загрузка...
Перескочить к меню

Мисс Чудо (fb2)

- Мисс Чудо (пер. В. Н. Матюшина) (а.с. Карсингтоны-1) (и.с. Очарование) 997 Кб, 293с. (скачать fb2) - Лоретта Чейз

Настройки текста:



Лоретта Чейз Мисс Чудо

Loretta Chase

MISS WONDERFUL

2004


Чейз, Л.

4-34 Мисс Чудо: роман / Лоретта Чейз; пер. с англ. В.Н.Матюшиной. — М.: ACT: ACT МОСКВА: Транзиткнига, 2005. — 315 5 с. — (Очарование).

ISBN 5-17-032607-6, 5-9713-0330-9, 5-9578-2584-0



ПРОЛОГ

Лондон, поздняя осень 1817 года

У достопочтенного Эдварда Джуниуса Карсингтона, герцога Харгейта было пятеро сыновей, на три больше, чем ему требовалось. Поскольку Господь рано благословил его здоровым наследником и столь же здоровым запасным, для него было бы лучше, если бы последние три младенца были дочерьми.

В отличие от прочих пэров его светлость питал патологическое отвращение к долгам, а, как известно, сыновья — особенно сыновья аристократа — обходятся чертовски дорого.

Скромный объем знаний, который требовалось приобрести девочкам из семей аристократов, можно было с успехом обеспечить и дома, тогда как мальчиков приходилось посылать в частные школы, а потом в университет.

К тому же дочери, повзрослев, не попадают в скандальные ситуации, не в пример юношам, когда приходится выложить немалые деньги, чтобы уладить скандал. Предотвратить это можно, лишь посадив их на цепь, что едва ли осуществимо.

Все это в полной мере относилось к сыновьям лорда Харгейта. Унаследовав от родителей красивую внешность, неукротимую энергию и сильную волю, они попадали в различного рода передряги с наводящей уныние регулярностью.

Следует также заметить, что дочь можно выдать замуж в юном возрасте, причем обойдется это сравнительно недорого, после чего ответственность за нее уже несет муж.

А сыновьям волей-неволей приходилось либо покупать места — в правительстве, в церкви или на военной службе, — либо подыскивать богатых жен.

За последние пять лет двое старших сыновей лорда Харгейта вступили в брак. И теперь все внимание герцога сосредоточилось на двадцатидевятилетнем Алистере Карсингтоне, третьем сыне.

Следует сказать, что Алистер доставлял отцу немало хлопот. Приходилось оплачивать его счета.

— На те деньги, которые он расходует на портных, сапожников, шляпников, перчаточников и галантерейщиков, не говоря уже о прачках, виноторговцах, кондитерах и прочих, я мог бы экипировать морскую флотилию, — пожаловался однажды герцог своей супруге, укладываясь с ней в постель.

Леди Харгейт отложила книгу, которую читала, и внимательно выслушала мужа. Герцогиня была темноволосой, превосходно сложенной дамой, скорее величественной, чем миловидной, со сверкающими черными глазами, устрашающим носом и твердой линией челюсти. Двое из сыновей унаследовали ее внешность.

Сын, о котором идет речь, унаследовал внешность отца. Такой же высокий и поджарый, правда, герцог уже немного располнел. У обоих был ястребиный профиль и глаза с тяжелыми веками, хотя у герцога они были скорее карими, чем золотистыми, и были более глубоко посажены. В темно-каштановых волосах уже появились серебристые нити. У обоих был глубокий карсингтонский голос, и в сильном возбуждении оба буквально рычали.

Как раз в этот момент лорд Харгейт рычал.

— Ты должен положить этому конец, Нед, — сказала леди Харгейт.

Он взглянул на жену, высоко вскинув брови.

— Да. Помнишь, что я говорила тебе в прошлом году? — продолжила она. — Я сказала, что Алистер излишне заботится о своем внешнем виде, потому что не уверен в себе из-за хромоты. Поэтому нам следует набраться терпения. Но прошло более двух лет с тех пор, как он вернулся с континента, а ситуация ничуть не изменилась. Он, судя по всему, равнодушен ко всему, кроме своей одежды. Лорд Харгейт нахмурился:

— Никогда бы не подумал, что доживу до того дня, когда мы будем беспокоиться из-за того, что он не попадает ни в какие передряги, связанные с женщинами.

— Ты должен что-то сделать, Нед.

— Ума не приложу, что именно.

— Вздор! Если ты можешь справиться с королевским отпрыском, не говоря уже обо всех этих неуправляемых типах из палаты общин, то наверняка сможешь справиться с собственным сыном. И чем скорее ты это сделаешь, тем лучше.


Неделю спустя лорд Харгейт вызвал к себе Алистера. Тот стоял у окна в кабинете родителя, внимательно читая довольно длинный документ. В нем содержался перечень того, что его отец озаглавил «Эпизоды проявления глупости», а также указывалась стоимость каждой в фунтах, шиллингах и пенсах.

По меркам некоторых мужчин список прегрешений Алистера мог бы показаться коротким. Однако степень глупости и ущерба для репутации превышала норму. Это он и сам прекрасно сознавал.

Не нужно было составлять список, чтобы напомнить ему о том, что он влюблялся быстро, безоглядно и несчастливо.

Когда ему было четырнадцать лет, он влюбился в Клару, златокудрую, розовощекую дочь сторожа в Итоне. Алистер, словно щенок, ходил за ней по пятам и тратил на подарки в виде сладостей и хорошеньких побрякушек все деньги на карманные расходы. Однажды его ревнивый соперник из местных отпустил какое-то провокационное замечание. Обмен оскорблениями вскоре перерос в потасовку. Собралась толпа. Потасовка переросла в драку между группой школьных товарищей Алистера и деревенскими мальчишками. Клара плакала над избитым соперником и называла Алистера скотиной. У него было разбито сердце, и его совсем не беспокоило ни грозящее отчисление, ни обвинение в нападении, нарушении покоя короля, подстрекательстве к мятежу и уничтожению собственности. Лорду Харгейту пришлось вмешаться, и это обошлось ему в кругленькую сумму.

В возрасте шестнадцати лет Алистер влюбился в Верену, с которой познакомился во время летних каникул. Поскольку ее родители были людьми набожными и строгими, романы она читала украдкой и общалась с Алистером торопливым шепотом и с помощью тайных писем. Однажды ночью в соответствии с договоренностью он тайком пробрался к ее дому и бросил пригоршню камней в окно ее спальни. Он предполагал, что они разыграют что-нибудь вроде сцены на балконе из «Ромео и Джульетты», но у Верены были другие планы. Она сбросила вниз чемодан, потом спустилась по веревке из связанных между собой простыней, заявив, что не намерена дольше оставаться пленницей в доме родителей. Она решила сбежать с Алистером. Он немедленно согласился, испытывая радостное возбуждение при мысли, что спасает прекрасную даму, попавшую в беду, и ничуть не тревожась о деньгах, средстве транспортировки, жилье и прочих подобных пустяках. Их поймали, не дав добраться до соседнего прихода. Ее взбешенные родители хотели, чтобы его осудили за похищение и сослали в Новый Южный Уэльс. Урегулировав эту проблему, лорд Харгейт предложил сыну найти какую-нибудь проститутку, вместо того чтобы бегать за благовоспитанными девственницами.

В семнадцатилетнем возрасте Алистер увлекся Китти, помощницей портнихи, обладательницей пары огромных синих глаз. От нее Алистер узнал о некоторых тонкостях женской моды. Когда на нее пожаловалась одна ревнивая высокопоставленная клиентка и Китти выгнали с работы, возмущенный Алистер опубликовал памфлет о несправедливости. Клиентка подала на него в суд за клевету, а портниха потребовала компенсацию за диффамацию и потерю клиентуры. Лорд Харгейт уладил дело обычным путем.

В девятнадцать лет пассией Алистера стала Джемма, фешенебельная модистка. Как-то раз, когда они ехали за город насладиться сельской идиллией, их экипаж остановили блюстители порядка, которые нашли в коробках Джеммы кое-какие краденые вещи. Она утверждала, что их подсунула завистливая соперница, и Алистер ей поверил. Он произнес страстную речь о сговоре с коррумпированными официальными лицами, собрав вокруг себя толпу, которая, как это часто бывает, вышла из-под контроля. Ему был зачитан закон о подстрекательстве к бунту, и его бросили в кутузку вместе с нечистой на руку любовницей. И снова его выручил из беды лорд Харгейт.

В двадцать один год у Алистера была Эме, французская танцовщица, которая преобразовала его скромное холостяцкое жилье в элегантный вертеп. Она устраивала вечеринки, ставшие вскоре весьма популярными в лондонском полусвете. Поскольку вкусы Эме могли соперничать со вкусами покойной Марии Антуанетты, Алистер оказался в долговой яме, на пути в долговую тюрьму. Герцог уплатил астрономическую сумму, пристроил Эме в гастролирующую балетную труппу и заявил Алистеру, что пора ему водить знакомство с респектабельными людьми и перестать выставлять себя на посмешище.

В двадцать три года появилась леди Терлоу, замужняя любовница Алистера. В высшем свете любовные связи такого рода держали втайне, чтобы не подмочить репутацию леди и избавить ее супруга от утомительной процедуры вызова на дуэль и судебного преследования. Однако Алистер не мог скрывать своих чувств, и ей пришлось положить конец их связи. К сожалению, слуга украл любовные письма Алистера и угрожал предать гласности. Чтобы защитить любимую от скандала и гнева взбешенного мужа, Алистер, не имевший возможности собрать затребованную шантажистом огромную сумму, был вынужден обратиться за помощью к отцу.

В возрасте двадцати семи лет он совершил самую большую глупость. Джудит Гилфорд была единственной дочерью недавно получившей дворянское звание вдовы. Она вошла в жизнь Алистера в самом начале 1815 года. Вскоре он одержал победу над всеми соперниками, и в феврале было объявлено о помолвке.

Она была хороша собой и очень приятна в общении. Но это на публике, а в частной жизни — подвержена приступам дурного настроения, и если немедленно не получала того, чего хотела, устраивала скандалы. Требовала к себе постоянного внимания, была крайне обидчива, зато сама могла оскорбить кого угодно. Она отвратительно относилась к родственникам и друзьям, плохо обращалась с прислугой и закатывала истерики, если кто-нибудь пытался ее урезонить.

Поэтому через пару месяцев Алистер впал в отчаяние: как джентльмену, ему не подобало разрывать помолвку. Сама Джудит разрывать помолвку не желала, и он мог лишь надеяться, что попадет под копыта лошадей, утонет в Темзе или его зарежут разбойники. Однако поздним вечером, оказавшись на плохо освещенной улице, где случаи насильственной смерти были частым явлением, он споткнулся и, сам не зная как, оказался в объятиях роскошной куртизанки по имени Элен Уотерс.

Алистер снова безумно влюбился и снова не смог сохранить это в тайне. Джудит, узнав о случившемся, закатила публичный скандал и пригрозила судебным преследованием. Сплетники были в восторге, чего не скажешь о лорде Харгейте. Не успел Алистер опомниться, как его посадили на судно и отправили на континент.

Как раз перед битвой при Ватерлоо.

На этом список заканчивался.


Алистер, прихрамывая, отошел от окна и положил документ на письменный стол, за которым сидел отец.

— Разве я не заслужил доверия? Ведь с весны 1815 года не зарегистрировано ни одного эпизода, — небрежным тоном произнес он.

— Ты не попадал в истории только потому, что большую часть этого времени был недееспособен, — сказал лорд Харгейт. — А тем временем счета от торговцев приходят целыми возами. Я не знаю, что хуже. Тех средств, которые ты расходуешь на свои жилеты, хватило бы, чтобы содержать целый гарем французских проституток.

Алистер не мог этого отрицать. Он всегда был очень разборчив в одежде. А в последнее время, возможно, уделял своей внешности больше внимания, чем прежде. Это отвлекало его от других мыслей. Он, к примеру, не помнил день и ночь 15 июня. Битва при Ватерлоо осталась пробелом в его памяти. Он делал вид, будто не помнит ее, а так же будто не замечает изменившегося к нему отношения: поклонения, от которого хотелось выть, и приводившей его в ярость жалости.

Он прогнал эти мысли, хмуро глянув на приставшую к рукаву пушинку, и едва удержался, чтобы не смахнуть ее. Это показалось бы нервным жестом. Почувствовав, что начинает потеть, он надеялся лишь, что отец закончит разговор до того, как увлажнится его накрахмаленный галстук.

— Я терпеть не могу говорить о деньгах, — сказал отец. — Это вульгарно. Но, к сожалению, этот разговор неизбежен. Если хочешь отобрать у младших братьев то, что принадлежит им по праву, то можешь продолжать в том же духе.

— Моих братьев? Почему ты так говоришь? — Он замолчал, заметив на губах лорда некое подобие улыбки.

О, этот намек на улыбку никогда не сулил ничего хорошего.

— Позволь объяснить, — сказал лорд Харгейт.


— Он дает мне срок до первого мая, — сказал Алистер своему другу лорду Гордмору. — Ты когда-нибудь слышал о подобном дьявольском условии?

Он приехал к своему бывшему боевому товарищу в то время, когда тот одевался. Стоило Гордмору взглянуть на Алистера, как он тут же отослал из комнаты слугу. Когда они остались одни, Алистер пересказал свой утренний разговор с отцом.

В отличие от большинства аристократов виконт отлично умел одеваться без помощи слуги.

В данный момент его сиятельство стоял перед зеркалом, завязывая галстук. Поскольку этот процесс включал не только завязывание узла, но и безупречно точное распределение складочек, для этого приходилось испортить примерно полдюжины накрахмаленных полос тончайшего батиста, прежде чем удавалось достичь совершенства.

Алистер стоял у окна в гардеробной, наблюдая за этим процессом. После утреннего разговора с отцом процесс завязывания галстука несколько утратил для него свою привлекательность.

— Твой отец для меня загадка, — сказал Гордмор.

— Он велит мне жениться на наследнице, Горди. Представляешь себе? И это после катастрофы с Джудит!

Гордмор еще тогда предупреждал Алистера, что единственный ребенок не знает, что такое делить любовь и внимание родителей с братьями и сестрами, и бывает, как правило, эгоистичен и своеволен.

Теперь Горди сказал лишь, что должна же в Англии найтись хотя бы одна не уродливая и беззлобная наследница.

— Это не имеет значения, — сказал Алистер. — Я и думать не хочу о том, чтобы жениться раньше преклонного возраста: лет в сорок пять, скажем, или еще лучше — в пятьдесят пять. Иначе я совершу еще одну трагическую ошибку.

— Тебе просто не везло с женщинами, — сказал Горди. Алистер покачал головой:

— Нет, это фатальная черта характера. Я слишком легко влюбляюсь, причем всегда глупо, а потом одна неприятность следует за другой. Интересно, почему отец сам не выберет мне богатую жену? Он наверняка разбирается в этом лучше, чем я.

И все же Алистер знал, что это будет мучить его. Он своей невесте не принесет ничего. Было бы довольно трудно жить в финансовой зависимости от отца. Но зависеть от жены, быть обязанным ее семье… При мысли о такой перспективе у него дрожь пробегала по телу. Он знал, что в других семьях младшие сыновья женятся на деньгах, и никто их не осуждает за это. Так принято. Но ему гордость не позволяла с этим смириться.

— Уж лучше бы он оставил меня в армии, — проворчал он. Гордмор взглянул на Алистера.

— Возможно, как и некоторые из нас, он считает, что ты израсходовал отпущенную долю везения на поле боя. Откровенно говоря, меня это радует.

Видимо, Алистер был не раз на волосок от смерти. Говорят, что враги убили под ним трех коней, что его рубили саблями и кололи пиками. По нему проскакал кавалерийский отряд союзников, двое его раненых товарищей умерли на нем, его обобрали мародеры. Его приняли за мертвого, и он долгое время валялся в вонючем месиве под трупами. Когда Гордмор нашел его, Алистер и сам был почти трупом.

Правда, он этого не помнит. Он лишь делал вид, что помнит. Из отдельных замечаний других людей он составил общую картину, хотя не был уверен, что она соответствует действительности. Возможно, многое сильно преувеличено. Горди наверняка знал или хотя бы догадывался, что с головой у Алистера не все в порядке, но они никогда об этом не говорили.

— Отец мог бы позволить мне продолжать служить королю и отечеству, — сказал Алистер. — По крайней мере не жаловался бы, что я веду праздный образ жизни.

— Но джентльмену положено вести праздную жизнь.

— Только не мне, — возразил Алистер. — К первому мая я должен найти способ самостоятельно содержать себя.

— Шесть месяцев, — пробормотал Гордмор. — У тебя еще полно времени.

— Надеюсь, что успею. Если к тому времени я не найду занятие, вынужден буду жениться на наследнице. Если же не сделаю ни того, ни другого, пострадают мои младшие братья.

Таково последнее слово лорда Харгейта.

После смерти отца герцогство и все прочие титулы, почести и привилегии наряду с большей частью семейной собственности отойдут Бенедикту, старшему брату Алистера. Как правило, права распоряжения крупной земельной собственностью распределяются именно таким образом, что позволяет не дробить их в течение многих поколений. Однако обязанность содержать младших сыновей перейдет к старшему сыну. Чтобы оградить Бенедикта от этого бремени, его светлость приобрел кое-какую земельную собственность, которую предполагал презентовать в качестве подарка по случаю вступления в брак одного из сыновей.

Сегодня он пригрозил продать часть собственности, предназначавшейся одному или обоим младшим братьям, чтобы на вырученные деньги приобрести пожизненную ренту для Алистера, если Алистер в указанные сроки не найдет себе занятие или жену с богатым приданым.

— Уму непостижимо! Только твой отец мог придумать подобный план, — сказал Гордмор. — Мне кажется, в нем есть что-то восточное.

— Ты имеешь в виду макиавеллиевское, — сказал Алистер.

— Наверное, нелегко жить, когда у одного из родителей такой сильный характер, — заметил Гордмор. — Однако не могу не восхититься им. Он блестящий политик. Об этом все в парламенте знают и трепещут перед ним. Ты не можешь не признать, что его стратегия превосходна. Он нанес точный удар в твое самое слабое место: использовал твое нежное отношение к двум неотесанным верзилам, которых ты считаешь младшими братьями.

— Слабые места не имеют к этому никакого отношения, — сказал Алистер. — Мои братья бесконечно досаждают мне. Но я не могу допустить, чтобы их обобрали из-за меня.

— И все же ты должен признать, что отец заставил тебя нервничать, а это уже немало. Я помню, что когда хирург предложил отрезать тебе ногу, ты сказал: «Какая жалость. Мы с ней так крепко привязаны друг к другу». Я стоял рядом и то плакал, то что-то бормотал, а ты, растоптанный почти до полусмерти, был хладнокровен, словно сам Железный герцог[1].

Сравнение было абсурдным. Войска под командованием герцога Веллингтона одерживали победу, тогда как Алистер всего лишь терпел, пока его не спасли.

А что касается его поведения, то почему, если уж он был таким спокойным, у него нет отчетливой картины того, что тогда происходило? Почему у него остались лишь обрывки воспоминаний?

Он повернулся спиной к окну и пристально вгляделся в человека, который не только спас ему жизнь, но и позаботился о том, чтобы он сохранил свои конечности.

— Тебе бы мои тренировки, Горди, — сказал он. — У тебя есть единственная старшая сестра, тогда как у меня два старших брата, которые лупили и мучили меня с тех пор, как я научился ходить.

— Моя сестра находила другие способы мучить меня, — сказал Гордмор.

Надев пиджак, он придирчиво оглядел свое отражение в зеркале. Он был светловолос, немного ниже Алистера и чуть более плотного, чем он, телосложения.

— Мой портной творит чудеса с куском ткани, — сказал Гордмор, — я трачу на одежду столько, сколько пожелаю, однако в элегантности тебе уступаю.

Больная нога Алистера подергивалась, требуя отдыха. Он отошел от окна и дохромал до ближайшего кресла.

— Дело в том, что сейчас в моде полученные на войне раны.

— Нет, все дело в тебе. Ты даже хромаешь с особым шиком.

— Уж если ты обречен хромать, надо делать это как следует. Гордмор улыбнулся.

— Как бы то ни было, я должен благодарить тебя, — сказал Алистер другу, — если бы не ты, лежал бы я сейчас неподвижно.

— Не неподвижно, — возразил Горди, — а разлагаясь. Насколько я помню, это активный процесс. — Он подошел к небольшому шкафчику и достал графин и бокалы.

— Я думал, мы идем куда-то поразвлечься, — сказал Алистер.

— Мы пойдем, — Гордмор наполнил бокалы, — но сейчас я хочу поговорить с тобой о канале.


Глава 1

Дербишир, 16 февраля 1818 года

Мирабель Олдридж вышла из конюшни и направилась по посыпанной гравием дорожке к Олдридж-Холлу. Когда она поворачивала к цветнику, из кустов неожиданно выскочил лакей Джозеф.

Мисс Олдридж недавно исполнился тридцать один год, однако выглядела она гораздо моложе. А сейчас — с растрепавшимися на ветру золотисто-рыжими волосами, раскрасневшимися щеками и сверкающими после прогулки глазами казалось совсем юной.

Тем не менее решение в этой семье принимала именно мисс Олдридж, и именно к ней, а не к ее отцу обращались слуги, когда возникали проблемы. Возможно, потому, что ее родитель сам нередко создавал проблемы.

Неожиданное появление запыхавшегося Джозефа подсказало ей, что сейчас одна из таких проблем и возникла.

— Прошу прощения, мисс, к мистеру Олдриджу пожаловал какой-то джентльмен. Говорит, что ему назначена встреча. Это правда, потому что мистер Бентон говорил, будто своими глазами видел, что имя посетителя записано в книге собственной рукой хозяина.

Это казалось невероятным, но если мистер Бентон, дворецкий, говорит, что сам видел такую запись в ежедневнике хозяина, значит, так оно и есть.

Мистер Олдридж никогда никому не назначал встреч. И если соседи желали увидиться с отцом Мирабель, им следовало договориться о встрече именно с ней. Те, кто приезжал по делам, связанным с поместьем, к Хиггинсу, доверенному мистера Олдриджа, тоже обращались к Мирабель.

— А почему бы этому джентльмену не поговорить с Хиггинсом? — спросила Мирабель лакея.

— Мистер Бентон говорит, что так не положено, потому что мистер Хиггинс для него человек слишком низкого уровня, так как этот джентльмен, мистер Карсингтон, является сыном какого-то герцога. Мистер Бентон знает, какого именно. Вроде бы «гейт», только не Биллингсгейт, и не из тех, которые из Лондона.

— Карсингтон, — задумчиво произнесла Мирабель, — фамилия герцога Харгейта. Это было старинное дербиширское семейство, однако визитами с ним она не обменивалась.

— Да, мисс, это самое имя. Кроме того, это тот джентльмен, который героически сражался при Ватерлоо, поэтому мы провели его в малую гостиную, как респектабельного гостя. Мистер Бентон сказал, что его не следует заставлять долго ждать, поскольку он важная персона.

Мирабель окинула критическим взглядом свою одежду и обувь. Все утро с небольшими перерывами лил дождь. Комки грязи прилипли к промокшей юбке; сапожки, пока она шла от конюшни, тоже покрылись слоем грязи. Шпильки давно потерялись, и волосы высвободились из прически, а уж о состоянии шляпки лучше было не думать.

Что же делать? Появляться в таком виде просто неприлично. Но чтобы привести себя в порядок, потребуется много времени, а знаменитого героя Ватерлоо и без того уже заставили ждать дольше, чем позволяли правила хорошего тона.

Подхватив юбки, она помчалась к дому.


Дербишир был совсем не тем местом, где Алистеру хотелось бы находиться в настоящее время. Сельская жизнь его не привлекала. Он предпочитал цивилизацию, иными словами — Лондон.

Олдридж-Холл был расположен в захолустном углу унылого Скалистого края.

Гордмор, свалившийся в постель с жесточайшим гриппом, тем не менее сумел живописать ему все прелести Скалистого края.

— Туристы приезжают полюбоваться сельскими пейзажами. Ипохондрики пьют целебную минеральную воду и плещутся в минеральных ваннах. Там отвратительные дороги. Нет ни театра, ни оперы, ни клубов. Ничего не остается, кроме как глазеть на горы, долины, скалы, ручьи, коров и овец или на сельские пейзажи, туристов и больных.

В середине февраля даже эти скудные достопримечательности отсутствовали. Пейзаж был в коричневых и серых тонах, а погода — сырая и холодная.

Но интересы Гордмора — а следовательно, и Алистера — были сосредоточены здесь, и проблему следовало решать немедленно, не дожидаясь лета.

Олдридж-Холл представлял собой довольно красивый помещичий дом, который с годами разросся за счет многочисленных пристроек. Однако он был крайне неудобно расположен — в конце длинного отрезка того, что по местным меркам весьма остроумно называлось «дорогой», а на деле представляло собой узкую, изрытую колеями тропу, в сухую погоду покрытую пылью, в сырую — грязью.

Алистеру сначала показалось, что Гордмор преувеличивает, описывая состояние дорог. На самом же деле его друг даже несколько приукрасил картину. Трудно было представить себе еще какое-нибудь место в Англии, где просто необходимо было проложить канал.

Осмотрев коллекцию картин, украшающих стены малой гостиной, среди которых было несколько превосходных египетских пейзажей, и изучив орнамент ковра, Алистер подошел к застекленной двери и выглянул наружу. Дверь выходила на террасу, откуда открывался вид на цветники, переходившие в расположенный на склоне парк. За парком виднелись живописные холмы и долины.

Но он не заметил их красот. Его внимание привлекла девушка.

Она, прихватив юбки, взбегала по ступеням террасы. Шляпка ее сбилась набок, а золотые кудряшки плясали вокруг ее лица.

Девушка пересекла террасу, и прежде чем она выпустила из рук подол юбки, Алистер успел заметить аккуратные щиколотки и изящной формы икры.

Он открыл дверь, и она вбежала в комнату, не обращая ни малейшего внимания на промокшую и грязную одежду.

Улыбка, казалось, никогда не сходила с ее губ. Глаза у нее были цвета голубых сумерек, и на мгновение Алистеру показалось, будто она представляет собой начало и конец всего — от восхода солнца в цвете ее волос до вечернего голубого тумана ее глаз.

Алистер забыл обо всем, глядя на нее, забыл даже свое имя, пока она его не произнесла.

— Мистер Карсингтон! — Голос ее звучал глухо. Волосы — восход солнца, глаза — сумерки, голос — ночь.

— Я — Мирабель Олдридж, — продолжала она. Мирабель. Это значит совершенство. И сама она поистине… «Никаких поэтических сравнений, — приказал он себе. — Никаких воздушных замков».

Он здесь по делу и не должен забывать об этом.

Ни на минуту… Пусть даже у нее великолепная кожа, а ее улыбка похожа на первое весеннее тепло после длинных, темных зимних дней…

Он должен смотреть на нее как на предмет меблировки. Обязан.

Если он и на этот раз попадет в беду — а это неизбежно будет беда, если речь идет об особе противоположного пола, — он не просто останется с разбитым сердцем, разочарованный и униженный.

На этот раз от его глупости пострадают другие. Его братья потеряют собственность, а Гордмор даже если не будет полностью разорен, то окажется в весьма затруднительном положении. Разве можно так поступать с человеком, который спас ему жизнь? Алистер должен оправдать доверие друга.

К тому же необходимо доказать лорду Харгейту, что его сын не бездельник, не ничтожество.

«Надеюсь, по лицу нельзя прочесть мысли». Алистер отступил на шаг, отвесил низкий поклон и пробормотал приличествующие случаю вежливые слова приветствия.

— Мне сказали, что вы хотели увидеться с моим отцом, — произнесла девушка. — Он назначил вам встречу на сегодня.

— Насколько я понял, он задержался где-то в другом месте.

— Вот именно, — сказала она. — Я подумываю о том, чтобы выбить это на его могильном камне в качестве эпитафии: «Сильвестр Олдридж. Горячо любимый папа. Задержавшийся где-то в другом месте». Разумеется, я говорю о том времени, когда ему потребуется эпитафия.

Хотя она говорила сдержанным тоном, щеки ее слегка зарделись. Ему, естественно, захотелось посмотреть, разрумянится ли она еще сильнее.

Она торопливо отошла в сторону и принялась развязывать ленточки шляпки.

Алистер пришел в себя, выпрямился и сдержанно произнес:

— Поскольку вы утверждаете, что эпитафия ему пока что не нужна, можно надеяться, что он задерживается в обычном понимании этого слова, а не навсегда.

— Все как обычно, — сказала она. — Будь вы мхом или лишайником, точнее, представителем растительного мира, он запомнил бы вас во всех подробностях. Но если бы вы были архиепископом Кентерберийским и от встречи с вами зависел бы вечный покой души моего отца, произошло бы то же самое, что и сейчас.

Алистер, слишком занятый подавлением непрошеных эмоций, не вдумался в смысл ее слов. К счастью, его внимание привлекла ее одежда, и это положило конец поэтическому настрою.

Ее костюм для верховой езды был из дорогой ткани и хорошо сшит, но давно вышел из моды, а зеленый цвет ей совершенно не шел. Шляпка тоже была дорогая, но крайне безвкусная. Алистер удивился, как может женщина, которая явно знает толк в качестве, не иметь вкуса и не разбираться в моде?

Возможно, это несоответствие, а также необходимость подавлять собственные эмоции объясняли тот факт, что, когда она, вместо того чтобы развязывать ленты, стала затягивать их, это вызвало у него непонятное раздражение.

— Поэтому прошу вас рассматривать отсутствие моего отца как причуду или особенность характера, а не как оскорбление. — Она резко дернула за ленты своей шляпки, воскликнула: — Провались ты! — и окончательно затянула гордиев узел.

— Разрешите помочь вам, мисс Олдридж, — сказал Алистер. Она отступила на шаг.

— Спасибо, но не понимаю, зачем нам обоим усложнять жизнь из-за какой-то неподатливой ленты.

— Я вынужден настаивать, — сказал он, приближаясь к ней. — Вы только ухудшаете дело. Ведь вы не видите, что делаете.

Она опустила руки и напряженно замерла на месте.

— Прошу вас, запрокиньте голову, — сказал Алистер. Она подчинилась, уставясь куда-то в сторону. У нее были длинные ресницы более темного оттенка, чем волосы. Щеки покраснели от смущения.

Алистер заставил себя опустить взгляд, задержавшийся на ее губах, и сосредоточил внимание на туго затянутом узле. Ему пришлось наклониться совсем близко, чтобы сообразить, как его развязать.

Он тут же ощутил запах, не имеющий отношения к влажной шерстяной одежде. Это был запах женщины. Сердце его учащенно забилось.

Стараясь подавить волнение, он попробовал ослабить узел с помощью безупречно наманикюренного ногтя. Но лента была влажной, и узел не поддавался, а он тем временем чувствовал на своем лице ее дыхание. Пульс его участился.

Он выпрямился.

— Видимо, ситуация безнадежна, — заявил он. — Придется прибегнуть к хирургическому вмешательству.

Позднее он понял, что ему следовало бы порекомендовать ей послать за своей служанкой, но в тот момент его внимание было поглощено созерцанием ее нижней губки, которую она закусила зубами.

— Ладно, — согласилась она, глядя куда-то поверх его головы. — Оторвите или отрежьте ее — только бы поскорее. Она не стоит всей этой возни.

Алистер вынул перочинный ножик и аккуратно разрезал ленту. Он бы с радостью разрезал на куски и ее шляпку, швырнул бы на пол и растоптал, а заодно пригвоздил бы к позорному столбу модистку, соорудившую это чудовище.

Вместо этого он отошел от нее на некоторое расстояние, убрал перочинный нож и приказал себе успокоиться.

Мисс Олдридж стащила с головы шляпку, посмотрела на нее и небрежно швырнула на ближайшее кресло.

— Так-то лучше, — сказала она, вновь одарив его лучезарной улыбкой. — Я уж было подумала, что мне придется носить ее всю оставшуюся жизнь.

Облака огненных волос и улыбка сбили мысли Алистера, словно кегли в кегельбане. Он решительно водворил их на место.

— Искренне надеюсь, что вам это не грозит, — сказал он.

— Извините, что обременила вас всеми этими пустяками, — сказала она. — Вы и без того пострадали, зря приехав сюда. Кстати, откуда вы приехали?

— Из Мэтлок-Бата, — ответил он. — Не так уж далеко отсюда. Всего несколько миль. — Ему показалось, что он проехал не менее двадцати миль, да еще по грязной дороге и под ледяным дождем. — Ничего страшного. Приеду в другой день, когда ему будет удобно. — «И тогда, когда где-то в другом месте задержится она», — подумал Алистер.

— Если только вы не приедете в виде какого-нибудь дерева с непроизносимым названием, то вы снова зря потеряете время, — сказала она. — Если даже вы случайно застанете моего отца дома, то все равно не сможете поговорить с ним.

Алистер не понял, что она имеет в виду, но не успел спросить, потому что в комнату вошли двое слуг с подносами, ломившимися от еды, которой хватило бы на целую роту драгун.

— Прошу вас закусить, — сказала она, — а я на мгновение исчезну, чтобы немного привести себя в порядок. А потом, если пожелаете, расскажете, какое дело привело вас сюда. Возможно, я смогу вам помочь.

Алистер решил не оставаться наедине с ней. Ее улыбка сбивала его с толку.

— По правде говоря, мисс Олдридж, дело не такое уж срочное. Лучше я приеду в другой день, поскольку некоторое время еще побуду в этом районе. — Пробудет столько, сколько необходимо. Он обещал решить эту проблему и не вернется в Лондон, пока не выполнит данного обещания.

— В какой бы день вы ни приехали, будет то же самое, — сказала она, глядя в пол. — Вы можете встретиться с отцом, а он не станет слушать вас. — Она помедлила, вопросительно глядя на него. — Если только вы не имеете отношения к ботанике.

— Простите, не понял?

— Я знаю, что вы служили в армии, но, возможно, вы занимаетесь чем-то другим в мирное время? Вы не ботаник?

— Не имею к ней ни малейшего отношения.

— В таком случае он не будет вас слушать, — сказала она, направляясь к двери.

Алистер вдруг пожалел, что не позволил ей удавиться на ленточках ее шляпки.

— Мисс Олдридж, — сказал он, — я получил письмо от вашего отца, в котором он не только выражает большую заинтересованность в моем проекте, но и демонстрирует отчетливое понимание результата. Трудно поверить, что человеку, написавшему это письмо, было бы нечего сказать.

Она повернулась к нему, широко раскрыв глаза от удивления.

— Мой отец вам написал?

— Он сразу же ответил на мое письмо. После долгого молчания она произнесла:

— Вы сказали, что речь идет о каком-то проекте? Не связанном с ботаникой?

— Это скучное дело, — сказал он. — Речь идет о канале. Она слегка побледнела.

— Канал лорда Гордмора, — произнесла она.

— Значит, вы слышали об этом?

— Кто об этом не слышал?

— Да. Но мне кажется, в отношении планов его сиятельства существует некоторое недопонимание.

Она скрестила на груди руки.

— Некоторое недопонимание, — повторила она.

— Я приехал, чтобы внести в это ясность, — сказал Алистер. — Лорд Гордмор в настоящее время болен, у него грипп, но я являюсь его партнером в этом проекте и знаком с мельчайшими подробностями. Уверен, что сумею рассеять все сомнения вашего батюшки.

— Если вы думаете, что мы всего лишь в чем-то сомневаемся, — сказала она, — то глубоко заблуждаетесь. Мы — а я уверена, что говорю от большинства землевладельцев Лонгледж-Хилла, — решительно протестуем против строительства канала.

— При всем моем уважении, мисс Олдридж, уверен, что предложение было неправильно понято и что джентльмены из района Лонгледжа справедливости ради дадут мне возможность разъяснить ситуацию. Поскольку ваш батюшка является самым крупным землевладельцем в округе, я хотел сначала поговорить с ним. Ведь отношение ваших соседей к этому проекту во многом зависит от того, как он это воспримет.

Уголки ее губ чуть приподнялись, напомнив улыбку его отца.

— Ладно, — сказала она. — Мы его поищем. Но сначала дайте мне несколько минут, чтобы переодеться во что-нибудь чистое и сухое. — Она жестом указала на свою одежду.

Алистер вспыхнул. Его настолько взволновали ее улыбка, и кожа, и запах, что он совершенно забыл о том, что она промокла и, наверное, озябла. А он заставил ее стоять здесь столько времени.

Нет, он решительно не хотел думать о том, как она будет раздеваться, расстегивать все эти пуговки, развязывать тесемки, расшнуровывать корсет.

Ни в коем случае.

Он сосредоточил все мысли на канале, угольных шахтах и паровых двигателях и извинился за свое невнимание.

Она с невозмутимым видом отмела его извинения, предложив расположиться поудобнее и закусить, и ушла, улыбаясь той самой улыбкой, которая и улыбкой-то не была.


Зимний сад, куда мисс Олдридж, переодетая в другое, столь же непривлекательное платье, повела Алистера, напоминал зимний сад принца-регента в Карлтон-Хаусе. Только у принца-регента зимний сад использовался главным образом для развлечений и растения по мере надобности переставлялись или выносились оттуда совсем, а у мистера Олдриджа растений было значительно больше, но их никто никуда не переносил.

Зимним садом это помещение тоже трудно было назвать. Это был скорее музей или библиотека растений.

Каждая разновидность была снабжена биркой с подробным описанием и перекрестными ссылками на другие экземпляры. То здесь, то там лежали прямо на земле раскрытые записные книги, содержащие дальнейшие замечания, написанные по латыни почерком, в котором Алистер узнал руку мистера Олдриджа.

Однако самого автора этих записей в зимнем саду, как видно, не было. Не было его ни возле дома, ни в теплицах, ни в цветниках.

Наконец один из садовников сказал им, что мистер Олдридж занят изучением жизни мхов на значительной высоте над уровнем моря. Садовник был почти уверен, что хозяина можно найти на холмах Эйбрахама, где он последнее время часто бывая.

Алистер не сомневался, что холмы Эйбрахама находятся в Мэтлок-Бате. Даже если бы он не обратил внимания на лесистые склоны и многочисленные скалы над ними, он не мог оставаться в неведении относительно их существования, потому что территория вокруг имения пестрила указателями и надписями, оповещающими об этом.

Ему не верилось, что он проделал весь этот путь по ужасной дороге, в то время как нужный ему человек находится в той самой деревне, из которой он приехал, и, возможно, в этот самый момент упал со скалы и сломал себе шею.

Он взглянул на мисс Олдридж, которая смотрела куда-то вдаль. Интересно, о чем она думала?

Он сказал себе, что ее мысли не имеют никакого значения. Он находится здесь по делу. Имеет значение только мнение ее отца.

— Видимо, ваш батюшка необычайно увлечен своим… гм-м, любимым занятием, — сказал он. — Не многие отважатся лазить по горам в это время года. Разве у мхов нет периода зимнего покоя, как у большинства растений?

— Понятия не имею, — ответила она.

Не переставая, лил ледяной моросящий дождь, и больная нога Алистера отреагировала на непогоду приступами внезапной острой боли. Мисс Олдридж, однако, продолжала идти куда-то в сторону от дома, и Алистер, прихрамывая, шел рядом с ней.

— Вы, кажется, не разделяете его увлечения, — сказал он,

— Это выше моего понимания, — ответила она. — Меня удивляет, что ему не хватает мхов и лишайников, которые можно найти в пределах собственного землевладения, и что в поисках их он добирается аж до реки Деруэнт. Однако он всегда поспевает домой к ужину, и мне кажется, что все эти прогулки по горам позволяют ему поддерживать себя в хорошей форме. А-а, вот и он.

Худощавый мужчина среднего роста появился из зарослей кустарника и направился к ним. Шляпа и плащ из непромокаемой ткани защищали его от непогоды. Обут он был в поношенные сапоги.

Когда мужчина подошел ближе, Алистер заметил явное семейное сходство. Хотя свою внешность мисс Олдридж, вероятно, унаследовала в основном от матери, ее волосы и глаза казались более молодым и ярким вариантом отцовских. У него с возрастом волосы скорее потускнели, чем поседели, а глаза стали водянисто-голубыми, хотя взгляд казался достаточно острым.

Когда их представили друг другу, мистер Олдридж, судя по всему, Алистера не узнал.

— Мистер Карсингтон написал тебе письмо, папа, — сказала мисс Олдридж. — Относительно канала лорда Гордмора. Ты назначил мистеру Карсингтону встречу на сегодня.

Мистер Олдридж нахмурил лоб.

— Вот как? — Он на мгновение задумался. — Ах, да. Канал. Знаете, именно так Смит сделал свои наблюдения. Поразительно, поразительно. И ископаемые остатки тоже. Очень любопытно. Ну, сэр, надеюсь, вы не откажетесь отужинать с нами? — С этими словами он ушел.

— Он должен навестить свои новые разновидности, — объяснила мисс Олдридж, — а потом переоденется к ужину. Зимой мы ужинаем рано, зато летом, следуя моде, поздно. Только к ужину отец появляется с точностью до минуты, ни разу не опоздал. Где бы ни путешествовал, какие бы ботанические загадки его ни занимали. — Советую вам принять его приглашение. В вашем распоряжении будет не менее двух часов, чтобы обсудить ваше дело.

— Почту за честь, — сказал Алистер. — Но у меня нет с собой подходящей одежды для ужина.

— Вы одеты элегантнее любого из тех, с кем нам доводилось ужинать за последнее десятилетие, — заметила мисс Олдридж. — Да папа и не заметит, во что вы одеты. А уж мне это вообще безразлично.


То, что мисс Олдридж мало волновали такие пустяки, как одежда, было правдой. Она редко замечала, кто во что одет, и чувствовала себя комфортнее, когда окружающие точно так же относились к ее одежде. Она одевалась просто, чтобы мужчины, с которыми ей приходилось иметь дело, воспринимали ее всерьез, чтобы слушали ее, а не глазели на нее, и чтобы не отвлекались от дела.

К своему огорчению, она заметила, что внешний вид мистера Карсингтона — от тульи его изящной шляпы до носков начищенных сапог — отвлекает ее внимание.

Когда она впервые увидела его, на нем не было шляпы. Она заметила, что волосы у него насыщенного каштанового цвета с золотистым блеском, а глаза глубоко посажены. Лицо угловатое, профиль в высшей степени аристократический. Он был красив неброской красотой — высокий, широкоплечий, длинноногий. Даже кисти рук у него были длинные. Она разглядела их, когда он развязывал затянувшиеся в узел ленты ее шляпы, и у нее закружилась голова.

Дело не улучшилось, когда он подошел совсем близко, разрезая ленту. Она уловила запах мыла или одеколона, но настолько слабый, что, возможно, ей просто почудилось.

Она смутилась, потому что нервничала, сказала она себе, а это было вполне объяснимо.

Катастрофический случай, едва не произошедший несколько лет назад, научил ее иметь полную информацию обо всем, что касалось ее отца.

Так, например, она прочитывала всю отцовскую корреспонденцию и отвечала на письма. Ему оставалось лишь прочесть то, что она написала, и поставить свою подпись. По крайней мере казалось, что он прочитывал написанное. Но сказать с уверенностью, что он вникает в содержание, было невозможно. Он был слишком занят разгадкой тайн воспроизводства растений, чтобы обращать внимание на письма своих родственников или своего поверенного — как, впрочем, и на все остальное, не имеющее отношения к ботанике.

Поскольку в ее руки не попадало никакого письма от мистера Карсингтона, Мирабель понятия не имела, о чем он писал, и, конечно, не догадывалась о том, что ему ответил отец.

Если она не хотела, чтобы ее застигли врасплох за ужином, ей нужно было восполнить пробел в своих знаниях.

Поэтому она, не теряя времени, поручила слугам позаботиться о мистере Карсингтоне, высушить и почистить его одежду и обеспечить всем необходимым для того, чтобы он мог привести себя в порядок.

Мирабель постояла на месте, глядя, как он удаляется прихрамывая, и сердце ее болезненно сжалось, что было весьма глупо.

Она видела и даже помогала выхаживать и более тяжело раненных. Страдающих так же, как он, а может быть, и сильнее. Некоторые тоже вели себя героически, но не получили и доли того восхищения, которое получил он. В любом случае, сказала она себе, он слишком элегантен и уверен в себе, чтобы нуждаться в чьем-либо сочувствии.

Мирабель прогнала ненужные мысли и поспешила в кабинет отца.

Как сообщил Джозеф, ежедневник его хозяина лежал открытым на сегодняшней дате и в нем была должным образом записана нынешняя встреча.

Она перерыла ящик письменного стола, но не обнаружила никаких следов письма мистера Карсингтона. Вероятнее всего, отец запихнул письмо в карман и записал на нем какие-нибудь наблюдения во время своей вылазки в горы или просто потерял его. Однако копия его ответа сохранилась, потому что он написал его в своей записной книжке, а не на отдельном листке бумаги.

В письме, написанном десять дней назад, ее отец, как и сказал мистер Карсингтон, выражал заинтересованность, отчетливо сознавая последствия, и, судя по всему, был готов обсудить вопрос о строительстве канала.

У Мирабель перехватило дыхание.

Она увидела отца таким, каким он никогда не был, которого интересовали многие события и многие люди. Он любил говорить, но и слушать тоже умел — даже болтовню маленькой девочки. Она помнит, что любила сидеть на лестнице и прислушиваться к голосам внизу, когда у них собирались гости сыграть в карты или просто приятно провести время. Сколько раз она слышала, как он и ее мать беседовали за столом, в гостевой или в этом кабинете?

Но после того, как пятнадцать лет назад умерла ее мать, отец погружался в изучение жизни растений, которая теперь занимала его больше, чем жизнь людей. В редких случаях его мысли возвращались из мира ботаники, да и то ненадолго.

Последний из таких случаев Мирабель, видимо, пропустила. Судя по всему, его короткое возвращение в повседневную жизнь случилось в те несколько дней, которые она провела в гостях у своей бывшей гувернантки в Кромфорде.

Во время этого визита Мирабель и купила себе ту самую шляпку.

Трудно было поверить, что она позволила какому-то мужчине до такой степени вывести себя из равновесия. Тем более что с мужчинами этого типа ей приходилось встречаться и раньше.

В течение своих двух лондонских сезонов, хотя все это происходило так давно, словно в другой жизни, она видела множество подобных мужчин — элегантно одетых, с безупречными манерами, всегда знающих, что следует сказать или сделать.

Она слышала их хорошо поставленные голоса, манерную медлительность речи с некоторой благоприобретенной модной шепелявостью, помнила их смех, сплетни, флирт.

Наверняка она слышала и голоса, похожие на его голос — низкий, проникновенный, благодаря которому каждое обычное слово кажется глубоко интимным, а каждая шаблонная фраза — захватывающей тайной.

«Я слышала и видела все это, — пробормотала она, — И он не отличается от всех прочих. Просто это еще один столичный фат с изысканными манерами, который считает нас неотесанными провинциалами. Мы для него всего лишь невежественная деревенщина, которая не понимает собственной выгоды».

Скоро мистер Карсингтон поймет, что ошибается.

А тем временем можно позабавиться, слушая его разговор с отцом за ужином.

Глава 2

Алистер отнюдь не считал себя семи пядей во лбу, но два на два мог не задумываясь перемножить.

Однако в тот день ему не везло. Хотя непритязательная мисс Олдридж считала, что он одет достаточно элегантно для ужина в сельской местности, Алистер знал, что это не так.

Благодаря стараниям слуг и хорошо протопленной печке его одежда была вычищена и высушена, но для ужина не годилась.

Более того, слуги не могли немедленно выстирать и накрахмалить его белье. Галстук обвис, и на нем в неположенных местах образовались складки, что выводило Алистера из себя.

А его нога, которая не выносила сырости и с которой следовало проживать в Марокко, наказывала его за путешествие под ледяным дождем пульсирующей болью.

Все эти досадные обстоятельства не позволили ему вовремя заметить то, что даже болван заметил бы несколько часов назад.

Мисс Олдридж говорила о тычинках и пестиках и спрашивала, интересуется ли он ботаникой. Алистер собственными глазами видел зимний сад, записные книжки, акры земли, занятые под теплицами.

А его внимание, не считая досады по поводу одежды и мучительной боли в ноге, было полностью приковано к ней. И лишь когда все собрались в гостиной перед ужином и мистер Олдридж познакомил его с наблюдениями Хедвига относительно репродуктивных органов мхов, Алистеру наконец открылась правда: этот человек одержим мономанией.

Кузина Алистера была одержима стремлением расшифровать какую-то древнюю надпись на камне. Поскольку такие люди крайне редко по собственной инициативе переключают внимание на что-нибудь другое, кроме облюбованного ими предмета, их нужно брать под локоток и уводить от этого предмета.

Поэтому, когда подали второе блюдо, а мистер Олдридж, прервав свою лекцию, сосредоточился на разделке гуся, Алистер воспользовался паузой и поспешил нарушить молчание.

— Завидую вашим обширным познаниям, — сказал он. — Жаль, что мы не посоветовались с вами до того, как был представлен наш проект строительства канала. Надеюсь, вы не откажетесь сделать нам кое-какие замечания.

Мистер Олдридж, продолжая разделывать птицу, поморщился и вскинул брови.

— Если потребуется, мы с радостью внесем поправки, — добавил Алистер.

— Не могли бы вы перенести канал в другое графство? — спросила мисс Олдридж. — В Сомерсетшир, например, где земля уже обезображена кучами шлака.

Алистер взглянул на нее через стол, стараясь не делать этого, как только увидел ее вечернее платье. Оно было холодного бледно-лилового цвета, тогда как ей следовало носить исключительно теплые насыщенные тона. Платье было с закрытой спиной, а узкую полосу плеча и шеи, которую оставлял отрытой лиф, прикрывал кружевной волан. Великолепные волосы она собрала в пучок на затылке. Шею украшал простой серебряный медальон на цепочке.

Алистер поразился полному отсутствию вкуса у мисс Олдридж. На ней не было ни одной красивой вещи. Видимо, она напрочь лишена дара, которым обладает любая женщина. Он даже подумал, что это какой-то дефект, что-то вроде отсутствия музыкального слуха, а он, словно настоящий музыкант, слыша звуки расстроенного инструмента или фальшивую ноту, взятую певцом, испытывает раздражение.

Возможно, именно поэтому он ответил ей таким тоном, каким разговаривал со своими младшими братьями, когда они ему досаждали.

— Мисс Олдридж, — сказал он, — надеюсь, вы позволите мне внести некоторую ясность. Из-за канала не образуются кучи шлака. Кучи шлака образуются там, где добывают уголь. В настоящее время в округе добыча ведется только на шахтах лорда Гордмора, а его шахты расположены почти в пятидесяти милях отсюда. Единственный ландшафт, который он портит, принадлежит ему, потому что земля там не пригодна ни для чего другого.

— Думаю, он мог бы с не меньшим успехом пасти там овец, что менее хлопотно и не так шумно, — сказала она.

— Вы, конечно, вправе дать волю своему неуемному воображению. Я не собираюсь вас останавливать.

Мисс Олдридж сверкнула глазами, собираясь ответить колкостью на колкость, но Алистер спокойно произнес:

— Мы не скрываем, что преследуем эгоистические и практические цели, — сказал он. — И первейшей из них является более эффективная и более дешевая транспортировка угля.

Олдридж, выкладывая кусочки птицы на тарелки дочери и гостя, лишь кивал.

— В результате лорд Гордмор получит возможность доставлять уголь большему числу клиентов, — продолжил Алистер, — и продавать его по более низкой цене. Однако в выигрыше будут не только он и его клиенты. Канал обеспечит вам и вашим соседям более легкий доступ к большому числу товаров. Хрупкие предметы можно будет в целости и сохранности доставлять по воде, а не по ухабистым дорогам. Вы получите дешевое средство доставки навоза и сельскохозяйственной продукции на рынок. Короче, в районе Лонгледж-Хилла каждый получит от этого выгоду.

— Лорд Харгейт теперь редко бывает в своем поместье, даже когда парламент не заседает, — заметил мистер Олдридж. — Политика требует больших затрат физической и умственной энергии и утомляет духовно. Надеюсь, он в добром здравии.

— Мой отец вполне здоров, — сказал Алистер. — Но должен заметить, что он никак не связан с проектом лорда Гордмора.

— Я хорошо помню каналоманию, охватившую страну в прошлом веке, — сказал Олдридж. — Тогда был построен канал в Кромфорде и начато строительство в Пик-Форесте. Мистер Карсингтон, позвольте предложить вам немного карри?

Алистер был готов подробно рассказать о преимуществах кромфордского канала. Однако за ужином обычно не говорят о делах. Он коснулся данной темы исключительно потому, что мисс Олдридж сама предложила ему воспользоваться этой возможностью и поговорить о деле.

Было совсем не трудно отложить на время разговор о делах, и Алистер был рад предложению отведать карри, которое, как и все прочие блюда, было приготовлено великолепно. Разнообразие и качество блюд здесь, вдали от цивилизации, буквально поражало.

Кухарка, несомненно, была сокровищем. Даже дворецкий и лакей не ударили бы в грязь лицом в любом большом лондонском доме, в том числе и в Харгейт-Хаусе.

Какая жалость, что женщина, столь хорошо подобравшая весь остальной обслуживающий персонал, не смогла найти себе камеристку, способную предотвратить этот ужасный разгул безвкусицы в одежде.

— Как случилось, что вы заинтересовались строительством канала? — спросил мистер Олдридж. — Допускаю, что чудеса инженерного искусства завораживают. Но вы, как мне кажется, не выпускник Кембриджа?

— Я учился в Оксфорде, — сказал Алистер.

Считалось, что из двух старейших университетов Кембриджский предлагает несколько большие возможности людям с математическим складом ума или склонностью к научной работе.

— Смит, насколько я помню, был самоучкой, — задумчиво произнес хозяин. — Что вы знаете об ископаемых?

— Кроме преподавателей Оксфорда? — спросил Алистер. Он услыхал смешок и взглянул через стол, но опоздал. Выражение лица у мисс Олдридж было таким же невозмутимым, как и ее платье.

Она перевела взгляд с отца на Алистера.

— Папа имеет в виду работу мистера Уильяма Смита «Идентификация пластов залегания по органическим ископаемым остаткам», — объяснила она. — Вы с ней знакомы?

— Для меня это слишком сложно, — ответил Алистер, заметив, что она подавила улыбку. — Я в этом не силен.

— Но это касается минеральных залежей, — сказала она. Мисс Олдридж, как и отец, нахмурила лоб. — Я подумала, что вы пользовались геологическими картами Смита.

— Для прокладки трассы канала? — спросил Алистер.

— Для определения целесообразности бурения каменноугольных шахт в районе, который считается труднодоступным. — Она взглянула на Алистера так, словно он был ископаемым, подлежащим классификации. — На территории Англии залежи угля имеются практически повсюду, но в некоторых местах добыча и транспортировка обходятся слишком дорого, — продолжала она. — У вас, должно быть, имеются веские причины считать, что запасы угля на территории, принадлежащей лорду Гордмору, стоят того, чтобы предпринять строительство канала. Или вы начали бурение, даже не подумав об экономической целесообразности?

— Всем известно, что Скалистый край богат полезными ископаемыми, — заявил Алистер. — Лорд Гордмор обязательно найдет то, что оправдает затраченный труд: свинец, известняк, мрамор, каменный уголь.

— Лорд Гордмор? Но разве бы не сказали, что являетесь партнером, посвященным во все подробности?

— Мы стали партнерами с ноября, — произнес он. — А добычу угля он начал раньше, почти сразу же после возвращения с континента.

По правде говоря, Гордмор, возвратившись с войны, обнаружил, что его финансы в плачевном состоянии. У него даже не было средств, чтобы содержать свое нортумберлендское поместье. Управляющий посоветовал ему приступить к эксплуатации недр на его дербиширской земельной собственности, и Горди с отчаяния занялся добычей каменного угля.

Однако Алистер совсем не собирался обсуждать личные проблемы своего друга ни с этой любопытной молодой леди, ни с кем-либо другим.

— Понятно, — сказала мисс Олдридж, опустив глаза. — Значит, вы оба сражались под командованием герцога Веллингтона. Но прославились вы один. О вас слышал каждый даже здесь, в глуши Дербишира.

Алистер почувствовал, что краснеет. Он не понял, имеет ли она в виду Ватерлоо или «Эпизоды проявления глупости». К сожалению, как то, так и другое получило широкую огласку. Ему следовало бы привыкнуть к тому, что его прошлое время от времени всплывает наружу, но это ему не удалось, потому что все байки о его подвигах докатились даже до этой глухомани.

— Вы очень похожи на лорда Харгейта, — заметил мистер Олдридж. — У него много сыновей, не так ли?

Обрадованный сменой темы разговора, Алистер подтвердил, что у него четыре брата.

— Некоторым могло бы показаться, что это не слишком много, — заявил мистер Олдридж. — Наш бедный король — отец пятнадцати детей.

Король Георг III был в течение нескольких лет психически болен и не способен управлять государством. Вместо него правил принц-регент, его старший сын; он, хотя и не был психически болен, вел себя не всегда разумно.

— Лучше бы наш монарх произвел на свет поменьше детей, но более высокого качества, — произнесла мисс Олдридж. — Лорд и леди Харгейт произвели на свет всего пятерых сыновей, причем двое старших — образцы добродетели, а один — знаменитый герой Ватерлоо. Думаю, ваши младшие братья тоже прославятся.

— Похоже, вы много знаете о моей семье, мисс Олдридж, — заметил Алистер.

— Как и каждый житель Дербишира, — промолвила она. — Ваша семья — одна из самых старейших в графстве. Ваш отец имеет большой вес в палате лордов. Ваши старшие братья участвовали в нескольких достойных восхищения начинаниях. Все лондонские газеты подробнейшим образом описывали ваши ратные подвиги, да и местные газеты тоже. Даже если бы я по какой-то причине не прочла о вас в газетах, все равно не осталась бы в неведении. Ваше имя упоминалось в каждом письме, которое я получала от друзей и родственников из Лондона.

Алистер поморщился. В боях он участвовал дня два. И из-за своей неопытности вполне мог себе отстрелить нос. Почему именно о нем писали газеты, оставалось загадкой, и это приводило его в ярость.

— Ну, эти новости устарели, — сказал он с холодной медлительностью, способной пресечь разговор на нежелательную тему.

— Только не в наших местах, — возразила мисс Олдридж. — Вам еще придется вытерпеть проявление восторгов со стороны населения.

Его холодный тон не оказал на нее ни малейшего воздействия. А ее жизнерадостность его насторожила.

Он знал, что женщинам свойственно говорить одно, а подразумевать другое, и, как правило, неприятное. Поэтому Алистер напрягся.

Но тут он заметил, как мисс Олдридж убрала за ухо непослушную прядь.

Такой жест может сделать женщина после того, как разделась и распустила волосы, или подняв утром голову с подушки, или после того, как занималась любовью.

Но уж никак не за обеденным столом. Она должна была выйти к ужину надлежащим образом причесанная и одетая.

Алистер попытался переключить внимание на еду, но у него пропал аппетит. Он слишком остро ощущал ее присутствие, даже не глядя на нее,

Ее отец, разумеется, ничего не замечал, а продолжал есть с довольным выражением лица. Его счастье, что он мог ходить пешком и лазить по горам, потому что этот ботаник ел за двоих крупных мужиков.

Незадолго до конца ужина мистер Олдридж стал рассказывать об опытах с тюльпанами. Наконец мисс Олдридж покинула столовую, оставив мужчин наслаждаться портвейном, и Алистер вздохнул спокойнее.

Он сосредоточился и начал излагать свои соображения относительно проекта строительства канала.

Пока он говорил, мистер Олдридж пристально рассматривал подсвечник. Однако кое-что он, видимо, все же слышал и, когда Алистер закончил, сказал:

— Ну что ж, я вас понял, но, видите ли, все это очень сложно.

— Строительство канала — дело непростое, — согласился Алистер. — Когда приходится использовать чужую земельную собственность, надо учитывать все пожелания другой стороны и компенсировать неудобства.

— Да, — произнес мистер Олдридж, — это очень похоже на эксперимент с тюльпанами. Если их не удобрить костной мукой, они не дадут семян. Это описано у Бредли, но Миллер поставил аналогичный опыт. Не каждое издание «Словаря садовода» содержит сведения о них. Я одолжу вам свой экземпляр, так что прочтете об этом сами.

Высказавшись таким довольно странным образом, мистер Олдридж предложил присоединиться к Мирабель, которая ждала их в библиотеке.

Алистер хотел извиниться и откланяться, пора было возвращаться в гостиницу. Но мистер Олдридж сказал:

— Вы должны переночевать у нас, не следует отправляться в путь в темноте. По этой дороге, как это ни печально, трудно проехать даже при свете дня.

«Да, — хотел сказать Алистер, — и именно по этой причине вам необходим канал!»

В таком настроении ему, разумеется, лучше ретироваться.

Он должен хорошенько поразмыслить, а для этого необходимо уехать отсюда. Подальше от мисс Олдридж, чтобы ничто его не отвлекало.

Дела здесь обстояли совсем не так, как предполагали они с Горди. В чем именно заключалась проблема, Алистер не смог бы сказать. В данный момент он знал лишь, что мистер и мисс Олдридж обладают способностью выводить его из себя, что, как обычно говорил Горди, нелегко сделать.

Алистер не был легко возбудимым. Его эмоциональные всплески касались женщин, а нервы у него были крепкие, пожалуй, даже слишком.

Но в настоящее время у Алистера были налицо угрожающие признаки того, что нервы у него сдают.

Но даже если бы нервы были крепкие по-прежнему, остаться здесь на ночь он не мог. Он целый день не менял одежду — даже к ужину не переодевался! Поэтому настроение у него было ужасное. А о том, чтобы не переодеться на следующее утро, не могло быть и речи.

Алистер был вынужден переносить подобные лишения на поле боя, потому что у него не было выбора. Но Олдридж-Холл не поле боя. По крайней мере пока.

Поэтому некоторое время спустя, отказавшись от предложенного мистером Олдриджем экипажа, Алистер, несмотря на снег и дождь, отправился верхом в Мэтлок-Бат.


Мирабель узнала об отъезде мистера Карсингтона, когда он был уже в пути.

Ее отец сообщил ей эту новость, не скрывая смущения.

— Он так торопился, что его невозможно было уговорить. Мирабель взглянула в окно.

— Идет снег с дождем, — сказала она. — Просто не верится, что ты позволил сыну лорда Харгейта уехать в такую погоду верхом в Мэтлок-Бат.

— Возможно, ты права, — сказал он. — Возможно, мне следовало позвать самых крепких лакеев, чтобы утихомирить его, даже привязать. Поскольку другого способа не было.

— Почему ты не послал за мной? Отец нахмурился.

— Просто не пришло в голову, о чем я очень сожалею. Дело в том, что он мне напомнил о кактусе, и я стал размышлять о том, что пучки колючек, возможно, могли бы служить репродуктивной цепи, хотя обычно это объясняется… Постой, детка, ты куда?

— Конечно, я поеду следом за ним. Иначе либо он сломает шею, либо лошадь сломает ноги, либо случится и то и другое. Силы небесные! Сын герцога. Сын герцога Харгейта! Прославленный герой Ватерлоо. Раненный при исполнении долга. Даже подумать страшно! Ах, папа, ты когда-нибудь доведешь меня до отчаяния. Человек отправляется на верную смерть, а ты размышляешь о колючках на кактусе.

— Но, дорогая, очень важно… Мирабель, не дослушав, выбежала из холла.


Несколько минут спустя Мирабель, сев верхом на неказистого, но ловкого и спокойного мерина, исчезла в ночи. Она догнала Алистера сразу за воротами парка. Мокрый снег сменился ледяным дождем.

— Мистер Карсингтон! — крикнула мисс Олдридж, уверенная в том, что это не кто иной, как Алистер. Впрочем, кто еще это мог быть?

Он остановился.

— Мисс Олдридж? — повернувшись, сказал он. Лица его в темноте не было видно. — Что вы здесь делаете? С вами все в порядке?

— Вам следует немедленно вернуться, — заявила она.

— Вы, должно быть, сошли с ума, — сказал он.

— Вы не в Лондоне. Следующий дом в миле отсюда. В такую погоду вам потребуется не менее двух часов, чтобы добраться до Мэтлок-Бата, — и это при условии, что не произойдет несчастного случая.

— Мне необходимо вернуться в гостиницу, — сказал он. — А вас я умоляю отправиться домой. Вы можете простудиться и умереть.

— Я нахожусь в нескольких минутах езды от горячего камина. А вот вы действительно можете простудиться и умереть. Что мы тогда скажем вашему отцу?

— Мисс Олдридж, моему отцу ничего не надо говорить, — произнес он.

— И вам тоже, насколько я понимаю.

— Пока мы спорим, наши кони замерзают. Им необходимо двигаться, причем в противоположных направлениях. Благодарю за гостеприимство и заботу о моем здоровье, но о возвращении не может быть и речи.

— Мистер Карсингтон, какие бы дела ни были назначены у вас на завтра…

— Мисс Олдридж, неужели вы не понимаете? Мне нечего надеть!

— Вы шутите?

— Одежда не шутки, — парировал он.

— Нечего надеть?

— Совершенно верно.

— Понятно, — сказала она.

Она поняла это уже давно, но не видела в этом логики. Здесь было что-то другое.

Она вдруг вспомнила, как ладно сидит на его широких плечах сюртук, сшитый у дорогого портного, и как облегает мощный торс, переходящий в тонкую талию. Вспомнила изящную вышивку на шелковом жилете, застегнутом на все пуговки, кроме верхней, и узкие бриджи, обрисовывающие мускулистые бедра и длинные ноги. От этих воспоминаний ее захлестнула горячая волна, хотя лил холодный дождь.

С этим она не могла ничего поделать. Он был героем и выглядел соответственно: высокий, сильный, красивый. Ни одна женщина не устояла бы перед ним.

Она не утратила способности мыслить здраво и сообразила, наконец, в чем тут дело и чем вызвана его противоречащая здравому смыслу решимость пуститься в путь ночью в такую ужасную погоду.

Два сезона в Лондоне не прошли для Мирабель бесследно: она узнала кое-что о денди. А мистер Карсингтон был самым настоящим денди, хотя она ни разу не встречала денди столь идеального телосложения.

— Ну что ж, это меняет дело, — сказала она. — Доброй ночи, мистер Карсингтон.

Повернув коня, она поехала к дому.

К удивлению Мирабель, отец ждал ее в вестибюле. Обычно он пил чай в библиотеке, перелистывая какую-нибудь ботаническую энциклопедию, а затем отправлялся в зимний сад, чтобы пожелать спокойной ночи своим любимцам из растительного мира.

— Вижу, дорогая, тебе не удалось его убедить, — сказал отец, когда она отдала лакею насквозь промокшую шляпу и плащ.

— Ему нечего надеть, — сказала она. Отец удивленно взглянул на нее.

— Он денди, папа, и, лишенный того, что считает подобающей одеждой, становится похож на растение, лишенное жизненно важных питательных веществ. Он вянет и умирает в страшных мучениях. — Она направилась к лестнице.

Отец последовал за ней.

— Я так и знал, что с ним что-то не в порядке. Это как колючки у кактуса.

— Папа, я промокла, и мне не по себе. Я хотела бы…

— Но он прихрамывает, — продолжал отец,

— Я заметила, — сказала Мирабель. Как бы ей хотелось, чтобы хромота его не была такой элегантной! Она вызывала у нее такие чувства, которые ей не хотелось бы испытывать и которые она не могла себе позволить. Смешно в ее возрасте и с ее опытом… — Насколько я понимаю, он был серьезно ранен при Ватерлоо, — сказала она, поднимаясь по лестнице.

Отец следовал за ней.

— Да, Бентон говорил мне об этом. Однако я сильно подозреваю, что мистер Карсингтон, сам того не зная, получил также травму головы. Я слышал о таких случаях. Видишь ли, это могло бы служить объяснением.

— Объяснением чему?

— Колючкам кактуса.

— Папа, я не имею ни малейшего понятия, что ты хочешь этим сказать.

— Нет-нет, разумеется. — Шаги за ее спиной остановились. — Возможно, ты права, он ничего не поймет о тюльпанах. Ну да ладно, спокойной ночи, дорогая.

— Спокойной ночи, папа. — Мирабель направилась в свою комнату. Она устала после перенесенного нервного напряжения. Ее застали врасплох. Если бы ее предупредили заранее о прибытии мистера Карсинггона… Но ее не предупредили, и она даже представить себе не могла подобного поворота событий.

Она сделала неправильное предположение относительно лорда Гордмора, и эта ошибка может иметь губительные последствия. Она не ожидала, что он проявит такую настойчивость.

Она ошиблась, но теперь уже ничего не поделаешь. Можно лишь извлечь из этого урок. Ошибку она совершила из-за недостатка информации, но больше не повторит ее.

