Сквозь дебри и пустоши [Анастасия Орлова] (fb2) читать онлайн

- Сквозь дебри и пустоши 2.25 Мб, 170с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Анастасия Орлова

Настройки текста:



Анастасия Орлова Сквозь дебри и пустоши


Не слушай своих демонов…






Глава 1

Берена разбудил влажный нос, тыкавшийся ему в лицо. Даже не разбудил, а, скорее, привёл в чувства – настолько Берену было хреново. Поэтому первые несколько секунд он не реагировал на фырканье и мокрые прикосновения, пока вместо носа не появился язык, взявшийся тщательно вылизывать его веки.

– Макс, уйди! – мужчина закрыл лицо ладонями, но ловкий длинный язычок всё равно умудрялся проскользнуть между его пальцами и щекотно прикоснуться к лицу.

Отступать Макс не собирался. О его решимости говорил и поскрипывающий, словно старая диванная пружина, искусственный сустав: истомившийся лис суетливо отплясывал на постели задними лапами, упершись передними хозяину в грудь.

«Придётся вставать, иначе этот балбес начнёт кусать за уши», – подумал Берен.

Он разлепил веки и приподнялся на локте.

– Ах-ах, ке-ке-ке-ке! – пронзительно, словно резиновая детская пищалка, возликовал Макс, и этот тугой, плотный звук пробил дребезжащую голову Берена, как пуля, навылет.

– Макс, молчи, только молчи! – просипел он, обхватывая ладонью лисью пасть, и вовремя: Макс уже набрал в грудь побольше воздуха для следующей рулады.

– Пиу-пиу-пиу! – октавой выше, но не менее радостно, раздалось откуда-то из-под пушистого рыжего воротника.

– Ма-а-акс! – болезненно морщась, почти беззвучно взмолился хозяин: мало того, что любой шорох детонировал в его голове, так ещё и в пересохшем горле как будто шершавый песок шелестел при каждом вдохе-выдохе.

Отпустив присмиревшего лиса, мужчина окинул взглядом комнатку своей егерской сторожки, едва освещённой утренним светом, который пробивался сквозь щели затворённых ставней. Окружающий мир перелинял в тошнотворные желтовато-зелёные оттенки и дрожал, словно горячий воздух над костром; по полу была раскидана одежда. Валявшееся среди прочих вещей клетчатое платье принадлежало явно не Берену. Из минувшей ночи он ничегошеньки не помнил, но о том, что произошло, гадать не приходилось.

– И как ты допустил такое безобразие, приятель? – скорбным шёпотом обратился он к взиравшей на него лисице. – Где моя повязка? Принеси мне повязку, Макс!

Лис спрыгнул с высокого матраса, служившего мужчине кроватью, принялся искать что-то в разбросанной одежде, сосредоточенно фыркая и постукивая по деревянному полу искусно сделанным механическим протезом, от колена продолжавшим его заднюю лапу. Спустя несколько секунд Макс принёс хозяину чёрный кожаный треугольник на ремешках. Мужчина надел его, спрятав отсутствие левого глаза и бугры старых шрамов на зашитых веках.

– Я смотрю, без этой штуки тебе некомфортнее, чем без штанов, – в комнату вплыла изящная, стриженная под мальчика блондинка с двумя полными тарелками в руках. – Меня можешь не стесняться, я на работе и не такое повидала, – она мотнула головой с напускной беззаботностью, откидывая упавшую на лицо длинную косую чёлку, и полдюжины разномастных серёжек-колечек в её ухе тихонько звякнули друг о дружку.

В её зрачках, обрамлённых разноцветными радужками, – коричневой и жёлтой – плясали победный танец черти, хотя по взгляду единственного глаза Берена несложно было догадаться, что мужчина не рад видеть Аркадию при таких обстоятельствах, тем более – в его рубашке на голое тело.

– Сочувствую, – невесело обронил егерь.

– Я приготовила завтрак, – будто не замечая настроения хозяина сторожки, прощебетала женщина, – вот только в холодильнике не нашла ничего, кроме молока, трёх яиц и фарша. Он с виду странный, но я пустила его на отменный мясной омлет!

Аркадия прошагала по комнатке на цыпочках, аккуратно переступая через разбросанную одежду и вьющегося под ногами Макса, села на краешек матраса, поджав под себя одну ногу. Поставив тарелки прямо на одеяло, она принялась уплетать свою порцию.

– М-м-м! Попробуй! – с набитым ртом промычала женщина. – Вкуснотища! Ешь, пока не остыло!

От одного только запаха еды егерю подурнело ещё больше. Для выживания срочно требовалось сунуть голову под прохладную воду.

– Я в душ, – мужчина встал с матраса, поднял с пола свои джинсы.

– Берен, душ уже не работает, бойлер пуст, извини, – невинно хлопнула длинными ресницами гостья.

– Чёрт! – с досадой прошипел одноглазый и принялся одеваться.

Аркадия беззастенчиво разглядывала его, доедая свой завтрак, и этот её нахальный, победоносный взгляд нервировал.

Исполненный надеждой лис рванул к своей миске, едва Берен поднялся на ноги, и теперь ждал завтрака.

– Ах-пур-пур-пур? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Вот так, Макс, – кивнул хозяин, – она потратила всю нашу воду и съела твоих мышей. Прости, приятель!

Женщина поперхнулась и выплюнула недожёванный омлет на тарелку.

– Издеваешься?! – воскликнула она.

Егерь отрицательно качнул головой и, взяв свою порцию, дочиста сгрёб её вилкой в лисью миску под восторженное «ах-ах-ах!» отплясывающего от нетерпения Макса.

– А раньше не мог сказать, из кого этот фарш?! Я уже почти всё съела!

– Ну тебе же понравилось, – отозвался Берен.

– Издева-а-аешься, – укоризненно протянула гостья.

– Не больше, чем ты, когда вчера тайком подсыпала мне в вино какую-то дрянь. До сих пор перед глазами всё мутно и зелено.

– Пришлось принять меры, – едко ответила блондинка, – кто-то же должен поддерживать нормальные отношения, раз ты не хочешь.

– Секс по дружбе для тебя – нормальные отношения? – мужчина выгнул разорванную старым шрамом бровь и рывком выдвинул ящик самодельного комода. – Вот такой, когда я под наркотиком, ни хрена не соображаю, а потом ничего не помню? – пытаясь что-то отыскать в комоде, он одну за другой вытаскивал из него жестянки из-под растворимого кофе, доверху набитые винтиками и шестерёнками.

