одну футбольную команду. Оба были защитниками.

— Да нет же! — рассмеялся Лу. — В среднюю школу в Морристауне.

— Верно. Лу пускал в ход свои могучие мускулы, чтобы защитить меня от расистов.

Я вопросительно взглянула на Лу, но в эту минуту на веранде появилась огромная шоколадного цвета женщина в развевающемся темно-красном одеянии с розовым узором и в розовом тюрбане. Она утащила Лу с собой, обещая ему серьезную музыку.

Я осушила свою рюмку. Уитт не двинулся с места, стоял и с улыбкой смотрел на меня, и я занервничала.

— Любопытно, — заговорила я, чтобы избавиться от смущения, — что за расизм стал проблемой в Морристауне? Кто они были, белые хулиганы?..

— Любой человек подумал бы именно так, но это были расисты особого рода, черные. Они считали меня слишком светлым. Существует некая негритянская прослойка, которая по своему наглому высокомерию вполне может потягаться с вашими хвастунами из Алабамы. Вернее, существовала в те времена, так как сейчас властями официально признано, что якобы расовая проблема в Америке решена.

Я проигнорировала театральную горечь в его тоне и сказала:

— Видимо, все это было весьма болезненно.

— Весьма. Но хватит обо мне. Лу много говорил о вас. Особенно о ваших бурных приключениях. В Центральной Азии. С Морисом Вьершо.

— Марселем.

— Верно. Что он собой представляет? Лу уверяет, будто во Вьершо всего намешано. Этакий внушающий доверие шарлатан.

— Прочтите его книгу и решите сами.

— Я надеялся получить сведения от вас. Скажем, о тайнах примитивных обрядов.

— От меня вы их не получите, — холодно ответила я. — Марсель — человек необыкновенный, однако его принципы в антропологии для меня недоступны. Я предпочитаю сохранять дистанцию между собой и субъектами наблюдения. А чем занимаетесь вы, Уитт?

— Я? В настоящее время нахожусь в застое.

— Но все же? — не отставала я.

— Я поэт. Как говорится, многообещающий черный поэт.

Я почувствовала вспышку раздражения.

— Какого сорта черный поэт? Очень черный? Или красновато-коричневый, как Лэнгстон Хьюс?[72] Или черный, как певица Майя Ангелу,[73] поющая о неискупимых грехах вашего народа? Или такой черный поэт, как Александр Пушкин?

Он поднял обе ладони к лицу в притворном благоговении.

— Какой удар! Полагаю, мне придется проявить свою индивидуальность в другой области.

— Проявите. А мне надо еще что-нибудь выпить.

Мы проговорили долго. Солнце скрылось за домами на западе, стемнело, деревья в саду сначала превратились в силуэты, потом стали невидимыми. Воздух сделался прохладным, нас окружили участники вечеринки, вкусно запахло готовящимся барбекю. Мы еще поговорили об антропологии, но немного, так как Уитт ничего не понимал в полевых наблюдениях, к тому же моя работа в то время наскучила мне. Поговорили и о поэзии, которую он знал досконально, а я очень мало. Уитт почитал свои стихи, одно из них — из его первой книги — впоследствии входило во все антологии. Книжка называлась «Тропик ночи», ему была присуждена за нее литературная премия в размере пятисот долларов.

— Должно быть, приятно получить такую премию, — сказала я.

Он пристально взглянул на меня, проверяя, не пытаюсь ли я уколоть его самолюбие, но у меня не было такого намерения. Он сказал, что написал нечто вроде оперы, это показалось мне замечательным, и я хотела узнать о его опере как можно больше. Впоследствии из этого родилась «Музыка расы», которая прославила Уитта. Я была первым белым человеком, который слушал оперу в подвале церкви в Гарфилде, арендованном Уиттом. Когда она была позднее поставлена в Виктори-Гарденз, успех был ошеломительным. Потом то же самое произошло и в Нью-Йорке.

В первый вечер мы были очень сдержанны. Уитт всегда был сдержан в отношениях с людьми, а я… право, я не могла бы определить свое тогдашнее состояние. Взрыв эмоций? Жар влюбленности? Мы даже не прикоснулись друг к другу в тот вечер, но гормоны наши, видимо, бушевали вовсю, проступая на коже капельками пота. Когда окончательно стемнело, все спустились на берег, чтобы полюбоваться фейерверком. Я сидела рядом с Лу, но Уитт уселся на траву по другую сторону от меня, испуская микроволны столь жаркие, что на них можно было бы поджарить мясо.

Когда мы остались наедине, Уитт спросил меня, где я живу. Я указала ему на большой фешенебельный особняк на берегу озера.

— Вы, должно быть, очень богаты.

— Ужасно!

— Не хотите ли вложить средства в мою пьесу? — спросил он.

* * *

Мы возвращаемся домой, я готовлю обед, а потом мы играем. Я показываю Лус фокусы. Она в восторге вертится около меня со своим цыпленком, которого я воспринимаю как магического покровителя. Потом я становлюсь на кухонный табурет и с трудом дотягиваюсь до некоего подобия антресолей — отгороженного клееной фанерой узкого пространства под самым потолком. Прикидываю на глазок его размеры. Делаю примерные расчеты.

Что я, собственно, обдумываю? Как устроить спаленку для Лус так, чтобы она могла там свободно поднимать голову? Что-то надо делать, пока нам грозит армагеддон.

Сделать это нелегко, там очень тесно и жарко, как в духовке, нужно расширить проход и как-то поудобнее оборудовать место. Но любовь превозмогает все.

Когда Лус уже спит, я отправляюсь в дом к Полли Рибере. Все семейство Полли — двенадцатилетний Джаспер и четырнадцатилетняя Шэри — смотрит телевизор. Полли жестом предлагает мне присоединиться к ним, и я сажусь. Показывают фильм со Стивеном Сигалом; герой швыряет на землю плохих парней, словно кегли, приемами айкидо. Я могла бы сказать пару слов насчет его техники, но вместо этого излагаю свой план. Прошу позволения устроить спальню для Лус на чердаке над гаражом. От пола до крыши там не меньше семи футов и вполне достаточно места для ребенка. По обеим сторонам фронтона вентиляционные окна типа жалюзи. Всю необходимую работу я проделаю сама — изоляция, покраска, штукатурка и так далее, если Полли позаботится о приобретении нужных материалов, которые я оплачу. Я предлагаю ей подготовленную мной примерную смету, и Полли соглашается, даже говорит шутя, что не повысит мне квартирную плату, если все будет сделано как надо.

На следующий день, в субботу, я отвожу Лус на целый день в прекрасный дом Петтигрю, где ее ждут экзотические удовольствия; к счастью, об этом было договорено заранее. Да, у меня есть преимущество, но играть на чувстве вины людей типа миссис П. настолько легко, что я старалась сдерживать свое презрение. Такие люди, как Петтигрю, во множестве стекались на представления пьес моего мужа, чтобы с восторгом созерцать, как порицают и поносят на сцене им подобных.

Мы вступили в законный брак, что для людей нашего возраста, социального положения и интеллектуальных запросов было необычным. И это он сделал мне предложение, что еще более необычно. Теперь, когда я оглядываюсь назад, мне приходится сдерживать побуждение со злобой осудить то, что произошло между нами. Я могла бы, например, сказать, что он сделал предложение выйти за него замуж, чтобы уловить в моих глазах тень сомнения, уяснить для себя, не беспокоит ли меня мысль о том, что скажут по этому поводу мои родители. Меня беспокоило, как отнесутся к этому мои родители, но это были соображения религиозного, а не расового порядка. Я отошла от церкви, но мой отец рассчитывал выдать меня замуж в соборе Святого Патрика в присутствии всех членов клана Доу и тысячи или около того друзей и знакомых. Уитт не просто не был католиком, он был агрессивным атеистом. Он не собирался венчаться в церкви, беседовать со священником, толковать о воспитании детей, поскольку не имел желания ими обзаводиться. Никто больше не принимает всей этой чепухи всерьез. Это он говорил не раз и не два. Полагаю, для него имело значение лишь одно — его писательство. И раса, как это выяснилось впоследствии.

И ненависть. Поначалу я думала, что смогу излечить его от нее своей любовью, что мы сумеем создать для себя магический круг, в котором и станем жить настоящей, не отравленной расизмом жизнью. Я должна считать, что он тогда по-настоящему любил меня, и любовь эта была вдвойне драгоценна, так как я была единственным существом, которое он любил.

До отъезда в Африку между нами только раз произошла ссора. В самом начале нашей совместной жизни Уитт рассказал мне, что он сирота, родители его умерли, и воспитывали его пожилые дядя с теткой, которые тоже скончались. (Честный Лу Ниринг, который знал правду, не сказал мне ни слова.) Не могу представить, как он мог жить с этой ложью после того, как стал знаменитостью. Когда «Музыка расы», поставленная в Нью-Йорке, породила грандиозный скандал среди влиятельных и богатых представителей обеих рас, некий предприимчивый репортер из «Голоса» отыскал семейную чету, которая воспитывала Де Уитта Мура с детства. Муж оказался профессором английского языка в общественном колледже в Нью-Джерси, а жена работала в агентстве службы социального обеспечения в Трентоне. Оба были безупречными либералами, оба испытывали боль по поводу того, что их сын не поддерживал с ними никаких отношений в течение семи лет, и оба были белыми, как сенатор Билбоу.

Репортер позвонил мне и попросил объяснений перед тем, как это стало достоянием гласности. Я не дала ему никаких объяснений, просто бросила трубку и помчалась в большую комнату, где работал Уитт. Я встала перед ним, пылая негодованием. Это правда? Он признал, что правда. Начал шутить. Как ты мог? Как ты мог лгать мне?! Мне! Я так рассвирепела, что пнула его в голень. Он вытаращил глаза, яростно оскалил зубы и попытался ударить меня по лицу, но я приемом уде-хинери перехватила его руку и швырнула его через всю комнату. Потом я ушла из дому. Прожила под чужим именем в «Плазе» неделю. Смотрела телевизор. Чего только я не насмотрелась и не наслушалась! Обвинения во всех грехах сыпались на него дождем, пока наконец я не узнала о том, как Уитт несколько лет назад начал разыскивать свою родную мать и обнаружил, что она, законченная наркоманка, проститутка из Ньюарка, недавно умерла.

Я вернулась домой. Уитт встретил меня с преувеличенной радостью. Он выглядел так, словно не умывался, не брился и не ел с того самого дня, как произошел скандал. Он извинился, я тоже извинилась, мы объяснились, выключили телефон и десять дней подряд неуемно занимались сексом.

Я много лет не вспоминала обо всем этом, а теперь вспомнила и перебирала в памяти события, таская фанеру и прочие материалы и занимаясь обустройством чердака, который нагрелся до такой степени, хоть пиццу готовь, — настоящая духовка. В три часа я усаживаюсь под манговым деревом перекусить. Мимо проходит Джаспер и спрашивает, не может ли он помочь мне. Это сильный, коренастый юноша с массой темных кудрей и веселыми глазами. Предложение меня радует: мне нужно, чтобы кто-то держал с другого конца лист сухой штукатурки, пока я прибиваю его гвоздями к стропилам. К тому времени, как солнце склоняется к закату, потолок у меня готов и стены тоже, закреплен на месте и вентилятор. Приходит Полли Рибера, осматривает плоды моих трудов и хвалит умницу Долорес, которая чувствует себя отлично, выпустив из клетки старушку Джейн на небольшую прогулку.

Я принимаю холодный душ, переодеваюсь, съедаю несколько плодов манго с деревенским сыром и кормлю цыпленка Лус овсяными хлопьями. Из обрезков дерева и проволоки мастерю для него нечто вроде клетки. Потом я засыпаю, как обычно, без сновидений. Оло считают отсутствие снов серьезной болезнью вроде потери способности говорить или паралича. Улуне объяснял мне, что это силы зла, пользуясь тем, что человек спит, лишают его связи с действительностью и жизненной силы. В Африке я постоянно видела сны, и по утрам во время завтрака я делилась с Улуне своими сновидениями, а он — своими со мной. Некоторые мои сны были очень неприятными, как я теперь припоминаю.

На следующее утро я просыпаюсь с давно уже мне незнакомым чувством голода. Это явно взбунтовалась Джейн. Я готовлю для себя французские тосты и съедаю их с кленовым сиропом и джемом, выпиваю чашку кофе, потом ем манго — настоящий пикник на заднем дворе под птичьи серенады. Раньше, до Африки, мне нравилось есть тосты с медом, но теперь при одной мысли о меде я почему-то ощущаю слабость.

Я разглядываю птиц и вслушиваюсь в их пение. Среди них, кажется, нет медоуказчиков. Потом я встаю и иду на передний двор; поднимаю с земли переброшенный через забор парнишкой-разносчиком газет номер «Герольда», получаемого Полли. На глаза мне попадается заголовок-шапка. Я поспешно извлекаю газету из пластиковой упаковки и прочитываю статью. Швыряю газету на землю, бегу в кусты и в приступе неудержимой рвоты извергаю из себя съеденный мною завтрак.

Глава семнадцатая

2 октября, Лагос

Приехал Дэйв Берн. Британец по происхождению, известный ловелас (только не по отношению ко мне!), он много лет преподает в Стэнфорде. Сказал, что М. рассказывал ему обо мне, что просил передать самый горячий привет, а сам он, то есть Дэйв, остается здесь, с нами. Он бывал в этих местах много раз, знает все наречия и потому не предвидит для себя никаких затруднений. По дороге из аэропорта он развлекал нас (на смеси английского и йоруба) историей об одном из своих студентов-старшекурсников, который никак не мог уловить тонкости тонального ударения в языке йоруба. Никто не мог ответить ему на очень вежливо заданный вопрос о том, когда состоится следующая церемония обрезания. Берн попросил его в точности повторить сказанное, и парень изрек следующее: «Прошу вас, мне необходимо вступить в половые отношения с тремя козлами». Тунджи хохотал так, что едва мог править машиной.

В гостинице Берн сразу заявил, что желает отправиться на базар Яба и съесть ланч прямо на улице. Мы присоединились к нему, в том числе и У. Берн облюбовал ужасную на вид харчевню на открытом воздухе, сообщив, что именно здесь продают самые лучшие в Лагосе акара. Мы уселись на расшатанные табуретки и ели эти жареные пирожки, макая их в соус чили, так обжигающий язык, что приходилось как можно скорее запивать его пивом. Но это было здорово. Кто-то попытался продать Д. Б. якобы старинную маску геледе, но не тут-то было: Дэйв моментально определил ее как подделку и объяснил почему, прочитав блестящую лекцию по эстетике и символике западных йоруба и приведя студентов в благоговейный восторг. Мне и самой эта импровизированная лекция понравилась, но благоговение мое иссякло еще со времен М., который проделывал подобные штучки постоянно. Грир стушевался, и я думаю, он испытывал облегчение от того, что не выступал в роли главного знатока. У. не испытывал ни малейшего почтения к Д. Б. и то и дело бросал на него пронзительные взгляды.

За обедом вспыхнул интересный спор о возникновении религиозных идей, о том, возможно ли проследить миф до первоисточника и установить, каким образом личное убеждение становится самосознанием целого народа.

У. принимал участие в разговоре, то и дело задавал вопросы и что-то записывал себе в блокнот. Это же в его компетенции — сверхъестественный способ, благодаря которому одна раса перенимает что-то у другой. Понимая, что он заблуждается, дело не в расе, а в деньгах, я тем не менее радовалась тому, что он снова оживлен и заинтересован в обсуждении.

Но вот заспорили об афроцентризме, и У. произнес длинную, полную негодования речь о том, что белый человек не будет уважать черного до тех пор, пока черный не обретет силу и власть, силу причинять страдания белому человеку. Единственное, что нужно Африке, — это черный Гитлер!

Всеобщее мертвое молчание. Положение спас Грир, попросив Берна рассказать об оло, небольшой этнической группе, открытой одержимым французом Тур де Монтеем во Французской Экваториальной Африке в девятнадцатом веке. Берн нашел подлинные дневники француза, но не смог подтвердить существование самой народности и пришел к выводу, что либо француз все выдумал, либо оло исчезли с лица земли, а может, ассимилировалась с каким-то другим народом или народами.

Вечер оказался очень интересным, интереснее всех прочих, проведенных нами здесь. Даже У. не отправился на этот раз шататься по злачным местам с Олой и его молодчиками, а постучался в дверь моей комнаты. И я сдалась, не устояла перед соблазном. Потом мне хотелось поговорить с ним — о нас, о его безумном увлечении, о его самочувствии, наконец! Но он уснул и спит сейчас, когда я пишу все это. Я не могу спать. Ну что ж, может, худшее позади.


4 октября, Адо-Джога

Здесь, в маленькой деревушке к западу от Лагоса, Берн познакомил меня с Адедайо, резчиком масок из племени геледе. Это самая замечательная школа резьбы по дереву в искусстве йоруба. Художники геледе — сплошь мужчины, но традиция отдает должное и питает глубокое уважение к духовному влиянию старых женщин, именуемых авон ийя ва — наши матери. Нет нужды говорить, что это необычно для Африки. Да и для других мест на земле. Я, как феминистка, отношусь к такой традиции с огромным уважением. Влияние этих женщин настолько велико, что с их мнением приходится считаться, восхвалять их, всячески ублажать и почитать, иначе любая из них может стать ведьмой, способной причинить зло всей общине. Следствие — ритуальные танцы геледе в масках. В отличие от других ритуальных танцев йоруба, посвящаемых силам потустороннего мира, у геледе они посвящены миру здешнему, персонально воплощенному в этих внушающих страх старухах. Танцы обращены к бытовым и духовным потребностям повседневной жизни, как искусство в Европе в Средние века.

* * *

Господин Адедайо очень стар, полон чувства собственного достоинства, аристократичен. Работает он в маленьком дворике возле своей мастерской, сидя на земле и опершись спиной на большую смоковницу. Берн спросил, позволит ли он мне снять его на видео за работой. А. бросил на меня странный взгляд и сказал, что не думает, будто мне это удастся, имея в виду духовную сторону его труда. И тем не менее в то время, как я несколько часов снимала на пленку его работу, от А. и от изготавливаемой им маски исходила некая божественная сила, которую я ощущала, но не в состоянии была бы описать.

Он работал инструментом, который проделывал в дереве крошечные треугольные углубления; А. наносил сотни таких углублений, располагающихся по определенным линиям, прямым и изогнутым, и я смотрела на это, не в силах отвести глаз. Наступил вечер. Пришла женщина с фонарем. Мы с Берном одновременно вздохнули, очень глубоко, и засмеялись. Это было как в церкви. Ни с чем подобным мне не приходилось встречаться в Нью-Йорке, в Сохо — районе, густо населенном художниками.

Позже я упомянула об этом Берну, и он объяснил такое восприятие невыразимым и загадочным влиянием антропологии, гораздо более значительным, чем аплодисменты нашей избранной публики, кучки напыщенных верблюдов. Сказал, что научил меня этому он, имея в виду М., и был прав, потому что М. учил меня или старался научить тому, чем жил сам, а я старалась забыть уроки, потому что для нас, бесцветных и равнодушных, это все равно что наркотик, и я опасалась передозировки. Я переменила тему разговора, понимая, что, если он и дальше пойдет по такому руслу, Берн станет уговаривать меня рассказать о происшедшем со мной у ченка, а говорить об этом я не могу.