Сбросив мокрую одежду, она вытерлась, надела теплую ночную сорочку и халат и перешла в гостиную. Уютно устроившись в мягком кресле перед камином, она принялась писать письмо леди Шерфилд в Лондон. Если существовала какая-нибудь заслуживающая внимания информация о мистере Карсинггоне, то тетушке Клотильде она была доподлинно известна.


Как и предсказывала мисс Олдридж, Алистеру потребовалось целых два часа, чтобы добраться из Олдридж-Холла до гостиницы Уилкерсона, где он остановился.

Он промок и продрог до мозга костей, и его нога немедленно отреагировала на это, упрямо отказываясь подниматься по лестнице.

Кое-как он все же добрался до своего номера. Его камердинер Кру выразил свое неодобрение строгим покашливанием, посоветовав Алистеру принять горячую ванну.

— Не стоит заставлять слуг таскать воду вверх по лестнице в такой поздний час, — запротестовал Алистер.

Он опустился в кресло возле огня, положил ногу на каминную решетку и принялся ее массировать, одновременно рассказывая своему слуге обо всех злоключениях дня, обходя при этом молчанием свою странную реакцию на мисс Олдридж.

— Сожалею, сэр, что вам пришлось понапрасну предпринять такую дальнюю поездку в скверную погоду, — сказал Кру. — Может быть, принести вам бутылочку вина и что-нибудь поесть?

— Меня там накормили до отвала, — сказал Алистер. — Судя по всему, у мистера Олдриджа есть две великие страсти: ботаника и еда.

— Что правда, то правда, сэр. Здешние слуги клянутся, что он ни разу не опаздывал к ужину, хотя вообще имеет обыкновение опаздывать.

— Мне следовало остаться здесь и послушать, что говорят слуги, — произнес Алистер, уставившись на огонь. — Тогда я оказался бы лучше подготовленным к встрече. — Раскаленный уголь вызвал воспоминания о волосах мисс Олдридж и о том, как в них отражалось пламя свечи, отчего они становились то золотыми, то огненно-красными, — Его дочь… — Он помедлил. — Удивительно, что такая молодая особа обо всем имеет свое суждение и переубедить ее невозможно.

— Говорят, у этой леди необыкновенный характер, сэр. Оно и понятно. Ведь ей приходится управлять таким большим поместьем и всеми делами своего отца.

Алистер взглянул на слугу:

— Мисс Олдридж управляет поместьем?

— Она управляет всем. Мне говорили, что ее управляющий не может даже вздохнуть, не получив ее одобрения. Вы не забелели, сэр? Может быть, все-таки принести вам вина? Или приготовить горячий посеет? Вам никак сейчас нельзя заболеть, ведь у вас столько дел.

Хотя Алистер не чувствовал себя больным, он позволил Кру приготовить свой излюбленный посеет.

Алистер тем временем постарался переварить все услышанное.

Скверно одетая любопытная девушка с огненными волосами, оказывается, управляла одним из крупнейших поместий в Дербишире.

— Ну что ж, кто-то ведь должен этим заниматься, — пробормотал он, помолчав. — Сам мистер Олдридж разбирается только в ботанике. Мисс Олдридж сама так сказала.

— Прошу прощения, сэр? — переспросил его слуга, стоявший рядом с горячим напитком в руке.

— Сколько ей лет? — спросил Алистер. — Не девочка. Едва ли юная девочка смогла бы… Черт возьми, почему я не поинтересовался? — Он покачал головой, принимая чашку из рук слуги. — Скажи, не упоминали ли сплетники случайно о том, сколько лет мисс Олдридж?

— Тридцать один год, — сказал Кру.

Глоток поссета попал Алистеру не в то горло. Откашлявшись, он рассмеялся. Да и было над чем посмеяться: он здорово попал впросак.

— Тридцать один год, — повторил он.

— Исполнилось в прошлом месяце, сэр.

— А я-то думал, она девчонка, — произнес Алистер. — Худенькая девочка с копной медно-рыжих волос, огромными голубыми глазами и такой улыбкой… — Он посмотрел на чашку, которую держал в руке. — Господи, помоги нам. Судьба канала и все остальное в ее руках!

Глава 3

На следующее утро Мирабель, прихватив с собой двоих слуг, отправилась на поиски тела мистера Карсинггона.

Однако, добравшись до Мэтлок-Бата и не обнаружив по дороге ни одного трупа, она узнала от почтмейстерши, что этот джентльмен благополучно прибыл вчера поздно вечером в гостиницу Уилкерсона.

Выбор гостиницы удивил Мирабель. Она почему-то думала, что он остановился на холме, в самом фешенебельном отеле Мэтлок-Бата под названием «Старый Бат». А он предпочел остановиться у Уилкерсона, в гостинице, расположенной на южной дороге, где было грязно и шумно от проезжающих экипажей.

Но, когда они въезжали в деревню, на дороге было спокойно. Из-за туч робко выглянуло солнце, лучи его блеснули на поверхности реки и осветили выбеленные домики, прижавшиеся к склону холма.

Хотя деревня была хорошо знакома Мирабель, поскольку являлась ее собственностью, она всякий раз заново поражалась ее красоте.

Склоны холмов круто поднимались от реки Деруэнт, и над всеми возвышался известняковый утес под названием Хай-Тор. Он был похож на замок, обнесенный стеной из серой скалистой породы, которую оживляли участки зелени.

Сам курорт с минеральными водами был чистеньким и весьма привлекательным местом. Вдоль короткой «музейной» дороги располагалось множество пансионатов, магазинчиков и музеев, а на окружающих склонах холмов выглядывали из зелени виллы. По другую сторону дороги полого спускались к берегу реки сады. Дорога вслед за рекой огибала гору, возвышавшуюся за холмами Эйбрахама.

Подъем на холмы был делом несложным, и Мирабель поднималась туда в любое время года и отдыхала на природе.

Сегодня ее одолевало множество забот и было у нее немало причин для беспокойства. А вот времени, чтобы успокоиться, не было.

Поэтому Мирабель, бросив вожжи двуколки груму и отправив служанку Люси выполнять кое-какие поручения, направилась в гостинице Уилкерсона.

Навстречу ей поспешил мистер Уилкерсон. Она спросила, у себя ли мистер Карсингтон.

— Кажется, он еще не вставал, мисс Олдридж, — ответил хозяин.

— Не вставал? — удивилась она. — Но ведь уже почти полдень.

— Половина двенадцатого, мисс.

И тут она вспомнила, что представители высшего света редко встают до полудня, поскольку обычно ложатся спать на рассвете.

Мистер Уилкерсон предложил послать слугу, чтобы узнать, готов ли мистер Карсингтон принимать посетителей.

Мирабель представила себе, как мистер Карсингтон откидывает с лица взлохмаченные золотисто-каштановые волосы и, удивленно раскрыв сонные глаза, смотрит на… кого-то.

— Нет, не надо его беспокоить, — быстро проговорила она. — Я пробуду в деревне еще несколько часов. Мне нужно кое к кому зайти. А с ним я поговорю позднее.

Она заметила, что руки у нее дрожат. Должно быть, от голода. Она так боялась найти бездыханное тело сына герцога Харгейта, что была не в состоянии съесть на завтрак ничего, кроме чашки чая да ломтика поджаренного хлеба.

— Но сначала я хочу выпить чаю, — добавила она, — и съесть несколько гренков.

Ее тотчас препроводили в отдельную столовую, расположенную вдали от шума и суеты обеденного зала и таверны. Несколько минут спустя появились чай и гренки.

Перекусив, Мирабель воспрянула духом. И когда мистер Уилкерсон подошел к ней, чтобы узнать, не желает ли она чего-нибудь еще — яичницу, например, с несколькими ломтиками бекона, — она попросила принести самую подробную карту этой местности.

Он заверил ее, что у него имеется множество таких карт, не меньше, чем в любом лондонском магазине, в том числе и карты, раскрашенные вручную. Он выразил сожаление по поводу того, что Государственное картографическое управление пока еще не издало карту Дербишира, потому что новые карты поистине высокого класса и составляются основываясь на научном подходе.

Она попросила принести все, что у него имеется. Несколько карт были достаточно подробными для ее целей, и она разложила их на столе, чтобы сопоставить. Изучить их подробнее она намеревалась дома.

Кое в чем Мирабель была гораздо больше похожа на своего отца, чем полагала. Если ее никто не беспокоил и не прерывал, она могла, как и он, с головой уйти в решение интересующей ее задачи.

Время шло, она сняла сначала шляпку, потом плащ. С момента ее появления здесь прошло уже два часа, а она все еще сидела, склонившись над картами, и пыталась отыскать пути решения проблемы.


Примерно в это время мистер Уилкерсон вышел во двор поболтать с форейтором. Поэтому он не знал, что мистер Карсингтон спустился вниз и направился в отдельную гостиную, которую зарезервировал в качестве своего штаба. Поскольку мистера Уилкерсона не было поблизости и, спускаясь вниз, он никого не встретил, некому было сказать мистеру Карсингтону о том, кто находится в соседней отдельной столовой.

Дверь была открыта. Проходя мимо, Алистер заглянул туда, и в поле его зрения оказался небольшой, округлый, принадлежавший явно женщине задок.

Задок был задрапирован зеленой тканью высокого качества, что сразу же определил наметанный глаз Алистера, он также прикинул, сколько слоев ткани находится между платьем и кожей.

Весь этот процесс оценки занял не более мгновения, но Мирабель, очевидно, услышала, как затихли шаги. Или же как он задержал дыхание, заставив разум вернуться оттуда, куда его занесла фантазия, и напомнив себе, что было бы разумнее идти своей дорогой.

Она подняла голову и, взглянув на него через плечо из-за массы медно-рыжих волос, улыбнулась.

Это была она.

— Мисс Олдридж, — произнес он, причем голос его опустился до самого нижнего регистра.

— Мистер Карсингтон! — Она выпрямилась и повернулась к нему лицом. — Не ожидала, что вы подниметесь в столь ранний час.

Уж не сарказм ли уловил он в ее голосе?

— Но уже почти два часа, — сказал он. Она удивленно округлила глаза.

— Ну и ну! Неужели я столько времени пробыла здесь?

— Не имею ни малейшего понятия, сколько времени вы пробыли здесь, — проговорил он.

Она, нахмурившись, взглянула на карту.

— Не думала, что столько времени проведу здесь. Я собиралась зайти позднее, когда вы проснетесь.

— Я проснулся.

— Вижу. — Она окинула его взглядом. — И выглядите вы очень опрятно и элегантно.

Алистеру очень хотелось бы сказать то же самое о ней. Видимо, кто-то предпринял героическую попытку укротить ее непослушные волосы, заплел их в косу и уложил с помощью шпилек на макушке. Но половина шпилек уже валялась на полу и на столе, а коса съехала набок. У него аж руки чесались — так хотелось ему подойти и привести прическу в порядок.

Он бросил мрачный взгляд на ее дорогое платье зеленоватого оттенка. Этот цвет шел ей еще меньше, чем цвет платья, в котором он ее увидел впервые. Что же касается фасона, то его не было вовсе. Примитивное и скучное платье и шло ей не больше, чем, скажем, мешок из-под муки.

Он перевел взгляд на карты.

— Мне нужна новая карта, — сказала она. — У них была очень хорошая карта этой местности. Но в ноябре отец утопил ее в реке.

— Понятно, — сказал он. — Но зачем вам или вашему отцу потребовалась карта? Мне говорили, что ваша семья — одна из старейших в этом районе. Полагаю, что свою земельную собственность вы отлично знаете.

— Свою землю я, конечно, знаю, но Лонгледж-Хилл имеет большую протяженность, — сказала она. — Фактически он охватывает несколько холмов. С такой обширной территорией ни я, ни отец не знакомы во всех подробностях. — Она указала жестом на карту. — По одну сторону от нас находится земля капитана Хьюза, по другую — сэра Роджера Толберта. Хотя мы довольно часто бываем друг у друга, я, разумеется, не знаю каждый камешек и каждую травинку на их землях. Особенно меня интересует собственность лорда Гордмора всего в каких-нибудь пятнадцати милях отсюда.

— Это расстояние увеличится ночью в два раза, если преодолевать его на телегах и вьючных лошадях окольным путем по ухабистым дорогам, — заметил Алистер. — Если бы мы смогли прорыть канал по прямой, расстояние сократилось бы до десяти миль. Но, поскольку по прямой линии лежат скалистые горы, которые придется обойти, как и надворные постройки землевладельцев, склады лесоматериала и прочее, протяженность канала, по нашим подсчетам, составит пятнадцать миль. — Он подошел к столу. — Вам для этого потребовалась карта? Хотите более тщательно изучить маршрут? Возможно, поразмыслив, вы перестанете возражать против наших планов?

— Нет, — сказала она. — В этом моя позиция осталась прежней. Изменилось только мое мнение о лорде Гордморе.

— Наверное, вы представляете его себе одним из тех ненасытных поборников индустриализации, которые выселяли бедных овцеводов из их хижин, чтобы воздвигать дымящие фабрики на землях, которые некогда были пастбищем? — спросил Алистер.

— Нет, я представляла его себе человеком весьма предприимчивым, — ответила она. — Если решение, которое я нашла, оказывается неосуществимым, я ищу другое. Однако лорд Гордмор, когда ему не удалось заинтересовать нас строительством канала, не пожелал, судя по всему, напрячь свое воображение, а упрямо продолжает настаивать на своем первоначальном решении. Разница лишь в том, что на сей раз он послал тяжелую артиллерию, чтобы заставить нас подчиниться.

Алистер сразу же сообразил бы, что она имеет в виду, если бы не отвлекался.

Коса, уложенная в прическу, не только съехала набок, но и расплелась. И хотя Алистер не слышал звука падающих шпилек, он был, однако, уверен, что на столе, покрытом картой, их стало значительно больше. С минуты на минуту прическа должна была окончательно развалиться, и он с трудом сдержался, чтобы не поправить ее.

— Тяжелая артиллерия? — переспросил он. — Неужели вы думаете, что мы перебросим сюда технику и отряды строителей, чтобы запугать вас и силой заставить подчиниться? Надеюсь, вам известно, что мы не можем начать строительство канала без парламентского акта, а парламент не одобрит предложение о строительстве канала, если землевладельцы выступят против него.

— Тяжелая артиллерия — это вы, — сказала она. — В этой части Дербишира герцог Харгейт имеет не меньший вес, чем герцог Девонширский. Двое ваших братьев являются образцами добродетели, а вы — прославленный герой. Лорд Гордмор весьма мудро выбрал себе партнера, а также вовремя заболел гриппом,

Алистер сначала не поверил своим ушам, а сообразив, о чем речь, пришел в ярость.

— Прошу вас, поправьте меня, если я не так понял, мисс Олдридж, — сказал он с леденящей душу вежливостью. — Вы, кажется, считаете, что лорд Гордмор или я — или, возможно, мы оба — решили воспользоваться положением моей семьи или известностью, чтобы уничтожить оппозицию? Вы полагаете, что я за этим приехал? Чтобы внушить благоговейный страх мужланам? Может быть, даже тронуть их сердца доказательством своей огромной жертвы, принесенной во имя короля и страны? — В его голосе прозвучали нотки горечи.

— У лорда Гордмора нет и доли того влияния на местное общественное мнение, — заявила она. — Он не дербиширец. Титул его недавнего происхождения и получен всего лишь в последнее столетие. К тому же он не знаменит. — Она вздернула подбородок. — Не понимаю, что вас обидело. Я всего лишь изложила простейшие факты, которые очевидны каждому, хотя, наверное, никто другой не скажет вам этого в лицо.

— Вы ничего не знаете о лорде Гордморе, — быстро сказал он. — А если бы знали, то никогда не подумали бы, что он способен совершить бесчестный поступок и использовать меня или мое положение, чтобы навязать кому-нибудь негодный проект.

Он не мог долго стоять в одном положении, испытывая нестерпимую боль в ноге, и отошел от стола.

— Я ни слова не сказала о навязывании негодных проектов, — возразила она. — Вы, видимо, склонны все драматизировать, мистер Карсингтон. — Мирабель наморщила лоб. — Или вы говорите это ради красного словца? «Внушить благоговейный страх мужланам» — это удачное выражение, но «ненасытный поборник индустриализации» и «негодный проект» никуда не годится. Я не считаю ваш канал негодным проектом. Если поклоннику отказывают, это не значит, что он негодный, а просто кому-то он подходит, а кому-то нет. Нога у вас болит?

— Ничуть, — сказал он как раз в тот момент, когда почувствовал болезненный спазм в бедре.

Она тоже отошла от стола.

— Мне следовало бы сделать вид, будто я ничего не замечаю, но это не в моих правилах. Ваши движения стали более напряженными, чем прежде. И я подумала, что это из-за боли в ноге. Может быть, вы хотите пройтись? Или присесть? Или положить ногу повыше? Я не должна задерживать вас, вы человек занятой.

У Алистера и впрямь было дел невпроворот. Но она привела все его планы в полный беспорядок, как и собственную прическу, и он не мог заставить себя уйти.

— Мисс Олдридж, вам хорошо известно, что главнейшим из моих дел являетесь вы. — Он тут же пожалел о сказанном. О Господи, где его обходительность? Где хваленые манеры?

Он прошелся разок-другой до окна и обратно. Нога возмущенно отреагировала на его поведение несколькими болевыми спазмами.

Она наблюдала за ним с озабоченным видом.

— Продолжительное путешествие под ледяным дождем прошлой ночью не могло не сказаться на вашей ране. Я об этом только сейчас подумала. Нынче утром я больше всего боялась найти вас с переломанными костями в какой-нибудь канаве. Я уже настроилась собирать вас по кусочкам. Так почему же я являюсь для вас главнейшим делом?

Пока Алистер слушал ее рассказ о том, как она искала его тело с переломанными костями, он забыл, что собирался сказать ей. Он вспомнил, как она, покинув теплый, уютный дом, поехала в темноте под холодным дождем, чтобы вернуть его. Вряд ли другая женщина была бы способна на это, разве что его мать. Но ведь мисс Олдридж в отличие от других женщин несла ответственность за семью, возглавляла ее.

Именно от нее зависела прокладка канала, напомнил он себе.

Он не должен упустить представившуюся возможность.

Он привел в порядок свои мысли.

— Никто другой не станет говорить со мной открыто. Вы сами это сказали. А мне необходимо понять, почему вы возражаете против строительства канала.

— Не все ли равно? Вы приехали, и все возражения растают, словно снег под горячими лучами солнца.

— Но я не хочу злоупотреблять своим положением!

— В таком случае вам не следовало приезжать, — скептически взглянув на него, сказала мисс Олдридж.

Алистер отвернулся и невидящим взглядом уставился в окно, считая до десяти.

— Мисс Олдридж, должен вам прямо сказать, что из-за вас мне хочется рвать на себе волосы.

— А я-то думала, в чем тут дело. Алистер круто повернулся к ней.

— Какое дело?

— Я думала, обстановка накалена из-за плохой погоды. А оказывается, это из-за вас. Вы удивительно сильная личность, мистер Карсингтон, Но почему из-за меня вам хочется рвать на себе волосы?

Алистер смущенно посмотрел на нее. Коса выскользнула из прически и находилась теперь над ухом.

Он решительно направился к столу, сгреб с поверхности пригоршню шпилек и подошел к ней.

— Вы потеряли большую часть шпилек, — сказал он.

— Ой, спасибо. — Она протянула руку. Проигнорировав этот жест, он взял непослушную косу, свернул и уложил на место, заколов шпильками.

Она стояла, не двигаясь, уставившись на его галстук.

Волосы у нее были шелковистые, мягкие. Очень хотелось зарыться в них пальцами.

Водворив косу на место, он отступил на шаг.

— Так-то лучше.

Она какое-то время молчала. На лице ее было такое же напряженное выражение, какое бывало у его кузины, когда она разбирала египетские иероглифы.

— Они меня отвлекали. Ваши волосы, выскользнувшие из прически. — Выражение ее лица не изменилось. — Это мешает думать, — совсем не кстати добавил он.

Но разве это оправдание? Джентльмен может позволить себе подобную вольность только с близкой родственницей или любовницей. Ему не верилось, что он сделал это. Но он не мог удержаться и теперь лихорадочно придумывал подходящее извинение.

Она заговорила, опередив его:

— Так вот что вас так расстроило. Что ж, мне не следовало удивляться. Человек, способный пуститься в путь на ночь глядя, под ледяным дождем из-за того лишь, что у него нет сменного белья, живет в соответствии с какими-то нормами в отношении одежды, недоступными для понимания остальным людям. — Она отвернулась и принялась свертывать карты.

— Хотите верьте, хотите — нет, мисс Олдридж, но у меня тоже есть принципы. Я хотел бы убедить землевладельцев в том, что строительство канала, предложенное лордом Гордмором, имеет свои преимущества. Мне хотелось бы удалить из плана все, что вызывает возражения, и, если это возможно, прийти к приемлемому компромиссу.

— В таком случае отправляйтесь в Лондон и пришлите для этого кого-нибудь другого, — сказала она. — Вы либо глубоко заблуждаетесь, либо являетесь безнадежным идеалистом, если думаете, что люди будут относиться к вам как к обычному человеку. Мои соседи, да и мой отец поручили бы встретиться с представителем лорда Гордмора своим управляющим. Вас же мой отец не только попросил встретиться с ним, но и пригласил на ужин. Он даже попытался убедить вас переночевать у нас, хотя он затворник и предпочитает обществу людей общество растительного мира. Сэр Роджер Толберт и капитан Хьюз, люди более общительные, непременно заедут к вам и пригласят вас к себе на ужин. И каждый будет предлагать вам полюбоваться своими домашними любимцами, своим скотом и своими детьми, особенно своими дочерьми.

Говоря это, Мирабель пыталась сложить и скатать в рулон карты, что получалось у нее ничуть не лучше, чем прическа, которую соорудила ее горничная.

Алистер подошел, взял у нее карты и сложил как следует. Положив их на стол, он едва удержался, чтобы не шлепнуть ее последним рулоном.

Нахмурив лоб, она поглядела на карты.

— Развернуть их не составило никакого труда, — сказала она. — Но когда настало время снова свернуть их, они словно стали жить собственной жизнью. Видимо, они не любят, когда их закрывают, и чтобы уговорить их закрыться, требуется особое умение.

— Нет, нужна всего лишь логика, — возразил он.

— Наверное, это какой-то особый вид логики, о котором я и понятия не имею, — произнесла она. — Но ведь вы, насколько я понимаю, учились в Оксфорде. Если бы я окончила университет, то тоже научилась бы свертывать карты.

— Хотел бы я, чтобы в Оксфорде меня научили получать прямой ответ на простой вопрос, — сказал он.

Она одарила его сияющей улыбкой, такой же, как и вечером, когда еще не знала, с каким поручением он прибыл. Поскольку после этого она улыбалась ему более сдержанно, он пришел в полное замешательство. Его будто ударили по голове крикетной битой.

— Вы хотите, чтобы я объяснила вам, почему представитель лорда Гордмора не смог получить поддержку проекта канала? — спросила она, беря плащ и шляпку.

Алистер попытался сосредоточиться.

— Представитель сказал нам, что никто не захотел даже обсуждать это предложение. Куда бы он ни обращался, повсюду встречал отказ, и ему указывали на дверь. Да, я хочу, чтобы вы объяснили мне причину, мисс Олдридж, поскольку вы утверждаете, что все остальные, благоговея передо мной, побоятся сказать мне правду.

Она накинула плащ.

— Я, конечно же, вам этого не скажу, — заявила она и, надев шляпку, торопливо завязала ленты. — У вас все преимущества. Перед вами каждый будет раболепствовать. Что-то я не вижу, чтобы вы столкнулись хотя бы с малейшим сопротивлением. Ситуация для меня достаточно безнадежна, так что нет смысла сдавать вам мое единственное оружие. Всего вам доброго, мистер Карсингтон.

Схватив со стола карты, она вышла из комнаты, оставив сбитого с толку Алистера. Он смотрел ей вслед и любовался небрежно накинутым плащом, съехавшей набок шляпкой и покачивающимися бедрами идеальной формы.


Возможно, мистер Карсингтон утешился бы, узнав, что не один он озадачен и сбит с толку. Мирабель тоже было не по себе, поэтому она решила проехать еще две мили до Кромфорда, где жила ее бывшая гувернантка, одно присутствие которой действовало на нее успокаивающе.

И вот теперь она сидела в уютной гостиной миссис Энтуисл, такой же опрятной и нарядной, как и ее хозяйка.

Миссис Энтуисл, которая была на десять лет старше Мирабель, вышла замуж и переехала в Кромфорд вскоре после того, как ее девятнадцатилетняя воспитанница уехала в Лондон на свой первый сезон. Три года тому назад мистер Энтуисл умер от воспаления легких, оставив ее достаточно обеспеченной, что избавило миссис Энтуисл от необходимости возвращаться к прежней профессии.

— Было бы хорошо, если бы у меня действительно имелось какое-нибудь оружие, — рассказывала Мирабель миссис Энтуисл, — но мистер Карсингтон скоро обнаружит, в чем заключается главное возражение. Все землевладельцы Лонгледж-Хилла считают, что канал принесет слишком большие разрушения при слишком малой выгоде. Если бы дело обстояло по-другому, мы бы давным-давно сами построили канал, причем это обошлось бы нам значительно дешевле.

— Люди, которые всю жизнь живут в Лондоне, не способны осознать последствия подобных проектов для сельских общин, — сказала миссис Энтуисл. — Объясни кто-нибудь эту проблему лорду Гордмору, он наверняка отмахнулся бы от нее, сочтя это провинциальным предубеждением против перемен и прогресса.

— Виноват в этом не только он, — возразила Мирабель. — Но и мы сами в какой-то мере. Все землевладельцы должны были высказать свое мнение его представителю. Но мы не обратили на него никакого внимания, как и на всех прочих.

Статус и полномочия представителя были отражением статуса и могущества его работодателя, а престиж лорда Гордмора был весьма невелик. Для обитателей Лонгледж-Хилла его представитель был одним из длинного перечня представителей, которые приезжали и уезжали, пытаясь разрекламировать преимущества то одного, то другого проекта.

Однако местные нетитулованные дворяне были достаточно консервативны. Даже в разгар каналомании считали строительство Кромфордского канала мистера Аркрайта авантюрой, так же как канала в Пик-Форест. Все последующие события лишь подтвердили их правоту, по крайней мере в том, что касается финансовой стороны. Хотя эти каналы существенно улучшили положение с перевозкой грузов для коммерческих целей, ни один из них пока что не обеспечил значительных прибылей держателям акций.

Водные пути, несомненно, в корне меняли как ландшафт, так и жизнь в общинах, по чьей территории они проходили.

Реакция на проект строительства канала Гордмора оказалась еще более негативной, поскольку речь шла о частной собственности Мирабель и ее соседей.

— Ты никак не могла предвидеть, что лорд Гордмор окажется настойчивее прочих, — промолвила миссис Энтуисл.

— Меня беспокоит не его настойчивость, а выбор представителя, — сказала Мирабель. — Мистер Карсингтон явился неожиданно, не предупредив о своем прибытии никого из землевладельцев. Не думаю, однако, что он обратился только к отцу, которого меньше, чем кого-либо другого, интересуют каналы, как, впрочем, и все остальное, не имеющее отношения к растительному миру.

— Мне кажется, мистер Карсингтон и лорд Гордмор понятия не имеют об увлечениях вашего отца, — предположила миссис Энтуисл. — Им было известно лишь, что ему принадлежит самая крупная земельная собственность.

— И папа не сделал ничего, чтобы как-то предупредить их, — заметила Мирабель. — Даже ответил на письмо мистера Карсингтона, можете себе представить?

Миссис Энтуисл кивнула, сказав, что все это объяснимо.

— Если даже отец согласился встретиться с мистером Карсингтоном, то что говорить об остальных, — продолжила Мирабель. — Они будут всячески ублажать героя Ватерлоо и согласятся с любым его предложением. Они согласятся на мизерную финансовую компенсацию за использование земли и будут радостно кивать, какую бы трассу канала им ни предложили. Меня бы очень удивило, если бы нашелся смельчак, который попросил бы построить мост, по которому коровы могли бы возвращаться с лугов. А тем временем, уж будьте уверены, мистеру Карсингтону станут подсовывать своих дочерей и сестер, хотя он является всего лишь средним сыном.

— Наверное, он очень любезен и красив? — спросила миссис Энтуисл, наливая Мирабель вторую чашку чаю.

— Чрезвычайно, — мрачно ответила Мирабель. — Высокий, широкоплечий. Педантичен в отношении одежды, но не чопорный. Даже к своему увечью приспособился, хромота придает ему мужественность, элегантность и, представьте себе, галантность.

— Галантность, — повторила миссис Энтуисл.

— Это ужасно, — сердито произнесла Мирабель. — В его присутствии мне иногда хочется заплакать. А иногда — швырнуть в него что-нибудь. К тому же идеалист или просто притворяется. У меня не хватает духу сказать ему, что его благородные намерения никого не трогают.

— Он брюнет или блондин? — поинтересовалась миссис Энтуисл.

— Шатен. Когда на его волосы падает свет, они отливают золотом. Глаза у него светло-карие, но могут менять цвет. Взгляд ленивый. Нельзя с уверенностью сказать, слушает он тебя или только делает вид. Возможно, его раздражают мои волосы, и он смотрит на них из-под полуопущенных век.

— Но почему ты думаешь, что твои волосы его раздражают? — удивилась миссис Энтуисл. — Они великолепны.

Мирабель пожала плечами.

— Рыжие волосы не в моде, особенно такого странного оттенка, а он признает только совершенство. К тому же моя прическа даже в самые лучшие времена не отличалась элегантностью.

— Просто ты не даешь возможности горничной уложить как следует волосы, все время вертишься.

— Что правда, то правда. Так было и сегодня утром. Потому моя прическа развалилась.

Миссис Энтуисл взглянула на волосы Мирабель.

— Мне кажется, она сейчас в полном порядке.

— Это дело его рук, — объяснила Мирабель. — Он заколол волосы так крепко, что будет нелегко вытащить шпильки. Интересно, кто научил его закалывать волосы? Надо бы спросить.

— Только этого не хватало, Мирабель.

— Но я онемела от неожиданности. — Сказать «онемела» — значит не сказать ничего. Охватившие ее чувства не передать словами. Он стоял так близко, что она чувствовала запах крахмала, исходивший от его галстука. И еще какой-то неуловимый аромат, который, возможно, ей только пригрезился. Однако ей не пригрезились ни гулкие удары сердца, ни целая гамма неожиданных ощущений, которые тоже не поддаются описанию.

Она понимала, что это за ощущения. Теперь она старая дева, но когда-то была молодой, и мужчины старались перещеголять друг друга, оказывая ей всяческие знаки внимания. Некоторым удалось завоевать ее симпатию. Но ей было бы легче, если бы это не удалось никому.

Но все это давно прошло, за десять лет она успела прийти в себя и теперь могла спокойно вспоминать о том чудесном сезоне в Лондоне и об Уильяме. Но ей вовсе не хотелось пережить все это снова. Любая привязанность заканчивается одним и тем же, и она не жаждала вновь подвергать себя испытанию.

Правда, сейчас ей едва ли угрожала опасность. Мистеру Карсингтону не нужны были ни ее деньги, ни она сама. Ему требовалась только информация, которую он мог получить и без ее помощи.

Миссис Энтуисл прервала ее размышления:

— Ты говоришь, что мистер Карсингтон педантичен в отношении одежды?

— Он посрамил бы самого Бо Браммела, — ответила Мирабель и рассказала о разговоре с ним, состоявшемся под проливным дождем, когда среди ночи он помчался верхом на лошади в гостиницу, сказав, что ему утром «нечего надеть».

— Это многое объясняет, — заметила миссис Энтуисл.

— Ты же знаешь, каковы эти денди, — сказала Мирабель. — Для них важен каждый пустяк. Ты и представить себе не можешь, насколько раздражают его мои волосы. Он не сдержался и сказал мне, что они отвлекают его внимание.

— В таком случае ты вооружена лучше, чем тебе кажется, — промолвила миссис Энтуисл. — Ты обнаружила слабое место своего противника.

Мирабель пристально посмотрела на нее.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Отвлеки его внимание, — посоветовала ее бывшая гувернантка.

Глава 4

Приглашение на ужин, — словно эхо повторил Алистер.

— В пятницу. Осталось всего три дня. Я понимаю, что надо было предупредить заблаговременно, — говорил сэр Роджер Толберт, поглощая еду, приготовленную поваром гостиницы Уилкерсона.

Мужчины сидели за ужином в отдельной столовой, из которой ушла мисс Олдридж.

— Конечно, такого великолепия, к которому вы привыкли, за ужином не будет, — продолжал баронет. — Я так и сказал своей супруге. Предупредил, что у вас есть более неотложные дела. Но вы же знаете женщин! Уж если им что-нибудь втемяшится в голову…

Алистер сочувственно кивнул, вспомнив предсказание мисс Олдридж: «Сэр Роджер Толберт и капитан Хьюз непременно заедут к вам и пригласят вас к себе на ужин».

В тот момент она его расстроила, но когда ушла, Алистер подумал, что предсказанное ею развитие событий маловероятно, если учесть холодный прием, оказанный здесь представителю Горди. Именно по этой причине Алистер сообщил заранее о своем приезде только мистеру Олдриджу и, сославшись на опыт предыдущего представителя, попросил этого джентльмена никому не сообщать о его приезде.

Алистер знал, что слух о его приезде моментально распространится в округе. Но, приготовившись к холодному приему, если не к открытому проявлению враждебности, он оказался не готов к подобному гостеприимству. Когда мисс Олдридж сказала, будто местные жители считают его важной персоной, он подумал, что это преувеличение.

Он ожидал, что столкнется с трудностями, и был готов преодолевать их, завоевывая доброе отношение землевладельцев, обходясь с ними по справедливости, выслушивая и принимая во внимание все их возражения, вырабатывая вместе с ними приемлемые решения и компромиссы. У него были самые честные намерения. Обладая тактом и безупречными манерами, если не считать его поведения в отношении мисс Олдридж, он верил, что одержит победу в трудном сражении.

Он ожидал, что все его противники немедленно сложат оружие, как только он появится.

Сэр Роджер приехал к нему примерно через полчаса после отъезда из гостиницы мисс Олдридж и приветствовал Алистера, как сына, которого уже не чаял увидеть.

У баронета, ровесника его отца, было толстое брюхо и лысая голова. Чтобы продержаться до ужина и не умереть с голоду, он заказал себе баранину, картофель, каравай хлеба, примерно по фунту сыра и масла, а также большую кружку эля.

Алистер заказал только бокал вина. Будь он даже голоден — что маловероятно в это время суток, — ему кусок бы не полез в горло, когда он понял, что мисс Олдридж сказала ему правду. Никого не интересовал его проект. Он был сыном лорда Харгейта, газеты сделали из него героя, остальное не имело значения.

— Со стороны леди Толберт очень любезно было подумать обо мне, — сказал Алистер. — Однако, как вы возможно уже слышали, я приехал сюда по делу.

— И, наверное, очень важному?

— Да, довольно важному. — Переждав, пока баронет прожует баранину, Алистер добавил: — Речь идет о канале лорда Гордмора.

Брови сэра Роджера поползли вверх, но он довольно спокойно прожевал и проглотил пищу.

— Вот как?

— По правде говоря, я хотел бы поговорить об этом с вами. В удобное для вас обоих время.

Сэр Роджер кивнул.

— Дела. Удовольствия. Понимаю. Одно с другим нельзя смешивать.

— Если вам угодно, я могу переговорить с вашим управляющим, — сказал Алистер.

— С управляющим? Разумеется, нет, — запротестовал сэр Роджер, не переставая жевать.

— Но, видите ли, сэр Роджер, вы и все остальные оказали бы мне большую услугу, если бы видели во мне просто представителя лорда Гордмора. Одного из его служащих.

Баронет обдумал сказанное, доедая картофель.

— Понимаю. Вы щепетильны. Это делает вам честь.

— Хочу сразу предупредить, что мой отец не имеет никакого отношения к этому проекту.

— Понимаю, — согласился сэр Роджер. — Но моя супруга этого не поймет. Она понимает лишь одно: ваш отец — лорд Харгейт, а вы — знаменитый герой Ватерлоо. Говорил ей, что вы не лев из бродячего зверинца. И что вы приехали сюда не для того, чтобы развлекать ее и прочих особ женского пола. — Он сердито нахмурился. — А она в слезы. Ох уж эти женщины.

Алистеру достаточно было вспомнить, какие истерики закатывала ему Джудит Гилфорд, чтобы понять, каким несчастным может сделать мужчину недовольная женщина. Алистер по крайней мере не был связан с ней узами брака, и ему не приходилось выносить все это круглосуточно до конца дней своих. А женатый вынужден либо терпеть, либо бежать из собственного дома.

Сделав несчастной супругу сэра Роджера, не заслужишь его уважения.

— Да я скорее дам перерезать себе горло кинжалом или брошусь под копыта польского кавалерийского отряда, чем огорчу вашу супругу, — сказал Алистер. — Прошу вас передать леди Толберт, что почту за честь поухаживать за ней в пятницу.


Пятница, 20 февраля

Без этого ужина, как и предсказывала мисс Олдридж, обойтись было невозможно.

«…И каждый будет предлагать вам полюбоваться своими домашними любимцами, своим скотом, своими детьми, а особенно своими дочерьми».

Сэр Роджер сказал, что Алистер, мол, не лев из бродячего зверинца. Как оказалось, демонстрировали здесь не героического сына лорда Харгейта, а стайку девиц, жаждущих развлечь и соблазнить его.

Это было что-что новенькое.

Когда Алистер впервые появился в свете, его не заботили брачные ловушки. Средний сын находится в полной зависимости от отца, а отец, хотя и был человеком далеко не бедным, не входил в число самых богатых представителей сословия пэров. К тому же у лорда Харгейта было еще четверо сыновей.

Иными словами, Алистер Карсингтон не являлся завидным женихом.

Однако для Джудит Гилфорд это не имело значения. У нее было достаточно денег для них обоих. По правде говоря, она при желании могла бы без труда содержать целый гарем. Остается лишь сожалеть о том, что закон не одобряет многомужества, ведь для того, чтобы предоставить Джудит все внимание и рабскую покорность, на которые она претендовала, потребовалось бы не менее полдюжины мужчин.

Но одно дело лондонское светское общество, и совсем другое — уголок сельской Англии, где подходящих женихов было не больше, чем кокосовых пальм, а подходящих молодых женщин хоть пруд пруди. У леди Толберт на ужин «по-домашнему, в тесном кругу» собралось более двух десятков гостей, и десять из них — девушки на выданье, нарядно одетые, с красивыми прическами и с твердым намерением очаровать третьего сына герцога Харгейта.

Мисс Олдридж могла бы стать среди них одиннадцатой, но ее нельзя было назвать юной леди, потому что ей перевалило за тридцать и она явно не имела намерения очаровать кого бы то ни было.

Наряды юных леди были либо белыми, либо выдержаны в пастельных тонах. Декольте, несмотря на холодный ветер за окном, от которого дребезжали стекла, довольно смело открывали грудь.

На мисс Олдридж было серое шелковое платье, видимо, смоделированное пресвитерианским священником для его бабушки.

Судя по всему, она задалась целью довести Алистера до безумия, и, несмотря на его сопротивление, ей это удалось.

Она отказалась ему помогать, и он решил вообще не обращать на нее внимания. Сегодня он аккуратно обойдет ее стороной и будет иметь дело с ее соседями, а не с ней. Если ему удастся убедить их, ее возражения он просто проигнорирует.

Так он рассудил.

Но разве можно рассуждать здраво, сидя напротив этой особы?

На столе не было ничего, что могло бы его заслонить. Бесед с молодыми леди он не вел. В общем, не было никакой возможности отвести взгляд от ужасного зрелища, которое являла собой мисс Олдридж.

Вырез ее платья в виде каре едва приоткрывал ямочку под горлом. Рукава доходили до запястий. Если бы не завышенная талия платья, подчеркивающая грудь, и не узкая юбка, облегающая бедра, можно было бы подумать, что у нее вовсе нет никакой фигуры.

А на платье были зря потрачены дорогой шелк и искусная работа портного.

А уж прическа была такой, что невозможно описать словами.

Ее горничная сделала строгий — и красивый! — пробор посередине копны великолепных золотисто-рыжих кудряшек, пригладив их — видимо, горячим утюгом! — и собрав на затылке в тугой пучок. Это кошмарное сооружение украшала серебряная диадема.

Только к концу ужина Алистер немного успокоился. Он мысленно изменил декольте ее платья, укоротил рукава, заменив их аккуратными буфами на плечах. Но к его великому неудовольствию, в этот момент леди Толберт спросила его, бывал ли он в Чатсуорте, и Алистер сосредоточил внимание на хозяйке. Хотя у нее была замужняя дочь, ровесница мисс Олдридж, леди Толберт выглядела моложе своих лет и была одета по моде. Алистер признался, что еще не успел побывать в поместье герцога Девонширского, которое находится в десяти милях к северу от Мэтлок-Бата.

— Уверена, вам захочется посетить каскад, — сказала леди Толберт. — Длинная цепь пологих ступенек спускается по склону холма. Из резервуара, расположенного на вершине, вода каскадами спускается по ним вниз. Это великолепное зрелище успокаивающе действует на нервы.

Нервы леди Толберт были известны всем, как поведал Алистеру его камердинер. Они отравляли существование ее супруга.

Мисс Карри, сидевшая справа от Алистера, сказала, что каскад очень романтичен, и с притворной застенчивостью опустила глазки.

— Там так приятно помечтать, — промолвила леди Толберт. — Поскольку вы интересуетесь искусственными водными путями, мистер Карсингтон, то вам, возможно, захочется осмотреть его более тщательно.

Капитан Хьюз, сидевший между леди Толберт и мисс Олдридж, заметил, что его конструкция сохранилась со времен королевы Анны.

Этот лихой морской офицер был брюнетом лет сорока от роду, которого конец войны заставил высадиться на берег. В отличие от других уволенных в запас капитанов он уютно обосновался в своем довольно крупном поместье, граничившем с землями Олдриджей. Возможно, он лелеял надежду укрепить свое землевладение, потому что, на взгляд Алистера, относился к мисс Олдридж более тепло, чем просто по-соседски.

— Я побывал там еще мальчишкой, — сказал капитан. — День выдался жаркий, а меня уже тогда тянуло к воде. Я разулся и собрался залезть в воду, но взрослые увели меня. Я тогда подумал, что очень несправедливо построить такую штуку, которая привлекает маленьких мальчиков, а потом запрещать им играть там.

— Это хорошая тренировка для взрослой жизни, — заметил Алистер, — нам часто приходится сталкиваться с тем, против чего мы не можем устоять. — Он обвел взглядом юных леди, демонстрировавших свои прелести.

Мисс Толберт самодовольно оглядела себя, девицы покраснели.

Разрезая пирог, мисс Олдридж спокойно сказала:

— Насколько я помню, мужчины не могут устоять перед купанием в канале на виду у пассажиров проплывающих по каналу судов, не говоря уже о людях на берегу.

Алистера нисколько не шокировало то, что мисс Олдридж упомянула о голых мужчинах в смешанной компании. Он уже заметил, что ее речь отличается прямолинейностью. К тому же ей уже перевалило за тридцать, и она не была наивной простушкой, как эти хорошенькие глупышки, которые его окружали. Вообще жители сельской местности были не так щепетильны в выборе выражений, как лондонцы.

У Толбертов все было попросту. Ужин подавался традиционным способом: все блюда ставились на стол сразу. За столом число мужчин не обязательно соответствовало числу женщин, каждый садился, где хотел, понимая при этом, что места во главе стола рядом с хозяйкой предназначены для более важных гостей.

Когда все наконец расселись, оказалось, что ближайшие к почетному гостю места заняты девицами.

Мисс Олдридж не пыталась занять место поближе к нему. Она и капитан Хьюз сели по настоянию леди Толберт рядом с хозяйкой.

Капитан с лукавой улыбкой поглядывал на мисс Олдридж.

— Насколько я понимаю, эти парни не пользовались купальными кабинками.

Мисс Карри покраснела до корней волос. Сидевшая рядом с ней мисс Эрншоу хихикнула. Но они были так молоды, только-только со школьной скамьи.

— Что за безответственное поведение! — возмутилась леди Толберт. — Подумайте, какой удар был бы нанесен девичьей скромности, если бы какая-нибудь девушка неожиданно наткнулась на них. Она могла бы серьезно заболеть. Купание, конечно, полезно для здоровья, но всему свое место и время. Купание в канале! — Она покачала головой. — А дальше что? Римские оргии?

— Никогда не слышал об оргиях купальщиков в каналах, — заметил Алистер.

— Совсем недавно какой-то джентльмен написал в «Таймс» письмо о купальщиках, — сообщила мисс Олдридж. — В нем ничего не говорилось об оргиях, только о падении нравов.

— Должно быть, эти парни были пьяны, — предположил капитан.

— Или день выдался очень жаркий, — сказала мисс Олдридж. — Автор во всем обвиняет членов команды баржи. Насколько я понимаю, они ругались непотребными словами.

— Но на канале мистера Карсингтона не будут ругаться плохими словами, — проговорила мисс Эрншоу, бросив на Алистера взгляд, полный обожания. — Он этого не допустит.

Прежде чем Алистер успел придумать ответ на это фантастическое по своей глупости заявление, мисс Олдридж произнесла:

— Не сомневаюсь, что мистер Карсингтон добавит это условие ко всем прочим требованиям землевладельцев.

— Поскольку мы надеемся, что многие, если не все, землевладельцы войдут в комитет по проблемам, связанным со строительством канала, а также станут держателями акций, они будут бдительно следить за тем, чтобы канал не оказывал тлетворного влияния на общественную мораль, мисс Олдридж, — заявил Алистер.

— Вы возложите эту обязанность на них? — спросила она, одарив его лучезарной улыбкой. — Ну, в таком случае я спокойна. — И она повернулась к хозяйке. — Вы тоже так думаете, леди Толберт?

— Да, пожалуй, — неуверенно ответила леди Толберт. — Но я не думала, что сюда приедет столько незнакомых людей, а сэр Роджер меня не предупредил.

— Полагаю, к незнакомым людям мы быстро привыкнем, — заявил капитан Хьюз.

— Но ведь это совсем не то, что туристы, — возразила леди Толберт. — Те по крайней мере вполне респектабельны.

— Уверена, экипажи барж тоже по-своему респектабельны, — заметила мисс Олдридж. — А по сравнению с землекопами просто утонченны.

Леди Толберт прижала руку к горлу.

— По сравнению с землекопами? Силы небесные!

— Мисс Олдридж говорит о квалифицированных прокладчиках каналов, — пояснил Алистер. «Это не какие-нибудь босяки и отщепенцы», — хотелось ему добавить. Но он промолчал, не желая пугать леди Толберт. Этим с успехом занималась мисс Олдридж.

— Вы не собираетесь нанимать местную рабочую силу? — спросил капитан Хьюз.

— Тут будет предостаточно работы для местных кирпичников, каменщиков и столяров, — ответил Алистер. — А вот квалифицированных землекопов придется нанять со стороны по контракту.

— Не сомневаюсь, что лорд Гордмор наймет только самых респектабельных землекопов, — заметила мисс Олдридж, — по крайней мере не все они окажутся подонками. Не исключено также, что слухи о пьяных дебошах и беспорядках несколько преувеличены.

— Подонки? — бледнея, переспросила леди Толберт. — Беспорядки?

— Беспорядки и волнения случаются иногда там, где с рабочими плохо обращаются или им мало платят, — поспешил объяснить Алистер. — Могу вас заверить, что лорд Гордмор и я позаботимся о том, чтобы рабочим хорошо платили и обращались с ними должным образом.

— Я также уверена, что вы не допустите, чтобы на вас работали какие-нибудь головорезы, — сказала мисс Олдридж. — По крайней мере вы не сделаете этого умышленно. Потребуете у каждого рекомендацию, сколько бы их ни было.

Разумеется, она знала, что требовать у каждого рекомендацию невозможно. Алистер хотел сказать ей об этом, но подумал, что леди Толберт расстроится.

Мисс Олдридж и так до смерти ее напугала. Леди Толберт наверняка с ужасом представляла себе, как по мирным селениям и деревушкам, а также поместьям Скалистого края бродит, грабя и насилуя, банда подонков.

К сожалению, эта картина была не так уж далека от правды. Не далее чем в прошлом году здесь, в Дербишире, безработные текстильные рабочие объединились в отряд с целью захвата Ноттингемского замка. Хотя войскам удалось предотвратить мятеж, страх перед беспорядками не прошел.

— Искренне надеюсь, милые дамы, вы не забыли о том, сколько сотен миль каналов было проложено в нашей стране без всяких инцидентов, — попытался успокоить всех Алистер. — В том числе дербиширские каналы в Пик-Форест и Кромфорде.

— Хорошо, что вы об этом напомнили, мистер Карсингтон, — сказала мисс Олдридж. — Не следует забывать и еще об одном обстоятельстве: рабочие не станут бунтовать, поскольку труд теперь стал не таким изнурительным, как прежде.

— Совершенно верно, — поддержал ее Алистер. — Самую тяжелую работу выполняют машины.

— Да, это так, — сказала мисс Олдридж. — Грохот паровых двигателей и прочей техники будет заглушать любую грубую брань, а дым скроет неприятные для глаза картины. — Она с улыбкой окинула взглядом собравшихся.

— Грохот? — воскликнула леди Толберт. — Дым? Сэр Роджер ничего об этом не говорил.

Алистер всячески старался успокоить ее. С каким удовольствием он схватил бы в охапку мисс Олдридж и выбросил из окна.

Он напомнил леди Толберт, что любое строительство связано с некоторыми неудобствами. Но машины ускоряют процесс. И прокладчики канала, вместо того чтобы обосноваться здесь на многие месяцы, а то и на годы, закончат работу всего за несколько недель и уедут.

Леди Толберт, вежливо выслушав его, страдальчески улыбнулась и сделала дамам знак подняться из-за стола. Они удалились в малую гостиную, оставив мужчин наслаждаться портвейном.

И пока мужчины пили, леди Толберт заразила своими опасениями других дам.

Мисс Олдридж была достаточно хитра и сделала свое дело. Алистер не ожидал нападения и не сразу отреагировал на него, упустив драгоценное время.

Разве мог он сосредоточиться, когда она сидела прямо напротив него, одетая, словно пугало? Он мысленно одевал ее подобающим образом, точнее, раздевал. Кстати, ткани, которая пошла на ее кошмарное платье, хватило бы на два платья!

Он слушал, как мисс Олдридж отравляет сознание леди Толберт, но был не в силах предпринять контратаку.

Наконец женщины удалились, и Алистер испытал облегчение. С мужчинами проще. Они по крайней мере говорят на понятном языке. И играют по более простым, хотя иногда и более жестким правилам. Надо только проявить ловкость и умение.


Мужчины оставались в столовой почти целый час, и Мирабель это не понравилось. Сэр Роджер редко задерживался за портвейном, и если ее отец был единственным, кто вышел в гостиную, это означало, что мистеру Карсингтону удалось увлечь всех остальных.

К тому времени как остальные мужчины присоединились к дамам в гостиной, ее отец давно ушел. Он отправился в зимний сад Толбертов.

Девицы, сгруппировавшись по двое или по трое, разбрелись по гостиной. Некоторые болтали, другие рассматривали иллюстрированные альбомы. Как только появился мистер Карсингтон, разговоры прекратились, альбомы закрылись, и девицы в облаках муслина пастельных тонов поплыли к нему, словно несомые мощным течением.

Видимо, навигационные образы возникли у Мирабель потому, что она заметила, как сквозь толпу девиц к ней пробирается капитан Хьюз.

Он пересек комнату и подошел к окну, у которого стояла Мирабель. Это была самая удаленная от камина, самая холодная часть комнаты. Мирабель ушла сюда потому, что была взволнованна и разгорячена после ужина, а к тому же здесь гуляли сквозняки, отпугивающие молодых леди. Их невинная радость на этом сборище утомляла и сердила ее, вечно недовольную старую деву.

Как она и надеялась; девицы избегали заходить в этот холодный угол. Гусиная кожа выглядит непривлекательно. Подходящие холостые джентльмены крайне редко появлялись на их горизонте, и одна лишь мисс Эрншоу пока надеялась на лондонский сезон, да и то ее надежды могли не оправдаться, потому что мистера Эрншоу пугали большие расходы.

— Я и понятия не имел, что у нас имеется такая очаровательная флотилия, — сказал капитан Хьюз, кивком указав в том направлении, откуда пришел. — Быть может, леди Толберт завербовала их в военно-морских силах других государств?

— Насколько я понимаю, вы имеете в виду молодых леди, — сказала Мирабель. — Она созвала их из самых отдаленных уголков Скалистого края. Теперь, когда ее младшая дочь вышла замуж, ей необходимо устроить еще чью-нибудь судьбу.

Она не сказала ему, что, по ее мнению, эти девушки хотя и миловидны, но слишком молоды и простодушны для мужчины, которого обхаживали и ублажали известные лондонские красавицы. Да и одеты юные леди были не по последней моде, что явно не импонировало его изысканному вкусу.

С другой стороны, они были молодыми и свеженькими, а это нравилось всем без исключения мужчинам.

— Кто-нибудь должен сказать ей, чтобы она направила их по другому курсу, — сказал капитан Хьюз. — Единственное судно в его поле зрения — это вы.

Мирабель вдруг охватила радость, но она тут же ее подавила, напомнив себе, что в соответствии с замыслом не должна отвлекать внимание почетного гостя.

Серое платье давно вышло из моды и совершенно не шло ей, но, чтобы действовало наверняка, она заставила Люси кое-что в нем переделать, и из скучного платья «без изюминки» оно превратилось в нечто кошмарное. Но самым большим достижением была прическа, которую против собственной воли соорудила Люси, — ничего более отвратительного нельзя было придумать.

Однако Мирабель не была готова к тому, что на ужине будет присутствовать столько красивых, молодых и мило одетых женщин. Увидев их, он может и не обратить на нее внимания.

Правда, капитан Хьюз сказал, что мистер Карсингтон ее не игнорирует, а капитан — человек весьма наблюдательный.

Очевидно, она выглядела до того ужасно, что вполне могла отвлечь внимание мистера Карсингтона даже от флотилии свеженьких молодых красавиц.

— Хотел бы я знать, что за игру вы затеяли, — сказал капитан Хьюз, блеснув черными глазами. — Эта оснастка является частью вашей игры? Могу я рассчитывать на объяснения? Или мне надлежит и дальше играть роль невольного соучастника? Ей-богу, когда я рассказывал байку о Чатсуортском каскаде, то даже не подозревал, что вы используете это, чтобы начать атаку. Вы обстреляли этого беднягу с носа до кормы. Думаю, его носовая палуба все еще дымится.

— Кто-то должен был высказаться, — произнесла Мирабель. — Мои соседи рискуют забыть, зачем он появился здесь.

Капитан Хьюз снова взглянул на мистера Карсингтона, который в этот момент был окружен суденышками в муслиновом оснащении.

— Он, возможно, рискует не меньше. — Капитан повернулся к Мирабель, и выражение его лица стало серьезным. — После того как леди удалились, он ни разу не упомянул о канале.

— Вот как? — Мирабель окинула взглядом свое безобразное платье. Она не смела надеяться, что ее одежда будет продолжать отвлекать его, когда она находится вне его поля зрения. Миссис Энтуисл оказалась поистине блестящим стратегом.

— Меня это очень удивило, — признался капитан. — Я думал, он поспешит компенсировать причиненный вами ущерб. Даже леди Толберт какое-то время смотрела на него так, словно он сам дьявол во плоти, да и мужчины были обеспокоены. Но мистер Карсингтон ни разу не заговорил о канале. И не дал никому возможности снова поднять эту тему. Вместо этого он каким-то образом заставил всех нас говорить о самих себе.

Оптимизм Мирабель быстро убывал.

— О самих себе? — переспросила она.

— Ну да, о скоте, урожаях, арендаторах и браконьерах, — объяснил капитан Хьюз. — Сэр Роджер похвалился своими борзыми. Викарий поведал о выращенных им призовых кабачках. И мы все принялись ныть и жаловаться на протекающие крыши, потерявшихся где-то поросят и несовершенные ловушки для кротов. Должно быть, мистеру Карсингтону было до смерти скучно слушать нас, но вид у него был такой, словно мы рассказывали непристойные анекдоты.

Мирабель вздохнула.

— Весьма разумная стратегия, вы не находите? — спросил капитан.

— Хороший слушатель каждому приятен, — промолвила Мирабель. — И каждому человеку приятно поговорить о самом себе и своих заботах. Не сомневаюсь, покинув столовую, все вы видели в нем закадычного друга. Тем более что этот закадычный друг не кто иной, как сын лорда Харгейта. Какой отзывчивый человек! И как непринужденно ведет себя! Нет в нем ни чванства, ни самодовольства! Признайтесь, вы так о нем подумали.

— Я подумал, что мистера Карсингтона ждет блестящая политическая карьера, если его отец купит ему место в парламенте, — заявил капитан.

Как и все прочие, Мирабель хорошо знала, что в палату общин попадают не путем демократических выборов. Лорды контролировали места, и, чтобы «одержать победу» на выборах и заполучить место, требовалось заплатить около семи-восьми тысяч фунтов.

— Хотела бы я, чтобы лорд Харгейт сделал это, как только его сын оправится от своих ран настолько, что сможет стоять на трибуне, — промолвила Мирабель.

— Теперь об этом поздно говорить, — сказал капитан. — Придется нам смириться. По крайней мере нам хорошо заплатят за использование нашей земельной собственности. Будем утешаться тем, что способствовали экономическому прогрессу.

— Вот как? — Мирабель резко повернулась к нему. — Ну что же, попытаемся утешиться.

Она напомнила ему об изменениях, произошедших от края и до края пасторальной Англии в результате сети каналов и роста промышленных районов вдоль их берегов. Ведь далеко не все фабрики имеют приемлемый внешний вид и хорошо освещены, как, например, фабрика мистера Аркрайта в Кромфорде.

Она говорила о вонючих кирпичных заводах и несчастных местных жителях, обитающих по соседству с ними, и еще более несчастных соседях угольных шахт. О грохоте подъемника и кучах шлака, о подъемных кранах и баржах, груженных углем, о шипении и лязге паровых двигателей, об облаках черного дыма и диком вое гудка. Она напомнила ему, что в настоящее время они живут в идиллическом крае, одном из самых прекрасных уголков Англии, в тишине и покое и этим следует дорожить.

Она жестом указала на ночной ландшафт за окном. Мирабель разволновалась еще сильнее, напомнив соседу о том, как много они вложили в свои земли и благополучие проживающих на них людей. Она увлеклась, забыв обо всем. И заметила, что они в комнате не одни, лишь когда услышала голос за спиной.

— Вы так долго говорили, что у вас, должно быть, пересохло в горле, мисс Олдридж. Поэтому я позволил себе принести вам чашечку чая, — произнес мистер Карсингтон.

Глава 5

Мирабель так резко повернулась, что чуть не выбила из его рук чашку с блюдцем. Но мистер Карсингтон успел увернуться. И тут же почувствовал боль в раненой ноге.

— Чай готов? — обрадовался капитан Хьюз. — Отлично. Мне необходимо немного взбодриться. — И он направился к леди Толберт.

Мирабель взяла себя в руки и приняла чашку чая.

— Надеюсь, он еще не остыл, — сказал мистер Карсингтон. — Ведь я простоял здесь некоторое время, не решаясь прервать вас.

— Вы подслушивали, — заметила она. Алистер кивнул:

— Да. Меня одолело любопытство. Захотелось узнать, что возбуждает в вас такую страсть.

Его голос опустился на самые низкие регистры. У Мирабель участился пульс. И ее бросило в жар.

Он что-то внимательно разглядывал на полу.

— Когда вы волнуетесь, то теряете шпильки. — Взгляд его полуприкрытых глаз неторопливо скользнул вверх по ее юбке, ненадолго задержался на лифе, потом так же медленно проследовал к макушке головы.

Он пристально разглядывал ее, прожигая до кожи сквозь тяжелый шелк платья, тугой корсет, фланелевую нижнюю юбку и шелковые трикотажные панталоны.

— Неужели моя прическа снова разваливается? — овладев собой, сказала она. — Это ужасно раздражает. Показали бы моей горничной, как следует управляться со шпильками. Насколько — я понимаю, вы и этому научились в Оксфорде. К сожалению, Люси не училась в университете.

— Если бы она там училась, то знала бы пословицу «Пей, да дело разумей». А она, судя по всему, была пьяна, когда укладывала вам волосы. Однако позвольте мне внести поправку, мисс Олдридж. Я научился укладывать волосы с помощью шпилек не в университете. Этому меня научила одна французская танцовщица. Она обходилась очень дорого. На сумму, которую она проматывала за год, я мог бы послать учиться в Оксфорд и вас, и вашу горничную, и всех леди, собравшихся в этой комнате.

— Вы могли бы послать нас в Париж, а не в Оксфорд, — возразила она. — Вы, видимо, не знаете, что в наши великолепные английские университеты не принимают женщин.

— Знаю, — возразил он. — И весьма сожалею.

— Не сомневаюсь. Ведь там нет танцовщиц, которые могли бы привить вам полезные навыки.

— Что правда, то правда. — Скрестив руки на груди, он прислонился к оконной раме. — Такие развлечения там, к сожалению, отсутствуют. Но я имел в виду всех женщин. Не вижу ничего плохого в том, что женщины получали бы образование.

Мирабель отнеслась к его словам с явным недоверием.

— Я вижу насквозь — ваши намерения. Без труда очаровав всех джентльменов, вы и меня решили покорить. Догадались, что я «синий чулок», и вознамерились…

— Я бы скорее назвал вас интеллектуалкой, — возразил Алистер. — Вы читаете книгу с труднопроизносимым названием о пластах залегания и ископаемых остатках и, несомненно, понимаете все, что говорит ваш отец о мхах и тюльпанах.

— Мистер Карсингтон, лишь в редких случаях я могу разобраться в том, что говорит мой отец, — сказала она, теряя терпение. — У него свой, особый мыслительный процесс, который я сама не пытаюсь постичь и другому не посоветую, поскольку это граничит с безумием. Не уверена, что ботаники его понимают.

— Мне было бы гораздо полезнее понять ваши мыслительные процессы, — произнес Алистер.

Она поставила чашку чая, о которой забыла, на ближайший столик.

— Чтобы повлиять на мое мнение?

— Должен же я что-то предпринять, — сказал он, — Если вы будете разговаривать с вашими соседями так же, как с капитаном Хьюзом, мне потребуется несколько месяцев, чтобы ликвидировать причиненный вами ущерб.

— Вам следовало опередить меня и укрепить свою позицию, когда вам представилась такая возможность после ужина. Или вы полагаете, что я буду держать язык за зубами потому лишь, что вы такой милый и обаятельный?

Его темные брови изумленно поползли вверх.

— Вы находите меня милым и обаятельным?

— Не в этом дело, — произнесла Мирабель, — ваше положение и слава ничего для меня не значат, равно как ваше обаяние, так что не старайтесь обворожить меня. Разумеется, я благодарна вам за все, что вы сделали на благо своего отечества…

— Умоляю, давайте обойдемся без этого вздора, — холодно прервал ее Алистер.

Его тон не обескуражил ее. Мужчины часто используют самую разную тактику, чтобы заставить ее отступить или сдаться, почувствовать себя ничтожной, неуверенной в себе. Она научилась не обращать внимания на эти уловки. Другого выхода у нее не было.

— Это вовсе не вздор, — возразила она. — Вы храбро сражались, получили увечье. Но вы не единственный.

Он отпрянул, словно от удара. Потом на лице его появилось удивление, а уголки рта дрогнули в улыбке.

— Хорошо сказано, мисс Олдридж, — произнес он, немного расслабившись.

Итак, он не оскорбился. Что же, это делает ему честь, подумала Мирабель.

— Не надо смешивать одно с другим: отвага на поле боя не прибавляет мудрости в других делах.

Он посмотрел на нее в упор. Взгляд его был серьезным, однако улыбка все еще блуждала на его губах. Ей хотелось спросить, чему он улыбается, прикоснуться к его губам. Сердце взволнованно билось.

Она скрестила руки на груди и промолвила:

— Поймите, будь даже вы самим герцогом Веллингтоном, я все равно считала бы строительство канала плохой затеей и делала все, чтобы помешать вам.

— Вам приходилось когда-нибудь встречаться с герцогом Веллингтоном? — спросил Алистер.

— Нет, но, насколько мне известно, он тоже красив, обаятелен и, будучи сильной личностью, обладает даром убеждения. И все же я могла бы устоять перед ним.

Янтарный взгляд окинул ее с головы до пят.

— Хотел бы я на это посмотреть. Впрочем, возможно, вам и удалось бы.

От взгляда, которым он ее окинул, она почувствовала слабость в коленях. В его глазах она почувствовала радостное возбуждение, которого не испытывала очень давно, — ей вдруг захотелось флиртовать.

Быть того не может. Она уже не в том возрасте, к тому же одета, как старая карга.

— И все же, — продолжал он, — вряд ли отказались бы выслушать его светлость. А потом сказали бы ему, чего хотите, а чего не хотите?

— Разве герцог Веллингтон раскрывал перед Наполеоном свою стратегию? — довольно спокойно ответила она, хотя была взволнованна и сама не знала, чего хочет.

— Мисс Олдридж, я не пытаюсь завоевать мир, — проговорил Алистер, — хочу лишь построить канал.

Она уловила какое-то движение и, обернувшись, заметила со смешанным чувством облегчения и досады, что к ним направляются молодые леди.

— Приближается ваша флотилия, — сказала она. Он даже не взглянул в их сторону.

— Я до сих пор не понимаю, почему вы против строительства канала, знаю лишь, что именно об этом вы говорили с капитаном Хьюзом.

— Вам этого не понять, — ответила она.

— Объясните, возможно, я пойму. Это не займет у вас много времени. Всего несколько часов?


Суббота, 21 февраля

В то утро, услышав покашливание Кру, Алистер понял, что слугу мучает какое-то предчувствие.

В ночь накануне битвы при Ватерлоо уже было нечто подобное, и тогда трагические события, произошедшие с его хозяином, он объяснил тем, что хозяин ринулся на поле боя, не взяв его с собой.

С тех самых пор Кру уверовал в то, что обладает даром предвидения.

Однако покашливание не испортило Алистеру радостного настроения, в котором он пребывал, несмотря на то, что поднялся в такую не подобающую цивилизованному человеку рань: было девять утра. Ничего зловещего наступивший день не предвещал. За окном светило солнце, он брился, вспоминая свой разговор с мисс Олдридж, который впервые за долгое время доставил ему истинное удовольствие.

Он отчетливо помнил свое радостное удивление. Поначалу, когда речь зашла о его проклятой славе и знаменитом, черт бы его побрал, увечье, его это даже задело и возмутило, а она… Он даже самому себе не мог объяснить, что сделала она. Судя по всему, она хотела поставить его на место, напомнить, что он не единственный участвовал в битве при Ватерлоо и получил увечье.

Даже в его семье, где обычно не церемонились друг с другом, старались не говорить при нем о Ватерлоо. Из всех друзей только Гордмор без всякого смущения упоминал о его хромой ноге.

Мисс Олдридж была первой женщиной, которая не делала вид, будто не замечает его хромоты, и не восторгалась его так называемым героизмом.

Покашливание Кру вывело Алистера из задумчивости.

— Кру, разве ты не видишь, что за окном светит солнце? — поинтересовался Алистер. — И что утро обещает хорошую погоду с температурой воздуха выше нуля?

— Я хотел бы порадоваться хорошей погоде, сэр, — ответил Кру, — но после того, что мне приснилось… — Он покачал головой. — Сон был очень похож на тот, который я видел ночью перед Ватерлоо.

Алистер замер с бритвой в руке.

— Ты имеешь в виду тот, в котором разбойник перерезает мне горло и ты находишь меня в темном переулке истекающим кровью? Или тот, в котором я бросаюсь с утеса в море, ты прыгаешь следом, чтобы спасти меня, но тебе это не удается?

— Про утес, сэр, — сказал Кру. — Небо вдруг потемнело, как перед бурей, и свет стал какой-то странный, как будто солнце просвечивало сквозь толстое зеленое стекло. Такой же свет я видел во сне в ночь перед тем роковым днем в июне 1815 года.

— Но я еду не на битву, — сказал Алистер. — Я просто хочу прокатиться по Лонгледж-Хиллу с мисс Олдридж. Будь уверен, нас будет сопровождать слуга. Даже в этом медвежьем углу леди не подобает выезжать из дома без соответствующей защиты. Не сомневаюсь, она захватит с собой какого-нибудь верзилу-грума с устрашающей физиономией. Так что если вдруг во мне взыграет страсть, он будет начеку и не позволит посягнуть на ее добродетель. А если нечто подобное произойдет с ней, я сам смогу себя защитить.

Продолжая скрести бритвой подбородок, он попытался представить себе, как эта леди будет заигрывать с ним. Принимая во внимание ее прямолинейность, она бросится ему на шею. Он представил себе ее распустившиеся волосы, лицо, приподнятое ему навстречу, чуть приоткрытые губы и порезался бритвой.