– Был бы ты мне настоящим другом, не пришлось бы ничего подсыпать! Вернуть тебе рубашку? – Аркадия с готовностью схватилась за пуговицы.

– Оставь себе.

– Глупо обижаться из-за одного-единственного раза.

– Не люблю, когда меня используют, – он наконец-то извлёк из-под всех банок, с самого дна ящика, застиранную, некогда чёрную футболку, – пусть даже одноразово.

Аркадия обиженно поджала губы.

– Вообще-то, ты должен быть благодарен! Сидишь тут, в этой чащобе, один, протезы лисам мастеришь, мотоцикл свой перебираешь… Одичал совсем. А я мало того, что шкурой рискую, выписывая твои рецепты, так ещё и развлечь тебя пытаюсь по мере сил!

Берен резко обернулся на собеседницу, и его взгляд обжёг её, словно удар хлыста. Он хотел что-то ответить, но осёкся, промолчал, пару раз глубоко вдохнув.

– Зато теперь будь готова делить со мной все твои грязные секреты, – констатировал он.

– Но… – запнулась гостья, растерянно воззрившись на хмурого егеря, – не может быть! Я же жива…

– Все. Твои. Секреты, – многозначительно и с расстановкой повторил мужчина, бросив гостье поднятое с пола платье, и отвернулся, давая ей переодеться.

– Но ведь это же не так работает? Разве не убийство даёт тебе возможность… видеть?

– Нужна всего лишь сильная эмоциональная связь, – вздохнул Берен. – Убийство – связь. Секс – тем более.

Гостья с облегчением улыбнулась:

– Ну слушай, ты вчера был не в том состоянии, чтобы устанавливать эмоциональную связь. Функционировал на одних лишь примитивных инстинктах. Так что мои грязные секреты останутся при мне, – она отставила тарелку и принялась расстёгивать рубашку. – А вот наш общий секрет с незаконно выписанными рецептами вполне может всплыть, достаточно кому-нибудь сунуться проверять врачебную документацию. Твою фамилию не найдут в реестре, и голова моя полетит с плеч. Из-за тебя, между прочим!

Аркадия молча втиснулась в мятое платье, а когда вновь заговорила, голос её звучал обеспокоенно и серьёзно:

– Это какая-то мутация, Берен, ты и сам это знаешь. Она вконец вымотает тебя, на блокаторах сознания долго не протянешь. Обратись за помощью к мутологу! Необязательно ко мне, можешь выбрать другого врача, я не обижусь. Но твою проблему надо решить! Или научиться её контролировать, а для этого необходимо понять её природу. Эта фигня не исчезнет, если просто закрыть на неё глаза, ты проверял. Когда ты последний раз сдавал тесты?

– Я лучше глотку себе перережу, – процедил егерь, – чем стану одним из…

– Таких, как я?

– Не передёргивай. Разные радужки и чёрно-белое зрение – просто изменённость, такая ерунда даже мутацией теперь не считается… До тех пор, пока она не спровоцирует твой организм отращивать крылья и нападать на людей.

Женщина с тяжёлым вздохом закатила разноцветные глаза.

– Большинство мутаций прекрасно компенсируются медикаментами, не представляют опасности и даже не доставляют неудобств, – отчеканила она давно набившую оскомину фразу. – И не мне тебе рассказывать, что за эти тридцать лет «чистых» почти не осталось! «Спасибо» Третьей мировой с её биооружием. Мутируют все: и выжившие тогда, и рождённые после. Вопрос только в том, кому что «повезло» заработать: изменённость, активную мутацию или мутацию спящую.

– Я родился до войны. Мои родители не мутировали. И я чист. Иначе меня не взяли бы в отряд зачистки. Я чист, – упрямо повторил Берен.

– Ты четыре года как в запасе. Если ты с тех пор не проверялся… Это достаточный срок, чтобы…

– Я чист! – гаркнул егерь так, что сыто развалившийся на своей подстилке Макс взвился на ноги, жалобно скрипнув протезом. – Я всю сознательную жизнь защищал людей от изменённых, не говори мне, что я сам – один из этих тварей!

– Они не твари, Берен. Они такие же люди…

– Расскажи это моей матери, которую задрали в собственном доме, у меня на глазах! И сожрали! – мужчина сбавил тон, помассировал двумя пальцами вспыхнувшую болью переносицу.

– Это были грапи, Берен, – как можно мягче сказала доктор. – Мутаций великое множество, и у тебя точно не эта. Да и грапи теперь реже встречаются.

– Потому что зачистка уничтожила большинство из них, – угрюмо ответил мужчина.

– Ты как из каменного века, честное слово! – вздохнула врач. – Заведи себе радио, что ли, помимо лисы. Тогда узнаешь, что медицина учится контролировать этот синдром и такие крайние меры применяются всё реже. Помоги застегнуть, – она развернулась спиной, указывая на молнию. – Отряды зачистки скоро и вовсе расформируют за ненадобностью.

– Но пока они есть.

Взвизгнул замок платья.

– Вот упрямец! – Аркадия повернулась лицом к собеседнику, тряхнула головой, откидывая упавшую на глаза чёлку. – Знаешь что, у меня есть пациентка… Ей восемь, и она ни разу не обращалась в тварь, подобную тем, что убили твоих родителей. Синдром Грапица диагностирован у неё с рождения, и мы все восемь лет её жизни успешно подавляем скачки адреналина, не позволяя ей перекидываться. Нет, послушай! – она обхватила ладонями небритые щёки, не давая мужчине уйти. – Я тебе больше скажу: теперь делают сложные генетические процедуры, пока экспериментальные, но уже успешные. Такие, как эта девочка – в специальном списке. Если она ни разу не обратится до операции, у неё есть очень хорошие шансы стать обычным человеком. «Чистым», как ты говоришь.

– А те, кто не в списке?

– Тех мы тоже весьма успешно стабилизируем.

Берен хмыкнул, убрал её руки со своего лица.

– Но стоит кому-то из них не вставить вовремя ампулу в адреномер, всё закончится кучей растерзанных тел и вызовом отряда зачистки… Если останется кому набрать номер, – тихо произнёс он, завязывая свои длинные волосы в пучок, чтобы они не хлестали Аркадию по лицу, когда она будет сидеть позади него на мотоцикле. – Пойдём, я отвезу тебя на работу.

– Уверен? – замялась женщина. – Видимо, я вчера всё-таки чуток переборщила с дозой: ты как-то не слишком хорошо выглядишь… Не хотелось бы на всей скорости улететь в канаву.