5 октября, Лагос

У. не пришел на обед, никто не знает, где он. Спросила Соронму. Он дал уклончивый ответ. Дескать, он сейчас вместе с локи, крутыми местными парнями, придающими, так сказать, некий колорит его работе.


6 октября, проклятый Лагос

Полная катастрофа. Не могу писать. Идиот!

Глава восемнадцатая

— Ты куда? — спросила миссис Паз, когда он направился к двери.

— Ухожу, мами, — ответил он. — Надо сделать некоторые покупки, потом съезжу помыть и почистить машину, потом уберусь в квартире, а потом схожу в бассейн поплавать. Или ничего не буду делать.

— Что значит «ничего»? — вопросила миссис Паз с каменным лицом.

— Ничего — значит ничего. Видишь ли, мами, по-английски это называется выходной день. Сегодня у меня выходной, и я собираюсь взять еще один такой же завтра. Это уик-энд. У меня он бывает раз в четыре недели, и я намерен этим воспользоваться.

— Завтра ты мне нужен здесь, — заявила она без всякой приятности в голосе.

— Я тебе нужен завтра, но ты меня не получишь. Ты, видно, не думаешь, что мы в полиции занимаемся делом, однако мы вкалываем так, что будь здоров, и я намерен сделать перерыв, как говорят опять-таки американцы.

— Понимаешь, сын мой, ты еще не настолько взрослый, чтобы я не дала тебе оплеуху, если ты станешь со мной так разговаривать. Как насчет сегодняшнего вечера?

— Сегодня я развлекаюсь, — сказал Паз.

— С кем?

— С одной молодой женщиной. Угощаю ее ужином, веду в театр, а после театра надеюсь пригласить ее к себе и заниматься с нею сексом сколько хватит сил.

Она хотела дать ему в ухо и размахнулась, но Джимми был к этому готов и отклонился, так что ее кулак попал в пустоту, а Джимми спасся бегством через заднюю дверь в кухне. Миссис Паз, стоя в дверях, громко выкрикивала ему вслед ругательства, пока он бежал рысцой по дорожке. Как всегда после таких инцидентов, он давал себе слово прекратить батрачить на нее и съехать с бесплатной квартиры. Ресторан процветает, и у матери достаточно денег, чтобы нанять любого шеф-повара в городе. Такие его решения не приносили никаких плодов, кроме скверного настроения, омрачавшего весь день, которого он ждал неделями. Сегодня он не сделал запланированных дел и не пошел в бассейн, а, приняв душ и надев шорты, уселся у себя в комнате, опустил жалюзи, смотрел по телевизору спортивные известия и курил одну сигару за другой, пока они не кончились. Тогда он задремал, а очнувшись от дремы, вспомнил о статуе. Ведь он хотел спросить об этом у матери, но так и не спросил, а теперь вряд ли станет спрашивать. Она все равно не расскажет правду. Ложь и тайны — правило жизни семейства Паз. И зачем он стал полицейским, подумал Джимми и уснул.

* * *

Уилла жила в крохотной квартирке на улице Макдоналда, из одного окна которой, если ветер отклонял в нужном направлении листья королевских пальм, можно было увидеть участок залива размером с книжку романа в бумажной обложке. Уилла была готова к выходу и выглядела отлично в свободном вязаном топике из грубой бумажной пряжи темно-красного цвета и белых брючках. Кудрявые волосы собраны высоко на затылке в пучок, но несколько прелестных рыжих завитков падали на белую шею. Паз коснулся губами нежной кожи под одним из этих завитков.

Они вышли. Паз отвез Уиллу в заведение на Коммодор-Плаза, в котором не слишком умелые, но приветливые официантки (здравствуйте, меня зовут Мелани) подавали блюда вполне доброкачественные, однако бледные на вид — так сказать, пастельных тонов — и пресные на вкус. Паз не любил такого рода пищу, но Уилле она нравилась, и, зная, что он не получает удовольствия от еды, Уилла была ему признательна за внимание к ее пристрастию. Потом они, держась за руки, отправились в театр пешком по Мэйн-стрит.

Через несколько минут Паз обнаружил, что представление ему нравится. Оно состояло из нескольких сатирических скетчей, связанных между собой историей Симпла, чернокожего паренька, который наподобие Кандида, простодушного героя известной повести Вольтера, странствовал по Америке с целью достоверного познания жизни собратьев по расе. Выступая в роли чернокожих, исполнители надевали черные маски и соответствующие костюмы, а порой прямо поверх них надевали белые маски и костюмы. Они обменивались масками и костюмами, двигались по сцене в стиле исполнителей негритянских песен, и через некоторое время зрителям уже трудно было определить, к какой расе относится тот или другой персонаж. Вы видели только маски, и это было главным.

— Это просто невероятно, — сказал Паз Уилле в антракте. — Спасибо, что уговорила меня пойти на представление.

— Да, это потрясно. Ты обратил внимание на то, что люди глазеют на нас с тобой? Мы здесь единственная межрасовая пара.

— Что значит «межрасовая»? Я кубинец, — возразил Паз, и Уилла рассмеялась. — Кто этот парень? Я имею в виду Мура, автора пьесы.

— О, Де Уитт Мур, он пользовался скандальной славой года два назад. Пьеса имела триумфальный успех, в том числе и здесь у нас. Потом он как-то ушел в тень, публиковал обзорные статьи, но главным образом стихи. Заполучил множество врагов.

— Понятно почему. Эта вещичка до чертиков вызывающая.

— Справедливо. Кстати, сегодня вечером он вроде собирался быть здесь.

— Правда? — Джимми вгляделся в толпу зрителей в фойе. — Где же он?

— На сцене. Ему нравится участвовать в спектакле, исполнять какую-нибудь эпизодическую роль, как Альфреду Хичкоку. В Нью-Йорке те, кто его ненавидел, покупали билеты в надежде, что он выйдет после окончания спектакля на поклон, а они закидают его всякими отбросами. Слушай, какой-то мужчина смотрит на тебя.

— Где он?

— Не оглядывайся. Белый мужчина средних лет, модно одетый. Претенциозный тип. Сейчас он разговаривает со своей дамой. Может, ты более известен, чем говоришь?

— Нет, это, наверное, из тех, кого мне приходилось задерживать, — возразил Паз, обернувшись и поглядев на претенциозного джентльмена. Тот фамильярно кивнул ему, однако Паз не имел представления, кто он такой.

— Что это жужжит? — спросила Уилла.

— Черт! Это мой растреклятый таймер. — Паз достал аппарат из кармана и, посмотрев на крошечный экран, сдвинул брови. — Какой-то козел, должно быть, установил не то время или что-нибудь в этом роде. Подожди меня здесь, я пойду позвоню.

Но когда он позвонил по сотовому, оператор соединил его с радиофицированной патрульной машиной, и через минуту или около того Джимми уже общался с Клетисом Барлоу.

— Джимми, у тебя есть ручка? Ты должен немедленно приехать сюда.

— Что? У меня свидание. Я в театре. Что такое сверхважное произошло?

— Он сделал это снова. Женщина-кубинка. В Кокопламе.

— Ох, мать твою! — рявкнул Джимми и зажал большим пальцем микрофон. Кокоплам — фешенебельный район на берегу залива, облюбованный богатыми выходцами с Кубы. Если этому ублюдку хотелось привлечь к себе максимальное внимание полиции, то он весьма удачно выбрал жертву.

— Ты слушаешь, Джимми?

— Да. Есть уверенность, что это тот самый тип?

— Точная копия убийства Диндры Уоллес. Никакого насильственного вторжения. Никакой борьбы. Те же самые разрезы, с ребенком сделано то же самое. Держу пари на мешок серебряных долларов, что в теле женщины обнаружат те же наркотические вещества. Муж вернулся домой и обнаружил трупы жены и младенца, представляешь? Записывай адрес.

Паз записал. Когда он вернулся к Уилле, фойе уже опустело.

— Что? — только и спросила она, увидев его лицо.

— Этот гад убил еще одну беременную женщину. Я должен ехать. Ты можешь досмотреть спектакль, если хочешь, или давай я отвезу тебя домой, но сам я, вероятно, буду занят всю ночь. Если останешься в театре, могу дать тебе деньги на такси.

— Нет, я хочу поехать с тобой.

Паз воздел очи к потолку, не веря ушам своим.

— Послушай, детка, это дело полиции. Я не могу сменить свидание на сцену убийства.

— Я не увижу место убийства. Я буду стоять, как все зеваки, за желтой тесьмой ограждения. Пожалуйста, Джимми, ведь это последний вечер, и я не увижу тебя снова до тех пор, пока не стану знаменитой писательницей и не приеду на книжную ярмарку в Майами. Тогда ты подойдешь ко мне и попросишь автограф.

Паз испустил драматический вздох.

— Это затянется на много часов. Чем ты будешь заниматься, черт побери?

— Буду впитывать атмосферу. Разговаривать с людьми. Ведь я писательница.

Они поехали вместе, но Паз потребовал, чтобы она поклялась духом Уильяма Батлера Йитса, что будет вести себя осторожно. Скоро они уже были на месте убийства, которое производило куда более сильное впечатление, чем место гибели Диндры Уоллес. В тупике стояло больше дюжины официальных машин плюс радиофицированные патрульные машины, большой «форд»-седан кого-то из высоких чинов, машина «скорой помощи», фургон криминалистов и грузовичок с генератором, подающим энергию на прожекторы, освещающие дом, где жила жертва. Большой двухэтажный особняк в испанском стиле, с черепичной крышей и двумя боковыми крыльями, в одном из которых находился гараж на четыре машины. Особняк тонул в зелени, ухоженные лужайки выходили в сторону Бискейн-бей. При ярком освещении все это выглядело весьма театрально.

Паз припарковал машину в отдалении, напомнил Уилле о необходимости быть поосторожнее и направился к дому, закрепив на нагрудном кармане футляр с бляхой таким образом, чтобы она была видна. Группки соседей толпились у входа в тупик, там же стояли три фургона телевидения, которые вели передачи под наблюдением двух полицейских в форме. Соседи выглядели ошеломленными и встревоженными. Паз задержался возле фургона криминалистов и взял у них блокнот для стенографирования, несколько пластиковых пакетов и пару резиновых перчаток.

Перед домом Паз увидел группу начальства, в том числе и своего начальника лейтенанта Ромео Посаду и главу отдела убийств Арни Мендеса. Джимми не слишком жаловал обоих, однако у Мендеса имелись в наличии хоть какие-то мозги. Он кивнул обоим, вошел в дом и осмотрелся. Овальный холл с высоким потолком, позолоченная люстра висит на цепях, пол из белой плитки с золотистыми вкраплениями. Прямо перед входом парадная лестница, по обеим сторонам от нее двери. Техник из группы криминалистов распылял порошок на французские окна в большой гостиной справа. Паз спросил у него, где произошло убийство. Парень указал наверх.

— У хозяина в спальне, первая дверь слева от лестницы. Тебе понадобится пакет для рвоты, Джимми. Мерзавца вытошнило прямо на эту бедняжку. Думаешь, ее убил тот же тип, который орудовал в Овертауне?

— Посмотрим, — сказал Паз и пошел вверх по лестнице.

Хозяйская спальня размером с посадочную площадку для вертолетов была выдержана в желтых тонах — драпировки, пушистый ковер, отделка кровати с пологом на четырех столбиках. Живой, веселый цвет резко контрастировал с самой постелью и той, которая лежала на ней мертвая. Барлоу, застывший без движения возле кровати, опустив голову, смотрел на убитую. Двое полицейских расхаживали по комнате, делая снимки при сильном освещении и тщательно осматривая каждую поверхность.

Паз остановился возле своего напарника и вгляделся в лицо женщины. Глаза ее были чуть приоткрыты, но во всех других отношениях она выглядела спящей. Паз определил, что лет ей двадцать с небольшим, тело загорелое, густые светлые волосы в беспорядке, щеки, пожалуй, излишне пухлые, но черты лица красивые. Он несколько раз сглотнул, чувствуя во рту привкус полупереваренной пищи.

— Ванная, — произнес Барлоу.

Паз заглянул в примыкающую к спальне ванную комнату, очень большую, ярко освещенную, выдержанную, как и спальня, в желтых тонах, оборудованную душевой установкой, джакузи, двумя раковинами и роскошным туалетным столом в стиле, принятом у голливудских кинозвезд. Маленький серый трупик лежал наполовину на столе, наполовину в раковине, необрезанная сморщенная пуповина свисала на сторону, словно проводок какого-то аппарата. Человек из группы криминалистов возился в душевой кабинке, позвякивая инструментами.

Паз отвел взгляд от нерожденного младенца.

— Обнаружили что-нибудь?

— Узнаю, когда извлеку сифон, — ответил криминалист. — Мы знаем, что после убийства он воспользовался душем. На решетке обнаружены следы крови, может, найдем несколько волосков. — Он, бормоча себе под нос ругательства, еще позвякал инструментами. — Рядом с трупом ребенка нашли кое-что, я это уже отдал Клетису.

— Что же это?

— Ничего особенного. Осколок то ли пластика, то ли стекла. Я осмотрел комнату, он ни к чему не подходит.

Джимми вернулся в спальню. Барлоу стоял на прежнем месте.

— Что ты об этом думаешь, Клетис?

— Да, они приносят сыновей своих и дочерей своих в жертву дьяволу.

— Я не о том, Клетис. Есть какие-то улики?

— Труп более свежий, чем в случае с Диндрой. Посмотри, кровь остановилась недавно. Он прикончил ее не более как за полчаса до возвращения Варгаса домой. Тот говорит, что играл на стадионе с клиентами, мы это проверим, чтобы поставить все точки над «i». И вот, здесь лежит его жена Тереса, ей двадцать четыре года. В доме живет экономка, тебе следует расспросить ее. Она не слишком хорошо говорит по-английски, эта Амелия Феррер, мы держим ее у нее в комнате внизу. Тебе еще придется опросить людей из двух соседних домов. Может, они что-нибудь заметили или услышали.

— Амелия вряд ли что-то слышала, иначе она вызвала бы полицию.

— Вот и выясни. Я поработаю здесь, а ты пойди потолкуй с людьми.

— А что насчет куска стекла, найденного криминалистами?

Барлоу достал из кармана пакетик для улик и поднес к свету. Осколок не больше срезанного ногтя и тоже в форме полумесяца.

— Ну, это не то что кусок скорлупы редкого ореха.

Барлоу ничего не ответил и убрал пакетик с осколком в карман.

— Надо признать, ты был прав, — сказал Паз. — Мы увязли глубоко, глубже некуда. Все боссы уже занялись этим делом. Посада или Мендес говорили что-нибудь?

— Да, они уже позвонили Фибсу из управления. Какой-то парень летит сюда из Куантико, он специалист по серийным убийцам. Теперь только береги задницу. В понедельник утром назначено совещание у шефа.

— УМендеса?

— Нет, у начальника полиции Хортона. Все будет на самом высоком уровне. «Большие мальчики» начнут заглядывать нам через плечо под мундир. Тебе лучше бы пойти и поговорить с людьми прямо сейчас.

Барлоу вернулся к безмолвному созерцанию распотрошенной Тересы, а может быть, он молил небеса о помощи. Паз покинул спальню, в которой пахло смертью, спустился по лестнице к комнате для прислуги возле кухни и увидел там невысокую женщину лет за тридцать, немного более темнокожую, чем он сам, одетую в коричневое форменное платье и такого же цвета передник. Женщина-полицейский не спускала с нее глаз. Во время их беседы она все время плакала, то и дело прижимая к покрасневшим глазам бумажное полотенце. В последний раз она видела свою хозяйку живой в восемь часов вечера. Миссис Варгас смотрела телевизор у себя в спальне, и миссис Феррер поднялась к ней, чтобы, как обычно, узнать, не нужно ли чего хозяйке, перед тем как она сама усядется в собственной комнате посмотреть свою излюбленную программу «Колесо Фортуны». Она не выходила из комнаты до тех пор, пока не услышала дикий крик мистера Варгаса вскоре после десяти часов. Да, дверь ее комнаты была слегка приоткрыта, как всегда. Да, она слышала, как хозяин вошел в дом. Нет, она не слышала, чтобы кто-то еще входил в дом, но ей помнится, что она на несколько минут задремала. Нет, сигнальная охранная система не была включена; как правило, ее не включали до тех пор, пока хозяева не собирались лечь спать.

Мистер Варгас находился у себя в гостиной в компании с крепким спиртным. Ему нужен был кто-то, кого он мог обвинить, и этим человеком оказался Паз. Выслушав его неистовые выкрики, которые не произвели на полицейского особого впечатления, Паз спросил Варгаса, как он провел день, — на английском языке. Утро он проработал в своем офисе на Корал-Гейблз. Потом вернулся домой, чтобы прокатиться по заливу на собственном катере, который причален за домом. Поужинал со своей женой (при этих словах он снова потерял власть над собой, но ненадолго). Затем он встретился с тремя своими главными инвесторами, они все некоторое время поиграли на стадионе Джо Робби. Он в последнее время не выезжал с женой, так как она ждала ребенка. Позвонил ей по мобильному телефону примерно без десяти девять. Она чувствовала себя отлично. Играть они закончили в девять двадцать; он отвез своих инвесторов к ним в отель, но, извинившись, отказался выпить с ними. Он спешил домой и приехал в начале одиннадцатого. Приехал и обнаружил… Новая вспышка отчаяния.

В это время за дверью поднялась суматоха, послышались громкие голоса. Прибыли члены семьи, известной кубинской семьи: отец Варгаса, его мать, две сестры, их мужья и отец жертвы. По закону Паз обязан был изолировать их и допросить каждого по отдельности, но так как происшедшее явно не имело отношения к родственникам, Джимми сделал исключение, и все они влетели в гостиную и бросились к Алексу Варгасу. Однако Джимми не избежал негодующего взгляда отца жертвы и услышал не менее гневную фразу на испанском языке, обращенную тестем к зятю:

— Это детектив? Разве мы платим недостаточно налогов, что они прислали к тебе ниггера?

Паз покинул гостиную и через французское окно в задней части дома прошел на широкую площадку с длинным подсвеченным бассейном и маленьким баром с крышей из пальмовых листьев. Постоял и подышал соленым морским воздухом, пока душа не успокоилась. Он не слишком осуждал gusanos, доведенных до отчаяния, он осуждал себя за то, что после долгих лет работы в полиции все еще, все еще допускает подобное обращение с собой.

Он прошел по лужайке к причалу и убедился, что на катере никто не прячется и что там нет никаких следов убийцы. За катером простиралась только темная гладь залива, а вдали за нею сияли огни Кей-Бискейн. Полицейские, кто на коленях, кто на корточках, осматривали местность в поисках улик. Паз не думал, что им удастся что-то обнаружить.

Он направился к двум другим домам в тупике. Один был заперт на лето. В другом жила насмерть перепуганная происшедшим семья, никто из членов которой ничего не видел и не слышал. Они стали расспрашивать Джимми, он сказал им, что расследуется убийство. Как ужасно, твердили они, что такое случилось здесь, по соседству, в спокойном, красивом месте. Джимми согласился с ними.

Кода он вернулся в дом Варгаса, его перехватил Мендес. Начальник отдела убийств был крупным мужчиной, ростом и телосложением точь-в-точь полузащитник-футболист, с широким, добродушным, мясистым лицом, усами-щеточками и небольшими бачками. Он был вовсе не кубинцем, но испанцем в третьем поколении, плохо говорившим по-испански.