Кру побледнел.

— Умоляю вас, сэр, позвольте мне помочь вам. — Он промокнул полотенцем крошечную капельку крови возле уха Алистера.

Алистер отмахнулся и от помощи слуги, и от полотенца.

— Если перед битвой при Ватерлоо герцог Веллингтон сумел самостоятельно побриться без каких-либо роковых последствий, — сказал он, — то и я смогу с этим справиться перед верховой прогулкой по сельским тропинкам в компании с рассудительной и практичной деревенской женщиной.

Кру погрузился в мрачное молчание, и Алистер благополучно закончил бритье.

Как только с бритьем было покончено, начался менее опасный для жизни процесс одевания, и Кру снова разговорился. Вчера вечером, когда его хозяин отсутствовал, он побывал в таверне, где частенько собирались местные слуги, и продолжил сбор информации. Он узнал, почему представитель лорда Гордмора получил от ворот поворот, и эта информация подтвердила его собственное впечатление о ситуации в Лонгледж-Хилле.

Однако об Олдриджах Кру ничего нового не сказал.


Героическому сыну лорда Харгейта было смертельно скучно.

Мирабель сказала себе, что этого следовало ожидать. Через час после начала этой ознакомительной прогулки она уже ругала себя за то, что согласилась показать ему свой мир, тем более сейчас, когда все вокруг было окрашено преимущественно в коричневые, серые и грязно-зеленые тона.

При всем желании ему не удастся увидеть ландшафт таким, каким его видела она.

Не многим мужчинам это удавалось.

Даже в Лонгледже мало кто по-настоящему понимал, почему она посвятила этому месту более десяти лет жизни. Что пережила, отдав молодые годы и распростившись с юношескими надеждами и мечтами. Мирабель отказалась даже от своего единственного шанса на любовь, потому что любимый мужчина оказался не готовым распрощаться с надеждами и мечтами и строить вместе с ней жизнь в этих местах.

Она не хотела, чтобы все сложилось таким образом.

Но у нее не было выбора. Она верила, что состояние отца со временем улучшится, но этого не произошло. Он позволил всем вокруг поступать так, как им заблагорассудится. Как и следовало ожидать, некоторые этим воспользовались. Пока она находилась в Лондоне, его некомпетентный — а может быть, просто бесчестный — управляющий имением привел все дела в хаотическое состояние и за несколько лет почти полностью уничтожил то, что создавалось поколениями.

Сначала Мирабель взяла все в свои руки по необходимости. Больше было некому. Но со временем полюбила землю так же страстно, как ее отец — растения. С той лишь разницей, что его интересовала теория воспроизводства в растительном мире, а она строила идиллический мир.

Она заменила более современными устаревшие и неэффективные методы сельскохозяйственного производства, повысила производительность, перестроила деревню на территории поместья и начала восстанавливать лесной массив.

Но для мистера Карсингтона ее лесонасаждения были всего лишь рощицей, а современные коттеджи — деревенскими домиками. Внедренные ею методы культивации казались ему примитивными. А ее стадо крупного рогатого скота, на его взгляд, состояло из ничем не примечательных домашних животных.

И сейчас, когда они остановились, чтобы полюбоваться невозделанными склонами Лонгледж-Хилла, Мирабель знала, что он не станет впитывать, как она, его красоту и обратит на него не больше внимания, чем на прочие красоты, которые она ему показывала. Он окидывал их равнодушным взглядом и ждал, когда наконец она закончит говорить.

Он даже не удивился, как чист и свеж здесь воздух. Видимо, не заметил этого. Угольный дым — тяжелый лондонский воздух, к которому он привык, лишил его обоняния. И не только обоняния. Он был глух, слеп, невосприимчив к красоте и радостям сельской жизни.

Она зря потратила время. Он так и не понял, что она пытается защитить.

Сквозь охватившие ее отчаяние и обиду до нее донесся его низкий голос:

— Если ваш управляющий не справляется со своими обязанностями, мисс Олдридж, почему бы вам не найти другого? Или вы держите его из чувства жалости? Он, видимо, некомпетентен, если нуждается в постоянном контроле?

Она удивленно взглянула на него. Он, очевидно, заметил ее удивление, потому что, улыбнувшись, добавил:

— Я очень внимательно вас слушал. — Он как-то криво усмехнулся, сердце ее тоже сбилось с ритма.

Словно почувствовав волнение Мирабель, ее кобыла Софи шарахнулась от мерина мистера Карсингтона.

— Мне показалось, что вы заснули, — сказала Мирабель.

— Я размышлял, — сказал он.

— Это мне в голову не пришло.

— Вообще-то я сначала делаю, а потом думаю. И вообще у меня много недостатков. Но я стараюсь исправиться.

— А я думала, все Карсингтоны — образцы добродетели.

— Два моих старших брата, возможно.

— Но вы прославленный герой. Он поморщился.

— Я просто пытался не опозориться за то короткое время, что находился на поле боя.

— Вы слишком скромны. Ради спасения других вы рисковали жизнью.

Он хохотнул.

— Так поступают только люди недалекие. Мы бросаемся навстречу опасности, не думая о последствиях. Едва ли бесшабашность можно назвать героизмом. У меня совершенно не было опыта, и я старался не путаться под ногами и случайно не убить никого из соотечественников.

Интересно, подумала Мирабель, почему он приходит в замешательстве, стоит заговорить о его участии в боевых действиях? Хотя он старался говорить об этом небрежно, она улавливала в его голосе горькие нотки. Она внимательно посмотрела на него, но он теперь был начеку, и лицо его оставалось бесстрастным.

— Хотите сказать, что вы импульсивны? — спросила она. — Именно от этого недостатка хотите избавиться?

— К сожалению, как я уже сказал, у меня их много. Я не принадлежу к числу образцовых Карсингтонов и никогда им не стану.

— От вас предостаточно неприятностей, — промолвила она.

Он оказался более серьезной проблемой, чем Мирабель себе представляла.

Ознакомительная поездка явно не удалась. Он не заметил, чего она достигла и чем ей пришлось ради этого пожертвовать. Не понял, почему она строго контролирует деятельность управляющего. Она не станет объяснять ему причину своего беспокойства, возможно, не вполне оправданного. Это ее личное дело, а он чужак, человек, выросший в Лондоне.

Он не способен оценить по достоинству Лонгледж-Хилл, поэтому не способен понять, что канал причинит этим местам только вред.

Но ее смятение было вызвано не только этим.

Мирабель вдруг увидела настоящего человека, скрывавшегося под безупречной внешностью.

И ей захотелось узнать о нем больше.

Однако она сдержала свое любопытство.

— Ну, насмотрелись на Лонгледж-Хилл? — спросила она. — Как только пожелаете, повернем обратно.

— Кажется, еще не насмотрелся, — ответил он.

— Ладно, — сказала Мирабель и, ослабив поводья, продолжила путь. Алистер на своем мерине последовал за ней. Шествие замыкал ее грум Джок, державшийся от них на почтительном расстоянии.


Алистер между тем уже жалел о том, что попросил ее взять его с собой в эту поездку. Мисс Олдридж мешала ему здраво мыслить, но на этот раз не потому, что была несуразно одета, хотя ее вид по-прежнему выводил его из себя.

Покрой ее синевато-серого платья для верховой езды устарел по меньшей мере на пять лет, шляпка с полями не сочеталась с платьем, а зеленые сапожки и вовсе были ни к селу ни к городу.

Смехотворная одежда тем более вызывала досаду, что Мирабель была прекрасной наездницей и элегантно держалась в седле. Алистер знал немало хороших наездниц, но вряд ли хоть одна из них — не считая его матери — рискнула бы поехать по этой древней тропе для вьючных лошадей, которая с каждой минутой становилась уже и все круче.

Однако мисс Олдридж на своей нервной кобыле по кличке Софи ехала с непринужденной грацией.

Мощный мерин Алистера отличался спокойным нравом.

Обычно Алистер предпочитал норовистых коней, но сейчас понял, что ошибался.

Вообще Алистер пренебрегал опасностью, но рисковал только собственной жизнью и никогда — жизнью других, не только людей, но и животных.

Та ночь, когда он возвращался верхом в гостиницу под ледяным дождем, была редким исключением. Он все еще не простил себя за то, что подверг опасности лошадь мистера Уилкерсона. Будь она чуть менее крепкой и ловкой, она могла бы получить серьезное увечье. Алистер старался не думать о том, какие мучения пришлось бы вынести лошади, и о единственном способе прекратить их.

Поэтому он послушался совета мисс Олдридж и воспользовался для прогулки одной из ее лошадей, более привычных к этой местности.

— Мы почти у цели, — крикнула она, оглянувшись, когда они приблизились к покрытой лесом части холма. — Скоро выедем на поляну. Там немного отдохнем и отправимся в обратный путь.

— Мы не поедем на вершину?

Она остановилась. Он тоже остановился, стараясь держаться на расстоянии от ее норовистой кобылки.

— Мы приближаемся к концу тропы для вьючных лошадей, — сказала она. — Дальше склон становится слишком крутым и скалистым. Лошадям небезопасно туда взбираться.

— Значит, вы там не бывали?

— Пешком, — ответила она.

— Можно спешиться, — предложил Алистер. — А ваш грум присмотрит за лошадьми.

Она взглянула на его хромую ногу. Он упрямо вздернул подбородок и ждал.

— После такого ливня земля, наверное, стала скользкой, — произнесла она.

Он представил себе картину: смутно очерченные фигуры стараются удержаться на земле, скользкой от крови. То ли он действительно видел это, то ли воображение сыграло с ним злую шутку. Он не знал, но говорить об этом не собирался, особенно с женщиной.

— Вы взбирались на вершину в юбках из нескольких слоев ткани, — заметил он. — Моя нога будет гораздо меньшим препятствием.

— Это не означает, что вы должны ее наказывать, — возразила Мирабель. — Не забывайте, что вы незнакомы с этой местностью, что вы не деревенский житель.

— Где уж мне. Я всего лишь мягкотелый, изнеженный лондонец, не так ли?

— Я не слепая, — сказала она. — И вижу, что вы человек крепкий. Но самолюбивый. И очень обидчивый, как я успела заметить.

— Однажды меня затоптал копытами кавалерийский отряд, но я выжил, — сказал он. — Так что на холм как-нибудь заберусь.

— Мистер Карсингтон, даже капитан Хьюз, который до сих пор может взобраться на мачту по… как их там называют? Кажется, реи? Так вот даже он хорошенько подумает, прежде чем взбираться на вершину в это время года.

— Будь я в его возрасте, вообще не помышлял бы об этом.

— Жаль, что вы недостаточно повзрослели, чтобы мыслить здраво, — проговорила она.

— Если такой пожилой человек, как капитан, может одолеть подъем на вершину летом, то я, наверное, смогу сделать это в великолепный весенний день.

— Пожилой? — Она некоторое время пристально смотрела на него, потом сказала таким тоном, каким разговаривают с детьми: — Сейчас февраль. С утра была хорошая погода, но поднялся ветер, и собираются тучи. — Она посмотрела на небо.

Алистер тоже поднял голову. Облаков действительно стало больше, но между ними проглядывало небо.

— Дождя не будет еще несколько часов, — заявил он. — Я успею вернуться в гостиницу. Скажите правду, мисс Олдридж, будь вы одни, продолжили бы подъем?

— Я прожила здесь всю жизнь, — сказала она. — С самого детства. Здравый смысл должен подсказать вам, что следует прислушаться к совету тех, кто обладает большим опытом. Не понимаю, почему вы позволяете гордости и самолюбию брать верх над здравым смыслом. Впрочем, спорить с вами бесполезно.

Она не повысила голос, но сказала это довольно резким тоном, и ее кобылка забеспокоилась, шарахнувшись в сторону.

«Уж лучше бы она выбрала для этой поездки менее темпераментную лошадь», — подумал Алистер. Что-то в поведении Софи ему очень не нравилось. Если она испугается…

— Успокойте свою кобылку, — сказал он, стараясь скрыть тревогу.

Но Мирабель уже сделала это и послала лошадь вперед, причем проделала все это без малейших усилий, как будто каталась верхом по Роттен-Роу в Гайд-парке, а не ехала по узкой тропе вверх по крутому скалистому, поросшему лесом склону.

Алистер все внимание сосредоточил на дороге. Чтобы не отвлекать мисс Олдридж, он молчал, пока они не добрались до поляны.

Здесь, к его облегчению, она спешилась и передала лошадь груму, Алистер последовал ее примеру.

Поляна представляла собой не узкий выступ, как он думал, а широкую террасу на склоне холма. Тонкий ковер какой-то коричневой растительности украшали разбросанные то там, то здесь валуны. Из расщелины ближе к внешнему краю поляны рос какой-то редкий кустарник.

Пока Алистер рассматривал вересковые пустоши, Мирабель объясняла ему разницу между черными и белыми землями. Черными назывались земли, заросшие темно-коричневым вереском, что делало их похожими на ландшафт ада. Белые были покрыты зеленой растительностью. В некоторых местах почва заизвестковалась, но была мелиорирована и вновь распахана.

— Вы, возможно, знаете, что пустоши сотворила не природа. Когда-то они были лесами. Потом крупные монастыри занялись производством шерсти. Взамен срубленных деревьев новые не высаживались, потому что овцы поедали все: молодые деревья, траву, которая выросла вместо деревьев, и все вокруг. Плодородную почву смыло водой, и осталась живописная вересковая пустошь, где могут произрастать ковыль и вереск. Вам, наверное, это кажется безобразным. — Она устремила взгляд на унылый ландшафт.

К удивлению Алистера, в ее голосе прозвучала нотка отчаяния.

Поскольку поля ее шляпки были узкими, он без труда разглядел ее лицо. Видел сбоку золотисто-рыжие кудряшки, танцующие на ветру, и кремовую кожу, порозовевшую от свежего воздуха и ходьбы.

Подбородок был вздернут, она выглядела, как всегда, упрямой и дерзкой, и все же он заметил, что она растерянна.

В этот момент она почему-то показалась ему значительно моложе своих лет.

Видимо, у него разыгралось воображение. Ей тридцать один год, уже десять лет она управляет крупным имением и ведет все дела своего отца. И добилась немалых успехов. Поместье явно процветает.

Более того, согласно информации, собранной Кру, ее соседи в один голос утверждают, что она обладает подходящим для бизнеса складом ума. Алистер понимал, что такой комплимент — огромная честь, и чтобы заслужить его, надо быть очень умной, уверенной в себе и обладать сильной волей. Мужчины терпеть не могут, когда женщины оказываются на их «скаковой дорожке», и делают все возможное, чтобы им помешать.

Однако в Лонгледж-Хилле почти все мужчины, независимо от их общественного положения, уважают мисс Олдридж и восхищаются тем, что она сделала с собственностью отца. Как он убедился, подслушав ее разговор с капитаном Хьюзом, с ее мнением считаются. Она имеет влияние на окружающих.

И все же Алистера не покидало чувство, что она растерянна и уязвима, что ее обидели или разочаровали и что он обязан ей как-то помочь.

И не потому, уверял он себя, что хрупкая, слабая леди попала в беду, а просто ему необходимо привлечь ее на свою сторону. Землевладельцы прислушиваются к ней, так что мотивы у него чисто деловые.

— Чтобы подготовиться к своей миссии, — сказал он, — я внимательно прочел, среди прочего, работу мистера Джона Фэри «Общий обзор сельского хозяйства и минеральных запасов в Дербишире». Мистер Фэри называет вересковые пустоши «ядовитыми и бесполезными». И хотя должен признаться, вид этой местности не восхищает меня, я не назвал бы ее безобразной или отвратительной. Скорее драматической.

— Вы стараетесь сделать мне приятное, — сказала она, настороженно взглянув на него.

— Мисс Олдридж, у меня на это не хватит терпения. В вашем присутствии я забываю о правилах поведения.

Она улыбнулась, и у него потеплело на сердце. Едва ли когда-нибудь в жизни ему приходилось встречаться с таким смертоносным оружием, как ее улыбка.

— Ваше поведение безупречно, — заявила она. — От кого-то я слышала, что вы принадлежите к дипломатическим кругам.

— Вам, очевидно, было бы гораздо приятнее, если бы я провел сегодняшний день с царем в Санкт-Петербурге, — предположил он.

— Я знаю местечко потеплее, — сказала она.

— Преисподняя? Она рассмеялась.

— Нет, Калькутта или Бомбей.

— Ну разумеется. Там, если бы я не умер сразу от теплового удара, можно было бы умереть от какой-нибудь заразы.

— Я не хочу, чтобы вы умерли, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы были живы, здоровы и процветали — но где-нибудь в другом месте.

— Отвернись ваш грум на мгновение, вы могли бы сбросить меня с утеса, — заметил он. — Сбылось бы предчувствие моего слуги и предсказание моего отца, уверенного в том, что я плохо кончу. И все были бы счастливы.

Улыбка сползла с ее лица.

— Почему ваш отец так думает?

— Отец считает, что содержать меня слишком дорого и хлопотно, — ответил он. — Так оно и есть на самом деле.

Она медленно обвела его взглядом от тульи его изящной шляпы до носков высоких сапог с отворотами.

— Да, обходитесь вы дорого.

Алистер вспыхнул под ее пристальным взглядом, хотя был уверен, что одежда его безупречна. Но тут он заметил грязь на своих хорошо начищенных сапогах и вспомнил, что пола плаща падает не совсем прямо. Быть может, это из-за его проклятой ноги. Она стала короче второй, хотя портной убеждал его в обратном. Уж лучше бы ему надеть плащ для верховой езды, в нем это меньше заметно.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Речь идет не только о моей одежде, — сказал он.

— Разумеется. Ведь есть еще дорогостоящие танцовщицы.

— Да, что-то в этом роде. И судебные иски, места предварительного заключения для должников. И… всего не перечесть.

— Судебные иски, долги. Ну и ну! Чем дальше, тем страшнee.

— Но я исправлюсь, — заявил Алистер. — Строительство канала является абсолютно респектабельным делом.

— Тем не менее у вашего слуги дурные предчувствия.

— Это относится не к каналу, а только ко мне. У Кру частенько бывают предчувствия. Он уверен, что видит вещие сны.

Алистер рассказал ей сон о падении с утеса, не забыв о странном освещении и о том, что такой же сон Кру видел накануне битвы при Ватерлоо.

— Послушаешь вас, так вы действительно можете сломать себе шею. Впрочем, утонуть значительно труднее. Ближайшей водной массой является ручей Брайар-Бук, но он действительно глубок.

— Значит, я ничем не рискую и смогу подняться вместе с вами на вершину, — заявил Алистер.

— Не рискуй вы ничем, эта перспектива потеряла бы для вас всякий интерес.

— Вам показалось, что я заскучал? — спросил он, улыбнувшись. — Ну что ж, в таком случае вы, возможно, не так умны, как я предполагал.

Глава 6

Золотистые глаза мистера Карсингтона весело поблескивали, а улыбка была просто потрясающей.

Мирабель поспешно отвела взгляд в сторону и начала подниматься по тропе, мысленно ругая себя.

Ей не следовало допускать, чтобы разговор превратился в личный.

Она полагала, что он обладает той непробиваемой аристократической самоуверенностью, с которой ей нередко приходилось сталкиваться в Лондоне и которую она считала такой же непостижимой, каким ее отец считал процесс размножения лишайников. Но в броне, за которой укрывался мистер Карсингтон, имелась брешь. Он был не так уверен в себе, как казалось.

Она ошибалась и еще кое в чем. Неловкость, которую он испытывал при упоминании о его героизме на войне, объяснялась не обычной в таких случаях скромностью — притворной или непритворной, и ей очень хотелось узнать причину этого. Хотелось, чтобы он выложил все начистоту и чтобы она смогла ему помочь.

Она обнаружила также, что, несмотря на всю озабоченность своей внешностью, он был далеко не доволен собой.

Она пришла к этому заключению не потому, что он говорил о собственном перевоспитании. Хочешь не хочешь, а мужчины — особенно повесы и прочие бездельники — обычно усыпляли бдительность женщин обещанием исправиться. Даже отец это делал раза два в год, причем с самыми искренними намерениями, о которых немедленно забывал, столкнувшись с очередной ботанической загадкой.

Нет, причиной послужил не разговор об исправлении его привычек, а тревожный взгляд мистера Карсингтона и то, как менялся у него голос, когда он говорил о своем отце. В нем звучала безысходность: уверенность в том, что ничего не выйдет, как ни старайся. Мирабель было хорошо знакомо это чувство.

— Я могу идти и разговаривать одновременно, — пророкотал за ее спиной глубокий баритон мистера Карсингтона.

Оглянувшись, она обнаружила, что между ними совсем маленькое расстояние.

— Я размышляю, — обронила она.

— Но женщины более сложные создания, чем мужчины, — произнес он. — Мне кажется, вы даже можете думать одновременно о нескольких вещах. И это не мешает вам идти.

— Наверняка вы отрабатываете этот скучающий взгляд перед зеркалом? — спросила она. — У вас он так хорошо получается. Мне даже пришло в голову, что вы можете свалиться с лошади. Вы прочли книгу мистера Фэри, и то, что рассказала о Лонгледж-Хилле я, наверняка показалось вам нудным повторением.

— Меня интересует не то, что вы можете рассказать о сельском хозяйстве, — сказал он. — О сельском хозяйстве Дербишира я прочел столько, что впору повеситься. Интересуете меня вы.

У Мирабель снова екнуло сердце.

— Я всего лишь фермерша, — заметила она. — И в этом нет ничего волнующего.

— Почему бы вам не передать управление поместьем Хиггинсу? — спросил он. — Пусть делает то, для чего его наняли, а вы езжайте в Лондон, наслаждайтесь жизнью. Если светская жизнь покажется вам слишком пустой, вы найдете множество других интеллектуалок, с которыми интересно поболтать или сходить на лекции.

Она вспоминала, причем без сожаления, лондонские развлечения, участвовать в них ее заставляла тетушка Клотильда. Возможно, когда-нибудь Мирабель на это решится. Но не сейчас, когда все, что она любит, оказалось под угрозой.

— Вы очень добры, — сказала она. — Я пожелала, чтобы вы оказались в Калькутте. А вы пожелали мне оказаться всего лишь в Лондоне.

— Вы дважды уклонились от ответа на мой вопрос, тем самым вдвое увеличив мое любопытство. У вас есть здесь любовник?

Любовник? У нее? Он, наверное, шутит?

Мирабель резко остановилась. Он наступил ей на пятку, и она поскользнулась. Взмахнув руками, чтобы удержать равновесие, она подалась назад. Он схватил ее за талию и помог удержаться на ногах. Все произошло в одно мгновение. Но он ее не отпустил.

Он резко втянул в себя воздух, и она встретилась с его странно напряженным взглядом. У нее участилось дыхание, а сердце едва не выскочило из груди.

У него были крупные теплые руки и крепкая хватка, и она подумала, что он, должно быть, заметил ее волнение. Ей надо бы высвободиться из его рук, но делать этого не хотелось. Хотелось заглянуть в его глаза и прочесть в них то же волнение, которое охватило ее.

— Какая у вас тонкая талия, — произнес он с удивлением. — Никогда бы не подумал.

Она не была миниатюрной, но он был значительно крупнее. Ее голова доходила ему до безупречно выбритого подбородка. Она стояла достаточно близко, чтобы чувствовать его дыхание на своем лице. Достаточно близко, чтобы вновь уловить тот ускользающий запах, названия которому она так и не придумала. Она заметила сеточку тонких шрамов у него под подбородком, и ей захотелось прикоснуться к нему. Она не знала, зачем и к чему это приведет. Просто хотелось, и все.

Ей потребовалось собрать в кулак всю волю, чтобы устоять перед этим желанием и сказать с небрежным видом:

— Если вы закончили снимать с меня мерку, мистер Карсингтон, то, мне кажется, я смогу продолжить путь без посторонней помощи.

Он не спеша выпрямился и медленно и весьма неохотно отпустил ее. Даже после того, как он ее отпустил, она продолжала ощущать на себе тепло его рук. Она понимала, что они перешли какую-то границу, и если она не приложит усилий, то скоро вообще никаких границ не останется.

— Вы меня напугали, — сказал он. — Я представил себе, как вы катитесь вниз по скользкому склону. У меня сердце до сих пор бьется как бешеное.

Сердце Мирабель тоже билось как бешеное, но совсем по другой причине.

— Возможно, если бы вы не шли так близко следом за мной, мы бы не столкнулись друг с другом, — сказала она, надеясь, что не поддастся искушению сделать это еще разок.

— Справедливо замечено, — согласился он. — Мне тоже следовало внимательнее смотреть на дорогу. Но я, видите ли, был поглощен восхитительным видом.

Справа, слева и прямо перед ними «восхитительный вид» составляли деревья, известняковые скалы, жалкий кустарник и грязь. Единственным ярким пятном, оживляющим унылую картину, были заросли вечнозеленого кустарника.

— Чтобы полюбоваться этим видом, едва ли стоило подниматься сюда, — заметила она.

— Я рассматриваю его в другой перспективе, — сказал он. Теплая волна прокатилась по ее телу. Она поняла, что он имеет в виду. Два сезона, проведенные в Лондоне, не прошли для нее даром. Она научилась понимать намеки. Она сделала вид, что не понимает, но не смогла притвориться, будто это ее испугало. Слишком много времени прошло с тех пор, как привлекательный мужчина отпускал на ее счет неприличные замечания. Она успела забыть, как это приятно.

Внутренний голос предупреждал ее об опасности, но она вспомнила, как вчера вечером Алистер без труда обворожил всех присутствующих мужчин.

— Надо внимательнее смотреть под ноги, — произнесла она.

— Я постараюсь, мисс Олдридж, — пообещал он. Мирабель продолжила путь.

— Так как насчет вашего любовника? — начал он мгновение спустя.

Мирабель не имела ничего против легкого флирта. Она никогда не была жеманной. Но не могла позволить себе стать жертвой его обаяния. И уж конечно, не собиралась обсуждать с ним свои личные дела.

— Не могу поверить, что вы думаете, будто я предприняла все это для того лишь, чтобы быть рядом с каким-нибудь мужчиной, — сокрушенно промолвила она.

— Какая жалость. А я-то представил себе тайные свидания, возможно, даже на утесе, с которого открывается романтический вид на вересковые пустоши.

— Вы, конечно, вправе дать волю своему неуемному воображению, — повторила она его слова, которые он сказал ей покровительственным тоном несколько дней назад. — Я не собираюсь вас останавливать.

Он рассмеялся:

— Сдаюсь, мисс Олдридж.

Когда тропинка круто повернула за острый выступ, Мирабель почувствовала, как изменился воздух. Она взглянула вверх. Облака сгущались. Она остановилась. Но на этот раз он был наготове, и они не столкнулись.

Он остановился рядом с ней — строго говоря, ближе, чем допускали приличия, — и стоял, тяжело дыша — видимо, переводил дух после подъема.

Едва ли он привык лазить по горам, и нога у него, должно быть, болела.

— Думаю, погода может измениться скорее, чем вы предполагали, — проговорила она. — Нам, наверное, лучше повернуть назад.

Он окинул взглядом крутой склон.

— Пройдемте еще немного. Где этот ручей Брайар-Бук?

— Недалеко, — ответила она. — Но туда вообще нет никакой тропы, да и подъем значительно круче.

— Похоже на то, — согласился он. — Прошло очень много лет с тех пор, как я последний раз взбирался по скалистому склону. Интересно, смогу ли я сделать это теперь.

Мирабель следовало бы возразить, но мечтательный взгляд, который он бросил на скалы, остановил ее.

Сейчас его нельзя было назвать абсолютно здоровым, и это наверняка раздражало его, хотя он виду не подавал. Должно быть, непринужденная грация была результатом тяжелой работы над собой. И все же он не мог двигаться так же свободно и изящно, как до битвы при Ватерлоо.

Ей не хотелось, чтобы он огорчался по этому поводу. Едва ли кто-нибудь, глядя на него, мог счесть его увечным или слабым. Но даже у нее хватило деликатности не затрагивать столь болезненную тему, хотя он все равно не прислушался бы к ее словам.

И Мирабель согласилась продолжить путь. Он успешно преодолевал подъем и был так доволен, что она увела его дальше, чем предполагала.

Ему давно следовало понять, что хромота не мешает взбираться на скалы, подумал он и поделился с ней этой мыслью.

— Вспомните о крабах, — сказал он и стал взбираться боком, стремясь первым достичь вершины.

Мирабель рассмеялась, запрокинув назад голову. И в этот момент на лицо ей упали первые капли дождя, о чем она сообщила Алистеру.

Он не обратил на это внимания, продолжая взбираться на скалы с быстротой краба. Мгновение спустя небо потемнело, и начался ливень.

В следующее мгновение она увидела, как он поскользнулся, упал и покатился вниз, в ручей с каменистым дном. Когда она добралась до него, он лежал там, пугая своей неподвижностью.


В мгновение ока вокруг потемнело. Когда Алистер пришел в себя, он не понял, день это или ночь и где он находится.

С низко нависшего неба цвета каменноугольного дыма лил холодный косой дождь. Он закрыл глаза и попытался успокоиться. Не получилось.

Серьезно ли он ранен? Сколько дыр проделал в нем враг? Сколько времени пройдет, прежде чем силы начнут убывать?

Интересно, скоро ли вытечет из него жизнь? Не лучше ли это, чем ждать, пока тебя спасут и как-нибудь залатают, чтобы потом, искалеченному и неспособному двигаться умирать медленной смертью в течение нескольких лет?

Где-то рядом била артиллерия, в воздухе стоял дым. Он слышал крики раненых. Видел оружейный огонь. Дым сгустился. К нему на полном скаку приближается отряд кавалеристов.

Они промчались над ним. Он потерял сознание. Но не надолго. Вскоре он снова пришел в себя, почувствовав вонь и дым, и услышал предсмертные крики людей и животных.

И ощутил боль, которая словно бы заслонила собой эту мрачную картину.

Боль нарастала, отодвигая на второй план все остальное. Сначала она пульсировала, подобно ударам сердца, отступая и возвращаясь вновь, расползаясь спазмами по всему телу, пока не превратилась в мощную непрерывную барабанную дробь.

Сейчас в мире существовали только он и эта невыносимая боль.

— Мистер Карсинггон? Ночная музыка в виде фуги. Нет, что-то здесь не так.

Алистер встретился взглядом с голубыми глазами. Над глазами — огненный нимб. А на нем — старая шляпа с обвисшими полями. Над шляпой и позади нее было черное небо, сорок дней и сорок ночей извергающее потоки воды.

— Вы пришли в сознание, — услышал он голос. — Вы можете говорить? Можете сказать, где болит?

— Нигде, — ответил он.

Болело все. Нога была как в огне. В него стреляли? Конечно, нет. То было много лет назад. А это происходит теперь. Девушка. Рыженькая. Ах да, он вспомнил: мягкие шелковистые волосы цвета восхода солнца, глаза цвета сумерек, прелестная стройная талия. Когда это было? Почему он ее отпустил?

— Я знаю, что вам больно, — сказала она. — Скажите где? Я не осмеливаюсь перевернуть вас, пока не узнаю. Но я должна вас переместить. Не можете же вы лежать в ручье целый день. Прошу вас, скажите, где болит.

— Сейчас переведу дыхание и встану, — пробормотал он. Ему удалось поднять голову и ухватиться одной рукой за камень. Он положил голову на камень, как будто это была подушка. Дождь лил на его непокрытую голову. Куда запропастилась его шляпа? Надо найти шляпу. Через минуту он встанет и поищет ее.

— Джок! — крикнула она. — Джок!

Что это за Джок? Это не ее любовник. Она сказала, что у нее нет любовника. Ему не следовало спрашивать. И многое другое не следовало делать. Он вспомнил, что любовался тем, как покачиваются ее бедра, и чуть было вслух не выразил свое восхищение. Потому что они были одни. С ними не было никакого грума устрашающего вида. «Джок. Грум».

— Лошади, — сказал он. — Он не может бросить лошадей. Все снова погрузилось в туман. Крики людей вокруг него смешались с криками животных. Он чувствовал запах крови.

Человечьей или конской? Он почувствовал, что его сейчас вырвет и он опозорится.

— Вставай, болван, — пробормотал он. — Помоги своим товарищам!

Голос, который теперь немного дрожал, позвал Алистера из тумана.

— Не пытайтесь разговаривать, мистер Карсингтон. Побережем силы, договорились? Джок все равно не услышит меня в этом грохоте.

Она права. В такую бурю никто не услышит их криков о помощи.

— Я должна проверить, не сломали ли вы кости, — произнесла она. — Если у вас все цело, можно будет без особого труда вытащить вас из ручья.

Да, он, кажется, цел. Очень не хотелось, чтобы его нога оказалась в куче окровавленных конечностей, которую он видел.

— Царапина, — пробормотал он. — Нет причин для волнения.

Твердые уверенные ручки двигались по его шее и плечам. Он закрыл глаза, и тьма снова поглотила его.

Сквозь грохот артиллерии он слышал стоны и крики. Он дрожал от боли и окоченел от холода. Он вспомнил о Китти и Джеме, об Эме и Элен, о теплых постелях и нежных ручках. Он умрет здесь и никогда больше не почувствует прикосновения женских рук.

Мгновение спустя Алистер вновь пришел в сознание.

К нему вернулся голос и даже способность шутить.

— Так вы еще и доктор, мисс Олдридж?

— Мне чаще приходится иметь дело с животными, — сказала она, — однако перелом я могу распознать и у человека.

Когда ее рука прикоснулась к щиколотке левой ноги, острая боль заставила его сесть.

— Все ясно, — сказала она. — Могло быть и хуже. Вы сильно ушиблись, когда упали. Наверняка подвернули лодыжку и растянули мышцы. Но переломов, судя по всему, нет.

Ушибы. Растяжение мышц. Почему же, черт возьми, ему так больно? И что приключилось с его сознанием?

— Я был уверен, что ничего серьезного нет, — произнес он.

— Я не назвала бы это «ничего серьезного», — резко сказала она. — А все ваши старые травмы, полученные на поле боя? К тому же вы насквозь промокли и окоченели. — Говоря это, она помогла ему подняться на ноги.

Боль в поврежденной лодыжке соперничала с болью в изувеченной ноге.

К тому же мышцы то и дело сводило судорогой. Боль, дрожь, быстрое течение воды в ручье, скользкие камни, слепящая стена дождя и его намокшая одежда заставили его почувствовать себя беспомощным инвалидом, а это для него было страшнее всего.

Алистер заставил себя действовать, хотя тело жаждало оставить эту попытку, а разум говорил, что уж лучше бы он сломал себе шею, чтобы не нужно было больше бороться.

Это подала голос та самая крошечная часть его самого, которую он презирал и обычно держал под замком. Жалость к себе вызывала у него отвращение. Он видел, что приходилось переносить другим, и знал, что по сравнению с этим его собственные трудности — сущий пустяк.

Он должен быть благодарен за то, что может опереться на здравомыслящую деревенскую женщину, которая не плачет, не паникует, а сохраняет спокойствие, словно товарищ по оружию.

С ее помощью он кое-как вышел на прибрежную отмель и наконец выбрался на берег.

Идти стало чуть-чуть проще. Было скользко, но они, поддерживая друг друга, все же спускались вниз, а не лезли вверх по склону. Вот и поляна. Встревоженный Джок уже собирался отправиться на поиски.


Мирабель не раз приходилось делать вид, что она держит ситуацию под контролем. Когда речь идет о бизнесе, приходится сохранять невозмутимое спокойствие, даже если поздние заморозки уничтожили завязи на плодовых деревьях, или из-за сырой погоды сгнила половина запасенного на зиму сена, или начался падеж овец от какой-то загадочной болезни.

Как говорил капитан Хьюз, она была капитаном судна, а благополучие судна и экипажа зависит от капитана. Прояви она любые признаки смятения, нерешительности, сомнения или тревоги, это моментально передалось бы остальным, подорвало боевой дух и поставило бы под удар и экипаж, и судно.

Она взвалила на свои плечи дела отца, потому что он сложил с себя командование, позволив течению нести поместье на скалы и тем самым поставив под угрозу благосостояние людей, которые от него зависели.

Теперь, когда она уже десять лет исполняла обязанности своего отца, для нее стало второй натурой брать на себя инициативу в любой ситуации, какой бы катастрофической она ни была.

Когда мистер Карсингтон свалился в ручей, она была близка к истерике. С сильно бьющимся сердцем она спускалась к воде. Стена дождя мешала ей видеть, и она не могла бы с уверенностью сказать, дышит ли он. Руки у нее так тряслись, что она не сразу смогла нащупать пульс.

К счастью, он открыл глаза и мгновение спустя, видимо, узнал ее. Она немного успокоилась и обрела способность мыслить.

Пока они добирались до Олдридж-Холла, она постепенно приходила в себя и к тому времени, как слуги сняли мистера Карсинггона с коня и уложили на импровизированные носилки из приставной лестницы, поняла, что с ним случилось что-то более серьезное, чем растяжение лодыжки.

Он воспротивился тому, чтобы его несли, потом снова что-то забормотал, очевидно, не сознавая, где находится. В доме все повторилось, но слугам удалось внести его вверх по лестнице в гостевые апартаменты.

Было бы проще поместить его в одну из комнат на цокольном этаже, но оттуда легче сбежать. Мирабель была уверена, что он попытается сбежать. Ведь у него не было с собой даже смены белья. Вряд ли человека, которого не остановил ледяной ливень, остановит поврежденная лодыжка.

Ей было необходимо позаботиться о том, чтобы он оставался в покое, по крайней мере до тех пор, пока его осмотрит доктор Вудфри.

Она видела, как мистера Карсингтона переложили с носилок в кресло, и позаботилась о том, чтобы удобно уложили его больную ногу. Отправив лакея Томаса за нужным ей инструментом, она жестом приказала Джозефу оставаться рядом, решив, что гостя нужно подготовить к уничтожению его дорогостоящих сапог.

Она сказала ему, что вот-вот принесут горячую воду и он сможет принять ванну.

— Боюсь только, что ваш сапог придется разрезать, — добавила она.

Он воспринял это известие спокойно.

— Мои сапоги… Кру хватит удар, когда он об этом узнает. — Его золотистые глаза лихорадочно блестели. — Мне нужно снять одежду, — сказал он, взявшись за узел промокшего галстука.

Она остановила его.

— Ткань намокла, и с ней трудно справиться. А вы дрожите. Позвольте мне помочь.

Он нахмурился, выпустил из рук галстук и поднял подбородок.

Мирабель наклонилась и принялась развязывать узел, пытаясь унять дрожь в руках.

— У папы нет камердинера, иначе я прислала бы его к вам, — произнесла она, справившись с галстуком. Как только будут сняты сапоги, слуги разденут его и помогут искупаться.

— У герцога Веллингтона тоже нет камердинера, — сообщил мистер Карсингтон. — Его светлость обходится без него, а я тем более могу обойтись. Но Кру присматривал за мной всю мою жизнь. Он повсюду следовал за мной. — Алистер прерывисто вздохнул, взгляд его стал отстраненным. — Еще немного — и я встану. Надо помочь. Не могу же я здесь лежать. Какая жалость. Нечего будет написать на могильном камне.

Он снова стал бормотать что-то невнятное. Мирабель не хотелось думать о том, чем это вызвано. Она была уверена в одном: в результате растяжения лодыжки горячечного бреда не бывает.

Она вспомнила, как бредила мать в последние дни своей жизни, но поспешила прогнать эти мысли. И приказала себе сосредоточиться на том, чтобы ее гость был как можно скорее вымыт и согрет.

— Мистер Карсингтон, нам придется разрезать ваши сапоги, — сказала она, сдерживая дрожь в голосе. — Они все равно пришли в негодность.

Он кивнул.

Появился Томас с ножом. Мистер Карсингтон взглянул на слугу, и тело его напряглось.

— Только не надо резать, — сказал он. — Это всего лишь царапина.

Мирабель легонько прикоснулась к его лбу. Он был горячий.

— Щиколотка у вас, наверное, распухла. Если стаскивать сапог, можно причинить вред.

Он взглянул на нее. Взгляд его, кажется, стал более осмысленным.

— Сапоги. Конечно. Я сделаю это сам.

— Вы совсем окоченели, — сказала она, — и руки плохо двигаются. Прошу вас, будьте благоразумны, позвольте Джозефу сделать это.

Мистер Карсингтон взглянул на свои дрожащие руки.

— Не надо Джозефа. Сделайте это сами. Вашими прохладными твердыми руками. Разрежьте их оба, как считаете нужным. Я имею в виду сапоги. И не обращайте внимания, если я буду всхлипывать. Эти сапоги мне очень дороги. — Он бросил на нее озорной мальчишеский взгляд. — Я пошутил, чтобы заставить вас улыбнуться. Вы цените шутки, я знаю.

Мирабель, несмотря на тревогу, действительно улыбалась. Взяв из рук Томаса нож, она опустилась на колени и принялась за дело.


Как только сапоги сняли, все остальное пошло как по маслу. После ванны мистер Карсингтон согрелся. Он позволил уложить себя в постель, подсунув под больную ногу подушки и приложив к лодыжке мешок со льдом. Зайдя к нему некоторое время спустя, Мирабель увидела, что он задремал.

Он проспал недолго, потом забеспокоился и стал что-то бормотать, как это было тогда, когда она пыталась осмотреть его в ручье. Она попробовала успокоить его, но он еще сильнее заволновался.

— Я не могу здесь лежать, — сказал он, приподнимаясь с подушек. Вырез его ночной сорочки распахнулся, обнажив часть груди, покрытую курчавыми темно-золотистыми волосами. Волосы были влажными, как и край ворота. На шее билась жилка. — Где моя одежда?

Мирабель напомнила ему, что его одежда промокла и что слуги приводят ее в порядок.

— Ах да, — произнес он и снова откинулся на подушки. Она поднялась с кресла и натянула на него одеяло.

— Вы утомлены, — сказала она. — Вы подвернули лодыжку и, мне кажется, простудились. Отдохните.

— Черт возьми, я совсем запутался, — сказала он. — Я ударился головой? — Он закрыл глаза, а она принялась шагать из угла в угол, надеясь, что доктор не заставит себя слишком долго ждать.

Не прошло и получаса, как мистер Карсингтон сбросил с себя одеяло — очевидно, не сознавая, что обнажает свои длинные мускулистые ноги в ее присутствии, — и позвал своего слугу.

Джозеф, которому было приказано прислуживать ему, поспешил к нему, но больной оттолкнул его, вскочил с постели и, выругавшись, ухватился, чтобы удержаться на ногах, за спинку кресла, с которого только что встала Мирабель.

— Нога должна ходить, — в ярости заорал он. — Что, черт возьми, с ней происходит?

— Сэр! — послышался решительный голос. — Возьмите себя в руки!

Мистер Карсингтон застыл на месте, переведя взгляд на фигуру в дверном проеме.

— Что означает весь это шум, сэр?

Мистер Карсингтон опустился на кресло и встряхнул головой, будто пытаясь что-то вспомнить.

— Мистер Карсингтон немного не в себе, — сказала Мирабель спокойным тоном, хотя сердце у нее бешено колотилось. — Он подвернул лодыжку и… — Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — И возможно, у него сотрясение мозга или простуда. Этого я не могу сказать, но ему плохо.

— Я слышал о несчастном случае, — произнес капитан. — Возвращаясь из Мэтлока, повстречал парнишку, которого вы послали за доктором Вудфри. Боюсь, доктор немного задержится. У него масса неотложных случаев.

— Я никогда не болею, — заявил мистер Карсингтон. Он сидел на кресле боком, обхватив одной рукой спинку. — Никогда. Но все же не следовало бы оставлять здесь эту огромную вонючую кучу. Я не неженка, но даже меня тошнит. А они так спешили. Ну, вы знаете, как это бывает. — Он обращался к капитану Хьюзу, который, как и Мирабель, не имел ни малейшего понятия, что он имеет в виду.

Однако капитан кивнул:

— Разумеется, знаю.

— А может быть, и не знаете. Я, кажется, болтаю всякий вздор. Я ударился головой, не так ли? Ну конечно. Только сотрясения мозга мне и не хватало.

Глава 7

«Спокойно, — сказал себе Алистер. — Будь мужчиной, черт бы тебя побрал».

В данный момент если даже он был мужчиной, то себя не узнавал. Он не мог даже двинуться, чтобы не начался приступ рвоты. Он не был уверен, отрезал ли хирург ему ногу. И приказал себе думать о чем-нибудь другом — все равно о чем.

Кру. И его предчувствие. Ну не смешно ли? Ведь это война. А на войне ранят, калечат, убивают. И все же Алистер не был готов к такой бойне. Целые акры земли, покрытые телами, а среди них множество его друзей. Мертвые и умирающие, упавшие в грязь, чтобы никогда больше не подняться.

Где-то поблизости послышался женский голос. И мужской. Но он принадлежал не Горди. Тогда кому же?

— Думаю, ему все это мерещится, — сказал мужчина.

— Это не совсем так, — возразил Алистер.

— Вы сказали, что вам плохо, — продолжал мужчина. — Что-то вызывает у вас тошноту. Помните? Вы сказали, что это какая-то вонючая куча.

Неужели он разговаривал вслух? Ведь это были всего лишь мысли. К тому же ему это пригрезилось. Этого не могло быть на самом деле. Он практически не знал чувства страха. И никогда бы не осрамился, словно барышня при виде чего-то неприятного. Если бы об этом узнал его отец, он сгорел бы от стыда. Но он не узнает. Потому что этого не было, не могло быть на самом деле.

— Я так сказал? — удивился Алистер. — Странно. Что-то я не припомню. С ногой они уже закончили возиться? Ее отрезали и выбросили в кучу вместе с другими конечностями?

— Вы знаете, где находитесь, сэр? — снова послышался голос, в котором звучали властные нотки. Этот человек, судя по всему, привык командовать. Офицер, наверное.

— Знаете ли вы, где находитесь? — спросил мужчина. — Узнаете ли меня?

Алистер открыл глаза. Мир вокруг него сначала закружился, потом постепенно замедлил ход и наконец остановился. Он понял, что находится в комнате, а не в полевом лазарете. Мужчина, который стоит перед ним, ему знаком.

— Капитан Хьюз, — сказал он, сдерживая дрожь в голосе и пытаясь отделить кошмар от реальности.

— Вы упали, — продолжал капитан. — Растянули лодыжку и, судя по всему, ушибли голову. Со мной однажды такое было. На меня упал грузовой подъемник и сбил меня с ног. Но все обошлось. Со временем и в вашей черепной коробке все встанет на свое место.

Алистер потер лоб. Голова болела, но это был пустяк по сравнению с мучительной болью в левой стороне тела.

Упал. Да, конечно. И, несомненно, ушиб голову. Временное помешательство. Этим все объясняется.

Потом он вспомнил, как вскочил с постели полуголый, вспомнил бледное испуганное лицо, округлившиеся от тревоги голубые глаза.

Он окинул взглядом комнату и увидел ее. Сложив на груди руки, она стояла у камина.

Восхитительно. Он вел себя в ее присутствии как полный идиот.

— Мисс Олдридж, — окликнул он.

— Вы меня узнали, — произнесла она.

— Сейчас узнал. Кажется, я выставил себя на посмешище.

— Ничего ужасного не случилось, — возразила она. — Вы не совершали таких бессмысленных поступков, какие порой совершает мой отец. Тем не менее нам всем будет спокойнее, если вы вернетесь в постель.

Тут Алистер вспомнил, что все еще полуодет и что на нем только сорочка, и та чужая, из грубой ткани. Зато она была большого размера и прикрывала безобразные шрамы на бедре.

Отмахнувшись от предложенной капитаном помощи, он двинулся к кровати, которая находилась всего в нескольких шагах.

Мисс Олдридж подошла к окну, чтобы не смущать его.

Тишину нарушал лишь шум дождя, барабанившего в окна. От постельного белья исходил слабый аромат лаванды. Все вокруг было безупречно чистым, здесь царил покой.

С трудом верилось, что он мог спутать эту комнату с миром, относящимся к ночным кошмарам.

— Вы уже выглядите гораздо лучше, — заявил капитан Хьюз. — Совсем не похожи на парня с безумными глазами, которого я увидел, когда так бесцеремонно ворвался сюда. — Потом он переключил внимание на женщину у окна. — Надеюсь, вы простите мою бестактность, мисс Олдридж. Я находился внизу, в холле, и ждал, не дадите ли вы мне каких-нибудь поручений, когда услышал весь этот шум на верхней палубе.

— Вам не за что извиняться, — сказала она. — Вы вполне могли подумать, что мой отец снова устроил пожар в комнате.

Алистер размышлял о возможном сотрясении мозга, потому что иного объяснения своему возмутительному поведению у него не было. Ее слова привлекли его внимание, выведя из задумчивости, и он сел в постели. Левая сторона искалеченного тела отреагировала на это движение острой болью.

— Снова? — переспросил он. — И часто мистер Олдридж устраивает поджоги?

— Это произошло всего раз, лет девять-десять назад, — ответила мисс Олдридж. — Когда он увидел письмо от тетушки Клотильды, на него внезапно снизошло прозрение относительно египетских финиковых пальм.

Связанная с ними проблема беспокоит его время от времени по причинам, понятным разве что нескольким ботаникам. Это был как раз один из таких моментов. Он вскочил, уронив свечу, но был слишком возбужден, чтобы заметить это.

Она отошла от окна.

— К счастью, вскоре после того, как он выбежал из кабинета, это заметил слуга. Пострадал лишь письменный стол, немного обгорел ковер у камина, и еще долго в доме стоял запах дыма.

— Вы меня успокоили, — произнес Алистер. — Я по крайней мере не сжег дом.

Она подошла к кровати и окинула его критическим взглядом.

— Цвет лица у вас стал более здоровым. Не такой лихорадочный, как прежде. И все же надо снова приложить лед к вашей лодыжке. Не хотите ли приложить лед к голове?

Алистер почти забыл о головной боли. Пульсирующая боль в левой стороне тела заглушила ее.

— Пожалуй, — сказал он. — Вы очень любезны, что подумали об этом. Я со своей стороны обещаю спокойно дожидаться доктора.

Она улыбнулась, и в комнате, кажется, стало светлее, хотя в потемневшие стекла продолжал барабанить дождь.

— Рада это слышать, — промолвила она.


Доктор Вудфри приехал только в конце дня. Это был молодой — не более тридцати лет от роду — человек небольшого роста, жилистый и энергичный, который привык путешествовать в любую погоду. Однако разразившаяся буря не только увеличила число несчастных случаев, но и сделала практически непроезжими дороги.

Несмотря на все это, доктор Вудфри был бодр, как всегда. Перекинувшись несколькими словами с Мирабель и капитаном Хьюзом, он направился прямиком к мистеру Карсингтону, Мирабель и капитан удалились в библиотеку ждать медицинского заключения.

Доктор присоединился к ним примерно через полчаса и уже начал излагать свой диагноз, когда в библиотеку с озабоченным выражением лица торопливо вошел мистер Олдридж. Прибыв домой точно к ужину, он увидел экипаж доктора Вудфри и очень встревожился, подумав, что заболела Мирабель.

Стараясь скрыть свое изумление по поводу того, что, во-первых, отец заметил такой не имеющий отношения к ботанике предмет, как экипаж, во-вторых, узнал, кому экипаж принадлежит, а в-третьих, что он встревожился из-за нее, Мирабель рассказала ему о том, что случилось с мистером Карсингтоном и о его странном поведении после этого.

Силы небесные! — воскликнул мистер Олдридж. — Надеюсь, он не разбил голову? В некоторых местах, особенно возле старых шахт, почва очень обманчива. Я сам не раз падал там. К счастью, у нас, Олдриджей, крепкие черепа.

— Голова у него не разбита, — сказал доктор Вудфри.

— Значит, у него лихорадка? — спросила Мирабель. — Это из-за нее он бредит?

— В настоящее время его не лихорадит, — сказал доктор. — Все время, пока я находился с ним, он вел себя абсолютно разумно. Тем не менее, — продолжил он, — у пациента, возможно, произошло сотрясение мозга, хотя и незначительное. Судя по всему, он на одну-две минуты, а может быть, всего на несколько секунд потерял сознание. Однако симптомов, сопутствующих серьезному сотрясению мозга — сонливости, потери памяти, рвоты или сильного возбуждения, — у него не наблюдается. И все же в течение последующих сорока восьми часов за ним следует тщательно наблюдать.

Доктор Вудфри опасался также, что в течение этого периода могут проявиться признаки простуды или воспаления легких. Поэтому о возвращении пациента в гостиницу в настоящий момент не может быть и речи, хотя он и настаивает на этом. — Доктор отвел Мирабель в сторонку, чтобы дать кое-какие конкретные инструкции.

— Очень важно, чтобы больной оставался в покое, — сказал он. — Кроме растяжения лодыжки и подозрения на сотрясение мозга, для излечения которых требуется отдых, у больного наблюдаются признаки нервного утомления. А это может оказаться серьезнее всего остального. Острое нервное переутомление иногда вызывает галлюцинации и прочие виды неадекватного поведения, которое вы, видимо, приняли за горячку.

Мирабель не верилось, что мистер Карсингтон может испытывать переутомление, тем более нервное.

Правда, ему хорошо удавалось разыгрывать скуку или усталость, однако слабым он не был. Наоборот, он мог кого угодно подчинить своей воле.

Она вспомнила его руки на своей талии, чисто физическое ощущение его силы и свою не контролируемую разумом реакцию. Она не помнила, чтобы когда-нибудь близость мужчины вызывала у нее такое волнение. Даже Уильям, которого она так пылко любила, не вызывал у нее подобного чувства.

Уильям тоже был настоящим мужчиной, сильным и смелым. Но в его присутствии она не ощущала так остро каждое изменение настроения, как в присутствии мистера Карсингтона, перед обаянием которого было невозможно устоять,

Она вспомнила, как он пошутил относительно своих дорогостоящих сапог — «эти сапоги мне очень дороги» — и его озорную мальчишескую улыбку.

— Вот уж не подумала бы, что у него нервное переутомление, — удивилась Мирабель.

— Согласен, он выглядит достаточно здоровым. — Но сегодняшнее потрясение нарушило хрупкий баланс. Самое лучшее лекарство — отдых. Вы достаточно предприимчивы и можете его организовать должным образом.

Добавив несколько несложных указаний относительно диеты и ухода, он с сожалением отклонил ее приглашение отужинать и отбыл к следующему пациенту.


— Вудфри ошибается, — заявил Алистер менторским тоном. Он не позволит командовать собой какому-то щупленькому докторишке и молодой женщине.

Мисс Олдридж смотрела на него с тревогой, от которой ему стало не по себе.

— Не уверена, что вы в состоянии судить о том, что сейчас для вас лучше, — возразила она.

— Дело в том, что Вудфри не знает меня. Я унаследовал телосложение своей бабушки по отцовской линии. Ей восемьдесят два года, а она трижды в неделю развлекается вне дома, а в вист играет, словно сам дьявол. Она находится в здравом уме и командует всеми окружающими, потому что время лишь отточило ее смертоносный язык. Она ни за что не позволила бы уложить себя в постель из-за какой-то лодыжки или шишки на голове.

Мисс Олдридж ответила не сразу. Она кивнула лакею, и тот унес поднос с остатками ужина Алистера.

Сидя с ним, пока он ел, она заметила, что аппетит у него в полном порядке. Он не оставил ни крошки.

Когда лакей ушел, она перешла от камина к окну, расположенному в противоположном конце комнаты. Она то и дело прохаживалась по комнате, и Алистер, поглощая пищу, наблюдал за ритмичным покачиванием ее бедер. Покончив с едой, он сосредоточил внимание на ней.

Шелковое платье строгого покроя цвета бургундского с синей отделкой не очень подходило к цвету ее лица, но было наиболее приемлемым из всех, которые он видел.

Ее горничная соорудила ей прическу в древнеримском стиле, давно вышедшую из моды. Как и следовало ожидать, прическа уже стала разваливаться.

На полу поблескивали шпильки. Глядя на них, он почувствовал возбуждение.

Да поможет ему Бог! Если его возбуждают простые шпильки, то едва ли он при смерти.

— Держите в покое лодыжку, иначе она не восстановится должным образом, — сказала мисс Олдридж, возвратившись к огню.

— Ваш маленький доктор преувеличивает опасность, — возразил Алистер. — Медики склонны делать мрачные прогнозы. Если пациент умрет, то это не их вина, а если выздоровеет, то лишь благодаря их выдающемуся интеллекту.

— Всем известно, чем чреваты растяжения, — произнесла она. — По крайней мере в нашей местности мы это знаем. Очень глупо с вашей стороны рисковать. Вам стоило немалых усилий заставить свою ногу ходить, но при слабой лодыжке все ваши труды могут пойти насмарку.

Ее слова были простыми, как удар крикетной битой по голове, и такими же доходчивыми.

Его нога была способна выкидывать самые необычные фокусы и в обычные времена. А при слабой лодыжке она вообще может отказаться выполнять свою функцию.

У Алистера взыграло мужское самолюбие. Однако он не был тупым упрямцем. Поэтому решил вести себя благоразумно.

— Горько говорить об этом, но вы полностью убедили меня, — проговорил он. — С этой ногой шутки плохи.

Выражение ее лица смягчилось. Она подошла, села на стул возле кровати и сложила на коленях руки.

— Вполне понятно, что вы расстроились, — промолвила она. — Ведь вы долгое время находились в неподвижности и знаете, как это тяжело. Каждый день кажется вечностью.

— Это не совсем так, — сказал он. — Путем длительной тренировки я овладел искусством праздного времяпрепровождения и мог даже проспать целый день, вместо того чтобы найти какое-нибудь благородное или хотя бы полезное занятие. Нет, дело не в этом. Беда в том, что мне смертельно надоело потворствовать капризам моей ноги.

Она взглянула на возвышение, где под одеялом, отдыхала уложенная на гору подушек его больная нога, и удивленно переспросила:

— Потворствовать капризам?

— Сейчас я вам все объясню, мисс Олдридж, — сказал он. — Когда-то это была скромная конечность, которая хорошо себя вела, делала свое дело и никогда не беспокоила. Однако с тех пор, как ее ранили, она превратилась в тирана.

В ее глазах заплясали веселые искорки, похожие на далекие звезды в летнюю ночь. Это приободрило его, и он продолжал:

— Эта конечность эгоистична, неблагодарна и обладает скверным характером. Когда консилиум английских медиков счел этот случай безнадежным, ногу повезли к турецкому знахарю. Он усердно потчевал ее экзотическими снадобьями, мыл и смазывал несколько раз в день, тем самым предотвратив смертельно опасное заражение. Думаете, нога из благодарности вновь начала работать, как положено порядочной конечности? Ничего подобного.

Мисс Олдридж что-то пробормотала, выражая сочувствие.

— Эта конечность, мадам, потребовала утомительных упражнений в течение многих месяцев, прежде чем стала выполнять простейшие движения. Даже сейчас, по прошествии трех лет постоянной заботы и ухода, она способна прийти в ярость из-за сырой погоды. А ведь это, смею вам напомнить, нога англичанина, а не изнеженная конечность какого-нибудь иностранца!

Мирабель едва сдерживала смех.

Веселое настроение передалось и Алистеру. Ему захотелось прижаться губами к тонким морщинкам, образовавшимся от смеха в уголках ее глаз, или к ее губам.

— В настоящий момент, — продолжал он, — она никуда не желает идти по доброй воле. Как, черт возьми, я мог вообразить, что способен добраться до гостиницы?

— Но вы действительно ушибли голову. О камень! — Она хихикнула.

Хихикающие девицы всегда казались Адистеру занудами. Он хотел притвориться утомленным, но не мог. У него стало легко на сердце и мысли тоже стали легкими. «Это плохой признак, — подумал он. — Еще немного, и она станет мне нравиться, а это к добру не приведет. Перестань очаровывать ее, олух!»

Но остановиться он не мог и театрально вздохнул.

— О том, чтобы красиво уйти отсюда, не может быть и речи, так что придется смириться с судьбой. Буду лежать здесь, бледный и прекрасный. А вы, мисс Олдридж, проходя мимо, время от времени останавливайтесь возле меня, чтобы восхититься моей стойкостью. — Он откинулся на подушки со страдальческим выражением лица.

Она наконец не выдержала и рассмеялась. Ее смех еще больше возбудил его.

И если бы в этот момент не вошел мистер Олдридж с толстой книгой в руках, неизвестно, как повел бы себя Алистер.

— Мистеру Карсингтону нельзя читать, папа, — произнес-ла Мирабель. — Доктор Вудфри сказал, что он нуждается в полном покое.

— Я знаю, — ответил отец. — Он не должен перевозбуждаться. Именно поэтому я принес ему «Введение в систематизацию представителей растительного мира». Однажды я послал экземпляр этой книги моей сестре Клотильде, и она нe раз благодарила меня за это. Клотильда считает, что эта книга действует как успокоительное. Стоит ей прочесть одну-две страницы, как возбуждение проходит и она впадает в состояние приятной сонливости. — Он улыбнулся Алистеру. — Я сам вам почитаю. Если содержание покажется слишком возбуждающим, попробуем что-нибудь другое.


У мистера Олдриджа голос был монотонный, а из десяти латинских слов Алистер понимал одно. Осознав, что потом ему, возможно, будут задавать вопросы, он старался внимательно слушать.

Он не заметил, как заснул. Он просто переместился из одного места в другое — из теплой, чистой спальни на поле боя.

Его тошнило от вони, он поскользнулся и упал в кровавое месиво.

Эта отвратительная трясина чуть было не поглотила его.

«Не думай об этом», — приказал он себе, когда Горди снова вытащил его.

Но укрыться было негде. Пока они добирались до палатки полевого лазарета, он заметил нечто совершенно ужасное.

Он отвел взгляд, но было поздно. Он увидел руку с прилипшим к ней грязным, окровавленным куском ткани — остатками гофрированной манжеты на безжизненном запястье.

Потом эта сцена растворилась в тумане. Он услышал голос. Он не смог понять всего, но о многом догадался.

— Нет, — сказал он. — Они ошибаются. Это всего лишь царапина. Я отказываюсь.

Голоса стали резче, нетерпеливее. Хирург сказал, что у них нет времени вытаскивать кусочки кости, металла и дерева. Может начаться гангрена. Ногу необходимо ампутировать, — иначе он умрет медленной, мучительной смертью.

Алистер представил себе вонючую кучу, которую видел, и человека, бросающего туда его ногу. И это все, ради чего он спасся, борясь со страхом и отчаянием? Потерявший терпение хирург с пилой в руке? Он пережил все это для того лишь, чтобы его изувечили?

— Они не понимают, — судорожно сглотнув, произнес он. — Они знают единственный способ. Надо отсюда уйти.

— Да-да, только, пожалуйста, проснитесь.

Он почувствовал руку на своем плече и накрыл ее своей рукой.

— Да, держите меня, — сказал он. — И я со всем отлично справлюсь.

— Конечно, справитесь. Только проснитесь. Голос принадлежал женщине. Англичанке.

Алистер открыл глаза. Тишину нарушало лишь потрескивание огня в камине. Комната была освещена, и он без труда узнал склонившуюся над ним женщину.

— Так-то лучше, — сказала она. — Вы меня узнаете?

— Разумеется. — Он улыбнулся ей. Ему приснился сон — вот и все.

Он испытал огромное облегчение. Он не знал, где находится, но был уверен, что не на небесах, и обрадовался, потому что не был готов отказаться от земных радостей.

Подавив стон, он сжал руку, лежавшую на его плече. Он мог бы поцеловать ее, стоило ему повернуть голову, но не стал этого делать.

— Я, должно быть, заснул, — произнес он. — И мне приснился плохой сон.

— Как вас зовут? — спросила она. Он с недоумением взглянул на нее.

— Как вас зовут? — повторила она. Он смущенно хохотнул.

— Разве вы не знаете меня, мисс Олдридж? Неужели я так сильно изменился? — Он не изменился. Он остался тем же человеком, каким был прежде. Только травмированным.

— Я должна время от времени спрашивать, как вас зовут, — с деловым видом заявила она. — Должна также задавать и другие простые вопросы. Чтобы определить, не пострадал ли ваш мозг.

Ее деловой тон прогнал его тревоги, и ему захотелось прилечь ее к себе и зацеловать до такой степени, чтобы в голове у нее не осталось ни одной разумной мысли. Но он не должен этого делать, потому что… Ах да. Она благовоспитанная девушка, а он истинный джентльмен. После того как он разобрался в этом вопросе, ему в голову пришла вдруг еще одна разумная мысль. Ей не следует находиться здесь в столь поздний час наедине с ним.

Крайне неохотно он отпустил ее мягкую руку, откинулся на подушки и окинул взором слабо освещенную комнату.

— Где ваш отец? — спросил он.

— Час назад я отправила его спать. На него нельзя положиться. Из него плохая сиделка.

— Я не больной, — сказал Алистер. — У меня растяжение лодыжки и, возможно, сотрясение мозга — и все. Причем сотрясение несильное, ведь я помню, как меня зовут, что одежду мне шьет Уэстон, а сапоги — Хоуби. Кстати, сапоги, которые вы разрезали на кусочки, Хоуби сшил всего две недели назад. Шляпы мне делает Лок, а жилеты…

— Достаточно, — сказала она. — Не так уж сильно я заинтересована в том, сколько людей заняты вашей экипировкой. Наверное, это не менее сложный процесс, чем оснащение судна, и имеет для вас такое же значение, как такелаж для капитана Хьюза.

— Вот как? Значит, мой мозг пострадал сильнее, чем мы думали, потому что я отлично помню, как вы не раз упоминали о том, что я элегантно одет.

Она выпрямилась и на шаг отступила от кровати.

— Это просто наблюдение, не более того, — холодно произнесла она.

А вот по наблюдениям Алистера, она, должно быть, собственноручно укладывала волосы, потому что ее прическа не только не претендовала на какое-либо подобие стиля, но и разваливалась. Спутанный пучок медно-рыжих кудряшек свисал до плеча.

Что касается ее одежды, то она либо спала в ней, либо второпях накинула на себя первое, что подвернулось под руку.

Она была в том же платье, что и накануне, только сейчас на ней не было корсета. Это он сразу заметил по тому, как сидело платье и как обрисовывало грудь.

Ему хотелось, чтобы она была в корсете. Чтобы у нее все пуговки были застегнуты и все ленточки завязаны. Он приказывал себе не думать о ее нижнем белье и о ее теле под ним, но не мог. Когда грудь не поддерживалась корсетом, было нетрудно представить себе ее истинную форму и размер.

Он вспомнил, какая тонкая у нее талия, как восхитительно покачиваются при ходьбе бедра.

Все это он мужественно терпел.

Но потом вдруг вспомнил ее руку, мягкую и теплую, которую накрыл своей рукой, и у него перехватило дыхание.

— Вам лучше вернуться в постель, — хрипло произнес он. — Вам вообще не следовало приходить сюда, тем более среди ночи. Это крайне неприлично.

— Что правда, то правда, — согласилась она. — Вы делали такие намеки, что я заподозрила в вас распутника.

— Распутника? — Алистер резко приподнялся с подушек, на что нога и лодыжка отозвались острой болью.

— Но вы с такой легкостью рассказывали мне о своей дорогостоящей танцовщице.

— Это вовсе не означает, что я распутник. Если бы я был… — Он умолк. Если бы он был распутником, то не задумываясь затащил бы ее к себе в постель. Она и понятия не имела о том, как трудно мужчине вести себя как положено джентльмену в подобных обстоятельствах. Посмотрел бы на него сейчас его отец!

Нет, поразмыслив, решил он, пусть уж лучше милорд остается в полутораста милях отсюда.

Тем временем его ничего не ведающая об этом соблазнительница наморщила лоб, видимо, вспомнив о чем-то.

— Моя тетушка Клотильда обычно пишет мне обо всех лондонских сплетнях, и я уверена, что ваше имя упоминалось в ее письмах, — конечно, это было до битвы, в которой вы проявили героизм. Я хочу сказать, что тетушка описывала все скандальные истории, однако имен я не помню, поскольку эти люди мне неизвестны. Но ваше имя там наверняка фигурировало.

Она опустилась в кресло рядом с кроватью и глубоко задумалась.

Алистер вздохнул.

— Не напрягайте вашу память, — сказал он. — Скандалов, связанных с моим именем, было слишком много.

Склонив набок голову, она уставилась на него изучающим взглядом.

Он не привык к тому, чтобы женщины, да и не только женщины, так пристально смотрели на него. Он по-настоящему никого не интересовал. Разве что его элегантная внешность и обаяние. Да и существовало ли что-нибудь ценное за его изысканным фасадом? — поежившись, подумал он.

— Все эти скандалы связаны с женщинами? — спросила она.

— Да, конечно. Однако…

— И сколько же было этих скандалов? В вашем ослабленном состоянии их трудно сосчитать? Не забывайте, вам не следует напрягать мозг.

Ему вспомнился составленный отцом список его прегрешений.

— Семь… нет, если подходить формально, то восемь.