– Об этом стоило подумать ещё вчера, – мрачно бросил егерь.

Он накинул видавшую виды косуху, отодвинул тяжёлый засов и вышел, прихватив с собой двустволку. Следом за ним, вытянув хвост в струнку, бросился лис.

Зашнуровав потрёпанные кеды, Аркадия догнала Берена уже возле тяжёлого старого мотоцикла.

– Тогда хотя бы шлем дай, что ли…

– Шлема у меня нет, – спокойно ответил мужчина, пристёгивая Макса ремешками к специальному маленькому сиденью-люльке, которое было приварено к бензобаку.

Лис вертел головой и шутливо прикусывал хозяйские руки, довольно сощурив хитрые янтари глаз.

– Что значит – нет? Даже у твоей лисы есть! – доктор ткнула пальцем в застёгнутую под лисьим подбородком кожаную шапочку, похожую на шлемофон танкиста.

– Макс не любит ветер в уши, пришлось сшить ему шлем, – невозмутимо пояснил егерь, – и он бы с удовольствием уступил его тебе, да размерчик не подойдёт, – усмехнулся мужчина, усаживаясь на мотоцикл. – Ну, ты едешь? Или предпочтёшь пешком?





Глава 2

Лес дышал августом: густым, настоявшимся, в самом соку. Пробивающееся сквозь ветви солнце горело в золотых каплях смолы на тёплых и шершавых красновато-коричневых стволах сосен, упругая земля, покрытая ковром из опавших иголок, приятно пружинила под колёсами байка.

Берен прибавил скорость, лишь когда они выехали на шоссе, большое и пустынное, с потрескавшимся асфальтом и выцветшей разметкой. Лес закончился, и вдоль дороги потянулись покосившиеся столбы электропередач с оборванными проводами, заржавленные и покорёженные дорожные знаки, заросшие травой в человеческий рост отворотки на уже несуществующие деревни. Пахло пустотой, песчаной дорожной пылью и нагретым на солнце асфальтом.

Больших городов давно не осталось. Маленькие посёлки и деревеньки были разбросаны на почтительном друг от друга расстоянии и обнесены высокими стенами от тварей, пробуждавшихся по ночам в лесной чаще, на болотистых пустырях, в деревянных и каменных скелетах полуразрушенных домов заброшенных селений. Они шли на запах человеческого тепла и на свет. От них возводили стены, запирали на засовы двери и ставни. А ночами уже привыкли сквозь сон слышать голодный горестный вой животных, изменённых мутациями до неузнаваемости.

Берен и Аркадия проехали отворотку на Виленск – самое крупное поселение грапи и тех, кто присоединился к общине, хоть и не страдал от страшного синдрома.

Эта резервация появилась лет двадцать назад на месте колхоза «Виленский», который умудрился пережить Третью мировую, но развалился сразу после её окончания.

Тогда больных синдромом Грапица ещё не умели контролировать, и любой скачок адреналина, спровоцированный сильными эмоциями, превращал их в охотников за человечиной, вооружённых мощными когтями, хищными клювами и гигантскими крыльями. В то время от них могли спасти разве что специально обученные отряды зачистки.

«Чистых», доведённых до паранойи страхом однажды стать обедом собственных соседей, быстро захлестнула «охота на ведьм». В лучшем случае больных синдромом Грапица просто выгоняли из селений, в худшем – уничтожали.

Берен остановил мотоцикл на просторной подземной парковке госпиталя – длинного четырёхэтажного здания, которое больше походило на бастион, чем на больницу, и стояло прямо у шоссе: медицинские заведения давно не строили возле человеческого жилья.

– Поднимешься ко мне в кабинет за рецептом? – спросила Аркадия.

Он кивнул, потрепал по пышному воротнику пристёгнутого на своём «штурманском» сидении Макса:

– Подожди здесь, приятель, я скоро.

– И зачем было тащить его с собой, – пожала плечами женщина, – за твою винтовку на посту охраны я распишусь, а вот лису точно не пропустят, стоило ли зря катать её туда-сюда?

– Жизнь приучила меня всё ценное всегда носить при себе, – просто ответил Берен.

Они поднялись на второй этаж, но доктор, петляя серо-фиолетовыми коридорами, похожими на гигантский кишечник, свернула не к своему кабинету, а в сторону процедурных палат.

– Эй, куда ты меня ведёшь? – схватил её за локоть егерь.

– Если думаешь, что я решила обманом заманить тебя на тесты… – усмехнулась женщина.

– Именно так и думаю, – серьёзно ответил мужчина.

Аркадия вздохнула, мгновение помолчала.

– Помнишь, я рассказала о девочке? Она сегодня на ежемесячной процедуре. Это просто капельница с лекарствами, ничего такого. Я бы хотела, чтобы ты увидел её.

Берен ни слова больше не говоря, отпустил её локоть и пошёл назад.

– Берен! – окликнула Аркадия, но он не остановился. – Берен! – ей пришлось почти бежать за ним – слишком широк был егерский шаг. – Тебе нужен рецепт? – с вызовом спросила она, поймав его за жёсткий рукав косухи. – Тогда придётся послушать меня. Пожалуйста!

– Шантажируешь?

– Прошу. Умоляю, если хочешь.

– Ну? – Берен сунул пальцы в карманы джинсов.

– Ты всю жизнь смотрел на таких, как эта девочка… как на монстров.

– Недалеко и ушли.

– Да послушай же! Я бо́льшую часть своей жизни потратила на то, чтобы помогать таким, как она. Помогать быть обычными людьми. И сейчас я лишь прошу тебя взглянуть… – Аркадия умоляюще сложила ладони, – взглянуть на одну из них. Но взглянуть с моей стороны. И увидеть не монстра, а просто больного ребёнка, который не виноват в том, что это с ним происходит. И не заслуживает ненависти. Пожалуйста! Просто взгляни. Хотя бы раз посмотри на грапи в человеческом обличье, а не в том, в котором ты привык их видеть! А потом пройдём в мой кабинет, и я выпишу тебе рецепт.

Мужчина долго молчал, что-то обдумывая.

– Мир меняется, Берен, – надавила доктор, – даже за полгода нашего знакомства многое изменилось. Что уж говорить о том времени, что ты в запасе! Просто взгляни на неё.

– Это на самом деле так для тебя важно? – наконец спросил он.

– Да, – слукавила Аркадия, мысленно добавив, что это важнее для него, а она лишь пытается помочь ему исцелить многолетнюю рану.

– Твоя взяла, – вздохнул Берен, – показывай.