Его предки приехали в 1894 году из Сеговии крутить сигары. Однако его имя обеспечило ему работу.

— Ну что, Джимми, дело ясное?

— Да, сэр. Мы убеждены, что это совершил умственно отсталый негр-бродяга. Я готов погнаться за ним по скоростной дороге, извлечь его из картонной упаковки в рефрижераторе и доставить сюда. Убежден, что он признается.

— Может и такое случиться, — рассмеялся Мендес. — Ты имеешь представление, что это за люди? — спросил он, широким жестом указывая на дом и на то, что этот дом окружало.

— Богатые кубинцы?

— Это уж точно. Папаша мужа убитой — Игнасио Варгас, владелец Западно-Восточной компании. Видел их рекламу?

— Застройщики.

— Гигантские чертовы застройщики, а стало быть, друзья каждого крупного деятеля в государстве. Отец убитой женщины — Гектор Гусман, основатель и президент банка «Полушарие». Видел эту махину из черного стекла на Брикелл? Они заключили так называемый династический брак, а маленький наследник всего их богатства лежит в чертовой желтой ванной комнате с разрезанной головой. Что касается настоящего момента, то все силы Управления полиции Майами брошены на это дело и будут им заниматься, пока не добьются успеха, а если у нас ничего не выйдет, нам всем придется искать другую работу. Итак, что у тебя есть для меня?

— Босс, мы только начали. Пока еще нет результатов вскрытия, еще не обследовано толком место преступления…

— Я имею в виду, как выглядит само это убийство.

Паз помолчал. Мендес, разумеется, уже поговорил с Клетисом. И Паз сказал:

— Если подходить с этой точки зрения, перед нами ритуальное убийство, во всех деталях сходное с убийством Диндры Уоллес и ее нерожденного младенца. Значит, мы имеем дело с убийством не только ритуальным, но и серийным, и убийца этот очень умный, подлый и к тому же умеющий проникать на место преступления так, что его никто не видит.

— Черный, как я понимаю. Я говорю всерьез.

— На это есть некоторые указания, шеф.

— Это хорошо. Уже что-то. Клетис говорил тебе, что создан штаб по расследованию дела?

— Да, сэр, — произнес Джимми самым безразличным тоном.

— Вижу, ты от этого в таком же восторге, как и я, но босс и мэр желают принять участие. Как я понимаю, они могут давать советы, но главными действующими лицами будете вы с Клетисом. Хочу, чтобы ты понял: вы можете рассчитывать на мою полную поддержку. Во всем положиться на меня.

— Я высоко ценю это, сэр.

— Ладно. Буду поддерживать вас, но если вы испортите дело по собственной вине или поддержка окажется невозможной по причине политического толка, сидеть вам в дерьме.

Паз не удержался от улыбки.

— Прошу прощения, сэр, это мне ясно и без подобных поощрений. Прошу вас, говорите напрямую.

Мендес тоже улыбнулся, но Джимми понимал, что он, как никогда, серьезен. Неглупый мужик и по-своему честный, но гордый, как Люцифер. Мендес слегка наклонился вперед, приблизив голову к лицу Джимми.

— Ты утверждаешь, что это ритуальные убийства. Это ритуал, который проводят психически больные, или же ритуал какого-то реально существующего культа?

— Пока неясно. В случае с Уоллес прослеживаются африканские связи, точнее, связи с африканским прорицателем. Я кое-кого из разбирающихся в таких делах людей просил проверить, отражены ли в антропологических записях сходные обстоятельства, как то: беременная женщина, разрезы, изъятие отдельных частей трупов, введение наркотических веществ. И как раз собирался поговорить с членами этого семейства и спросить у них, интересовалась ли жертва подобными материями.

— Да, так и следует, но почему бы тебе не поручить это дело Клетису?

— Для этого есть особые причины? — спросил Паз не без раздражения. — Моя техника опроса еще недостаточно отполирована?

— Да брось ты, парень! — огрызнулся Мендес. — Весь наш долбаный департамент знает, что ты не в ладах с высшим классом кубинцев. Позволь проповеднику потолковать с семейством, а сам займись другим нужным делом. Ведь этот гад должен был как-то сюда проникнуть, а здесь в каждом доме есть сторожевая собака, есть и сигнализация. Люди непременно что-то слышали. И знаешь, Джимми? Вы оба с Барлоу освобождаетесь от всех других дел и можете работать по свободному графику. Оба докладывайте о ходе расследования прямо мне.

— А как насчет лейтенанта Посады?

— О нем предоставь побеспокоиться мне. Нам нужны связи со штабом по расследованию на самом высоком уровне, и этим толково займется наш Ромео.

— Да, сэр, — сказал Паз и отправился разыскивать патрульного сержанта из местного отделения полиции.

Час проходил за часом. Паз был занят по горло; он разговаривал с полицейскими, разговаривал с соседями, которые говорили полицейским, что, кажется, что-то заметили, разговаривал с ребятами из отдела экспертизы, надеясь, что им удалось обнаружить нечто более существенное, чем крохотный осколок черного стекла. Результаты были ничтожные. Два человека прогуливали собак на бульваре Кокоплам и видели примерно во время убийства проезжавшего на велосипеде мужчину, но белого и со светлыми волосами. Никто из живущих поблизости от места убийства велосипедиста не видел. Эксперты-криминалисты нашли на ковре возле французского окна несколько комочков земли. Окно выходило на площадку с бассейном, а комочки земли оказались идентичными тем, какие обнаружили под большой пальмой в следах, оставленных велосипедными шинами и ведущих дальше к дороге. Ур-ра, вот он ключ! Криминалисты-эксперты сделали гипсовые слепки со следов шин.

Около полуночи Джимми удалился с места трагедии и позвонил домой Мэнни Эчиверре. Он рассказал ему о происшедшем и предложил совершить разумный с точки зрения карьеры финт: отправиться в морг и сделать вскрытие миссис Варгас, плюнув на нормальную процедуру и распорядок, вообще на всяческий бюрократизм, так как Мэнни работал как патологоанатом с телом Диндры и мог обнаружить значительное сходство, которое не обнаружил бы другой специалист.

Едва он успел убрать сотовый телефон, как услышал знакомый голос:

— Надеюсь, ты меня не избегаешь?

Джимми обернулся — перед ним стояла Дорис Тэйлор собственной персоной в своем знаменитом брючном костюме цвета весенней травки.

— Я не могу сейчас поговорить с тобой, — поспешил сказать он и быстро огляделся по сторонам: не заметил ли кто, что они общаются. — К тому же ты должна стоять за ограждением вместе с остальными представителями прессы.

— О, я держусь в сторонке, как велят копы. Я просто хотела тебе сообщить, что в твоей машине сидит какая-то молодая женщина. И весьма интересная женщина. Даже не думала, что у тебя такой хороший вкус. Мы с Уиллой поболтали всласть. Я даже могу написать небольшой очерк о том, как проводят вечернее время перегруженные работой полицейские в Майами и как они привозят своих подружек на место преступления, чтобы не терять ни минуты.

Паз схватил женщину за руку и увлек в густую тень смоковницы.

— Чего тебе надо, Дорис?

— Всего. Это самое крупное убийство за декаду. Я слышала, это просто ужас какой-то. Тот же самый тип?

— Похоже на то.

— Есть хоть какие-то предположения, кто он?

— Пока нет. Рановато.

— Но это чернокожий. Тот, кто убил Уоллес?

— Мы пока этого не знаем. Никакой идентификации. Никаких свидетельств.

— Не надо! Белые парни не убивают черных девушек в Овертауне среди ночи и не смываются после этого как ни в чем не бывало. Здесь действовал тот же самый тип, значит, он черный. Как выглядит место убийства?

Он рассказал ей, ответил на все ее алчные вопросы, опустив или изменив некоторые детали, как делал всегда. Она вдоволь напилась крови и была счастлива.

Закончили примерно около часу ночи; погасли осветительные приборы криминалистов, уехали полицейские машины, фургоны прессы; тело убитой лежало теперь в морге. Члены семьи оставались в доме и рыдали так громко, что Паз, стоя на улице рядом со своим напарником, слышал эти рыдания.

— Он приехал на велосипеде? — спросил Клетис.

— Вполне вероятно, — ответил Паз. — Он не мог приехать на машине. Если он приехал на велосипеде, то, если верить утверждениям свидетелей, он перекрасился в белого, что вполне в духе этого типа. А может, он приплыл по воде. И кто-то впустил его в дом, как было в первом случае. Повезло тебе с семейством?

— Не слишком. Золовки говорят, будто жертва упоминала о каком-то чудесном и красивом талисмане для ребенка, но больше они ничего не знают. Я забрал много вещей из комнаты жертвы. Адресные книжки, сумочки. Разберусь в них, может, что и обнаружится. — Барлоу достал из кармана пластиковый пакет. — Возьми-ка ты этот осколок и попробуй разобраться, что он такое и откуда откололся.

Паз взял. Они договорились о распределении дел на следующий день. Барлоу направлялся в морг, где хотел присутствовать при вскрытии и вообще покрутиться среди токсикологов, послушать, что они скажут. Паз пошел к своей машине и обнаружил в ней дремлющую Уиллу. Он сел за руль и отъехал. Уилла проснулась и выпрямилась.

— Ну как, это возбудило твои чувства, как ты и предполагала? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Было похоже, будто смотришь на разворошенный палкой муравейник. И у меня был интересный разговор с Дорис Тэйлор. Она мне рассказала о твоих подвигах.

— Пари держу, что она это сделала. А поскольку она обнаружила мою машину и ты выболтала ей все про себя, вместо того чтобы просто сказать, что ты свидетельница, она и ухватила меня за яйца. Теперь выжмет из меня досуха подробности этого проклятого дела.

Уилла искренне огорчилась.

— Ох, Джимми, прости меня. Она вела себя так дружелюбно и так хорошо говорила о тебе. — Она придвинулась к нему ближе и спросила: — А как насчет того, чтобы я ухватила тебя за яйца и выжала досуха?

— До некоторых пределов, — сказал он.

Они осуществили это намерение у нее дома на твердом футоне, и даже дважды, к взаимному удовольствию.

— Как же это было хорошо, — сказала Уилла, слегка отдышавшись после бурного катарсиса. — Просто невыносимо думать, что это наша предпоследняя радость.

— Предпоследняя?

— Надеюсь, ты не собираешься домой. Я запланировала этакое беззаботно-ленивое утро, а потом игры под душем… как обычно.

— Завтра у меня тяжелейший день. Серийный убийца, который распотрошил женщину из такой известной семьи, — это самое скверное для полиции. К тому же меня будут постоянно контролировать, никуда не денешься. Ты уж извини.

— Значит, это последняя радость. Если ты не исхитришься посетить Айова-Сити. Как ты думаешь, удастся ли тебе?

— Хоть каждый уик-энд.

Уилла усмехнулась.

— Да, мы могли бы встречаться в аэропорту Марриотт. Знаешь, Джимми, хотя я все эти долгие месяцы считала, будто ты трахаешь подряд все, что движется, в глубине моего маленького девичьего сердечка горело желание услышать от тебя: «Уилла, любовь всей моей жизни, ты лучшая лошадка в конюшне, останься, останься, останься, будь моей женой и роди мне чудесных иудейско-африкано-кубинских детишек, каждый умненький, как ты, и сверхъестественно красивый, как я». Прямо как в кино.

— И ты бы согласилась? — спросил Паз.

Уилла примолкла и посмотрела ему в лицо.

— Подожди минутку. Я должна подумать. Передо мной мужчина приятной наружности, прекрасного сложения, кожа гладкая, умный, на хорошей работе, чувствительный, но не слабак. Пенис подходящего размера и действия…

— Подходящего?

— Чудесно целуется, любовник, с которым забываешь обо всем на свете, хорошо одевается, вежливый, порядочный, довольно щедрый, никакого свинства. Находка, скажете вы, но я спрашиваю себя, почему у него над головой словно бы висит дорожный знак, большой, как на магистральной дороге, сорока футов в длину с надписью заметными издали желтыми буквами, и знак этот гласит: «Вас ждет разбитое сердце! Не принимайте всерьез!» Почему это так, Джимми? И можно ли на такой вопрос ответить сразу? Подумай, Джимми.

Вот и Уилла ушла, думал Паз, нетвердой походкой направляясь к своей машине. Уилла держалась почти по-деловому, явно не желая долго обсуждать тему, не то чтобы холодно, но готовая перевернуть страницу. Едва он оделся, она быстро поцеловала его и почти вытолкнула за дверь. Он задумался о ее сорокафутовом дорожном знаке. Своем символе. Да, он об этом знал. Это было частью того, что он считал своей честностью, даже своей честью. Он знал, что парни лгут ради того, чтобы уложить девушку в постель, копы подшучивали над этим в барах после работы, но Паз избегал лживых обещаний.

Усевшись в машину, он испытал такой сильный приступ раскаяния, что у него на секунду перехватило дыхание. Да, он, пожалуй, нуждался в гранате, взрыв которой отшвырнул бы его с привычной, приятной, размеренной дорожки. Однако Паз обладал богатым воображением и призвал его на помощь во имя собственного спасения, как это бывало не раз и прежде. Да, Уилла привлекательная, умная, у нее такая аппетитная попка, но она и сейчас, в свои двадцать шесть лет, немного полновата, а лет через десять или около того, пожалуй, будет выглядеть как пожарный гидрант. И губы у нее через несколько лет станут вялыми и безвольными. Он представил себе Уиллу рядом со своей матерью. Мать возненавидит любую близкую ему женщину, иного не дано, и Джимми минуту думал об этом с некоторой мстительностью. В конечном счете это было бы даже забавно. Но может, Уилла полюбила бы его мать. Она часто говорила, что сумеет поладить с любым человеком. Возможно, у нее с Маргаритой сложились бы добрые отношения. Тогда его жизнь проходила бы в обществе двух женщин. Но с деньгами стало бы туго, ему пришлось бы обзавестись собственным домом и содержать Уиллу, ведь, как известно, поэты в деньгах не купаются, им пришлось бы постоянно заботиться о заработке, и секс утратил бы свой смысл, так сказать, увял, а кому это надо? Все это коварно нашептывал ему внутренний голос, и чувства его остывали. Джимми Паз уехал в ночь, снова одинокий.

Глава девятнадцатая

Я работала все воскресенье как зверь, или, как говаривал мой муж, если я его спрашивала, усердно ли он трудился днем над своими писаниями, как черный негр. Ему по душе было это отвратительное выражение. Он подолгу и много раз объяснял мне, что для его расы слово «ниггер» не только общепринятое, но теплое, завораживающее. Я этому не верила и нередко испытывала неприязнь к Уитту, когда он его употреблял. Думаю, евреи вряд ли называют друг друга жидами, вкладывая в это слово теплоту.

Он и его методы теперь постоянно у меня в голове. С того дня, как произошло последнее убийство. И еще два таких убийства он должен совершить для окуникуа. У оло икуа означает песню — птичью или колыбельную, и то же самое слово употребляется для обозначения колдовства, магических чар. Окун значит «четыре». Ово, ага, ико, окун, олаи… так меня учила считать бедняжка Турма в доме Улуне. Но произнесенное в пониженном тоне икуа — это «подарок». Или «жертва». Окуникуа, таким образом, можно перевести двояко: «четыре песни» или «четырехкратная жертва».

Четыре — очень важное число в делах оло, и он должен убить четырех женщин за шестнадцать дней, чтобы завершить ритуал. На что он будет способен, когда закончит свое дело, не знает никто, даже Улуне. Никто из оло не совершал окуникуа в течение последнего столетия. Припоминаю, что впервые я прочитала об этом в труде Тур де Монтея в Лагосе. Он оценивал это как пережиток дурных времен накануне французской колонизации. Колдун оло, имени которого никто из людей этого племени никогда не упоминает, был недоволен приходом французов и хотел прогнать их, чего в конечном итоге и добился. Улуне и прочие патриархи племени считали обе мировые войны, Великую депрессию и последующее превращение колониального владычества в воспоминание прямым результатом окуникуа, совершенного тем парнем. Они одобряли результат, но как люди нравственные считали средство чрезмерным. Западные историографы с этим не согласны, они считают, поскольку это более научно и логично, что миллионы вполне разумных, прекрасно образованных, преуспевающих людей сошли с ума и вырвали сердце у своей собственной цивилизации.

Я думаю, он доведет ритуал до конца, убьет еще двух женщин и только после этого нанесет мне визит. Такое может привести в состояние паники любого человека, но я уже за гранью страха. Я оцепенела. Ощущаю даже нечто похожее на утешение при мысли о том, что конец близок. В то же время я обнаруживаю, что тяжелая, требующая точности физическая работа, которой я занимаюсь, снимает оцепенение духа. Я грунтую стены и потолок в комнатке Лус и, пока они сохнут, устанавливаю патентованную лестницу типа трапа, складную и с особой дверцей наверху. Шнур с красной рукояткой свисает вниз, выдергаете за него, дверца отворяется, и лестница с мягким шорохом спускается вниз. Я повторяю этот процесс несколько раз, чтобы полюбоваться предметом элегантным, простым и функциональным. В магазине неокрашенной мебели на Двадцать седьмой авеню я покупаю маленькую деревянную кровать, комодик с четырьмя ящиками, ночной столик, шкафчик для игрушек и деревянную же настольную лампу в форме полумесяца, установленного на шаре. Кубинский торговец недорогим товаром продает мне матрасик для кровати, и я уезжаю со всем этим грузом домой, словно кочевник со своим скарбом. У себя в гараже я собираю все это и крашу быстро сохнущей эмалевой краской.

Я уже заканчиваю наклеивать последние квадратики серого ковролина, когда в кухню врывается Лус и, захлебываясь от восторга, рассказывает о чудесах, на которые сегодня досыта насмотрелась. Она побывала в Обезьяньих джунглях, она смотрела на видео «Русалочку» и «Покахонтас», она… и так далее и так далее, всего не перечтешь. Ну что ж, миссис Петтигрю, спасибо вам. Я говорю Лус, что у меня для нее сюрприз, показываю на свисающую вниз красную рукоятку и предлагаю дернуть. Выражение ее лица в тот момент, когда лестница падает вниз, стоит пятнадцати галлонов пролитого мною пота. Волшебство. Лус поднимается по лестнице, я следую за ней.

— Здесь очень плохо пахнет.

— Это от краски. Скоро пройдет. Тебе здесь нравится?

— Угу. Можно мне спать здесь одной?

— Если хочешь. У нас есть и мебель для этой комнатки. Хочешь посмотреть?

Лус хочет, и мы спускаемся в гараж. После того как она успокоилась, выразив полный восторг, я показываю ей Пипера в его новой клетке. Мы немножко играем с ним и придумываем, как обставить цыплячий домик. Тут как раз появляется Джаспер и спрашивает, не хотим ли мы отведать пиццу вместе с ними и соседкой из дома напротив, Доун Слотски, и ее четырехлетней дочкой Элинор. Лус отвечает за нас обеих, она теперь стала очень говорливой; я повязываю голову шарфом поверх немытых волос, мою лицо и руки, и мы отправляемся в гости.