— Формально? — повторила она с непроницаемым выражением лица.

— Один скандал, последний, был связан с двумя женщинами. И случился года три назад.

— Значит, вы перевоспитавшийся распутник.

— Чтобы перевоспитаться, надо сначала стать распутником, а я им никогда не был. Впрочем, это не имеет значения, — раздраженно добавил он. — Разница между мной и распутником может показаться вам чистой формальностью. Возможно, я был не вправе рассказывать леди о своей любовнице. Не понимаю, что на меня нашло. Должно быть, на меня так подействовал чистый деревенский воздух. У меня от него кружится голова.

— Силы небесные! Вам нельзя возбуждаться, — воскликнула она.

— Я не возбужден, — солгал он. Он был крайне возбужден и расстроен. Он лежал в постели почти голый, а на расстоянии протянутой руки от него находилась полуодетая женщина — и все это происходило в доме, обитатели которого крепко спали. Он мог бы поклясться, что даже святой не остался бы спокойным в таких обстоятельствах.

— Доктор Вудфри считает, что у вас нервное переутомление, — сказала она.

— Нервное переутомление? — возмутился Алистер. — Да у меня вообще нет нервов. Спросите кого угодно. Меня вообще трудно возбудить. — Чуть помедлив, он добавил: — Признаться, вы меня немного провоцируете. Разумеется, сами того не желая. — Он жестом указал на ее волосы и одежду. — Это физический недостаток. Такой, как отсутствие музыкального слуха. — Он махнул рукой. — А теперь, прошу вас, уходите.

Она улыбнулась. Ох нет, только не это.

От ее улыбки у него замерло сердце. Только бы не растерять остатки разума!

— Вас это забавляет, — сказал он. Она не сознавала опасности. И не была настороже. Ему приходилось оберегать их обоих, не слишком ли это большая ответственность?

— Вы действительно кажетесь мне забавным, — промолвила она.

Мягкая постель, теплая женщина, смеющаяся в его объятиях. Пульс у него колотился с бешеной скоростью.

Тут взгляд его упал на книгу о растениях, которую оставил ее отец.

«Снотворную» книгу.

— Ну что ж, если вы намерены остаться, мисс Олдридж, то, может быть, соблаговолите почитать мне?

Глава 8

Капитан Хьюз приехал к миссис Энтуисл поздним воскресным утром.

Служанка проводила его в уютную гостиную, однако хозяйка, увидев его, особой радости не проявила.

И едва не рассердилась, когда он сказал ей, зачем пожаловал.

— Я не могу без приглашения отправиться в дом Мирабель, — заявила бывшая гувернантка тоном, которым урезонивала расшумевшихся воспитанников.

Этот тон никак не вязался с внешним видом миссис Энтуисл, нисколько не похожей на строгую гувернантку в своем премиленьком белом утреннем платьице и кружевном чепце, пухленькой и привлекательной.

Опрятная гостиная показалась капитану слишком тесной. Он хоть и привык к перенаселенности помещений на судне, однако, как капитан, имел в своем распоряжении не ветреную сторону юта, если ему хотелось прогуляться и поразмыслить, или мог взобраться по реям в «воронье гнездо», если появилось желание проветрить голову.

Чувствуя себя, как слон в посудной лавке, в изящной гостиной миссис Энтуисл, он в напряженной позе стоял у камина, не осмеливаясь двинуться из опасения что-нибудь разбить. Поскольку взгляд ее умных карих глаз был далеко не гостеприимным, капитан утратил свою обычную самоуверенность и властность.

— Вы же знаете, миссис Энтуисл, что ей просто не пришло в голову пригласить вас. Вчера она послала за камердинером Карсингтона из чисто практических соображений. Она не обращает внимания на правила приличия. Чего не скажешь о соседях. Вам это известно не хуже, чем мне. Ее отец не годится на роль дуэньи.

— Вы сказали, что мистер Карсингтон недееспособен.

— У него растянута лодыжка и шишка на голове, — объяснил капитан. — Вы просто наивны, если думаете, что это может лишить дееспособности в принципе здорового молодого аристократа. Я могу объяснить вам, каковы моральные устои у таких мужчин.

— Его моральные устои не имеют значения, — возразила миссис Энтуисл. — Но вы, возможно, намекаете, что Мирабель настолько слабовольна — или так сильно изголодалась по любви, — что забудет о собственных моральных принципах? Прошу вас, садитесь. Иначе я сверну себе шею, чтобы взглянуть на вас.

Он выбрал кресло в дальнем углу и присел на краешек.

— Вам, наверное, кажется, что я сую нос не в свое дело? — сказал он.

— Не знаю, что и подумать, — промолвила она. — Может быть, вы ревнуете?

Он уставился на нее в полном недоумении. Потом разразился хохотом.

Она даже не улыбалась.

— Неужели вы и впрямь так думаете? — спросил он. — Ну что ж, как бы то ни было, но факт остается фактом, мадам. Пошли сплетни. Людей хлебом не корми, дай только почесать языки. Вообще-то соседи любят мисс Олдридж и с пониманием относятся к ее ситуации, но ничто человеческое им не чуждо, и может разразиться скандал.

— Абсурдно предполагать, что Мирабель может нарушить приличия, — холодно промолвила леди.

Терпение капитана лопнуло.

— Надеюсь, вы не настолько глупы, чтобы думать, будто она слишком стара для этого. Мисс Олдридж, конечно, старая дева, но иссохшей старухой ее не назовешь. К тому же, если говорить прямо, она еще достаточно молода, чтобы рожать детей. А это означает, что она достаточно молода, чтобы ее соблазнили или чтобы окружающие заподозрили ее в этом и начали молоть языками.

Леди сердито взглянула на него.

— Я напишу письмо и тактично намекну на правила приличия, — сказала она наконец. — Если Мирабель пригласит меня, поеду. Не могу же я сама себя пригласить.

— Что за вздор! — воскликнул капитан. — Я вас приглашаю.

— Олдридж-Холл не ваш дом. Хотя вы там свой человек.

— Какая же вы зануда! — проговорил он в сердцах. — Это влияние Энтуисла? Когда-то вы были такой жизнерадостной. И мисс Олдридж тоже, когда вы жили у них. Вы были именно тем, что требовалось девочке. Я всегда это говорил. Я тогда подолгу отсутствовал. И кому, как не мне, заметить разницу, когда я вернулся домой, после смерти миссис Олдридж. Миссис Энтуисл вскочила с кресла.

— Хоть бы вы изменились! — воскликнула она. — Вы как были олухом, так им и остались. Мирабель тридцать один год. Красивый молодой мужчина практически свалился ей в руки, а вы беспокоитесь о том, чтобы защитить ее добродетель. А как насчет ее счастья?

Капитан был так ошеломлен, что не сразу встал, забыв о манерах.

— Послушай, Флора… извините, миссис Энтуисл, уж не сватовством ли вы занимаетесь?

Она вздернула подбородок.

— Скажем так: не следует мешать природе делать свое дело.

— Знаю по опыту, что на природу нельзя полагаться. Иначе кораблям не потребовались бы ни паруса, ни руль, не так ли?


Капитан был прав, беспокоясь о том, что могут пойти сплетни — у мисс Олдридж были враги.

Примерно в двадцати милях отсюда, в долине на другом конце Лонгледж-Хилла в прошлое воскресенье Калеб Финч всячески побуждал деревенских жителей думать о ней самое худшее.

Несколько дней назад он приехал из Нортумберленда якобы потому, что заподозрил кое-какие погрешности в управлении угольными шахтами, принадлежащими его хозяину, лорду Гордмору. Разумеется, Калеб мог судить об этом лучше, чем кто-либо другой, поскольку сам был мошенником. Но главной целью его приезда было навредить мисс Олдридж.

Он присутствовал на службе в церкви, что отчасти объяснялось желанием произвести на местных жителей впечатление своим благочестием, а отчасти тем, что это давало возможность восстановить против мисс Олдридж большое число людей при наименьшей затрате усилий. Высокий, худощавый, в строгом черном костюме, с зализанными назад жидкими седеющими волосами, он выглядел вполне респектабельным.

Каким-то непостижимым образом его обман, мошенничество и прочие уловки всегда имели логическое моральное обоснование. Поскольку Калеб не был гигантом мысли, его обоснование сводилось к простейшей формуле: «У этого есть что-то, чего у меня нет, а это несправедливо. Потому если я отберу это у него — не важно, каким способом, — то восстановлю справедливость».

Одиннадцать лет назад мисс Олдридж совершила ужасное преступление, заставив его прекратить восстанавливать справедливость в своих интересах за счет ее отца. Она уволила его без рекомендации, обвинив в некомпетентности. После этого на многие мили вокруг никто не нанимал его на работу. И ему пришлось податься в другие края.

Будь он умнее, считал бы, что легко отделался. Мисс Олдридж могла бы обвинить его в целом ряде преступлений против собственности. Заставить отчитаться перед магистратом за плохой бухгалтерский учет, пропавший при загадочных обстоятельствах скот, а также сельскохозяйственные продукты, лесоматериалы и многое другое. Но она лишь поставила под сомнение его компетентность.

Однако Калеб не извлек из этого урок. Он лишь озлобился и не упускал случая навредить ей.

Так, например, ему пришелся по душе план его хозяина о строительстве канала, потому что канал должен был пройти по земле Олдриджей, а следовательно, стал бы источником постоянных страданий для мисс Олдридж.

Поэтому после службы в церкви, едва услышав о несчастном случае, произошедшем с мистером Карсингтоном, он поспешил выставить мисс Олдридж в самом неприглядном свете. Напустив на себя благочестивый вид, он заявил, что надеется, что это был несчастный случай. Когда его спросили, что он хочет этим сказать, Калеб с готовностью объяснил. «Было бы интересно узнать, — сказал он, — что они делали так высоко на холме в подобную погоду. Лондонский джентльмен, конечно, мог ничего не подозревать. Но о чем думала леди, когда тащила его туда? И где все это время находился грум?»

Не прошло и нескольких минут, как эти и другие подобные замечания облетели толпу прихожан, большая часть которых ему не поверила. «Откуда у этого человека такие мысли?» — сказал кто-то. «Наверное, проповедь священника в одно ухо ему вошла и из другого вышла», — говорили другие.

Но были среди прихожан и такие, кому доставляло удовольствие оскандалить других, особенно если эти другие были красивее и богаче, чем они. Такие люди были рады вообразить самое худшее.

Они приняли предложенную Калебом версию случившегося, приукрасили ее и стали распространять.

Ко второй половине воскресного дня новость облетела весь Лонгледж-Хилл и достигла прихода, где проживала мисс Олдридж.


Капитан Хьюз доставил миссис Энтуисл после полудня.

К тому времени Кру, прибывший на рассвете, уже разложил по местам вещи, необходимые Алистеру на несколько дней.

Если верить капитану Хьюзу, который нанес больному короткий визит, этих предметов первой необходимости хватило бы, чтобы экипировать экипаж корабля с семьюдесятью четырьмя пушками на борту.

Однако, по его словам, у слуги все аккуратно разложено по местам, а мистер Карсингтон, судя по всему, чувствует себя лучше, чем прежде.

И правда, когда мисс Олдридж некоторое время спустя вошла в комнату, ее гость выглядел в высшей степени элегантно. Однако все, что рассказал капитан, не подготовило ее в полной мере к тому впечатлению, которое произвел на нее внешний вид мистера Карсингтона.

Ее гость расположился в мягком кресле перед камином. На нем был великолепный шелковый халат, надетый поверх сорочки из тончайшего батиста с завязанным сложным узлом галстуком. Свободные белые брюки облегали длинные ноги. На голых ногах красовались турецкие шлепанцы.

Она сказала себе, что, наверное, было разумно не пытаться надеть носки, хотя лодыжка распухла не сильно. Больная нога была приподнята вверх в точном соответствии с предписаниями доктора.

Но Мирабель не могла сосредоточиться, хотя ее гость был прикрыт одеждой значительно больше, чем когда она видела его в последний раз, прошлой ночью, когда ей не следовало здесь находиться.

Тогда его длинные ноги были прикрыты простынками, угадывались всего лишь их очертания. Теперь же они были беззастенчиво вытянуты перед ней. Мягкая ткань брюк облегала их контуры, напоминая о крепких, словно камень, мышцах, которые она ощутила, когда осматривала его. В тот момент она была слишком встревожена и старалась подавить охватившую ее панику, а потому не чувствовала ничего другого. Но теперь…

Она отвела взгляд и оглядела комнату, якобы для того, чтобы убедиться, что все в порядке.

В комнате был порядок, но не тот, к которому она привыкла. Изменилась сама атмосфера.

Белое накрахмаленное полотно, темная шерстяная ткань и кожа, мужские туалетные принадлежности на столике, бритвенный прибор, запахи пальмового мыла и обувного крема.

Комната стала мужской, и он в ней доминировал. Почувствовав на себе его взгляд, она взяла себя в руки.

— Кажется, вам стало удобнее, мистер Карсингтон, — произнесла она. — Я рада.

— Я говорил вам, что большой мастер бездельничать, — сказал он.

Но дело было не в безделье. Он умел сделать так, что сама обстановка располагала к томности, казалась непринужденной и греховной.

Такое предположение было, конечно, абсурдным. У нее просто разыгралось воображение. Мирабель взяла себя в руки и сосредоточила внимание на подносе, который принес слуга. Доктор Вудфри прописал легкую пишу несколько раз в день.

Кру принял у слуги поднос и поставил блюдо на маленький стол.

Когда стол был накрыт, Кру предложил ей стул. Она села, стараясь казаться невозмутимой, как и ее гость.

Кру деликатно удалился в самый дальний угол комнаты.

— Вы выглядите словно восточный властелин, — обратилась она к мистеру Карсингтону.

— Я не люблю эти брюки, — сказал он. — Они какие-то нелепые. Сам не знаю, зачем приобрел их. Но Кру не позволил мне надеть обычные брюки или бриджи, потому что они сшиты в обтяжку. Он боится, что, надевая их, можно травмировать лодыжку.

Ей отчетливо вспомнились длинные мужские ноги, высовывающиеся из-под одеяла. Во рту у нее пересохло. Она крепко сжала сложенные на коленях руки.

— Кру рассуждает очень разумно, — сказала она.

— К сожалению, по тем же причинам он не позволил мне надеть носки, а я уверен, что вам неприятно смотреть на мои голые лодыжки, мисс Олдридж.

Она и без того видела гораздо больше, чтобы лишиться душевного покоя: видела, например, как распахнулась его сорочка, когда он лежал в забытьи, и твердые мускулы груди, отливающие золотом.

— Не следует уделять слишком много внимания правилам приличия, — небрежно бросила она. — Не волнуйтесь. Чтобы защитить мою репутацию, приехала моя бывшая гувернантка, так что не следует опасаться, что вид вашей кожи подорвал мои моральные устои.

— Завидую вашему умению контролировать свои чувства, — тихо произнес он. — Сомневаюсь, что я смог бы равнодушно смотреть на ваши обнаженные лодыжки.

Жаркая волна, зародившаяся где-то в самом центре ее существа, разлилась по телу.

Из дальнего угла комнаты послышалось покашливание. Мистер Карсингтон раздраженно взглянул на своего слугу.

— В чем дело, Кру?

— Я лишь хотел напомнить, сэр, что кухарка изо всех сил старалась возбудить ваш аппетит и что вкус некоторых деликатесов не улучшается, когда они долго стоят.

После того как внимание ее гостя снова переключилось на нее, Мирабель уже удалось привести свой разум в рабочее состояние. Он ее поддразнивает, сказала она себе. Для кавалеров из общества такое галантное обхождение в порядке вещей. Флирт и туманные намеки являются неотъемлемой частью разговора. Дамам старшего возраста нашептывают на ухо и не такое.

Глупо думать, что пара женских лодыжек — пусть даже обнаженных — может возбудить в нем сильные чувства.

— Вы не присоединитесь ко мне? — спросил он. — Ваша кухарка наготовила столько, что можно накормить целый полк.

— Я привыкла к отцовскому аппетиту, а он у отца отменный, — сказала Мирабель. — И все же это не слишком большое количество еды для мужчины вашей комплекции. А я совсем не голодна. Но вы, возможно, предпочли бы поужинать в одиночестве?

Лучше уж ей уйти. Она просто пришла взглянуть на него. Не будь у нее забот, она бы увлеклась им, — конечно, это абсурдно в ее возрасте и опасно не только для ее добродетели.

Она поднялась.

— Я буду вам очень признателен, если вы составите мне компанию, — проговорил он.

Она снова опустилась на стул.


К неудовольствию Алистера, как только он покончил с едой, мисс Олдридж снова встала, собираясь уйти.

— Миссис Энтуисл будет беспокоиться, куда я пропала. Я сказала ей, что загляну к вам на минутку.

— Чтобы восхититься силой моего духа? — спросил он.

— Да. А также чтобы убедиться, что вы не чувствуете себя брошенным. У вас бы не было отбоя от посетителей, если бы доктор Вудфри не запретил посещения. Он говорит, что вы никоим образом не должны напрягаться.

— Я только и делал, что сидел здесь, ел и болтал, — произнес Алистер.

— Не только, — возразила она. — Вы еще старались быть остроумным и обаятельным. Это приятно для меня, но плохо для вас.

— Я не утруждал себя, — заверил он ее. — Остроумием и обаянием я наделен от природы.

— В таком случае это не очень хорошо для меня, — сказала она и быстро добавила: — Пока я сижу здесь и позволяю вам очаровывать и развлекать меня, важные дела остаются несделанными.

Он откинулся в кресле.

— Какой удар! В вашей жизни существует нечто более важное, чем я. Ну что ж, придется смириться с этим и найти какое-нибудь банальное занятие, которое якобы для меня важнее, чем вы. Кру, принеси мне перо и бумагу, я напишу несколько писем.

— Ни в коем случае, — заволновалась Мирабель. — Вам нельзя напрягать мозг.

— Я должен дать знать лорду Гордмору, что меня временно уложили в постель. В любом случае он ждет от меня весточки.

— Я сегодня же отправлю ему письмо экспресс-почтой, — успокоила она его. — А также письмо вашим родителям.

— Моим родителям? — Алистер чуть не выскочил из кресла, но его нога и лодыжка безжалостно напомнили, что ему следует оставаться на месте. Он снова опустился на сиденье, ухватившись за подлокотники. — Кто посоветовал вам написать моим родителям?

— Совесть, — ответила она. — Ваши друзья и родственники вскоре услышат о том, что с вами произошел несчастный случай. Я не хотела, чтобы они встревожились, получив, как обычно, искаженную и преувеличенную версию того, что случилось. Вы не поверите, какие ходят слухи.

Алистер по собственному опыту кое-что знал о слухах и понимал, что слухи иногда обрастают такими дикими подробностями, что нарочно не придумаешь.

И теперь — слишком поздно — он понял, что совершил множество роковых ошибок. Он уделял ей слишком много внимания. Он уделял ей особое внимание на вечеринке у Толбертов. Он поехал с ней на прогулку верхом в сопровождении одного лишь грума. Он провел значительную часть ночи наедине с ней в этой спальне. Нетрудно догадаться, что подумают люди.

— Кое-кто считает, будто я умышленно завела вас в опасное место и несчастный случай произошел из-за меня, — сообщила она ему. — Будто я пыталась…

Алистеру снова показалось — его ударили крикетной битой.

— Вы попытались — что?

— Столкнуть вас в ручей, — ответила она.

— Что за чушь! Зачем вам это понадобилось?

— Из-за канала.

Алистер не сразу понял, о чем она говорит. А поняв, обругал себя.

Он забыл, что в ее глазах он является захватчиком, приспешником мерзкого виконта.

Забыл, что следует думать не только о своем влечении.

Беда в том, что он слишком долго оставался холостяком. Он избегал женщин, пока не заживет и не придет в более или менее рабочее состояние его нога. А потом…

Он и сам как следует не знал, что удерживало его. Он как будто оцепенел или не вполне проснулся. Но разве для него это типично, что после почти трех лет равнодушия к прекрасному полу он выбрал именно этот момент, чтобы выйти из комы или того состояния, в котором он пребывал, как бы оно ни называлось?

Разве не типично, что он выбрал ее — незамужнюю леди, — когда вокруг полным-полно веселых вдовушек, одиноких дам, опытных распутниц?

Вместо того чтобы сосредоточиться на деле, он упивался фантазиями, однако осуществить их ему не позволяли его джентльменские принципы.

Он чуть заметно улыбнулся:

— Убийство. Из-за канала. Видимо, людям здесь и впрямь не хватает сильных ощущений. — Он бросил взгляд в сторону своего слуги: — Кру, ты что-нибудь об этом слышал?

Взгляд камердинера метнулся с одного на другого.

— Не обращайте на меня внимания, — сказала мисс Олдридж. — Не сомневаюсь, что об этом болтали слуги внизу.

— Да, об этом упоминали в моем присутствии, мисс, — проговорил он. — Все слуги возмущены. Они говорят, что вы не способны на такую подлость.

— Разумеется, нет, — сказал Алистер, махнув рукой. — Кто в здравом уме поверит, что мисс Олдридж способна на столь низкий поступок?

Кру тихо кашлянул.

— В чем дело, Кру? — спросил Алистер. — Ты хотел что-то сказать?

— Гм. Нет, сэр.

— Не будь Кру таким осторожным, он рассказал бы вам, что мои слуги уверены, что я никогда не совершу ничего такого, за что меня могут повесить, — промолвила мисс Олдридж. — И это правда. Я всегда считала, что человеку, который ради достижения цели нарушает закон, явно не хватает разума или воображения, а возможно, и того и другого.

— От этих слов становится страшно, — сказал Алистер. — Я начинаю подумывать, что в мире стало бы безопаснее жить, если бы у вас не хватало и того и другого.

— Надеюсь, у меня этого хватает, — сказала она. — Иначе я не упустила бы шанс разделаться с вами. Но моя совесть чиста, то, что произошло с вами, случайность. На меня подействовала ненастная погода, и я вас расстроила, хотя обещала доктору Вудфри, что вам будет здесь спокойно.

Она одарила его мимолетной улыбкой, и Алистер, олух этакий, почувствовал, что его обманули. Он хотел большего: пляшущих огоньков в ее глазах и шепчущего смеха.

И когда он смотрел, как она уходит — золотисто-рыжие кудряшки рассыпались по спине, а бедра покачивались, — он думал совсем не о том, каким образом добиться успеха со строительством канала, от которого многое зависело. А о том, как бы поскорее заманить ее обратно.


Мирабель решила, что будет лучше, если она не станет навещать больного до следующего дня, потому что надеялась, что к тому времени к ней вернется способность здраво мыслить. Непременно нужно взять с собой миссис Энтуисл.

Однако мистер Карсингтон не оставался в одиночестве.

После ужина ее отец поднялся наверх и довольно долго беседовал с Алистером. Вернувшись в библиотеку, он сообщил Мирабель и миссис Энтуисл, что мистер Карсингтон уснул, когда он объяснял ему разницу между системами классификаций растений Линнея и Жусье.

— Он очень заинтересовался, узнав, что одна из классификаций основывается на полах растения, тогда как другая — на родовом сходстве, — сообщил он им. — Мистер Карсингтон сделал остроумное замечание относительно родового сходства, хотя сейчас я не помню, что именно он сказал. Он также провел аналогию… — Отец замолчал, наморщив лоб. — Я хотел упомянуть о финиковых пальмах. У него есть кузина, обладающая необычайными способностями в области лингвистики, которая пытается расшифровать древнюю надпись на камне, что заставило меня вспомнить о египетских финиковых пальмах. Но он меня рассмешил, и я забыл ему сказать об этом, а потом мы заговорили о чем-то другом, и он постепенно заснул. Но по-моему, спал он неспокойно. Конечно, я не хочу учить доктора Вудфри, но меня удивляет, что он не прописал больному дозу лауданума.

— Мне кажется, лауданум не рекомендуется принимать в случаях подозрения на сотрясение мозга, — заметила миссис Энтуисл.

— Лишь совсем недавно Брауну удалось популяризировать Жусье в Англии, — сказал отец. — К сожалению, мы здесь варимся в собственном соку. Следует ездить за границу и прислушиваться к другим мнениям. К капитану Хьюзу, например.

— Ты что-то сказал о капитане Хьюзе, папа? Я не успеваю следить за ходом твоих мыслей, — сказала Мирабель.

Он посмотрел не на Мирабель, а сквозь нее, этот его отстраненный взгляд она слишком хорошо знала.

— Соки, извлеченные из семенной коробочки мака, обладают замечательными целебными свойствами, — сообщил он. — Об этих свойствах говорилось еще во времена Гиппократа. Уверен, египтяне тоже о них знали. Когда-нибудь эти секреты будут разгаданы. Это будет настоящий кладезь знаний! Я охотно познакомился бы с его кузиной.

Мирабель с недоумением взглянула на миссис Энтуисл, которая, судя по выражению ее лица, тоже ничего не поняла.

Тогда Мирабель перевела взгляд на отца. Встряхнув головой, он вернулся в реальность, подошел к книжным полкам и взял большой фолиант.

— Папа?

— Да, моя дорогая.

— Минуту назад ты упомянул капитана Хьюза.

— Совершенно верно, — сказал ее отец, направляясь к выходу.

— Ты упомянул о нем с какой-то конкретной целью?

— Ах да. Сотрясение мозга. Он считает, что только этим нельзя объяснить все. Что же, ему виднее.

Отец вышел из комнаты, оставив всех, как обычно, теряться в догадках.


Письма из Олдридж-Холла, написанные мисс Олдридж и подписанные ее отцом, достигли мест своего назначения в Лондоне после полуночи.

Получение писем экспресс-почтой в самое необычное время суток было довольно привычным делом в резиденции лорда Харгейта. Не будучи членом кабинета министров, он вел активную закулисную деятельность и отправлял и получал такое же количество срочной корреспонденции, как лорд Ливерпуль, первый лорд казначейства.

Поэтому в доме Харгейтов письмо не вызвало паники. После обычного спокойного воскресного дня герцог и его супруга находились дома, в будуаре герцога. Когда слуга принес им письмо, они оживленно обсуждали семейные дела своего старшего отпрыска.

Увидев обратный адрес, лорд Харгейт всего лишь приподнял брови и передал письмо супруге, чтобы она прочла его вслух.

Когда она закончила, милорд пожал плечами и вновь наполнил бокал вином.

— Всего лишь растянул лодыжку. Лежит в Олдридж-Холле. Могло быть и хуже.

— А, по-моему, лучше и быть не могло, — заметила супруга.


Послание из Олдридж-Холла вызвало значительно больший испуг у лорда Гордмора благодаря его сестре.

Леди Уоллентри предпочла поскучать в воскресный вечер в компании своего выздоравливающего брата, с которым, даже когда он был болен, было куда веселее, чем с ее мужем. Она уже собралась приказать подать свой экипаж, чтобы вернуться домой, когда в гостиную вошел слуга с письмом.

Поскольку экспресс-почта была дорогам удовольствием, ею, не считая военных и политических кругов, пользовались не часто, и она редко приносила хорошие новости. Поэтому в домах менее экстравагантных, чем резиденции премьер-министра и герцога Харгейта, письма, отправленные экспресс-почтой, вызывали некоторую тревогу.

Леди Уоллентри не сгорала от любопытства. Семья ее к этому времени уже спала. Бодрствовать в ожидании ее приезда будут несколько слуг. Но ради них она не собиралась терпеть неудобства.

Право брата на личную жизнь она уважала не более чем спокойствие слуг или членов семьи. Дав ему несколько секунд, она выхватила у него письмо.

Он со вздохом откинулся в шезлонге, мысленно посетовав на то, что из двух человек, которые не боятся заразиться гриппом, один находится в ста пятидесяти милях отсюда, в Дербишире, а другим является его сестра.

— Может быть, ты все-таки ознакомишь меня с его содержанием, Генриетта? — обратился к ней лорд Гордмор.

Она прочла письмо вслух.

Он все еще пытался переварить новость и решить, как к ней отнестись, когда его сестра произнесла:

— Я очень рада, что Карсингтон не получил серьезных увечий, но хотела бы, исходя из твоих интересов, чтобы он оказался в любом другом доме, а не в Олдридж-Холле. Хотя письмо подписал Олдридж, почерк явно женский.

— Этого я сказать не могу. Я едва успел взглянуть на письмо, как ты выхватила его у меня.

— У меня сильное подозрение, что письмо писала дочь Олдриджа, — продолжала сестра. — Та самая, которая дала отставку Уильяму Пойнтону, после чего он сделал из нее посмешище. Ты в то время еще учился в школе. Ей должно быть сейчас за тридцать, а такая красота, как у нее, быстро вянет. Да и раньше она не была красавицей. Эти волосы абрикосового цвета и своеобразные манеры. Но у нее было огромное состояние. Именно поэтому половина сословия пэров пыталась подсунуть ей своих сыновей. Понимаю, Даглас, ты сейчас скажешь, что у твоего друга безупречный вкус и что он неподкупен, как и остальные члены его семьи. Но не забудь, что даже если Олдридж женится во второй раз…

— Генриетта, что ты имеешь в виду? — перебил ее лорд Гордмор. — Прошу тебя, не говори загадками, излагай все по порядку. Не забудь, что я болел и до сих пор плохо соображаю.

Она вернула ему письмо.

— Короче говоря, как только ты достаточно окрепнешь, чтобы пуститься в путь, ты должен отправиться в Дербишир. Мне не хотелось бы пугать тебя, но я сильно подозреваю, что и твоему другу, мистеру Карсингтону, и твоему каналу угрожает опасность.

Глава 9

Мирабель, как и накануне, проснулась в два часа ночи и больше не смогла заснуть. Она зажгла свечу, накинула халат, надела шлепанцы и прошлась по спальне. Не помогло.

Тогда она взяла свечу, вышла из спальни и направилась в гостевое крыло.

Дверь в комнату мистера Карсингтона была открыта на тот случай, если Кру потребуется срочно позвать на помощь. В кресле у двери сидел, похрапывая, слуга.

Мирабель прокралась мимо него в спальню, где горела единственная свеча.

Когда она вошла, Кру поднялся. Она поставила свечу на каминную полку. Камердинер подошел к Мирабель.

— С ним все в порядке, мисс, — тихо произнес он.

— А вот с вами не все в порядке, — так же тихо сказала она. Даже при слабом свете свечи было видно, как осунулось от тревоги и усталости лицо преданного слуги. Наверное, немало ночей после Ватерлоо пришлось ему бодрствовать у постели своего хозяина.

— Уверена, что вы измучились до смерти, тревожась о нем, — сказала она. — Наверное, у вас не было ни минуты покоя с тех пор, как все узнали о несчастном случае?

Кру категорически отрицал, что чувствует усталость или слишком встревожен.

— Едва ли мистеру Карсингтону от вас будет польза, если вы проведете без сна эту ночь, — произнесла она. — Часок-другой отдыха — и вы будете как новенький. А я тем временем подежурю.

Слуга запротестовал. Никакие разумные доводы Мирабель не действовали. Но когда она поклялась, что не убьет во сне его хозяина, Кру был ошеломлен, стал оправдываться: ему, мол, такое и в голову не приходило, и смиренно удалился в смежную комнату,

Но дверь между комнатами оставил открытой.

Мирабель села в кресло возле кровати и окинула Алистера внимательным взглядом.

Пока она разговаривала с его камердинером, мистер Карсингтон успел перевернуться в постели и теперь лежал почти на животе. Судя по очертаниям его фигуры под одеялом, его больная нога соскользнула с подложенных под нее подушек. Она подумала, что надо разбудить Кру, чтобы он помог водворить больного на место. Но тут вспомнила, как ее отец говорил о лаудануме, египтянах и капитане Хьюзе.

Что за странная цепочка мыслей!

Отец сказал, что у мистера Карсингтона беспокойный сон.

Мирабель встала и подошла поближе, чтобы взглянуть на его лицо. Лицо выглядело довольно спокойным и на удивление молодым, потому что всклокоченные волосы упали ему на лоб. Нетрудно было представить себе, как он выглядел, когда был мальчишкой. Его тихое похрапывание напоминало мурлыканье льва, но было прерывистым.

Она заложила руки за спину и сцепила пальцы, чтобы не поддаться соблазну убрать с лица прядь волос, как будто он был маленьким мальчиком и этого было достаточно, чтобы его успокоить.

Похрапывание прекратилось, и он вздрогнул.

Мирабель не удержалась и осторожно убрала с его лица волосы и погладила щеку.

Он заерзал и что-то пробормотал. Сначала она улавливала лишь бессвязные звуки. Потом услышала хриплый шепот:

— Зора. Мы должны ее найти.

Он снова забормотал. Постепенно Мирабель начала различать отдельные фразы. Он начал метаться в постели.

— Убирайтесь… нет, не могу это видеть… стервятники… Я его знал. Только не говори, что не видел. Я был привязан к ней. Хорошая шутка. Мы с ней хорошо ладили. Найди ее, Горди. Простая царапина. Зора. Она сказала. Вытащи меня отсюда. Не позволяй им…

Голос его был по-прежнему слаб, но он продолжал метаться. Надо его остановить, подумала она, иначе он может упасть с кровати или еще каким-нибудь образом причинить себе увечье.

Она прикоснулась к его плечу.

— Мистер Карсингтон, прошу вас, проснитесь, — тихо произнесла она.

Он рванулся в сторону и сбросил одеяло.

— Не могу дышать. Уберите их. Помоги нам, Господи. — Он оказался на самом краю кровати.

Мирабель бросилась ему на грудь. Он вздрогнул, потом затих.

Мирабель ждала, не зная, что делать. То ли она действительно успокоила его, то ли это было всего лишь временное затишье? Что лучше: позволить ему спать или разбудить? Если он будет спать, кошмар может вернуться.

Она прислушалась к его дыханию. Отец сказал, что мистер Карсингтон наверняка получил при Ватерлоо травму головы. Мирабель вспомнила, что писали о его подвигах на поле боя и о том, что ему пришлось выстрадать впоследствии. Его считали погибшим, но он остался жив, его друг лорд Гордмор всю ночь разыскивал его на поле боя и нашел среди гор трупов. Может быть, прославленного героя мучили кошмары?

Он не хотел ни разговаривать, ни слышать об этом сражении. Она хорошо понимала его. Не хотел, чтобы ему напоминали о самом ужасном испытании в его жизни.

Когда его нашли через несколько часов после боя, все считали чудом, что он выжил. Для этого, наверное, потребовались невообразимое мужество и железная воля. Не говоря уже о силе и стойкости организма.

Эта мысль вернула ее к действительности. Она лежала поперек его знаменитого своей несокрушимостью тела.

Его грудь вздымалась и опускалась.

Он сбросил одеяло. Его сорочка распахнулась. Она совсем забыла о том, что он почти раздет, просто сделала все, что могла, чтобы успокоить его. Теперь она ощутила, что ее сорочка прикасается к его сорочке. Что ее фланелевый халат прикасается к его обнаженной коже, что край его распахнутого ворота прикасается к ее щеке. Ее груди были прижаты к его груди, и она остро ощущала силу и тепло его.

Мирабель вспомнила, как его руки обвились вокруг ее талии, и вспомнила его напряженный золотистый взгляд и едва приметную улыбку.

Если бы только…

Осторожно подняв голову, она взглянула на него и неожиданно встретилась с его взглядом.

Глаза у него были открыты, и в них отражалось пламя свечи.

Мирабель судорожно сглотнула.

— Кошмар приснился, — сказала она.

— Вам приснился кошмар? — Он сонно улыбнулся, и его руки скользнули по ее бедрам.

Руки у него были удивительно теплые, и, пока они пробирались все выше и выше, все мысли вылетели у нее из головы.

Ей хотелось, чтобы эти длинные руки скользили по ее телу. Хотелось прикоснуться губами к его губам.

«Вот оно, искушение», — предупредил ее внутренний голос.

Но голос этот был слишком слаб, и разум не услышал его. Усилием воли Мирабель взяла себя в руки.

Подавив вздох, соскользнула с кровати и отступила на шаг.

— Это вам приснился кошмар, — сказала она.

— А вы меня успокаивали, — произнес он.

— Я опасалась, что вы свалитесь на пол. Вы метались в постели. Надо было позвать кого-нибудь на помощь, но мне было проще…

— Прыгнуть на меня, — сказал он, едва сдержав улыбку.

Лицо у Мирабель вспыхнуло, и она перешла в нападение, как обычно, когда ее загоняли в угол и приходилось защищаться.

— Кто такая Зора?

Его веселье как рукой сняло. Атмосфера накалилась. Она знала, что нельзя его расстраивать, но была слишком зла на обстоятельства, на судьбу, чтобы вести себя разумно.

— Вы несколько раз произносили это имя, — продолжала она. — Хотели отыскать ее. Видимо, это было очень важно для вас.

Он приподнялся на подушках и даже не поморщился, хотя она знала, что ему больно. Она поняла это, заметив, как застыли черты его лица, и прокляла свой дурной характер, жалость к себе и болтливый язык.

— Впрочем, — сказала она, — это меня не касается. Я просто запаниковала и поступила глупо. Надо было позволить Кру остаться. Уж он-то знал бы, что надо делать.

Мистер Карсингтон обвел взглядом слабо освещенную комнату.

— Где он?

— Я отправила его спать, — ответила Мирабель. — Он выглядел очень усталым и встревоженным.

— Вы когда-нибудь спите, мисс Олдридж?

— Нет, я всегда брожу по дому среди ночи в поисках ничего не подозревающих джентльменов, на которых можно было бы прыгнуть. — Она заметила, что полы ее халата распахнулись, но видно ничего не было. Фланелевая ночная сорочка оставляла простор для воображения.

Тем не менее она плотно запахнула халат и принялась завязывать ленточки.

— Вообще-то я не припомню, чтобы у нас здесь когда-нибудь прежде бывали ничего не подозревающие джентльмены, — продолжала она, чтобы прервать тягостное молчание. — Но если бы бывали, я и на них непременно прыгнула бы. Так что не удивляйтесь.

— Вы завязываете эти ленты на узлы, — заметил он. Она взглянула на свои пальцы.

— Да уж, ни к чему это.

— Извините, что напугал вас, — произнес он.

— Напугали? Да, пожалуй. — Ей вдруг захотелось рассмеяться, расплакаться и выскочить вон из комнаты. Но вместо этого она тяжело опустилась в кресло и закрыла лицо руками. — Подождите минутку, — пробормотала она, и глаза ее наполнились слезами. Что это с ней? Она никогда не плакала. Может, у нее истерика?

— У вас и без меня хватает забот, — проговорил Алистер. — Удивительно, что вы не рухнули под грузом своих обязанностей.

— От вас никакого беспокойства, — сказала она, отмахнувшись, но не решаясь поднять голову.

— Не смешите, меня. Я сын герцога Харгейта и при этом прославленный — пропади все пропадом! — герой, и вам теперь приходится заботиться обо мне. Если я по чистой случайности причиню себе смертельную травму, вас обвинят в том, что вы не ухаживали за мной должным образом или даже способствовали моей гибели. Неудивительно, что вы лишились сна. Не захотел бы я оказаться на вашем месте.

На его лице была написана тревога.

— Я никогда ни о ком не заботился. От меня никто не зависел. Поэтому само мое существование кажется бессмысленным. Правда, не совсем. Некоторые полагаются на меня как на эталон в искусстве завязывания галстуков.

Она рассмеялась.

— Не только галстуков, — возразила она. — Образцом для подражания являются и ваши жилеты — красивые, но не броские. Вы знаете меру, что в общем-то не свойственно денди.

Этим даром обладал также Бо Браммел. Один из немногих. Это налагает большую ответственность.

— Пожалуй, вы правы. Моя основная обязанность выглядеть красивым и элегантным.

Он великолепно справляется с этой обязанностью, подумала Мирабель. Даже сейчас, с растрепанными волосами, в измятой ночной сорочке он казался ей произведением искусства. Ей потребовалось огромное усилие, чтобы не опустить взгляд ниже его шеи, туда, где открывался ворот сорочки.

Она отвернулась и уставилась в огонь, превратившийся теперь в тлеющие угли.

— Вы спрашивали о Зоре, — сказал он низким голосом.

— Это не имеет значения, — быстро проговорила Мирабель. — Меня это не касается. Наверное, она одна из семи или восьми.

— Нет, она маркитантка. — Он нахмурился. — Она была при Ватерлоо, когда меня нашли. Я… я не мог вспомнить…


Алистер впервые заговорил о Зоре и пожалел об этом.

Он вернулся из кошмара в теплые объятия женщины. Он пришел в себя, вдыхая ее аромат, ее волосы щекотали его щеку.

Он сразу же попал в водоворот противоречивых эмоций.

Увы, Мирабель не та женщина, на которую он может претендовать. Видимо, это очередное дьявольское испытание, через которое он должен пройти, чтобы расплатиться за грехи юности.

Заметив, что Мирабель с трудом сдерживает слезы — несомненно, от усталости, — Алистер подумал, что это он для нее испытание, еще одно бремя, которое легло ей на плечи.

Он не мог притворяться — во всяком случае, перед ней.

— Я не могу… не мог… вспомнить, — повторил он. — Это сводило меня с ума. Ведь с тех пор и трех лет не прошло. Битва, наверное, самая великая со времен Трафальгара — я в ней участвовал, но не могу… не мог ничего вспомнить.

— Силы небесные, — пробормотала она. — Похоже, у вас амнезия. — Так вот почему отец… — Она умолкла на полуслове и взглянула на него. — Это вполне понятно. Ведь вас чуть не убили. А вчера, когда вы упали в ручей Брайар-Бук…

— И ушиб голову, — с кривой усмешкой добавил он.

— …к вам, должно быть, частично вернулась память.

— Это всего лишь отдельные крошечные эпизоды, — произнес он. — Сама битва остается в тумане — адский грохот в облаках дыма. Наверное, так оно и было. Время от времени дым рассеивается и у меня возникает момент прозрения. Однако это момент, не имеющий большого значения. — Он помедлил. — Не героические подвиги, о которых вы читали. Я их не помню до сих пор. Только то, что было потом, когда грохот прекратился, дым рассеялся и стало невероятно тихо и темно. А я не мог пошевелиться. И еще помню этот мерзкий запах.

Алистер замолчал и закрыл глаза. Не надо было рассказывать ей об этом. Что с ним произошло?

Он рассказал ей слишком много и был на грани того, чтобы рассказать еще больше: о сне, таком реальном и знакомом. О тех бесконечных часах, когда он лежал заваленный трупами, задыхаясь от зловония.

— Столько раненых, — тихо произнесла она, — и столько убитых. Два солдата умерли, лежа поверх вас. Раненые и мертвые были повсюду. Я сидела у постелей умирающих, но мне трудно представить, как выглядит поле боя.

Покойницкая. Адская трясина. Он думал, что его никогда не найдут. Не знал, сколько времени пролежал там и сколько еще пролежит. Быть может, так и сгниет.

— Даже не пытайтесь представить себе это, — проговорил он.

Она встретилась с ним взглядом.

— Войну обычно изображают как нечто великое и славное. Но мне она кажется такой грязной и ужасной, что и вообразить трудно.

Должно быть, на войне погиб дорогой ей человек, подумал он. Поэтому она и похоронила себя в этой глухомани.

— Вы потеряли любимого? — спросил он. — Он погиб при Ватерлоо?

— Любимого? — Она покачала головой. — Мне горько потому, что загублено столько молодых жизней.

— Да, погибшие в бою — горькая цена победы, — произнес он. — Но сражаться и погибнуть в бою — дело чести. Для мужчины это хороший шанс совершить в жизни что-то действительно заслуживающее уважения. И битва по-своему великолепна. Тем более в войне против такого чудовища, как Наполеон. Тех, кто сражался с ним, можно сравнить с легендарными рыцарями, поражающими драконов, чудовищ и злых колдунов.

Он тут же пожалел о сказанном. Разболтался, словно мальчишка.

Мисс Олдридж как-то странно смотрела на него.

Слишком уж он разоткровенничался. Он решил сказать что-нибудь остроумное и ироническое, но не успел, потому что она заговорила:

— Вы очень сложная натура. Только было я решила, что разобралась в вашем характере, как вы делаете или говорите нечто такое, что опровергает мои умозаключения.

— Умозаключения? — удивился он. — Неужели вы, при вашей занятости, находите время думать обо мне?

— Нахожу, — ответила она, — находил же Веллингтон время подумать о Наполеоне.

Алистера словно окатили ушатом холодной воды. И поделом ему. Хорошо, что он не успел открыть ей свое сердце.

Ведь она считала его врагом из-за канала, который собирался строить Горди. Он должен об этом помнить.

От строительства этого канала зависело будущее не только его лучшего друга, но и его, Алистера, братьев, и это был его последний шанс оправдать себя в глазах отца.

— Я приехал сюда не для того, чтобы завоевывать Скалистый край и подчинить себе его население, — заявил он. — Я вам не враг. Так что напрасно вы сравниваете меня с Бонапартом. Вы хоть знаете, что надел на себя этот человек для церемонии коронации? Тогу!

Она улыбнулась и покачала головой:

— Уж лучше бы вы напоминали чудовище. Были бы противным или хотя бы нудным.

Ему хотелось спросить, насколько не похожим на чудовище и не противным она его считает. Понять, что нужно сделать, чтобы она не возненавидела его. Но он уже сказал так много, и столько чувств его одолевало. Он зашел гораздо дальше, чем позволяли эти проклятые обстоятельства.

Если бы только…

Нет. Все эти бесполезные мысли надо выбросить из головы.

— Будь у меня выбор, я бы предпочел, чтобы меня считали отвратительным, — произнес он. — Это лучше, чем быть нудным. Хуже этого может быть разве что плохо накрахмаленный галстук. Ботфорты, которые носят с бриджами. Расстегнутый жилет с простой сорочкой.

Она тихо рассмеялась и поднялась.

— Разве можно ненавидеть человека, который не воспринимает себя всерьез?

Она не испытывает к нему ненависти. У него отлегло от сердца, но он доиграл до конца свою роль. Ошеломленно взглянув на нее, он произнес:

— Мисс Олдридж, поверьте, никогда еще я не был так серьезен, тем более что речь идет о расстегнутом жилете, надетом на простую сорочку, или о застегнутом на все пуговицы жилете, надетом поверх сорочки, отделанной рюшем.

Но только не в том случае, если бы эти пуговицы расстегнула она, хотелось ему добавить. Тогда бы ему было безразлично, какая на нем надета сорочка.

Он вспомнил учащенное биение ее сердца возле его груди и тяжелые удары собственного сердца.

Вспомнил тепло и аромат ее кожи.

Он должен забыть об этом. Иначе наделает еще ошибок, совершит что-нибудь непоправимо глупое.

«Вспомни лучше о Горди, — сказал он себе. — Не в пример остальным он не поверил, что тебя нет в живых, и разыскал на грязном, зловонном поле боя».

Алистер вспомнил о своих младших братьях, которых оберут, чтобы поддержать существование их безответственного братца.

Вспомнил об отце, которого постоянно разочаровывал.

Прервав эти мучительные размышления, он обнаружил, что его искусительница пристально вглядывается в его лицо. Интересно, сколько времени он молчал, борясь с собой?

— Я заставила вас слишком долго разговаривать, — сказала она. — И если вы заболеете, виновата в этом буду я, и Кру перестанет мне доверять. Я торжественно поклялась ему не причинять вам зла.

— Вы не причинили мне зла, — возразил Алистер. — Скорее, наоборот. Я благодарен вам за то, что спасли меня от этого кошмара. — И, не удержавшись, добавил: — А также за то, что прыгнули на меня.

— Не стоит благодарности, — сказала она, направляясь к двери. — Я сделала это с удовольствием, мистер Карсингтон,


Всего лишь несколько недоброжелателей поверили тому, что Мирабель столкнула в ручей Брайар-Бук сына лорда Харгейта. Однако это не означало, что остальные не обменивались другими домыслами, то есть все происходило именно так, как предсказывал капитан Хьюз, когда говорил, что людей хлебом не корми, дай посплетничать.

Супруга викария, миссис Даннет, в понедельник нанесла визит Мирабель и за чаем с пирожными очень деликатно сообщила ей и миссис Энтуисл о местных настроениях, о которых ей удалось узнать из вчерашних разговоров в церкви, а также во время визитов, которые она нанесла нынче утром.

— Мистер Даннет не раз упоминал в своих проповедях о празднословии и лжесвидетельстве, — промолвила супруга викария. — Но прихожане пропустили его слова мимо ушей.

— Мне кажется, что болтовня отражает скорее досаду и раздражение, чем настоящую злобу, — предположила миссис Энтуисл. — Не следует также забывать о дружках Калеба Финча. Они не простили Мирабель его увольнения.

При упоминании о бывшем управляющем Мирабель подошла к застекленной двери. День выдался пасмурный, небо заволокло тучами. Они, как Калеб Финч, нависли над ней. Их дороги много лет не пересекались.

Она сама виновата.

Надо было предъявить ему обвинения в судебном порядке. Но в то время ей было всего двадцать с небольшим, и она опасалась, что улик недостаточно, к тому же не имела опыта в таких вопросах.

А тут как назло приехал Уильям, и она стала ему объяснять, что следует отложить свадьбу, потому что она не может уехать с ним в тот момент, когда поместье близко к полному разорению.

— Дорогая?

Обернувшись на звук голоса своей бывшей гувернантки, Мирабель заставила себя улыбнуться.

— Как бы мне хотелось забыть о Калебе Финче. Говорят, он снова вернулся?

Жаль, что несколько лет назад у нее не хватило смелости привлечь его к суду. Возможно, его выслали бы из страны вместе с дружками, помогавшими ему обворовывать ее отца.

— В Лонгледж-Хилле его нет, — сообщила миссис Энтуисл.

— Едва ли ему захочется показать здесь свою физиономию, — заметила миссис Даннет. — Даже его дружки избегают упоминать о нем публично.

— Сторонники Калеба Финча меня мало интересуют, — произнесла миссис Энтуисл. — Чего не скажешь о респектабельных жителях Лонгледж-Хилла. Если не урезонить их, твоя репутация сильно пострадает.

Мирабель не могла допустить, чтобы было опорочено ее доброе имя. Ведь тогда она потеряет свое влияние, приобретенное с таким трудом, и никто не обратит и внимания на ее возражения против строительства канала.

— Не знаю, каким образом прекратить эти слухи. Опровергая их, только подольешь масла в огонь, — проговорила она.

— Необходимо выяснить, почему они появились, — сказала миссис Энтуисл. — Думаю, все дело в зависти.

— Зависти? — удивилась Мирабель, зная, что миссис Энтуисл прекрасно разбирается в человеческой природе.

— Под твоей крышей находится прославленная личность, — объяснила миссис Энтуисл. — Но в настоящее время твоим соседям запрещено навестить его. Естественно, каждому хочется стать исключением из правил. Они видят, что для капитана Хьюза и для меня сделано исключение, и не понимают, почему такое исключение не сделано для них.

— Не стану же я прогонять капитана Хьюза или тебя только для того, чтобы никого не обидеть, — заявила Мирабель. — Они все равно найдут к чему придраться.

— Не надо никого прогонять, — сказала миссис Энтуисл. — Прекратить такие разговоры совсем нетрудно.

Миссис Даннет рассмеялась:

— Но и не легко. Чего только я не делала, все тщетно.

— Люди просто изголодались по чему-то волнующему, — предположила миссис Энтуисл. — Хотят узнать, не появляются ли у мистера Карсингтона ежедневно новые травмы загадочного происхождения, нет ли у него симптомов отравления и вообще жив ли он. — Глаза вдовы поблескивали. — Оно и понятно: сейчас февраль, община здесь маленькая, единственное развлечение — почесать языки. На твоем месте, Мирабель, я бы их развлекла.

— Надеюсь, ты не предлагаешь мне отравить гостя, чтобы позабавить соседей? — спросила Мирабель.

— Я предлагаю тебе изменить твой распорядок дня на сегодня, — ответила ее бывшая гувернантка. — Отложи дела и потрать время на визиты к соседям. Не забудь рассказать им в мельчайших подробностях все о своем благородном госте. А также — и это главное, Мирабель, — попроси у них совета относительно его лечения.

Супруга викария бросила восхищенный взгляд на полненькую вдову, одетую в платье, украшенное воланчиками и рюшечками.

— До чего же вы проницательны! — воскликнула миссис Даннет. — Это заменит сотню проповедей, только ничего не говорите мистеру Даннету.


Пятнадцать лет назад леди Клотильда, тетушка Мирабель, прислала миссис Энтуисл в Олдридж-Холл. Предполагалось, что она станет скорее компаньонкой, чем учительницей, для оставшейся без матери девочки, поскольку к тому времени образование Мирабель было в основном завершено. Хозяйство тогда пришло в упадок, а обитатели поместья были деморализованы смертью обожаемой хозяйки. Гувернантка взялась за дело и, по выражению капитана Хьюза, очень быстро привела все в полный боевой порядок.

При этом она обучала Мирабель тому, чему могла бы научить только мать и что намного превосходило школьную программу. Мирабель с успехом воспользовалась полученными знаниями несколько лет спустя, когда, оставив романтические мечты, вернулась из Лондона домой, чтобы предотвратить еще одно крушение.

Именно поэтому Мирабель не раздумывая тотчас последовала совету миссис Энтуисл.

В результате весь день и значительную часть вечера понедельника она выслушивала от разных леди советы, как облегчить страдания мистера Карсингтона. Не моргнув и глазом, она с глубочайшей благодарностью запоминала рецепты снадобий, с помощью которых можно излечить буквально все — от потрескавшихся губ до глухоты.

Ей надавали кучу советов, как предупредить воспаление легких. Затем ей пришлось выслушать воспоминания о страшной эпидемии гриппа 1803 года, которая унесла жизнь ее матери. Она ждала, пока они писали записки больному, и обещала передать их, как только доктор Вудфри сочтет, что мозг его достаточно окреп для чтения. Она вернулась домой в экипаже, нагруженном вареньями, домашними консервами, сиропами и целебным бальзамом Джайлида в таком количестве, что им можно было бы намазать всю Пруссию.

Мирабель приехала вскоре после ужина и нашла миссис Энтуисл в библиотеке, где та беседовала с капитаном Хьюзом. Отец, как ей сообщили, поднялся наверх, чтобы составить компанию мистеру Карсингтону.

— Я намеревалась попить чай в компании нашего больного, — сообщила миссис Энтуисл, — но капитан Хьюз сказал во время ужина, что мистер Карсингтон в плохом настроении, и твой отец изъявил желание его навестить.

Мирабель вспомнила, что отец утверждал, будто средством для решения загадочных проблем мистера Кареингтона является лауданум.

Мирабель не знала, что это за средство, принесет оно пользу или вред, тем более не имела понятия о том, знает ли отец, какую дозу этого лекарства следует принимать.

Выбежав из библиотеки, Мирабель помчалась вверх по лестнице.

Глава 10

С бешено бьющимся сердцем Мирабель влетела в комнату и остановилась как вкопанная.

Мистера Карсингтона на кровати не было.

Кру, снимавший нагар со свечи, замер на месте.

Отец поднялся с кресла.

Мистер Карсингтон, которого она наконец увидела сидящим в другом кресле, чуть заметно улыбнулся,

Она смутилась:

— Ох, а я думала, вы спите.

Улыбка Алистера стала шире. Мирабель вспомнила, что сделала ночью, а также свое саркастическое высказывание относительно своей привычки прыгать по ночам на спящих джентльменов.

Лицо у нее покраснело от смущения.

— Ладно. Не обращайте внимания, — сказала она и повернулась, чтобы уйти.

— Прошу вас, не уходите, мисс Олдридж, — обратился к ней мистер Карсингтон. — Мы с вашим отцом беседовали о египетских финиковых пальмах. И мне хотелось бы выслушать ваше мнение.

Возможно, его улыбка означала совсем не то, что она подумала. Может быть, он с облегчением улыбнулся, когда она прервала смертельно скучную лекцию по ботанике.

Отец указал жестом на кресло, с которого поднялся, и Мирабель опустилась в него. Как ни была она смущена, сбежать у нее не хватило духу. Хотя лекция по ботанике едва ли могла быть более опасной для здоровья, чем передозировка опийного препарата, но с ней был связан риск. От финиковых пальм отец мог перейти к камфорным деревьям Суматры, а в этом случае мистер Карсингтон наверняка выбросился бы из окна.

— Мы говорили о том, что молодые люди отдают дань грехам молодости, — сказал отец, — и я пришел к выводу, что это закон природы. Я рассказывал мистеру Карсингтону, что в Древнем Египте культивировались только женские разновидности финиковой пальмы. Для их оплодотворения привозили из пустыни дикие мужские экземпляры.

— Я не мог понять, зачем было египтянам брать на себя такой труд, — произнес мистер Карсингтон. — Почему бы не выращивать наряду с женскими и мужские пальмы. Но вы гораздо лучше меня разбираетесь в вопросах сельского хозяйства. Я хотел бы услышать ваше мнение.

— По-моему, это объясняется тремя причинами, — произнесла Мирабель. — Традицией, предрассудками или — боюсь, это не всегда является правилом в сельскохозяйственной практике — тем, что дикие мужские растения дают плоды либо в большом количестве, либо более высокого качества.

— В Вавилоне мужские соцветия с диких финиковых пальм подвешивали над женскими растениями, — сказал отец. — Этот способ применяли также многие народы Азии и Африки.

— Судя по всему, это широко распространившаяся практика, — сказала Мирабель. — Однако я не улавливаю связи с человеческими грехами молодости. Насколько мне известно, у финиковых пальм нет ни умственных способностей, ни принципов. Они не могут решать, как надо действовать, и руководствуются исключительно законами природы.

— Но молодежь чаще руководствуется чувствами, чем интеллектом и моральными принципами, — заявил ее отец. — И может ли кто-либо из вас утверждать, что за прошедшие десять лет нисколько не изменился? Мирабель в то время находилась в Лондоне, разбивала сердца многочисленных поклонников.

Мирабель уставилась на отца. Уж не ослышалась ли она.

— Так вы и в самом деле разбивали сердца? — произнес мистер Карсингтон. — Весьма любопытно. Вы с каждой минутой становитесь все более загадочной, мисс Олдридж.

Взгляд, которым мисс Олдридж одарила отца, дорогого стоил. Так по крайней мере показалось Алистеру. Если бы на голове ботаника выросли пальмовые листья или появились гроздья плодов, она не выглядела бы более ошеломленной.

Однако Мирабель быстро взяла себя в руки и, покосившись на Алистера, воскликнула:

— Что за вздор!

— Вы не рассказывали мне, что были в Лондоне, — произнес он.

— С тех пор прошло много лет, — объяснила она. — Вы тогда еще не родились.

Он рассмеялся.

— Именно этого, несомненно, желал мой отец. Примерно лет десять назад я поднял мятеж возле Кенсингтонгейт.

— Мятеж? — удивилась она.

— А вы не знали? Об этом писали все газеты.

— Не помню, — произнесла она.

— Наверное, у вас голова была не тем занята. Вы разбивали сердца.

День выдался серый и унылый. Казалось, ему не будет конца. Алистер пребывал в мрачном настроении. Как всегда.

Потом в комнату вбежала она, и ему показалось, что сердце его от радости вырвется из груди.

Глупое сердце. Она разобьет его и забудет об этом так же быстро, как забыла обо всех остальных. И поделом ему. Надо было запереть свое сердце на замок и сосредоточиться на деле. Но где найти силы, чтобы устоять против нее, подавить радость, которую он почувствовал, когда она вошла в комнату?

Она наклонилась к нему и прошептала:

— Умоляю, не слишком доверяйте тому, что говорит отец о моем пребывании в Лондоне. Не знаю, почему вдруг ему пришло в голову, что я роковая женщина. Возможно, он перепутал меня с моей тетушкой Клотильдой. Она была известной красавицей. Да и сейчас еще хороша. У нее отбою не было от мужчин.

— Может, это семейная черта? — шепнул Алистер в ответ. Она с удивлением взглянула на него и покраснела.

— Вы что, флиртовать со мной вздумали?

Ах, если бы все было так просто и невинно. Но игра, которую он затеял, была значительно опаснее флирта.

— А вы возражаете? — спросил он.

— Нет. — Она нахмурилась. — Не сомневаюсь, что вас это забавляет больше, чем финиковые пальмы. Но у меня давно не было практики, и… — Она умолкла и окинула взглядом комнату. — А где отец? Где Кру?

Алистер тоже огляделся. Никого, кроме них, не было.

— Нас, похоже, бросили на произвол судьбы, — тихо произнес он. — Что же, воспользуйтесь случаем.

— В каком смысле?

— Я беспомощен, прикован к креслу. Не в состоянии перенести вес своего тела на левую ногу. Словом, я целиком в вашей власти. Разбейте мне сердце, прошу вас. Разбейте — и дело с концом.

— Вы бредите, — промолвила она. — Наверное, отец рассказал вам о камфорных деревьях? Надо предупредить миссис Энтуисл, чтобы она не позволяла…

— Ладно. Если вы позволите мне покинуть кресло… — Алистер стал подниматься.

Она вскочила, уперлась рукой ему в грудь, стараясь снова усадить в кресло.

Он взглянул на нее. Она словно замерла, не сводя глаз с его лица. Потом коснулась ладонью его щеки.

Это прикосновение подействовало на Алистера, как вспышка молнии.

Он забыл о границах, которые джентльмен не вправе перейти, и прижался губами к ее теплой руке.

У него участилось дыхание. С тех пор как она в предрассветный час покинула комнату, все его мысли были о ней.

И теперь, прикасаясь губами к ее ладони, он буквально упивался ее ароматом. Рука ее дрожала, но она не убрала ее, а когда он поцеловал ее запястье, то почувствовал, что пульс ее бьется также учащенно, как и его сердце.

Рука на его щеке сжалась в кулачок, и он поцеловал костяшки пальцев.

В этот момент послышалось тихое покашливание.

Подавив желание выругаться, Алистер повернулся к слуге и сказал:

— А-а, вот и ты, Кру. А я-то думаю, куда это ты запропастился.

— Прошу прощения, сэр, — сказал слуга. — Поскольку здесь оставался мистер Олдридж, я подумал, что мое присутствие не требуется, и отправился заниматься своими делами.

— Насколько я понимаю, во всем виноваты финиковые пальмы, — невозмутимо заметила мисс Олдридж. — Из-за них я довольно часто оказывалась в самых отдаленных уголках дома. Когда возникает эта тема, самое разумное — бежать куда глаза глядят. Я преклоняюсь перед твоей сообразительностью, Кру. — Она взглянула на Алистера. — Наверное, мне также следует предупредить вас относительно камфорного дерева с Суматры. Отец недавно прочел посвященную этой теме статью в «Эйшиэтик джорнел».

— Не уверен, что знаю, что такое камфорное дерево, — произнес Алистер.

— Прошу вас, не просите отца просветить вас на сей счет, — проговорила она.

— Не беспокойтесь, я не стану этого делать, — успокоил ее Алистер. — У вашего отца монотонный голос, а ботаническая проза навевает ужасную скуку. Я засну, не успев ничего узнать. Вы только взгляните, что он принес, и поймете, почему я предпочел обсуждать с ним проблемы финиковых пальм.

Миссис Олдридж взглянула на стол, где лежал толстый том «Элементарных принципов ботаники» Де Кандолля.

— Но как бы то ни было, мне нравится беседовать с вашим отцом, — совершенно искренне признался Алистер.

— С моим отцом нельзя беседовать, — возразила мисс Олдридж. — Я имею в виду разговор, понятный любому человеку, подчиняющийся законам логики и здравого смысла.

— На ваших плечах лежит груз тяжелых обязанностей, — произнес Алистер. — У вас не хватает времени следовать за ходом мыслей вашего отца и отыскивать в них рациональное зерно. Тогда как у меня уйма времени. Поэтому беседа с ним кажется мне весьма увлекательной.

Выражение лица у нее стало напряженным, и она пристально взглянула на него.

Наверное, он сказал что-нибудь не так. Он еще не знал, что именно, однако не сомневался, что ему придется отвечать за последствия.

— Увлекательной, — словно эхо повторила она. — Я так и знала, что вы это скажете. Вы хорошо умеете слушать. Позволяете ему болтать о ботанике, как позволяете другим джентльменам рассказывать о своих гончих, о браконьерах и о ловушках для кротов.

— Ловушках для кротов? — удивленно переспросил он, с трудом улавливая смысл сказанного.

— Я весь день выслушивала советы множества леди относительно лечения самых разных недугов — от сведения бородавок до чахотки, — сообщила она. — Это было утомительно и вызывало раздражение. Зато я добилась своего: мои соседи стали относиться ко мне более снисходительно.

До Алистера начал доходить смысл ее слов.

— Мисс Олдридж, уж не хотите ли вы сказать, что…

— Приехав сюда, вы объяснили, почему решили в первую очередь поговорить с отцом, — произнесла она. — Поскольку он является самым крупным землевладельцем в этих местах, вы подумали, что его мнение относительно строительства канала повлияет на отношение к этому его соседей. Думаю, теперь вы поняли, что моего отца нисколько не тревожит, что по каналу, проложенному среди принадлежащих ему лугов, будут проплывать груженные углем баржи или пассажирские катера с пьяными аристократами на борту.

— Мисс Олдридж…

— Вы напрасно тратите время, обхаживая отца, — сказала она. — Во-первых, он уже души в вас не чает. А во-вторых, его совершенно не интересует ваш канал. — Она вздернула подбородок. — На вашем месте я направила бы усилия на то, чтобы соблазнить его дочь, поскольку она — это любой вам подтвердит — является вашим самым опасным и самым решительным противником.

— Мисс…

Но Мирабель, зная, как важна для актера последняя реплика перед уходом со сцены, едва успев произнести ее, выскочила из комнаты, не дав ему вымолвить ни слова.

Он услышал, как замер вдали стук ее каблучков.

Из дальнего угла комнаты раздалось сочувственное покашливание.


На следующий день, ближе к вечеру, Мирабель сидела в кабинете отца и отвечала на пришедшие на его имя письма. Она нашла идеальный способ прогнать мысли о мистере Карсингтоне на самые задворки своего сознания. Это был закон о частной собственности. Когда она с боем продиралась сквозь дебри юридического жаргона, которым изобиловало письмо, полученное от отцовского поверенного, из коридора донесся стук.

Она подумала, что, наверное, кто-то из слуг что-то уронил. Если возникла серьезная проблема, она об этом скоро узнает.

И она вернулась к письму поверенного.

— Я должен поговорить с вами, — пророкотал совсем рядом с ней знакомый голос, и она едва не вскочила с кресла.

И лишь сделав над собой усилие, осталась сидеть, хотя перо выпало из ее рук, а все мудреные юридические термины вылетели из головы.

Мистер Карсингтон стоял в дверях, опираясь на трость. Он был полностью одет. Его рубашка была безукоризненно белой и туго накрахмаленной. Элегантный коричневый пиджак облегал широкие плечи. Она затруднялась определить, как называются надетые на нем панталоны — бриджи или просто брюки, поскольку плохо разбиралась в мужской моде. Видела только, что они сидят как влитые, обрисовывая его длинные мускулистые ноги.

На нее нахлынула горячая волна желания. Именно в этот момент она увидела правду — голую правду, от которой уже было невозможно отмахнуться.

Она перешла границы дозволенного.

Она увлеклась.

Это произошло помимо ее воли, и пути назад, в ее безопасный мир, не было.

Ей придется терпеть, не показывать вида, притворяться равнодушной.

— Ваша лодыжка еще недостаточно окрепла, чтобы бродить по дому, — обратилась она к нему.

— Доктор Вудфри сказал мне сегодня, что можно понемногу ходить, но только с тростью, чтобы на ногу было как можно меньше нагрузки.

Она поднялась и оперлась руками о стол.

— Очень сомневаюсь, что доктор Вудфри, говоря о том, что можно понемногу ходить, имел в виду марш-бросок из гостевого крыла вниз по длинной лестнице, потом несколько сотен футов по коридору — в самую холодную часть дома, — сказала она.

— Мне безразлично, что он имел в виду, — заявил мистер Карсингтон. — Я должен поговорить с вами. О вчерашнем. Вы обвинили меня в том, что я вас соблазняю.

— Совсем не обязательно сообщать об этом всему дому, — заметила Мирабель и, обойдя письменный стол, подошла к двери и закрыла ее. Она остановилась перед дверью — на тот случай, если придется спешно ретироваться, чтобы не совершить еще какую-нибудь глупость.

Он оставался на месте, всего в одном-двух шагах от нее.

— Вы сообщили об этом в присутствии моего камердинера, — проговорил он.

— Я забыла, что он там находится, — смутилась она. — Кру умеет быть практически невидимым.

— В отличие от его хозяина, — промолвил мистер Карсингтон. — Я склонен совершать опрометчивые поступки, иногда бываю глуп, но я не привык соблазнять женщин для того, чтобы достичь каких-то целей в бизнесе.

— Понятно, — сказала она. — Вы это делаете исключительно для того, чтобы поразвлечься.

Он смотрел на нее из-под полуопущенных век, и она видела блеск его глаз.