В палате было небольшое окошко, и Берен увидел их раньше, чем они его. Раньше, чем Аркадия открыла дверь. Маленькая девочка, подключенная к какому-то хитрому аппарату, прижимала к себе потрёпанного плюшевого зайца. На полу, прислонившись спиной к больничной койке малышки, сидела тонкая черноволосая девушка в высоких берцах, кожаных штанах и слишком свободной футболке, ещё больше подчёркивающей её хрупкость. Мягкие локоны крупными кольцами ниспадали на страницы большой детской книги, которую девушка читала вслух. На правом предплечье незнакомки вилась татуировка – веточка папоротника, левое стягивал кожаный наруч с механическим устройством и датчиком – адреномер, который контролирует уровень адреналина в крови и, стоит только тому подскочить, впрыскивает в вену блокаторы обращения. По такой штуке несложно опознать «активного», уже перекидывавшегося грапи.

«Ну ясно!» – подумал Берен, но вслух почему-то спросил:

– Они сёстры?

– Она её тётка, – Аркадия покосилась на егеря, – ей двадцать шесть, грапи часто выглядят моложе своих лет. А эта ещё и чертовски хороша, – с едва уловимой завистью в голосе закончила врач.

– Я этого не говорил, – скептически хмыкнул мужчина, не отрывая взгляд от окошечка.

– Оно и не требовалось, – пожала плечами доктор.

– Она – грапи. На этом всё.

Аркадия вновь демонстративно вздохнула, возводя к потолку разноцветные глаза, и отворила дверь. – Доброе утро, девочки! – беззаботно улыбнулась она, входя в палату. – Не скучаете? Я привела вам своего друга, он очень хотел познакомиться.

Берен ошпарил Аркадию неодобрительным взглядом, но та не обратила внимания.

– Та́мари, – доктор указала на старшую, – и Эльса, это Берени́к, можно просто Берен.

– А почему не Ник? – спросила Тамари мягким контральто, который совершенно не вязался с её субтильностью и скуластостью, но изумительно подходил к завораживающим глазам цвета спелой ежевики, с тонким янтарным ободком вокруг зрачка.

– Потому что мне не нравится, – хмуро ответил Берен.

Тамари усмехнулась, не без любопытства окинув гостя цепким, чуть надменным взглядом. На вид ему было меньше сорока, но редкая седина в короткой бороде и тёмных, завязанных на затылке волосах явно не молодила. На его левом глазу – чёрный треугольник повязки, из-под которого выныривает застарелый рваный шрам, распоровший бровь и скулу. За плечом торчит зачехлённая винтовка: видимо, Аркадия доверяет одноглазому настолько, что поручилась за него на посту охраны, выписав разрешение на проход с длинноствольным оружием. По выправке похож на военного, а пахнет лесом, бензином и… Тари перевела вопросительный взгляд ежевичных глаз на Аркадию, и та многозначительно дёрнула тонкой бровью, подтверждая догадку. «Ах, вот оно что! Тот самый „непробиваемый брутал“! – подумала Тамари, вновь посмотрев на Берена. – Но видимо, Кади своего всё-таки добилась».

Пока она разглядывала визитёра, коммуникабельная Эльса уже вовсю демонстрировала ему своего зайца. Он принадлежал ещё её матери и давным-давно потерял глаз, на месте которого теперь красовалась пуговица.

– Твой глаз тоже потерялся? А эта штука, – девочка показала на повязку, – вместо пуговицы, да?

– Эльса! – Тамари бросила на девочку укоризненный взгляд, и та смущённо примолкла.

– Что читаете? – загладил неловкость Берен.

Тамари приподняла книжку, показывая обложку: «Волшебник изумрудного города».

– Моя любимая! – оживилась Эльса. – А ты читал?

«Спрячься здесь и не выходи, хорошо?» – говорит мама. У неё длинные волосы и тёплые руки, она сжимает пальцами плечи сына и шепчет ему на ухо, щекоча дыханием его щёку.

«Обещай не выходить, что бы ни случилось, ладно?»

Берен кивает. Берен уже большой, он чуть старше Эльсы, но сейчас ему всё равно страшно. «Нужно немножечко побыть смелым, милый, – её голос дрожит и срывается, – как тот лев из книжки, обещаешь?»

Берен снова кивает. Больше всего он хочет, чтобы мама тоже не выходила из этой тесной тёмной кладовки, но она суёт ему в руки читаного-перечитаного «Волшебника изумрудного города» в мягкой синей обложке и тихонько выскальзывает за дверь. От кладовки до телефона на кухонном подоконнике – девятнадцать шагов. В густой, пугающей тишине Берен мысленно считает их, прижимая к груди любимую книгу. Раз… Два… Три… Металлический вопль, похожий на крик свихнувшейся чайки, обрывает счёт на шести. Этот вопль выпивает из тела Берена всё оставшееся в нём тепло, превращая его в непослушную болванку, и он не может пошевелиться, не может даже отвести взгляд или зажмуриться, когда дверь кладовки чуть приоткрывает сквозняк, рождённый взмахом огромных крыльев…

– Берен! – Аркадия толкнула его в плечо. – Эльса спросила, читал ли ты эту книгу.

– А? Да, – рассеянно ответил он, – да, читал. Много раз.

– И кто у тебя любимый герой? – обрадовалась девочка.

– Не знаю. Трусливый Лев. А у тебя?

– Гудвин!

«Не вздумай стрелять, Гудвин! Слышишь меня? Не стреляй, это приказ!»

– Почему? – Берен тряхнул головой, прогоняя из мыслей знакомый голос. – Потому что он волшебник?

– Не-а, нет! Потому что он мой друг.

– Воображаемый, – тихо вмешалась Тари.

– А вот и нет! – запротестовала Эльса, – он настоящий! Если ты его не встречала, это ещё не значит, что его нет!

– Но и ты тоже ни разу его не видела, – мягко возразила Тари.

– Конечно! Как, по-твоему, можно увидеть голос?!

– Но ведь и слышишь его тоже только ты.

– Это потому, что у вас в головах слишком шумно, – рассмеялась Эльса, – папа говорит, что у взрослых головы гудят от проблем! Вот им ничего и не слышно.

«Не стреляй, мать твою!!! Она ребёнок!»

– Я подожду тебя у твоего кабинета, – невпопад бросил Аркадии Берен и не прощаясь вышел из палаты.