Мы едим на бетонированной террасе позади дома. Доун уже здесь со своей дочкой, толстенькой, неряшливой, с личиком ангелочка и рыжими волосами. Она и Лус немедленно отправляются к Джасперу, который в сопровождении своего пса Джейка бегает по заднему двору с банкой в руке, охотясь за каким-то жуком с двумя белыми светящимися пятнышками на спинке. Мы, взрослые, идем взглянуть на новую комнатку, и я со скромной миной принимаю общие аплодисменты. Потом мы сидим на потрепанных временем пластиковых стульях и потягиваем пиво (за исключением Доун), и я спрашиваю Доун, как она себя чувствует, — вопрос вполне уместный по отношению к женщине почти на сносях. Доун относится к хиппи во втором поколении, и никто ее не видел одетой иначе как в короткую юбчонку и вязаный «лапшой» топик, даже теперь, когда она надела поверх этого фартук, чтобы скрыть выступающий живот.

До того как у меня появилась Лус, мы с Доун не обменялись ни словом, хотя она всегда улыбалась мне дружелюбно. Обзаведясь ребенком, я стала значительной персоной на нашей улице.

Доун говорит, что ждет не дождется, когда все это кончится, и заявляет, что больше не намерена беременеть, — двоих детей вполне достаточно. Полли с ней соглашается, и обе смотрят на меня; я скромно опускаю взор, понимая, о чем они думают. С такой наружностью, мол, как у нее, счастье иметь хотя бы единственного ребенка. Ну и пусть себе так думают, мне все равно. Шэри Рибера приносит тарелки, чашки и столовые приборы и остается поболтать. В разговоре возникает тема Безумного Акушера — это прозвище со смаком придумали газетчики для моего мужа, — и все мы дрожим при одном упоминании о нем, особенно Доун, чья вторая половина работает администратором гастролирующей труппы и часто уезжает из дома, как, например, сейчас. У Доун решетки на окнах, есть и пес-дворняга, который лает по любому поводу и просто так, ради собственного удовольствия. Мне до боли хочется предупредить ее, что это ничего не значит, но, в конце-то концов, что я могла бы ей сказать? Как объяснить?

Потом начинается разговор об оружии, без особого знания дела, хотя я разбираюсь в оружии любого рода, но, разумеется, не намерена проявлять свою осведомленность. Доун говорит, что не могла бы убить кого бы то ни было, а Полли смеется и утверждает, что без малейших колебаний отправила бы на тот свет этого типа, да и еще кое-кого из собственного короткого списка. Тут она ловит взгляд дочери и успокаивает ее: «Не твоего отца, моя хорошая. Ему бы я могла разве что прострелить ногу». Мы все смеемся. Мистер Рибера по происхождению доминиканец, и дети его и Полли необыкновенно красивы, что случается, если лучшие качества родителей разных национальностей или даже разных рас образуют в комбинированной форме совершенное генетическое суфле. Шэри уже с четырнадцати лет обращает на себя внимание любого человека в брюках, а особенно к ней липнут со своими ухаживаниями, если это можно так назвать, юные гангстеры из цветных, проезжающие мимо в своих машинах. Джаспер учится в средней школе и, как в свое время мой муж, страдает не только от расовой нетерпимости белых кубинцев, но и от злобного, социально не признаваемого расизма более темнокожих парней. Джаспер к тому же хорошо учится, а это лишь ухудшает дело. Или хорошо учился. Полли уверяет, что теперь его положение изменилось, и надеется, что Джаспер не будет проблемным подростком. Ох, Полли, будет…

Так мы беседуем, а тем временем подают пиццу, и я съедаю ломтик в надежде, что он удержится у меня в желудке. Этот вечер реальной жизни прошел очень приятно, а после того как Лус искупалась перед сном и легла спать пока что на прежнем месте, я достала свой ящик. Мне нужно кое-что проверить. Улуне учил меня в Даноло, как снимать колдовство, преподал, так сказать, основной курс, а я тайно записала всю процедуру. Я давно уже об этом не вспоминала, вернее, старалась ни о чем таком не думать то ли из опасения спровоцировать духов, то ли потому, что до появления в моей жизни Лус ничего примечательного со мной не происходило. Я откладываю запись в одну сторону, а в другую — мешок с предметами для гадания. Ниже в ящике находится коробка из вощеного картона, сильно потертая. Она до краев заполнена закупоренными бутылочками, жестяными баночками, запечатанными клейкой лентой, и множеством конвертиков, также заклеенных и аккуратно надписанных моей рукой.

Все это химические препараты, да-да, не более того. Не какие-то невероятные яды незапамятных времен, не особые дары демонов, это просто химия, но к современной научной химии она не имеет отношения. Я не вела дневник, когда жила с Марселем, и сожалею об этом. Я должна восстанавливать его аргументы, обращаясь только к глубинам моей памяти. Ты, мой ангел, говорил он, представляешь собой серию преходящих электрохимических состояний — восприятия, чувства, воспоминания: это очень подвижные, тонкие химические состояния, а химические соединения, призванные их изменять, микроскопически малы и действуют в сочетаниях, о которых мы не имеем ни малейшего понятия. Современную психофармакологию, все эти транквилизаторы, столь обожаемые американцами, можно уподобить, к примеру, тому, как если бы дикарь пытался ударами кремневого молотка привести в действие остановившиеся швейцарские часы. В качестве полного контраста представим себе колдуна, чародея, мага, называй как угодно. В его распоряжении десятки тысяч веществ, извлекаемых им из растений, не говоря уже о симбиотических бактериях, грибках и вирусах, обитающих в человеческом организме и способных его изменять. Лаборатория такого колдуна — это обычная скамья, он сам, его жертвы или враги, и времени у него сколько угодно.

Ладно, возражает ангел, они могут пичкать себя этими снадобьями, входить в транс, иметь видения, могут производить те же действия над своими жертвами или врагами. Но что ты скажешь о загадочной силе, позволяющей им влиять на людей на расстоянии, насылать проклятия, внушать сны, делаться невидимками?

Нет-нет, ты не поняла, мой воробышек. Их тела изменены. Они могут производить психотропные вещества по заказу, могут воздействовать на отдельную личность. Они создают соответствующие вещества, так называемые экзогормоны, в собственном теле и распространяют их посредством выдыхания или через поры. Интересно, не правда ли? В этом и заключается суть того, что мы называем колдовством. У воробышка, однако, есть вопросы. Почему наука не обнаруживает эти экзогормоны? Наука их обнаружила, разве я не ученый? Но то, что ты имеешь в виду, мой артишок, означает «обнаружить химически». Ответ заключается в том, что наука их не ищет. Она по большей части ищет то, что ожидает найти, а она вовсе не ожидает найти реальный смысл в притязаниях колдунов. К тому же наука прекрасно изыскивает то, что можно проконтролировать в лабораторных условиях и повторить любое количество раз, так как одна причина вызывает одно и то же следствие. Но это не имеет отношения к колдовству, поскольку оно есть искусство…

Поразмышляв более чем достаточно, я листаю свою записную книжку до тех пор, пока не обнаруживаю искомое, а именно кадоул — магическую смесь, которая послужит пропуском в царство магии. Беру лист ква — западноафриканского растения из семейства Boraginaceae, богатого алкалоидом пирролизидином, — и толку его вместе с неким порошком, используя вместо ступки мисочку для каши, а вместо пестика — рукоятку отвертки. Добавляю немного собственной слюны и мочи, воду и ставлю смесь на плиту, чтобы она прокипела. Произношу на языке оло нужные слова заклинания. Кипящее зелье пахнет отвратительно. Когда оно густеет, я процеживаю его через кухонное полотенце в миску и получаю примерно четверть чашки пахучей зеленовато-коричневой жидкости. Добавляю к ней немного коричневого, немного красного порошка и немного своей крови. Жидкость обретает густой черный цвет и на вид уменьшается в объеме, как и положено. Моя артиллерия. Я переливаю смесь в пустую баночку из-под джема. Она может храниться неограниченное время. Я встаю на стул и ставлю банку на верхнюю полку буфета, задвинув ее в самый угол.

Вновь и вновь обдумывая меры защиты, я решаю, что стоит позаботиться и о предосторожностях чисто реальных. На самом дне моего ящика лежит треугольной формы сверток в прорезиненной ткани. В нем мой пистолет. Я разворачиваю его и взвешиваю на ладони. Тяжелый. В незаряженном виде он весит, насколько помнится, два и три четверти фунта, но сейчас в нем десять пуль. Отец хранил пистолет на «Ястребе», и я украла его вместе с «Ястребом». Я прячу пистолет на полку рядом с кадоулом. Может, я смогу застрелить его, если он явится в собственном обличье. Смогла бы я убить его? Я никогда никого не убивала, кроме самой себя. И убью еще раз, по-настоящему, если пойму, что попала в его власть.

В ящик снова отправляется все, кроме моего дневника, который я продолжаю читать. Я хочу снова обрести в себе Джейн. Период существования Джейн между пребыванием у ченка и оло был книгой самообмана с отменными образчиками всех основных типов — профессионального, общественного, романтического… нет, я слишком сурова по отношению к ней. Она оказалась выносливой девушкой. Это очень нелегко — одновременно утратить свое первое романтическое увлечение и чувство реальности Вселенной.

Это наводит меня на мысли об отце (ведь я уже несколько раз ходила взглянуть на то самое судно, «Гитару», пришвартованное в Диннер-Кей). Я размышляю о том, есть ли еще вокруг нас люди такого рода и появятся ли они в будущем. Отец всегда говорил, что именно его поколение потеряло то, которое родилось во время Второй мировой войны. И обычно перечислял явления, исчезнувшие вместе с его поколением. Оно последним переживало расовую сегрегацию, последним обрело половую зрелость, перед тем как женщины обрели полную свободу и право употреблять противозачаточные таблетки, последним, которое подчинялось учителям и людям старшего возраста, не задавая лишних вопросов, последним, повзрослевшим до того, как телевидение стало преобладающей силой, и, наконец, последним, мужчины которого считали себя обязанными жениться на забеременевших от них женщинах. Поэтому я и появилась на свет.

Я была похожа на него во многих отношениях или старалась быть похожей, вероятно, потому, что не хотела походить на мать, женщину вполне современную, хотя она была моложе отца всего на пять лет. Она часто рассказывала мне, как пришла к нему попросить денег на аборт, а он, не дожидаясь ее просьбы, предложил, чтобы они поженились, и она вышла за него. Она желала вести примерно такой образ жизни, как семейство Кеннеди, и старалась, чтобы при ней всегда был кто-то, с кем она могла выезжать в свет. Отец оставался дома с нами, детьми, пока она этим занималась. Надо отдать ей должное, по большим праздникам она принимала дома, и вот вам пожалуйста, все они тут как тут с короткими визитами. Глупая история…

…Уитт. Это была неожиданность, именно так я тогда записала в своем дневнике. Джейн считала, что увлеклась гением. Что для нее настало возрождение… Мы не закончили в постели тот вечер, когда познакомились. Мне и сейчас приятно вспомнить, что Уитт тогда беспокоился о своем старом друге Лу. Но на следующий день он позвонил мне и пригласил на репетицию — и я пропала. Я, мне кажется, верила тогда, что человек, который таким образом выражает свое негодование по поводу расовой истерии и ханжества, обладает истинным иммунитетом к расовому безумию. Такой иммунитет, с моей точки зрения, вполне возможен. Нет нужды говорить, что и в Чикаго, и в Нью-Йорке мы познакомились с несколькими межрасовыми семейными парами. В артистических кругах это не было столь уж необычным. Возможно, втайне они и страдали, но лично я не видела тому подтверждения. Некоторые из этих людей чувствовали себя счастливыми оттого, что они живут активной жизнью и имеют успех. Я думала, что и мы будем такими же. Читая об этом сейчас, я понимаю, что у меня не было ключа, не было путеводной нити. Может, и у него тоже. Но даже и теперь я предпочитаю думать, что Уитта изменила Африка с ее обаянием колдовства.

Не он первый из числа вполне доброкачественных людей поддался соблазну власти над людьми. И что-то во мне самой подсказывает, что тут есть и моя вина. Что же я такое сделала?

С деньгами все было отлично. У каждого из нас денег имелось более чем достаточно, а каждый знает, что люди богатые счастливы. Уитт никогда не интересовался, сколько у меня денег и откуда они, однако, замечая, что я ограничиваю себя в расходах, подшучивал надо мной, называя скупердяйкой. Он был расточителен на свой лад, но утонченный вкус удерживал его от превращения в отвратительного нувориша. Некоторые эксцессы, осуждаемые мною, я относила за счет его артистической натуры. Вокруг нас образовался кружок прихлебателей, но не слишком большой. Уитт был добр по отношению к тем, кто начинал с ним вместе в Чикаго, и мне это казалось хорошим знаком.

Секс был на высоте. Мы страстно желали друг друга с самого начала, так это оставалось и в дальнейшем. Кажется, я удивляла его в этом отношении, потому что выглядела застенчивой, неловкой, этакой выпускницей монастырской школы, но он, видимо, рассчитывал со временем избавить меня от католической стыдливости. Меня уже отчасти избавил от нее любовник энциклопедически образованный в области сексуальной техники и весьма виртуозный. Был ли Уитт настолько же хорош, как Марсель? И что значит «хороший» в этом смысле? Марселем я была по-детски увлечена до безумия, а Уитта любила, вот в чем колоссальная разница. Все, чему я научилась у Марселя, я положила к ногам или, если хотите, к пенису Уитта. В конечном счете большего ни потребовать, ни получить нельзя. Чем богаты, тем и рады. Могла ли я предвидеть происшедшее? Есть ли на это хоть малейшие указания в моем дневнике, которых я даже теперь не могу видеть? Он всегда старался сделать меня счастливой. И к моему восхищению, у него был на это особый дар. Однажды в день моего рождения он не поздравил меня, и я решила, что он забыл, но когда мы вернулись на свой роскошный чердак, там было полно цветов, я хочу сказать, тысячи и тысячи цветов. Однажды он нанял целый хор петь для меня под нашими окнами. В другой раз он взял меня с собой в музей, а потом усадил в такси, чтобы, как я думала, отвезти домой, но мы поехали в аэропорт имени Кеннеди, сели в «конкорд» и полетели в Лондон. Уитту нравилось делать меня счастливой.

Ладно, это всего лишь деньги, но он был к тому же очень внимателен ко мне. Когда он не работал, а это бывало часто и подолгу, у него не было других интересов. В отличие, кстати, от Марселя, который чуть ли не силком приобщал меня к жизни разных знаменитостей. Уитт часами слушал мои разглагольствования, причем далеко не всегда о таких предметах, в которых я хорошо разбиралась. Превосходный муж, не правда ли?

Есть еще одна маленькая деталь — его происхождение. В дневнике есть записи, касающиеся великого разоблачения, нашей ссоры и счастливого воссоединения. Я перечитываю их, чтобы разобраться заново. Мой раненый герой! Я молокосос в сравнении с моим раненым героем, тем более с героем гениальным. Марсель скрывался от нацистов, Уитт скрывался от белой Америки, мой отец скрывался от моей матери.

Я посетила родителей Уитта, не сообщив ему об этом. Стэна и Синтию Мур, Морристаун, штат Нью-Джерси. Я позвонила им и спросила, могу ли к ним приехать, они разрешили, и в конце весны в одно из воскресений я туда отправилась. Я нашла примерно то, что и ожидала: засаженная кленами улица с домами, выстроенными на разных уровнях, на подъездной дорожке новенький фургончик с наклейкой на заднем стекле, призывающей к амнистии, и с другой наклейкой, на бампере, с протестом против проводимого в штате референдума («Не голосуйте за список 171!»). На гараже закреплена корзина для баскетбола. (Уитт играл в баскетбол? Странно. Он даже на велосипеде ездил с трудом.) И наконец, сами Муры, симпатичные, либерально настроенные люди среднего возраста. Голосуют за демократов. Принадлежат к унитарианской церкви[74] (Синтия — крещеная еврейка), в прошлом пацифисты, борцы за гражданские права.

Дом их обставлен сборной мебелью без претензии на стильность; на стенах постеры в металлических рамках и оригинальные картины. В гостиной, где меня усадили на обитый коричневым вельветом диван, полно книг, и ясно, что их читали и читают; на одной из стен огромная стереосистема, вокруг нее громоздятся во множестве долгоиграющие пластинки и диски. Боюсь, что я (это я-то, которую с детства приучали не задавать неуместных вопросов!) применила к Мурам лучшие достижения техники антропологического опроса. К счастью, эта американская чета, видимо прошедшая сквозь горнило множества групповых собеседований разного рода, не предъявляла претензий по поводу вторжения в их частную жизнь. Они были без памяти рады новостям об их сыне.

Я узнала, что, когда Синди после очередного аборта в результате неудачной операции лишилась возможности иметь детей, они с мужем решили усыновить ребенка, и — вопреки предубеждениям расистски настроенных буржуа, — ребенка, принадлежащего к одному из угнетаемых меньшинств. Колесо судьбы повернулось и предоставило им возможность усыновить мальчика в возрасте десяти недель, мать которого родила его в больнице Бельвю в Нью-Йорке и улизнула оттуда на следующий день после родов, оставив фальшивый адрес. Они дали ему имя Малькольм (без всякой связи с кем-либо) Де Уитт (в честь незадолго перед этим скончавшегося отца мистера Мура). Он был просто куколкой. Это определение я услышала из уст миссис Мур и записала его. Куколка куколкой, но, как заметил тут же мистер Мур, с первой недели он был острым, словно гвоздик с большой шляпкой. Воспитывали его в соответствии с новейшими гуманитарными установками — много движения, много внимания, никакой слащавости, Моцарт в детской, Монтессори[75] до поступления в школу. И они хотели привить ему принципы уважительного отношения ко всем расам. У Муров было множество друзей среди афроамериканцев и знакомых, усыновивших детей иной расы. В церкви, которую они посещали, было полно таких ребятишек — маленьких корейцев, маленьких китайцев, маленьких чероки, маленьких мулатов всех оттенков кожи, — и Мурам это казалось преддверием Утопии. И это могло быть так. Господь благослови их щедрые души, славные они люди, вот что главное.

Я рассматривала в альбоме фотографии Уитта (или Малькольма, как его тогда называли): улыбающийся младенец, потом весело смеющийся малыш, начинающий ходить, потом потерявший несколько молочных зубов мальчуган лет шести, все семейство в Диснейленде, снимок, сделанный во время Хэллоуина — накануне Дня всех святых, снимок, сделанный на церемонии по случаю окончания школы — улыбка вполне официальная, а на следующих снимках она вообще исчезает, выражение лица у юноши либо холодное, либо сердитое.

Родители считали, что это издержки переходного возраста. Дети все такие. К шестнадцати годам все придет в норму. Сами они в школьные годы тоже бунтовали и познакомились в тюрьме, куда попали после демонстрации на Мэдисон-сквер. Так что они не особенно тревожились, хоть и чувствовали некоторую душевную боль. Он не любил их? Это невозможно. Они любили его!

Я разбередила рану. Уитт уехал в Чикаго продолжать образование. Успехи у него были отменные. Они считали, что Уитт готовится к карьере юриста, и даже не думали, что он начнет писать стихи. В первый год он не приехал на Рождество, не приехал потом и на короткие весенние и долгие летние каникулы. Получил работу. Они хотели слетать к нему и повидаться, познакомиться с его друзьями, посмотреть, как он устроился… Нет, он слишком занят. Слишком занят для отца и матери?

