Абсурдные хроники [Валерий Хаагенти] (fb2) читать онлайн

- Абсурдные хроники 250 Кб, 6с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Валерий Хаагенти

Настройки текста:



Валерий Хаагенти Абсурдные хроники

Наваждение

"Итак, она звалась Татьяной…"


Ярый апологет самых честных правил, генерал от инфантерии в отставке, Василий Львович Онегин был несказанно рад. Званый бал в родовом поместье в Берново по случаю его юбилея был достаточно многолюден и празднично оживлен. Поправив на шее Владимирский крест второй степени за тридцать лет безупречной службы, он в парадном мундире двинулся навстречу гостям. Направляясь к генеральше Коробочке, которая мило беседовала у камина со статским советником Чичиковым, он в последний момент заприметил свою племянницу, единственную отраду его очей на старости лет. Разрумянившаяся после шумной мазурки, она беспардонно рассматривала гостей, даже не пытаясь скрыть своего интереса. Нахмурившись, Василий Львович решил напомнить ей о необходимости соблюдать приличия и правила поведения незамужней и честной девушки. Но она опередила его.

— Дяденька, — воскликнула Евгения, оказавшись с ним рядом, — его нигде нет!

— Кого нет, солнце мое? — опешил Онегин.

— Ленского нигде нет, — всхлипнула Евгения, едва сдерживая готовые хлынуть слезы.

— Полно милая, еще не все гусары прибыли на передок, извольте потерпеть.

— Ах, дядя, оставьте ваши армейские шуточки, — вспыхнула племянница и бросилась прочь.

В поисках Ленского Евгения выбежала на бельэтажный балкон и легко вспорхнула на парапет балюстрады. Внизу на парковке кабриолетов последний свой марафет наводили опоздавшие на бал. Среди запоздалых гостей предмета своих гиперактуальных фантазий и девичьих грез она не обнаружила.

Зато у колонн разглядела Дубровского и Печорина, которые деловито мерялись письтолетами. У Дубровского оказался длиннее.

— Вы шарлатан, Дубровский, — донесся до нее голос Печорина, — у вас дуэльный!

— Раньше надо было о правилах договариваться, — ухмыльнулся Дубровский и, заложив руку за спину, первым же выстрелом сразил Печорина наповал. Тот немного полежав на повале, стал медленно сползать по предгорью Машук.

— Хорошо стреляет Дубровский, надо взять пару уроков, — машинально взяла на заметку Евгения, спускаясь в гостиную.

Спустя час сердце девушки по-прежнему разрывалось. В безуспешных поисках Ленского она потерянно бродила по анфиладе залов особняка. Отчаявшись, Евгения заглянула в курительную. В клубах сигарного дыма она с трудом различила Собакевича, Обломова и Манилова. Девушка бальным веером попыталась хоть немного разогнать завесу канцерогенов. Однако, Ленского в курительной не оказалось. Обломов, воцарившись на низком диване, полулежа курил дорогую сигару Регалия и ожесточенно сражался в танчики. Завидев Онегину, он сделал попытку привстать, но страдальчески сморщился и картинно схватился за сердце. Манилов и Собакевич, праздно благодушествуя в табачном дыму, неторопливо смаковали вино.

— Не желаете отведать Лафиту, сударыня? — галантно предложил Манилов.

— Не откажусь, — устало ответила девушка и приняла первую чарку. Время остановилось.

— Повторим, — произнес Собакевич, когда они опрокинули по восьмой.

— Покорно благодарю, господа, — сказала Евгения, — но мне больше нельзя.

— Позвольте тогда поцеловать вашу ручку-с, — взвился Манилов.

— Простите, что?

— Ручку-с поцеловать позвольте-с, так сказать на прощанье-с.

Благосклонно кивнув, Онегина подала руку. Манилов сладострастной пиявкой прильнул к юному телу. Собакевич побагровел и тяжело засопел. Опасаясь дальнейшего продолжения поцелуев, Евгения покинула курительный кабинет и направилась в игровую.