Он присел на свободный стул в просторной рекреации. Рядом ютился тощий лысоватый мужичок. Закутавшись в мешковатую куртку, он нервно покачивался из стороны в сторону, баюкая пустой левый рукав. Наверняка тоже грапи. Раньше многих больных синдромом вынуждали ампутировать руку, чтобы при обращении те остались без крыла и не могли атаковать. Особенно часто такие операции проводили детям.

Мужичок съёжился и чуть отвернулся от Берена, но продолжал поглядывать на него через плечо.

– Вы думаете, – вдруг заговорил он тихо и как-то обиженно, – что боретесь с чудовищами. Защищаете остальных. Но сами вы становитесь ещё худшими чудовищами! Соседи вынудили мою мать сделать это, когда я был подростком со спящей мутацией, – грапи потряс рукавом, – «На всякий случай», – сказали они. И вот, руки нет. А мутация до сих пор «спит»…

Берен посмотрел на калеку: тот явно ждал какого-то ответа.

– Я не в силах вам помочь, – наконец выдавил егерь.

– Я вам тоже, – шёпотом ответил грапи и поспешил отвернуться, заметив приближающуюся Аркадию.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спросила она Берена. – Выглядишь совсем не очень… Пойдём, выпишу тебе в нагрузку ещё что-нибудь из сорбентов.

Они вошли в кабинет, Аркадия склонилась над столом, заполняя рецептурный бланк, а мужчина привалился к стене, помассировав виски.

– Ты чего так убежал? Мне показалось, они тебе даже понравились.

– Тебе показалось.

Аркадия подошла к егерю, положив ладонь на дверную ручку, словно не хотела сразу выпускать его из кабинета, и прищурилась, внимательно вглядываясь в его лицо.

– Они тебе понра-а-авились! – протянула она, расплывшись в довольной улыбке. – Иногда полезно взглянуть на человека без перьев, правда? Увидеть сквозь чужой недостаток его боль и беду.

Берен кисло усмехнулся:

– После твоего вчерашнего снадобья мне так паршиво, что даже грапи не будоражат воображение, – устало произнёс он, – но это не значит, что я теперь их фанат.

– Не всё сразу, не всё сразу! И прости за вчерашнее, я была не права, – доктор виновато улыбнулась и протянула ему рецепты. – Здесь что обычно и то, что поможет прийти в себя после… снадобья.

Берен взял бумаги и хотел сказать, что всё нормально, забыли и проехали, но не успел. Где-то совсем близко раздался оглушительный хлопок. Госпиталь тяжело вздрогнул всем своим бетонным телом, выбив пол из-под ног егеря. Он отлетел к стене, Аркадию откинуло взрывной волной вглубь кабинета, а следом за ней понеслись острые щепы, на которые разлетелась деревянная дверь.

Несколько мгновений колыхавшийся, словно студень, окружающий мир состоял лишь из пыли и звона в ушах. Берен, так и сжимавший в руке помятые листочки с врачебными печатями, подполз к лежащей на полу Аркадии. Её тело было иссечено острыми дверными обломками, один из которых вошёл в шею под правым ухом и противоположным своим концом торчал из левой щеки женщины. Разноцветные глаза смотрели сквозь Берена спокойно и безжизненно. Она даже не успела испугаться, не успела ничего понять…

Берен закрыл её глаза ладонью, подозревая, что это не реальность, а всего лишь один из тех кошмаров, которые приходят, если не выпить на ночь блокаторы сознания. Один из чужих кошмаров. Но боевой опыт сделал своё дело: в голове быстро включилась нужная программа действий.

Рекреация превратилась в груду окровавленного строительного мусора. Вряд ли кому-то посчастливилось выжить в этом месиве. Берен быстро отыскал взглядом эпицентр взрыва, оказавшийся в том самом месте, где пять минут назад сидел он сам. Где-то глубоко кольнул отголосок вины: он только что говорил с этим странным типом и не заподозрил в нём смертника, не угадал под мешковатой курткой собеседника пояс со взрывчаткой…

А потом – то ли включили больничную тревогу, то ли просто разложило уши. Вой сирены застал егеря уже на служебной лестнице, ведущей на подземную парковку. Нужно было уносить ноги, пока одноглазого мужика с двустволкой – возможно, единственного выжившего в этой рекреации – не сочли причастным к теракту. А главное – внизу, пристёгнутый к байку, остался ждать Макс. Начнётся паника, и ещё не хватало, чтобы кто-то в неразберихе угнал его мотоцикл вместе с лисой, которая привыкла доверять человеку и уже не сможет постоять за себя, если вновь окажется в дикой природе. Или в недобрых руках.

Макс беспокойно вертелся в своей люльке и очень обрадовался хозяину. Берен, не теряя времени, сел на байк, дал по газам и вылетел с парковки. Покинув территорию госпиталя, он несколько километров ехал узкой тропинкой в поле, срезая крюк, а когда выскочил из высокой травы на шоссе, слишком поздно заметил несущуюся на него легковушку.

Пытаясь избежать столкновения, оба водителя отвернули в разные стороны одновременно и резко. Завизжали тормоза, машину занесло, и она крылом зацепила Берена, а потом со всего маху врезалась в столб на обочине. Байк рухнул на бок, протащился юзом несколько метров, едва не переломав Берену кости, лис завизжал похлеще тормозов, но крепкие ремни не дали ему вылететь на асфальт.

– Да чтоб вас! – выругался егерь, вылезая из-под тяжёлого мотоцикла. – Ты цел, приятель?

Макс поскуливал, жалуясь на пережитый страх.

– Ничего, ничего, – успокоил его хозяин.

Подняв байк и откатив его на обочину, Берен, прихрамывая, подошёл к машине, заглянул в лобовое стекло.

– Твою ж лесную лисью мать! – со злой досадой констатировал он.

За рулём была Тамари. Судя по рассаженному над бровью лбу, она крепко приложилась о руль, а потом её, бывшую уже без сознания, откинуло на спинку кресла. На заднем сидении, пристёгнутая ремнём безопасности, завозилась Эльса.

– Ты в порядке? – грубее, чем планировал, спросил девочку Берен, открыв дверцу с водительской стороны. – Как себя чувствуешь?

– Что с Тари? – встревоженно пискнула девочка, в то время как егерь, выпростав руку старшей грапи, следил за табло на адреномере.

Подпрыгнувшая до критической отметки шкала пульса и адреналина на секунду зависла у красного деления, а потом пошла вниз вместе со шкалой расхода лекарства.

– Она в порядке, – кивнул Берен с явным облегчением: прибегать к крайним мерам на глазах у ребёнка, если бы Тамари перекинулась, никак не хотелось.

– Сама как? – резко переспросил у девочки егерь.