Они узнали, чем он так занят летом, когда из Чикаго позвонила полиция. Его арестовали за участие в торговле наркотиками. Муры были там на следующий день.

Об этом я знала. Уитт рассказывал мне этот эпизод из его «жизни в гетто». Сам он не употреблял наркотики и не торговал ими, его загребли вместе дружками, их выдал осведомитель. Это была правда. Уитта загребли вместе с дружками, которым он лгал так же, как лгал всем прочим. Муры, естественно, были на его стороне, они знали все о свиньях-расистах, но дело обернулось тем, что Уитт не хотел, чтобы они были на его стороне. Произошла ужасная сцена в кабинете адвоката, после того как они поручились за сына и вытащили его из тюрьмы. Он обвинял приемных родителей в том, что они лишили его подлинной индивидуальности, его души чернокожего, что они использовали его как средство избавиться от своей чудовищной вины. Он хотел бы, чтобы его вырастила в своей общине его собственная мать, наркоманка и проститутка, тогда он стал бы хоть чем-то. Он мог бы стать черным киллером-наркоманом, но это лучше, чем быть белым ниггером. Обвинения с него были сняты, и Муры уехали. Это было все равно что уехать из морга, где они опознали тело собственного сына, лежащее на столе, как сказала Синди. Почему? Почему? Мы делали все как можно лучше. Я не в состоянии понять… Я тоже делала все как могла лучше.

Он больше к ним не вернулся, никогда с ними не общался, не отвечал на телефонные звонки, возвращал письма нераспечатанными. Поступил на работу в библиотеку, чтобы зарабатывать на жизнь. И ни единого слова за пять лет. А потом была поставлена «Музыка расы» и подхвачена Нью-Йорком. Не без сердечного трепета Муры поехали ее смотреть на Бродвей. И во втором действии увидели злую, издевательскую сатиру на свободомыслящую белую супружескую пару, которая усыновила черного ребенка. Они ушли в антракте. Синди после этого целую неделю плакала.

Я подумала, что могу это уладить. Вечно я думаю, что могу что-то уладить. Я попрощалась со Стэном и Синди на самой высокой ноте, пообещала поддерживать с ними связь и намеревалась поговорить с Уиттом, выбрав подходящее время. Ну, подумай, сказала бы я ему, ведь это патология, ты ведь уже не ребенок, они твои родители, они тебя вырастили, они вполне достойные люди. Все это нехорошо, неправильно.

Однако подходящее время все не приходило. Уитт работал, он всегда не мог оторваться от работы, стоило ему взяться за нее, даже в то лето, когда мы с ним поехали в Сайоннет. Над сараем для лодок было небольшое помещение, в котором жил сторож, когда он у нас был. Мы превратили это помещение в рабочую студию для Уитта. Как ни удивительно, у него сложились добрые отношения с моими родственниками. Мой отец относится доброжелательно к любому человеку, и главное, для него в этом отношении не имеет значения общественное положение, будь то Рузвельты, Кеннеди или парень, который убирает мусор, — он держится на равных со всеми, с кем ему приходится общаться. А Уитт тоже может быть обаятельным, и это пошло во благо.

Маме нравятся люди приятные и пользующиеся известностью, и в данном случае она была и удивлена и рада, что ее неуклюжая дщерь нашла именно такого человека, а его расовая принадлежность как бы добавляла перцу в то блюдо, которым она потчевала подруг по клубу, рассказывая о нем и его делах. Моя сестра Мэри, или Мария, как она тогда предпочитала себя называть, сразу положила на него глаз, но Уитта это только забавляло, чем он покорил мое сердце еще в большей степени, нежели оно уже было им покорено: он оказался единственным мужчиной на планете, за исключением моего сводного брата Джози, который предпочитал меня ей.

Джози в то время тоже был у нас. Сейчас, перечитывая дневник, я припомнила, что брату Уитт не слишком пришелся по душе: он ничего мне не говорил, но вел себя по отношению к нему немного натянуто. Я думала, это потому, что папе Уитт нравился, а значит, не должен был нравиться Джози. Уитт на этот счет никогда не высказывался. Кажется, я была счастливой в то лето. Воистину благословенны те, чьи анналы кратки! Помню, как Уитт махал мне рукой из окна, когда мы выходили в море. Он не отправлялся с нами в плавание ни разу. Морская болезнь у него, по-моему, начиналась еще на пристани. Думается, и он в конечном итоге был счастлив пребыванием в нашем семействе, но возможно, тут много значило его умение приспосабливаться к обстановке.

Таился ли в то время подлинный Уитт под внешним своим обаянием? Как таится леопард, поджидая добычу. На читаемых мною страницах нет ни малейшего намека на это, а предположения строить незачем. Это было последнее лето, целиком проведенное нами вместе. После него мы отправились в путешествие.

Внезапно я ощущаю, что больше читать не хочу. Я убираю дневник в буфет и выхожу на крыльцо. Небо низкое, нависшее, сулящее дождь. Я вспоминаю нашу первую ночь в Африке, когда мы приехали в Лагос, вспоминаю, как скоро все изменилось. Сгинуло. За неделю. Или примерно за неделю. Цветы и песни и желание делать меня счастливой. Нет, это не леопард внутри. Это некая пустота, которую не смогли заполнить приемные родители, и вышло так, что не смогла и я. Но что-то ее заполнило там, в Африке.

Глава двадцатая

24 октября, Лагос

Я не могу поверить тому, что случилось, и даже слова, которые я пишу, кажутся мне нереальными, и весь мой дневник будто снится мне во сне. Тем не менее привычка, приобретенная во время полевых исследований, вынуждает меня пунктуально записывать все происходящее. Оно было, и я тому свидетель.

Вечером пятого числа, когда я вернулась в Лагос, У. вернулся поздно и принялся с громкими криками стучать мне в дверь; мне следовало сказать ему, чтобы он убирался, но я не хотела, чтобы шум перебудил всех обитателей гостиницы. У. был растрепан, от него пахло пивом, табаком и еще чем-то приторным вроде дешевого дезодоранта. Говорил он высокопарно, совсем не в своем обычном стиле: он-де вобрал в себя подлинный дух Гвинеи, дух африканской ночи, музыки, живой как никогда, и так далее. Я ответила, что он набрался этого с чужих слов и болтает, как попугай, о негритюде в понимании Соронму, добавив, что уже очень поздно, а я устала. Он разошелся вовсю, заявил, что это я болтаю, как попугай, следуя господствующим представлениям обескровленной, заумной и уже мертвой белой цивилизации, а на самом деле я знаю, насколько он прав, и присосалась к нему, чтобы питаться его черной энергией и жить за ее счет подобно тому, как американская культура высасывает энергию из чернокожих, превращая ее в деньги. Потом он набросился на меня и буквально изнасиловал.

Я думаю сейчас, почему я не сломала ему его треклятую шею? Ничего не помню, кроме того, что была беспомощна, потрясена, опустошена. Он, кажется, ходил по комнате, потом ушел без единого слова, будто я была обыкновенной шлюхой. Смешно, право, смешно, что я все время молчала, а когда он ушел, зарыдала как безумная, и мне уже было все равно, слышат меня или нет.

Все, разумеется, слышали, потому что наутро обращались со мной с невероятной бережностью, словно я заболела какой-то отвратительной болезнью. Это было невыносимо, и я ушла к себе в комнату. Заперлась и принялась за работу: вводила записи, сделанные во время пребывания у геледе, и в частности в мастерской резчика по дереву, в свой маленький компьютер, время от времени ударяясь в слезы или выпивая стаканчик рома. В конце концов я уснула.

Разбудили меня шум, громкое пение и громыхающая музыка. Полная темнота, генератор отключен. Я оделась и спустилась в бар, ориентируясь на звуки музыки. Там было человек десять, все пьяные, среди них две женщины в ярких платьях в обтяжку, с прическами, блестящими от лака: так называемые ашавос, местные проститутки. Парни явно из тех, кто промышлял вокруг острова Лагос и Виктории, обирая туристов и местных жителей, только что пришедших из буша. Одеты — в подражание американским гангстерам — в мешковатое барахло с непристойными надписями, на ногах разношенные спортивные туфли на резине, на головах бейсболки козырьком назад. Совсем молоденькие девушки, почти подростки, мужчины разного возраста, некоторым явно за тридцать. Войдя в бар, я заметила, что здесь они не совсем в своей тарелке: бар в отеле «Лари» — не их привычная стихия, он являет собой точную копию английского паба, стены обшиты деревянными панелями, уютные ложи, на стене мишень для игры в дартс. Это совсем не то, что сидеть при свете керосиновой лампы на доске, уложенной на пару ящиков. Чужой человек, вселившийся в тело моего мужа, подошел, схватил меня за руку и представил своим дружкам как трофей. Моя белая сука. Ей нравится черный член, верно? Дальше — больше, он заговорил о том, как я трахалась с белым мужиком, Дэйвом Берном. Теперь вы поняли, как надо обращаться с такой сукой. Парни были возбуждены и одурманены алкоголем. Подошли ближе. Трогали меня, толкали. Говорили они, перебрасываясь шуточками, на диалекте, мне непонятном. А Уитт упивался поставленной им фантазией: толпа негров линчует белую женщину.

Я ударила его кулаком в нос. Кто-то обхватил меня сзади, полез рукой ко мне в шорты. Я сжала его запястье и в два приема — уки-ваза и маэ-отоси — с треском сломала кость. Парень взвыл, отскочив от меня.

Плохо помню остальное. Возле меня круг сверкающих глаз и зубов. У. валяется на полу, кровь льет у него из носа, белая рубашка в красных пятнах. Все они орут на меня, размахивая кулаками, и кто-то бьет меня бутылкой по голове. Пиво из бутылки течет у меня по спине. Раздается оглушительный выстрел. Крики. Пороховая вонь. Передо мной разъяренное лицо женщины. Это миссис Б. Новые крики, шлепанье сандалий по полу, топот башмаков, грохот с силой захлопнутой двери. Рядом со мной Дес, он поддерживает меня, спрашивает, как я себя чувствую, а моя кровь льется и пачкает его одежду.

Выстрелило ружье миссис Бэсси. Она наклонилась надо мной, опираясь на еще дымящееся оружие. Все собрались здесь, смотрели на меня широко раскрытыми, изумленными глазами.

Миссис Бэсси зашивала мне рану на голове. Как я потом узнала, в молодости она была медсестрой. Как хорошо, моя девочка, что вы от него избавились, повторяла она, накладывая швы. Да, но я хотела, чтобы он вернулся. Не это чудовище, нет, я хотела, чтобы вернулся мой муж.

Я проснулась поздно, когда кончилось действие снотворного, оделась и спустилась в библиотеку. Все были очень любезны и добры со мной. Дэйв Берн спросил, не хочу ли я отправиться в Эзале-Эко, район Лагоса, где очень сильны традиции геледе и где у него сложились приязненные отношения с Акинкуото, бабаласе, то есть жрецом и постановщиком танцев.

На двенадцать дней я удалилась в подлинную Африку; я не вела тогда записи в дневнике, я вообще ничего не записывала на бумаге, только ходила повсюду с портативной видеокамерой, фиксирующей не только изображение, но и звуки. И говорила с каждым, кто хотел говорить со мной.

Встреча с Олаивой, хранительницей священной гробницы. Она услышала обо мне и велела Акинкуото привести меня к ней.

Она восседала на подушках в сумеречном помещении с низким потолком. Первое, что бросилось мне в глаза, — это ее одежда: большое покрывало, широкими складками ниспадавшее с ее головы, и белое длинное и широкое одеяние, один конец которого был перекинут через плечо на манер римской тоги. Подойдя ближе, я вгляделась в ее лицо. Определить его эпитетом «аристократическое» значило ничего не сказать о нем и о потоках целенаправленной и мощной духовной энергии, которыми оно буквально фонтанировало. Взглянув на такое лицо, испытываешь стеснение в груди, словно от сильного удара. Мне вспомнилась Пуниекка, шаманка ченка, я ощутила страх и невольно поклонилась, как делаешь это в церкви, проходя мимо алтаря. Акинкуото, представляя меня, говорил несколько напряженно, а ведь он был с ней в более коротких отношениях, чем кто-либо из мужчин общины. Он обращался с ней так, словно перед ним была машина, груженная нитроглицерином, но Олаива на него не смотрела — она смотрела на меня. Мы обратились к ней с положенными ритуальными приветствиями, очень длинными, как всегда у йоруба. В процессе обмена любезностями Олаива спросила меня о моих детях, я ответила, что Бог не благословил меня ими, и она нахмурилась. Потом она взмахом руки предложила Акинкуото удалиться, и он удалился с поспешностью, обычно ему не свойственной.

Некоторое время мы просидели молча; портативная видеокамера так и лежала невключенной у меня в руке, словно некий церемониальный предмет вроде метелочки из конского волоса с серебряной рукояткой в руке у Олаивы.

Она первая нарушила долгое молчание, спросив меня, зачем я приехала в их страну. Я начала с обычных антропологических объяснений насчет того, что мы хотим получше узнать жизнь ее народа, что мы слышали о ее мудрости и так далее, но Олаива жестом прекратила мои излияния. Нет, ее интересует истинная причина, сказала она. И добавила, что обычно не принимает белых женщин, они ее беспокоят. Вы не такая, как они. Аше могло бы проникнуть в вас в большом количестве, но вы его не пускаете. Ориша готовы одарить вас, но вы им отказываете. Почему?

Я ответила, что не знаю. Вы знаете, возразила она. В вас сидит алуджонну, злой дух. И это вам известно. Я согласилась, что это так. Олаива пожала плечами. Сейчас нам подадут пальмовое вино и колу, сказала она, дважды хлопнула в ладоши и окликнула кого-то через плечо. Быстро вошли две молодые женщины в белом и поставили перед нами низенький столик, на котором были орехи кола и две чаши с вином. Мы ели и пили. Потом она сказала: ваш муж бьет вас. Я ответила, что это не так, и дотронулась до повязки на голове. Это всего лишь несчастный случай. Да, он бьет вас, сказала она. Почему? Вы не удовлетворяете его в постели? Или ужин не готов, когда он его требует? Или он бьет вас потому, что вы не родили ему сыновей? Про себя я подумала, что все верно, но вслух произнесла другое. У нас разные обычаи. Она посмотрела на меня так, что я вдруг призналась: боюсь, в него тоже вселился злой дух. Не знаю, почему я это сделала, но Олаива ответила: разумеется, потому что вы оба не очистили себя перед вступлением в брак. Вам следовало очиститься вместе, иначе когда-нибудь либо он убьет вас, либо вы убьете его. Но вы сильнее. Я увидела, как она протянула руку и достала из кувшина пестрый камешек. С минуту смотрела на него, потом спрятала где-то в складках своего одеяния. Все это было интересно, сказала она, я запомню. Я ощутила легкую дрожь. Я слышала раньше о запоминающих камнях, но никогда их не видела. В традиционных сообществах ими пользуются как записными книжками или магнитофонной записью. Олаива сможет воспроизвести наш разговор в памяти с той же точностью, с какой он был бы записан на моей портативной видеокамере, если бы я ее включила.

Мы помолчали, а потом я сумела перевести разговор в чисто антропологическое русло. Олаива научила меня нескольким гимнам, а под конец сказала, что хоть я и опасна, однако нрав у меня от природы хороший. Отец мой порой намекал на это, но ни разу не высказался напрямую. Я покинула Олаиву с отуманенной головой, а когда вышла, обнаружила, что наступила ночь.

Три дня спустя у геледе был одун — праздник, во время которого я впервые увидела их танцы. Собственно говоря, это не танцы в прямом смысле слова, а некое первобытное синкретическое искусство, совмещающее оперу, балет, цирк, краткий обзор новостей и курс психотерапии. Танцы продолжались три дня. Я все записала на пленку. Глупец, если бы ты был здесь! Какое великолепие!

Утром третьего дня приехал Берн вместе с Тунджи и рассказал мне, что У. арестован за перевозку наркотиков и находится в Лагосе в тюрьме. Я пошла туда, где восседала на своем почетном возвышении Олаива, и попрощалась с ней, преклонив колени. Он сказала, чтобы я не уезжала, но я уехала. И всю дорогу думала о нем. Сегодня утром в отель ворвались полицейские и устроили обыск. Они сообщили, что ищут наркотики, что У. арестован как крупный американский наркодилер. Быть может, У. сам сказал им, что он такая важная птица. С него станется.

Едва вернувшись в Лагос, я добралась до спутниковой связи и повернула красную рукоятку. Сегодня утром потный, нервический парень из нефтяной компании в сопровождении двух великанов-нигерийцев, вооруженных автоматами, явился в отель с алюминиевым чемоданчиком, содержащим пятьдесят тысяч долларов.

Бросаю свою писанину и отправляюсь к полковнику Мусе.

Глава двадцать первая

Барлоу выложил все, что у них было. Паз подумал, что он молодчина, этот любитель побеседовать со Всевышним на короткую ногу: его не сбило с толку гоготанье целой стаи гусей высокого полета, то бишь высшего полицейского начальства. Комната была битком набита; во главе стола сидел Невил Д. Хортон в окружении своих помощников и мальчиков на побегушках, далее устроились капитан Мендес и прочие капитаны и лейтенанты из тех, кто был в курсе дела.

Барлоу изложил оба дела, подчеркивая их сходство: точное повторение разрезов на всех четырех трупах — матерей и нерожденных младенцев, тип и количество наркотических веществ, обнаруженных при вскрытии тел, тот факт, что преступник проник в оба дома свободно, без взлома, и преступления совершались в полной тишине, жертвы не были связаны и не оказывали сопротивления тому, кто резал их, как мясник режет мясо.

Речь Барлоу делилась на несколько периодов: он делал драматические паузы в нужных местах, задавал сам себе вопросы и тут же отвечал на них («Обнаружены ли нами и другие сходные черты? Да, обнаружены!»). Он говорил свободно, без запинки. Это было похоже на проповедь, только без завершающей морали. Паз был рад, что Барлоу опустил сведения о Тэнзи Фрэнклин: они были сомнительны и никуда не вели. Не пытался Барлоу скрыть и неприятную правду: у следователей нет в руках ни одной нити, нет подозреваемых, нет явных улик, разве что безумная природа самих преступлений, а из вещественных доказательств только скорлупа тропического ореха, используемого при колдовстве, туманное описание человека, которого видели в парке разговаривающим с Диндрой Уоллес, след велосипедной шины и крошечный осколок какого-то предмета, на поверку оказавшегося обсидианом. Дойдя до этого пункта, Барлоу кивнул в сторону Паза.

— Мой напарник, присутствующий здесь детектив Паз, обнаружил кое-что, касающееся фрагмента, обнаруженного на месте убийства в доме Варгаса. Джимми?

Паз встал и вышел вперед. Они договорились с Клетисом, что Джимми, стоя возле напарника, станет отвечать на возможные вопросы по поводу того, что Барлоу в своем сообщении назвал чудовищным преступлением. Паз откашлялся и заговорил, как ему самому показалось, слишком громким голосом.

— Да, я показывал осколок геологу из университета. Он сказал, что это вулканическое стекло, называемое обсидианом. Он исследовал осколок под микроскопом и пришел к заключению, что на нем есть следы выкрашивания оттого, что им сильно надавливали. Мы думаем, что это осколок каменного ножа.