Проходя галереей, она встретила Гончарова, Некрасова и Тургенева, которые у картины Перова "Охотники на привале", как ей показалось, увлеченно говорили о бабах.

— Естественно, какие еще байки возле такой картины травить, — подумала Евгения, подходя ближе. До нее донесся раскатистый баритон Ивана Сергеича.

— И вот тогда, я ей и говорю — откуда вы можете знать всю глубину ужаса и душевных мук человека, который собственными руками вынужден лишить жизни любимое существо?

— А она-то что?

— А Мэри Шелли опять в меня своим Франкенштейном тычет.

— И? — не унимался Некрасов.

— Пришлось подарить ей "Муму". С трудом удержавшись, чтоб не добавить крепкого русского словца без перевода, — ответил писатель с едва уловимой усмешкой.

— Негоже англичанке нас ужасами стращать, своих девать некуда, — флегматично заметил Гончаров.

— Беда в том, что после прочтения "Муму", Мэри Шелли впала в меланхолию, оставила перо и вскорости померла.

В художественной прозе иной автор непременно заинтриговал бы читателя в этом месте рассказа. Подчеркнув, например, что после этих слов Тургенева взоры Некрасова и Гончарова, обращенные на писателя, наполнились пиететом и прочим почтением. Но увы, мой читатель, в нашей реальной истории события вынуждены развиваться иначе.

— Ни слова больше об Англии. Политику могут пришить, — зашептал Некрасов, озираясь по сторонам. — Не забывайте, что уши Бенкендорфа повсюду, а Дубельта тем паче везде.

Писатели малость опешили. Хотя, если начистоту и без обсценной лексики, то попросту кардинально обескуражились.

— Все же об охоте необходимо правдиво писать, — немного погодя произнес Тургенев, рассматривая картину Перова. — Однако, позвольте откланяться, господа. И ушел.

— Пожалуй, тоже пойду. Освежу сигару в курительной, авось и осенит голову какая идея, — сказал Гончаров.

Евгения, собравшись духом, уже хотела обратиться к Некрасову и расспросить о Ленском.

— Да что ты знаешь об охоте, хлыщ французский, — злобно пробормотал ей в лицо Некрасов, после чего резко повернулся спиной.

— Не в себе он. И терпеть не может Тургенева, — догадалась девушка. — Странно, а с виду приличный человек.

Пожав плечами, она двинулась дальше.

В карточной зале Пушкин, Гоголь и подающий надежды студент Достоевский до самозабвения резались в новомодную французскую игру Vingt-et-Un.

— Тройка, семерка, туз, — шепнула Гоголю проходящая мимо старая графиня Голицына.

Гоголь, стараясь заглушить подсказку, стал публично-усиленно шмыгать своим крупным носом.

— Ведьма знает, ведьма не соврет, — подумал Пушкин, смуро покосившись на старуху, и дежурным пером что-то быстро черкнул на манжете.

Достоевский безмятежно сдавал, поглядывая на своего сокурсника Раскольникова. Тот за соседним столом молча точил топор на братьев Карамазовых, в упор не замечая Смердякова с петлей на шее, который буквально изнемогал от безуспешных попыток оказать ему посильную помощь.

Тем временем Гоголь взял банк.

— Это вам не шашечки двигать, господа. Здесь карту очком чувствовать надо! — довольным голосом произнес Гоголь, не подозревая, что тем самым дал название этой игре в дальнейшей славной русской истории. Его слова заглушили выкрики Карамазовых, вновь затеявших спор о наследстве, боге и истине.

Раскольников ядовито плюнул в сторону Карамазовых и устремился вслед за старухой Голицыной, едва не сбив мимоходом Евгению.

Онегина, волнуясь и теряя остатки девичьей гордости, обратилась к присутствующим.

— Господа, вы случайно не видели Ленского? Владимира Ленского никто не встречал?

Все повернулись в ее сторону. Но никто не ответил. Господа откровенно любовались ее красотой. Пока наконец, самый озорной и пьяненький среди всех, Дмитрий Карамазов не сказал ей, что видел Ленского возле псарни.