– Нормально.

– Вы из резервации? – спросил Берен, окинув взглядом смятый в гармошку капот и вывернутое на сторону колесо.

– Ага, – кивнула Эльса.

Машине конец. Может быть, на ней ещё и можно будет ездить, но точно не сегодня. До Виленска километров тридцать, автобусы в этой глуши не ходят. Не бросать же их здесь, пусть они и грапи!

– Ладно, малая, слушай, – кивнул он, обратившись к Эльсе, – жди здесь, я найду вам машину и вернусь.

Девочка смотрела недоверчиво, но удивительно спокойно. Берен секунду подумал, а потом отстегнул ремни лисьей люльки и посадил Макса на худенькие коленки Эльсы.

– Этот парень – мой друг. Ты же знаешь, что друзей не бросают, верно? Вот и я никогда не оставлю его надолго, понимаешь?

Девочка кивнула, осторожно коснувшись ладошками рыжего меха.

– Пригляди за ним, а я скоро вернусь, обещаю.

– Я знаю, – тихо сказала Эльса, – Гудвин предупредил, чтобы я не боялась.





Глава 3

Маленький, наполовину самодельный микроавтобус был там, где Берен видел его в прошлый раз: в самом тёмном закутке подземной парковки госпиталя, у дальнего выезда, которым никто не пользовался – слишком неудобно он располагался.

Жёлтые помятые бока фургона погрызла ржавчина, между водительским окном и зеркалом заднего вида выросла паутина.

«Когда сказали, что двоюродный дед оставил мне машину, – скептически протянула Аркадия, разглядывая фургон, – я уж было подумала, что это действительно… машина! А не этот уродец».

«Туристический микроавтобус, чем тебе не нравится? – с улыбкой в голосе возразил Берен. – Почти дом на колёсах, в наше время вещь полезная. Да и лето впереди, у тебя отпуск».

«Кровать на колёсах! – хмыкнула женщина. – И слишком большая для меня одной. Тем более – в отпуске, – не отворачиваясь от машины, она многозначительно скосила глаза на собеседника, – но вот если бы ты составил…»

«Можешь продать его, если не нужен», – перебил Берен.

Аркадия досадливо поморщилась: долго этот несносный егерь будет прикидываться, что не понимает намёков?

«Нет уж, пусть догнивает свои дни здесь, за больничными мусорными контейнерами!» – ядовито отчеканила она.

«Бедный», – посочувствовал фургону Берен.

«Забирай, если понравился, – женщина провернула надетое на указательный палец проволочное кольцо с ключом зажигания. – Я вижу, у тебя какая-то особенная любовь к побитым жизнью экспонатам, – она выразительно глянула на Макса, воротником лежавшего на широких плечах мужчины, свесившего ему на грудь медного цвета протез. – А мне пора к пациентам».

На парковке творилась суматоха, уже приехали пожарные и гвардия, но в «помойном аппендиксе», как называла этот дальний закуток Аркадия, никого не было. Берен закатил свой байк в фургон, пристроил в зазоре между стенкой и топчаном, служившим кроватью предыдущему владельцу, сел за руль.

– Только заведись, парень, – негромко попросил он, вставляя ключ в зажигание, – всё ж лучше, чем здесь ржаветь.

Фургон встрепенулся, словно стряхивая с себя сонное оцепенение, чихнул и заурчал.

– Вот и молодец! – похвалил Берен, давя на педаль.

Когда он вернулся к месту аварии, Тамари всё ещё была без сознания. Берен велел Эльсе с Максом забраться в фургон, а сам вытащил девушку из машины. Она показалась ему почти невесомой – сухая веточка, которую страшно сломать неловким движением. Непредсказуемая, смертоносная тварь…

Егерь на мгновение замешкался, прежде чем перенести её на переднее сиденье фургона и пристегнуть ремнём безопасности. Опасливо покосился на стрелку адреномера, показывающую уровень лекарства в помпе. Он не особенно разбирался в этой штуке и не слишком доверял «спасительной» жиже в ней, но навскидку лекарства было достаточно. Хватит, даже если она разнервничается, очнувшись в незнакомой машине. Не бросать же их одних посреди дороги, в конце концов!

Первое, что ощутила Тамари, придя в себя, саднящая боль над бровью и яркий свет, жгущий глаза даже сквозь закрытые веки. Зашипела, когда тонкие пальцы нащупали на лбу ссадину. С трудом разлепила ресницы.

– Как ты себя чувствуешь, Тари? – деловито спросил тоненький голосок Эльсы.

Девочка стояла у раскрытой автомобильной дверцы, положив ладошку на колено Тамари. И макушка Эльсы была до странности низко…

– Чёрт! – девушка сообразила, что перед ней нет руля, и вообще она сидит в чужой, незнакомой машине.

Место водителя пустовало, но у отворённой двери с каменным лицом стоял одноглазый приятель Аркадии. Его поза казалась спокойной и даже расслабленной, а двустволка в руке была опущена, но…

– Чёрт… – вновь выдохнула девушка, уже едва слышно: на ременной пряжке мужчины красовалась эмблема отряда зачистки.

Как Тари не заметила её раньше, ещё в госпитале?! И Аркадия умолчала о том, что предмет её безответной страсти – тваремор, – хороша подруга!

– Всё в порядке, – поглаживая Тари по коленке, ласково пропела Эльса, – он помог нам.

Тари подумала, что этот «помощник» при необходимости снесёт ей башку не размышляя, как и любой из таких. Спокойствие тваремора обманчиво, а на выстрел ему понадобится меньше секунды.

– Берен хороший, – вновь подала голос девочка.

– И отлично помнит инструкции на случай дестабилизации, – сквозь зубы процедила Тамари, сверля его взглядом. – Прям готов к труду и обороне!

– К обороне не хотелось бы, – спокойно ответил мужчина. – Не при ребёнке. Не разгоняй себе адреналин.

– Пф-ф, не понадобятся твои профессиональные навыки! – фыркнула девушка. – Ничего не случится, с этой штукой осечки исключены, – Тари показала одноглазому адреномер на своей руке и вылезла из фургона.

Изобразить пренебрежение у неё получилось почти достоверно, вот только дрожащие колени в образ не вписывались.

– Где моя машина?

– Осталась на месте аварии, – не спуская с неё настороженного взгляда, Берен протянул ключ, – этот фургон вместо неё. Ваши вещи сзади. Я заберу свой байк, и можете ехать.

– Ещё не хватало мне встрять где-то на угнанной тачке! Сейчас всех проверять будут из-за госпиталя.