— Ведь это не я уехал из Лондона, оставив там множество разбитых сердец, — парировал он.

Может, он издевается над ней?

— Я уже говорила, что это вздор, — заявила она.

— А теперь вы пытаетесь разбить мое сердце, — произнес он.

— Что-о? — Она ушам своим не верила. — Вы бредите?

— Вы обвинили меня в том, что я вас соблазняю, — сказал он. — Но вы, как видно, забыли, кто сделал первый шаг.

Первый шаг сделала она, и притворяться, что это не так, не имело смысла. Горячая волна прокатилась по ее телу, причем не только от стыда.

Она вспомнила ощущение его губ на своей руке и, взглянув на него, заметила, что он улыбается. Казалось, он поддразнивает ее, вынуждая противоречить. А ей этого не хотелось. Хотелось, чтобы он снова коснулся губами ее руки. Ей не хотелось ни говорить, ни слушать, ни думать. Не хотелось быть разумной. Она всегда была разумной и обдумывала каждый свой шаг. Ей тридцать один год. Почему бы ради разнообразия хоть раз не быть дурочкой?

— Ну что ж, если вам желательно вдаваться в подробности… — Голос ее дрогнул.

— Разумеется, желательно, — подтвердил он. — И еще, я не обхаживаю вашего отца. Он проявил ко мне доброту и дружелюбие, его невозможно не любить даже ради того, чтобы угодить вам. Уж если кого и склонили на свою сторону, так это меня. Вот почему… — Не договорив, он тихо охнул, когда она ухватилась за лацканы его пиджака. — Мисс Олдридж!

Она взглянула ему в лицо. Он смотрел на ее руки.

— Вы порвете мой пиджак! — сказал он в притворном ужасе. Мирабель усмехнулась, хотя сердце у нее бухало, словно артиллерийская канонада.

Он перевел взгляд с рук на ее губы, и выражение ужаса исчезло с его лица. Глаза у него потемнели.

Она учащенно дышала, колени у нее подгибались. Она запрокинула голову.

Он наклонился к ней и тут же отпрянул.

— Нет. Слишком много поставлено на карту. Я не могу… Мирабель привлекла его к себе и страстно поцеловала. Ощущение было такое, будто она поцеловала деревянный чурбан.

От радостного возбуждения не осталось и следа, она словно свалилась в черную пропасть. И стала потихоньку отстраняться от него.

— Ох, не смотрите вы так, — сказал он. — Это не потому, что я не хочу, впрочем, все это бесполезно.

Он выпустил из рук трость.

И, взяв в ладони ее лицо, долго смотрел ей в глаза.

Прикоснулся губами к ее губам — и весь мир изменился.

Мирабель целовали и раньше. Бывало, что целовали страстно. И она отвечала тоже страстно, потому что была влюблена.

Но сейчас все было по-другому. Она не знала, страсть это или любовь, понимала лишь, что это приятно и что у нее подкашиваются ноги.

Он обнял ее, привлек к себе ближе и снова поцеловал. Ее бросило в дрожь.

Она прижалась к нему всем телом. Желать и быть желанной — вот чего она лишала себя все эти долгие годы.

Неожиданно он подхватил ее на руки и положил на письменный стол.

Затем наклонился и стал покрывать ее поцелуями. Она инстинктивно раздвинула ноги, чтобы он мог подойти ближе, и как только он это сделал, обвила руками его шею. Застонав, он оторвался от ее губ и прижался лбом к ее лбу.

Сделав глубокий вдох, он запустил пальцы в ее волосы и взглянул ей в лицо. Глаза у него потемнели, он тяжело дышал.

— Сейчас самое время приказать мне остановиться, — прошептал он.

— Да. Спасибо. Я не знала, когда… — «Не знала. И знать не желаю».

— Я так и думал. — Он печально улыбнулся, отпустил ее и отступил на шаг. — Вам повезло, что именно сейчас я стараюсь исправить свои привычки. Должен признаться, мне это дается с трудом.

Не самое подходящее время для исправления привычек, подумала Мирабель. Он откашлялся.

— Вы сильно рисковали, когда понадеялись, что я смогу вовремя остановиться. Еще немного, и я расстегнул бы все ваши пуговки, развязал все ленточки и уже не думал бы о последствиях.

Еще немного. Когда смысл его слов дошел до ее сознания, она подумала: «Интересно, как бы все это было?»

— Зачем держать компаньонку, если она отсутствует в нужный момент? — раздраженно спросил он. — Если бы эта леди выполняла свои обязанности, ничего подобного не произошло бы.

— Не думайте, что я только и делаю, что занимаюсь подобными вещами, — проговорила Мирабель.

— А я и не думаю.

Она соскользнула со стола.

— Извините, если моя неопытность вас раздражает. Я была бы более умелой, если бы практиковалась, но мои возможности весьма ограничены. — Она вздохнула. — Фактически их вообще не существует.

— Дело в том, что вы не знаете, как защитить свою добродетель. Кто-то должен был научить вас этому много лет назад.

— Меня учили, — произнесла она. — Но это было так давно, что я все забыла. К тому же не вижу больше смысла защищать свою добродетель.

— Не видите смысла? — переспросил он.

— Это совсем не важно, — бросила она. А в сложившейся ситуации вообще противоестественно.

— Не надо докапываться до смысла, — сказал он, взлохматив пальцами волосы. — Это нравственный принцип. Часть высшего порядка вещей. Дело чести.

— Мужчины придают такое большое значение чести, — промолвила она. — Вот и заботились бы о ней. Вам следовало бы бороться со мной, как вы боролись с французами. Вы не должны были перекладывать всю ответственность на мои плечи. Ведь у меня не было семи или восьми любовных интрижек, чтобы набраться опыта в подобных вещах. Несправедливо надеяться, что неопытная женщина сможет устоять перед привлекательным мужчиной, поднаторевшим в подобного рода делах.

— Да, несправедливо, — процедил он сквозь зубы, — но так уж повелось. Просто не верится, что я вынужден объяснять прописные истины женщине тридцати одного года от роду. Мужчины — животные, мисс Олдридж. Весьма неразумно полагаться на нас в подобных вопросах. И вот вам пример. Я твердо решил не замечать ваших прелестей.

— Моих пре…

— Я приехал по очень важному делу, — продолжал он. — Делу всей моей жизни. Но стоит мне встретиться с вами, как я забываю о цели своего приезда. Так продолжаться не может. Я не вправе увлечься вами, как бы мне того ни хотелось.

— Как бы вам того ни…

— Когда вы рядом, я забываю обо всем на свете. Вы не поверите, что я пустился на всякие хитрости, чтобы подстеречь вас сегодня. И видите, к чему это привело? Если я здесь останусь, то превращусь в дрожащего от возбуждения идиота — и ваша репутация будет загублена.

Если он останется? Любовное томление мигом исчезло. Мирабель сразу пришла в себя.

— И думать не смейте о том, чтобы уехать, — заявила она. — Доктор Вудфри вам не разрешит.

Тут она заметила валявшуюся на полу трость.

— Я совсем забыла о вашей лодыжке. Ей пока нельзя давать большую нагрузку. — Конечно, ему не следовало поднимать на руки женщину, которая весит значительно больше воздуха. Если его лодыжка не заживет, виновата будет только она. — Мне не следовало забывать…

Он подобрал с пола трость.

— Прошу вас, не добавляйте меня к списку ваших обязанностей, у вас и так хватает. А у меня их совсем мало. Думаю, что смогу сам о себе позаботиться. — Хромая, он подошел к письменному столу и собрал пригоршню шпилек. — Позвольте мне сделать хоть что-нибудь полезное. Слуги будут меньше шептаться между собой, если вы не выскочите из этой комнаты с растрепанными волосами, как будто вас изнасиловали.

Сознавая, что должен уехать, пока ограниченный запас силы воли не иссяк окончательно, Алистер торопливо соорудил прическу из волос мисс Олдридж. Потом, не обращая внимания на ее протесты, поспешил в свою комнату и приказал Кру уложить вещи.

Кру не возражал. Он лишь кашлянул, придал физиономии скорбное выражение. Словно хотел сказать: «Вы совершаете роковую ошибку».

Алистер не обратил на это внимания.

Минуту спустя в комнату вошел капитан Хьюз и с ходу заявил, что мистер Карсингтон может жить у него в доме.

Алистер поблагодарил, но вежливо отклонил предложение.

— Подумайте хорошенько, — попросил капитан. — Если вы вернетесь к Уилкерсону, мисс Олдридж изведется от беспокойства.

— Для беспокойства нет причин, — возразил Алистер. — Я всего лишь нуждаюсь в отдыхе, а отдыхать можно с таким же успехом в гостинице. — Он сомневался, что сможет отдыхать, находясь вдали от Мирабель Олдридж. Если бы не канал, он немедленно сбежал бы прямиком в Лондон.

— Она тревожится за Кру, — продолжал Хьюз. — Говорит, что он просиживает с вами ночи напролет, а потом целыми днями прислуживает вам. В гостинице некому будет ему помочь. Там не хватает слуг, и они вечно заняты. К тому же ему придется тщательно присматривать за кухаркой Уилкерсона, которая не умеет правильно готовить легкие блюда, прописанные доктором Вудфри. Короче говоря, мисс Олдридж просит вас подумать хотя бы о вашем слуге, если не желаете думать о самом себе.

Алистер взглянул на Кру. Тот, будто не слышал, продолжал укладывать вещи.

— Мисс Олдридж чувствует себя виноватой из-за того, что расстроила вас, — произнес капитан.

— Она меня не расстроила, — возразил Алистер. — Я сам во всем виноват.

Хьюз вытаращил глаза.

— Просто не верится, что все эти драматические события связаны не с чем иным, как с каналом! Я ушам своим не поверил, когда мисс Олдридж заявила, что уедет в Кромфорд с миссис Энтуисл, чтобы вы могли остаться здесь.

— Что за вздор, — возмутился Алистер. — Я вовсе не хочу выгонять леди из ее собственного дома.

— Очень надеюсь, что это так. Она извелась бы, не зная, не случилось ли чего в ее отсутствие.

— Не следовало бы возлагать на мисс Олдридж столько забот, — заявил Алистер. — Мне нравится мистер Олдридж, но он не прав, переложив все на ее плечи. Если уж он решил целиком посвятить себя ботанике, следовало бы нанять надежного управляющего, который занимался бы делами, связанными с поместьем. Вы видели письменный стол мисс Олдридж? Он завален письмами на этом жутком юридическом жаргоне, в котором, судя по выражению ее лица, когда я вошел, она разбиралась с огромным трудом, будто в китайской грамоте.

Алистеру хотелось забыть о том, что он увидел, пока стоял незамеченным в дверях кабинета, наблюдая за ней. Она запустила руку в волосы, посыпая шпильками корреспонденцию, а в другой держала перо, чернила с него капали ей на рукав.

Но больше всего обеспокоило его ее лицо. Оно выражало усталость и безысходность. Ему захотелось схватить ее в охапку и увезти отсюда — разумеется, на рыцарском белом коне.

— Она умна и способна, — произнес он, — но ей одной не под силу такая нагрузка. Даже мой отец, который внимательно прочитывает счет каждого торговца и может сказать с точностью до фартинга, на какую сумму я перерасходовал свою ежеквартальную дотацию, даже он значительную часть дел, связанных с управлением собственностью, поручает управляющим. К тому же у него имеется секретарь. А мисс Олдридж всю эту работу выполняет сама. И при этом пострадали только ее гардероб и прическа. Жизнеспособность этой женщины поистине достойна восхищения.

— Вы и половины всего не знаете! — воскликнул капитан Хьюз. — Да это и не обязательно. Но могу с уверенностью сказать, что вы не улучшите ситуацию, если сбежите к Уилкерсону.

Глава 11

Возможно, Алистер не прислушался бы к доводам капитана и настоял на своем, но в нем заговорила совесть.

Когда капитан сказал «вы и половины всего не знаете», решимость Алистера заколебалась.

Алистер хотел представить дело так, будто он руководствуется исключительно практическими соображениями. Чем больше, мол, он узнает о мисс Олдридж, тем больше у него будет шансов либо заручиться ее поддержкой в деле строительства канала, либо ослабить ее влияние на остальных.

Но это была чудовищная ложь. А правда заключалась в том, что ему вообще хотелось узнать о ней побольше, потому что он был по уши влюблен.

И поддавшись на уговоры капитана, переехал в дом по соседству.

Брамблхерст не был построен с таким размахом, как Олдридж-Холл, однако не являлся деревенским коттеджем, хотя принадлежал капитану, уволенному в запас с половинным окладом. Не походил он также и на холостяцкое жилье. Каждый дюйм здесь был надраен, выскоблен и отполирован. Капитан Хьюз считал, что дисциплина нужна не только на море, но и на суше.

Предписаний доктора Вудфри он придерживался с такой точностью, словно они исходили непосредственно от Адмиралтейства.

Он неукоснительно соблюдал правила «никаких посетителей» и «никакого умственного напряжения» и заботился о том, чтобы Алистер в должном объеме делал физические упражнения. Вместе с гостем он соблюдал предписанную строгую диету, как разделял в свое время лишения, которому подвергались его офицеры во время продолжительных периодов пребывания в море на пути из одного порта в другой. Он был внимательным и заботливым хозяином, который не нарушал без надобности уединения гостя, но и не оставлял его надолго без внимания.

Тем не менее у Алистера участились ночные кошмары, обнаруживая то, что раньше оставалось спрятанным в потаенном уголке его сознания. И теперь он не знал, что хуже: зияющие провалы в памяти или болезненно яркие впечатления, в которых он с трудом себя узнавал.

Он также не знал, насколько достоверны эти воспоминания. Не искажены ли?

Все это его тревожило, однако виду он не подавал.

Каждое утро за завтраком, когда капитан спрашивал, хорошо ли он спал, Алистер отвечал, что спал как убитый.

Но однажды капитан покачал головой и сказал:

— Удивляюсь, как может здоровый сон дать столь плачевные результаты. Глаза у вас ввалились, будто кто-то их подбил. Надеюсь, вы не лежите по ночам без сна, размышляя об этом вашем канале?

— Конечно, нет, — ответил Алистер. — От этого нет никакого толку.

— Вам также не следует напрягать мозг, гадая о том, что предпримет мисс Олдридж, — заявил капитан. — Вы только не думайте, что она будет действовать в соответствии с общепринятыми правилами. Ничего подобного.

— Само собой, женский ум сильно отличается от мужского, — заявил Алистер.

— Гораздо труднее вести с женщиной пустяковый спор, чем участвовать в самом тяжелом морском бою, — сказал капитан. — Женщина пускает в ход свое собственное оружие и ведет спор по своим собственным правилам, причем в любой момент может их изменить. Даже мне, старому морскому волку, не под силу тягаться с женщинами. — Он нахмурился и, поблескивая глазами, вонзил вилку в кусок бекона. — Мне скоро полвека, но я так и не изучил их повадки и не умею избегать с ними столкновений.

— Но если бы мы избегали столкновений с женщинами, жизнь утратила бы свою прелесть, — возразил Алистер. Когда он оглянулся на годы, прошедшие после битвы при Ватерлоо, годы, прожитые без женщин, ему стало тоскливо. Удивительно, что он не повесился.

Некоторое время они ели молча.

Потом капитан заговорил:

— Но он тоже отчасти виноват в этом. Этакий самодовольный, вечно всех поучающий свиной огузок. До сих пор не пойму, что заставило ее выйти за него замуж. Сказала, что он, мол, степенный. Степенный.

У Алистера отвисла челюсть. Значит, мисс Олдридж была замужем? А потом рассталась с супругом? Видимо, так, иначе она не была бы «мисс Олдридж».

Итак, она не девственница, а это меняет правила игры.

Подумав об этом, Алистер разозлился на себя. Неужели он так деградировал, что только и ищет лазейку, позволяющую ему затащить ее в постель?

Взгляд капитана затуманился печалью.

— Речь не о мисс Олдридж, а о другой леди. Миссис Э. Мы, старые холостяки, частенько позволяем себе поворчать, — сказал он, снова принимаясь за еду.

— Понятно, — сказал Алистер. Значит, речь идет о другой леди. Скорее всего о миссис Энтуисл, решил Алистер. А мисс Олдридж замужем не была.

Ведь она говорила, что у нее нет опыта.

— Мисс Олдридж нравятся мужчины жизнерадостные, — сообщил капитан мгновение спустя. — По крайней мере так было раньше. Ее жених был энергичным парнем. С блестящим будущим. Когда она расторгла помолвку, он последовал за ней сюда с намерением ждать до тех пор, пока она не приведет в порядок свои дела.

Заметив недоумевающий взгляд Алистера, капитан объяснил, что после смерти жены мистер Олдридж совсем забросил поместье и оно пришло в упадок. Положение достигло критической точки вскоре после помолвки мисс Олдридж в Лондоне. Она расторгла помолвку и возвратилась домой. Было это одиннадцать лет назад.

— Нетрудно было догадаться, — продолжал капитан, — что потребуются годы, чтобы привести имение в порядок. Насколько мне известно, до сих пор имеются одно или два спорных дела, над которыми трудятся юристы.

Так вот почему она так строго контролирует деятельность управляющего, подумал Алистер.

— Но разве мог Уильям Пойнтон ждать все эти годы в Дербишире? — произнес Хьюз.

— Пойнтон? — переспросил Алистер. — Уильям Пойнтон, художник?

Капитан кивнул.

— Тогда он был начинающим. Он получил заказ написать фрески для дворца какого-то венецианского аристократа. Это был счастливый случай. Не мог же он предложить сеньору подождать два-три года, а то и пять лет! Теперь, возможно, смог бы, но не тогда.

Пойнтон очень известный художник, много работал за границей. Алистер вспомнил великолепные египетские пейзажи, висевшие в малой гостиной Олдридж-Холла. Конечно, они принадлежали кисти Пойнтона.

— Ей нужно было спасать поместье, а ему — создавать себе имя, — произнес капитан. — Миссис Э. утверждает, что ему следовало подождать. Через год-другой, говорит она, мисс Олдридж, возможно, рискнула бы оставить поместье на управляющего. Но я ей прямо сказал, что это абсурд. Пойнтон не мог отказаться от заказа или предложить заказчику подождать, как я, например, не мог бы отказаться от командования судном или заявить Адмиралтейской комиссии, что в данный момент, мол, меня это не устраивает. Когда вы только начинаете карьеру, а ваше начальство предлагает вам подняться на одну ступеньку по служебной лестнице, вы не можете ставить условий.

— Но как можно отказаться от женщины ради карьеры? — воскликнул Алистер. — Он просто не любил ее.

Капитан покачал головой.

— Пойнтон безумно ее любил. Весь Лондон говорил об одном. Он приехал сюда после того, как она порвала с ним. Его ничуть не беспокоило, что его светские друзья смотрели на него с жалостью.

— Он художник, — сказал Алистер. — А им свойственны рассчитанные на внешний эффект поступки. Они большие мастера демонстрировать великую страсть. Если бы он искренне любил ее, нашел бы какой-нибудь выход.


Впервые разговор за завтраком не шел о состоянии здоровья Алистера. Мистер Карсингтон с интересом беседовал о Пойнтоне и его отношениях с мисс Олдридж. Однако здоровье гостя отнюдь не внушало капитану оптимизма, поскольку день ото дня ухудшалось.

Капитан все меньше и меньше доверял доктору Вудфри и обратился за советом к миссис Энтуисл. Он хоть и частенько спорил с ней, опровергая ее способность проникать в сущность человеческой природы, но был почти такого же высокого мнения о ее уме, как и о ее привлекательной внешности.

Вскоре после завтрака он встретился с ней в парке Олдридж-Холла, где она совершала свой обычный утренний моцион по тем же лесным тропинкам, по которым любила гулять, когда служила здесь гувернанткой.

В прежние времена она одевалась, как того требовало ее положение, в неприметные серые и коричневые тона. Теперь предпочитала более яркие. В то утро на ней была красная ротонда. Шляпка того же цвета представляла собой очаровательное сооружение из перьев и оборочек.

Капитан Хьюз сделал ей комплимент, который она восприняла с полным безразличием, даже не замедлив шага. Но когда он рассказал, как его гость отреагировал на историю о Пойнтоне, она оживилась и сказала, что, судя по всему, у мистера Карсингтона затронуты чувства.

Однако едва ли можно рассчитывать на какое-то развитие событий, если здоровье мужчины ухудшается. И этим, как объяснил капитан Хьюз, следовало заняться немедленно.

— Не могу поверить, что он так плохо выглядит, потому что страдает по мисс Олдридж, — проговорил он.

— Вчера Мирабель получила письмо из Лондона от своей тетушки, — сообщила миссис Энтуисл. — В нем содержался подробный отчет о любовных похождениях мистера Карсингтона. Она прочла мне его. Судя по этой информации, он не способен страдать от любви. В его стиле скорее драматические сцены, пламенные речи и мятежи. А для всего этого требуются физические усилия, несовместимые с томлением и страданиями.

— Мятежи? — удивился капитан. — Из-за женщин? Легкомысленная шляпка миссис Энтуисл кивнула.

— Ну что ж, это похоже на правду, — заявил капитан. — Он человек действия, как я и предполагал.

— К сожалению, вы далеко не так проницательны, как может показаться со стороны, — промолвила миссис Энтуисл. — Мистер Олдридж, например, убежден, что вы один понимаете, что происходит с мистером Карсингтоном.

— Я? — удивился капитан. Шляпка снова кивнула.

— Что-то связанное с египтянами, маком и… — Она на мгновение задумалась, закусив губки, и капитан Хьюз совсем потерял терпение.

— Египтяне? — произнес он. — Маки? Какого чер… Как прикажете понимать все это?

— Мистера Олдриджа удивило, что доктор Вудфри не прописал лауданум, — объяснила она. — Если я правильно поняла, мистер Олдридж не верит, что проблема в сотрясении мозга. Он уверен, будто вы знаете, что у него за недуг, и не раз говорил об этом.

— Я знаю лишь, что мистер Карсингтон плохо спит и не признается в этом, — произнес капитан. — Я подумал, что он беспокоится о своем канале или о том, что Олдридж может разрушить все это…

Он умолк на полуслове. В памяти мелькнуло какое-то воспоминание. Оно было подобно белому парусу на горизонте, который находится на таком большом расстоянии, что идентифицировать его пока невозможно. Он ждал, но парусник так и не приблизился.

— Делать нечего, — сказал он наконец. — Придется поговорить с мистером Олдриджем. Знаю, что у меня после этого разболится голова, но готов рискнуть ради доброго дела.


Тем временем Мирабель тоже выслушивала мнения о мистере Карсингтоне. Но если капитан Хьюз для получения информации разыскивал ее отца, то она беседовала с группой простых женщин, обеспокоенных тем, как обеспечить средства к существованию своим семьям.

Много лет назад такие неформальные собрания начала проводить ее мать. Женщины собирались раз в месяц и обсуждали подходящие для общины проекты и наилучшие способы их осуществления. Собрания также давали возможность изложить свои претензии перед членом своей общины, который имел больше возможностей разрешить споры, а именно перед хозяйкой Олдридж-Холла.

На одном из таких собраний одиннадцать лет назад ей впервые открыли глаза на махинации Калеба Финча.

Темой сегодняшнего обсуждения был мистер Карсингтон.

Все знали, зачем третий сын лорда Харгейта прибыл в эту часть Дербишира. Это известие обрадовало нетитулованных мелкопоместных дворян, в чьих семьях имелись замужние дочери.

Мельник Джейкоб Ридлер, как и остальные мельники из районов, где предполагалось прокладывать канал, категорически возражал, по словам его жены, против строительства. Возражали даже те, кому строительство канала сулило выгоды: обжигальщики извести с севера, которым нужен был уголь для печей для обжига кирпича, поставщики различных минералов, которым приходилось перевозить тяжелые грузы, а также фермеры, заинтересованные в расширении рынка сбыта своей продукции и навоза.

— Большое беспокойство вызывает вода, мисс, — сказала Мэри Энн Ингсоул, жена фермера, пока все они готовили одежду для одной нуждающейся семьи. — Если из-за канала высохнет вода у Джейкоба Ридлера, мельница не сможет работать. Где тогда молоть зерно?

— Мой Том говорит, что всю нашу баранину, говядину и зерно они отправят на баржах в Лондон, а нам придется довольствоваться одной картошкой, — мрачно произнесла другая женщина.

— Джейкоб говорит, что им придется построить водохранилище, — сообщила миссис Ридлер. — Но где, мисс? Где найдется достаточно большой участок земли, на котором не было бы фермы, каменоломни или пастбища для скота?

— И водохранилища они строят не так, как следует, — добавила одна из женщин. — Взрывают. При этом гибнут люди.

Мирабель выслушала всех и сказала:

— Я возражаю и говорю об этом открыто. Но я всего лишь женщина, последнее слово за мужчинами.

Она объяснила, что мистер Карсингтон должен будет провести общее собрание, чтобы создать комитет по проблеме канала и составить проект петиции в парламент. Это даст хорошую возможность высказаться всем противникам строительства канала.

— Не будут они высказываться, — заявила Мэри Энн Ингсоул. — Даже Хайрам, который всегда говорит, что думает, не пойдет против сына лорда Харгейта.

— Как и все они, — сказала одна из женщин. — Они могут дома ворчать и судачить между собой, но скорее дадут пригвоздить себя к позорному столбу, чем выступят против него прилюдно.

— Джейкоб говорит, что почувствовал бы себя предателем. Всем известно, как пострадал мистер Карсингтон. А ведь он рисковал жизнью ради простых солдат, таких же, как мы.

— Кроме того, лорд Харгейт и его старший сын сделали много хорошего для этих мест.

— Будь это кто-нибудь другой, наши мужчины развязали бы языки, уж будьте уверены, мисс.

Мирабель поняла, что местные мелкие земельные собственники предпочтут избежать конфликта с членом семьи лорда Харгейта, удовольствовавшись материальными выгодами, которые они получат от строительства канала. Хотя она представить себе не могла, что преуспевающие торговцы и фермеры поведут себя как средневековые вассалы.

Но если никто не пожелает высказаться, ей не удастся сколотить надежную оппозицию. И ее встречное ходатайство в парламент будет немедленно отклонено.

Выйдя с собрания, она в отвратительном настроении уселась в двуколку.

Проекты строительства канала «заваливались» и раньше, и она знала, как это делается. У нее было достаточно денег, чтобы загрузить парламентский комитет до скончания века работой с адвокатами, свидетелями и петициями.

Но она не могла сделать это в одиночку. Она была женщиной и не имела права голоса. Парламент не обратит внимания, проигнорирует ее возражения. Они, разумеется, не поверят, что она говорит от имени других, если ни один из этих «других» и не выступит против строительства канала.

Сама виновата, сказала себе Мирабель. Надо было лучше организовать конкретику. Уделяй она меньше внимания мужскому обаянию мистера Карсингтона, а больше — каналу, думай она о деле, вместо того чтобы искать предлоги броситься в его объятия, она могла бы существенно ослабить его позиции.

Тем временем он без малейших усилий продвигается к своей цели семимильными шагами. Все, начиная с сэра Роджера, сложили оружие перед прославленным героем Ватерлоо.

Но как она могла винить их, если сама капитулировала перед ним. Хотя она по прежнему сопротивлялась строительству канала, но забыла о здравом смысле, нравственных устоях и женской гордости.

Повторялась история с Пойнтоном одиннадцатилетней давности. Опять на ее пути появился мужчина, который мог разрушить ее жизнь.

Почему она разнообразия ради не могла влюбиться в мужчину, чьи планы и амбиции не оказывались бы в непримиримом противоречии с ее планами и амбициями?

Она вздохнула, пытаясь успокоиться.

День клонился к вечеру. Было прохладно. По небу плыли серые облака.

Она поехала по одной из известных деревенских дорог, которые так не нравились мистеру Карсингтону. Весной трава по обе стороны дороги будет пестреть полевыми цветами, а кроны деревьев образуют над дорогой изящную зеленую арку. Сейчас лужайки представляли собой этюд в грязно-зеленых и скучно-коричневых тонах. Некоторым он казался безжизненным и унылым.

Но только не ей.

Она слышала, как под порывами ветра вечнозеленые кустарники словно перешептывались между собой, видела, как ветер подхватывает пригоршни опавших осенних листьев и рассыпает их по дороге, как слуги посыпают цветочными лепестками путь сказочной королевы, своей владычицы.

Мерное цоканье копыт ее лошади, шелест ветра, жизнерадостное чириканье птиц, трескотня белки — все эти простые деревенские виды и звуки постепенно успокоили ее.

Несвойственное Мирабель угнетенное состояние уступило место привычной жизнерадостности. Если есть мужество, выход всегда найдется, подумала она.

Главное — верить в себя. Она найдет способ победить мистера Карсингтона.

В доме тетушки Клотильды собирались люди избранного круга. Она была супругой лорда Шерфилда, активного политического деятеля, и с политиками ей приходилось общаться ежедневно. Однако даже она признавала, что мистер Карсингтон — человек необычный. Для мужчины, писала леди Шерфилд, он поразительно интеллигентен. И при этом по-рыцарски благороден. Даже его любовные интрижки — те самые «семь» или «восемь», о которых он упоминал и которые тетушка Клотильда описала в пикантных подробностях, — лишь подтверждают его благородство. Он был чрезвычайно лоялен даже по отношению к проституткам и воровкам. Был галантен и честен.

И тут у Мирабель затеплилась надежда.

Разве он не говорил, что хотел бы понять смысл возражений против строительства канала и устранить их? Он расстроился, когда она ему сказала, что люди благоговеют перед его семьей и его славой и потому не осмеливаются перечить ему.

Интересно, какова будет его реакция, если она расскажет ему, что говорили сегодня женщины? Если узнает, что из уважения к нему самому и его героизму, а также к его семье, совершившей много добрых дел, простые люди не высказывают ему своих возражений?

Если бы ей удалось его убедить, как велико и несправедливо его преимущество, то он, возможно, уехал бы в Лондон, а сюда бы прислали кого-нибудь другого. Будь на его месте сам лорд Гордмор, у простых людей появилось бы больше шансов. Уважение к его титулу не остановит их, и они выскажут свои претензии.

Мистеру Карсингтону не чуждо чувство чести, и он согласится покинуть Дербишир.

А что будет, когда он уедет?

Она не должна сейчас думать об этом.

К счастью, ехать ей было недалеко, так что ее решимость не успела растаять от воспоминаний о мальчишеских улыбках, трогательных каламбурах и страстных поцелуях.

Когда она подъехала к дому капитана Хьюза, к двуколке подбежал его дворецкий, который, рассыпавшись в извинениях, сказал, что они не принимают посетителей. Сам хозяин уехал, строго приказав не беспокоить мистера Карсингтона ни при каких обстоятельствах.

— Но это абсурд, Нэнкарроу, — возмутилась Мирабель. — Ты ведь знаешь, что мистер Карсингтон совсем недавно жил в Олдридж-Холле. Доктор Вудфри не мог запретить мои посещения.

— Извините, мисс, — сказал он. — Приказ есть приказ. И я не могу его нарушить.

Нэнкарроу, бывший боцман, был фанатически предан своему капитану.

— Тогда, может быть, дашь мне перо, чернила и бумагу, я напишу мистеру Карсингтону записку.

— Никаких записок, мисс, — сказал Нэнкарроу. — Это слишком большая нагрузка для мозга джентльмена.

— Всего несколько строчек, — начала было уговаривать его Мирабель, но потом передумала. Нэнкарроу не сделает для нее исключения. И если она будет настаивать, то сама измучается и заставит страдать дворецкого.

Мирабель уехала.

Но направилась не к себе домой, как предполагал Нэнкарроу.


Алистер возвратился с ежедневной прогулки по тщательно ухоженному парку капитана как раз в то время, когда двуколка завернула за дом.

Ничего не зная о состоявшемся разговоре у главного входа, Алистер очень удивился, когда в окно его спальни, расположенной на втором этаже в задней части здания, полетели мелкие камешки.

Подойдя к окну, он увидел мисс Олдридж, стоявшую внизу посреди клумбы. Мрачное настроение вмиг улетучилось.

Он открыл окно.

— Мисс…

— Тс-с! — Она указала куда-то в сторону. Алистер проследил за ее взглядом и увидел приставную лестницу, прислоненную к стене дома. Глазам своим не веря, он увидел, как она придвинула ветхую лестницу к окну его комнаты.

— Мисс Олдридж, — произнес он.

Она бросила на него укоризненный взгляд, приложила палец к губам и начала подниматься вверх.

Алистер подумал, что это ему снится. Сон был приятный, и он решил досмотреть его до конца.

Вскоре на уровне его подоконника показалось донышко ее безобразной шляпки. Мгновение спустя она взглянула на него, как будто стоять на рахитичной лестнице на расстоянии двух этажей от земли было для нее делом обычным.

Ошеломленный Алистер посмотрел в ее голубые, как сумерки, глаза, лихорадочно соображая, не слишком ли опасно снять ее с лестницы и заключить в объятия.

— Мистер Карсингтон, — сказала она.

— Мисс Олдридж. Она улыбнулась ему.

— Я пришла просить вас об одолжении.

От ее улыбки он совсем перестал соображать.

— Просите что угодно, — сказал он.

— Я подумала, что вы захотите узнать… — Она наморщила лоб, запрокинула голову, и улыбка ее погасла.

Алистер ухватился за лестницу.

— Не делайте этого! Вы с ума сошли!

— Вы очень больны, — сказала она. — Неудивительно, что Нэнкарроу проявил такое упорство. Мне самой следовало понять. — Она стала спускаться вниз.

— Я не болен, — сказал он. Она остановилась.

— Вы выглядите ужасно. Уверена, вам нельзя стоять у открытого окна.

— Мисс Олдридж, если вы сейчас же не скажете мне, о чем идет речь, я спущусь вниз, — пригрозил он. — Без пальто и без шляпы.

Она снова поднялась вверх.

— Вы не сделаете ничего подобного, — сказала она. — Я пришла по делу. Но не подумала о том, что это сможет сильно утомить ваш мозг.

— По какому делу? Вы сказали, что просите об одолжении.

— В некотором смысле. — Она уставилась на лестницу, за которую держалась. — Но я не продумала все до конца. Не учла, что вы в долгу перед лордом Гордмором. Сделать выбор между честной игрой и лояльностью… — она покачала головой, — вам слишком тяжело. Ведь вы больны.

— Я не болен, — повторил он. Она подняла на него глаза.

— Но с вами что-то не в порядке.

— Да, что-то не в порядке, — согласился он. — Вы. Я. И то, что нас разделяет. — Он жестом указал на расстояние между ними.

Она взглянула вниз на землю. Ее руки, затянутые в перчатки, крепче уцепились за ступеньку, за которую она держалась.

— Уж лучше бы вы этого не говорили, — сказала она.

— Я не хотел. Но вы… — Он не договорил, потому что она, преодолев несколько ступенек, стала перелезать на подоконник.

— Боже милосердный! — С гулко бьющимся сердцем он схватил ее и втащил внутрь.

Ему хотелось как следует встряхнуть ее, но она вырвалась из его рук и отошла на безопасное расстояние.

— Вы могли убиться, — проворчал он.

— Лишь в том случае, если бы вы меня уронили. — Голос ее дрогнул. — Не надо было меня хватать. Я знала, что делаю.

— Неужели?

— Я деревенская жительница. — Она поправила шляпку. — Не то что ваши лондонские леди.

— Что правда то, правда. Вы особенная. Вы… вы…

Ее голубые глаза встретились с его глазами, и на него нахлынули воспоминания: каждый взгляд, каждое прикосновение, ее шепот, ее улыбки, ее податливое тело. Он лишился дара речи и не мог произнести ни слова.

Она бросилась к нему и прижалась к его груди.

Он затаил дыхание и заключил ее в объятия.

— Вам не следовало приходить, — сказал он, уткнувшись в ее шляпку. — Но я рад, что вы здесь.

— Мне следовало держаться от вас подальше, но я не смогла.

— Я так по вас скучал, — признался он.

— Вот и хорошо. Потому что я чувствовала себя без вас бесконечно несчастной. — Запрокинув голову, она поглядела ему в лицо. — С тех самых пор, как вы ушли, я жалела о том, что мы не закончили то, что начали. Мне хотелось, чтобы вы не останавливались. Хотелось, чтобы вы расстегнули все мои пуговки, развязали все ленточки и не беспокоились о последствиях.

— Вы сами не знаете, что говорите, — сказал он. Сказал и тут же пожалел. Ведь он не железный.

— Я говорю правду. Зачем мне притворяться? Я все время ищу какие-то оправдания, обманываю и себя, и вас, чтобы защитить… — у нее дрогнул голос, — я и сама не знаю, что я пытаюсь защитить. Самолюбие? А может быть, гордость?

— Свою честь, — произнес он.

— Я должна ее защитить? — спросила она. — Мне нужно уйти? Почему вы не прогнали меня, прежде чем я начала говорить?

— Дорогая моя… — Все, он погиб. Уж лучше бы она вонзила кинжал ему в сердце.

— Ваша, — повторила она. — Ваша! — Она хохотнула и вытерла глаза. — Ох, не смотрите на меня так… Я не стану плакать. Я презираю женщин, которые с помощью слез добиваются, чего хотят. Вы просто на мгновение вывели меня из себя. — Последовала продолжительная напряженная пауза. Вдруг она спросила: — Лучше бы я не была благовоспитанной девицей, да? И незамужней леди тоже? Что тогда? — Она сняла перчатки и бросила на пол. Потом стала развязывать ленты шляпки. — Что тогда? — повторила она. — Что, если бы я не была леди?

Алистер смотрел на валявшиеся на полу перчатки и на ее руки.

— Вы не можете быть… — Он не договорил, борясь с искушением воспользоваться этой невероятной возможностью.

Она сняла шляпку и бросила на кресло.

— Нет, — сказал он.

Она принялась расстегивать накидку.

— Мне тридцать один год, — сказала она. — И мне хотелось бы, чтобы кто-то сорвал мои розочки, прежде чем они начнут ронять лепестки.

Глава 12

Выражение его величественною патрицианского лица было настолько забавным, что Мирабель рассмеялась бы, если бы не нервничала так сильно. Но она тряслась от страха.

— С этим не шутят, — произнес он.

— А мне не до шуток, я серьезна, как никогда.

Он сказал, что скучал по ней. Что испытывает к ней чувства. Возможно, это всего лишь вожделение, но ведь она чувствует то же самое.

Она так давно не испытывала желания, так давно мужчина не отвечал ей взаимностью. Она вела себя сдержанно с Уильямом и сохраняла свою добродетель ради чести. Она позволила мужчине, которого любила, уйти из чувства долга. На этот раз она не станет думать о чести и долге. Она поступит так, как велит ей сердце.

Она и мистер Карсингтон были одни, и на этот раз они находились не под крышей дома ее отца или в гостинице. Никто не видел, как она входила в его спальню, и никто не увидит, как она выйдет оттуда. Такой шанс нельзя упустить.

Она не хотела умирать девственницей. Хотела познать страсть с мужчиной, к которому ее влечет. Заняться с ним любовью.

Он шагнул к ней. Она попятилась.

— Вам следует застегнуть эти пуговицы, — строго сказал он. — Или я застегну их сам. — Он снова шагнул к ней.

Она отступила.

Комната была несколько меньших размеров, чем его спальня в Олдридж-Холле. Мебель и его вещи загромождали путь, оставляя ему мало места для маневра. Она понимала, что он побоится опрокинуть стул или стол или уронить какую-нибудь бьющуюся вещь, которых в комнате великое множество. Ведь на шум сбегутся слуги.

Он осторожно хромал за ней следом, а она отступала, расстегивая дрожащими пальцами пуговицы на накидке.

— Мисс Олдридж, это очень опасная игра, — сказал он. — Нас могут услышать.

— В таком случае говорите тише, — прошептала она.

Она вскочила на кровать и, торопливо стряхнув с плеч накидку, бросила в него, попав ему в лицо. Он на мгновение задержал ее у лица, потом прижал к груди.

— Вы не должны так делать, — хрипло пробормотал он. — Жестоко так поступать со мной. Она хранит… — он судорожно глотнул воздух, — она хранит ваше тепло и запах.

У нее неистово заколотилось сердце.

— Это в высшей степени неразумно, — проговорил он. — И несправедливо.

— Вы не оставляете мне выбора, — возразила она. — Вы и ваша честь, черт бы ее побрал!

— Вы не должны этого делать, — сказал он. — Не должны.

— Другого шанса у нас никогда не будет, — промолвила она.


«Другого шанса у нас никогда не будет».

Алистер пытался убедить себя, что это не имеет значения. Он не мог обесчестить ее здесь, как и в доме ее отца.

Она сражалась с застежками своего платья. Они были на спине. Он мог бы без труда расстегнуть их.

Он сжал кулаки и стоял не двигаясь.

Без его помощи она не сможет снять платье. Он не должен помогать ей.

— Я всю жизнь выполняла свой долг, — продолжала она, пытаясь повернуть платье задом наперед, чтобы добраться до пуговиц и тесемок. — Я не жалею об этом. По крайней мере не очень. Но я знаю, что буду сожалеть о вас.

— Моя дорогая!

— Не говорите так!

— Но вы действительно мне дороги. Если бы не… Но мы не можем. Нам надо поговорить. Умоляю вас, не раздевайтесь. Невозможно говорить разумно, когда вы это делаете.

— Я всегда была очень разумна, — произнесла она. — Всегда делала то, что правильно. Почему бы мне хоть раз не поступить неправильно?

— Вы можете это сделать, но в другой раз. Не сейчас.

— Вы сказали, что скучали по мне, что без меня чувствовали себя несчастным, — напомнила она. — Когда вы вернетесь в Лондон, там будут другие женщины, которые заставят вас забыть обо мне. А у меня не будет никого похожего на вас. Я не хочу сожалеть о том, что упустила этот шанс. Разве вам не понятно? Мое время истекает.

Она перестала возиться с застежками и ухватилась за столбик кровати. Подняв правую ногу, она расстегнула сапожок и, едва не потеряв равновесие, сняла его.

Он шагнул к кровати, чтобы остановить ее.

— Даже не думайте, — предупредила она. — Я так нервничаю, что могу закричать.

Алистер отступил на шаг. Она нервничает. Похоже, от ее храбрости скоро не останется и следа, подумал он, моля Бога, чтобы это произошло раньше, чем исчезнет его решимость. До того, как он забудет о чести. Он должен притвориться. Это он умеет.

Он отошел, смахнул с кресла ее шляпку, сел и сложил руки на коленях.

— Ладно, — сказал он. — Снимайте с себя всю одежду. Лежите на постели голая, если желаете. Все это я видел раньше и увижу еще не раз. Как вы изволили заметить, в моей жизни были и будут другие женщины. Я меняю их как перчатки.

Он увидел, как в его сторону пролетел другой сапожок. К счастью, сапожок был мягкий, а ковер толстый. Сапожок приземлился почти неслышно.

Затем последовали подвязки.

Алистер уставился на носки своих сапог.

Что-то мягкое, невесомое опустилось на его голову. Он схватил это и открыл глаза. Это был чулок.

Второй чулок приземлился у его ног. Он уставился на него, ероша волосы.

Что-то снова пронеслось мимо, и на его колено упали шелковые панталоны, сразу соскользнувшие на пол.

Он хотел сделать вид, будто не заметил их, но это было выше его сил. Воображение нарисовало ему светло-рыжие кудряшки в…

Ее огненные волосы рассыпались по плечам, платье было сдвинуто набок. Подол задран до бедер. Она развязывала тесемки нижней юбки. Когда он увидел ее впервые, то обратил внимание на ее щиколотки и икры. Алистер знал, что они красивой формы. Но он еще не видел ее длинные стройные ноги.

На сгибе под левым коленом он заметил родинку.

— Мисс Олдридж, — заплетающимся языком проговорил он. — Мирабель.

— Мне еще никогда не приходилось расстегивать платье изнутри, — сказала она. — Это нелегкая задача. — Она спустила нижнюю юбку и, переступив через нее, взглянула на него.

— У вас очень красивые ноги, — сказал он. «Пожалуйста, прикройте их», — следовало бы ему добавить. Но от этого ничего не изменилось бы.

Она взглянула на свои ноги.

— Да, ноги у меня действительно красивые. Но их никто не видит. Все остальное у меня тоже достойно внимания. Жаль, что все это никому не нужно!

И тут он понял, в чем ее беда.

Она живет в этом захолустье с отцом, который преимущественно отсутствует — если не телом, то душой. Она трудится день и ночь, но никто не обращает на это внимания. Никто не хвалит ее за достигнутые результаты, никто не восхищается, не флиртует с ней. Некому сказать, что она хорошенькая, отдать должное ее остроумию, интеллекту, ее доброму и любящему сердцу.

Зачем ей думать о том, как она одета и как причесана, если никто ее не замечает?

— Я все вижу, — сказал он, подходя ближе. — Вы красавица. Я отдал бы все на свете, чтобы заполучить вас. Но я не могу, потому что не имею возможности на вас жениться.

— Разумеется, мы не можем пожениться, — промолвила она. — Вероятнее всего, вы построите свой проклятый канал и разрушите все, что дорого мне, и я возненавижу вас за это. А если вам не удастся его построить, то в этом буду виновата я, и вы возненавидите меня. Сейчас мы любим друг друга, но это не может долго продолжаться. Если мы не займемся любовью сейчас, то не сделаем этого никогда. У вас будут другие возможности с другими женщинами. Я это знаю. А вот я едва ли встречу другого мужчину, к которому буду испытывать такие же сильные чувства, как к вам.

Она говорила спокойно и сдержанно, но лицо ее то краснело, то снова бледнело. Она стояла в напряженной позе, все еще крепко сжимая подол приподнятой юбки.

На ее глазах не блестели слезы, губы ее не дрожали, но подбородок был упрямо вздернут.

Алистер понимал, что хочет того же, чего хочет она, и чувствовал себя последним мерзавцем из-за того, что заставляет ее упрашивать себя. Впрочем, он все равно будет чувствовать себя мерзавцем, независимо от того, как поступит.

Он сделает то, чего оба они хотят, а с моральными проблемами разберется позднее.

В конце концов, он уже не мальчик. Знает, как заниматься любовью, не обесчестив ее.

Он и Джудит Гилфорд не упустили ни одного случая, когда их оставляли вдвоем. У него было достаточно времени, чтобы лишить свою невесту девственности. Она, уж будьте уверены, не старалась сохранить ее.

Но он контролировал себя.

Может быть, это глупо, но у него была совесть.

Все это он говорил себе, снимая с себя сюртук.

Он отшвырнул его в сторону, расстегнул жилет, быстро снял его и бросил поверх сюртука. Потом развязал и бросил галстук, который упал на ее панталоны.

Алистер услышал, как она сделала глубокий вдох.

Сам он дышал легко и свободно. Успокоиться и не терять голову. И стянул с ног сапоги.

Потом он взглянул на женщину, стоявшую на кровати, позволив взгляду медленно пройтись вверх от пальчиков на ее ногах вдоль изящных щиколоток, великолепной формы икр, очаровательной родинки под коленом до нежной округлости бедер.

Он взобрался на кровать и пополз к ней, опираясь на руки и колени по покрывалу, на котором отпечатались следы ее сапожек.

Она замерла, не двигаясь, продолжая держать подол юбки. Приблизившись, он заметил, что маленькое родимое пятнышко имеет форму перевернутого сердечка. Он поцеловал его. Нога у нее задрожала.

Обхватив за колени, он уложил ее.

Она удивленно охнула, упав на подушки. Он стал переползать через нее, она привлекла его к себе.

Он хотел быть нежным и осторожным, но это было почти невозможно. Он был подобен человеку, который много дней, недель, лет бродил по пустыне. А она была оазисом, свежим, чистым, прелестным. Только она была реальной.

Ее аромат был повсюду, от него кружилась голова. Он подержал у лица ее накидку, и ее запах вызвал в памяти все то, что он пытался забыть: вкус ее губ, свежих, как утро, безыскусную страсть поцелуя, тепло ее тела, удары ее сердца, волосы, щекочущие его подбородок.

И вот теперь она здесь, в его объятиях.

Другого шанса у него никогда не будет.

Он поцеловал ее крепче, и нежность уступила место страсти. Окружающий мир исчез, остались только они.

Он быстро расстегнул у нее на спине застежки, к которым поклялся не прикасаться: сначала пуговки платья, потом распустил шнуровку корсета. Затем спустил вниз все — лиф, корсет, сорочку, — обнажив ее до бедер, и замер.

Он мысленно представлял форму ее грудей, но и вообразить не мог, насколько они совершенны — твердые, бархатистые, с нежными розовыми сосками. Он не ожидал увидеть безупречную округлость живота и соблазнительное углубление пупка. В ней было все, о чем он мог только мечтать.

— Мирабель, — тихо произнес он. Великолепная. Чудесная. Он, едва прикасаясь, провел пальцами по ее груди.

Нежные соски от его прикосновения затвердели и потемнели.

— Ох, — выдохнула она. И тихонько застонала.

Его руки скользнули по шелковистому изгибу живота. Она шевельнулась, словно побуждая его продолжать, и его прикосновения стали более властным. Он погладил каждый изгиб ее бархатного тела, и она раскрылась навстречу ему, не испытывая ни страха, ни стыда. Только желание.

— Мирабель? — прошептал он, оторвавшись от ее губ.

— Да, да, да, — прошептала она. «Да, да, да».

Он спустил с ее бедер платье, сорочку и корсет, сбросил с себя остатки одежды.

Забыв обо всем на свете, они неистово ласкали друг друга. Поцелуи становились все жарче. На мгновение Алистер подумал, что совершает нечто ужасное, противоречащее его понятиям о чести, но она прильнула к нему, и он скорее умер бы, чем согласился ее отпустить.

Она была такая теплая, мягкая, такая пылкая.

Алистер понял, что она девственница, по ее реакции на его возбуждение.

«Остановись», — сказал он себе.

Но она не отпрянула от него. Не испугалась, хотя восставшее мужское естество пульсировало, упираясь ей в живот.

Она застонала и прижалась бедрами к его бедрам.

Волна страсти захватила Алистера. Все мысли вылетели из головы.

— Я хочу тебя, — прошептал он. — Безумно.

— Я тоже тебя хочу, — выдохнула она. — Да, прошу тебя. Он скользнул пальцами в ее лоно и стал ласкать мягкие, как пух, кудряшки.

Его ласки становились настойчивее, и она крепко вцепилась в его предплечья.

— О да. Да. Боже мой, я… — Она не договорила и содрогнулась, достигнув вершины блаженства.

Запустив пальцы в его волосы, она запечатлела на его губах поцелуй, пылкий и сладостный, как сам плотский грех. Ему безумно хотелось войти в нее.

Он закинул ее ногу себе на бедро и, запустив чуть глубже дрожащие от желания пальцы, принялся поглаживать ее лоно, чтобы возбудить ее еще сильнее.

Ее рука скользнула ниже живота, и он застонал, не отрываясь от ее губ.

Она обхватила рукой его естество, и это прикосновение поразило его как удар молнии. Не выдержав, он излил семя ей на живот.


Волна счастья захлестнула Мирабель, она все еще дрожала от наслаждения.

Он прижал ее к себе, так что ее ягодицы разместились в его паху. Она уютно устроилась, подумав, что здесь ее место. Он был большой, теплый и удивительно надежный. Она погладила мускулистое бедро, прижатое к ее бедру, почувствовала, как он вздрогнул, и поняла, что прикоснулась к раненому бедру, потому ощутила приподнятую, неровную поверхность шрама.

— Извини, — прошептала она. — Тебе больно?

Он издал какой-то странный звук — не то смешок, не то стон.

— Нет, милая, не больно. Это страдание совсем иного рода. — Он прижался губами к ее шее, и она вздрогнула. — Вроде этого, — бросил он.

Удовольствие. Они доставляют друг другу удовольствие. Кажется, будто они были всегда единым целым, но что-то их разлучило на время.

У нее не хватало слов, чтобы выразить нахлынувшие на нее чувства. Это было настоящее волшебство. Но знай она, как подействует на него ее бесстыдное прикосновение, не стала бы этого делать. Лучше бы он вошел в нее.

Впрочем, нет. Это было чревато последствиями.

К горлу подступил комок.

— Это и есть деспотичная нога, — сказала она, — которая всегда требует внимания? Позволь мне взглянуть на нее.

— Картина не из приятных, — заметил он. — Но ты видишь красоту даже в черных вересковых пустошах, которые другим кажутся безобразными и унылыми. К тому же ты деревенская жительница и, несомненно, видела, как рожают коровы, овцы и свиньи. Так что никаким зрелищем тебя не испугаешь.

— Женщины в отличие от мужчин не изнеженные создания, — проговорила она.

— Изнеженные? — рассмеялся он.

Она поцеловала его и осмотрела поврежденную ногу.

Повреждение было более обширным, чем она предполагала. Не один, а целое сплетение шрамов располагалось на участке от бедра и почти до колена.

— Видимо, рана была ужасная, — сказала она. — Точнее, раны. Удивительно, что тебе удалось сохранить ногу и остаться в живых.

Она почувствовала, как он напрягся.

— Сменить тему? — спросила она. Он ответил не сразу.

— Хирурги настаивали на ампутации, но я категорически отказался. — Он долго молчал. — По-моему, я тогда тронулся Умом. Но Горди тоже был против ампутации.

— Ты, должно быть, потерял много крови, — сказала она, — и это повлияло на мозг.

Он зарылся лицом в ее волосы.

— При такой большой потере крови рискованно производить ампутацию, — продолжала она. — Я об этом не подумала. Наверное, хирурги не знали, что еще можно предпринять. Случись такое, я бы тоже растерялась. Не знаю, как тебе удалось отыскать турецкого знахаря, но он — или она? — кажется, спас твою жизнь. Тебе повезло: у тебя такой друг, как лорд Гордмор.

Этим волшебным эпизодом в своей жизни она обязана своему врагу. Благодаря ему она слетала на звезды. Ведь лорд Гордмор, который намеревается разрушить ее мир, спас жизнь Алистеру.

Не надо думать об этом.

Она погладила шелковистые волосы на его груди.

— А здесь гораздо больше золота, — шептала она.

— Чего здесь больше?

— В волосах на груди больше золота, чем на голове. — Она посмотрела на него. — Я замечаю все до мельчайших деталей, — добавила она.

Она старалась запомнить его, чтобы потом…

Об этом она тоже запретила себе думать. Она хотела сосредоточить все внимание на данном моменте.

Сейчас ей было тепло, она была удовлетворена и чувствовала себя в безопасности. И все еще составляла с ним единое целое. Но скоро…

Скоро. Господи, как долго она здесь находится?

Он еще крепче прижал ее к себе.

— Мне пора уходить, — промолвила она. — При всем моем желании остаться.

— Сначала нужно поговорить, — заметил он.

— Поговорим в другой раз.

— Поговорить о нас, — добавил он.

— Каждый существует сам по себе.

— Думаю, нам надо поговорить о женитьбе, — настаивал он.

Сердце у нее пропустило несколько ударов и бурно забилось — от восторга и страха одновременно.

Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула воздух, пытаясь взять себя в руки, потом положила голову ему на грудь.

— Как ты знаешь, я деревенская жительница, — сказала она. — И я знаю, как оплодотворяются животные. Ты меня не оплодотворил.

Он хохотнул.

— Это не потому, что я плохо старался. С тобой я теряю всякий контроль над собой, словно сексуально озабоченный школьник.

Она положила ладонь ему на щеку.

— Я ни о чем не жалею, — сказала она. — И ты тоже не должен жалеть. Ты не в ответе за мою добродетель. Ты не обольщал и не обманывал меня. Я знаю, что делаю.

— Это не имеет значения, — сказал он. — Я тоже знал, что делаю. Вернее, думал, что знаю. Мне и в голову не приходило, что дело зайдет так далеко.

— Зато мне приходило.

— Это дела не меняет, — заявил он.

— Только не говори, что это вопрос чести.

— Не только чести. Чести и любви. Я люблю тебя.

В памяти вдруг всплыло воспоминание: Уильям мчится через ее полуразоренную плантацию и хватает ее в объятия. «Я люблю тебя, Мирабель. Не разрушай нашу жизнь. Поезжай со мной».

Она тоже была влюблена, но проявила твердость, слишком многое было поставлено на карту.

Это просто увлечение, убеждала она себя. Если она поддастся ему, все, что она сделала, пойдет насмарку. Это будет означать, что она напрасно пожертвовала любовью Уильяма. И что она потратила зря все эти годы, пытаясь спасти место, которое она любила и которое было дорого ее матери.

Она попыталась высвободиться из его объятий. Мощная рука удержала ее.

— Мистер Карсингтон, — промолвила она.

— Алистер, — поправил он.

— Мистер Карсингтон, — упрямо повторила она. — Подумайте сами: о браке не может быть и речи. В самое ближайшее время нам с вами придется сразиться и пустить в ход оружие. Вы — свое, я — свое. Этот… этот эпизод, как бы приятен он ни был… нет, он был просто великолепен… Я тоже люблю вас. Но не могу позволить чувствам взять верх над разумом.

Он коснулся губами ее лба. Она едва сдерживала слезы.

— Не верю, что эту проблему нельзя решить к обоюдному согласию, — проговорил он. — Мы даже не обсудили ее как следует.

— Есть единственный путь, по которому можно проложить канал вашего друга. Другого я не нашла. Его просто нет.

— Канал не обязательно прокладывать по прямой, вполне допустимы изгибы, — возразил он.

— Это делу не поможет, — заявила она. — Проезжая дорога, которую вы собираетесь проложить, все вокруг изменит. Я не могу этого допустить. Для человека постороннего Лонгледж подобен сотне других сельских уголков. Но мне представляется уникальным и драгоценным.

— Я понимаю, дорогая моя.

В его голосе она услышала столько нежности, что сердце замерло, к горлу подступил комок.

Она приложила кулачок к его груди и оттолкнула. На этот раз он ее отпустил.

Мирабель хотела встать, но он со вздохом сказал:

— Подожди.

Он подошел к умывальнику, наполнил водой тазик.

Некоторое время она наблюдала, как грациозно, несмотря на хромоту, он движется по комнате.

Он принес ей тазик и полотенце.

Она торопливо умылась, а он, нисколько не смущаясь своей наготы, собирал ее вещи.

Собрав их, он подошел к кровати и сел.

Она выудила из вороха вещей сорочку и панталоны, надела. Потом отыскала чулки и, сев рядом с ним, трясущимися пальцами натянула их.

Обретя наконец дар речи, Мирабель сказала:

— Я тоже вас понимаю. Я знаю, что вы лояльны и благородны…

— Ну, совратить тебя было не очень-то благородно, — проворчал он, положил рядом с ней остальную одежду, поднялся и натянул бриджи.

— Я просила — нет, я требовала, — чтобы меня совратили, — возразила Мирабель.

— Что за вздор!

Он взял ее подвязки, но не отдал ей, а, опустившись на колени, сам застегнул их и поцеловал родинку над ее коленом.

Поцелуй поколебал ее решимость. Ей потребовалась вся сила воли, чтобы притвориться равнодушной.

— Вы совершенно не виноваты, — произнесла она. — Я делала все, чтобы соблазнить вас. Воспользовалась тем, что вы больны, и пришла сюда. А теперь я была бы вам очень благодарна, если бы вы помогли мне надеть корсет и платье.

Он остановил на ней испытующий взгляд и долго не отводил его, потом выполнил ее просьбу.

С удивительной ловкостью он застегнул корсет.

Интересно, подумала Мирабель, скольких женщин — не считая тех семи-восьми, о которых она знала, — он одевал и раздевал, и ощутила при этом что-то вроде укола ревности, в чем ни за что не призналась бы даже самой себе.

Потом он помог ей надеть платье. На то, чтобы привести в порядок волосы, потребовалось больше времени, потому что шпильки были рассыпаны по всей комнате. Однако ей показалось, что этот процесс занял всего лишь мгновение.

Теперь не оставалось никаких причин задерживаться здесь, и она направилась к окну.

Он схватил ее за плечо и повернул лицом к себе.

— Мирабель, кроме канала, есть кое-какие вопросы, которые следует обсудить, — сказал он. — Если из-за меня на вашей репутации появится хоть малейшее пятнышко…

— Не беспокойтесь об этом, — заявила она, хотя не могла об этом не думать. Ее авторитет в общине зависел от уважения к ней соседей, а если до них дойдет хотя бы намек на ее сегодняшнее приключение, от ее авторитета не останется и следа. — Здесь не лондонский высший свет, — невозмутимым тоном продолжала она, — где репутация зависит от узкого круга своенравных матрон. Мои соседи не такие строгие судьи в вопросах нравственности. Чтобы заслужить их осуждение, я должна была совершить нечто такое, что карается смертной казнью через повешение. Признаться, подозрения в легком флирте с вами могло бы даже повысить доверие ко мне в обществе, и меня стали бы считать более интересной и смелой.

Выражение его лица стало напряженным. Он не сводил с нее глаз, продолжая держать ее руку.

— Но если отношение к вам изменится в худшую сторону, я сделаю то, что считаю правильным.

Она не сомневалась в его благородстве. Казалось, он родился в сверкающих рыцарских доспехах. Капризнице судьбе было угодно послать ей сэра Галаада, чтобы он, словно злой дракон, уничтожил все, что ей дорого.

Она радостно улыбнулась.

— Если соседи заподозрят, что я согрешила, то некоторое время будут развлекаться, наблюдать, не начинаю ли я толстеть, — сказала она. — Когда же наконец станет ясно, что героический сын лорда Харгейта не наградил меня внебрачным ребенком, их внимание переключится на другую сенсацию. Например, свинья Сорли сожрет настурции у миссис Ридлер. Или в ночь накануне ярмарки загадочным образом исчезнет один из призовых кабачков викария. Или экономка миссис Эрншоу увидит в кладовой привидение. — Она погладила его по щеке. — Мне пора.

Он отпустил ее руку и отвел взгляд. Мирабель торопливо направилась к окну и вылезла наружу не оглянувшись.

Глава 13

Хотя скрывать что-нибудь от камердинера не имело смысла, Алистер все же попытался. Он быстро оделся, отыскал щетку и попробовал очистить отпечатки следов с покрывала.

Услышав, как вошел Кру, он вздохнул.

Слуга приблизился, держа в руке губку.

— С вашего позволения, сэр, — сказал он. — Это проще сделать с помощью влажной губки.

Алистер отошел в сторону. Кру принялся оттирать пятна.

— Вы неправильно застегнули жилет, — сообщил он хозяину. — А к правому краю вашего сюртука прицепилась шпилька.

— Ох, будь я проклят! — пробормотал Алистер, расстегнул и снова застегнул жилет, отцепил от рукава шпильку. Среди простыней и подушек валялись еще шпильки, но можно было не сомневаться, что Кру удалит все подобные улики до того, как они попадут на глаза горничным.

Служанки. Может быть, кто-нибудь еще поднимался наверх?

— Кру, а другие слуги…

— За последний час в этой части дома никого не было, — успокоил его преданный слуга. — Предупредив всех, чтобы вас не беспокоили, я решил получить кое-какие советы по домоводству от слуг капитана Хьюза. Они охотно поделились со мной рецептами приготовления чистящих средств, а также высказали свое мнение относительно того, чем лучше чистить галун и вышивку — мылом или винным спиртом.

Иными словами, Кру удерживал их подальше от этой части дома.

Лучше бы слуга не был таким тактичным и вошел сюда до того, как его хозяин совершил глупость, превосходящую все, что он проделывал до сих пор.

Но Кру не обязан думать за Алистера. Если хозяин совершил безнравственный поступок, слуга должен был сделать все, чтобы никто не заметил леди, и тем самым защитить ее от позора.

— Ты образец добродетели, Кру, — произнес Алистер. — Ты самый умный и самый преданный из слуг.

— Служить хорошему хозяину одно удовольствие, но хорошие хозяева встречаются нечасто, — заявил Кру. Удалив все следы мисс Олдридж, Кру принялся перестилать постель. — Впрочем, судя по всему, в этой части Дербишира они встречаются не так редко, как в других местах. Слуги капитана Хьюза не нахвалятся своим хозяином. А что касается обитателей Олдридж-Холла, то я на собственном опыте убедился, как они добры и щедры.

Приведя в порядок постель, Кру принялся на ковер. Он собрал три шпильки, сломанную пуговицу, крошечный кусочек кружева и какие-то странные обрывки нитки.

Пока слуга тщательно обыскивал комнату на предмет других компрометирующих улик, его хозяин принял решение.

Два часа спустя, когда капитан Хьюз, находясь в зимнем саду, пытался отвлечь внимание мистера Олдриджа от какого-то тускло-зеленого представителя растительного мира с труднопроизносимым названием, мистер Карсингтон и его слуга возвращались верхом в Мэтлок-Бат.


К тому времени как она добралась до дома, Мирабель начала понимать, почему девиц строго предупреждали о том, чтобы они берегли свою добродетель и сохраняли девственность до брачной ночи.

Ей приходилось видеть, как спариваются животные, поэтому она думала, что имеет понятие о том, что происходит между мужчиной и женщиной. Но она кое о чем забывала.

Животные не занимались любовью. У них это был чисто физиологический акт. И она наивно полагала, что оно так и будет: чисто физиологический акт, доставляющий удовольствие и высвобождающий сдерживаемое чувство.

Она даже не догадывалась, насколько это может быть нежно и как эта нежность и страсть могут усилить все, что она чувствовала до этого.

Она и понятия не имела, насколько больно было сказать «нет», когда он заговорил о женитьбе, и напомнить ему, какая глубокая пропасть их разделяет.

Она не сознавала, как больно и трудно будет уехать от него.

Теперь она понимала, что совершила ужасную ошибку.

Но что сделано, то сделано.

Она получила желаемое, так по крайней мере ей казалось: опыт и воспоминания.

Она будет вспоминать об одном мужчине… Мирабель печально улыбнулась. Не просто о мужчине. О прекрасном рыцаре, который вошел в ее жизнь, заставив на время почувствовать себя прекрасной леди из романтического сказания. У этой истории был даже счастливый конец.

«Это больше, чем ты имела вчера», — сказала она себе.

Подбодрив себя таким образом, она повернула к дому. Мирабель не была готова к встрече с миссис Энтуисл и прошла прямо в кабинет.

Это было ошибкой. Не успела она сесть за стол, как на нее нахлынули воспоминания, но она прогнала их.

Потом, подумала она. Для хандры у нее еще будет время.

Она заставила себя мысленно вернуться к событиям, предшествовавшим сегодняшней роковой ошибке: к женщинам Лонгледж-Хилла и их мужьям — торговцам и фермерам, которые не желали высказываться против строительства канала.

Она подошла к окну. День клонился к вечеру. Из окна было видно немного, но даже эта рощица, чудом избежавшая вырубки Калебом Финчем, словно целебный бальзам, действовала на ее смятенную душу.

Немного успокоившись, она мысленно вернулась к своему первоначальному плану.

По правде говоря, план не был хорошо продуман. Хотя мистер Карсингтон не хотел воспользоваться своим преимуществом, он должен был выполнить обязанность, возложенную на него другом, который спас ему жизнь. Не мог же он просто сказать лорду Гордмору: «Извини, но я вернулся, потому что никто не хотел бороться со мной. Все они, кроме одной изголодавшейся по любви старой девы, сделают все, что я скажу. Лучше поезжай туда сам, потому что тебе они дадут настоящий бой».

Представив себе эту сцену, она поняла, как смешно это звучит. Лорд Гордмор не подумает, что его друг нелоялен, он решит, что мистер Карсингтон сошел с ума.

— Сошел с ума, — тихо произнесла она. — Болен. Ему стало хуже. Бессонница. Наверное, переутомление. Доктор так и сказал.

Она торопливо, чтобы не передумать, принялась писать письмо.

На это не потребовалось много времени, и она, закончив, отправилась на поиски отца, чтобы он подписал его.

Если верить Бентону, то сегодня мистер Олдридж едва ли ушел далеко. Утром ему доставили какие-то новые разновидности растений из дальних краев, и их состояние чрезвычайно его тревожило.

Она нашла отца в зимнем саду. Он сосредоточенно разглядывал какой-то жалкий экземпляр не подлежащего опознанию растения. С ним находился капитан Хьюз, который пытался сделать невозможное: вести с ним нормальную беседу.

Она поздоровалась с капитаном и, извинившись за вторжение, сказала:

— Папа, подпиши, пожалуйста, эти два письма.

— Да, моя дорогая. Подожди минутку.

Когда дело касалось отца, «минутка» могла означать «не в этой жизни» или, возможно, «вообще никогда».

— Дело не терпит отлагательства, папа, — сказала Мирабель. — Нам нельзя терять времени. Письма должны быть отправлены экспресс-почтой.

Оторвавшись от созерцания растения, отец удивленно повернулся к ней.

— Силы небесные! Что случилось?

— Тебе не следует тревожиться, — сказала она. — Я все держу под контролем. Только, пожалуйста, подпиши письма. Моя подпись не имеет силы.

Поскольку он постоянно записывал свои наблюдения, перо и чернила в зимнем саду всегда были под рукой. Прежде чем поставить свою подпись, он не просто с отсутствующим видом пробежал текст письма, как делал это обычно, а внимательно прочел.