— Благодарю Вас, сударь, — ответила Евгения и поспешила к выходу.

— Какая красота и благородная стать, чистая Аграфена Купальница, — прошептал ей вслед Дмитрий.

— Однако опять карта не прет, господа. Навещу супругу, пожалуй, — внезапно заявил Пушкин и, встав из-за стола, зашагал к дверям в бальную залу.

Невольная зависть присутствующих черной пеленой окутала фигуру поэта.


Следуя темной аллеей к псарне, Евгения услышала знакомый голос и шорох в кустах.

Обогнув кустарник, она вышла на небольшую полянку. В наступивших сумерках на укромной лужайке Ленский забавлялся с Татьяной.

Увидев Онегину, Ленский поднялся с колен и поспешил ей навстречу.

— Ева… э… Евгения Алексевна, извините. Я так увлекся Татьяной, — смущенно произнес он.

— Слава Богу, я нашла Вас, — сказала Евгения, безуспешно стараясь скрыть свою радость.

Татьяна, поднявшись с земли, отряхнулась и, грациозно ступая, подошла к Ленскому.

— Согласитесь, верно красавица? — спросил он, поглаживая нежно ей голову.

— Ваша правда. Татьяна та еще сука, — отозвалась Евгения. — Соседа нашего, помещика Ларина в Тригорском.

Услышав свою фамилию, московская сторожевая навострила уши и завиляла хвостом. Затем поняв, что играть с ней больше не будут, собака затрусила в сторону псарни.

— Не знала, что Вы так дружите с животными. Это крайне премилая в людях черта.

— На следующий год собираюсь поступить в Императорскую Медико-Хирургическую академию, — застенчиво ответил Ленский.

— Одначе еще сомневаюсь с окончательным выбором. В Геттинген тоже влечет, — добавил он.

Небеса напрочь стемнели. Многие звезды, устлавшие бархатную темноту небосвода, с интересом наблюдали за юной парой, пытаясь ободряюще им подмигивать. А влюбленные неспешно бродили по парку при полной луне. И говорили, и говорили, и говорили.

Теплая июльская ночь, нахлынувшая упоительным ароматом трав и цветов, сморила их лишь под утро. Они целомудренно заснули под большой плодовитой яблоней, слегка соприкоснувшись головами.

Змей-совратитель, зарывшийся в кроне дерева с яблоком искушения, некоторое время разочарованно поглядывал на новоявленных Адама и Еву. Затем зевнул и свернулся калачиком.


— Опять дежавю, — озадаченно сказал Бог, рассматривая спящих Онегину, Ленского и прочий праздный народ, — опять закончилось только этим.

— Что за наваждение? Что я делаю не так? Не понимаю. Ладно, завтра переиграю по новой.

Еще раз удрученно взглянув на людей, он смахнул все фигуры с игрового поля в сливочный ящик и захлопнул тяжелую крышку.

Донельзя расстроенный, Бог прошел на кухню и жахнул стакан водки. От соития с алкоголем кровь оживилась и быстрее заструилась по венам.

— Хороша зараза, — удовлетворенно выдохнул Бог и отдал пустой стакан Менделееву.

— Не мешало бы закусить, — почтительно произнес Менделеев. Но Творец махнул рукой в его сторону и химик исчез.

Тепло приятно растекалось по телу вплоть до последних конечностей. Бог откинулся в облачном кресле и позволил себе помечтать.

— Мор холерный на людишек нашлю. Пушкина в Болдино отправлю, пусть в карантине дуркует от ревности. Достоевского, ясное дело, — на каторгу. А Гоголя в — Европу, чтоб совсем там от своей ипохондрии счахнул.

Завеселев, Великий Архитектор сызнова окинул взглядом игровое поле. С яблони на него испуганно смотрел Змей-искуситель.

— Совершенно забыл про тебя, дружище, старею.

Недолго думая, Бог вырвал из пасти рептилии яблоко и с аппетитом съел его сам.