– Не встрянешь. Это мой фургон.

Тамари подозрительно прищурилась, скрестив на груди руки. Нервная дрожь не проходила, а одноглазый так и стоял в паре шагов с протянутой ладонью, на которой лежал ключ. Ей не восемь, как Эльсе, чтобы поверить в то, что тваремор станет бескорыстно помогать таким, как она!

– До Виленска осталось чуть меньше тридцати километров, – холодно обронил он.

– Догадываюсь! – огрызнулась девушка.

– Он мог навредить нам, пока ты была в обмороке, – подала голос Эльса, – но он нам помог. Не уехал.

Тамари метнула на неё раздражённый взгляд, поколебалась ещё секунду и всё-таки взяла ключ.

– Ладно! Но я не стану искать тебя, чтобы вернуть фургон. Оставлю его на парковке госпиталя, идёт?

– Можешь оставить его себе.

– Обойдусь!

– На здоровье, – пожал плечами Берен.

Девушка смерила его колючим ежевичным взглядом.

– Ждёшь благодарности за то, что выскочил нам под колёса и угробил мою машину? – поинтересовалась она.

Мужчина усмехнулся себе под нос, прошёл к задней двери фургона за байком и, едва отворил её, как ему на плечо взлетело что-то рыжее.

«Лисица!» – удивилась Тамари, замерев у водительской дверцы.

– Что ж, желаю вам больше ни на кого не наехать. Хотя бы сегодня, – сказал Берен, выкатив байк на асфальт.

– Угу. А тебе – глядеть, куда едешь, – мрачно отозвалась Тари.

Она села за руль только тогда, когда мужчина на мотоцикле скрылся из виду. Облегчённо выдохнув, устало откинулась на спинку кресла. Заледеневшие, несмотря на тёплый день, пальцы всё ещё дрожали.

– Испугалась? – сочувственно поинтересовалась Эльса, дожидавшаяся тётку на пассажирском сиденье.

– Кого? Этого? С чего бы!

– У него значок твареморов. Я видела, как ты испугалась, когда заметила. Но Берен хороший. Он помог нам. И Гудвин сказал, что ему можно верить.

– Так! – Тамари положила руки на руль так резко, что фургон хрипло бибикнул. – Так! – повторила она, вздрогнув от неожиданного звука. – Во-первых, я никого не боюсь, тем более таких, как этот… – она тряхнула кудрями, не сумев сходу подобрать слово, подходящее новому знакомцу и подобающее для детских ушей. – Во-вторых, хватит выдумывать ерунду про всяких Гудвинов! Договорились?

Под требовательным взглядом тётки Эльса кивнула, и та наконец повернула ключ зажигания.

Несколько минут ехали молча.

– Папа говорит, когда тебе страшно, ты становишься ядовитей дихлофоса… задумчиво произнесла девочка, глядя в окно.

– Чего?!

Фургон вильнул, но сразу выровнялся.

– Это папа так говорит. И что в этом состоянии ты оказываешь невропаратическое… нервопралити… какое-то такое действие, – в общем, сильнее дихлофоса. Мне кажется, с Береном сейчас случилось как раз такое… нервопаралическое, вот.

– Господи, Эльса! – Тари закатила глаза. – Ты даже слов этих не понимаешь! И давай ты не будешь подрабатывать голосом моей совести, ладно?

– Но ведь друзья всегда говорят друг другу правду, даже если она не слишком приятная. Твои слова! – воскликнула Эльса.

– Ладно, детка, я хватила через край, когда это сказала. Иногда друзьям лучше промолчать. Особенно если один из них годится второму в дочери.

– А папа всегда повторяет: «Чтобы бороться со своими недостатками, о них нужно знать». Поэтому он говорит мне, если я поступаю нехорошо и не замечаю этого.

– Да, малыш, папа прав, но… – Тари замялась, задумавшись над ответом.

– Значит, если кто-то повёл себя дурно и не заметил, нужно сказать ему. Чтобы он не делал так больше, да? – не дождалась продолжения Эльса. – Тем более если вы друзья, а среди друзей принято говорить правду.

– Эли, милая, всё верно, но ты ещё ребёнок. Со взрослыми всё немного… иначе.

– Взрослым не нужно бороться с недостатками? – изумилась девочка, и её брови взлетели под выбившиеся из косички-колоска тёмные завитки. – Но так нечестно! Бороться с недостатками – это очень трудно! Нужно быть внимательным, и терпеливым, и… – с жаром перечисляла она, загибая пальцы. – И… и… много ещё чего! – закончила Эльса, запамятовав конец отцовской воспитательной лекции. – Почему детям достаётся всё самое сложное? – насупилась девочка, демонстративно скрестив на груди худенькие ручки и надув нижнюю губу.

– Не знаю, – может, чтобы из них вырастали хорошие взрослые? – улыбнулась ей Тари.

– Как мама?

– Да, малыш, – голос Тамари вдруг стал сухим и блёклым, словно старая папиросная бумага, как будто из него забрали все краски и эмоции.

Или сама Тари спрятала их поглубже, потому что знала, как больно режут эти тонкие прозрачные осколки воспоминаний о человеке, которого она безмерно любила и беспредельно ненавидела. Режут до крови, до слёз, до… обращения.

– Как мама, – эхом повторила она за девочкой.

– Тари! – вдруг закричала Эльса, и девушка, словно очнувшись, резко дала по тормозам, слишком поздно заметив, что дорога за поворотом на Виленск перекрыта.

Фургон остановился в паре сантиметров от патрульной машины, едва в неё не врезавшись.

– Лихачите, дамочка! – в открытое окно заглянула невысокая, чуть полноватая женщина в форме.

– Привет, Цора, – Тамари выдавила улыбку, бросив взгляд на свой адреномер: стрелка на шкале поползла вниз, отмечая расход лекарства, купирующего адреналиновый выброс. – Извини, заболталась с Эли.

– Как делищща, Кукла? – подмигнула она девочке. – Ох и раскувасила бы сейчас твоя тётка мне служебный транспорт! Ты что за ней не следишь, а?

– Здрасьте, тёть Цора! – разулыбалась Эльса.

– Вы из госпиталя? – посерьёзнев, спросила патрульная, глянув на разбитый лоб девушки. – У нас уже всех на уши поставили. Говорят, смертник был. Успели хоть Куклу прокапать? – понизив голос, чтобы не услышал напарник, стоявший на противоположной обочине, продолжила она.

– Не полностью. Придётся ехать в Благоград, полученной дозы хватит дней на пять.