А прочитав, не сразу взялся за перо. Вместо этого он поглядел на нее тем же испытующим взглядом, каким разглядывал ослабевшее новое растение.

Мирабель не сомневалась, что никто, тем более Сильвестр Олдридж, ни за что не догадался бы по выражению ее лица, что всего несколько часов тому назад она лежала голая в объятиях третьего сына герцога Харгейта, бесстыдно соблазнив его.

— Не думаю… — начал он, но не договорил, потому что в этот самый момент в зимний сад вбежал раскрасневшийся и запыхавшийся Доббс — лакей капитана Хьюза.

— Прошу прощения, сэр… сэры… мисс, но мистер Нэнкарроу приказал мне как можно скорее отыскать капитана.

— Выкладывай, — прервал его капитан. — Что стряслось?

— Мистер Карсингтон, сэр. Он сбежал.

— Ну что ж, — сказал отец и подписал письма. Мирабель, вытаращив глаза, смотрела на слугу.

— Ты, случайно, не спятил? — обратился капитан к Доббсу. — Этот человек слишком серьезно болен, чтобы убежать. Скорее всего он гуляет, зашел слишком далеко и заблудился или упал от переутомления.

— Не похоже, сэр. Он уехал вместе с Кру, и они взяли своих лошадей.

— И никто пальцем не пошевелил, чтобы их остановить? Почему Нэнкарроу не послал за мной сразу же, как только узнал об этом?

— Он так и сделал, сэр. Но он сам только что узнал об этом. Ему сообщили из конюшни. Сначала мы подумали, что это очередная шутка конюхов. Но когда я поднялся в комнату мистера Карсингтона, все его вещи были упакованы, а окно открыто.

— Окно? Только не говори мне, что этот человек спустился по канату из связанных простыней.

— Нет, сэр. Нынче утром мистер Винс притащил приставную лестницу, чтобы проверить водостоки на крыше, и, должно быть, забыл ее убрать, потому что она стояла там, сэр, прямо под окном мистера Карсингтона.


Второе письмо из Олдридж-Холла было доставлено экспресс-почтой в субботу еще до первого крика петухов и разбудило лорда Гордмора, спавшего крепким сном.

Он вскрыл конверт дрожащими руками. А прочитав письмо, яростно выругался.

Он встал. О том, чтобы снова заснуть, не могло быть и речи. Некоторое время он мерил шагами комнату, потом позвал слугу и приказал ему собираться в дорогу.

Слуга, не привыкший просыпаться в столь ранний час, поморгал, чтобы убедиться, что перед ним действительно его хозяин, проснувшийся в столь неурочный час и приказывающий собираться в путь.

— Да, милорд, — только и сказал он. — Куда едем, милорд?

— На край света, помоги мне Господь, — ответил его сиятельство. — В Дербишир.

Поскольку лорд Гордмор рассчитывает на продолжительное пребывание в Восточном Мидленде, его слуге, чтобы собраться в дорогу, потребуется несколько часов.

Поэтому около полудня в субботу виконт заехал к своей сестре.

Когда он появился, она еще лежала в постели и со скучающим видом пила утренний шоколад. Однако, узнав о письме, оживилась.

— Я так и знала, — сказала она.

— Но ты не говорила, что Алистер так серьезно заболеет, — возразил Гордмор.

— Я не сомневалась, что он не справится с этой задачей, — продолжала она. — Ты не хочешь этого признавать, но все шепчутся о том, что после Ватерлоо с ним не все в порядке. Он почти все время проводит со своим портным, не говоря уже о том, что совершенно не интересуется женщинами. Я всегда говорила, что это злокачественная меланхолия, но разве кто-нибудь прислушивается к моим словам?

— Зло… что? Не припомню, чтобы ты когда-нибудь…

— А теперь он находится за много миль от друзей, в окружении враждебно настроенных к тебе людей, что сказывается и на отношении к нему. — Она поправила кружевной чепчик. — Ладно, не смотри на меня с такой неприязнью, а то я больше слова не скажу. Я рада, что ты туда едешь, надеюсь, пока не слишком поздно.


От сестры Гордмор направился к лорду и леди Харгейт. Но застал дома только леди. Она встретила его в малой гостиной.

— Вы приехали поговорить насчет Алистера, — сказала она после того, как они обменялись приветствиями. — Утром мы получили письмо экспресс-почтой. Бедный мистер Олдридж очень обеспокоен. Уверена, его страхи преувеличены.

Если Харгейты не обеспокоены, значит, Алистер не написал им того, что ему, другу и партнеру.

— Наверное, так оно и есть, ваша светлость, — сказал Гордмор. — Однако я не успокоюсь, пока не увижу все собственными глазами. Я намерен сегодня же отправиться в Дербишир.

Она чуть приподняла тонкие брови.

— Вы уверены, что достаточно хорошо себя чувствуете? Лорд Гордмор заверил ее, что полностью оправился после гриппа.

Она довольно долго смотрела на него изучающим взглядом, потом сказала:

— Вы бледны, но, возможно, это результат продолжительного пребывания в помещении. Впрочем, вам виднее. Вы, конечно, беспокоитесь о канале.

— Я планировал сам заняться этой проблемой на месте, — произнес он. — Но заболел и не знал, как долго проваляюсь в постели.

— Насколько я понимаю, важную роль тут играет время, — проговорила она. — Если парламент не примет акт с вашем канале до того, как будет распущен на летние каникулы, вам придется ждать не менее года, чтобы начать работу. Нельзя с уверенностью сказать, что осенью парламент снова соберется.

— В любом случае земляные работы предпочтительно начать в хорошую погоду, — заявил он.

По правде говоря, работу следовало начать этим летом, а то и раньше.

Любая отсрочка удорожила бы проект. Стоимость его могла бы возрасти настолько, что проект стал бы экономически невыгодным. Строительство нескольких частично построенных каналов было заморожено из-за нехватки финансовых средств.

А тем временем шахты Гордмора тоже придут в упадок. Хотя каменный уголь, добываемый в Скалистом крае, не отличался высоким качеством и его запасы были невелики, он вполне подходил в качестве топлива для паровых двигателей, используемых в местных отраслях производства, спрос на которые увеличивался из года в год.

Уголь не приходилось перевозить на дальние расстояния. Его нужно было транспортировать быстро и дешево клиентам, находящимся на расстоянии десяти — двадцати миль.

Управляющий сказал ему, что как только Гордмор сможет обеспечить дешевую доставку угля на более крупные рынки, будет экономически выгодно увеличить инвестиции в их развитие и получать большие прибыли. Более того, как только появится возможность дешевой транспортировки, будут оправданы затраты на добычу других минералов. Его дербиширская земельная собственность в конечном счете станет приносить хороший доход, а не те жалкие гроши, которые приносит сейчас.

Он не поделился своими тревогами и надеждами с герцогиней. Он просто старался не думать об этом, но ему это стоило немалых усилий, поскольку тревожные мысли то и дело возвращались к нему.

— Перед отъездом Алистер во всех подробностях объяснил мне ваш план, — промолвила герцогиня. — Я радовалась, что он с таким энтузиазмом принялся за дело. Я уж начала беспокоиться, что ему никогда не удастся восстановить силу своего духа.

— Ему необходима была трудная задача, — сказал Гордмор. — Что-нибудь такое, что возродило бы его боевой задор.

Она задумчиво посмотрела на него.

— И все-таки вам не по себе из-за того, что вы позволили ему бороться в одиночку.

— Вы правы, так оно и есть, ваша светлость. Оно и понятно. Вы же знаете, что слишком многое мы поставили на карту.


Тем временем у Алистера Карсинггона возродился не только боевой задор.

Словно фурия из греческого мифа, его мучила совесть, не говоря уже о смятении, в котором пребывало его сердце.

Вторую половину пятницы он провел над картами, имевшимися у Уилкерсона, делая какие-то записи.

В субботу он отправился на шахты Горди, чтобы собственными глазами увидеть характер местности.

В воскресенье Алистер прогулялся от гостиницы до деревни Мэтлок. Там он присутствовал на богослужении и просил всевышнего наставить его на путь истинный.

Он вышел из церкви, так и не найдя выхода из создавшейся ситуации, как не нашел его после изучения карт и личного обследования шахт и окружающей местности.

Он задержался на церковном дворе после того, как разошлись постоянные прихожане, и прошелся по погосту, читая надписи.

Алистер знал, что едва ли здесь похоронен кто-нибудь из семейства Олдриджей. У них в Лонгледже была своя старая церковь. Их родственников хоронили либо там, либо в мавзолее на территории поместья.

Однако он пришел сюда не за тем, чтобы разыскивать чьих-то предков. Просто он не торопился возвращаться в гостиницу. Сегодня он не мог заниматься делами, а без этого ему было нечем отвлечься от змеиного гнезда проблем, возникших в связи с таким, казалось бы, простым вопросом, как строительство водного пути.

Он с ужасом ждал воскресенья, потому что в этот день ему нечем было отвлечь свое внимание. У него оставалось слишком много времени, чтобы думать, а поскольку ничего дельного придумать он не мог, то предпочел все же чем-нибудь заняться.

И все же знакомые ритуалы в незнакомой церкви, среди незнакомых людей несколько успокоили. Расположенный на склоне холма церковный погост с выветрившимися могильными плитами и покосившимися надгробиями тоже действовал умиротворяюще.

День выдался прохладный, по небу плыли облака. На деревьях набухли почки.

Прихрамывая, он медленно шел среди могильных камней, останавливаясь время от времени, чтобы прочесть надпись. Среди более поздних могил он нашел могилу воина, сражавшегося при Ватерлоо.

Алистер постоял перед ней некоторое время, положив руку на могильный камень.

Это тоже подействовало на него успокаивающе.

Он не знал, при каких обстоятельствах погиб этот несчастный. И тут же подумал, что сам он остался жив, что судьба пощадила его. И он должен сделать свою жизнь целенаправленной.

Приободрившись, Алистер возвратился в гостиницу и, нарушив все предписания доктора Вудфри, прочел газеты, которые Кру получил накануне, и написал полдюжины писем.


2 марта

Около десяти часов утра в понедельник Мирабель села в двуколку и отправилась в Мэтлок-Бат. По пути заехала к почтмейстерше и навестила владелицу читальни и библиотеки с выдачей книг на дом. Поскольку обе леди были способны распространять новости скорее, чем почта или пресса, Мирабель подумала, что это самый быстрый способ оповестить весь мир о цели своего приезда и свести до минимума досужие домыслы по этому поводу.

Затем, приехав в гостиницу Уилкерсона, она попросила гостиничного слугу разгрузить ее повозку. Когда слуга перенес ее поклажу в дом, она попросила позвать Кру.

Слуга появился через несколько минут и, как положено, не выразил ни любопытства, ни тревоги.

— Не буду спрашивать, как чувствует себя твой хозяин, — сказала она. — Уверена, что ты отлично заботишься о нем и следишь за тем, чтобы он выполнял предписания доктора Вудфри.

— Ну, что касается этого, мисс…

— Я знаю, ты делаешь все, что в твоих силах, несмотря на трудные обстоятельства, — произнесла она. — Я приехала лишь затем, чтобы доставить ему некоторые вещи. — Она жестом указала на корзины, которые гостиничный слуга поставил поблизости.

Хотя Кру не сказал ни слова, ему не удалось скрыть недоумение, появившееся на его лице при виде корзин.

Мирабель знала, что капитан Хьюз отослал пожитки мистера Карсингтона в гостиницу еще в субботу по просьбе Алистера, изложенной им в записке, прежде чем он бежал, спустившись по лестнице, которую Мирабель забыла передвинуть на прежнее место.

— Несколько дней назад некая леди Лонгледж-Хилла поручила мне передать мистеру Карсингтону кое-какие целебные средства, — объяснила она Кру. И достала из ридикюля список. — Там находятся несколько банок консервированных фруктов и лекарственных средств, стимулирующих сердечную деятельность, эссенция для облегчения головной боли, фруктовый сироп. К каждому горшочку приложена инструкция, так что сам разберешься. Что еще? Купоросный эликсир — говорят, отличное средство от скопления газов в желудке; пилюли асафетидные, которые помогают при истерике, а также от астмы, хотя в разных дозировках; Эдинбургский желтый бальзам, эликсир Даффи; несколько видов желе; рецепты прохладительных напитков, сывороток, поссетов и полынного пива.

Кру вытаращил глаза.

— Да уж, мисс. Леди проявила большую щедрость.

— Вернувшись в Лондон, мистер Карсингтон, сможет открыть собственную аптеку, — произнесла она.

— Спасибо за предложение, мисс Олдридж, — пророкотал голос за ее спиной.

Мирабель быстро обернулась.

Прославленный герой Ватерлоо стоял в нескольких шагах позади нее, опираясь одной рукой на трость, а в другой держа касторовую шляпу.

И как обычно, каждый волосок его шевелюры был на своем месте. Уголки воротника сорочки прикасались к твердой линии челюсти. Галстук, как всегда, был идеально накрахмален и завязан. Зеленый фрак плотно облегал широкие плечи и грудь, подчеркивая стройную талию. Брюки…

На нее вдруг нахлынули воспоминания: длинные мускулистые ноги переплетаются с ее ногами, мощные руки крепко обнимают ее. Умелые пальцы скользят по ее телу, прикасаясь к ней в самых сокровенных местах, его губы прижимаются к ее шее.

Почувствовав, что краснеет, она взглянула ему в лицо и упрямо вздернула подбородок.

Он посмотрел на корзины, потом перевел взгляд на нее.

— Скопление газов в животе? — проговорил он, удивленно подняв брови. — Истерия?

— Первое может быть следствием пребывания в неподвижности, — сказала Мирабель. — А второе по определению доктора Вудфри — нервное переутомление.

— Мои нервы в полном порядке, — заявил он.

Но это не соответствовало действительности. Глаза у него запали, под ними залегли темные тени.

— Ваши глаза… — начала она, с трудом сдержавшись, чтобы не прикоснуться к его щеке, но тут же обеими руками вцепилась в ридикюль.

— Это не имеет никакого отношения к болезни, — возразил он. — Я бы хотел, чтобы вы… — Он не договорил и оглянулся вокруг.

Кру, как обычно, сделал вид, будто его нет. Однако гостиничный слуга, разгружавший корзины, все еще торчал в холле. Кроме того, появилась служанка и принялась вытирать пыль.

Мистер Карсингтон перешел на официальный тон и принялся расспрашивать о мистере Олдридже и миссис Энтуисл.

Узнав, что с ними все в порядке, он сказал:

— Я не стану задерживать вас, мисс Олдридж. У вас слишком много важных обязанностей. Я провожу вас, если позволите. Собираюсь посетить колодцы, где любые предметы превращаются в камень. Мне говорили, что нельзя упустить возможности увидеть эти чудеса природы.

Мирабель согласилась с ним.

Как только они оказались на главной улице, где их не могли подслушать любопытные слуги, он тихо сказал:

— Пожалуйста, не тревожьтесь обо мне. Я осунулся, потому что плохо сплю. По ночам меня мучают кошмары военного времени. А еще мне не дает спать одна женщина.

Мирабель не хотелось быть женщиной, которая лишает его сна. Однако она не могла не обрадоваться тому, что он о ней думает. И не пожалеть, что ее нет рядом, когда его мучают кошмары. Она успокоила бы его и… Нет, не успокоила бы. Впрочем, он все равно уедет. Скоро приедут либо его родители, либо лорд Гордмор и снимут с него этот тяжелый груз. И с нее тоже.

Как только он уедет, она снова станет сама собой.

— Можете попробовать ванны, — сказала она. — Владельцы предоставят их в ваше полное распоряжение и будут рады всячески угодить вам.

Он вздохнул:

— Ладно, попробую. Я и без того решил познакомиться со всеми торговцами, хранителями музеев и гидами. Наряду со сплетнями я могу почерпнуть какую-нибудь свежую идею, которая помогла бы мне решить проблему канала.

Мирабель уже пыталась это сделать. Она рассматривала эту проблему со всех сторон, но не нашла ни приемлемых компромиссов, ни тем более альтернатив. Канал должен проходить по относительно ровной поверхности. На участке между шахтами лорда Гордмора и Кромфордским каналом единственное место с такой поверхностью было расположено именно там, где лорд Гордмор желал проложить свой водный путь.

Она надеялась обнаружить у него серьезные просчеты, но это ей не удалось.

Если бы был какой-нибудь другой вариант…

Но его не было. Она сможет победить в борьбе против строительства канала лишь в том случае, если мистер Карсингтон уедет.

Так будет лучше для всех. И в первую очередь для него самого.

Она не ожидала увидеть его сегодня. Она даже приехала пораньше, чтобы исключить такую возможность.

Лгунья, лгунья. Она притворялась, отыскивая предлоги. Почему она приехала лично, вместо того чтобы отправить корзины со слугами? Очевидно, она надеялась услышать его голос или последний раз взглянуть на него.

Она лишь ухудшила ситуацию. Услышать голос, взглянуть — разве этого достаточно?

Она взглянула на его осунувшееся лицо и горящие золотом глаза.

— Давненько я не бывала у колодцев, где предметы превращаются в камень, — произнесла она. — Интересно, успела ли за это время окаменеть моя перчатка?

Глава 14

Еще до приезда сюда Алистер знал о различных природных явлениях, которые можно наблюдать на этом курорте. Так, например, знаменитые минеральные воды из источников Мэтлока, кроме целебных, обладали и другими удивительными свойствами.

Любые предметы, помещенные в эту воду, заизвестковывались и с познавательной целью демонстрировались посетителям.

Перчатку мисс Олдридж либо давно уже вытащили из воды, либо она с течением времени превратилась в окаменелость. Но были там и другие чудеса. Хранитель источников охотно показал знаменитому сыну лорда Харгейта окаменевшие метлу, парик, а также птичье гнездо. Мисс Олдридж уговаривала Алистера пожертвовать своими перчатками, которые, по ее словам, представляли бы огромный интерес для туристов в последующие месяцы, а то и годы.

— Два года назад в феврале Мэтлок-Бат посетил не кто иной, как великий князь Николай, — сказала она Алистеру, когда они возвращались к гостиницу. — Как русскому, ему показалась целебной здешняя погода. А в прошлом году здесь побывали эрцгерцоги австрийские. Но они иностранцы. А вашим посещением хранитель будет хвастать до конца своих дней, и ваши перчатки будут демонстрировать посетителям с огромным благоговением. Когда распространится слух о том, что в Мэтлок-Бате имеются ваши перчатки, причем не одна, а целая пара, туристы сюда повалят валом, чтобы лицезреть эту священную реликвию.

Алистер взглянул на нее. Она улыбнулась, и глаза ее лукаво блеснули. Ему захотелось обнять ее и зацеловать до потери сознания.

— Это очень ценная пара перчаток, — сказал он с притворной печалью. — Мне никогда не удастся заменить их, и Кру меня ни за что не простит. Но если эта жертва будет способствовать развитию туризма, мне не следует роптать на судьбу.

— Уж будьте уверены, что любой бизнес, которому вы покровительствуете, в полной мере воспользуется этим, — сказала она. — Титулованных иностранцев в наши дни множество, словно мух, а вот такая героическая личность, как сын лорда Харгейта…

— Я не героическая личность, — заявил он притворно небрежным тоном. — Это вздор.

Она повернулась к нему.

— Это не вздор. Как вы можете так говорить? Они стояли на главной улице на виду и в пределах слышимости многочисленных любопытных прохожих. Алистер понимал, что ему следует отпустить мисс Олдридж и вернуться в гостиницу, но он не мог. Уж она-то, как никто другой, должна была понимать это.

Он вспомнил, как она говорила ему, что у него в любом случае было мало шансов выжить, согласился бы он или нет на ампутацию ноги. Но он не согласился и выжил. Однако отказался он из страха, а не потому что взвесил все шансы, и до сих пор не мог себе этого простить.

Его так называемый героизм был общественным достоянием, и с этой трудностью приходилось сталкиваться почти ежедневно. Это было как заноза, которая с течением времени впивается все глубже и глубже. Возможно, если бы кто-нибудь, кто был ему дорог, знал правду, ему было бы легче жить с этой мыслью. Ему хотелось рассказать ей все, но он не мог этого сделать. Тогда он расскажет ей хотя бы часть.

Он оглянулся вокруг, не увидел ни одного местечка, где они могли бы побыть вдвоем, не рискуя дать пищу слухам.

Видимо, догадавшись о его желании, она пришла ему на помощь.

— Не хотите ли полюбоваться видом на Мэтлок-Бат, открывающимся с холма? — спросила она, кивком указав на дорожку, ведущую на холмы Эйбрахама. — Это кратчайший путь, а вид оттуда открывается превосходный.

Когда они оказались вне пределов слышимости, Мирабель сказала:

— Не понимаю, почему вы каждую ночь видите во сне битву при Ватерлоо. Надо бы узнать рецепт поссета или сиропа, который избавил бы вас от кошмаров. Мой отец, например, считает, что следует принимать лауданум. Может быть, посоветоваться с аптекарем? И если эта битва перестанет преследовать вас во сне, вас больше не будет раздражать разговор на данную тему?

Его преследовала во сне не только битва, но об этом он умолчал. Ему не давала покоя мысль о ней.

— Меня раздражает, что из меня делают героя, — объяснил он. — Я долго мирился с этим, потому что не мог припомнить, что произошло в тот день. Мне приходилось полагаться на то, что говорили об этом другие. Теперь, когда я вспомнил, мне невыносимо думать, что у вас сложилось обо мне превратное мнение. Я высоко ценю ваши добрые чувства ко мне, как к герою, и готов сохранить их даже путем обмана.

Голубые глаза с недоверием уставились на него.

— О чем вы говорите? Какой обман? Есть живые свидетели вашего героизма.

— Другие делали то же самое и еще больше, — возразил он. — Ничего особенного я не совершил. Некоторые много лет прослужили под командованием Веллингтона. Вот они действительно проявляли чудеса героизма. Знай вы об их подвигах, поняли бы, насколько глупо возвести меня в ранг героя.

Она молча шла дальше. Алистеру страшно хотелось рассказать ей все. Всю правду. О том, что случилось в палатке хирурга. Возможно, когда-нибудь он решится рассказать ей об этом.

Он молча хромал рядом с ней, время от времени поглядывая на ее профиль, думая, что она, наверное, производит переоценку своего отношения к нему, в результате которой, возможно, ее чувства к нему изменятся. Она хмурилась. Боже милосердный, и зачем только он распустил язык?

— На прошлой неделе я получила письмо от тетушки Клотильды, — сказала она. — Тетушка подробно описывает ваши любовные похождения. Она всегда называет вещи своими именами. Тетушка написала о мятеже у Кенсингтонских ворот, о памфлетах, о долговой яме, о судебных исках и еще о многом. Тогда я поняла, почему лорд Харгейт сказал, что содержать вас — дело дорогостоящее и хлопотное.

Алистер почувствовал, как на его плечи снова опускается тяжесть, ощутил бесцельность своих усилий и усталость, которой не испытывал в течение нескольких недель. Прошлое камнем повисло на его шее. Бог с ним, с каналом, но он может из-за этого потерять ее расположение.

— Полагаю, это цена, которую приходится платить за обладание сильным, ярким характером, — продолжала она. — Вы привлекаете внимание прессы. Газеты сделали вас знаменитым не только из-за ваших подвигов — хотя вы можете ими гордиться, — но и потому, что из вас получился великолепный персонаж героической истории.

Ему послышалась веселая нотка в ее голосе, и он осмелился снова заглянуть ей в лицо. Он увидел намек на улыбку в уголках ее мягких губ и веселые искорки в голубых глазах. Вспомнил, как в тот первый день она вбежала в дверь малой гостиной. Глаза у нее блестели, лицо сияло улыбкой, согревшей ему душу.

Он вспомнил, как при виде ее у него становилось легче на сердце и как действовали на него малейшие изменения выражения ее лица.

— Героическую историю? — переспросил он.

— В Лондоне разразился скандал, после того как вы расторгли помолвку и связались с куртизанкой, — сказала она. — Потом взбешенный отец отправил вас за границу. В качестве атташе в дипломатическом корпусе. Лорд Харгейт не собирался отправлять вас на войну, не так ли?

— Разумеется, нет. Мой родитель считает меня разболтанным, бесшабашным, совершенно непригодным для военной службы.

— Но не таким вы были человеком, чтобы сидеть в Брюсселе, когда другие пошли воевать, — продолжала она. — Немногие знают, как вам удалось это сделать. Но они молчат. Известно лишь, что вы каким-то образом оказались в самой гуще сражения.

— В такие моменты командование радо заполучить любого, — объяснил Алистер. — У меня были школьные друзья, они замолвили за меня словечко, да и я проявил настойчивость — прилип как банный лист. Они просто не могли отделаться от меня и позволили к ним присоединиться.

— Как бы то ни было, в бою вы проявили храбрость, — произнесла она. — Не раз рисковали жизнью, спасали раненых. Храбро сражались. Стойко держались, даже когда вас ранили. А дальше следует полное драматизма повествование о том, как лорд Гордмор разыскивал вас в темноте среди мертвых и умирающих, и о вашем чудесном исцелении. Вот видите? Чем не героическая история, мистер Карсингтон?

Алистер наконец увидел целиком всю картину. Он остановился и, опираясь на трость, уставился в землю, а в голове его проносились отдельные эпизоды, словно сцены какой-то пьесы. В финале он увидел, как появляется в полном составе вся его семья и увозит блудного сына в Англию.

И тут он рассмеялся — от смущения или от облегчения, а может быть, от того, что так нелепо сложилась его жизнь.

Он поднял голову — слишком поздно, чтобы заметить озабоченный взгляд, который она бросила на него, — и сказал:

— Все так, как вы сказали, когда приехали к Уилкерсону. Вы единственная решились сказать мне все это без обиняков. Даже мой лучший друг… — Он не договорил и усмехнулся. — Бедняга Горди. Но зачем было ему открывать мне на это глаза, если даже мои братья, которые никогда не упускали случая поставить меня на место, держали язык за зубами?

— Им следовало рассказать вам, — заявила она. — Но они, возможно, не сознавали, как сильно это вас мучит.

Алистер пожал плечами.

— В семье никогда об этом не говорят, по крайней мере при мне, — сказал он и добавил: — А я сделал все возможное, чтобы отбить у них, да и у всех прочих охоту обсуждать эту тему.

Он выпрямился и впервые с тех пор, как они сюда направились, обратил внимание на окружающую обстановку.

То, что он увидел, лишило его дара речи.

Огромные скальные образования торчали из земли на склоне холма, массивные каменные обелиски были разбросаны вокруг, словно кегли, и покрыты мхами и лишайниками, которые буквально завораживали мистера Олдриджа. Между камнями протискивались деревья и кустарники, а также самые стойкие и выносливые растения, которые, судя по всему, буйно разрастались здесь в более теплое время года. Слышно было, как где-то капает вода, — видимо, неподалеку находился минеральный источник.

За деревьями и скалами ничего не было видно, казалось, они попали на сказочный остров. Он восхищенно огляделся.

— Это место называется Романтическими скалами, — сказала Мирабель. — В разгар сезона здесь полно туристов.

Он взглянул на нее.

Она, сложив руки, сидела на камне в форме обелиска. Ее серая шляпка и плащ сливались с окружающей обстановкой, не отвлекая внимания от ее раскрасневшегося лица, обрамленного локонами.

— Вы любите это место, — обратился он к ней.

— Не просто это место, — сказала она. — Я сама часть Скалистого края, а он — часть меня. Мама говорила мне, что влюбилась в этот район Дербишира, когда влюбилась в отца. Помню, как в детстве она водила меня гулять на холмы Эйбрахама. Мы часто приходили к этим скалам. Спускались в пещеры. Ходили к минеральным источникам. Иногда нанимали лодку и переплывали к тропинкам влюбленных или добирались до Чатсуорта, чтобы полюбоваться открывающимися там видами. — Ее голос смягчился от ностальгических воспоминаний. — Во время наших прогулок мы делали зарисовки или писали пейзажи. Изредка к нам присоединялся отец. Уже тогда он был увлечен ботаникой, но в разумных пределах. Мама делала для него удивительно подробные рисунки цветов и других экземпляров растительного мира.

Алистер подошел и сел рядом с ней, не страшась испортить мхами и лишайниками свой сюртук, сшитый у дорогого портного.

— Ваш отец очень любил ее, — произнес он. Она кивнула. Глаза у нее заблестели.

— Если вы хоть немного похожи на нее, неудивительно, что после ее смерти ваш отец превратился почти в отшельника. Всего несколько дней я не видел вас, но они показались мне вечностью.

Она порывисто встала.

— Не надо со мной любезничать, — резко сказала она. — Мне не следовало приводить вас сюда. Надо было ограничиться первым живописным ландшафтом, как я и намеревалась. Похоже, я все время делаю то, чего делать не следует.

Алистер тоже поднялся, хотя и не с такой легкостью. Камень был холодный, а нога еще не простила ему пребывания в холодном и сыром павильоне у минерального источника.

— Любовь толкает человека на самые неожиданные поступки, — сказал он.

— Я в вас не влюблена, — резко ответила она. — Это увлечение. Нечто подобное случается с престарелыми девицами. Это своего рода форма помешательства.

— Вы не престарелая и не помешанная, — сказал он. — Возможно, вы просто увлечены мной, что же касается меня, то я по уши в вас влюблен, Мирабель.

Она отвернулась.

— Советую вам преодолеть страсть, — произнесла она ледяным тоном, — потому что ничего из этого не получится.

Такого Алистер не ожидал.

Она повернулась и пошла прочь, а он стоял, словно его окатили ушатом холодной воды, глядя ей вслед.


На тот случай, если ее холодность не отбила у него охоту последовать за ней, Мирабель юркнула в сторону и спустилась вниз по едва приметной боковой тропинке.

Она не станет плакать. Через несколько минут она окажется на главной улице, и никто не должен видеть следы слез на ее лице. А если увидят, то весть об этом через час распространится по всему Мэтлоку, а через два перевалит через окружающие холмы.

Впереди у нее сколько угодно времени, чтобы вдоволь наплакаться.

Ведь Алистер Карсингтон скоро уедет. И они никогда больше не увидятся.

Если бы одиннадцать лет назад она решительно порвала в Лондоне с Уильямом Пойнтоном, он не последовал бы за ней сюда, не пытался бы переубедить ее и не сделал бы ее, сам того не желая, еще более несчастной, да и сам не впал бы в отчаяние.

Вот к чему приводит стремление сделать разрыв менее болезненным. Оно лишь усугубляет страдания.

Нет, лучше уж порвать отношения так, как это сделала она. Правда, немного опоздала. Мистер Карсингтон успел признаться ей в своих чувствах. Она проявила слабость, ей захотелось, прежде чем расстаться навсегда, побыть с ним еще немного.

И все же она причинила ему боль. Но он тоже ее ранил. «Я по уши влюблен в вас, Мирабель».

Кто бы мог подумать, что эти слова могут причинить такую сильную боль?

Тем не менее она знала, что оба они исцелятся. Со временем.

А сейчас на карту поставлено нечто более важное, чем ее сердце.

У нее нет выбора. Она должна была отделаться от него.


Алистеру потребовалась примерно минута, чтобы оправиться от удара и последовать за ней, но именно на эту минуту он опоздал. Он потерял из виду Мирабель, хотя шел так быстро, как позволяла нога.

Увидел ее лишь, когда вышел на главную улицу возле гостиницы. Вернее, увидел ее спину, удаляющуюся на двуколке с низеньким грумом, устроившимся на запятках.

Он поспешил в гостиницу, чтобы приказать подать ему лошадь, и едва не столкнулся со слугой, выходящим из дверей.

— А-а, вот и вы, сэр, — сказал слуга. — К вам…

— Мне нужна лошадь, — прервал его Алистер. — Умоляю, поторопитесь.

— Да, сэр, но…

— Лошадь под седлом, и быстро, — оборвал его Алистер. — Если это вас не слишком затруднит.

Слуга выскочил во двор.

— Куда ты так спешишь, Кар, позволь тебя сопроводить? Алистер повернулся, услышав знакомый голос.

В дверях, ведущих в частные апартаменты, стоял лорд Гордмор. Плащ его был забрызган грязью, а сапоги выглядели так, словно побывали в болоте и были изжеваны крокодилом.

Алистер быстро взял себя в руки. Он уже привык к потрясениям.

— Ты выглядишь как черт знает что, — сказал он другу. — Я спросил бы, что привело тебя сюда, но очень спешу. Почему бы тебе не принять ванну или не заняться чем-нибудь еще? А поговорить мы успеем, когда я вернусь.

— Э-э, нет, приятель. Думаю, нам надо поговорить прямо сейчас.

— Позднее, — бросил Алистер. — У меня неотложное дело.

— Кар, я проехал сто пятьдесят миль в почтовом дилижансе, — сказал его друг. — Пьяный идиот, который правил четверкой лошадей, вечером в субботу перевернул нас в канаву в десяти милях от какого-нибудь жилья. Большую часть следующего дня мы потратили на то, чтобы отыскать кого-нибудь, кто, нарушив священный день отдохновения, починил бы нашу повозку. Я не спал ни минуты с тех пор, как пришла экспресс-почта от Олдриджа, — кстати, письмо, судя по всему, было написано его дочерью. Оно разбудило меня в субботу ни свет ни заря.

Услышав последнюю фразу, Алистер остановился как вкопанный.

Письма, о которых упоминала мисс Олдридж, были отправлены экспресс-почтой более недели назад.

— Экспресс-почтой? Из Олдридж-Холла? — удивился он. — В прошлую субботу? Всего три дня назад?

— Совершенно верно, — сказал Горди. — Я рад, что мозговая травма не лишила тебя способности производить простейшие арифметические действия.

— Мозговая травма. — Алистеру не потребовалось много времени, чтобы сложить два и два. — Понятно, — спокойно произнес он, хотя тон его понизился на целую октаву. — Какие еще интересные подробности любезно сообщила тебе мисс Олдридж?


Двое мужчин удалились в частную гостиную Алистера. Там Горди передал ему срочное послание, полученное из Олдридж-Холла.

Пока его сиятельство поглощал завтрак, Алистер читал письмо.

Хотя письма было подписаны мистером Олдриджем, изобилующий завитками почерк, как и стиль письма, принадлежали явно не ему, а мисс Олдридж. Если судить по почерку, можно предположить, что автор обладает живым воображением и так же легкомыслен и непослушен, как и его волосы.

В то же время мисс Олдридж никогда не лукавила, ее искренность не вызывала сомнений, она не витала в облаках, обладая острым умом.

Диагноз доктора Вудфри «нервное переутомление» она истолковала как «нервный срыв», шишку на голове как «мозговую травму». Говоря о ввалившихся глазах Алистера, она намекала, что он тяжело болен и состояние его ухудшается. Она сравнивала его бессонницу с лунатизмом леди Макбет и беспокойством Гамлета, намекая, что Алистеру грозит безумие. Она согласилась с Алистером, назвавшим доктора Вудфри невежественным деревенским шарлатаном. Настаивала на том, чтобы мистера Карсингтона осмотрел в Лондоне «практикующий врач, психиатр».

Она скромно призналась, что может ошибаться, поскольку не является специалистом в подобного рода заболеваниях, и сочувствует лорду Гордмору, доверившему свой бизнес человеку, у которого с головой не все в порядке.

Еще долго после того, как он дважды прочел это — сначала с яростным возмущением, а потом со сдержанным восхищением, — Алистер сидел, уставившись на испещренную завитками страницу. Будь он один, обвел бы эти завитки пальцем. Но он в достаточной степени владел собой, чтобы не сделать этого, но, вместо того чтобы вернуть письмо Горди, аккуратно сложил его и засунул в потайной карман жилета — поближе к сердцу.

Горди вопросительно посмотрел на него.

— Не сомневаюсь, что Олдридж — или его дочь — преувеличивают опасность, — сказал его сиятельство. — И все же тебе надо показаться компетентному лондонскому врачу. Падение в горный ручей не могло улучшить твоего состояния, а ведь для нас с тобой не секрет, что твой мозг после Ватерлоо основательно пострадал.

— У меня тогда был жар, — возразил Алистер, — и я бредил.

— Но когда жар прошел, ты не мог вспомнить, что происходило на поле боя и каким образом ты был ранен. Ты не поверил бы мне, если бы я не привел к тебе тех парней, которые рассказали о твоих подвигах.

— Но ты об этом знал, — сказал Алистер.

— Конечно, знал, — согласился Горди. — Я знал тебя с детства. И понимал, что что-то не в порядке. Ты не подумал о том, что недавний ушиб головы усугубил твое состояние?

— У меня была амнезия, — сказал Алистер. Горди с сомнением взглянул на него.

— Амнезия, — повторил Алистер, подумав, что об этом догадалась мисс Олдридж, кроме нее никто не заметил, в том числе и он сам, и его друг Горди.

— Амнезия, — повторил Горди.

— Вот именно. А когда я ушиб голову, память вернулась.

— Но ты плохо выглядишь, Кар. Не лучше, чем когда мы с Зорой унесли тебя из палатки хирурга.

— Это все из-за бессонницы, — проговорил Алистер.

— Понятно. Амнезия и бессонница. Что-нибудь еще?

— Я не сошел с ума, — заявил Алистер.

— Я этого не сказал. Тем не менее…

— Мысль о моем психическом заболевании тебе навязала мисс Олдридж, — теряя терпение, произнес Алистер. — Она манипулирует тобой, неужели не понимаешь? Она пытается избавиться от меня.

Брови Горди поползли вверх.

— Вот как? Это что-то новенькое. Гораздо чаще женщин приходится буквально с кожей отрывать от тебя. Даже Джудит Гилфорд сменила бы гнев на милость — особенно после Ватерлоо, если бы ты поползал перед ней на коленях.

— Я гнусно использовал ее, — пробормотал Алистер. — Стыдно вспоминать.

— Кар, мы с тобой оба знаем, что она была невыносима.

— Это не повод для того, чтобы изменить ей с другой женщиной, тем более открыто, — возразил Алистер. — Неудивительно, что мисс Олдридж не доверила бы мне представлять ее интересы.

Лорд Гордмор поставил на стол кружку.

— Прошу прощения, я не ослышался? Ты сказал: ее интересы?

— Общие интересы, — ответил Алистер. — Она выступает от имени других обитателей Лонгледж-Хилла, поскольку они с чрезмерным благоговением относятся к моему отцу и моим так называемым героическим подвигам и не решаются высказывать свои возражения.

Ошеломленный, его сиятельство после некоторого молчания сказал:

— Иными словами, только мисс Олдридж высказывает возражения против строительства каната. Нашим единственным противником является женщина. Но она не имеет права голосовать. Не контролирует ни единого места в палате общин.

— Возражает не она одна, — сказал Алистер. — Но только она осмеливается высказывать возражения вслух.

— Дружище, в наши обязанности не входит поощрять робких высказываться, — заявил Гордмор. — Наша задача — проложить канал. В настоящее время единственным нашим противником является женщина, а это все равно что вовсе не иметь противников. Надо ковать железо, пока горячо.

— Мы не готовы его ковать, — произнес Алистер. — Я на две недели был выведен из строя. Эта старая курица Вудфри запретил общаться с кем бы то ни было. Я еще не обсуждал вопрос о строительстве канала с землевладельцами.

— Тебе и не нужно его обсуждать.

— Горди, эти люди не враги. Мы должны договориться с ними, а не лезть на рожон.

Лорд Гордмор поднялся.

— Ты мой самый близкий друг, Кар, но я не могу допустить, чтобы твоя совесть, или мозговая травма, или что-либо другое заставили нас упустить такую великолепную возможность. Слишком многое поставлено на карту. И если бы ты мог собраться с мыслями, то понял бы это. Я не могу ждать, пока к тебе вернется самообладание, как бы ни хотел этого. Я прямо пойду в редакцию газеты, чтобы поместить объявление о заседании комитета по вопросу строительства канала.

— Сейчас? — ошеломленно переспросил Алистер. — На какой день?

— На следующую среду. В местной «Дерби Меркьюри» объявление появится в эту среду. Хочу предупредить всех заблаговременно, чтобы не было претензий и жалоб, хотя всему Дербиширу уже известны наши планы.

Глава 15

Мать Мирабель была похоронена не на погосте в Лонгледже, а в семейном мавзолее.

Построенное в начале прошлого столетия, это округлое сооружение в греческом стиле стояло на склоне холма, на некотором расстоянии от дома, за мостом, перекинутым через искусственный ручей, появившийся примерно в то же время.

Прошло два часа с тех пор, как Мирабель покинула Мэтлок-Бат и теперь стояла у места захоронения матери. Окружающая красота умиротворяла ее душу, пусть даже в тот момент жизнь казалась ей беспросветной.

— Ох, мама, что, скажи на милость, мне делать?

Ответом ей была тишина. Не было на свете ни одной живой души, которой она могла бы открыть свое сердце.

Мирабель не спеша продвигалась от одной колонны к другой, рассказывая матери, а также другим покоящимся здесь предкам обо всем, что произошло за последние несколько дней.

Дул сильный мартовский ветер, заглушая ее голос, а также цоканье лошадиных копыт по мосту. Ей послышалось было негромкое ржание, но ветер сразу же унес звук, и она решила, что это опять чем-то недовольна Софи. Сегодня кобыла вдруг ни с того ни с сего невзлюбила мост, и ее едва удалось заставить пройти по нему. Оказавшись на другой стороне ручья, она не пожелала везти хозяйку вверх по склону к мавзолею, а согласилась лишь спуститься вниз.

У Софи время от времени возникали подобные причуды. И Мирабель, привязав кобылу возле моста, отправилась дальше пешком.

Она стояла по другую сторону здания, глядя на то место, где канал лорда Гордмора должен был прорезать пейзаж. Поэтому она не увидела высокого всадника, который спешился, привязав своего коня рядом с Софи, и стал, прихрамывая, подниматься на холм.

Услышав позади шаги, Мирабель обернулась, и сердце у нее болезненно сжалось.

Она вздернула подбородок, придав лицу высокомерное выражение.

— Мистер Карсингтон? — неприветливо произнесла она.

— Ах ты злая, злая девчонка, — сказал он.

Он раскраснелся, его золотистые глаза сверкали. Стало трудно дышать, как перед грозой.

Она понимала, что гроза — это он сам, а то, что она чувствовала, — это сила его гнева. Его гнев был так же осязаем, как и его обаяние, заставляющее безоглядно влюбляться в него даже опытных куртизанок. Она хотела отступить назад, чтобы избежать воздействия этой непреодолимой притягательной силы, но гордость не позволила ей спасаться бегством.

— Мне безразлично, что вы обо мне думаете, — заявила она. — Ваше мнение не имеет для меня никакого значения.

— Ты лгунья, каких свет не видывал. — Он подошел ближе. Мирабель замешкалась, он привлек ее к себе и обнял. Она попыталась увернуться и опустила голову. Если он ее поцелует — все пропало.

Но он ее не поцеловал — лишь крепко прижал к себе и пророкотал, уткнувшись куда-то в шляпку:

— Значит, Вудфри шарлатан, не так ли? А я хожу во сне и говорю сам с собой, а? А ты не доверила бы свой бизнес человеку, у которого не все в порядке с головой. Разумеется, не доверила бы. Ты не отдала бы свое дело ни в чьи руки. В отличие от своего тела.

Мирабель могла бы высвободиться из его объятий. Он был слишком благороден, чтобы не отпустить ее, но она почему-то не сопротивлялась.

С тех пор как они встретились с ним, он по частицам украл ее сердце, еще немного, и он украдет все. Она понимала, что на этот раз ее ожидают значительно большие страдания, чем те, которые пришлось перенести, когда она порвала с Уильямом.

— Простите меня, — прошептала она, уткнувшись в его плащ.

Мистер Карсингтон, очевидно, без труда расслышал ее извинение, потому что оторвал ее от своего плаща, отпустил на шаг и, держа ее на расстоянии вытянутой руки, взглянул на нее.

— Письмо Гордмору было чудовищным ударом, нанесенным исподтишка, Мирабель. Если бы я не знал тебя лучше, то подумал бы, что ты специально соблазнила меня, чтобы заставить всех думать, будто я психически нездоров.

— Ах нет, вы ошибаетесь, — сказала она. — Ей-богу, то, что я говорила вам тогда, было чистой правдой.

— Ты сказала, что испытываешь ко мне сильные чувства.

— Да, но разве от этого кому-нибудь стало лучше? — воскликнула она. — Они ведь не заставят исчезнуть этот ваш проклятый канал? И он все равно будет проложен вон там. — Она кивком указала место, где предположительно должна была пройти трасса канала. — Вы испортите все, наши с мамой труды пойдут насмарку. Это причинит мне невыносимую боль. — У нее перехватило дыхание, а глаза наполнились слезами.

— Значит, это работа твоей матери, — задумчиво произнес он мгновение спустя. Мирабель кивнула, не в силах произнести ни слова. С тех пор как умерла ее мать, она не плакала прилюдно. Слезы — это слишком личное. Да и мужчин они сердят, заставляя испытывать неловкость или смущение.

Он отпустил ее, отошел в сторону и некоторое время стоял, глядя туда, куда она указала. Потом вернулся и взял ее за руку.

— Значит, насколько я понимаю, ландшафт спроектировала она? — спросил он.

— Моя мать обладала даром художника, — сказала она, взяв себя в руки. — Будь она мужчиной, возможно, прославилась бы, как Браун.


Алистер все понял, как только она сказала, что канал испортит вид, созданный ее матерью. Однако Мирабель надо было выговориться, и она продолжала.

Она рассказывала свою историю и историю этой земли. В ее понимании это было единое целое.

Она рассказала, как развивалось поместье и как примерно сто лет назад был построен мавзолей и произведена перепланировка земли. Это была попытка выдержать ландшафт в натуралистическом стиле, мастером которого был художник Ланселот Браун, «мистер Одаренность».

Однако добиться абсолютно удовлетворительного результата не удалось, и со временем разные элементы дизайна исчезли сами по себе, оказавшись неуместными или непрактичными.

Начало этим преобразованиям положила Алисия Олдридж, которая и занималась этим в течение двадцати лет. Она умерла, не завершив своих планов. Однако Мирабель знала все до мельчайших подробностей. С тех пор как дочь подросла настолько, чтобы понимать ее, мать делилась с ней своими планами и заражала энтузиазмом.

— Всю эту красоту создала она, — говорила Мирабель. — На склоне холма, над мостом, стоял летний домик. Она заставила перенести его и спрятала среди деревьев, так, что он возникает перед глазами неожиданно, когда идешь по извилистой тропинке вдоль берега ручья.

Она указала еще одно место, куда сама внесла изменения в соответствии с планом матери. Слушая ее, Алистер без труда понял и масштабы перемен, и их артистизм, и изящество.

Обведя его вокруг колоннады, окружающей мавзолей, и рассказав историю открывающихся видов, она замолчала.

Ему показалось, что она сожалеет о том, что так разоткровенничалась.

Он исподтишка изучал ее профиль. Она, казалось, забыла о нем. Взгляд ее был каким-то отстраненным, как у ее отца. Именно так смотрел на свечу мистер Олдридж, когда Алистер пытался завербовать его в число сторонников строительства канала.

Потом вдруг уголки ее рта дрогнули и чуть-чуть приподнялись.

Глядя прямо перед собой, Алистер сказал:

— Я отдал бы что угодно, лишь бы узнать, о чем ты думаешь.

— Я пыталась обдумать возможности отделаться от вас, но мой мозг не желает мне помогать. Как и сердце. Как и все прочее. Ведь когда я пытаюсь думать, то представляю тебя… обнаженным.

Он так резко повернул голову, что удивительно, как она не слетела у него с плеч.

— Что, что ты представляешь?

— Тебя, — сказала она. — Голым.

Хорошо еще, что он не представил себе ее нагой. Сегодня он всего лишь держал ее в объятиях, причем очень недолго. Во всяком случае, не так долго, как хотелось бы.

Он не поцеловал ее, не попытался снять с нее даже перчатку, хотя отдал бы все на свете, лишь бы снова ощутить вкус ее губ и почувствовать прикосновение рук. Ей было достаточно прикоснуться к его лицу, чтобы изменился весь мир.

Он прогнал эти мысли, теша себя надеждой, что не станет больше совершать глупости.

Однако стоило ей произнести эти роковые слова, как он представил себе юбки, задранные до бедер, идеальной формы грудь с нежными розовыми сосками, мягкие завитки волос между стройными ногами…

Он расправил плечи и упрямо выпятил челюсть.

— Когда мы поженимся, ты сможешь видеть меня голым сколько душе угодно, — сказал он. — А до тех пор лучше не затрагивать этой темы.

— Мы не поженимся, — заявила она.

— Поженимся, хотя, возможно, для этого потребуется некоторое время. — Он повернул ее лицом к себе, стараясь как можно осторожнее прикасаться к ее плечам. — Ни один мужчина, кроме меня, не должен видеть тебя обнаженной.

— Само собой разумеется, — сказала она. — Не подумай, что я перед всеми раздеваюсь, только перед тобой.

— Да, только передо мной. Твоим будущим мужем.

— Однако для леди Терлоу это не было так уж важно, — возразила она.

Черт бы побрал ее тетушку! О леди Терлоу никто не знал. Как она об этом пронюхала? И о чем она думала, когда поставила в известность невинную девушку?

— Не надо колоть мне глаза прегрешениями юности, — сказал он, — хватит с меня упреков отца! Тем более что я пытаюсь исправиться. Иначе я бы воспользовался моментом сейчас, когда нас никто не видит.

И все же ему хотелось воспользоваться моментом, овладеть ею — и пропади пропадом его честь.

Он подошел к ней вплотную, заключил в объятия и поцеловал.

Взяв в ладони его лицо, она ответила на поцелуй, слегка приоткрыв губы.

Он снял с нее шляпку, отбросил в сторону, запустил пальцы в ее непокорные медно-рыжие локоны.

Она сбила с его головы шляпу и рассмеялась. Хотя она была невинна, ее хрипловатый смех возбуждал, и Алистер опьянел от желания.

Он расстегнул ее плащ, и его руки, скользнув по ее груди, спустились к роскошным округлостям бедер и великолепным ягодицам.

Она беспокойно задвигалась под его руками, наслаждаясь и желая большего, доводя его до безумия. Он прислонил ее к колонне и снова поцеловал.

Алистер сбросил плащ с ее плеч, расстегнул и спустил вниз платье. Прервав поцелуй, он уткнулся лицом в ее шею, чтобы насладиться ее запахом. Он проложил поцелуями дорожку вниз по плечу до края сорочки, где начиналась округлость ее грудей, поддерживаемых корсетом.

Она стала гладить его волосы, и он совсем потерял голову. Задрав ей юбки — он запустил руку под панталоны. Мирабель вздрогнула.

— Ах, нет, — простонала она и тут же добавила: — Ах да, пожалуйста.

Он опустился на колени и, поцеловав ее в это самое сокровенное из всех сокровенных местечек, услышал, как она затаила дыхание, а потом прошептала:

— Но ведь это грешно!

Он услышал в ее шепоте едва сдерживаемый смех и сам рассмеялся от радости. Горячая волна наслаждения прокатилась по его телу, унося с собой остатки здравого смысла и моральных принципов.

Он поцеловал родинку над коленом и поднялся, чтобы овладеть ею. Он был возбужден до предела и сходил с ума от желания, его набухшая плоть напряженно тянулась к ней.

Но как только стал расстегивать брюки, налетел порыв холодного ветра, он выл и стонал, и Алистер вспомнил, что они находятся в месте захоронения ее матери.

Он обнял ее за плечи и прикоснулся лбом к ее лбу, пытаясь восстановить дыхание, и когда это ему удалось, произнес:

— Процесс моего перевоспитания проходит не так успешно, как мне хотелось бы. Я был уверен, что не могу позволить себе ничего непристойного возле этой колонны, что смогу устоять.

— А я надеялась, что ты не устоишь, — промолвила она. — Но понятия не имела, что это будет нечто непристойное.

Он поднял голову и встретился с ее затуманенным голубым взглядом.

— Я вижу, тебе нравится играть с опасностью, — сказал он.

— Вовсе нет, — возразила она. — Вообще-то я осторожная и разумная. А ты делаешь меня такой… — она отвела глаза, — такой счастливой. Когда ты рядом, у меня становится легко на душе и я снова чувствую себя девчонкой.

У него болезненно сжалось сердце. Больше всего на свете ему хотелось сделать ее счастливой, но, сам того не желая, он причиняет ей одни неприятности. Ведь всему виной его безумная похоть. Он уже дважды едва не лишил ее девственности. Ах, этот проклятый канал! Главное препятствие, которое стоит между ними, является и его единственной надеждой на экономическую независимость, которая позволит ему предложить ей руку и сердце.

— Хочешь сказать, что я заставляю тебя чувствовать себя глупышкой? — Он заставил себя улыбнуться.

Она рассмеялась:

— Да, и это тоже. Ты напрасно приехал сюда. Тебе надо было принимать это противное лекарство, которое я прописала, и ждать, когда оно тебя вылечит.

— Это когда ты сказала, что мне нужно преодолеть свою страсть?

— Этого я хотела для нас обоих, — объяснила она. Тут она заметила, что полураздета, и подтянула вверх лиф платья. — Взгляни, что ты наделал. Хотела бы я, чтобы моя горничная была хотя бы наполовину такой же проворной, как ты. Даже не верится, что у тебя было всего семь или восемь любовных связей. Ты так умело одеваешь и раздеваешь женщин, будто всю жизнь только этим и занимался.

Алистер подумал, что это единственный талант, которым его наградила природа. Он повернул ее спиной и застегнул ей платье. Он отыскал ее плащ и шляпку. Плащ накинул на плечи, скрепил волосы шпильками и заправил их под шляпку.

— Когда мы поженимся, — сказал он, — первое, что я сделаю, это сожгу все эти отвратительные вещи, которые ты называешь своим гардеробом.

— Мы не поженимся, — заявила она. — Я увлечена вами. Пусть даже это заставило меня забыть на некоторое время о скромности, но я не могу забыть, зачем вы находитесь здесь.

— Я и не надеюсь, что ты забудешь, — произнес он. — Но ты недооцениваешь меня. Уверен, что выход есть.

Она закрыла глаза и, устало вздохнув, снова открыла.

— Думаешь, я не пыталась найти его? Я знаю Лонгледж как свои пять пальцев, прикидывала и так и этак. Я не написала бы лорду Гордмору письмо, если бы надеялась найти решение?

Тут он вспомнил, зачем приехал сюда. Нужно предупредить ее. Нельзя допустить, чтобы она узнала об этом из газеты в среду.

— Мирабель, напрасно ты ему написала, — начал он. — Очень жаль, что ты мне не доверяешь. А теперь у нас вообще не осталось времени.

Он помедлил. Он приехал, чтобы предупредить ее, но забыл о Горди и о том, чем он ему обязан. Это было похоже на предательство. Однако предупредить ее необходимо. Если он этого не сделает, то поступит бесчестно по отношению к ней.

— Твой друг немедленно созовет заседание комитета по вопросу строительства канала, — произнесла она деловым тоном. — Если он не глуп, то сегодня же отправит объявление в газеты, чтобы оно появилось в среду в «Дерби Меркьюри».

Она уже знала. Не зря ее считали умницей. Она понимала, как делаются такие дела. Она, должно быть, знала, что в соответствии с порядком, установленным парламентом, требуется, чтобы извещение о заседании комитета по вопросу строительства канала было напечатано как в лондонской «Газет», так и в местной «Дерби Меркьюри». Не это ли она так тщательно изучала на днях? И не с этим ли был связан ворох юридических документов на ее письменном столе? Неужели она собирается воздвигнуть на их пути юридические препоны?

Как, скажите на милость, в сложившейся ситуации сохранить преданность обеим сторонам?

— Он не хочет терять ни минуты, — сказал Ал истер. — Но ведь мне ты должна верить, что я позабочусь о том, чтобы все было справедливо.

— Если хочешь, чтобы все было по справедливости, отправляйся в Лондон, — заявила она. — Я надеялась, что к этому времени ты уже будешь в пути.

— Я знаю, что ты рассчитывала на мой отъезд, вернее, на то, что меня увезут в Лондон в смирительной рубашке.

— Ты не оправился от стресса, хотя и не хочешь признаться в этом, — произнесла ока. — Ты не можешь защищать и мои интересы, и интересы лорда Гордмора. Они исключают друг друга. Неудивительно, что тебе постоянно снится война, ведь ты не перестаешь бороться с самим собой.

Он подошел ближе и взял ее руки в свои.

— Я управляла своими и отцовскими делами более десяти лет. И это не первый кризис, который мне приходится преодолевать. Я не беспомощна и не глупа.

— Я знаю, — сказал он. — И все же это не означает, что мужчина, который любит тебя, не может попытаться тебе помочь.

— Боюсь, что означает, — возразила она. — Я не могу отстаивать свои позиции, когда ты рядом.

Он сжал ее пальцы. Она осторожно высвободила руки.

— Если ты действительно хочешь, чтобы я победила в этой борьбе, держись от меня подальше. Лучше бы ты уехал в Лондон.

— Я не желаю спасаться бегством, как трус. Она вздохнула, теряя терпение.

— Если лорд Гордмор действительно тебе друг, он заставит тебя уехать. Если же он эгоист, ни за что не отпустит тебя. Если ты будешь настаивать на этом безнадежном…

— Побойся Бога, Мирабель, — прервал он ее. — Ты знаешь мою историю. Я всегда попадаю в безвыходные ситуации. Но еще ни разу не выпутывался из них сам. А мне двадцать девять лет. А я чувствую себя глупым и никчемным.

Она пристально посмотрела на него.

— Я не собиралась обращаться с тобой как с ребенком, — заявила она. — В тебе нет ничего ребяческого. И не надо чувствовать себя глупым и никчемным. Для этого нет причины. Мы все оступаемся. Жизнь ставит перед нами трудные задачи.

— Я хочу решить эту задачу, — произнес он. Она одарила его лучезарной улыбкой.

— Вопреки здравому смыслу, ты заставляешь меня поверить тебе. Ладно. Можешь остаться или уехать — как пожелаешь.

— Не сомневайся, я не уеду, — заверил он ее. Она кивнула.

— Дело твое. — Она отступила на шаг, вздернула подбородок и перешла на официальный тон. — Вы сейчас являетесь представителем лорда Гордмора. Будьте так любезны передать его сиятельству, что я говорю от имени своего отца, который не согласен с тем, что его сиятельство намерен проложить канал на его земле. Передайте ему, что мистер Олдридж категорически возражает против строительства канала в районе Лонгледжа и будет бороться с ним всеми доступными ему средствами, если потребуется, даже в парламенте. Было бы также неплохо предупредить его сиятельство, что средства, имеющиеся у Олдриджей, никак нельзя назвать незначительными. Вы это сделаете для меня, сэр?

Алистера поразил ее холодный решительный тон. Он уже привык к переменам в ее настроении и быстро пришел в себя.

— Разумеется, мисс Олдридж, — с поклоном ответил он. — Что-нибудь еще?

— Пока все, — ответила она. — Если понадобится, я пошлю за вами. — Она жестом отпустила его, хотя он ожидал другого прощания.

Но он уже получил от нее гораздо больше того, на что мог надеяться. Удовольствия, которые едва ли можно было назвать невинными.

Он сам настоял на том, чтобы она относилась к нему как к разумному деловому представителю Горди, и, как его представитель, не ожидал, да и не хотел какого-то особого отношения.

На нежность он может рассчитывать, лишь женившись на ней. Но пока у него нет средств содержать семью. Они появятся, когда они с Горди добьются рентабельности шахт, а это напрямую зависит от строительства канала.

Короче говоря, прежде чем везти на коне прекрасную даму, будущему рыцарю в сверкающих доспехах необходимо победить нескольких драконов.

Алистер вежливо попрощался и пошел прочь. Потом вдруг вернулся, обнял ее и страстно поцеловал.

После чего стал, прихрамывая, спускаться с холма.

Ни разу не оглянулся, но на губах его играла улыбка.


Когда Алистер возвратился в гостиницу, он застал лорда Гордмора в гостиной за кружкой пива.

Алистер тоже заказал пиво. И когда слуга принес его и удалился, передал то, что просила мисс Олдридж.

Гордмор отнесся к сказанному довольно спокойно.

— Ситуация не хуже, чем мы ожидали, — сказал он. — В сущности, даже лучше. Когда ты отправлялся из Лондона, мы предполагали, что все землевладельцы настроены против нас. Но оказалось, что у нас всего один противник. — Он глотнул пива. — Тем не менее я настаиваю на твоем возвращении в Лондон.

— Об этом не может быть и речи, — заявил Алистер.

— Твоя преданность разделилась между двумя конфликтующими сторонами, — сказал его друг. — Зная тебя, я понимаю, к чему это приведет. Ты будешь стараться учесть конфликтующие интересы, а это сведет тебя с ума. Ты и без того плохо выглядишь. Твои родители будут удивлены, почему я спас тебя в Бельгии и не сделал того же в Дербишире. Более того, предполагается, что ты будешь лондонским представителем. Если помнишь, именно так мы первоначально планировали разделить наши обязанности.

— У меня в жизни то и дело возникают осложнения, — проговорил Алистер. — Пора научиться справляться с ними.

— Итак, что ты намерен предпринять сейчас? — спросил Горди. — Ты влюбился в женщину, которая задалась целью помешать выполнению нашего плана. Или я ошибаюсь? Может быть, ты побежал за мисс Олдридж, чтобы рассказать ей о сравнительных преимуществах шлюзов и акведуков или объяснить некоторые тонкости трамбовки грунта?

Притворяться было бесполезно, Алистер не умел скрывать своих чувств к женщине.

— Ты не ошибаешься, — произнес он. — Такая проблема существует, но я полон решимости справиться с ней.

— Каким образом?

— Пока не знаю. Но что-нибудь придумаю.

Горди внимательно посмотрел на него и пожал плечами.

— Спорить с тобой бесполезно. Поступай как знаешь. Я ничего от этого не теряю. А вот ты можешь потерять разум, хотя многим гораздо удобнее обходиться без него. С другой стороны, если бы тебе это удалось, что маловероятно, ты избавил бы нас от многих расходов и волнений. Действовать надо быстро. Расходы с каждым днем возрастают.

Алистер понимал, почему так спешит его друг. Он бы тоже спешил, если бы не любовь.

Если процесс затянется, землевладельцы придумают еще какие-то возражения, что повлечет за собой расходы. Мирабель сделает все, чтобы соответствующим образом настроить соседей.

— Независимо от того, что произойдет на заседании в среду, мы должны поторапливаться, — заявил Горди. — В противном случае твоя любимая леди завалит парламентский комитет ворохом петиций и встречных ходатайств.

Алистер прекрасно понимал все это. Он знал, что Мирабель уже работает в этом направлении. В Лондоне они набросятся на парламент, словно саранча, и найдут массу желающих дать свидетельские показания. А тем временем землевладельцы припомнят десятки других необходимых им построек, и цены на отчужденные земли стремительно подскочат. И на всем этом пути увеличится число протянутых «лап», которые придется «подмазать».

Все это обойдется в целое состояние и продлится целую вечность. Но ни у него, ни у Горди нет ни денег, ни времени.

У Алистера оставалось менее десяти дней, чтобы помешать любимой женщине разорить его друга и его братьев и лишить последней надежды его самого.


Во вторник днем Томас Джексон, доверенное лицо лорда Гордмора, прибыл в Стоун-Милдтон, деревеньку, расположенную примерно в пятнадцати милях от Мэтлок-Бата.

Джексон служил под командованием его сиятельства во время войны и получил в награду свою нынешнюю должность представителя виконта на целом ряде фронтов. Он был так же глубоко предан лорду Гордмору, как управляющий его сиятельства Калеб Финч был предан Калебу Финчу. Однако Джексон полагал, что преданность управляющего составляет величину того же порядка, что и его собственная. Он верил, например, что Финч приехал недавно в Скалистый край с единственной целью всеми возможными способами способствовать интересам своего хозяина.

В этом заключалась первая — и роковая — ошибка Джексона.

В тот вечер он встретился с Финчем, чтобы заручиться помощью управляющего в популяризации среди населения идеи строительства канала.

— Его сиятельство хочет, чтобы отпустили шахтеров и они могли прийти на заседание, — объяснил Джексон после ужина. — Он хочет, чтобы кто-нибудь членораздельно сказал несколько слов в защиту канала. Сказал, например, что от канала во многом зависит материальное благополучие их семей — жен, детей, престарелых родителей.

— Не найдется среди них ни одного, кто способен, как вы говорите, чле-но-раз-дельно говорить, — заметил Калеб. — Не думаю также, чтобы у них были жены, детишки и престарелые родители. — Он отпил из пивной кружки. — Старики давно умерли, упокой, Господь, их души. Детишки тоже, потому что их нечем кормить, а когда болеют — нечем лечить. Но поскольку дело это правильное, можно и поспособствовать, как вы говорите. Для хорошего дела ничего не жалко.

И ничего не жалея ради хорошего дела, Калеб Финч принялся обвинять в плохом положении шахтеров и их семей старшего мастера на шахте его сиятельства. Калеб жаловался на плохую дисциплину, несоблюдение техники безопасности, плохое состояние шахт, непроизводительные методы.

И все потому, что старший мастер, к неудовольствию Финча, оказался честным и старательным работником. Он категорически отказывался понимать намеки Финча на то, что рука руку моет. Более того, сказал, что до него дошли кое-какие слухи о темных делишках Финча в Дербишире.

Естественно, Финчу было важно как можно скорее устранить мастера, полностью его дискредитировав. Поэтому первое, что сделал Финч с утра в понедельник, это выгнал с работы мастера, а потом принялся его чернить. Мастер еще не оправился от удара, и Финч знал, что Джексон передаст лорду Гордмору клевету еще до того, как его жертва успеет в достаточной степени оправиться, чтобы нанести ответный удар.

Но это было отнюдь не самое важное дело, которое он хотел довести до сведения доверенного представителя его сиятельства.

— Меня тревожит, что его сиятельство не знает, с какими противниками ему придется иметь дело, — обратился управляющий к Джексону.

— Все достойные семьи на нашей стороне, — заявил Джексон. — Я и еще полдюжины человек пойдем от деревни к деревне и будем делать все возможное, чтобы заручиться поддержкой.

Как это делается, известно каждому. Доверенные лица будут привлекать на свою сторону людей с помощью денег и щедрой выпивки, как это обычно с успехом практикуется во время парламентских выборов.

— А я слышал, что не все достойные семьи на вашей стороне, — заявил Калеб. — Мисс Олдридж настроена категорически против строительства канала вблизи ее владений.

— Ну, это всего лишь одна женщина, — махнул рукой Джексон.

— Как я уже говорил, — заявил Калеб, — вы не знаете, с какими противниками вам придется бороться. Будь я на вашем месте… — Он поднял обе руки. — Но что говорить обо мне? Ведь это вы отвечаете за политику. А мое дело — приглядывать за собственностью. Вы не желаете прислушаться к моему совету, хотя моя семья жила в этих местах почти так же долго, как и семья мисс Олдридж, и уж я-то знаю, что она собой представляет.

Джексон жестом приказал принести еще пива. Потом он наклонился к Калебу и сказал:

— Я защищаю интересы его сиятельства. Если у тебя есть полезная информация, выкладывай без церемоний, не считаясь с тем, кто и за что отвечает. Мы должны работать вместе.

— Ну что ж, тогда все в порядке, — сказал Калеб. — Все ради правого дела.

Глава 16

«…Поскольку судоходство принесет большую пользу развитию торговли и немалую выгоду графству Дербишир, в среду, 11 марта 1818 г ., в 10 часов утра в актовом зале отеля „Старый Бат“ в Мэтлок-Бате состоится собрание с целью обсуждения наиболее приемлемых путей и средств осуществления проекта такого судоходства. На собрание приглашаются крупные и мелкие землевладельцы, как титулованные, так и нетитулованные, а также священнослужители вышеупомянутого графства и все прочие жители, которые считают своим долгом интересоваться столь важными вопросами».


К досаде лорда Гордмора, его объявление появилось не только в газетах, как того требовал закон, его можно было увидеть в сокращенном варианте также в витринах магазинов, на плакатах, наклеенных на стены домов, повозки и фургоны, двигавшиеся по дорогам между Кромфордом и Малым Леджмором, шахтерскими поселками, ближайшими от его шахт.

Поэтому даже те, кто не читал газет или пропустил напечатанное там объявление, получили информацию.

Обнаружив в назначенный день, что большой зал «Старого Бата» набит людьми до отказа, Гардмор не удивился, хотя удовольствия это ему не доставило. Мужчины всех степеней и званий собрались внизу, а музыкальную галерею вверху заполнили женщины.

Алистер сразу заметил мисс Олдридж, которая сидела на галерее в первом ряду. Взгляды, которые время от времени он бросал на нее и которые она, бессердечное создание, оставляла без внимания, сказали бы лорду Гордмору, кто она такая, даже если бы сэр Роджер Толберт, председательствовавший на собрании, любезно не доложил ему об этом.