Общий гул встретил это утверждение. Мендес с силой стукнул по столу костяшками пальцев и обратился к главному медицинскому эксперту графства Джону Корнеллу, иссохшему и морщинистому ветерану, имеющему репутацию малоприятного человека, которую он всячески старался поддерживать.

— Док, что вы на это скажете? Нанесены ли жертвам раны именно каменным ножом?

— Они нанесены очень острым ножом, очень-очень острым ножом длиной около трех дюймов, — сказал Корнелл. — Нет возможности определить, из чего был сделан этот нож.

— Я имел в виду, считаете ли вы, что подобные разрезы могли быть сделаны каменным ножом?

— О, разумеется. Ведь это и в самом деле стекло. Для некоторых глазных операций хирурги пользуются стеклянными ножами. Если вы знаете, как это сделать, то можете сточить край стекла до толщины в одну молекулу. Ничто не может быть острее. Проблема со стеклянными ножами в том, что такой нож может сломаться, если на него как-нибудь не так дыхнешь. И тогда придется оттачивать новое лезвие.

— И такое могло случиться с ножом, осколок которого обнаружен на месте убийства?

— Я вот что вам скажу, Арни, — поморщился Корнелл. — Я не присутствовал на месте преступления в момент его совершения. И не могу ответить на ваш вопрос. Найдите этот нож, дайте его мне, и я попробую определить, соответствует ли его форма ранам на теле погибшей.

Мендес улыбнулся, видимо, желая показать, что просто очарован старым грубияном, и переключил внимание на единственного за столом никому не знакомого человека.

— Что ж, может, настало время послушать мнение ФБР. Как вы все уже знаете, мы обратились в объединение поведенческих наук в Куантико и пригласили сюда агента Робинетта, поскольку расследуемые дела подразумевают существование серийного киллера. Агент Робинетт, если вы в данный момент можете что-то сказать нам о типе человека, которого мы ищем, мы вас внимательно слушаем.

— Благодарю вас, капитан, — произнес Робинетт, достал из портфеля папку-скоросшиватель из манильского картона и положил ее прямо перед собой, словно прилежный школьник, которому предложили зачитать приготовленный доклад.

Он и вправду был похож на школьника, хотя ему явно уже стукнуло шестьдесят: круглое лицо, нос пуговкой, круглый маленький подбородок и ясные голубые глаза. Кожа на лице гладкая, румянец такой, словно Робинетт явился сюда после активных занятий спортом на свежем воздухе. Седые волосы его были коротко острижены, и он напоминал астронавта.

После краткого суммарного обзора принципов поведения серийных убийц Робинетт сказал:

— Хорошая новость, если можно так выразиться в данном случае, состоит в том, что мы, кажется, уже видели работу этого человека около трех лет назад на Лонг-Айленде в Нью-Йорке. — Он достал пачку глянцевых фотоснимков размером восемь на десять сантиметров и подвинул ее доктору Корнеллу. Тот просмотрел снимки и пустил их по кругу, а Робинетт продолжал: — Имя жертвы Мария Ду, урожденная Мэри Элизабет Доу. Она работала моделью в салонах одежды, а происходила из очень известной семьи на северном побережье Лонг-Айленда. Семьи богатой и влиятельной, и потому следствие велось в условиях исключительной дискретности. Никакой прессы, кроме краткого сообщения об убийстве. Подробности убийства не стали достоянием гласности, что в подобных случаях, как вы знаете, бывает крайне редко, особенно если жертва пользуется широкой известностью. Вероятно, это дело даже не попало бы в сферу нашей системы, если бы ведущий его полицейский не прошел некоторые наши тренировочные курсы. Файлы об актах каннибализма мы храним в особой базе данных, что всем вам, разумеется, хорошо известно.

Пазу это вообще не было известно. Расследуемые случаи были его первым соприкосновением с актами каннибализма. Когда фотографии дошли до него, он внимательно всмотрелся в лицо убитой женщины, необычайно красивой светлой блондинки с шелковистыми волосами, окружающими ее голову золотым ореолом. Нанесенные ей раны были достаточно сходны с теми, какие им с Барлоу пришлось видеть в реальности. Невыносимо представить себе, что существуют два изверга, способные на подобные преступления. Джимми передвинул снимки Барлоу, тот быстро проглядел их и спросил:

— Эта женщина, жертва… были у нее связи с каким-нибудь культом, африканским, гаитянским?..

Робинетт кивнул, как если бы он ожидал услышать подобный вопрос.

— У нее самой нет, насколько можно об этом судить. Но ее сестра была антропологом и незадолго перед этим вернулась из Африки. Она там заболела и приехала в родной дом, чтобы восстановить силы. Она, вероятно, покончила жизнь самоубийством сразу после похорон сестры. — В комнате после этих его слов все беспокойно задвигались, и Робинетт кивнул еще раз. — Да, в этом деле надо было бы разобраться, но ни местная полиция, ни полиция штата этим не стала заниматься. Семья, как я уже говорил, пользуется в тех местах большим влиянием, к тому же они католики, так что полицию, скажем так, не поощряли особо вникать в аспекты этого самоубийства. Существует частное мнение, точнее предположение, будто сестра покончила с собой, поскольку гибель Мэри Элизабет выглядела как дело внутреннее, особо жестокое убийство по семейным причинам. — Он пошуршал бумагами в своей папке. — Мать и сестра жертвы в момент убийства находились дома, однако дом очень велик, такое, понимаете ли, старинное имение на Лонг-Айленде. Обе женщины ничего не слышали. Двое слуг тоже. Отец жертвы и ее муж в это время находились в пяти милях от дома на автомобильной выставке, с ними был и муж сестры, тоже, кстати, недавно вернувшийся из Африки. Все трое утверждали, что не теряли друг друга из виду в течение всей второй половины дня. Это еще не значит, что так оно и было, однако никто этого не проверял. Когда вы прислали вызов, мы подняли базу данных и получили то, что я привез с собой, полный материал.

В комнате снова задвигались и заговорили, но Барлоу, перекрывая шум, спросил громко:

— Я хотел бы взглянуть на имена тех, кто был на выставке машин.

— Вы можете получить всю папку, детектив, и воспользоваться материалами, как вам покажется нужным. Как я уже говорил, они очень скудны. Начали было искать бродячего маньяка, но после самоубийства сестры жертвы расследование само по себе заглохло. Я полагаю, они решили, будто старшая сестра тронулась умом и убила младшую, а потом покончила с собой в приступе раскаяния через день или два после похорон. В папке вы найдете показания насчет того, что между сестрами была вражда. Старшая завидовала, что у младшей будет ребенок. К тому же она была больная и ненормальная психически. Теперь, разумеется…

Разумеется. Снова интерлюдия возбужденных голосов, которую прервал Мендес, стукнув по столу.

— Спасибо, агент Робинетт. Опираясь на изложенный вами случай и два происшедших здесь, могли бы вы подсказать, какого рода парня мы должны искать?

— Да, капитан, мы об этом думали долго и серьезно, и я должен вам сказать, что стандартный подход к делу не принесет успеха. Лично я сильно сомневаюсь, что этот не знакомый нам субъект — сексуальный психопат.

— Как, вы считаете, будто такого рода преступление мог совершить нормальный человек?

— Нет, я только сказал, что он не сексуальный психопат. Это не значит, что он нормален. Считаю, что мы ищем весьма и весьма необычного человека, но характерные черты этих преступлений не дают основания думать, будто он одержим патологической ненавистью к женщинам. Нет никаких следов пыток. Признаков неистовства. Телам не приданы неестественные или унизительные положения. Женщины выглядят так, словно они мирно скончались во сне. Если бы не была произведена операция, не были извлечены части тела, мы вполне могли бы прийти к такому заключению. Термин «операция» я употребляю условно. Наш незнакомец сумел при помощи наркотических веществ привести жертвы в бессознательное состояние, осторожно и тщательно извлечь нужные ему органы или части органов, извлечь мозг у еще живого младенца, вырезать кусочек мозга из его глубинного слоя.

Такого не может сделать сексуальный психопат, во всяком случае, до сих пор ничего подобного в криминалистике не отмечено. В прошлом о Джеке Потрошителе имели обыкновение говорить, будто он был профессионалом или, по крайней мере, имел представление о хирургии, но сейчас мы так не считаем. Не надо быть профессионалом, чтобы располосовать женщину и вырезать у нее почку. Но необходимо обладать огромным искусством, чтобы извлечь мозг еще даже не рожденного, рассечь его на полушария и удалить таламус — основную часть промежуточного мозга, управляющую реакциями всех чувств, а затем и шишковидную железу, регулирующую развитие половых органов и другие функции.

— Согласен с вами, — произнес Корнелл. — Я бы искал нейрохирурга. Большинство из них, как говорится, в той или иной степени не в своем уме.

На губах у Робинетта промелькнула улыбка и тотчас исчезла.

— Это мне неизвестно, однако хочу предупредить, что мы должны забыть о так называемых типичных параметрах. Этот парень образован. Видимо, окончил колледж и получил диплом. Очень умен и хитер. Умеет пользоваться научной библиотекой. Уверенно чувствует себя с женщинами, мастер поговорить, обаятелен. Скорее всего, недурен собой, роста среднего или повыше, сложен пропорционально, никаких особых примет или дефектов речи. Лет за тридцать, возможно, добился значительных успехов в какой-то профессии. Американец. Может легко уговорить женщину впустить его в дом, убедить ее принимать наркотики, а о молодых наивных девушках и толковать ничего. Мария Ду — модель международного уровня, поэтому чего только от мужчин не натерпелась. Тереса Варгас — выпускница колледжа, она вращалась в высших кругах общества. Диндра Уоллес была более ранима, но в ней, видимо, было что-то особенное, и это привлекло его к ней. Ясно, что ему нужны женщины, которые скоро должны родить. Возможно, он высматривает их на улицах, а возможно, они и сами приходят к нему — предположим, за предсказанием судьбы. Я слышал об указаниях на это в ваших двух случаях. Парень очень осторожен, педантичен, не оставляет почти никаких улик. Я бы предположил, что он раздевается перед операцией и прячет свою одежду в сумку. И совершенно не боится, что его заметят. Это делает ситуацию еще более аномальной. Он не изливает на женщин свою ярость. Он так же спокоен, как, к примеру, вы или я, когда идем покупать мясо для барбекю. Он не совершает преступления, обуреваемый страстью, — он делает покупки.

Это снова вызвало общее оживление. Но Робинетт, повысив голос, продолжал:

— Второе: мы ищем человека, который не пользуется автомобилем. Он ездит на городском транспорте, в такси или, как это было в последнем случае, на велосипеде. Это крайне необычно для американских мужчин вообще, а для серийных убийц в особенности. Быть может, у него отобраны права, а быть может, он по определению не должен управлять машиной. И это надо проверять. Далее третье — раса. Серийные убийцы практически все белые, жертвы их тоже белые в подавляющем большинстве случаев. Вы, ясное дело, спросите меня, к какой расе принадлежит наш субъект, и я вам должен признаться, что тут у меня прочерк. Он совершает преступление в районе с преимущественно цветным населением и совершает его ночью, когда белый человек в таком месте будет заметен, как вспышка огня в темном чулане, но убийцу никто не заметил. И у вас есть свидетель, утверждающий, что видел, как Диндра Уоллес разговаривала с чернокожим мужчиной, неизвестным, которого можно было бы принять за искомую личность. Однако потом он появляется в районе с иным населением, это элита, люди богатые, и ни для кого из нас не секрет, что одинокий чернокожий мужчина в этом районе был бы замечен, мало того, нашлись бы желающие сообщить об этом в полицию. Ваш единственный свидетель считает, что на велосипеде ехал белый человек. Я полагаю, что убийца и в самом деле белый, но для совершения убийства Уоллес он легко мог с помощью грима превратиться в чернокожего. И я думаю, мы не найдем в истории криминалистики случая, когда чернокожий перекрасился бы в белого ради того, чтобы совершить преступление.

Дальше Робинетт заговорил о ритуальных убийствах, которые, как он утверждал, не имели места в расследуемых случаях. Паз слушал его вполуха, изучая материалы по убийству Марии Ду; особенно привлекла его одна фотография, последняя из того множества, что были сделаны при жизни жертвы. На этом снимке миссис Ду шла по дорожке в сопровождении еще двух людей. Время явно было летнее, по обеим сторонам дорожки росли деревья с густой листвой, и пятна тени испещряли землю. Будущая жертва была беременна, но выглядела такой же чистой и прекрасной, как мадонны на картинах итальянских художников эпохи Возрождения. От нее будто исходило сияние, но была ли это реальность или такой женщину сделало искусство фотографа, сказать трудно. Ясно одно: она сверхъестественно, потрясающе красива. Слева от нее находилась другая женщина, высокая блондинка, невероятно худая, с обеспокоенным лицом. Она смотрела на жертву с выражением, которое Паз не смог бы точно определить. С болью? Со злостью? Со страхом? По другую сторону от беременной шел веселый, оживленный мужчина и, судя по его жестам, либо рассказывал смешной анекдот, либо шутил. Может ли быть, что именно его слова вызвали улыбку на лице мадонны и встревоженное выражение на лице другой женщины? Ее сестры, Джейн Клары Доу, как было написано на белой пояснительной наклейке на обороте снимка. Мужчина был зятем жертвы, мистер Де Уитт Мур, супруг Джейн Клары. И мужчина этот здорово похож на Паза.

Внутри у Джимми словно взорвалось сразу несколько маленьких реактивных зарядов; ему мучительно трудно было сдерживать себя, пока агент ФБР заканчивал свое сообщение. Паз уже дважды попадал в подобное положение: первый раз в истории с Югансом, второй — когда с такой пагубной настойчивостью пытался добиться от Тэнзи Фрэнклин описания наружности убийцы. Он не собирался предпринимать еще одну попытку. Нет, вопрос заключался в том, что делать с этой гипотезой. Он столкнулся с извечной проблемой детективов — сообщать или не сообщать властям о своем устойчивом подозрении? Если сообщишь, тебе, может, и удастся прижать преступника к ногтю, но может случиться и так, что ты попадешь в дерьмо, если подозрение окажется ложным. А если не сообщишь в верхи по цепочке, и парень окажется тем самым, мало того, если его сцапает кто-то другой, или, что еще хуже, он улизнет, или, самое худшее, совершит еще одно преступление, и при этом выплывет наружу, что ты имел серьезное и обоснованное подозрение, но ничего не предпринял, то ты просто утонешь в дерьме.

Единственный разумный выход — поговорить с Барлоу. Кстати, это одно из правил Барлоу. Потолкуй с напарником. Клетис Барлоу, считал Джимми, был всегда вполне откровенен с ним во время расследования дела. С другой стороны, подозрения Барлоу были неизменно правильными, в то время как Паз нередко заблуждался.

Агент Робинетт закончил свою речь, ему задали несколько вопросов, потом заспорили о том, какие шаги предпринять, действовать ли активно, упреждая преступника, или устроить ему западню. Собравшиеся за столом были против гипотезы ФБР. Им подавай культ, исповедуемый черными кубинцами или гаитянами, возможно при соучастии белых. Майами — город культов, какой смысл в том, что кто-то станет искать и преследовать сумасшедшего ученого за пределами города? И где убийца получал экзотические яды, у кого? У ботаников, врачей, знахарей, колдунов…

Все споры моментально утихли, едва раздался громыхающий бас того, кто сидел во главе стола. Невил Д. Хортон до сих пор не высказывался сколько-нибудь пространно, но теперь он взял слово и сделал это настолько уверенно и громко, что все собравшиеся умолкли. Не только потому, что Хортон был начальником полиции, но и благодаря внушительности всего его облика: рост шесть футов четыре дюйма, вес более трехсот фунтов, загорелый дочерна, и над всем этим светло-серая шапка коротких и густых кучерявых волос, безвременно поседевших. Хортон пророкотал:

— Ребята, через два часа у меня встреча с мэром и управляющим городом.[76] Сразу после этого мы втроем окажемся перед телекамерой, и я намерен сообщить людям, что мы идем по горячему следу изверга, что мы практически получили от ФБР адрес и номер его телефона и что превращение его в хорошо поджаренного петуха — лишь вопрос времени. Я не собираюсь стоять там перед лицом Бога и людей и говорить, что мы ищем то ли черного, то ли белого сумасшедшего ученого на чертовом велосипеде. Будьте же серьезными, ребята! Если нам придется обеспечить вооруженным охранником каждую женщину на сносях в городе Майами, мы так и сделаем. Это не должно произойти еще раз. Арни, ты головой отвечаешь за это дело. Думаю, тебе тоже стоит поехать на телевидение, чтобы люди знали, кто стоит на страже порядка!

Хортон улыбнулся — широко, чтобы показать, что шутит, но он не шутил.

— Мне нужно подготовиться к выступлению. У вас есть час времени. Благодарю всех за хорошую работу. Удачи вам, и да помилует нас Бог, если мы провалим это дело.

Он поднялся над столом, словно кит из вод морских, и вышел из кабинета в сопровождении своих помощников.

После ухода высокого начальства Мендес принял на себя полномочия и начал отдавать приказания собравшимся офицерам полиции, а те в свою очередь отправились передавать их своим подчиненным, как только совещание закончилось. Мендес пригласил Барлоу, Паза и Робинетта к себе в кабинет. Мендес был зол, ибо он подозревал, что его поставили примерно в то положение, в которое он сам столь охотно поставил Джимми. Теперь он с самым мрачным видом уставился на трех остальных.

— Ну? Что мы скажем публике?

— Капитан, сейчас время стратегических заявлений отвлекающего порядка, — сказал Робинетт.

Мендес недовольно фыркнул.

— Мне нравится эта формулировка. Что она означает?

— Наш парень сейчас очень доволен собой. Он так ловко перехитрил копов. Он наверняка изучает репортажи в газетах и ржет над ними в свое удовольствие, уверенный, что умело прикрывает свою задницу. Что, если мы пустим в ход не наши истинные, а ложные предположения вроде того, что преступник — явно неадекватная личность с тяжелыми сексуальными проблемами, импотент, вынужденный заниматься черной работой? Это может оказать на него влияние, он, скажем, вступит в контакт с прессой или телевидением. В худшем случае он подумает, будто мы совсем сбиты с толку и он, таким образом, в полной безопасности. И нам тогда следует просить шефа, чтобы дали охрану беременным женщинам в нескольких местах, если он достаточно самонадеян и пойдет на новое преступление.

Мендес зло усмехнулся.

— Да, шефу особенно понравится мысль превратить беременных женщин в наживку. Как вы полагаете, сколько в городе таких женщин?

— Статистика ежегодной рождаемости в Штатах утверждает, что их четырнадцать на тысячу, — ответил Робинетт. — Предположим, что в округе Майами миллион женщин, стало быть, рожает четырнадцать тысяч в год, предположим, что в этом месяце на сносях одна двенадцатая часть, таким образом, их примерно тысяча сто шестьдесят.

— Хм, такое, пожалуй, выполнимо, — сказал Мендес. — Они могут поселиться на твоем ранчо, Клетис.

— Рад буду принять их, — сказал Барлоу. — Велю Ирме начинать кипятить воду прямо сейчас.

Паз вмешался в разговор:

— Шеф, я считаю, нам стоило бы съездить в Нью-Йорк, поговорить с тамошними копами и с людьми, живущими поблизости от места убийства, с отцом погибшей женщины и так далее.

— А зачем? — спросил Мендес.

Это был момент, когда стоило бы заговорить о снимке из лонг-айлендской папки и своих соображениях в связи с ним, но Джимми, взглянув в глаза шефа и оценив их выражение, которое было циничным и насмешливым, пошел на попятный. Он сказал:

— А затем что парень был там. И сделал свое дело. Оставил свой след, кто-то мог бы его вспомнить. Вы слышали, как агент Робинетт рассказывал, что следствие проводилось спустя рукава, поскольку следователи пришли к выводу о семейном характере дела, в результате чего убийца покончила с собой. Теперь мы знаем, что это неправда. Существовали нити, которыми никто не занимался, поскольку дело закрыли преждевременно. Существовал человек, которого убитая знала. Быть может, она сама придерживалась какого-то культа, но раскапывать все это не стали. И возможно, одна из этих нитей ведет в Майами. Тот, кто был там, теперь находится здесь, вот в чем дело.

— Ладно, поезжай, — после недолгой паузы сказал Мендес. — По-быстрому — туда и назад. И ты, Клетис, тоже поезжай.

Паз сделал пару звонков в Нью-Йорк, чтобы убедиться, что нужные им люди в данный момент доступны, и еще один звонок в театр «Гроув». Он получил тот ответ, какой и ожидал. Когда они уходили, секретарь отдела убийств поманил к себе Паза и вручил ему желтый манильский конверт, сообщив, что его принесла какая-то женщина во время совещания. Она сказала, что это очень важно и касается убийств. Паз сунул конверт в портфель. Они с Барлоу поднялись в Международном аэропорту Майами в самолет Панамериканской воздушной компании, вылетающий в час десять в аэропорт Л а Гуардиа. Барлоу, заняв свое место, произнес:

— «Идущие этим путем, даже и неопытные, не заблудятся», Исайя, глава тридцать пятая, стих восьмой.

После чего он немедленно смежил веки и уснул. Проснулся Клетис, когда шасси самолета коснулись земли, и сказал:

— Приятно спать, когда тебе за это платят. А ты выглядишь как мокрая курица, сынок. Сколько маленьких стаканчиков спиртного, которым они тут поят, ты успел принять?

— Семьдесят три, — кисло ответил Джимми.

— В таком случае машину лучше вести мне.

Паз забрался в присланный для них белый «таурус» и тут же отключился. Очнулся он к тому времени, когда машина замедлила ход и остановилась. Джимми встряхнулся, поправил галстук, пошевелил языком во рту, захотел выкурить сигару, но ограничился пластинкой мятной жевательной резинки. Выглянул в окно. Они находились на автостоянке перед серым современным зданием с аккуратным, круглой формы газоном у входа. Посреди газона торчал высокий флагшток. Так могла бы выглядеть небольшая фирма, торгующая компьютерами и прочей электроникой, но это были Хиксвиллские казармы полиции штата Нью-Йорк.

Детектив Джерри Хайнрих, который вел в свое время дело об убийстве Мэри Элизабет Доу, сидел у себя в большом, современном кабинете, обставленном обычной безликой мебелью; на стенах — почетные значки и множество фотографий. Висело на стене и чучело большой голубой макрели. Хайнрих держался приветливо, говорил размеренно, его темно-каштановые волосы чуть поседели на висках. В общем, напоминал учителя средней школы или торговца средней руки. Он был откровенен и готов помочь.

После обычных вступительных слов капитан Хайнрих сказал:

— Если вы получили папку ФБР, то получили все, что попало в документы. Мы сделали максимум возможного по этому делу. Вы слышали об этой семье?

— Слышали, что здесь их считают большими шишками, — ответил Паз.

— Можно сказать и так. Но можно и по-другому: это в некотором роде достопримечательность здешних мест. Деньги? Им счета нет, и тратят они их широко. Церкви, благотворительные учреждения, больницы. Они за свой счет отправляют учиться в колледжах талантливых подростков и поступают так с давних пор. Связаны со всеми, кто поселился здесь до времен правления Никсона. Так что им не надо было делать негодующие звонки, люди и сами старались как могли. Потому и пресса была устранена. Уж вы мне поверьте, газетчиков и тележурналистов тут крутился несметный рой, жертва была очень известной моделью. Но никто им ничего не сообщал. Изолированность дома помогала нам. Вы там уже побывали? В Сайоннете?

Ему ответил Барлоу:

— Это название имения? Нет, не побывали. Но непременно побываем, как только закончим здесь. Нам бы хотелось поговорить с мистером Доу и другими людьми в доме и окрестностях.

— Желаю удачи. Но скажу вам, что буквально каждый из наших детективов говорил с людьми, и не только они, но и копы из северной части штата. А в итоге — нуль. В то время, когда произошло убийство, в доме находились четыре человека. Дворецкий, его имя Рудольф, он живет в доме очень давно. Мы полностью уверены, что он убийства не совершал. Девушка-кухарка также живет в доме, она была в кухне, готовила обед. Далее мать, она, по ее словам, спала у себя в спальне, и я склонен ей верить.

— Почему? — спросил Паз.

Хайнрих поднес к губам сложенную «стаканчиком» руку.

— Все время. Плюс таблетки. Просто позор. Кроме того, черт побери, невозможно представить, чтобы в таком деле была замешана родная мать. И была еще Джейн, вторая дочь. Всю вторую половину дня она провела на северной террасе, сидела и смотрела на море. Так она сказала. Однако никто из остальных не припомнил, чтобы видел ее там. Мы предполагаем, убийство произошло между тремя и четырьмя часами пополудни. Я уже говорил, что Сайоннет находится в изолированном месте, за перешейком, и занимает площадь примерно в сто пятьдесят акров, но чтобы добраться до него, нужно пройти через деревню Сайоннет, а за деревней уже нет ничего, кроме имения. Там стоит большой знак, что дорога частная. В летние будни вы можете увидеть шесть машин, проезжающих в ту или другую сторону по этой дороге, можете увидеть работающих в имении людей и так далее. Убийство произошло в субботу шестнадцатого сентября. Люди вспомнили, что видели, как мистер Доу уезжал со своими зятьями на выставку машин в Хантингтоне, это было около часу дня, а потом возвращался около половины пятого. Ничего себе веселенькое возвращение домой, а? Никаких посторонних машин на дороге в критические часы замечено не было. Вероятно, вы собираетесь спросить насчет моторных лодок. Их бы услышали и увидели, внизу у пристани работали люди. И дочь была там, она бы тоже заметила любое судно. Ну разумеется, опытный преступник мог бы причалить на ялике и пробраться в дом, но…

Хайнрих развел руками, показывая тем самым, что подобная версия неправдоподобна.

— Вы руководили расследованием с самого начала? — задал вопрос Барлоу.

— Да. Как говорится, повезло.

Он рассказал о начале следствия, о том, что было обнаружено на месте преступления, а обнаружили столь же мало, как в Майами, и Хайнрих говорил об этом с тем же негодованием, досадой, горечью и разочарованием, какие испытывали Барлоу и Паз.

— Они похоронили мать и ребенка в одном гробу, — продолжал Хайнрих. — У них свое кладбище, прямо в имении. На похоронах присутствовали только члены семьи и близкие друзья, всего человек двадцать пять. Мистер Доу словно окаменел, муж Мэри, немец-фотограф, опирался на его руку и плакал. Мать — она словно не сознавала, где находится. Что касается старшей сестры, Джейн, то я в жизни не видел более испуганного человека.

— Вы присутствовали на церемонии? — спросил Барлоу.

— Разумеется. Мы всегда рассчитываем на то, что угрызения совести вынудят возможного преступника признаться в содеянном у могилы. Во всяком случае, Джейн была белая как бумага и вся дрожала. Она уронила лопатку, ну знаете, такой совочек, которым поддевают комок земли, чтобы бросить на гроб. Затряслась еще сильнее и ухватилась за отца и брата. Ее муж стоял чуть в стороне в одиночестве. Кстати сказать, он афроамериканец.

— А какая у него наружность? — спросил Джимми с несколько излишним оживлением.

— Симпатичный парень. Хорошо говорит. Он известный писатель, драматург и поэт. Поскольку он весь день провел с двумя другими мужчинами, вопросов к нему не возникало. Что касается его жены, сестры убитой…

Хайнрих умолк, развернулся в кресле и зачем-то поглядел на свою голубую макрель.

— Вы считаете, это сделала она? — спросил Барлоу. Хайнрих низко нагнул голову, словно бык, раздумывающий, не боднуть ли ему тореадора.

— Понимаете ли, мы не пришли к подобному заключению. Но с этой женщиной произошла любопытная история. Когда она вернулась из Африки — кстати, привез ее оттуда брат, вернее сводный брат, Джозия Маунт, — то явно, как говорится, сошла с катушек и просто бредила черной магией. Она считала, что ее муж стал колдуном. Такое с ней уже случалось раньше, как сообщил Маунт. Он года за два до того вывозил ее из России, и тоже в полубезумном состоянии. Он тогда решил, что мозг ее отравлен наркотиками, которые употребляют тамошние шаманы. О ее поведении на похоронах я уже говорил, мне тогда подумалось, что она готова броситься в могилу. У нее с сестрой были непростые отношения. Зависть. Должен признать, ей было чему завидовать.

— Чему же? — спросил Барлоу.

— Мэри Элизабет Доу была самой красивой женщиной, какую мне довелось видеть. В модных журналах таких именуют супермоделями. Джейн нельзя назвать непривлекательной в полном смысле слова, но ей не хватало женственности. Высокая, грубоватая, очень похожа на отца. Когда сестер видели вместе, разница оказывалась не в пользу Джейн и особенно бросалась в глаза. К тому же старшая сестра завидовала тому, что младшая ждет ребенка. Джейн не могла иметь детей, как сообщил ее муж. А мистер Доу, для которого семья и продолжение рода — это все, стал в последнее время уделять гораздо больше внимания Мэри, хотя до того его всегдашней любимицей оставалась Джейн. Но все это есть в тех файлах, которые вы получили.

— Итак, вы решили, что это убийство и способ, каким оно совершено, — результат слепой ревности и зависти. Джейн в приступе умопомрачения располосовала сестру? — снова задал вопрос Барлоу.

— Да, именно располосовала, но мы подумали и о том, что к убийству имеет отношение и черная магия. Недаром при вскрытии в теле обнаружено такое количество наркотических веществ. Но после того как Джейн покончила с собой, дело застопорилось как раз на этой точке, хотя, как вы понимаете, мы из уважения к семье ничего не оглашали официально. Формально дело еще не закрыто.

— Осталась ли предсмертная записка? — спросил Барлоу.

— Мы ее, во всяком случае, не обнаружили. Я побывал в комнате у Джейн сразу после ее самоубийства. Полный порядок, на письменном столе бумага и ручка, но никакой записки. Мистер Д. отвел глаза в сторону, когда я спросил его об этом. Так что…

— А каким образом она покончила с собой? — задал вопрос Паз. — Есть сведения о какой-то яхте…

— О, это еще одна головная боль. Убийство произошло в субботу, похороны состоялись во вторник. А в ночь на среду с западной стороны донесся звук сильного взрыва, вернее звуки, потому что взрывов было несколько. Оказывается, Джейн воспользовалась отцовской моторной яхтой, поставила парус и отплыла в сторону Саунда. Вскоре после полуночи она находилась в пяти милях южнее Нью-Хэвена, там яхта и взорвалась.

— Тело обнаружили?

— Нет, яхту разнесло в клочья. На борту держали баллон с пропаном, для вспомогательных нужд, а мотор работал на дизельном топливе. Пламя от взрыва видели даже в Нью-Лон-доне. Если Джейн находилась на борту, то она стала пищей крабов, их у Саунда полно.

— Значит, самоубийство?

— В официальном отчете это определено как несчастный случай, — подчеркнуто безразличным тоном произнес Хайнрих. — Католическая семья. Да и какое это имеет значение? Хотите знать мое личное мнение, не для протокола? Я полагаю, она была не совсем в себе и допустила неосторожность. Яхту ничего не стоит взорвать по неосторожности.

— Но возможно, она все это подстроила, а сама сбежала?

— Возможно, однако вряд ли. О ней с тех пор никто не слышал. Больших сумм она до того не снимала со своего счета и вообще им в дальнейшем не пользовалась. Поверите ли вы тому, что она помешалась, зарезала сестру, а потом составила план бегства, достойный изощренного преступника международного уровня? Думаю, такое вряд ли могло произойти. По крайней мере, я этому не верил вплоть до вашего звонка. А теперь я уже не знаю, что и думать. Если ей сдалось бежать, имитировав самоубийство, она могла осесть и в Майами. Безумна ли она? Скажу вам, друзья, следующее: ее муж в этом убежден. Может, она до сих пор безумна. Может, ей понравилось убивать.

Глава двадцать вторая

Ветер разбудил меня за час или два до рассвета. Я выбираюсь из своего гамака и выхожу на крыльцо. Лус спит в своей новой комнатке, так что я теперь могу выходить из дома без опасения потревожить ее сон. Это еще не ураган, как я понимаю. Невозможно жить в Майами и не заметить бурные предвестники грядущего урагана. Но ветер все-таки очень сильный, под его ударами громко хлопают один о другой листья пальм и сикад, а густая листва смоковниц и кротонов шумно шелестит. Скорость ветра, как я считаю, не меньше тридцати узлов, из далекой отсюда гавани до меня доносится нестройный и жалобный стон корабельных снастей. Ветер нетипичный для Майами. Он дует откуда-то из дальних стран — очень теплый — и несет с собой песок, словно харматтан — горячий ветер Сахары.

Утром, когда я и Лус выходим на улицу, вокруг царит полное безветрие. Машина и листва окружающих растений покрыты тончайшей рыжевато-красной пылью. Я провожу пальцем по крыше «бьюика» и сую палец в рот. Вкус Мали у меня на языке. Да, говорю я себе, да, да, все в порядке, я получила извещение. Я подчинюсь судьбе, я принесу жертву. Благодарю. Лус рисует пальцем большущее сердце на дверце машины.

На службе я подаю миссис Уэйли заявление о том, что увольняюсь с работы в отделе регистрации. С подозрительной миной она спрашивает, где я получаю должность — в бухгалтерии или в административном отделе. Я рада сообщить ей, что вообще покидаю область службы здоровья. У меня медицинская проблема, исключающая регулярные часы работы. Миссис Уэйли до смерти хочется спросить, что это за проблема, но она этого не делает. Вместо этого она впервые за все время моей работы удостаивает меня милостивой улыбки и говорит, что я была хорошим работником и ей было приятно видеть меня среди сотрудников своего отдела.

В коридорах больницы целые команды уборщиц усиленно работают, очищая помещение от налетевшей за ночь пыли, которая привела в негодность даже технически совершенные аппараты, фильтрующие поступающий в здание воздух. Уборщицы пустили в ход волосяные щетки и сбрызгивают пыль какой-то зеленоватой жидкостью, чтобы размочить ее. Я вспоминаю, как орудовала в Африке метелкой из прутьев. Пол все равно не станет идеально чистым, но если не выметать в сезон харматтана эту пыль ежедневно, не успеешь оглянуться, как слой ее дойдет тебе до щиколоток.

* * *

В Африку мы попали благодаря Лу Нирингу и капитану Динвидди. Зимой, предшествующей нашему отъезду, Лу приехал в город на совещание в Американском антропологическом обществе и привез с собой жену. Он позвонил Уитту, и мы пригласили их на обед у Балтазара, чтобы показать, что дружба продолжается; Лу, как я полагаю, хотел показать нам свою жену, а жене, в свою очередь, продемонстрировать меня, бывшую любовницу. Уитт, как всегда, пустил в ход все свое обаяние и очаровал Нирингов до чрезвычайности, так что обед имел все возможности пройти великолепно. Ниринги собирались посмотреть «Месяц из истории белых», а за десертом Лу сказал мне, что буквально накануне говорил обо мне с Десмондом Гриром, который как раз в это время работал над архивами йоруба в Чикаго. Грир вроде бы должен получить грант для поездки в Йорубаленд, где, в числе прочего, он намеревался проследить происхождение и ареал распространения магии йоруба, и Лу в разговоре об этом упомянул мое имя. Грир, которого я немного знала, был одним из немногих поклонников Марселя, оставшихся в Американской академии, уважавших его, разумеется не за его безумные фантазии, а за серьезные научные труды в области этнографии. По словам Лу, Грира заинтересовала возможность моего участия в экспедиции, особенно если я возьму на себя собственные расходы. Я сказала, что ничего не знаю об Африке. Лу заверил меня, что Гриру это не важно, главное для него — использование методов Вьершо в поисках происхождения и развития традиции, ему необходим человек, обладающий искусством добираться до внутренней сути дела и определять, какое влияние имеет традиционная магия на людей, по отношению к которым она применяется. Славный старина Лу! Он всегда считал, что я лучше, чем сама о себе думаю, и постоянно уговаривал меня не бросать полевые исследования.

— Господи, Лу, целый год в Африке? — сказала я. — Право, не знаю. Я ведь очень отстала. И даже не представляю, что там за языки…

— Брось, Джейни, у тебя впереди девять месяцев, ты успеешь подготовиться. Уедешь ведь не раньше сентября.

В наш разговор вмешался Уитт:

— Африка? Слушай, Джейн, давай поедем! Мне, во всяком случае, надо бы съездить туда из-за капитана, вот и двинемся вместе. Это просто блеск!

Синди спросила, кто такой капитан, но Уитт, по своему обыкновению, отделался каким-то неопределенным ответом.

После этого вечера он не отставал от меня, убеждая, что ехать надо только вместе. И чем дольше я его слушала, тем более резонными казались мне его доводы. В конце концов я позвонила Гриру, отправилась самолетом в Чикаго, и мы познакомились. Он показал мне архив йоруба, над которым продолжал работать, и выразил надежду, что подбираемая им группа пополнится таким ценным участником, как я. Когда я сообщила о желании своего мужа присоединиться к нам, Грир сказал, что очень ценит его творчество, рад будет лично познакомиться с Уиттом и принять его в состав экспедиции.

Это все, что касается участия Лу Ниринга в деле. О капитане Динвидди могу поведать следующее: примерно с девятнадцати лет мой муж писал — с перерывами — большую поэму об Америке, рассматриваемой, конечно, с «черной» точки зрения. Называлась поэма «Капитан Динвидди». Уитт считал ее главным делом своей жизни.

Я, надо признаться, личность прозаичная. Не считая общего курса по литературе в колледже Барнарда, все мои познания в поэзии почерпнуты от Уитта. Так что не мне судить, то ли «Капитан Динвидди» — одно из величайших произведений американской литературы, то ли это претенциозная мешанина. Но сюжет сам по себе интересен. Главный герой — раб на плантации на предвоенном Юге; он убегает и обосновывается в Нью-Йорке, где его усыновляет богатый аболиционист, дает ему образование и нарекает именем Динвидди. Во время Гражданской войны между Севером и Югом он командует полком драгун и в конечном итоге захватывает ту плантацию, где прежде был рабом, превращая ее в отместку за прошлое в некое Средоточие Тьмы. Сам он живет в большом доме, а белые люди-рабы собирают хлопок. Спит он, разумеется, с некоей мисс Энн. Кончает Динвидди тем, что уезжает в родную Африку, где изучает при посредстве ю-ю искусство перемещаться во времени и благодаря этому узнает о печальном будущем своего народа. На один день в году он может воплощаться в реального человека, дабы совершить какое-нибудь доброе дело во имя искупления. Но Уитт почти ничего не знал об Африке и совсем ничего об африканских верованиях и магии. Он говорил, что зашел в тупик, и приглашение Грира, как он считал, стало для него добрым предзнаменованием.