Леди в отвратительной зеленой шляпке, судя по всему, зря времени не теряла.

Не терял его и лорд Гордмор. В зале много людей, работающих на него. За последнюю неделю его доверенные лица привлекали сторонников и собирали информацию в каждом населенном уголке Скалистого края.

Правда, в прошлую среду Джексон вернулся в Мэтлок-Бат с тревожной вестью о влиянии мисс Олдридж в этом районе. Однако самое худшее стало известно только вчера в конце дня: мистер Олдридж столь категорически настроен против строительства канала, что решил отложить в то утро свои занятия ботаникой и выступить на собрании.

Однако Джексон был к этому готов и несколько минут назад шепнул лорду Гордмору, что держит ситуацию под контролем. Очевидно, так оно и было, потому что, когда собрание началось, сэр Роджер Толберт наклонился к Гордмору и прошептал:

— Очевидно, мистер Олдридж вспомнил о каком-то более неотложном деле. Ну что ж, этого следовало ожидать. Все философы, милорд, — он постучал по своей лысеющей голове, — чрезвычайно, знаете ли, рассеянны.

Если мистер Олдридж не изменил свои планы по собственной инициативе, то ему помог это сделать один из людей Джексона. Сделать это было нетрудно. Надо было лишь сказать, что где-то обнаружена любопытная разновидность гриба, мха или лишайника. Старый джентльмен не устоит перед искушением взглянуть на нее.

Какой бы ни была причина, но самый крупный землевладелец и единственный противник не появился на собрании, а выступать перед таким собранием женщине было бы в высшей степени неприлично. Женщинам было запрещено спускаться с галереи по вполне понятной причине. Вопросы такого большого экономического значения должны были решать только мужчины. Женщины могли смотреть, слушать и довольствоваться теми крохами информации, которую был способен воспринять их слабенький, маленький умишко.

Лорд Гордмор расслабился. Люди из его команды находились на помосте вместе с ним. Его инженер прибыл в прошлую среду и несколько дней провел вместе с Карсингтоном, еще раз тщательно проверив первоначальный план канала. Они внесли ряд поправок, которые намеревались предать огласке на сегодняшнем собрании.

Присутствовали также два члена парламента от каких-то округов, один из них сообщил присутствующим — не спеша, в витиеватом стиле со множеством цветистых ораторских приемчиков — о том, что предложение его сиятельства будет воспринято благосклонно как проект, сулящий долгосрочные выгоды этому району, а следовательно, и государству в целом.

Когда вступительная болтовня закончилась и перешли к делу, инженер, чья речь отличалась краткостью и не была столь утомительной, представил новый план. Карсингтон развернул его на огромном мольберте. План был выполнен в крупном масштабе черной тушью.

Со своего места на галерее мисс Олдридж имела возможность хорошо его разглядеть, как и другие крупные землевладельцы.

Для тех, кто не разобрался в подробностях, Кар описал маршрут и изменения, «внесенные с тем, чтобы учесть особые требования каждой заинтересованной стороны».

Новый маршрут пролегал на значительном расстоянии от домов, садов и парков. Чтобы обогнуть владения Олдриджей, канал делал значительный изгиб. Это удлиняло маршрут, заставляя делать изгиб там, где было бы значительно проще проложить его по прямой. Зато канал не вторгался на земли мисс Олдридж.

Кар вместе с инженером максимально учли интересы и других землевладельцев. Ни у одного здравомыслящего человека не было причин возражать, да никто и не возражал. Его сиятельство не только заметил в зале довольные лица и кивки, но и услышал явно одобрительный шумок.

Гордмор взглянул на галерею. Даже мисс Олдридж улыбнулась.

Чудо из чудес! Кар вспомнил свою клятву.


Алистера ее улыбка не успокоила.

Он уже научился разбираться в многообразии улыбок Мирабель. Сейчас ее улыбка была холодной и совсем не солнечной, и он насторожился.

Собрание тянулось бесконечно, а он все сидел и ждал. Его нога, не выносившая ни напряжения, ни неподвижности, выразила свое недовольство пульсирующей болью от бедра до щиколотки.

Затем поднялся капитан Хьюз, одетый в униформу военно-морских сил его величества. Он попросил леди и джентльменов уделить ему несколько минут их бесценного времени.

— У меня имеется письмо моего соседа мистера Олдриджа из Олдридж-Холла, Лонгледж, — сказал он. — На случай, если этот джентльмен задержится где-нибудь в другом месте, мне было поручено прочитать его.

Что там сказала Мирабель в тот день, когда они встретились впервые?

«Я подумываю о том, чтобы написать в качестве эпитафии: „Сильвестр Олдридж, возлюбленный отец, задержавшийся где-то в другом месте“.

Вот и началась атака, которую ждал Алистер.

Капитан читал отчетливым звонким голосом человека, облеченного полномочиями. В течение примерно двух десятков лет тот же командирский голос зачитывал раз в месяц тридцать шесть статей военного кодекса судовой команде, состоящей из нескольких сотен закаленных в боях офицеров и матросов.

Для его слушателей он, должно быть, олицетворял непобедимый британский флот и великую нацию, которой он служит.

Неудивительно, что в зале сразу же наступила тишина. Все слушали затаив дыхание.

Лучшего представителя мисс Олдридж не могла бы выбрать.

Когда капитан Хьюз сравнил преимущества от строительства канала с ущербом, который оно причинит, сославшись на озабоченность некоторых уважаемых торговцев и попутно отметив их труд и жертвы в период недавних войн с французами, по залу прокатился одобрительный гул. Вопросы, связанные с водой, вызывают самую большую озабоченность, продолжал читать капитан. Он искренне надеется, что джентльмены приняли во внимание сухость известняковых холмов Дербишира. Точно ли они подсчитали объем требуемого водохранилища и стоимость строительства такого гигантского сооружения? Подсчитали ли джентльмены то, это и еще вот это? Включили ли джентльмены то-то и то-то в свои расчеты?

К счастью, эта часть письма, которая, словно прожектором, высвечивала все недостатки и неточности плана, была краткой, хотя вызывала тревогу.

Потом капитан, обращаясь к людям поименно, стал задавать конкретные вопросы:

— Разве не правда, мистер Радлер, что… Верно ли, Хайрам Ингсоул, что…

Это людям нравилось, они вставали один за другим и сначала неохотно, но признавались, что и у них имеются оговорки. Однако стоило им открыть рты, как они тут же утратили робость. Их возражения, четко сформулированные, становились все более яростными. Их товарищи, а также жены, дочери, сестры и матери, сидевшие на галерее позади леди в первом ряду, аплодировали им и подбадривали криками.

Когда закончили высказывать свои претензии торговцы и фермеры, высказал кое-какие возражения викарий мистер Даннет. После него высказали свои критические замечания еще несколько джентльменов.

К тому времени как эти джентльмены закончили высказывать свои претензии, толпа, которая поначалу была такой покорной и готовой идти на уступки, стала шумной и агрессивной. Люди неодобрительно шикали, выслушивая ответы Горди, а инженеру и вовсе не дали говорить. Напрасно сэр Роджер стучал председательским молотком. Политики вдруг вспомнили, что куда-то опаздывают, и ушли.

Алистер взглянул на мисс Олдридж. На ее лице было выражение святой невинности, как будто она не имела ни малейшего отношения к столпотворению, происходившему внизу, и как будто все это, в том числе и он, ее совершенно не интересовало.

Она тем самым бросала ему перчатку, а он был слишком Карсингтоном, чтобы отступать, когда ему бросают вызов.

Он согласился, хотя и неохотно, представить план — не более того.

— Ты слишком щепетилен и добросердечен, — сказал ему Горди. — В политике ничего не делается без влиятельных связей и денег. Поскольку в деньгах мы не купаемся, нам нужно извлечь максимальную пользу из влияния.

А это означало, как узнал накануне вечером Алистер, что он должен был красиво выглядеть, быть по-рыцарски галантным и держать язык за зубами, предоставив Горди вести переговоры.

Он бы так и сделал — сидел бы, сложа руки и прикусив язык, если бы на губах Мирабель Олдридж не появилась вызывающая улыбка — и это после всего, что он сделал ради нее.

Она предупредила его, что будет бороться с ним всеми видами оружия, имеющимися в ее распоряжении, заметив при этом, что не слишком щепетильна в выборе средств.

Возможно, она надеялась, что из рыцарских побуждений он откажется отвечать ударом на удар? Думала, что красивый внешний вид — единственное оружие в его арсенале? Что внушить благоговение своей известностью и влиянием своей семьи, соблазнив при этом женщину, которая этого благоговения не испытывала, является единственной стратегией, на которую он способен?

Он не мог с уверенностью сказать, что она думает. Впрочем, это не имело значения. Его возмутил ее взгляд. Он не мог больше молчать. Честь, гордость, преданность и долг — все требовало, чтобы он боролся — и боролся, чтобы победить.

Он встал, превозмогая боль в ноге.

— Джентльмены! — обратился он к собравшимся в зале.

Его низкий рокочущий голос достиг самых отдаленных уголков, и шум несколько стих.

— Джентльмены, — повторил он, — и леди! — Алистер бросил взгляд на мисс Олдридж. — Я почту за честь рассмотреть один за другим все волнующие вас вопросы. Начнем с самого важного, о воде и водохранилищах.


В это же время мистер Олдридж со своим бывшим управляющим шел совсем не в том направлении, куда следовало, — скорее к Лонгледж-Хиллу, чем к Мэтлок-Бату.

Они встретились по чистой — но тщательно спланированной — случайности.

Калеб шел непринужденной походкой, направляясь в сторону Мэтлок-Бата, когда повстречал мистера Олдриджа, который тоже пешком бодро шел, чтобы по просьбе дочери исполнить свой долг.

Встретив Калеба Финча, он был приятно удивлен. Когда Финч был уволен, мистер Олдридж пребывал в глубочайшей меланхолии, из которой совсем недавно стал выбираться. Дочь не тревожила его неприятными подробностями. Она просто сказала ему, что Финн решил от них уйти.

Поэтому он поздоровался с Финчем любезно, спросив о его здоровье, о семье, о работе.

Калеб весьма туманно ответил на вопрос о работе, зато подробно рассказал о недавнем открытии. Именно этот вопрос они и обсуждали, шествуя в направлении, противоположном тому месту, где проходило собрание, посвященное важному вопросу о строительстве канала.

— Вы уверены, что они имеют такую форму? — спросил мистер Олдридж. — Вроде маленьких сигар?

— Совсем маленьких, — ответил Калеб. — Меньше муравья. Коричневых. Сначала я подумал, что это просто грязь, но что-то заставило меня разглядеть их внимательнее. Я был уверен, что уже видел такие. Когда я работал на предпоследнем месте в Йоркшире, мне пришлось отрядить людей, чтобы счистить их со стены, потому что хозяйке это не нравилось. Я подумал, что жаль их счищать, поскольку они представляют интерес.

— Да уж, действительно, — согласился Олдридж. — Никогда не слышал о таком мхе. И вы говорите, что встретили его снова, не так ли?

— На холме, сэр, — заявил Калеб, жестом указав на гребень горы. — Всего в каких-нибудь пяти милях отсюда.

Для мистера Олдриджа, который нередко проходил за один день двадцать миль, осилить пять миль вверх по Лонгледж-Хиллу было сущим пустяком. Он вернется за несколько часов до ужина.

Прошло много времени, прежде чем он вспомнил, что в тот день ему следовало успеть не только к ужину.

Но было уже поздно.


Собрание закончилось вскоре после полудня.

Закончилось победой. Большинство проголосовало за канал, и был создан комитет. Члены его быстро набросали проект петиции в парламент, после чего зал опустел.

Остались только лорд Гордмор и его партнер. Его сиятельство был так потрясен последними событиями, что даже не пытался напустить на себя обычный небрежно-равнодушный вид.

— Мы были буквально на волоске от гибели, — сказал он. — Мне показалось даже, что я нахожусь на корабле, потерявшем управление во время шторма. Я пытался удержаться, но тут викарий, этот милейший, этот добрейший человек, принялся упрекать нас. «И ты, Брут?» — подумал я. И тут же упал за борт и быстро пошел ко дну. В появлении этих морских метафор был виноват, несомненно, этот похожий на пирата капитан с его сверкающей униформой и лихими бакенбардами.

Карсингтон промолчал. Он был поглощен скатыванием плана канала в трубочку самого минимального диаметра.

— Каким же я был дураком, когда предупреждал тебя, чтобы ты держал язык за зубами и ограничивался декоративной функцией, — продолжал лорд Гордмор, смущенно поглядывая на своего друга. — Мне следовало помнить, что ты становишься другим человеком, когда у тебя появляется боевой задор. Надеюсь, ты простишь меня. Мне почему-то показалось, что Ватерлоо навсегда изгнало из тебя боевой задор.

Карсингтон резко повернулся к нему.

— Тебе показалось, что я стал трусливым?

Что, черт возьми, с ним происходит? Они сегодня одержали большую победу, хотя шансов практически не было. Неужели он расстроился из-за этой ужасной особы?

— Что за вздор! И прошу тебя, не расстраивайся из-за мисс Олдридж. Только не сегодня. Ты ее в конце концов переубедишь. А сейчас ты одержал великую победу. Буквально вырвал ее из рук противника. Я испытываю огромное облегчение. Ведь то письмо… То блестяще сформулированное, жестокое письмо… Насколько я помню, это было делом ее рук?

— Она тебя предупреждала, Горди.

— Предупреждала. Как и моя сестра. Она сказала, что эта леди опасна. Кто бы мог подумать, что Генриетта ошибается?

— Мне не нравится, что все получилось так легко и просто, — произнес Кар.

— Ты это серьезно? Она чуть не уничтожила нас. Если бы ты не вмешался… — Гордмор недоговорил. Он не мог даже думать об этом без дрожи. Грозила полная катастрофа. Все пошло бы прахом: его экономия, бережливость и планирование; все деньги и надежды Кара — ведь он отнес все, что оставалось от его пособия, в игорный дом, а выигранные деньги отдал Гордмору.

Если бы Кар не встал и не изобразил с поразительным правдоподобием лорда Харгейта, когда тот воздействует на аудиторию своей неотразимостью и красноречием, эта рыженькая в неописуемой шляпке разорила бы их дотла.

Эта особа обладала дьявольской хитростью. Поскольку Кар оказался не в состоянии обуздать ее, решить эту проблему должен был его друг.


К тому времени как двое мужчин вышли из гостиницы, участники собрания уже разошлись. На улице, где в туристический сезон бывает множество гуляющих и зевак, сейчас было безлюдно.

Вскоре к ним подошел опрятно одетый мужчина, в котором Алистер узнал одного из доверенных лиц Гордмора.

Их было несколько человек, и они приехали сюда за его сиятельством в Дербишир, чтобы, потратив специально ассигнованные для этой цели деньги, заручиться поддержкой местных жителей. В этом не было ничего необычного. То же самое происходило во время выборов и наверняка случалось всякий раз, когда рассматривался вопрос о строительстве канала. Алистер не сомневался, что доверенные лица Мирабель проделывали то же самое.

Гордмор также приказал своим людям смотреть в оба глаза и слушать в оба уха. Поэтому подошедший к ним человек поспешил предупредить его сиятельство, что мисс Олдридж и мисс Энтуисл отправились в Лондон.

— В Лондон? — воскликнул Горди. — Так быстро?

— Дорожный экипаж с багажом уже ждал их, сэр, — сказал человек по имени Джексон. — Как мне сообщили, леди первыми вышли из актового зала, меньше чем через четверть часа сели в экипаж и отправились в путь.

Алистер не стал больше слушать и вышел на главную улицу. Там было довольно оживленно: экипажи и пешеходы двигались в обоих направлениях. Но он едва замечал их. Он смотрел в том направлении, куда уехала Мирабель, и пытался понять, что за этим кроется.

Она нанесла им сокрушительный удар. Почти уничтожила их. И все-таки… все-таки…

— Она знала, — пробормотал он. — Знала, что мы победим. Иначе, ее не дожидался бы готовый к отъезду экипаж.

Мгновение спустя он услышал за спиной голос Горди:

— Судя по всему, эта леди не дает нам возможности перевести дух.

— Она обещала не щадить нас, — произнес Алистер.

— Оно и видно. Как ни печально, я, кажется, тоже ее недооценил, не то сложил бы свои пожитки и отправился в путь, — заявил Горди. — Дорога каждая минута. У нее в Лондоне есть влиятельные друзья. Не забудь, сестра ее отца замужем за лордом Шерфилдом и, по слухам, имеет на него большое влияние.

Алистер повернулся к другу.

Шерфилд была одной из самых близких подруг его матери.

— Неужели ты не знал, что они родственники? — В голосе Горди звучало недоверие. — Должно быть, леди Харгейт упомянула об этом, когда ты сказал ей, куда отправляешься.

— Нет, — сказал Алистер и повернул к гостинице.

— Это очень странно, — произнес Горди.

— Ничуть, — ответил Алистер. — Когда я зашел к матери перед отъездом, то был настолько увлечен нашим блестящим планом и чудесами современной технической мысли, которые мы донесли до самых удаленных от цивилизации уголков, что ни о чем другом и не говорил. У нее не было возможности вставить даже слово.

— Шлифовал ораторское искусство, не так ли? — усмехнулся Горди. — Впрочем, знал ты об этом или не знал, пожалуй, роли не играет. У мисс Олдридж есть влиятельные друзья. Это факт. Но и у нас тоже. К тому же в нашу пользу говорят все практические преимущества, которые ты с таким блеском изложил собравшимся.

Алистер напомнил аудитории, что их канал, протяженность которого сравнительно невелика, будет проходить по малонаселенной части Дербишира. Маршрут канала пролегал по довольно ровной поверхности, поэтому не требовались ни акведуки, ни туннели, ни шлюзы. В соответствии с недавно принятым законом от 1817 года, обеспечивающим работу бедным, предусматривались правительственные займы. Это сокращало сумму, которую они должны были собрать с инвесторов.

Он знал, что план хорош. Многие политики, с которыми консультировались они с Горди, заверяли их, что такой простой и недорогой план строительства канала может пройти все инвестиции, начиная с первого заседания и кончая подписанием его принцем-регентом, за два месяца, а то и скорее.

Если бы дело обстояло по-другому, они с Горди не смогли бы предпринять этот проект. Для более сложного проекта у них не было денег, а учитывая неблагоприятные экономические условия после окончания войны, их неоткуда было взять. Неурожай, случившийся в прошлом году, тоже не улучшил ситуации.

План с самого начала учитывал интересы населения. К тому же Алистер добавил к маршруту почти пять миль в угоду его любимой леди.

А она лишь вздернула носик.

— В данный момент меня больше всего беспокоит твое благополучие, — сказал Горди. — Побереги сердце, Кар. Не хотелось бы чернить твою возлюбленную, но ты заслуживаешь хотя бы предостережения. Генриетта говорит, что несколько лет назад эта леди бросила одного парня и покинула Лондон, вызвав всеобщее осуждение.

— Я знаю об этом, — сказал Алистер. — Знаю больше, чем леди Уоллентри. Так сложились обстоятельства. Пусть даже мисс Олдридж бросила десяток мужчин. Это было в прошлом, а своим прошлым я тоже не могу похвастаться.

Он ни за что не поверит, что женщина, с которой он занимался любовью, может быть жестокой и бессердечной. Она обладает открытым характером и относится к людям с сочувствием. Свои подлинные чувства она скрывала под напускной холодностью и высокомерием. Он понимал ее желание защитить уязвимые места. Но не понимал, что она затевает в настоящее время.

Он был недоволен собой. Несмотря на все усилия, ему не удалось избавить ее от трудностей.

— Кар? — окликнул его Горди. Алистер вернулся к реальности.

— Ее прошлое не имеет значения. Самое главное — построить канал. Хотелось бы мне знать, что ее беспокоит. Я был уверен, что в моем плане были учтены все ее личные возражения. Если существуют еще какие-то трудности, то я хотел бы узнать, какие именно, до того, как мы будем излагать дело в парламентском комитете.

Он привык к неожиданностям, образно выражаясь, к ударам по голове. Даже находил их стимулирующими.

Но это не означало, что он позволил бы заманить себя в ловушку в парламенте. При мысли о том, что он может от неожиданности лишиться дара речи перед коллегами и подчиненными своего отца, у него кровь стыла в жилах.

— Очень разумно, — сказал Горди. Они уже подошли к гостинице, и он понизил голос: — Поезжай в Лондон и выведай у леди все, что сможешь. А я урегулирую дела здесь и приеду следом, как только смогу.


Час спустя Джексон в испуге смотрел на неподвижное тело, распростертое на покрытой мхом земле в лесистой части Лонгледж-Хилла.

— Что ты наделал? — обратился он к Калебу Финчу. — Разве я не предупреждал тебя о том, что сказал его сиятельство?

— С ним все в порядке, — успокоил его Финч. — Я просто дал ему лекарство.

— Какое еще лекарство?

— Немного сердечных капель Годфри. Сказал, что это сердечная микстура на бузине по рецепту моей милой старенькой тетушки.

Одной из составных частей сердечных капель Годфри был опиум.

Джексон подошел ближе. Казалось, старый джентльмен мирно спит. Он даже улыбался. Должно быть, ему снилось что-то приятное. У этого мистера Олдриджа такая милая улыбка. Джексону не понравилось, что старик лежит на холодной земле и что Финч не дождался дальнейших указаний. И Джексон все это высказал Финчу.

— Но если бы я стал ждать до завтра или до послезавтра, — возразил Финч, — то вряд ли смог бы его уговорить пойти со мной. Он хотел бежать на это собрание даже после того, как я сказал, что уже около полудня и что к тому времени, как он туда доберется, все давно разойдутся. Кроме того, его сиятельство хочет, чтобы он исчез, не так ли? Ну что ж, теперь это будет проще сделать. Погрузим его в телегу и увезем.

— У нас нет телеги, — сказал Джексон.

— Есть, — сказал Финч. — Я позаимствовал ее на шахте. И лошадь прихватил. Они ждут нас внизу у дороги. — Он кивком указал на старую, заросшую тропу для вьючных лошадей. — Не я ли говорил вам, что у мисс О. имеется про запас сотня всяких хитростей? Разве я был не прав? Вы позволили ей уехать в Лондон, где у нее полным-полно знакомых, родственников, и теперь она сотрет вас в порошок. Я знал, чем все это кончится, и подготовился заранее. Я не жду благодарности, тем более что выполнял свой долг.

Оно и к лучшему, что Финч не ждет благодарности, потому что Джексон не собирался его благодарить. Подчиненный должен следовать указаниям начальника, а не делать все, что взбредет в голову.

А Финч именно так и поступил, и теперь они не могли отпустить мистера Олдриджа.

— Именно этого хотел его сиятельство, — сказал Финч. — Мисс Олдридж поспешит вернуться из Лондона, как только узнает, что исчез ее папенька. Пока она будет здесь искать его, хозяин быстро и беспрепятственно проведет через парламент закон о каналах. А тем временем мистер О., живой и здоровый, будет жить у нас в Нортумберленде. Как только лорд Гордмор подпишет документы, мы отправим старого джентльмена домой. Вы только представьте, как все будут счастливы, когда увидят его, будто он вернулся с того света.

— Ты лучше постарайся, чтобы он вернулся в том же состоянии, в каком ушел, — предупредил его Джексон. — Его сиятельство несколько раз напомнил мне, что джентльмену ни в коем случае нельзя причинять вреда. Так что будь поосторожнее со своими сердечными каплями, Финч. Если ты дашь ему слишком большую дозу, он может умереть, и уж тогда я позабочусь о том, чтобы тебя повесили.

Глава 17

Мирабель и миссис Энтуисл, как и подобает леди, путешествовали в сопровождении слуг и верховых. Проехав около шестидесяти миль, они остановились на ночь в гостинице Маркет-Локборо.

После ужина, к которому Мирабель едва притронулась, они перешли в гостиную в ожидании чая.

Служанка, которая принесла чай, сообщила леди, что с ними желает поговорить некий мистер Карсингтон.

— Силы небесные! — воскликнула миссис Энтуисл. — Он времени не терял.

Мирабель не сказала ни слова, лишь расправила плечи, но сердце у нее гулко забилось.

— Проводите его сюда, — сказала мисс Энтуисл. Мгновение спустя вошел Алистер. Лицо его выдавало усталость, глаза потемнели. Но в остальном он был таким же безупречным, как обычно: каждый волосок лежал на своем месте, создавая видимость романтической небрежности, на месте была каждая складочка галстука без единой морщинки.

Мирабель испытала сумасшедшее желание вскочить и взъерошить ему волосы. Но тут же напомнила себе, что расслабляться было бы роковой ошибкой. Он сделает с ней все, что захочет. Нет, она должна притвориться, будто он ее злейший враг. Иначе пропадут результаты всех ее трудов за последние десять лет.

В ответ на его поклон она холодно кивнула, сложив руки на коленях, и предложила ему выпить с ними чаю.

— Я пришел не на чашку чая, — проворчал Алистер, снял шляпу и подошел к ней. — Я удлинил канал на пять миль ради вас, хотя это создает неудобства для моего партнера и увеличивает расходы. Но вас и это не устроило, судя по вашим действиям. Почему?

— А почему вы и лорд Гордмор по-прежнему проявляете настойчивость? Ведь я не скрывала, что готова на все, только бы сорвать ваши планы.

— Если я вам больше не нравлюсь, так и скажите. В обычных обстоятельствах было бы нечестно играть моими чувствами, но…

— Я? Я играю чувствами человека, о чьих любовных похождениях слагают легенды? — возмутилась она. — Не смешите меня.

— В данном случае мои чувства не играют роли, — продолжал он, пропустив ее слова мимо ушей. — Можете разбить мое сердце, если вам угодно. Но каким-нибудь другим способом. Вы не представляете, сколько вреда ваши действия причинят другим людям.

Разбить его сердце? Она похолодела. Даже Уильям не обвинял ее в том, что она играет его чувствами. После того как она с ним порвала, многие стали относиться к ней холодно и отчужденно, а те, кто от нее отвернулся, с удовольствием рассказывали, о чем шепчутся у нее за спиной.

Ее называли кокеткой. Говорили, что она, мол, бессовестно использовала Уильяма Пойнтона. Когда она уехала, ей писали письма. Люди, видевшие его в Венеции, утверждали, что он плохо кончит, что умрет от несбывшихся надежд. Что почти не притрагивается к кисти, что, закончив стенную роспись, уехал в Египет, поклявшись никогда не возвращаться в Англию.

И все по ее вине.

На мгновение ее охватили воспоминания о первых двух ужасных годах после разрыва с Уильямом, и ей снова, как тогда, показалось, что в ее жизни больше никогда не будет ничего хорошего.

Она едва сдерживала слезы.

Это разозлило ее.

Она встала, дрожа от возмущения.

— Значит, я с вами играла, не так ли? Вот как вы обо мне думаете.

— Я не это имел в виду.

— Мне следовало бы понять, что моя развязность унизит меня в ваших глазах, — произнесла она. — Но упреков и обвинений я от вас не ожидала. Вы, наверное, думаете, что я возражаю против вашего канала, просто чтобы помучить вас? Считаете меня мелочной и ничтожной?

— Разумеется, нет. Не надо превратно толковать мои слова.

— Может быть, я неправильно поняла? — Мирабель вопросительно взглянула на миссис Энтуисл.

— Не имею ни малейшего понятия, — ответила миссис Энтуисл, с невозмутимым видом положив себе на тарелку кусочек торта. — День был такой суматошный, и я слишком устала, чтобы решать столь сложные вопросы. Если вам не терпится продолжить спор, будьте любезны, перейдите в столовую, чтобы я могла спокойно выпить чаю.


Войдя в гостиницу, Алистер не обратил на миссис Энтуисл ни малейшего внимания. Он видел только Мирабель. Соберись на лестнице толпа слуг, чтобы подслушать разговор, он не заметил бы и их.

Злясь на себя, он последовал за Мирабель в смежную комнату и закрыл за собой дверь. Она подошла к банкетке, стоявшей в самом дальнем углу под окном, выходящим на улицу.

Алистер понял, что обидел ее своими речами. На собрании, посвященном каналу, он вел себя гораздо тактичнее. Ну почему его мозг сжимается до размеров горошины, когда он находится рядом с ней?

— Я не хотел… — начал было он и умолк, не в силах произнести еще хоть слово. Ему не хотелось говорить. Хотелось обнять ее и вымолить прощение. Она стояла в напряженной позе и была бледна.

— Прости меня, — сказал он. — Я так хотел порадовать тебя новым планом канала, но мне это не удалось, и я вышел из себя.

— Рано об этом говорить, — сказала она. — Вы выиграли первый раунд. Неизвестно, кто победит в последнем.

— Может быть, скажешь мне, что я сделал не так? Я попытался бы все исправить, но я сбит с толку. Возможно, я поторопился, решив, что мы сможем пожениться, как только я преодолею это последнее препятствие. Канал. Видимо я ошибся. Канал не единственное препятствие. Но остальные мне неизвестны. Я соблазнил тебя, хотя понимал, что это нечестно. Прежде надо было завоевать твое сердце. Но я так желал тебя, что ничего не мог с собой поделать. Если не питаешь ко мне никаких чувств, скажи, и я оставлю тебя в покое.

Ее волосы поблескивали в пламени свечи, как отшлифованная медь.

Он вспомнил ее слова.

«Ты делаешь меня такой счастливой. Когда мы рядом, я снова чувствую себя девчонкой».

Но он не сделал ее счастливой. Наоборот. Она стояла в напряженной позе, остановив на нем мрачный взгляд.

— Хочешь услышать, что я не люблю тебя? Это было бы ложью. И ты это знаешь.

— Любовь моя. — Он бросился к ней. Она жестом остановила его.

— Если ты действительно меня любишь, то не приближайся ко мне. Стоит тебе ко мне прикоснуться, как я теряю контроль над собой, что дает тебе преимущество.

Алистер нехотя отступил на шаг.

— И еще. Не надо меня уговаривать. Нынче утром ты почти убедил меня, что следует благодарить судьбу за такой подарок для Лонгледжа, как ваш канал.

— «Почти», но не совсем, — сказал он. — В том-то и беда. Именно поэтому я приехал. — Он усмехнулся. — Впрочем, приехал я по другой причине, но сказал Гордмору, что хочу знать, почему тебе не понравился мой новый план. Может, скажешь, что мы должны сделать?

— Уехать отсюда, — сказала она. — Оставить эту затею. Надеюсь, у вас хватит ума не упорствовать. Я кое-что смыслю в бизнесе и политике и знаю, как делаются такие дела. Возможно, в конечном счете вы победите, но это обойдется вам дороже, чем вы рассчитывали, а может быть, дороже, чем вы можете себе позволить. Эти шахты наверняка того не стоят.

— Дорогая, — произнес он, — эти шахты сейчас почти ничего не стоят, но у нас, кроме них, ничего нет.

Ошеломленная, она округлила глаза, покраснела и плюхнулась на банкетку. Алистер проклинал себя за свою болтливость.

— Хотел бы я, чтобы мой язык хотя бы изредка советовался с мозгом, — признался он. — Наши финансовые дела тебя совершенно не касаются.

— Не касаются? — сердито воскликнула она. — Теперь понятно, почему лорд Гордмор проявляет такое дьявольское упрямство. До чего же я глупа! Когда я писала тетушке Клотильде, следовало расспросить ее не только о тебе, но и о нем. Было бы гораздо полезнее узнать подробности о твоем финансовом положении, чем получить перечень твоих любовных похождений, хотя они весьма забавны.

— Забавны?

— Тебе нужно писать мемуары, — сказала она.

— Мемуары? — Это был очередной удар по голове, но Алистер даже не поморщился. Он уже привык.

— Это принесло бы больше денег, чем ваши жалкие шахты. Алистер подошел к камину и, наблюдая, как крошечные язычки пламени лижут уголь, стал обдумывать, в какой степени можно открыться перед ней. Наконец он повернулся к ней. Она пристально смотрела на него. Наконец он сказал:

— Мирабель, у меня нет времени.

— Тебе еще не исполнилось тридцать, — сказала она. — Какой бы волнующей ни была твоя жизнь, она относительно коротка. Если возьмешься за дело сейчас, сможешь написать мемуары за несколько месяцев, красноречия тебе не занимать.

— У меня нет времени, — повторил он. — В моем распоряжении всего семь недель.

В нескольких словах он рассказал ей о своей встрече с отцом в ноябре, о поставленном им условии.

Она слушала, склонив голову набок, будто решала сложную задачу. Когда он закончил, она сказала:

— Не понимаю, в чем проблема?

— Если нам с Горди не удастся провести через парламент закон о канале к первому мая, мне придется жениться на богатой наследнице.

— Но ты несколько раз говорил, что хотел бы жениться на мне, — сказала она.

— Я в жизни ничего не желал сильнее, — сказал он.

— Ну так в чем же дело? — сказала она. — Я богатая наследница.

До него не сразу дошел смысл сказанного. Она ждала.

— Нет, — сказал он.

Он прошелся от камина к двери и обратно. Потом сел в кресло и снова встал. Он направился к ней, потом повернул назад и снова сердито уставился в огонь.

Такой реакции она не ожидала. Она и не надеялась, что проблема окажется такой простой. Однако для него она оставалась проблемой, и другого нельзя было ожидать.

Уильям Пойнтон тоже любил ее, но жертва была слишком велика. Он не мог отказаться от своих надежд и амбиций, как и она не могла бросить свой дом и добродушного, рассеянного отца, которого каждый мерзавец и плут в округе норовил обмануть и обобрать.

— Я не жду, что ты станешь помещиком и будешь все время жить в Дербишире, — сказала она. — Естественно, ты пожелаешь весной, во время сезона находиться в Лондоне.

— Если ты думаешь, что я оставлю тебя одну в Лонгледже в разгар туристского сезона, когда это место просто кишит праздными мужчинами, то ты глубоко ошибаешься, — проворчал он, глядя в огонь.

Мерцающий свет углубил тени под его глазами и резче очертил контуры худощавого лица.

— Уж не думаешь ли ты, что я могу бросить на произвол судьбы поместье, особенно весной и в начале лета, когда здесь столько дел? — сказала она, вздернув подбородок. — Лучше договоримся об этом сейчас. Есть вещи, которые не подлежат обсуждению.

Он окинул ее холодным взглядом.

— Не о чем договариваться, — бросил он. — Я не могу жениться на тебе без гроша в кармане. Я жил на иждивении отца. Но ни за что не соглашусь быть нахлебником у своей жены.

— Нахлебником? — Мирабель встала и взглянула ему в лицо, хотя ей отчаянно хотелось убежать, настолько она была оскорблена. — Понятно. Как бы я ни пыталась навязать себя тебе, ты мне не доверяешь. Сколько раз ты говорил, что хочешь жениться на мне, а теперь отказываешься, хотя это сразу решило бы все твои проблемы. Ты считаешь, что не можешь этого сделать. Почему? Пострадает твоя гордость? Может быть, ты опасаешься, что я сделаю из тебя комнатную собачку, как это пыталась сделать Джудит Гилфорд? Если это так, значит, ты совсем меня не знаешь, а твоя любовь, как и все прочие страсти, ярко вспыхнув, гаснет при первом же столкновении с трудностями.

— Я умею справляться с трудностями, — резко ответил он. — И намерен это доказать.

Прихрамывая заметнее, чем обычно, он вышел из комнаты. Несмотря на стыд, гнев и отчаяние, Мирабель стало жаль его. Он постоянно страдает, однако никогда не говорит об этом вслух.

Всему виной его непомерная гордость, но ведет он себя поистине мужественно. Гордость и мужество делали ее любовь к нему еще сильнее.

Нет, это не может быть любовь. Ведь она знакома с ним всего несколько недель.

Впрочем, продолжительность их знакомства ни при чем. Он завоевал ее сердце. И ушел, унеся его с собой.

Ну и пусть. Если ему не нужны ее деньги, то это его проблема. А она будет действовать, как планировала первоначально. По сути дела, ничего не изменилось, сказала она себе. Она знала, что он заставит ее страдать. Смирилась с тем, что придется расплачиваться за короткий миг счастья годами страданий. Она была готова к этому.

Услышав, как, попрощавшись с миссис Энтуисл, он ушел, она в порыве отчаяния схватила кувшин и швырнула его в камин.


Как только Алистер вернулся после бурного разговора с Мирабель, Кру принес ужин.

Алистер покопался в тарелке, потом, усталый и расстроенный, разделся и лег в постель. Ему хотелось отдохнуть после трудной дороги. Для сна было еще слишком рано, да он и не надеялся уснуть после недавнего разговора с Мирабель.

Она богатая наследница? Почему Горди не сказал ему об этом?

Видимо, решил, что Алистеру это известно. Он, разумеется, предполагал, что она владеет весьма солидной земельной собственностью, однако понимал, что ее собственность, как и собственность его отца, должна быть разделена между ближайшими родственниками мужского пола по отцовской линии.

Однако из разговора с ней он сделал выводы, что Мирабель имеет весьма солидное состояние. Она ведь знала, что его содержание обходится дорого. Возможно, даже подсчитала связанные с этим расходы с точностью до последнего шиллинга. В отличие от большинства женщин ей пришлось узнать, что сколько стоит, и научиться взвешивать все «за» и «против», прежде чем что-либо приобрести или решить, что разумнее: отремонтировать или заменить то или другое. Она не задумываясь предложила ему жениться на ней, чтобы решить его проблемы.

Но он не хотел, чтобы кто-нибудь, тем более она, помог ему выбраться из его нынешних затруднений.

Если он не сможет решить эту проблему собственными силами, то утратит остатки уважения к себе и не будет достоин ни ее любви, ни уважения отца, ни дружбы Горди.

И все же Алистер чувствовал себя последним мерзавцем, отказавшись от ее предложения. Он ее обидел. Видно, мозг у него усох, а мужское самолюбие раздулось до чудовищных размеров. Ему следовало объяснить ей все. Но только сейчас он это понял.

Поворочавшись в постели, Алистер все же уснул. И снова ему приснилась битва при Ватерлоо. С каждой ночью картина вырисовывалась все отчетливее. Он просыпался, или, услышав его бред, его будил слуга.

Вот и сейчас Кру склонился над ним и осторожно тряс за плечо.

— Проснитесь, сэр. Вам снова снится кошмар. Алистер сел в постели.

— Который час?

— Около полуночи, сэр.

— Лорд Гордмор приехал?

Оказалось, что Горди еще не приехал и, по мнению Кру, вряд ли вернется ночью. Погода сильно испортилась с тех пор, как его хозяин лег в постель.

Алистер встал и посмотрел в окно. Ни зги не видно. Он слышал лишь, как барабанит дождь и завывает ветер. Как бы ни спешил Гордмор, он не станет рисковать ни своими людьми, ни лошадьми. Видимо, остановился на каком-нибудь постоялом дворе.

Все равно здесь места всем не хватило бы. Мисс Олдридж и ее сопровождающие заняли все комнаты, кроме нескольких самых маленьких и темных, которые выходили в узкий переулок позади здания.

И все же, услышав стук в дверь, Алистер решил, что паника, охватившая Горди, взяла верх над осторожностью. Ожидая, что войдет его друг, он не потрудился накинуть на себя халат, когда Кру пошел открывать дверь.

Алистер услышал шепот.

— Он не спит, но… — сказал Кру.

Его бесцеремонно отодвинули в сторону, и в комнату влетела Мирабель.

Дойдя до середины комнаты, она остановилась.

— Ох, извините. Мне показалось, будто Кру сказал, что вы еще не легли. — Она покраснела и отвела глаза.

Алистер растерянно огляделся. Кру бросился к креслу, схватил халат и проворно надел на хозяина. Потом, пробормотав что-то насчет горячего питья, исчез.

Мирабель повернулась к Алистеру. На ней был пеньюар из тончайшего белого батиста, отделанный шелковым кружевом, накинутый поверх такой же ночной сорочки с гофрированной оборкой на подоле. Она выглядела как принцесса из волшебной сказки. Алистер не мог отвести от нее глаз.

Мирабель раскраснелась, в голубых, как сумерки, глазах отражалось пламя свечи. Золотисто-рыжие локоны обрамляли ее лицо и рассыпались по плечам.

— Я снимаю свои возражения, — произнесла она.


Снаружи бушевала буря. Свистел и завывал ветер, дождь барабанил в оконные стекла. А здесь, в комнате, потрескивал огонь в камине.

Однако внутри у Мирабель бушевала буря, еще более неистово, чем за окном.

Одеяние Мирабель не поддавалось описанию. Это было настоящее произведение искусства. Ей его прислала без каких-либо объяснений тетушка Клотильда вместе с письмом, в котором описывались похождения мистера Карсингтона.

Выглядела в нем Мирабель весьма соблазнительно. Ее можно было упрекнуть за неразборчивость в средствах, но это ее нисколько не волновало. Она готова была на все, лишь бы добиться своего. Она любит Алистера. Глубоко и искренне. И на сей раз ни за что не сдастся.

— Мне не следовало отпускать тебя, — сказала она. — Но я была обижена и сердита, а поэтому плохо соображала.

В ее распоряжении было несколько часов, чтобы успокоиться, привести в порядок свои мысли и решить, что для нее важнее: дом и кусочек земли или любовь на всю жизнь.

Алистер растерянно смотрел на нее. Может быть, он изменил отношение к ней? Что, если он считает ее такой же, как Джудит Гилфорд, богатая наследница, чьи тиранические замашки, как считала тетушка Клотильда, заставили Алистера бросить ее?

— Я поступила неразумно, — призналась она. — Капитан Хьюз одобрил пересмотренный тобой план. Он зачитал мое письмо лишь потому, что обещал это сделать.

Она знала, что отец не придет на собрание, хотя и обещал. Он собирался встать пораньше и прогуляться пешком, как делал это всегда. Не могла же она силой заставить его поехать вместе с ней и миссис Энтуисл в экипаже! Она заготовила письмо на тот случай, если отец не появится на собрании, и отдала его капитану Хьюзу накануне собрания.

— Мне следовало подать ему какой-нибудь знак, чтобы он не читал письма, — промолвила она. — В твоем плане учитывались все пожелания, он был хорошо продуман. Я поступила глупо, отвергнув его. Жизнь не стоит на месте. Мир меняется, и вместе с ним должны меняться и мы. Вместо того чтобы радоваться и благодарить тебя за все, что ты ради меня сделал, я всячески чинила тебе препятствия.

— План был хороший, — сказал он.

— Очень хороший.

— Но требовал еще доработки.

— Ни один план не может быть безупречен, — промолвила она. — Я считала, что лорд Гордмор должен закрыть свои шахты, уехать и не беспокоить нас своими транспортными проблемами. Я слышать не хотела о том, что лорд Гордмор или другие предприимчивые люди, включая соседей, искали новые способы сколотить состояние на Лонгледж-Хилле. Я была против увеличения объема торговли. Меня вполне устраивала спокойная деревенская жизнь в идиллическом мире, в котором я выросла.

— Я найду способ сохранить его для тебя, — пообещал Алистер.

И столько нежности было в его голосе, что у нее стало легко на сердце.

— Ты не должен терять времени на такие пустяки, — сказала она. — И рисковать всем, ради чего так упорно трудился. Я пришла, чтобы сказать тебе об этом. Ради любимого можно пожертвовать не только таким пустяком, как комфорт.

— Мне кажется, комфорт не такой уж пустяк, — возразил Алистер.

Что правда, то правда, изменения в родных местах разбили бы ее сердце. Однако она понимала, что время не остановишь, как ни старайся.

Мать не вернешь, если даже воссоздать мир, в котором она жила, и осуществить ее мечты, а Алистер рядом с ней, и Мирабель его любит. Как бы то ни было, лучше жить с ним, чем одной в своем прекрасном идиллическом мире.

— Я уже любила однажды, но не смогла бросить свою землю и бродить по свету, как он того хотел. Я расторгла помолвку и вернулась домой, смирившись с судьбой старой девы. Но пожертвовать любовью к тебе я не в силах.

— Он свалял дурака, что уехал, — заявил Алистер. — Надо было бороться за тебя. Но я рад, что так получилось. Теперь я сам буду бороться за тебя.

У нее учащенно забилось сердце.

— Тебе не нужно бороться, — промолвила она. — Я твоя.

— Ты уверена, любовь моя? — Он раскрыл объятия, и она бросилась к нему, окончательно убедившись в том, что приняла правильное решение.

— Ты должна вернуться в свою комнату, — сказал Алистер, не выпуская ее из объятий.

Она запрокинула голову и подставила ему губы.

— Не надо, — прошептал он.

— Пожалуй, ты прав.

Она солгала. В этот поздний час они были одни, бушевавшая за окном буря, казалось, отгородила их от всего мира.

— Отныне я буду вести себя пристойно. Никогда больше не воспользуюсь твоей неопытностью.

— Этого не следовало делать. — Она слегка отстранилась от него. — Но я тоже плохо поступила, не остановив тебя. А сегодня явилась в неглиже. Ведь на мне нет даже нижнего белья. О чем только думала тетушка Клотильда, посылая столь легкомысленное одеяние респектабельной старой деве. — Говоря это, Мирабель принялась развязывать ленточки на низко вырезанном вороте. — Думаю, этот наряд французского производства. Ни один приличный мужской портной не станет шить подобную вещь.

— Мирабель, — возмутился он. — Перестань, ведь я не железный.

— Я знаю, — улыбнулась она. — Ты из плоти и крови. И очень мускулистый. А волосы у тебя на груди более золотистые, чем на голове. — Она развязала верхнюю ленточку. — А у меня на этом месте волосы не растут, зато оно более округлое.

— Твое тело — само совершенство, — произнес Алистер, — но я не должен видеть его, пока мы не поженимся. Так что не развязывай следующую ленточку. Для меня это самая настоящая пытка. Ведь я должен устоять от соблазна. Мирабель все же развязала вторую ленточку.

— Но мне кажется, ты уже дважды не устоял.

— Это был безответственный и эгоистический поступок. И все же ты, слава Богу, осталась девственницей. Зачем я об этом говорю? Ты должна уйти. Спокойной ночи. — Он подошел к двери и открыл ее.

Она не двинулась с места, развязала последнюю ленточку и сбросила пеньюар.

Он закрыл дверь.

— Не надо. — Голос его дрогнул.

— Не буду. Раздень меня сам. У тебя это хорошо получается. Он метнулся к ней. Сейчас он схватит ее и выдворит из комнаты, подумала Мирабель. Но он обнял ее за плечи.

— Ты, — пробормотал он. — Ты.

— Да, это действительно я, — сказала она, запуская руки в его взъерошенную шевелюру. — Я и не знала, что у меня внутри живет распутница. Ты нашел ее, выпустил на волю. И теперь тебе придется мириться с последствиями. — Она потянулась к нему губами, и мгновение спустя он перенес ее в другой мир, где она снова превратилась в девчонку и чувствовала себя бесконечно счастливой.

Она обвила его шею руками и прильнула к нему. Его поцелуй стал требовательнее, и она, опьяненная вкусом его губ, забыла обо всем на свете. Его язык играл внутри ее рта, напоминая о других, более интимных играх, которые он вел с ней всего каких-нибудь десять дней назад. Благоразумие уступило место наслаждению — таинственному и опасному, превращая ее в распутницу, потерявшую над собой контроль.

Она погладила его плечи и с наслаждением ощутила ответную ласку, когда его длинные руки скользнули по изящной ночной сорочке, зашуршавшей под его пальцами.

Он развязал на сорочке ленточки, спустил ее вниз и обхватил грудь ладонью, отчего у Мирабель перехватило дыхание.

— Совершенство, — пробормотал он, не отрываясь от ее губ. — Ты — само совершенство.

Она прижалась к ласкающей ее руке, смакуя прикосновение.

Алистер подтолкнул ее к столбику кровати, прислонил к нему. Ее сорочка упала на пол.

— Красавица, — прошептал он едва слышно.

Она развязала пояс на его халате, стянула халат с плеч, и он последовал за ее сорочкой. Она не успела снять с него рубашку, он сам сорвал ее с себя.

Мерцающий свет отбрасывал золотистые блики на его густые каштановые волосы и отражался в его глазах. Он очерчивал четкие контуры его лица и рельефную мускулатуру торса и рук.

Он ласкал ее страстно, неистово. Она стонала, извивалась под ним, так велико было наслаждение, но хотела чего-то большего.

И когда его губы оказались между ее ногами, она, судорожно сглотнув, прошептала:

— Я хочу быть твоей!

Он положил ее на кровать, а сам опустился на колени у ее ног. Она почувствовала, как его палец проник в ее лоно и слегка пощекотал самое чувствительное место. Потом еще и еще.

Мирабель задыхалась от наслаждения. Она уже несколько раз побывала на вершине блаженства, и все же ей чего-то не хватало. Не в силах больше сдерживаться, Алистер вошел в нее и стал медленно двигаться.

Она двигалась в одном ритме с ним.

— Я люблю тебя, Мирабель.

Охваченная страстью, она не могла произнести ни слова. Ее словно подхватило течением и вынесло на берег в разгар бури. Тело Алистера содрогнулось. Эта дрожь передалась ей, мир взорвался тысячей мерцающих огоньков.

Глава 18

Некоторое время Алистер не двигался. Потом обнял ее, и они лежали, тесно прижавшись друг к другу.

Она погладила его шрам на спине. От ее нежного прикосновения боль, которая постоянно давала о себе знать, утихла.

Она прикасалась к шраму, спокойно смотрела на него, хотя шишковатая блестящая кожа представляла собой ужасное зрелище.

— Ты, наверное, это ненавидишь? — спросила она. Голос ее все еще звучал хрипло после занятий сексом.

— Ненавижу — что?

— Свою рану.

Он хотел было сказать, что никогда о ней не думал, но это было бы вопиющей ложью.

— Она причиняет массу неудобств, — объяснил он. И, чуть помедлив, добавил: — К тому же она безобразна на вид, и я не могу… — Он сделал глубокий вдох и уткнулся лицом ей в шею. — Рассказать тебе все?

Она коснулась ладонью его щеки. Он поцеловал ладонь. Он любил ее руки. Любил ее прикосновения. Судя по реакции, ей понравилось заниматься с ним любовью. Чего еще желать, кроме скорейшего бракосочетания.

— Ты сказал, что чего-то не можешь? — напомнила она ему.

— Не могу нормально ходить, — сказал он и тут же раскаялся. Он должен благодарить Бога, что ему повезло, что остался в живых, а он жалуется на хромоту.

— Твоя хромота незаметна, — сказала Мирабель.

Она положила голову ему на грудь. Ее непослушные волосы щекотали ему подбородок.

— Мне пора возвращаться в свою комнату, — сказала Мирабель, наклонилась и легонько поцеловала его в губы.

К его груди прикоснулись великолепные розовые соски. А губы у нее были такими мягкими, и пахло от нее так сладко.

Он с трудом заставил себя подняться с кровати.

— Я тебя отпущу, только не забывай, что мы должны пожениться, причем как можно скорее.

— Значит ли это, что ты женишься на мне независимо от того, будет построен канал или нет? — спросила она.

Он пошел к умывальнику, ощущая на себе ее взгляд.

— Это значит, что я решу данную проблему, — ответил он. — И не говори мне: «А что, если ты не сможешь ее решить?» — потому что я ее решу. — Он налил в таз воды, захватил полотенце и принес ей.

Она быстро — слишком быстро — умылась.

Он подобрал с пола ночную сорочку и пеньюар, еще разок полюбоваться нежными очертаниями ее тела и помог ей одеться.

Завязывая ленточки пеньюара, он спросил:

— Часто твоя тетушка присылает тебе подобные вещицы?

— Нет, — краснея, призналась Мирабель.

— Я так и думал. Иначе ты одевалась бы совсем по-другому. Почему же она сейчас тебе это прислала?

— Она не сказала. Мне пора идти.

— Мирабель.

— Я навещу ее в Лондоне. И обязательно спрошу. Рада, что ты одобрил ее вкус, — торопливо проговорила она. — Она поедет со мной за покупками. Я с ужасом думала об этом. Это отнимет массу времени, а у меня было запланировано столько дел, столько политических махинаций. Но теперь я не стану заниматься делами и смогу делать покупки. — Она улыбнулась ему. — Для моего приданого.

— Нет, нет и нет, — заявил он. Она удивленно взглянула на него.

— Да, ты будешь покупать приданое, но позднее, вместе со мной, — проговорил он.

— Ты не одобряешь мой вкус, — догадалась она.

— Если не считать того, что на тебе надето сейчас, вкус у тебя просто отсутствует. Но это не проблема. Проблема в том, что ты не должна прекращать начатую кампанию.

— Мистер Карсингтон.

— Алистер, — поправил ее он.

— Алистер.

Она положила ладонь ему на грудь.

— Не забудь, что цель моей кампании заключалась в том, чтобы провалить ваш проект строительства канала. Но это, как оказалось, разорило бы твоего лучшего друга, а также твоих младших братьев. Этого я не могу допустить, тем более что речь идет всего лишь о каком-то отрезке водного пути протяженностью менее двадцати миль.

— Существует более приемлемое решение, — заявил Алистер. — Оно вертится у меня в голове, но я не смогу его нащупать, если ты будешь продолжать провоцировать меня. — Он осторожно взял ее за плечи и заглянул в голубые сумерки ее глаз. — Всю жизнь для меня все было легко и просто, — произнес он. — Я знал, что кто-то решит за меня мои проблемы, и никогда ничем не рисковал. Мне не приходилось напрягать свой ум. До последнего времени. До того, как появилась ты. Ты не позволишь, чтобы все было легко и просто. Ты заставила меня все пересмотреть под другим углом. Заставила думать, организовывать, размышлять. Ты не должна сдаваться. Меня еще никогда не одолевали с такой силой проблемы, и я уверен, что это именно для меня. Такого прилива энергии я давным-давно не испытывал. Ты меня понимаешь, дорогая возмутительница моего спокойствия? Мне нужно было осложнение ситуации!

Она пристально посмотрела на него.

— Вот как? Да, я вполне тебя понимаю. — Она улыбнулась, словно взошло солнышко. — У меня камень с души свалился.

Она крепко поцеловала его в губы на прощание и вышла из комнаты.


Мирабель незаметно добралась до своей комнаты и скользнула под одеяло, зная, что не сможет уснуть.

Вдруг она услышала в коридоре шаги и приглушенные голоса. Она взглянула в окно. Солнце еще не взошло. В дверь, соединявшую ее комнату с комнатой миссис Энтуисл, постучали, а мгновение спустя, появилась и сама миссис Энтуисл в пеньюаре, обильно украшенном ленточками и рюшечками. Ее одеяние выглядело еще более фривольно, чем одеяние Мирабель.

— Дорогая, мне не хотелось бы врываться к тебе таким образом, но Джок привез тревожные вести, — сообщила она.

«Отец. Что-то случилось с ним».

С гулко бьющимся сердцем Мирабель вскочила с кровати и, накинув халатик, выбежала в коридор, где стоял промокший до нитки Джок.

Извинившись за то, что побеспокоил ее, он сказал, что мистер Бентон приказал не терять ни минуты.

— Хозяин не вернулся домой к ужину, — объяснил грум. Этим было все сказано.

Вскоре она, миссис Энтуисл и все, кто их сопровождал, мчались в Олдридж-Холл.


Джексон не уходил.

Согласно плану, он должен был убедиться в том, что Калеб держит ситуацию под контролем и что у него достаточно денег, чтобы добраться до Нортумберленда, а потом вернуться, чтобы помогать своему хозяину в Лондоне.

Но Джексон остался — и все потому, что Калеб заставил мистера Олдриджа проглотить несколько капель сердечного лекарства Годфри. Когда в среду вечером разразилась буря, именно Джексон принял решение остановиться в опустевшем коттедже старшего мастера с шахты.

Калеб тщетно пытался убедить Джексона, что капли не повредят мистеру Олдриджу, что доктора прописывают это лекарство пациентам целыми ведрами. Джексон лишь поглядывал на него с неприязнью и хлопотал вокруг старика, как будто это был его родной отец.

Старик, почти впавший в детство, вечно путался у всех под ногами, и толку от него не было никакого. Все считали его добрым и честным, но почему в таком случае он не поставил на место свою наглую рыжую доченьку? Почему позволял ей совать нос, куда не следовало? Почему не замолвил словечка за Калеба, когда мисс Олдридж его уволила, хотя тот долгие годы служил ему верой и правдой? Старый дурак позволил ей прогнать Калеба без рекомендации. Это ли не оскорбление? Из-за нее многие от него отвернулись. Никто не хотел брать его на работу — это его-то, который прожил среди них всю жизнь, как и его родители, а также родители его родителей! Уж лучше бы она привлекла его к суду.

Но она не осмелилась этого сделать, потому что понимала, что против него нет прямых улик.

Однако она подвергла его гонениям, и в этом тоже виноват старик, который позволял ей делать все, что заблагорассудится.

Так думал Калеб, и ему совсем не хотелось тащиться в Нортумберленд и нянчиться там со слабоумным стариком, словно он был членом королевской семьи.

Вот если бы Джексон уехал, как это предполагалось, Калеб мог бы влить в глотку старика еще немного сердечных капель, а потом столкнуть его в ближайшую заброшенную шахту. Склоны холма были испещрены старыми шахтными стволами и штольнями. И там то и дело происходили несчастные случаи. Люди подумали бы, что мистер О. споткнулся и упал, и это никого не удивило бы, потому что он бродит по холмам в любую погоду.

Но Джексон не желал уезжать, и теперь они втроем оказались в этой закопченной тесной хижине, причем мистеру О., как джентльмену, была предоставлена единственная кровать, самые лучшие продукты и даже — представьте себе — вино!

Наступил четверг, воздействие сердечных капель несколько поослабло, и старичок попытался от них удрать. После этого они стали давать ему дозу лауданума, который оказался у Калеба, как он объяснил, на всякий случай — мало ли что может произойти на шахте.

Но дозы отмерял собственноручно Джексон, и делал это очень осторожно — ровно столько, чтобы мистер О. улыбался, был немного сонным и сидел на одном месте, часами созерцая какую-нибудь веточку или птичье перышко.

Прошло утро, настал день, и у Калеба кончилось терпение.

— День почти прошел, а к Нортумберленду мы не приблизились, — сказал он Джексону.

— Я попробую нанять экипаж, — сказал Джексон. — Вернусь, как только управлюсь.

Он отбыл, прихватив их единственную лошадь и, к недовольству Калеба, пузырек с лауданумом.


Алистер добрался до Олдридж-Холла лишь на исходе дня. В доме почти никого не осталось, потому что почти все слуги отправились на поиски мистера Олдриджа.

Три поисковые группы прочесывали обычные маршруты прогулок ботаника. Группа, организованная сэром Роджером, обыскивала район Мэтлока и Мэтлок-Бата. Капитан Хьюз со своими людьми — юго-восточную часть Лонгледж-Хилла. Мирабель со слугами — территорию самого поместья.

Миссис Энтуисл оставалась в Олдридж-Холле в качестве координатора поисков и обеспечивала связь между поисковыми группами. Когда Алистера проводили в библиотеку, она сидела там за письменным столом.

Не теряя времени на обмен светскими любезностями, она сразу же ввела его в курс событий.

Она напомнила ему, что мистер Олдридж никогда не пропускал ужин. И когда в среду вечером он не появился дома, Бентон сразу заподозрил неладное и отправил гонца к мисс Олдридж, рассудив, что если мистер Олдридж за это время появится, то можно будет послать еще одного гонца, который перехватит по дороге возвращающуюся мисс Олдридж.

Однако мистер Олдридж так и не появился. И, судя по всему, не остался поужинать в каком-либо месте.

— Остается лишь надеяться, что ничего страшного не произошло, — сказала миссис Энтуисл.

Алистер вспомнил, как свалился в ручей Брайар-Бук, подвернув лодыжку. Отделался небольшим сотрясением мозга. А мог бы и шею сломать.

— Мистер Олдридж бродил по этой местности большую часть своей жизни. Он более ловкий, чем я. Знает все эти холмы и долины как свои пять пальцев. Наверное, ничего особо страшного не случилось. А поскольку на его поиски отрядили столько людей, его непременно найдут еще до конца дня. Скажите, чем я могу помочь?

— Вам лучше отправиться к Мирабель, — посоветовала леди. — Она, конечно, делает все, что нужно, но моральная поддержка ей не помешает. — Миссис Энтуисл испытующе посмотрела на него.

— Разумеется, мэм, я сделаю все, что в моих силах. Почти час спустя он нашел Мирабель на том самом месте, откуда открывался хороший вид на окрестности и где, насколько он понимал, впервые начало меняться его восприятие Лонгледжа. Она сидела верхом на невозмутимом мерине, а не на своей нервной Софи, но была без сопровождения, хотя уже почти стемнело.

Он в мгновение ока оказался рядом.

Услышав его приближение, она повернулась к нему.

— Ты беспокоишься за меня, — сказала она, взглянув на его встревоженное лицо.

— Разумеется, — ответил он. — Ты одна, земля скользкая после ночного ливня, и, насколько мне известно, ты почти не спала.

— Ты приехал присматривать за мной? — поинтересовалась она.

— Я твой жених, а не нянька, — ответил он. — Я приехал, чтобы помочь отыскать твоего отца. Тебе следовало бы предупредить меня о своем отъезде нынче утром. Но ты, наверное, была слишком расстроена, чтобы подумать об этом. Крепись. Не падай духом. Мы найдем его.

— Мне не хотелось тебя так рано будить, — объяснила она. — Ты постоянно не высыпаешься. Возможно, папа договорился поужинать с кем-нибудь из соседей, но, как всегда, забыл предупредить об этом. По пути домой я все время ожидала встретить гонца, который сообщит, что отец ужинал у Даннетов, например, и из-за бури был вынужден заночевать у них. И я говорила себе: «Пройдет минута-другая, и я поверну назад и поеду в Лондон, к мистеру Карсинггону». — У нее дрогнул голос. — Я хотела сказать — Алистеру. Я еще не привыкла называть тебя по имени.

— Называй меня как угодно, — сказал он, — только уйди с этого места. Оно невероятно романтично, но в настоящий момент нагоняет тоску. Здесь хорошо мечтать, а не думать о том, как отыскать пропавшего родителя.

Она оторвалась от созерцания вересковых пустошей и поехала с ним вместе по тропе.

— Не может быть, чтобы ему угрожала опасность, — сказал Алистер. — Он слишком хорошо знает эти места — все мхи и лишайники, все, что растет здесь. Тебе не следует волноваться.

— Да, он, несомненно, находится сейчас где-нибудь в безопасном месте, — согласилась Мирабель. — Возможно, он зашел в какой-нибудь шахтерский поселок. Он любит их посещать. Сидит себе сейчас у кого-нибудь в гостиной или в местной гостинице и рассказывает о деревьях с Суматры, доводя слушателей до оцепенения.


Между тем мистеру Олдриджу грозила опасность, и нешуточная.

Солнце садилось, действие лауданума проходило, а старик читал Калебу Финчу лекцию о египтянах и опийном маке.

Он начал лекцию по-гречески, но Калеб не понял ни слова, да и не видел надобности понимать, потому что, как он сказал, язык этот варварский и был придуман для поклонения языческим богам.

— В восточных районах, — сказал, вызывая его раздражение, пленник, — это язык христианской церкви и, так же как латынь, не считается языческим.

— Католицизм ничуть не лучше язычества, — заявил Финч. Мистер Олдридж произнес со вздохом:

— В своем великом произведении «Одиссея» Гомер рассказывает о том, как Елена, дочь Зевса, подмешала средство, дающее забвение, в вино, которое мужчины пили на празднике, чтобы заставить их забыть все плохое. Готовить это зелье ее научила одна египтянка, у нее на родине плодородная почва, и там произрастает множество целебных трав, и полезных, и опасных. Мужчины на празднике горевали по своим друзьям и родственникам, погибшим во время Троянской войны, и опиумная микстура, которую она подливала в вино, позволяла им на время забыться. Именно это я имел в виду, — сказал он скорее сам себе, чем Финчу. — Я подумал, что это даст бедному мальчику возможность спать крепче. О свойствах опийного мака писал и Вергилий, а также Плиний Старший.

— Хотел бы я, чтобы у меня сейчас было немного сердечных капель Годфри, — пробормотал себе под нос Калеб. — А также бутылочка, которую унес с собой Джексон. Уж они помогли бы тебе забыть обо всем.

Он подошел к двери — хижина была без окон — и выглянул наружу. Как только стемнеет, пообещал он себе, он выведет из хижины старика. А там — удар по голове, падение в ствол шахты — и он больше не будет хвастать своей образованностью и тем, что знает латынь и греческий. И перестанет болтать о мхах, опийном маке и язычниках.

Вот тогда его наглая рыжая доченька пожалеет! А со временем пожалеет еще сильнее. Скоро канал лорда Гордмора будет прорыт сквозь ее драгоценные луга, пастбища и рощи. И всю оставшуюся жизнь ей придется любоваться этим каналом.

Калеб стоял на пороге хижины и смотрел, как темнеет небо.


Солнце опускалось за горизонт, и Алистер тоже смотрел на небо.

Мирабель наблюдала за ним. Ее поисковая группа ожидала их на почтительном расстоянии. Она приказала им встретиться с ней здесь на закате. В то время она еще надеялась, что отец найдется задолго до их встречи. Но сейчас ей пришлось отказаться от поисков до рассвета и отпустить всех по домам. Люди устали и проголодались. Пусть поспят, она и сама попытается вздремнуть.

Алистер повернулся к ней.

— Небо почти очистилось от туч, — сказал он. — Через несколько часов взойдет луна. Сейчас, конечно, не полнолуние, но кое-какой свет она даст. Предлагаю использовать время до восхода луны для того, чтобы поесть и отдохнуть. Достаточно поспать часок — и будешь чувствовать себя совсем по-другому. Я попросил миссис Энтуисл приготовить провизию. Скоро сюда кто-нибудь подвезет еду. Те, кто предпочитает вернуться домой, по крайней мере уедут не на пустой желудок.

— Ты хочешь продолжить поиск? — спросила Мирабель. — Искать в ночное время?

— Да, при луне это вполне возможно.

И тут она вспомнила: Гордмор разыскивал Алистера всю ночь и тем самым спас ему жизнь. И Мирабель приободрилась. Ей передалась уверенность Алистера.

Он подъехал к группе мужчин и рассказал им о стратегии на ночное время. Они должны были разделиться на две группы. Одна останется здесь. А другая возвратится домой, как следует выспится и присоединится к ним на восходе солнца. В это время — если мистер Олдридж еще не будет найден — те, кто вел поиски ночью, отправятся домой отдыхать.

В это время привезли еду. Он вернулся к Мирабель. Мужчины быстро поели и разделились на две группы.

Мирабель наблюдала за происходящим, сидя рядом с ним на большом плоском камне.

— Они ведут себя очень дисциплинированно, — сказала она, глядя, как без лишней суеты люди разделились на две группы, — как настоящие солдаты. Просто не верится.

— Чему ты удивляешься? Неужели не знаешь, что я обладаю неотразимым обаянием.

— Дело не только в обаянии, — возразила Мирабель. — Просто ты прирожденный лидер.

Он извлек из корзины сандвич, разрезал и протянул половину ей.

— Конечно, это тоже немаловажно, — произнес он и, понизив голос до шепота, добавил: — Я без особого труда сбил тебя с пути.

— Позволь не согласиться с тобой. Это я сбила тебя с пути. Не забывай, кто проявил инициативу.

— Все это было частью моего дьявольского плана, — признался он.

— Верю, — промолвила она. — Ты талантливый планировщик. Я, например, не подумала, будет светить луна или нет. И не догадалась заказать провизию. А также разделить пополам нашу поисковую группу.

— По пути сюда у меня было достаточно времени, чтобы разработать стратегию, — сказал Алистер. — Мне никто не мешал. Мне не нужно было думать о том, как бы не задеть самолюбие сэра Роджера и капитана Хьюза, которые привыкли командовать другими, — и гадать, какое задание им больше придется по вкусу. Кроме того, хоть я и люблю мистера Олдриджа, но он мне не отец. Поэтому я более объективно оцениваю эту ситуацию, чем ты. Так что не кори себя и ешь свой сандвич.

Мирабель ела без всякого аппетита. Потом он постелил одеяла, и она отдохнула, хотя заснуть не могла. Она закрыла глаза и прислушивалась к его голосу, пока он спокойно беседовал с кем-то из мужчин. Слов не было слышно. Но сам голос успокаивал.

Потом она задремала. Алистер разбудил ее. Она открыла глаза, увидела луну, не полную, но яркую, потом его.

Выражение лица Алистера было довольно мрачным.

Она мгновенно вскочила на ноги.

— Что? Что случилось? — воскликнула она.

— Пока ничего не могу сказать с уверенностью, — сказал он. — Ты знаешь человека по имени Калеб Финч?

Глава 19

Калеб Финч считал себя человеком мирным, потому что никогда не поднимал руку на своих приятелей. Предпочитал перехитрить их, воспользоваться их доверчивостью в корыстных целях.

Однако ему очень хотелось размозжить голову мистера Олдриджа о камень.

В течение целого часа он, не переставая болтал о каком-то дереве, произрастающем в какой-то людоедской стране, то ли в Африке, то ли в Китае, то ли в каком-нибудь другом нечестивом месте.

Калеб заставил бы его замолчать навеки, но, как назло, вернулся Джексон. Вернулся с последним лучом заходящего солнца.

— Совершенно очевидно, — продолжал мистер Олдридж, — что оно принадлежит не к роду Louras, а к роду Dryobalnops, как утверждает Гертнер. Однако мистер Коулбрук предлагает назвать его Dryobalanops Campnora, а не D. Aromatica. Беда в том, что он не ботаник и его описания не вполне достоверны. Кроме того, образцы, которые он получил, не пережили холодную зиму, и ему пришлось основывать свои выводы лишь на имевшихся в его распоряжении семенах.

Калеб сердито взглянул на Джексона.

— Я целый день слушаю эту галиматью. Ты намерен дать старику немного лекарства или позволишь ему превратить нас обоих в таких же психов, как он сам?

Джексон налил стакан вина, добавил крошечную дозу лауданума и поставил стакан на стол перед пленником.

— Выпейте это, сэр, — сказал он. — Мы отправимся в путь, а это сделает вашу поездку более комфортной.

— Хорошо, — сказал мистер Олдридж. — Надеюсь, мы поужинаем?

— Да, сэр, я приказал положить в экипаж корзинку со съестным.

— Корзину со съестным? — вытаращил глаза Калеб. — А золотые тарелки для него не забыли заказать?

Мистер Олдридж взял стакан и, пробормотав что-то о старых друзьях и зятьях, осушил его до дна.

Когда стакан опустел, Джексон, сощурившись, взглянул на Калеба.

— Не строй из себя страдальца, — тихо произнес он. — Ты и так натворил неприятностей, не дождавшись указаний. Я говорил тебе, чтобы ты не торопился, не так ли? Да будет тебе известно, что они уже разыскивают его.

— Вы мне сказали, что она отправилась в Лондон сразу же после собрания, — напомнил Калеб. — Ей не могли сообщить так быстро. Не говоря уже о том, что никто здесь чихнуть не посмеет без ее приказания.

До Лондона было около ста пятидесяти миль, то есть не менее пятнадцати часов езды — это если ехать на почтовых, гоня лошадей, не меняя их по дороге и почти не останавливаясь. А частному экипажу, в котором путешествуют леди, со штатом слуг и багажом, потребовалось бы несколько дней. К тому времени как в доме поднимут тревогу, мисс Наглая девчонка будет уже в Лондоне. Калеб все это продумал заранее.

— Мне говорили, что мистер Олдридж точен как часы, — произнес Джексон. — Поскольку он не вернулся к ужину, дворецкий испугался и тут же послал за хозяйкой.

Гонец нашел ее на рассвете в гостинице, где она остановилась на ночь. А тем временем, лишь только рассвело, вся округа пустилась на поиски мистера Олдриджа.

— Если бы ты подождал, как того хотел хозяин, пока она доедет до Лондона, у нас было бы время, — сказал Джексон. — Но ты не подождал, и теперь мы опережаем их всего на полчаса. Из-за тебя половина жителей Дербишира знает, что он исчез. Нам придется отправиться в путь немедленно, путешествовать по этим дьявольским горам среди ночи и надеяться, что они не рискнут последовать за нами. И если мы разобьемся, свалившись в какую-нибудь пропасть, виноват в этом будешь только ты.

Калеб сделал вид, что признает свою вину. Но правда заключалась в том, что путешествие по Лонгледж-Хиллу его не пугало, хотя они находились в самой большой и скалистой его части. Он вырос в Скалистом краю и не боялся его гор и долин в любое время года и в любое время суток. Не исключено, что произойдет несчастный случай, но если кто-нибудь и разобьется, так только не он.


О том, что у нее произошло с Калебом Финчем, Мирабель рассказала Алистеру, пока они медленно ехали в дальний конец Лонгледж-Хилла, направляясь к угольным шахтам лорда Гордмора.

Это направление они выбрали, основываясь главным образом на слухах — единственном, что в изобилии произрастало на сухой известняковой почве этой местности. Одна женщина, помогавшая доставить корзинки с провизией из Олдридж-Холла, сказала, что видела высокого, устрашающего вида мужчину, похожего на Калеба Финча, который рано утром в среду куда-то крался мимо сарая ее соседки.

Были и другие слухи: в одно из воскресений Финча видели в церкви в Леджморе, а примерно неделю назад кого-то похожего на него заметили на постоялом дворе в Стоун-Миддлтоне.

Поскольку Алистер был представителем Горди, ему рассказали явно не связанную со всем прочим историю неожиданного увольнения главного мастера на шахте его сиятельства на том лишь основании, что управляющий лорда Гордмора его невзлюбил. Главный мастер говорил, что он обратится к правосудию, шахтеры высказывали недовольство, об этом судачили в пивной, потом на постоялом дворе, а на этой неделе слухи достигли Лонгледжа.

Алистер, побывав у шахтеров менее чем две недели назад, нашел, что там все в порядке, но у него возникли некоторые подозрения. Впрочем, он решил никому об этом не говорить и самостоятельно разобраться в случившемся.

Все это выяснилось, пока Мирабель отдыхала.

Теперь она знала, что Калеб Финч и управляющий лорда Гордмора один и тот же человек, который, возможно, в течение одиннадцати лет вынашивал ненависть к Олдриджам.


Поскольку никакой экипаж не смог бы проехать по здешним узким, изрытым глубокими колеями тропам, мистеру Олдриджу пришлось путешествовать в угольной тележке. Пока Джексон суетился снаружи, укладывая в повозку одеяло, чтобы в дороге не пострадал нежный зад великого мыслителя, Калеб влил в вино большую дозу лауданума и сунул бутылку в руки старика.

— Пейте сколько душе угодно, — сказал он. — Это скрасит ваше путешествие.

Олдридж хмуро посмотрел на бутылку.

— Надеюсь, кухарка на меня не обидится и не заявит об уходе, — сказал он. — Сколько ужинов я уже пропустил? Я сбился со счета. С такими, как она, мастерами своего дела надо проявлять деликатность. Они легкоранимы. — Он взглянул на Калеба. — Может быть, кто-нибудь пошлет кухарке записку? О том, что мне пришлось задержаться.

— Как вам будет угодно, сэр, — сказал Калеб. — Могли же вы задержаться на деловой встрече, а? Или уехать на север?

— Я почти не занимаюсь делами, — печально ответил старик. — Я пренебрег своими обязанностями. Великий доктор Джонсон, знаете ли, страдал меланхолией. Довольно странное заболевание. По иронии судьбы, когда я прочел о нем, чтобы понять, что случилось с молодым человеком, то обнаружил, что сам страдаю меланхолией.

— Да, очень странно, — сказал Калеб, для которого все, о чем говорил Олдридж, было полной ахинеей. — Выпейте-ка еще стаканчик, сэр. Пока не сядем в экипаж, у вас не будет такой возможности. А дорога предстоит трудная.

Было далеко за полночь, когда Алистер и Мирабель добрались до угольных копей. Они так торопились, поднимаясь по опасной тропе для вьючных лошадей, что намного опередили всех остальных, которые продолжали тщательно обыскивать местность, заглядывая под кусты, в каждую расщелину между скалами и в каждую пещеру.

На шахте не было ни души. Даже сторож исчез.

Никаких свидетелей, подумала Мирабель. Уволив главного мастера, Финч распустил шахтеров и теперь делал все, что ему заблагорассудится.

Она запретила себе думать о том, что могло произойти.

— Я хотел бы сначала проверить коттедж главного мастера, — сказал Алистер. — Некоторое время назад мне показалось, что я видел дымок в этом направлении.

Она последовала за ним в коттедж, до которого было примерно полмили. Судя по всему, в коттедже никого не было. Они спешились, и когда Алистер осторожно попытался открыть дверь, она сразу распахнулась.

Эта постройка почти ничем не отличалась от остальных шахтерских лачуг. Свеча, которую зажег Алистер, осветила единственную комнату с небольшим, сильно закопченным очагом. В комнате пахло дымом, а это означало, что обитатели покинули помещение сравнительно недавно. С единственной койки были содраны все постельные принадлежности. На узкой полке над очагом стояла глиняная посуда, на столе — бутылка из-под вина.

— Ты не видишь каких-нибудь следов его пребывания здесь? — спросил Алистер. — Какую-нибудь принадлежащую ему вещь?

Мирабель медленно прошла по тесной грязной комнате. Если отец не был здесь, его, возможно, сбросили в шахту. Сколько времени мог оставаться в живых в таких обстоятельствах человек почти шестидесяти лет от роду, привыкший к комфорту и хорошему питанию?

Это при условии, что его вообще оставили в живых.

Надо было, когда представилась возможность, отдать Финча в руки правосудия, проявить твердость характера.

Она прогнала нахлынувшие на нее воспоминания. Они делу не помогут. Надо думать о настоящем. Однако ее волнения, видимо, отразились на ее лице, потому что Алистер сказал:

— Надеюсь, никаких страхов ты не вообразила? Ты описала Финча как человека жадного и бесчестного. Что он выгадает, если причинит вред твоему отцу?

— Он отомстит, — сказала она. — Мне.

— Месть не набьет его карманы, — возразил Алистер. — А для него главное — деньги.. — Он поднял пустую бутылку, понюхал ее. — Финч пьет хорошее вино. Не удивлюсь, если оно украдено у Горди. — Он хотел было поставить бутылку, но вдруг застыл на месте, пристально глядя на стол.

Мирабель подошла к нему. В одной из многочисленных щелей столешницы что-то поблескивало. Алистер перочинным ножом извлек предмет из щели.

Это была золотая зубочистка.

Он протянул ее Мирабель.

— Как ты думаешь, не принадлежит ли она твоему отцу? Она внимательно осмотрела зубочистку.

— Вполне возможно. Вряд ли Калеб пользуется золотыми зубочистками, впрочем, кто знает. Вот кому она не принадлежит, так это главному мастеру. Возможно… — Она недоговорила, заметив, что Алистер наклонился и что-то разглядывает на столе.

— Здесь что-то нацарапано, — сказал он. — «Н» и «Т». А это что за буква?

Она попыталась прочесть нацарапанные буквы, которые можно было легко спутать с царапинами на столешнице.

— По-моему, это не «Н». А это «Л» и прямоугольничек, который может обозначать «О» или «Д». Может быть, это шифр?

Алистер покачал головой.

— Зачем оставлять шифрованное послание? Если это написал твой отец… — Он осекся на полуслове.

— Что, что? — спросила она.

— Нортумберленд, — ответил он. — Не забудь, Финч является управляющим Горди. Помещичий дом закрыт, старых слуг уволили, а тех немногих, кто там остался, Финч, должно быть, подобрал по своему усмотрению. Горди не был в поместье несколько лет. Говорил, что пребывание там действует на него угнетающе.

Мирабель подумала, что Финч разорил поместье Гордмора так же, как в свое время разорил поместье отца.

— Надо бы обыскать шахты, но нам, я думаю, следует продвигаться на север, — произнес Алистер. — Я почти уверен, что это написано рукой твоего отца. Причем совсем недавно.

— Если только это не обман, чтобы ввести нас в заблуждение.

— Думаешь, Финч настолько умен? Мирабель задумалась.

— Не знаю. Я не видела его с тех пор, как уволила. Возможно, он умен. Но почему тогда не смог обвести вокруг пальца двадцатилетнюю девчонку, поглощенную мыслями о том, что она потеряла любовь своей жизни?

— Если ты считала Пойнтона любовью своей жизни, любой придурок мог тебя обмануть, — заметил Алистер.

Она улыбнулась.

— Ну разумеется. Очень любезно с твоей стороны указать мне на это. Я явно переоценила умственные способности Финча.


Поскольку Калеб считал себя ловким и умелым, он ни за что не признал бы своей ошибки. Финч был уверен, что после большой дозы лауданума старик потеряет сознание или умрет. Но у мистера Олдриджа началась рвота.

И Джексон, этот мягкосердечный болван, остановил тележку.

— Не видишь, что его укачивает? — сказал он. — У джентльменов нежные желудки, он не в состоянии переваривать грубую крестьянскую пищу, которая была на завтрак, или пудинг из почек на обед, или остатки пудинга, которые он съел на полдник.

Они потеряли целый час, ожидая, пока у старика прекратится рвота, а когда двинулись дальше, Джексон, шагая рядом с тележкой, пообещал ему чашку хорошего горячего чая, как только они прибудут в Лоджмор, где их ждал экипаж.

Их без труда могла бы обогнать даже улитка.

Несколько часов кряду они ползли по лесистой части холма, а погода, судя по всему, грозила снова испортиться, и настроение Калеба с каждой минутой ухудшалось, тогда как старик свернулся калачиком в тележке и спал, словно младенец, а Джексон в роли нянюшки охранял его сон.

Но стоило Джексону отойти в сторону по нужде, как Олдридж выскочил из тележки и бросился в лес.

Все случилось неожиданно. Джексон задержался на мгновение, чтобы застегнуть штаны, а Калеб, который сообразил, что к чему, бросился в погоню, но зацепился за корень дерева и упал, ударившись головой. Вскочив на ноги, он успел заметить, что Олдридж скрылся за поворотом.

Калеб бросился за ним, бормоча себе под нос ругательства, а Джексон, болван этакий, принялся кричать. Его вопли наверняка могли услышать в долине если не люди, то собаки, которые поднимут лай и всех разбудят.

Несколько минут спустя Калеб, тяжело дыша, настиг беглеца, который замедлил бег. Где ему соперничать с мужчиной, на десять с лишним лет моложе его! — самодовольно подумал Калеб, перескакивая через камни и поваленные деревья. Поднатужившись, он прыгнул и схватил Олдриджа, повалив его на землю. Потом грубо поставил на ноги и, пока старый нечестивец ловил ртом воздух, вытащил нож и приставил к горлу старика.

— Твоей нянюшки здесь нет, — сказал Калеб, отдышавшись. — Пора устроить несчастный случай.

Он потащил за собой старика, выбирая подходящее место.

Ага. Вот то, что надо. Он будет долго катиться вниз и упадет на кучу обломков скалы.


Алистер остановился, чтобы взглянуть на небо, которое снова затянули тучи. Вдруг он услышал крик, потревоживший птиц. Пернатые подняли гам и взлетели с деревьев.

Алистер повернул коня, хотя свет луны быстро убывал и тропинки почти не было видно. Лошади находили путь благодаря колее, проделанной в грязи парой колес, следам ног и лошадиных копыт и свежему конскому навозу.

Алистер не на шутку встревожился и принялся понукать усталое животное.

Когда они с Мирабель добрались до лесистого участка, птицы уже угомонились и воцарилась тишина.

Они остановились и прислушались. Они намного опередили всех остальных и не слышали их голосов. Только ветер шумел в соснах.

И тут тишину разорвал крик, короткий, отчаянный, где-то неподалеку.

Они спешились и побежали на звук.

Алистер остановился, услышав голос мистера Олдриджа, доносившийся откуда-то снизу:

— Осторожно, осторожно!

— Папа!

Мирабель рванулась с места, но Алистер удержал ее.

— Подожди здесь.

Он осторожно двинулся вперед, напряженно глядя под ноги. Тучи закрыли луну и брызнули на землю холодным мелким дождем.

— Я здесь, здесь, — подал голос мистер Олдридж. — В вентиляционной шахте. Умоляю, будьте осторожны.

Алистер опустился на четвереньки и пополз на голос. Он остановился, заметив отверстие с неровными краями, которое было чуть темнее, чем окружающая почва. Он подполз, насколько смог, к краю и заглянул внутрь. Но ничего не увидел.

— Мистер Олдридж? С вами все в порядке?

— Да-да, конечно.

— Мы принесем веревку и вытащим вас оттуда.

— Боюсь, что это будет не так-то просто сделать. Мирабель тоже подползла к отверстию.

— Папа, ты ранен?

— Думаю, нет, но трудно сказать наверняка. На мне лежит мертвый Калеб Финч.

Алистер почувствовал приступ тошноты, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул воздух. Нахлынули воспоминания. Грязь. Он лежит под коченеющими телами, зловоние. Он приказал себе не думать об этом.

— Сейчас я спущусь к вам, сэр.

— Алистер, — услышал он испуганный голос Мирабель, лица которой не мог разглядеть в темноте. — Алистер, если вы оба застрянете там, я не смогу вас вытащить.

— Мы не застрянем, — тихо произнес Алистер. — Я должен спуститься. — И уже громче добавил: — Мистер Олдридж, вы можете рассказать что-нибудь еще? Мне самому трудно разглядеть.

— Я заметил предательский прогиб и замедлил шаг, — сказал Олдридж. — Финч поймал меня, и когда я попытался предупредить его, видимо, подумал, что я его обманываю. А это одна из старых вентиляционных шахт. На склоне холма их множество. От старости, под влиянием погодных условий и под тяжестью верхнего слоя она начала проседать. Мы, кажется, удерживаемся на куче мусора, который частично забил вход в шахту.

— Значит, вы не на дне? — спросил Алистер.

— Нет, что вы. Мы находимся не так уж далеко от входа. — Он добавил, что не знает, насколько глубока шахта. Судя по ее расположению, до дна, пожалуй, еще добрых двадцать футов. — Думаю, было бы неразумно пытаться пробиться сквозь мусор, чтобы достичь дна, — сказал Олдридж.

— Вы совершенно правы, — подтвердил Алистер. Вентиляционная шахта ведет, должно быть, в заброшенный тоннель, который наверняка забит мусором или затоплен. И если куча мусора не выдержит, оба они рухнут на дно и будут погребены заживо или утонут.

— Было бы лучше послать за помощью, — сказал мистер Олдридж. — Я могу подождать.

А что, если дождь перейдет в ливень? Нечто подобное Алистер уже испытал на себе несколько недель назад. Стенки шахты не выдержат, и мистер Олдридж погибнет.

Надо действовать немедленно, решил Алистер.

— Нужна прочная веревка, — обратился он к Мирабель.


Привязав веревку к ближайшему дереву, Алистер опустил другой ее конец в отверстие.

Дождь усиливался.

Крепко держась за веревку, он спустился вниз. Веревка была скользкая. Если он не удержится, то пробьет своим телом неустойчивую кучу мусора и упадет на дно.

При каждом его движении вниз сыпались комья земли и камни.

Спустившись ниже, он ощутил хорошо знакомый запах. Пахло кровью. Экскрементами.

Алистер снова почувствовал приступ тошноты.

Если он поддастся панике, то женщина, которую он любит, лишится одновременно и отца, и будущего мужа. А ведь она, возможно, уже носит его ребенка.

Мысль о ребенке придала ему сил, и он спустился. Когда глаза привыкли к темноте, он разглядел лицо мистера Олдриджа.

— Вы сможете дотянуться до моей руки? — спросил он, наклонившись.

— Сначала мне нужно выбраться из-под него, — ответил Олдридж.

— Попробую вам помочь, — произнес Алистер.

Он спустился чуть ниже и, держась одной рукой за веревку, второй нащупал неподатливую конечность.

— Я добрался до него, — сообщил Алистер. — В какую сторону его сдвинуть?

— Влево.

— Тогда давайте вместе, на счет «три», только осторожно. Раз, два, три.

Он тянул, Олдридж толкал, и вместе они переместили труп влево. Обрушился вниз еще кусок земли.

— Нам следует поторопиться, — сказал Алистер, радуясь тому, что барабанящий дождь заглушает удары сердца. — Держитесь за мою руку.

Олдридж схватил его за руку.

— Вы сможете взобраться мне на плечи? — спросил Алистер. Земля из-под его ног осыпалась вниз. — Надо поторопиться.

Даже для человека помоложе это было бы исключено. Вход в шахту осыпался, в любую минуту все могло рухнуть. Олдридж был далеко не молод, возможно, получил травмы и сильно озяб. Но регулярные прогулки по скользким тропинкам в горах сделали его тело сильными гибким, и ему удалось взобраться на плечи Алистера.

Алистер осторожно выпрямился.

— Вы сможете дотянуться? — спросил он.

— Смогу.

В темноте вход в шахту казался темно-серым пятном. Алистер увидел голову Олдриджа в нескольких дюймах от поверхности. Потом лицо Мирабель. Она лежала на животе, протягивая ему руку.

— Сюда, папа, — сказала она.

С ее помощью Олдридж подтянулся и перевалился через край отверстия.

После этого Алистер занялся трупом. Но как только он к нему наклонился, тело неожиданно осело, и земля, превратившаяся в грязь, заскользила вниз. Алистер отпрянул, крепко уцепившись за веревку, и услышал, как загремели падающие вниз камни.

— Алистер, — позвала его Мирабель, — прошу тебя, поднимайся.

— Я не могу оставить его здесь.

Он снова потянулся за телом Финча, но оно внезапно опустилось еще ниже, а вниз сорвался еще один кусок с края отверстия.

Дождь усилился, капли колотили Алистера по голове. Веревка была сырая, пальцы затекли. Если он попытается взобраться вверх по веревке, перенеся на нее всю тяжесть тела, то упадет. Если же станет взбираться по стене, стена не выдержит и рухнет вместе с ним.

Он взглянул на лицо Мирабель, почти не видное в темноте.

— Я люблю тебя, — промолвил он.


Мирабель поняла, почему он произнес эти три слова. Земля возле отверстия просядет, и он будет похоронен заживо.

Где-то за спиной она услышала голос. Кто-то разговаривал с ее отцом. Слов она не могла разобрать, да и не пыталась. Все ее внимание было сосредоточено на Алистере. Она должна как-то помочь ему. Она не может его потерять. Потом она услышала голос отца:

— Все будет хорошо, дорогая. Мы пропустили веревку под стременной ремень. Лошадь вытащит его оттуда. Я буду управлять животным. А ты поможешь мистеру Карсингтону.

— Веревка мокрая, — сказал Алистер. — Я не смогу подтянуться на руках, а если попытаюсь опереться о стену даже пальцами ног, стена скорее всего не выдержит.

— Не пытайтесь это сделать, сэр, — послышался голос незнакомца. Человек, которому принадлежал голос, лежал на животе рядом с Мирабель. — Доверьтесь нам, и мы вас вытащим.

Они немного ниже опустили веревку и сказали, чтобы Алистер обмотал ее вокруг пояса и рук.

Мирабель не могла ни говорить, ни думать, лишь слепо подчинялась указаниям.

Дело продвигалось медленно, но Алистера все же подняли наверх. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он ухватился за ее руки, и в следующую минуту его перетащили через край отверстия. Мирабель облегченно вздохнула.

Она обняла его и почувствовала, что земля оседает. Он оттащил ее подальше, и мгновение спустя все рухнуло.

Они молча наблюдали, как земля поглотила Калеба Финча.

Когда отца усадили на лошадь, незнакомец наконец нарушил молчание.

— Извините меня, сэр, — произнес он, обращаясь к Алистеру.

— Джексон? Я узнал тебя по голосу, — сказал Алистер.

— Да, сэр, это я. Искренне сожалею, сэр. Во всем виноват я один. Но я, ей-богу, не думал, что все обернется таким образом.

Глава 20

Алистер не собирался задерживаться в Олдридж-Холле. Он не был удовлетворен признанием Джексона и хотел все обдумать. Если дело обстояло так, как он подозревал, то честь не позволяла ему воспользоваться гостеприимством мистера Олдриджа. Как бы то ни было, чем дальше Алистер будет находиться от Мирабель, тем легче ему будет разобраться в случившемся.

Однако мистер Олдридж проявил поразительное упрямство.

Когда они добрались до дома, Алистер, который намеревался ехать в Брамблхерст и напроситься в гости к капитану Хьюзу, попытался отмахнуться от благодарностей старика и вежливо отклонить приглашение.

— Нет-нет, — запротестовал мистер Олдридж. — Нельзя вам сейчас уезжать. Не могу же я разыскивать вас по всей округе. Сейчас вы здесь, а Бентон наверняка уже приказал приготовить горячую ванну. Он ни о чем, знаете ли, не забывает. Вы искупаетесь, поспите, а перед ужином мы разбудим вас. К тому времени кто-нибудь наверняка разыщет вашего слугу. Если его не найдут, вы поужинаете в халате, без накрахмаленного галстука и прочих пустяков, которые так вас волнуют. Итак, до встречи за ужином. Тогда и поговорим.

Мирабель, слушая эту речь, все шире и шире открывала глаза от удивления.

Мистер Олдридж встретился с ней взглядом.

— Калеб Финч держал в руках нож, когда мы упали, — сказал он. — Чистая случайность, что нож вонзился не в мое тело, а в его. За это время я успел о многом подумать. У меня нет на свете никого дороже тебя. Я искренне сожалею, что не был для тебя настоящим отцом. Теперь все изменится. Пережитое пошло мне на пользу. — С этими словами мистер Олдридж скрылся в доме.


В назначенный час Кру был на месте, чтобы разбудить хозяина, и, одевая его, рассказывал обо всем, что произошло, пока тот спал.

Мистер Олдридж отказался выдвинуть обвинения против Джексона, которому было позволено немедленно отправиться в Лондон.

Разумеется, он сразу же обо всем расскажет Горди.

Горди предатель…

— Не поверю, что все это Джексон устроил по собственной инициативе, — пробормотал Алистер, застегивая брюки. — Он не осмелился бы похитить джентльмена без приказания своего хозяина. «Я здесь все улажу», — сказал Горди. Могу себе представить, что он нашептывал на ухо Джексону за моей спиной. Нельзя терять времени. Завтра мы отправляемся в Лондон. Позаботься об этом, пожалуйста.

— Слушаюсь, сэр.

Наступило молчание, прерванное тихим покашливанием Кру.

Алистер вздохнул:

— В чем дело?

Кру передал ему галстук.

— Я хотел лишь заметить, сэр, что вы спали совершенно спокойно.

— Нет, — ответил Алистер, надевая галстук на шею. — Мне снилась окружная железная дорога в Юстоне.

Он ясно помнил сон: паровой локомотив бегал и бегал по кругу, а Горди кричал ему, чтобы он сошел.

Много лет назад это происходило наяву, но все обошлось. Однако некоторое время спустя локомотив сошел с рельсов. Средств на ремонт не хватило. Хотя где-то в другом месте это чудо техники продолжает работать. Кажется, в Уэльсе уголь перевозят по железной дороге.

Прокладка железной дороги имела большое преимущество. Если местность неровная, то скорость паровозов почти не превышает скорости лошадей. Однако лошади не могут без конца скакать галопом, а паровой двигатель будет работать сколько угодно, только заправляй его топливом. Но самым большим преимуществом были рельсы. Они делали путь гладким, как поверхность воды.

Рельсы можно было проложить практически в любом месте. Не требовалось ни шлюзов, ни акведуков, ни больших водохранилищ.

Алистер, занятый решением инженерных вопросов, торопливо завязал галстук.

— Иди упаковывай вещи, — сказал он слуге. — Завтра рано утром мы уезжаем в Лондон. — Даже не взглянув лишний раз в зеркало, Алистер вышел из комнаты.


Во время ужина мистер Олдридж по-прежнему пребывал в великолепном настроении. О своих недавних злоключениях он говорил небрежно, называя их приключениями, и был очень доволен, когда Мирабель объяснила, как Алистер обнаружил и расшифровал слова, в спешке нацарапанные ее отцом на столе.

После ужина, когда они удалились в библиотеку, мистер Олдридж сразу же принял серьезный вид. Как только принесли чай и слуги удалились, он сказал Алистеру:

— Вы не должны слишком строго судить вашего друга. Ему и без того было очень нелегко, а тут еще Мирабель написала ему, что у вас с головой не все в порядке.

Алистер был так удивлен, что даже не мог ничего сказать в ответ.

Мирабель попыталась что-то объяснить, но отец жестом остановил ее.

— Минуточку. Я подписал эти письма лорду Гордмору и Харгейтам, потому что, как и капитан Хьюз, был глубоко обеспокоен состоянием мистера Карсингтона. Капитан тоже заходил ко мне в тот день, чтобы выслушать мои соображения относительно заболевания мистера Карсингтона.

— Все очень просто, — произнес Алистер. — Я страдаю бессонницей.

— Ему снится Ватерлоо, папа, — объяснила Мирабель. — Судя по всему, у мистера Карсингтона была амнезия, и кошмары у него начались, когда к нему вернулась память.

— Хороший капитан предпочитает, чтобы команда корабля была довольна, — продолжал мистер Олдридж, пропустив мимо ушей слова дочери. — У людей появляется чувство локтя, они и работают, и сражаются лучше. Хороший капитан пристально наблюдает за настроением на судне вообще и за состоянием каждого члена команды в частности.

Мирабель, ничего не понимая, взглянула на Алистера. У него тоже было озадаченное выражение лица.

— Они живут в замкнутом помещении, в тесноте, изолированные от внешнего мира на многие дни, недели, месяцы, — продолжал мистер Олдридж. — Трудно не заметить, когда какой-нибудь офицер, например, впадет в уныние, замкнется в себе, станет пренебрегать опасностью в бою или каким-нибудь иным образом изменит свое поведение. Поэтому я сделал вывод, что капитан Хьюз скорее, чем любой обычный гражданский человек, заметит недуги, связанные с психикой, и попытается докопаться до их причины. Ему наверняка приходилось сталкиваться с такими случаями чаще, чем обычному сельскому врачу. Но я так и не смог четко изложить свои соображения капитану.

Уныние. Замкнутость.

Алистер, потрясенный, поставил на стол чашку, встал и подошел к окну. Выглянув наружу, он вспомнил, как приехал сюда впервые. Он тогда тоже смотрел из окна малой гостиной, причем открывшийся ему вид оставил его абсолютно равнодушным, и все его внимание сосредоточилось на Мирабель — единственном ярком пятнышке на фоне однообразного пейзажа.

Но с тех пор этот пейзаж изменился. Мир за окном был прекрасен, переменчив и открывал массу возможностей. К тому же он был гостеприимен. Это был дом.

Он обернулся и заметил, что за ним наблюдают две пары голубых глаз.

— Я всегда считал денди легкомысленными, пустыми созданиями, не обремененными умом, — заявил мистер Олдридж. — Когда Мирабель сказала, что вы один из них, я встревожился. Интуиция ботаника подсказывала мне, что ваша одежда является своего рода защитным панцирем. — Он взглянул на Мирабель. — Как колючки у кактуса.

Панцирь, защищающий то, что находится внутри, подумал Алистер. Что он пытался защитить? Что скрывал? Возможно, неуверенность. Опасение, что битва навсегда повредила его мозг. И всегда при этом присутствовало смутное чувство стыда, хотя он не помнил подробностей битвы и того, что было потом.

Теперь он понял, что кровавое побоище потрясло его. Всякий раз, когда он падал, ему хотелось остаться на месте и оплакать погибших. Молодые мужчины, почти мальчики, умирали, причем некоторые в страшных мучениях. Он продолжал биться, стараясь ни о чем не думать, чтобы не впасть в отчаяние.

Он понял также, что пришел в ужас при виде инструментов хирурга — это он-то, который всегда считал, что страх могут испытывать только женщины и трусы.

Голос мистера Олдриджа вывел его из раздумья.

— Возможно, я понял, в чем состоит ваша проблема, потому что она была схожа с моей, — произнес мистер Олдридж. — После смерти жены, сам того не желая, я удалился от мира. Это было как болезнь. И я уже не мог избавиться от нее. И тут я подумал, что, может быть, ваш горький опыт при Ватерлоо оказывает на вас аналогичное воздействие. Я с головой ушел в ботанику, а вы… — он улыбнулся, — погрузились в тайны искусства одеваться.

— Силы небесные! — воскликнула Мирабель. Она вскочила с дивана, пересекла комнату и окинула Алистера взглядом с головы до ног, будто впервые увидела. — Как я раньше не догадалась? Я поражена. Дорогой мой, ты… — Она всплеснула руками, не находя слов. — Твой галстук!

Алистер взглянул вниз и поморгал глазами. Галстук был небрежно завязан. Как позволил ему Кру выйти из комнаты в таком виде?

Он взглянул на мистера Олдриджа. Тот улыбнулся.

— Если ваша теория верна, то я на пути к выздоровлению, сэр, — произнес он.

— Рад это слышать, — промолвил мистер Олдридж. — И видеть тоже, — добавил он и подошел к книжным полкам. — Поскольку у вас появились явные симптомы выздоровления, буду ждать вас для конфиденциальной беседы у себя в кабинете. Речь пойдет о моей дочери. — С этими словами он вышел из библиотеки.


Лондон

Получив в субботу вечером еще одно письмо экспресс-почтой из Олдридж-Холла, а вскоре после этого выслушав личный доклад убитого горем Джексона, лорд Гордмор узнал обо всем, что произошло за последние два дня.

Он отправил Джексона в Нортумберленд, чтобы оценить причиненный ущерб и решить связанные с этим вопросы, а сам остался стоически ждать порицания за позорное поведение или чего-нибудь похуже.

Ждать пришлось долго.

Записка от Карсингтона прибыла спустя десять дней. В ней он просил его сиятельство назначить время и место встречи.

Леди Уоллентри как раз оказалась в гостях у брата, когда прибыла короткая записка, и, как всегда, бесцеремонно выхватила ее у него из рук.

— Он вызывает тебя на дуэль? — воскликнула она. — Ты не должен драться с ним, Даглас. Он не в своем уме. К тому же он всегда стрелял лучше тебя и гораздо лучше владел шпагой. Я не уверена, что его хромая нога даст тебе большое преимущество.

Лорд Гордмор бросил на нее удивленный взгляд.

— С каких это пор, Генриетта, ты стала экспертом в делах чести? То, что происходит между мной и Карсингтоном, тебя не касается и никогда не касалось. Вечно ты предрекаешь катастрофу без малейшего проблеска надежды. Кассандра по сравнению с тобой кажется веселой болтушкой.

— К ней никто не прислушивался, не так ли? — воскликнула Генриетта. — В этом заключалось проклятие ее дара. Это и мое проклятие. Ты высмеиваешь меня. Не желаешь слушать правду.

— Эта правда искажена до неузнаваемости, — сказал он. — Я слишком часто принимал всерьез твои истерики. А последний раз это было ошибкой, о которой я буду сожалеть до конца дней своих. Но если на сей раз твои предсказания сбудутся, этих дней осталось, к счастью, не так уж много.

Леди Уоллентри немедленно упала в обморок.

Лорд Гордмор позвал служанку, чтобы та помогла ей, а сам потребовал шляпу и трость и отправился на поиски человека, который в течение двадцати лет был его самым близким другом.


В этот же день, в понедельник после Пасхи, Алистер мерил шагами салон самой популярной и самой дорогой портнихи в Лондоне.

Наконец его невеста появилась из примерочной. Он закрыл глаза.

— Бледно-лиловый, — промолвил он с мученическим выражением лица. — Ей-богу, у тебя настоящий дар. Редкая способность отыскивать среди целой коллекции элегантнейших платьев, которые даже парижанок должны заставить рыдать от зависти, то самое единственное, которое делает серым цвет твоего лица.

— Алистер, — укоризненно произнесла леди Харгейт. Он открыл глаза и взглянул на мать с видом человека, намеренного стойко перенести жизненные испытания. Она сидела рядом с леди Шерфилд, красивой дамой, очень похожей на свою племянницу. Они рассматривали модные журналы.

Ах, как он сожалел о том, что их сопровождает не снисходительная миссис Энтуисл! Его матушка и леди Шерфилд ни на шаг от них не отходили. С тех пор как они в прошлый четверг прибыли в Лондон, он ни на минуту не оставался наедине с Мирабель.

— Если тебе наскучило это занятие, — продолжала его матушка, — хотя бы не показывай своего дурного настроения. В противном случае мисс Олдридж откажется выйти замуж за бестактного, саркастичного грубияна.

— Значит, мне никогда не следует носить бледно-лиловый цвет? — спросила Мирабель.

— Нет, — ответил он. — Только теплые, насыщенные тона. А это холодный бледный цвет. Он тебе не идет. Такое впечатление, будто ты в полутрауре, тогда как тебе следует выглядеть безумно счастливой невестой.

— А мне нравятся холодные, бледные тона, — заявила Мирабель. — Они действуют успокаивающе.

— Успокаивать тебя буду я, — возразил он. — А твоя одежда должна быть тебе к лицу.

— Сегодня утром ты меня не очень-то успокаиваешь, — сказала она.

Он взглянул на мать и тетушку Мирабель с таким видом, словно готов был рвать на себе волосы.

— Да, делать покупки — занятие утомительное, — сказала Мирабель, — но ты сам настоял на том, чтобы я полностью сменила гардероб.

— И сам выразил желание участвовать в этих утомительных процедурах, — поддакнула мать, не отрывая глаз от журнала.

— Но я не настаивал на том, чтобы она делала все это сразу, — сказал Алистер. — Я надеялся показать своей невесте Лондон. Хотел прогуляться с ней по парку. Чтобы нас видели вместе и не думали, будто мы что-то скрываем.

Тут обе леди оторвались от журнала.

— Уверен также, что все будут строить догадки по поводу того, почему мы нуждаемся в столь строгом надзоре, — продолжал он. — Ведь мы все-таки помолвлены. Объявление уже появилось в газете. Через два дня состоится наше бракосочетание. Нам непременно надо появиться вдвоем на публике. Вы согласны со мной, мисс Олдридж?

— Да, конечно, — ответила она. — Отличная мысль. Мы не хотим давать повод для сплетен. Позвольте мне только снять с себя это ужасное платье, и я мигом буду готова.


«Мигом» освободиться не удалось.

Им пришлось отвезти сопровождающих леди домой, мисс Олдридж нужно было переодеться, а Алистеру позаимствовать у младшего брата Руперта пароконный двухколесный экипаж. Время близилось к четырем, когда они оказались в Гайд-парке. Пройдет еще час, и парк заполнится толпами гуляющих. Их будут с любопытством разглядывать, останавливать, некоторые пожелают быть представленными невесте.

Алистер не сомневался, что мужчины, увидев Мирабель, будут умирать от зависти. Костюм для прогулок зеленого цвета, сшитый по последней моде, очень шел Мирабель. Она радовалась обновкам и позволила горничной потрудиться над ее волосами.

— Ты выглядишь восхитительно, — сказал ей Алистер, когда они оказались в парке.

— Ты просто ослеплен любовью. И к великому моему облегчению, сам выбираешь для меня одежду. К тому же раньше я должна была одеваться просто и неприметно. Мне приходилось решать деловые вопросы с мужчинами, а они легко отвлекаются по пустяками и стали бы пялиться на меня. А теперь я с удовольствием ношу красивые наряды. — Это была чистая правда. Когда ей предложили три платья на выбор, она купила все три. То же самое можно было сказать о шляпках и туфлях. Покупать женское белье для мужчины считалось неприличным, но Алистер видел, с каким огромным количеством коробок вернулась Мирабель, ездившая по магазинам со своей тетушкой.

— Вот уж не думал, что ты так же расточительна, как я. Но я пытаюсь изменить свои привычки. Если мне удастся преодолеть мою страсть к расточительству, мы без труда сможем жить, не выходя за рамки нашего дохода.

Мирабель пристально посмотрела на него.

— В чем дело? — спросил он. — Что-то не так?

— Дорогой, разве ты не прочел наш брачный контракт, прежде чем подписать его?

— Разумеется, прочел, — ответил он. Они должны были пожениться в среду по специальному разрешению, что позволяло им обойтись без положенной огласки и сочетаться браком там, где они предпочтут. Об этом позаботился лорд Харгейт.

— Быть может, я чего-то не понял, — заявил Алистер. — Во-первых, он был написан мерзким почерком законника, который невозможно разобрать. Во-вторых, изложен мерзким юридическим языком, который невозможно понять. Я действительно помню большое количество нулей в некоторых цифрах и ошибку в подсчетах, к которой я привлек внимание моего отца. Он от души посмеялся надо мной, а я сделал вид, будто смирился с судьбой, и поставил свою подпись там, где мне указали.

— Мое приданое составляет двести тысяч фунтов, — сказала Мирабель. — Кроме того…

— Прошу прощения, — сказал он, — я не ослышался? Ты сказала «двести тысяч»?

— Совершенно верно.

Это был еще один удар битой по голове.

— Дорогой, с тобой все в порядке? — встревоженно спросила она, коснувшись его щеки затянутой в перчатку рукой.

Алистер остановил лошадей и прижался губами к ее ладони.

— Не обращай внимания, — пробормотал он. — Я на мгновение потерял сознание, вот и все. Две. Сотни. Тысяч. Неудивительно, что мой отец расхохотался.

— А ты этого не знал?

— Я подумал, что по ошибке приписали лишние нули, — признался Алистер. — Я полагал, что это двадцать тысяч или около того. Приданое дочери герцога Суззрлендского, одного из самых богатых людей Англии, составляло двадцать тысяч фунтов. Но я не стал уточнять, потому что говорить о деньгах вульгарно.

— Мама унаследовала состояние семейного банкирского дома, — объяснила Мирабель. — У отца тоже было весьма значительное состояние.

— Понятно, — тихо произнес Алистер.

Он огляделся вокруг: на деревьях появились первые листочки, щебетали птицы, по дорожке проезжали всадники. Вскоре парк заполнился представителями избранного светского общества, выехавшими на прогулку верхом на дорогих конях или в элегантных экипажах, одетыми по последней моде и обменивающимися последними сплетнями.

— Ты расстроен, — произнесла Мирабель.

— Неудивительно, что отец был так ласков со мной. После того как я подписал бумаги, даже потрепал меня по плечу.

— Ну что ж, твое содержание и впрямь дорого обходится, — промолвила она. — Вот он и обрадовался, что ты нашел богатую невесту.

— Не так уж я дорого обхожусь, — возразил он. — Дорого обходится только принц-регент. На его одежду требуется гораздо больше ткани, чем на мою. А за последние годы он стал еще толще.

— Ты как-то сказал, что не желаешь сидеть на шее у жены, — напомнила она ему. — Надеюсь, ты не будешь страдать по этому поводу. Нет ничего необычного в том, что средний сын женится на деньгах.

Алистер пристально вгляделся в женщину, которая вскоре должна была стать его женой: волосы словно восход солнца; глаза как сумерки; голос как ночь. Все это он разглядел с первого взгляда. А потом заметил, как быстро меняется выражение ее лица, как она сообразительна, искренна и добросердечна. А когда держал ее в объятиях, понял, как доверчиво и безоговорочно она отдает ему себя.

Он улыбнулся.

— Я сказала что-нибудь забавное? — спросила она.

— Я представил себе тебя обнаженной, — шепнул он, наклоняясь к ней.

— Тысяча извинений за то, что мешаю тебе, Кар, — раздался поблизости знакомый голос. — Я действительно очень сожалею, но — не в силах больше ждать.


Мирабель вздрогнула от неожиданности в отличие от Алистера, который словно застыл, а потом медленно отстранился от нее.

— Гордмор? — холодно произнес он. Бледное лицо виконта чуть покраснело.

— Мисс Олдридж, — поклонился он, сняв шляпу.

Она вежливо кивнула.

— Умоляю извинить мою бестактность, — произнес лорд Гордмор.

Атмосфера накалялась.

Мирабель огляделась вокруг. Парк почти опустел. И она пожалела об этом. Хотя несколько минут назад она радовалась возможности побыть наедине с Алистером.

— Твоя наглость переходит всякие границы, — проговорил Алистер. — Даже если у тебя не осталось ни капли стыда, мог бы подумать о том, насколько неприятно твое присутствие мисс Олдридж.

— Я об этом подумал, Кар, — сказал его сиятельство, — поэтому и пришел. Я мог бы вышибить себе мозги или перерезать горло, но у меня никогда не было склонности к театральным эффектам. К тому же сомневаюсь, что смог бы проделать это с должной элегантностью, и испортил бы все дело.

— Вышибить себе мозги? — переспросил Алистер. — О чем ты говоришь?

— Я и сам толком не знаю, — ответил Гордмор. — Но мне невыносимо обсуждать это через посторонних людей. Если мы должны драться, Кар, то давай обойдемся без…

— Драться? — Мирабель повернулась к Алистеру. — Только не говори мне, что ты вызвал его на дуэль.

— Разумеется, нет, — сказал Алистер. — Он никудышный стрелок и непременно убил бы какого-нибудь ни в чем не повинного зеваку.

— Отвратительный стрелок? — возмутился Гордмор. — Да я отличный…

— А шпагой владеет еще хуже, — перебил его Алистер.

— Просто время от времени я позволял тебе одержать над собой верх, — заявил Гордмор. — Из жалости.

Глаза Алистера сузились.

— Из жалости? — прорычал он. — Хочешь сказать, из-за моего увечья?

— Ты был увечным задолго до того, как иностранцы оцарапали тебя при Ватерлоо. Я постоянно вызволял тебя из какой-нибудь беды.

— Ты это делал, чтобы я мог спасти тебя, — возразил Алистер. — Так было с первого дня нашей учебы в школе.

Гордмор повернулся к Мирабель.

— Трудно сосчитать, сколько раз мне приходилось выручать этого болвана из всяких неприятностей. Та маленькая блондинка — как ее звали? Мы тогда учились в Итоне. Дочь сторожа…

— Клара, — подсказала Мирабель, вспомнив письмо своей тетушки.

— Клара! — Гордмор ткнул пальцем в Алистера. — Все шло как по маслу, пока один из безмозглых любовников Клары не сломал ему нос. Потом была Венера.

— Ты не спасал меня от Венеры, — заявил Алистер.

— Я тебя предупреждал. И не один раз. — Гордмор снова повернулся к Мирабель. — С женщинами он теряет способность здраво мыслить.

— Горди, не забывай, что разговариваешь с моей будущей женой, — сказал Алистер.

— Я не имел в виду мисс Олдридж, — возразил лорд Гордмор. — Но ты так расстроил меня, что я плохо соображаю. Насколько я помню, я пришел с намерением извиниться.

— Ну, так извиняйся, — бросил Алистер.

— Мисс Олдридж, я вел себя очень глупо и искренне сожалею об этом, — произнес его сиятельство. — Я столько всего натворил. Никогда не прощу себе, что подверг вашего отца опасности, хотя и без злого умысла. Я хотел, чтобы вы покинули Лондон, пока в парламенте рассматривается законопроект о строительстве канала. Я собирался выразить вам самое глубокое сожаление, но тут Кар сказал, что я плохой стрелок, и попытался обратить в шутку историю с Венерой.

— Спасибо за откровенность, — сказала Мирабель. Гордмор взглянул на Алистера.

— Если мисс Олдридж удовлетворена, я готов согласиться с ней, — сухо произнес Алистер. — Мне остается лишь пригласить тебя на бракосочетание.

— Это было бы весьма благородно с твоей стороны, — промолвил Гордмор.

— Благородство тут ни при чем, — возразил Алистер. — Уж лучше, чтобы был ты, чем один из моих братьев. Ты все-таки не такой зануда, как они.


На следующее утро Алистер явился в гардеробную лорда Гордмора.

Его сиятельство как раз завязывал в это время галстук.

— Пытаюсь изобрести новый стиль, — сказал он, не отводя глаз от зеркала. — Иными словами, облегчить процесс завязывания галстука. Каждый раз для меня это проблема. Интересно, что привело тебя ко мне в столь ранний час.

— Хочу поговорить с тобой о железной дороге, — ответил Алистер.

Горди выпустил из рук галстук и взглянул на него.

— О железной дороге, — эхом отозвался его сиятельство. Алистер изложил ему план, который обсудил с мистером Олдриджем, когда просил у него благословения на брак. Мистер Олдридж одобрил оба плана: и железнодорожный, и матримониальный.

Вместо канала они построят железную дорогу, соединяющую шахты с обжигальщиками извести и другими пользователями с севера. Чтобы тянуть вагонетки по крутым склонам, можно установить стационарные паровые двигатели. Тогда отпадет необходимость ограничивать прокладку путей плоской поверхностью земли. И не потребуются ни шлюзы, ни акведуки. Вода понадобится только для работы паровых двигателей. Это обойдется им дешевле, чем строительство канала, и займет меньше времени. Это также позволит обеспечить быстроту и дешевую доставку угля из скалистой части Лонгледж-Хилла к ближайшим покупателям. И им не придется прокладывать канал по землям Олдриджей и их соседей.

Прекрасная идея, — произнес Горди. — Почему нам это сразу не пришло в голову?

— Потому что Финч, твой преданный управляющий, предложил канал, и эта мысль застряла у нас в голове, — ответил Алистер.

— Насколько я понимаю, мисс Олдридж одобряет этот план? — помолчав, спросил Горди.

— Это будет сюрприз. Своего рода свадебный подарок. Я не хотел говорить ей об этом, пока не заручусь твоей поддержкой. Я пообещал Мирабель решить эту проблему — и решил.

— Разумеется, я буду в этом участвовать. Хорошо, что мисс Олдридж не разозлилась на тебя за мое дурацкое поведение. — Гордмор сорвал с себя галстук, отбросил в сторону, взял другой из стопки аккуратно сложенных галстуков, лежавших на столике возле зеркала. Снова положил его и повернулся к Алистеру.

— Кар, я должен попросить у тебя прощения.

— Ты уже попросил. Вчера в Гайд-парке.

— Нет, это я умолял мисс Олдридж простить меня. Но все неприятности начались потому, что я не верил в тебя. Моя сестра без конца твердила о том, как сильно ты изменился после Ватерлоо, и почти убедила меня в том, что ты не в своем уме. Она болтала о какой-то злокачественной меланхолии, а я не знал, что ей возразить. После Ватерлоо ты, казалось, утратил всю свою страсть и энергию. Едва замечал женщин, хотя они сами вешались тебе на шею.

— Возможно, она была недалека от истины, — произнес Алистер. — Возможно, я и был подвержен меланхолии, но о «злокачественной» никогда не слышал. Она началась у меня не после Ватерлоо. Говорят, нечто подобное случается с бывшими солдатами и моряками. Причем некоторые так и не выздоравливают. Чего не скажешь обо мне.

Горди пристально взглянул на него.

— Нет, сегодня ты похож на того Кара, которого я всегда знал, а не на незнакомца, вернувшегося с континента.

— Понятия не имею, что со мной случилось. — Алистер пожал плечами.

— Угроза ампутации ноги любого может довести до нервного срыва, — сказал Горди.

— Я едва не умер от страха, — признался Алистер. Он никогда никому об этом не говорил. Даже Мирабель.

Горди и бровью не повел.

— Ты хорошо это скрывал, — сказал он. — Мне даже в голову не приходило. А я был в панике, меня даже начало рвать, и я испытал огромное облегчение, когда ты отказался от ампутации, хотя с моей стороны это было эгоистично. Ведь неизвестно, чем бы это могло кончиться.

— У тебя началась рвота? Правда?

— Это было страшнее, гораздо страшнее, чем сама битва. Там человек по крайней мере охвачен яростью боя. Черт возьми, мне не терпелось вытащить нас обоих из этого ада!

— А пила? — напомнил Алистер. — Помнишь пилу, покрытую запекшейся кровью?

— А санитары? — подхватил Горди, — Санитары, перепачканные кровью и еще черт знает чем. А зловоние?

— Если бы я мог, то убежал бы оттуда, визжа, как девчонка, — сказал Алистер, у которого камень с души свалился.

— А я бежал бы за тобой следом, визжа еще громче и пронзительнее. У меня ведь нет такого баса, как у тебя.

Несколько мгновений спустя они хохотали над воспоминаниями о том славном и ужасном дне. Да, Горди всегда был его самым дорогим другом, подумал Алистер.

Глава 21

Погода в день бракосочетания стояла великолепная. Жених проснулся рано, привел себя в порядок и мерил шагами спальню в Харгейт-Хаусе задолго до назначенного часа.

Кру снова посетило предчувствие.

— Почему, скажи на милость, у тебя не было предчувствия в тот день, когда пропал мистер Олдридж? — поинтересовался Алистер. — Почему оно появилось именно сегодня?

— Прошу прощения, сэр, — произнес слуга. — Может быть, оно ничего не значит и это просто предсвадебный невроз.

— Не ты женишься, Кру, а я.

— Конечно, сэр, но у нас меняются обстоятельства. Наше хозяйство больше не будет холостяцким. Меня очень тревожит белье. Вы с мистером Олдриджем по-разному относитесь к крахмалу. Он предпочитает слабо накрахмаленное белье. А главная прачка в Олдридж-Холле — весьма неприятная особа.

Алистер перестал шагать по комнате и уставился на слугу.

— Тебя пугает прачка? Кру кивнул.

— Мы будем жить в Олдридж-Холле лишь некоторое время, — сообщил Алистер. — А потом подыщем подходящий дом здесь, в Лондоне. И ты сам найдешь прачку, чтобы она крахмалила белье так, как тебе будет угодно. Уверен, мисс Олдридж устроит любой вариант. Однако в Дербишире, возможно, белье будет не таким накрахмаленным, как в Лондоне.

— Вы уверены, сэр? Ведь это значит, что придется вносить кое-какие поправки.

— Мне говорили, Кру, что при создании семьи требуется наладка и корректировка. Мисс Олдридж тоже придется внести в свою жизнь кое-какие изменения, найти в ней место для мужа. За последние десять с небольшим лет она привыкла решать все вопросы по собственному усмотрению. А теперь ей придется считаться с мнением отца и супруга.

У Алистера возникло подозрение, что ее отец уже вмешался в ход событий. Он бы не удивился, узнав, что между Олдридж-Холлом и Харгейт-Хаусом уже велись переговоры перед его прибытием в Дербишир в прошлом месяце. Лорд Харгейт, например, отнюдь не казался удивленным, услышав о предстоящем бракосочетании. Более того, он выглядел очень довольным, особенно при подписании брачного контракта.

Алистер женился на богатой невесте, то есть поступил именно так, как рекомендовал ему отец еще в ноябре.

— Не может быть, что они вошли в тайный сговор, — пробормотал Алистер себе под нос, в семнадцатый раз разглядывая свое отражение в зеркале. — Мирабель вскрывает всю отцовскую почту. То, что она не видела моего письма, было чистой случайностью.

Кру кашлянул.

— Я лишь хотел заметить, сэр, что некоторые письма попадают непосредственно в руки мистера Олдриджа. Они вкладываются в конверт, адресованный старшему садовнику. Леди Шерфилд время от времени прибегает к этому способу.

Леди Шерфилд, самая близкая подруга матери Мирабель.

Алистер оставил письмо мистеру Олдриджу на подносе вместе с остальными письмами, чтобы отец его отправил.

А отец, должно быть, вложил письмо в конверт, адресованный садовнику.

Значит, мистер Олдридж получил это письмо именно таким путем.

А потом ботаник ответил Алистеру в положительном тоне, всячески поощряя это начинание, хотя так же, как и его дочь, не желал, чтобы канал прошел по его земле.

В чем причина?

— Затевалось сватовство, — сказал Алистер своему отражению в зеркале.

— Вы что-то сказали, сэр?

— Меня сюда заманили, — сказал Алистер. — И устроили мне ловушку. Мой отец воспользовался представившейся ему возможностью. По-макиавеллиевски. — Алистер улыбнулся. — Слава Богу, что он это сделал. Иначе я бы никогда не встретился с Мирабель.

В дверь постучали. Кру открыл дверь.

Он вернулся с подносом в руке, на котором лежала записка с печатью лорда Шерфилда.

С гулко бьющимся сердцем Алистер прочел записку. И стремглав выбежал из комнаты.


Церемония бракосочетания должна была состояться в Харгейт-Хаусе в одиннадцать часов.

Сейчас было четверть одиннадцатого, а без четверти десять невеста в Шерфилд-Хаусе выставила вон служанку, заперлась в своей комнате и заявила, что бракосочетание следует отменить.

— Я пытался поговорить с ней, — сказал мистер Олдридж Алистеру, когда тот прибыл. — Моя сестра уверяла ее — через дверь, — что это всего лишь предсвадебный невроз. Такое может случиться с каждым. Но ни Клотильде, ни мне, ни даже миссис Энтуисл не удалось добиться от нее никакого ответа. Лорд Шерфилд подумал, что она заболела, и собирался взломать дверь. Я тоже за нее беспокоюсь, хотя Мирабель никогда не болеет. И не склонна к неразумным или излишне эмоциональным поступкам.

— Неразумной или излишне эмоциональной ее не назовешь, — сказал Алистер. Возможно, у нее возникли сомнения. Учитывая обстоятельства, это вполне объяснимо.

Он вспомнил, что сказал своему слуге о том, что теперь в ее дела будут вмешиваться двое мужчин, тогда как она привыкла принимать все решения самостоятельно. Ее жизнь должна в корне измениться. И ей необходимо время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Алистеру не следовало торопить ее. Но он опасался, что она беременна. И, конечно же, ему не терпелось скорее жениться, чтобы избавиться от этого проклятого присмотра. Эгоистичный мерзавец. Вчера ему следовало подбодрить ее, вместо того чтобы вести разговор с Горди.

Все эти мысли промчались в его голове, пока мистер Олдридж вел его по лестнице, у подножия которой шагал взад-вперед лорд Шерфилд. Леди Шерфилд разговаривала с миссис Энтуисл, но разговор прекратился, как только появился Алистер.

— Не понимаю, что произошло, — сказала леди Шерфилд. — Когда я заходила к ней некоторое время назад, она была такой веселой. А Мирабель не подвержена быстрой смене настроения.

— Думаю, что она в гардеробной, — предположила миссис Энтуисл. — И чтобы она услышала, надо кричать во весь голос.

Алистер оставался на первой ступеньке.

— Я не намерен повышать голос на мою невесту в день нашей свадьбы, — заявил он.

Он пораскинул умом, и в голову пришла одна идея.


Сквозь закрытую дверь гардеробной голоса не доносились.

Мирабель сидела на банкетке, а дальнем конце комнаты. Ей не хотелось слышать упреки в том, что она ведет себя плохо. Отвратительно. Она и сама это знала, но причину объяснить не смогла бы. Да ее никто и не понял бы. Ей сказали бы, что она ведет себя глупо, что это всего лишь предсвадебное волнение, что она поставит в неловкое положение семью Алистера и создаст неудобства для гостей. Алистер почувствует себя униженным. Она закрыла глаза. Этого она не могла допустить. Надо взять себя в руки.

Она поднялась, но решимость снова покинула ее, и она опустилась на банкетку, обхватив голову руками.

Услышав, как что-то громко застучало в окно, словно пошел град, она снова вскочила, с гулко бьющимся сердцем подошла к окну и выглянула наружу. По синему небу плыли белые пушистые облака.

Она посмотрела вниз, и глаза ее округлились от удивления.

На нижней ступеньке приставной лестницы стоял Алистер.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

Он приложил палец к губам и быстро взобрался наверх.

— Спасу тебя и увезу на своем белом, как снег, коне туда, куда ты пожелаешь. Вернее, на парочке лошадей серой масти, впряженных в двухколесный экипаж, который я снова был вынужден позаимствовать у Руперта. Я подумал, что для побега экипаж удобнее. — Говоря это, он перелез через подоконник и спустился в комнату. — У тебя появились сомнения относительно того, стоит ли выходить за меня замуж? — спросил он. — Я тебя не виню. Я вел себя нагло. Буквально вынудил тебя дать согласие, даже не сделав должным образом предложения.

— Это не проблема, — произнесла она, отступив на шаг.

— Я не герой, как ты это себе представляла, — сказал он. — Мне следовало рассказать тебе об истинной причине моего отказа от ампутации. Хирург показался мне страшнее противника.

— У тебя были на то все основания. Ты бы не перенес ампутации. Это не проблема.

— Ты не знаешь самого худшего, — сказал он. — Я чуть с ума не сошел от страха, когда спустился в ту дыру за твоим отцом.

— Но ты все-таки это сделал. В этом и заключается настоящая храбрость: действовать, несмотря на страх. А мне тоже было страшно, как никогда в жизни. Это не проблема.

— Я кое-что скрыл от тебя. — Он подошел к зеркалу, поправил галстук и снова вернулся к ней. — Мы с твоим отцом обсуждали новый проект. Я и Горди собираемся строить вместо канала железнодорожные пути от шахт до клиентов. Твой отец одобрил идею. Надо бы рассказать об этом тебе первой, но я хотел, чтобы это стало свадебным подарком. Я представлял себе, как у тебя дух захватит от восхищения, когда ты узнаешь, до чего я умен.

Железная дорога. Когда она лихорадочно искала решения, то всегда исходила из того, что это должен быть канал. Мысль о железной дороге не приходила ей в голову.

Она прижала кулачок к груди.

— Но это действительно блестящая идея! Я упала бы в обморок от восторга, но не знаю, как это делается. Это всего один из многочисленных женских талантов, которым я не обладаю. Ты сказал, что найдешь решение, и нашел! Вот это сюрприз так сюрприз! Это потрясающий подарок. Но разумеется, это не проблема.

Он подошел к ней и обнял за плечи, заставил посмотреть ему прямо в глаза, лишив возможности уклониться от прямого ответа.

— Не имеет значения, что я не первый, — произнес он. — Признаюсь, временами меня мучила ревность. Но это вздор. Я и сам не вел монашескую жизнь. Но по природе я несколько деспотичен и не хотел делить тебя ни с кем, пусть даже это было давно. Однако чувства мои к тебе неизменны.

— Не первый? — ошеломленно переспросила она. — Не первый в чем? Не первый, кого я бросила? Но я тебя не бросаю. То есть…

— Я знаю, что у тебя были любовники, — промолвил Алистер. — Но ты не обязана отчитываться передо мной.

Мирабель ошеломленно отпрянула от него. Неужели ее оговорили? Уильям Пойнтон был весьма популярен. Многие леди завидовали Мирабель. Некоторые винили в том, что он навсегда покинул Англию. Неужели они до сих пор питают к ней вражду?

— Не знаю, кто тебе это сказал.

— Никто мне не говорил. После того как мы занимались любовью в гостинице, на простынях не осталось ни пятнышка.

Мирабель наконец поняла, что он имеет в виду, и усмехнулась:

— Любовь моя, мне тридцать один год. Тебе не приходило в голову, что моя девственная плева усохла и отмерла? Видимо, от отчаяния.

— Разумеется, нет. Для меня ты девочка. Не знаю, что тебя тревожит, и не стану допытываться. Главное, ты не хочешь выходить за меня. Я не буду настаивать.

— Я не могу выйти за тебя! Не могу. Взгляни на меня.

— Ты выглядишь великолепно.

На ней было белое платье, отливающее перламутром, с кружевной отделкой, напоминающее соблазнительное неглиже, в котором она была в ту памятную ночь в гостинице.

Мирабель пристально взглянула на него:

— Тебе не нравится мое платье? Или прическа?

— Твоя прическа. Неужели ты хочешь отменить бракосочетание из-за прически?

— Разве ты не видишь? Прическу делала горничная тетушки Клотильды, и она взбила волосы слишком высоко надо лбом, а возле ушей они висят неопрятными прядями. Она возилась с прической целую вечность, вколола тысячу шпилек, а времени вытащить их и начать все сначала не было, хотя я знала, что прическа тебе не понравится, ты не сможешь сосредоточиться на обряде и окажешься в неудобном положении перед твоей семьей и друзьями.

Он помолчал минутку, потом сказал:

— Это последний крик моды. — Губы его дрогнули в улыбке.

— В самом деле? — пробормотала она.

— Пойми, мне все равно, какая у тебя прическа, я не могу дождаться ночи, чтобы заключить тебя в объятия.

— Ожидание утомляет и раздражает, — согласилась она. — Едва ли можно удовлетвориться прогулкой по парку в открытом экипаже, выставив себя на всеобщее обозрение.

Она снова подошла к нему и запрокинула голову.

— Полагаю, мы имеем право поцеловаться.

— Чтобы набраться сил перед предстоящей церемонией. — Он наклонился к ней.

Как только его губы прикоснулись к ее губам, все стало на свои места. Она потянулась к нему и обвила его шею руками. Он обнял ее за талию.

Она прильнула к нему. Куда девались ее неуверенность, ее сомнения? Она чувствовала себя желанной.

— Я люблю тебя, — шептала Мирабель.

— Я люблю тебя, — вторил ей Алистер. Они ласкали друг друга, забыв обо всем на свете, пока не взмыли на вершину блаженства.


В малой гостиной Харгейт-Хауса капитан Хьюз посмотрел на часы и нахмурился.

Стоявшая рядом с ним миссис Энтуисл ткнула его в бок.

— Здесь вам не королевские военно-морские силы, — сказала она. — Мы живем не по часам. Шесть склянок — делай то. Три склянки — делай это. И поторапливайся, поторапливайся. Нельзя терять ни минуты.

Он убрал часы и повернулся к ней.

— Полагаю, даже парочка гражданских лиц могла бы постараться не опаздывать на собственное бракосочетание.

Уж он-то на свое не опоздал бы, если бы ему удалось убедить эту леди обратить на него милостивый взгляд. Но судя по тому, как развиваются события, ему потребуется на это несколько лет. Оставалось лишь надеяться, что за это время он не облысеет и не потеряет зубы.

— Они опаздывают всего на несколько минут, — сказала мисс Энтуисл. — Возникло небольшое затруднение. Но мистер Карсингтон обещал все уладить и просил не беспокоиться.

Мгновение спустя разговоры прекратились. Жених занял свое место у алтаря, к нему присоединился шафер, двери гостиной распахнулись, и, опираясь на руку отца, появилась сияющая невеста.

Как заметил капитан Хьюз, невеста не просто сияла. Она раскраснелась, а ее волосы…

Он перевел взгляд на жениха — знаменитого денди, который спускался к завтраку при полном параде, чья идея небрежной домашней одежды означала шелковый халат вместо пиджака, надетый поверх обычного шелкового жилета, свежевыглаженной сорочки с накрахмаленным галстуком, завязанным таким сложным узлом, который довел бы до отчаяния даже самого опытного морского волка.

Это был тот самый мужчина, который отказался от гостеприимного приглашения Олдриджа переночевать и проехал под ледяным ливнем два часа до Мэтлок-Бата потому лишь, что у него не было с собой смены белья.

Сейчас волосы мистера Карсингтона выглядели так, словно он только что пережил шторм в Атлантическом океане. Галстук был надет криво и завязан таким простым узлом, с которым мог бы справиться одной рукой любой семилетний гардемарин с завязанными глазами.

Капитан Хьюз усмехнулся. Он понятия не имел, какого рода затруднение возникло, но догадывался, каким образом жених его уладил.

— Что это вы ухмыляетесь? — прошептала миссис Энтуисл.

— Я не ухмыляюсь, — прошептал он. — Я радостно улыбаюсь, глядя на счастливую пару.

— Нет, вы ухмыляетесь, и я догадываюсь почему. Постыдились бы.

— Вы были ее гувернанткой, — сказал он. — Интересно, чему вы ее научили?

К его удовольствию, вдова густо покраснела.

— Лайонел, вы неисправимы, — гневно произнесла она. «Лайонел». Ого! Возможно, потребуется не так уж много лет.

— Возлюбленные чада, — начал священник, и они замолчали, переключив на него все свое внимание.


Лорду Харгейту казалось, что ожидание начала церемонии слишком затянулось. Он раньше жениха услышал о том, что невеста почему-то заартачилась. Однако его светлость любезно болтал с гостями, а в назначенное время занял свое место в гостиной. Он стоически продолжал оставаться на этом месте, хотя время шло, а родительский инстинкт все настойчивее побуждал его броситься спасать своего третьего сына.

Поэтому, увидев, что Алистер справился с критической ситуацией своими силами, он с облегчением вздохнул. Лорд Харгейт не подвергал критике примененные методы убеждения. Ведь он как-никак был политиком.

И все же он спокойно вздохнул лишь после окончания церемонии.

Тут он взглянул на мистера Олдриджа, который ответил ему заговорщической улыбкой. Несмотря на свою рассеянность и увлечение ботаникой, он сумел понять, что этот брак решил многие проблемы. Герцог повернулся к жене:

— Ну, что скажешь, Луиза?

— Хорошая работа, Нед, — ответила герцогиня.

Да, подумал лорд Харгейт, это действительно хорошая работа. Третьего сына женили. Осталось еще двое.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

2 мая 1825 года король подписал «Закон о строительстве и содержании железнодорожного пути от Кромфордского канала в приходе Уэрксуорт, графство Дерби, до канала Пик-Форест вблизи Уэйли (или Ярдсли-на-Уэйли) в графстве Чешир».

Среди ста шестнадцати членов железнодорожной компании Кромфорда и Хай-Пика была одна женщина, вдовствующая виконтесса Энсон.

Дорога, открытая в 1830 году, считалась одним из самых замечательных и смелых технических достижений века.

Джозеф Пристли, автор «Исторического обзора судоходных рек, каналов и железных дорог Великобритании» (впервые опубликованного в 1830 году), назвал этот проект «великолепным решением прокладки пути через гористый район страны».

Примечания

1

Прозвище герцога Веллингтона, командовавшего англо-голландской союзной армией в битве при Ватерлоо.

(обратно)

Оглавление

  • ПРОЛОГ
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • ПОСЛЕСЛОВИЕ


  • Загрузка...

    Вход в систему

    Навигация