* * *

Пока я читаю свой дневник в жаркой и душной кухне, Лус играет во дворе с Джейком и Шэри. К их услугам шланг для поливки и пластиковый бассейн. Я все собираюсь отвезти Лус на Венецианский пруд в Кларкс-Гейбл и научить плавать, но сейчас у меня другие планы. На сегодняшнюю ночь я договорилась с Шэри, что она побудет с Лус, так как я отправляюсь к Педро Ортису, дабы совершить эбо по велению Ифы. Я чувствую, что возвращаюсь к вере, как это было в последние недели моего пребывания в Африке, что я погружаюсь в нее, словно в темную, теплую, будто кровь, воду, хоть и понимаю, насколько абсурдны заговоры, духи, проклятия, колдовство. Понимаю, и все же… Томас Мертон однажды сказал, что порой наступает момент, когда ваша вера кажется смешной, но потом вы с удивлением обнаруживаете, что по-прежнему религиозны.

Как всегда в тропиках, быстро темнеет, и тогда я прощаюсь с Лус и Шэри и ухожу. По пути останавливаюсь возле цветочного магазина и покупаю тридцать две маленькие раковинки каури. Хотя я раньше никогда не бывала на ритуальных собраниях сантерии, свое чисто антропологическое любопытство стараюсь держать в узде. Коленки у меня подрагивают. На мне светло-желтое полотняное платье, подпоясанное зеленым кожаным поясом. Ифа любит эти цвета.

Помещение Ортиса для ритуальных собраний находится в оштукатуренном и покрашенном в розовато-оранжевый цвет блочном доме с белыми жалюзи и серой бетонной крышей. Перед домом раньше, видимо, была лужайка, но ее заасфальтировали, превратив в небольшую парковочную площадку. Сейчас на ней полно машин, старых и новых, заняты и ближайшие к дому места возле тротуаров. Я ставлю свою машину в конце квартала и дальше иду пешком.

Звоню. Дверь открывает и впускает меня в дом та самая женщина из лавки «Живность», с которой я уже знакома. Но выглядит она сегодня совсем иначе. От нее пахнет розами, на ней белое платье, вышитое по вороту золотыми нитками. Комната, в которую она меня вводит, темновата, хотя в ней горит множество свечей, установленных на широких полках вдоль двух стен таким образом, чтобы свет их падал на сотни ритуальных предметов.

В комнате люди — шесть женщин и четверо мужчин. Женщины в белых платьях, мужчины в просторных рубашках с карманами, какие носят на Кубе. Мужчины открыли большие черные ящики и достали оттуда барабаны. Значит, ожидается бембе, то есть празднование годовщины со дня пришествия одного из ориша и его вступления в общину Ортиса. Это плохо. Я-то надеялась прийти и уйти никем не замеченной — отдам деньги, совершу жертвоприношение, Ифа удовлетворен, а я удаляюсь.

Ортис ожидал в одной из бывших маленьких спален дома, превращенной в святилище Ифы, или Орулы, как его называют члены сантерии. Стены и потолок комнаты обтянуты желтым и зеленым шелком. Посредине возвышается большая, в человеческий рост, статуя Орулы в обличье святого Франциска. Много цветов; у одной стены стоит массивный шкаф черного дерева, весь покрытый искусной резьбой, это так называемый канастильеро, на его полках расположены священные предметы. У другой стены находится небольшой столик, а возле него два кресла для предсказателей.

Он сидит в одном из кресел, обыкновенный чернокожий кубинец, с самым обычным, без всякой торжественности, выражением лица и глаз, просто мужчина в белой просторной рубашке и широких белых брюках. Но я невольно опускаюсь на колени и подношу правую руку сначала к губам, а потом ко лбу. Так я приветствовала Улуне. Так приветствуют любого проходящего мимо взрослого человека дети оло, как бы ни были они увлечены до этого игрой. Мне известно, что сантерос приветствуют своих пастырей иначе, однако Ортис спокойно принимает мой поклон.

Я сажусь в кресло напротив Ортиса. Он берет меня за руку и начинает водить по ней большим пальцем, очень ласково, круговыми движениями. В последние три года ни один взрослый человек не прикасался ко мне иначе как формально. Ортис начинает говорить, и слова его звучат скорее как утверждение, а не как вопрос.

— Вы очень напуганы.

— Да. Я думала, вы будете один. Не ожидала увидеть других людей и бембе. Я только хотела совершить жертву.

— Да, все равно как заехать в «Макдоналдс», — говорит он, неожиданно сверкнув золотыми коронками в широкой улыбке. — Нам некогда, подайте прямо в машину пару голубей и петуха. — И уже более серьезно: — Послушайте, chica,[77] вы здесь в безопасности более чем в любом другом месте. Мы все под защитой сантос в этом доме. Вы пойдите на бембе, быть может, ориша спустятся к нам и сообщат вам то, что вам следует знать.

Птицы у него уже приготовлены. Четыре маленькие жизни с коротким трепетом улетают к Оруну. Ортис уверенно берет меня за руку. Я хотела бы уйти, но это желание какое-то вялое. Да, я крепко сижу на крючке.

Из соседней комнаты доносится удар по треклятому барабану. Проходит долгая минута, и я покорно наклоняю голову. Чувствую, что меня вот-вот стошнит, но проглатываю вязкую, тягучую слюну и справляюсь с позывом к рвоте.

Ортис встает, по-прежнему держа меня за руку. Так, рука об руку — у него она теплая и живая, а у меня словно чурка, — мы возвращаемся в гостиную. Здесь тоже пахнет цветами, пахнет жертвенным ромом, из курильниц поднимается отдающий чем-то сладким дым. Люди подходят к Ортису, кланяются и негромко произносят слово «мофорабиле», тем самым признавая воплощение в нем живого духа Ифы, а Ортис обнимает каждого и тоже негромко благословляет на языке йоруба. Мы все становимся в круг, а барабанщики тем временем занимают свои места. Четыре черных человека в белых одеждах. У них африканские имена: Локуйя, Алилетепово, Ивалева, Орибеджи. Их барабаны знакомы мне, они такие же, как у оло, или очень похожие и могут издавать мощный звук, от которого земля дрожит, а слушаешь ты его не только ухом, но и всем телом.

Приходят еще люди и приветствуют Ортиса, а он знакомит меня с каждым. У всех у них тоже африканские имена: Оситола, Омолокума, Мандебе… но выглядят они как самые обыкновенные, много работающие темнокожие люди среднего достатка. Они смущаются, здороваясь со мной, мы обмениваемся несколькими любезными словами. Некоторое время я болтаю с женщиной по имени Тереса Соларес, приземистой, с лицом круглым, точно полная луна. На вид ей лет тридцать, одета она в поношенное и тесное ей желтое платье. Работает она в отделении помощи на дому в больнице. Таким образом, у нас есть нечто общее, ведь я тоже работник здравоохранения. Но беседа у нас не слишком клеится. Знакомлюсь я также с Маргаритой и Долорес (о, да мы, оказывается, тезки! — обмен улыбками по такому приятному поводу). Они считают меня иностранкой. Хотелось бы мне, чтобы так оно и было. В комнату набилось много народу, стало очень жарко.

Но вот начинают барабаны. У меня сжимается желудок. Барабанщики хороши, почти на уровне оло. Особо приближенной к Элеггуа-Эшу и преданной его духу оказывается женщина из лавки «Живность»; она ритмично потряхивает погремушкой из тыквы и заводит хвалебное песнопение. Собравшиеся подпевают ей, повторяя рефрен «аго, аго, аго, аго», то есть «откройся, откройся…».

Она танцует перед усыпальницей Элеггуа, и все раскачиваются в такт ударам барабанов. Что-то изменилось в комнате, стало другим, насыщенный мощной энергией воздух циркулирует в ней. Произошло нечто.

Барабаны умолкли. По комнате проносится общий вздох. Но барабаны уже снова звучат. Хвалебная песнь обращена теперь к Шанго, это ориша насилия и войны. Те, кто особо поклоняется Шанго, кружатся и притопывают, но он не появляется. Барабаны поочередно призывают Йемайю, ориша морей, Ошоси, ориша охоты, Инле, ориша врачевания, Ошуна, ориша любви. Что-то происходит в группе танцующих, круг движущейся плоти расступается, освобождая центр, и на свободном месте кружится Тереса Соларес, глаза у нее закрыты, она размахивает руками, крутит бедрами. Барабанная дробь становится немыслимо частой. И тут Тереса трижды поворачивается на одном каблуке, закатывает глаза и падает на пол. Барабаны умолкают мгновенно. Наступает ошеломляющая тишина.

Несколько человек бросаются к Тересе и поднимают ее на ноги. Они хотят ее увести, но Тереса отталкивает их и резко выпрямляется; кажется, будто она стала выше ростом дюймов на восемь, лицо преобразилось, глаза стали огромными и яркими. Она срывает заколку, которая удерживает ее волосы, и они развеваются вокруг ее головы будто наэлектризованные, напоминая львиную гриву. Теперь она Ошун. Барабаны отбивают сложный ритм, и Ошун танцует, двигаясь в танце по кругу и едва касаясь пола ногами. Обыкновенная женщина без всякой подготовки делает сложнейшие па, грациозная, как пума. Она целует одержимых верой людей, что-то шепчет им на ухо, они суют ей деньги за ворот платья как некую малую жертву. Но вот она передо мной. Я достаю из сумочки доллар и тоже заталкиваю его ей за воротник.

Она обращается ко мне глубоким контральто, сладким и густым, словно черная патока.

— Слушай, дитя Ифы! Ифа говорит тебе: уезжай по воде. Он говорит: прежде чем закроешь ворота, они должны быть открыты. Ифа говорит: тебя спасет желтая птица. Он говорит: отвези желтую птицу отцу. Он говорит: уезжай по воде, только по воде.

Ошун, кружась, удаляется. Тут я соображаю, что она говорила на языке йоруба, а миссис Соларес, насколько я понимаю, на нем не говорит. Я припоминаю, что Ифа никогда не танцует сам, вместо него танцует Ошун. Ориша кончает свой танец и уходит вместе с несколькими женщинами, которые хотят получить личный совет. Снова начинают бить барабаны.

И тогда появляется Шанго в кротком облике мужчины средних лет по имени Гонорио Лопес. Его одевают в красно-белую шелковую тунику, опоясывают красным шарфом, а голову повязывают красным платком. Барабаны бьют стаккато, и Шанго танцует, пригнувшись, потом выпрямляется, став огромного роста, и принимается топать ногами. Он обходит верующих по кругу, говорит с ними громким и грубым голосом, отпускает грубые шутки и сыплет угрозами. Потом он останавливается передо мной, нахмурив брови, и от него исходит агрессивная энергия, как от парня, который зашел в бар с целью затеять драку. Я вижу, что он набирает воздуха в грудь, чтобы закричать на меня, но внезапно облик его снова меняется. Дыхание с шумом вырывается у него из груди. Он словно бы становится меньше ростом. Плечи его опускаются.

Затем его лицо приобретает насмешливое и одновременно любопытствующее выражение. Мой муж говорит:

— Так вот ты где, Джейн. — Я цепенею. А он продолжает самым непринужденным тоном: — Я знаю, ты этому не поверишь, но я соскучился по тебе, честное слово. Некоторое время я думал, что ты умерла. Я искал тебя, я имею в виду, в потустороннем мире. Вдвоем с Орфеем. Но тебя там не было. Не нашел я тебя и в мире живых. Ты затаилась, вела себя тихо, как мышка, не правда ли? Кстати, выглядишь ты ужасно. Что ты сделала со своими волосами, Джейн?

Я говорю:

— Умоляю тебя, пожалуйста, не причиняй больше зла никому.

Он ухмыляется.

— О, не беспокойся об этом парне. Шанго одолжил мне на время своего коня. Но мне очень нужно поговорить с тобой. Господи, ведь мы с тобой могли говорить обо всем на свете, помнишь? Мне необходимо обсудить с тобой мои планы.

Люди обратили внимание на происходящее и смотрят на нас в недоумении. Барабаны, исполняющие мелодию в честь Шанго, сбиваются с такта, потом умолкают. Ортис что-то громко кричит барабанщикам по-испански. Они начинают играть снова, Ортис поет песнь, обращенную к Элеггуа-Эшу, и просит Оруна отворить врата и увести к себе всех ориша.

Мой муж произносит:

— Они исполняют мою песню. Увидимся позже, Джейн.

Ужаснее всего то, что говорит он совершенно спокойно и разумно, даже с теплым чувством.

И вдруг у человека, стоящего передо мной, изчезает выражение лица, он съеживается, исчезает. Удаляются и другие ориша, дробно стучат копыта их коней. Я выбегаю из дома.

К тому времени, как я въезжаю на дорожку к дому, я почти полностью убеждаю себя, что ни Шанго, ни моего мужа не было. Это всего лишь галлюцинация, вызванная стрессом, да еще эти проклятые барабаны… Я просто вообразила себе разговор с мужем, представила, что он мог бы мне сказать, и будто бы услышала это из уст мистера Лопеса.

Сонная Шэри уходит домой, унося с собой мою горячую благодарность и пять долларов, которые я ей вручила. Я долго стою под душем, смывая с себя миазмы этого вечера. Натягиваю свою драную футболку, забираюсь в свой гамак и мгновенно засыпаю.

Позже я просыпаюсь. Глубокая ночь, тихо. Сквозь ротанговые жалюзи в моем окне пробивается луч луны и пишет светлые знаки на противоположной стене. Это просто смешно, думаю я теперь, быть преследуемой серийным убийцей — и заниматься всякой чепухой вроде этого вуду в доме у Ортиса. Я должна немедленно взять малышку и бежать — adios, прощай, Майами. Я укладываю вещи, их немного. Поднимаюсь наверх и беру на руки спящую Лус. Какая она тяжелая, мне кажется, я держу на руках мраморное изваяние. Я кладу ее на заднее сиденье «бьюика». Мы уезжаем.

Проехав Дуглас, я направляюсь к Трейлу, а потом дальше на запад. Движение на дороге незначительное, а после заставы перед эстакадой дорога становится и вовсе пустынной. Но вдруг впереди появляется светлое зарево, а дальше — огни, множество огней, и ночного мрака будто не бывало. Я подруливаю к большой стоянке грузовиков, на обочине возле которой я вижу темно-желтое здание с надписью огромными неоновыми буквами на фасаде: «Индейское казино «Имокали». Тут моя трансмиссия снова начинает выкидывать номера, машину трясет как в лихорадке, и я выключаю мотор. В офисе автозаправочной станции в наличии всего один человек — индеец в комбинезоне, с множеством черных как смоль косичек на голове. Я спрашиваю, не может ли он привести в порядок мою трансмиссию; он отвечает, что, разумеется, может, они тут все могут привести в порядок, дайте мне всего один час, мэм. Он закатывает «бьюик» на подъемник. Я без памяти рада. Бужу Лус, и мы вместе входим в казино. Я решаю, что мы можем пока немного поиграть с «одноруким бандитом», — вдруг да и выиграем немного денег, в дороге они нам пригодятся. Размениваю деньги, получаю полную круглую коробочку четвертаков, и мы направляемся к автоматам. Почти сразу Лус выигрывает джекпот, монеты сыплются ей прямо на ноги, покрывая их до самых щиколоток. Мы собираем деньги в коробку побольше, я велю Лус продолжать игру монетами из маленькой коробочки, а сама иду к кассе обменять джекпот на фишки. У меня поднимается настроение. Наконец-то мне улыбнулась удача! Некоторое время я играю в блэк-джек, и в этой карточной игре мне тоже везет, а потом перехожу к рулетке. Груда фишек растет.

И вдруг я ощущаю приступ страха. Как долго я играю? Несколько часов? Забираю свой выигрыш и спешу к игровым автоматам, чтобы отыскать Лус. Здесь, кажется, целые мили каких-то путаных переходов, совершенно одинаковых. Слепящие огни, гудение автоматов, оглушительная музыка Диснея. Я бегаю по переходам, в панике окликая Лус. Наконец я ее вижу. Она идет, держась за руку крупной женщины в желтом платье. Я кричу на нее. Женщина оборачивается, и я узнаю мать Лус, которую я убила. Я бегу, бегу, путаясь в лабиринте переходов среди множества зеркал. Я бегу очень медленно, я едва могу передвигать ноги…

…Я лежу в своем гамаке, сердце колотится гулко и часто, я вся в поту. Лунный свет по-прежнему бросает блики сквозь ротанговые жалюзи на противоположную стену. Я встаю на ноги. Колени у меня дрожат. Давно уже я не видела таких страшных снов. Иду в ванную, горстями плещу воду себе в лицо. Смотрю на себя в зеркало. Так и есть, мой перманент превратился за время сна в нечто невообразимое, но это я, вполне реальная. На всякий случай щиплю себя за щеку. Точно я…

Откуда-то сверху доносится то ли царапанье, то ли постукивание крохотных коготков. Выхожу наружу — посмотреть, уж не енотиха ли это. Я не вижу ее у себя на крыльце, но какое-то темное, приземистое существо пробегает по садику, освещенному бледной луной. Ох, да ведь это всего лишь Джейк, наш пес.

Только я собралась вернуться в свой гамак и снова уснуть, как вдруг услышала громкий крик сверху, из комнаты Лус. Я мгновенно взбираюсь по перекладинам лестницы. Снова крик. Лус, видимо, тоже привиделся кошмар. Бегу к ее постели и вижу у себя под ногами огромного таракана. Никогда не встречала таких больших тараканов, сначала я даже приняла его за мышь. Я наступила на таракана и раздавила его босой ногой. Лус кричит уже истерически. Я подбегаю к ней, сажусь на кровать, прижимаю девочку к себе и заворачиваю в ее розовое одеяло. Она бьется у меня на руках, я успокаиваю ее, твержу, что это всего только сон, проснись, моя детка. Рот ее широко открыт в гримасе ужаса, глаза крепко зажмурены. Я ощущаю у себя на руке какое-то покалывание. Оказывается, это еще один таракан, такой же огромный. Я сбрасываю его, но чувствую под розовым одеяльцем какое-то шевеление. Разворачиваю одеяло и тут же швыряю прочь: вся постель кишит тараканами. Они ползают по телу девочки, забираются под ночную рубашку. Видимо, моя реконструкция чердака распугала целую колонию отвратительных насекомых. Я вскакиваю с постели и, держа Лус на вытянутых руках, сильно встряхиваю ее. Тараканы дождем сыплются на пол, некоторые лезут мне на ноги, я отплясываю какой-то дикий танец, давлю их, ковер под ногами скользит. Таракан ползет по моему плечу, перебирается на лицо Лус и лезет ей в рот. Она начинает давиться; я засовываю пальцы ей в рот, но не могу схватить насекомое, и оно скрывается у девочки в горле. Губы у Лус синеют…

…Я у себя в гамаке, а блики лунного света по-прежнему лежат на противоположной от окна стене. Время как будто остановилось. Теперь я понимаю, что нахожусь во власти чужой воли. Сердце снова колотится как бешеное.

Хватит, за