– Н-да, за пять дней местную больничку не наладят… Но и до Благограда неблизко…

– Поэтому и выехать придётся на рассвете. Сол даст кого-нибудь из своих в охрану.

– Охрана – это, конечно, хорошо, – протянула Цора, поставив локти на опущенное стекло водительской дверцы, – только вот из резервации вас не выпустят.

– Почему? – насторожилась Тари.

Патрульная бросила взгляд через плечо на напарника. Он даже не смотрел в их сторону, но она всё равно перешла на шёпот.

– Есть инфа, что смертник был из ваших… В смысле, с синдромом. Так что теперь, пока всех не перещупают, – кто что знает – Виленск будет закрыт на выезд. Неделю проковыряются – как пить дать!

– Ого, – Тамари озадаченно уставилась на свои бледные руки, всё ещё сжимающие руль.

– Так что смотри. Я, конечно, могу пропустить тебя туда. Но время пройдёт, лекарство кончится, а её, – Цора кивнула на Эльсу, – потом ещё как-то до Благограда везти.

«И если Эльса перекинется хотя бы раз, не видать ей ни операции, ни нормальной человеческой жизни», – закончила про себя Тамари.

– Там это, в кафехе на заправке есть телефон. Съездите, брякните Соломиру, – что скажет. Он отец всё-таки, пусть и решает. Велит вертаться, так с въездом проблем не будет. Монету тебе на автомат дать? У меня где-то двушки завалялись…


***

Берен сбросил скорость и свернул на лесную тропку, ведущую к егерской сторожке. Вчерашняя отрава и сегодняшние утренние приключения отзывались муторным туманом в голове и болью в разных частях тела. Да что там – практически во всех! Поэтому сейчас пределом его мечтаний было рухнуть обратно на матрас, но сначала – вылить на себя ледяной колодезной воды. Прямо так, из ведра, чёрт с ним, с душем и бойлером!

Он знал тропинку, по которой ехал, лучше линий на собственной ладони и не особенно следил за дорогой, пока краем глаза не заметил что-то непривычное: маленькую яркую вспышку над тропой. Берен остановил байк, погладил забеспокоившегося лиса, сделал несколько шагов к месту, где видел вспышку, медленно и бесшумно.

– Твою ж лесную лисью… – едва слышно произнёс он, разглядывая натянутую меж двух стволов струну.

Натянутую так, что, если бы не пробившийся сквозь ветки луч солнца, на миг вызолотивший её яркой вспышкой, лежать бы Берену сейчас здесь с перерезанным горлом. Кому-то другому (хотя кому тут ездить, кроме егеря?) струна пришлась бы в область губ или даже лба. Но сидящему на мотоцикле Берену – ровнёхонько под кадык. Его поджидали. Знали и его рост, и транспорт. И приготовили подарки. Струна – лишь один из них. А «даритель» по-прежнему горяч и до сих пор делает ошибки, спасающие жизнь его жертве.

«Однажды ты согласишься с тем, что я принял единственно правильное решение. Или твоя ненависть всю жизнь тебе отравит».

«Однажды ты поймёшь, что облажался! И вот тогда чувство вины выпотрошит твою душу, и ты сам влезешь в петлю!»

«Этого не случится».

«Тогда я́ убью тебя! Найду, куда бы ты ни заныкался, и убью! Даю тебе слово, Берен!»

Всё так же бесшумно егерь вернулся к своему байку и развернул его обратно к шоссе. Восемь месяцев! В этот раз – целых восемь месяцев! Последние два Берен даже думал, что зря таскает всё самое необходимое при себе, в мотоциклетных кофрах: его не отыщут в этой глуши, либо просто бросили искать. Оказывается – нет.

Чтобы лишний раз не шуметь, он катил байк до самого асфальта и завёл мотор только на шоссе.

– Что ж, Максимилиан, возвращаться нам нельзя, – негромко сказал лису. – Будем искать новое место… А пока неплохо бы найти хотя бы таблетки.





Глава 4

Берен повернул в сторону госпиталя и по пути заехал на бензозаправку. Вытащив из внутреннего кармана куртки сложенный в несколько раз листок (такой старый, что на местах сгибов бумага уже протёрлась), он направился к телефонной будке, притулившейся рядом с призаправочным кафетерием. Макс, отстёгнутый от своего «штурманского» места на байке, улёгся хозяину на плечи и притих, словно на охоте. В телефоне-автомате ему было скучно, но если хозяин зайдёт выпить кофе, лис не упустит возможности наколядовать себе кусочек булочки. Не у егеря (который мучным баловался редко), так у буфетчика.

Берен расправил потрёпанный листок и принялся по очереди набирать написанные на нём телефонные номера. Нажимая на рычаг после разговора, с каждым разом всё больше мрачнел. Нужного ему лекарства, блокирующего сознание, нигде не было. Нигде, кроме аптеки, номер которой был в списке последним. Она находилась в Благограде – госпитальном городке. Там же, где и центральные пункты контроля и лечения многих мутаций, и главная картотека – база всех пациентов, поставленных на учёт у мутологов.

Берен достал из кармана пузырёк из тёмного стекла, на дне которого тихо звякнула последняя таблетка. Подумал, побарабанив пальцами по телефонной трубке, повешенной на рычаг.

Благоградские аптекари – народ бдительный. Незнакомый одноглазый мужик со шрамом на пол-лица и рецептом на такие забойные пилюли наверняка вызовет у них подозрение, будет проверен по базе и останется без лекарства. Ещё и от охраны придётся удирать… Но это – меньшая из проблем. Как и несколько бессонных ночей подряд, если блокаторы достать всё-таки не удастся.

Самое неприятное – делить своё сознание с очередной тварью, которая заставит проживать её боль и ужас, загонит их в душу Берена, словно грязные занозистые щепы, как только он вымотается настолько, что уже не сможет сопротивляться сну.

Берен вышел из автомата, пересчитал оставшуюся мелочь. Лисица терпеливо следила за каждым движением с его плеча.

– Макс, булочку будешь?

– Ах? – не поверив своим ушам, переспросил лис.

– Булочку? Макс будет булочку?

Егерь на ощупь потянулся к лисьему загривку, чтобы дружески его потрепать, но в его ладони оказался сначала пушистый хвост, а потом металлическая задняя лапа. Одна из настоящих передних, оступившись, чувствительно царапнула мужчине шею за ухом: обрадованный Макс отплясывал на хозяйских плечах танец торжества и предвкушения.

– Ну всё, дружок, пригаси свою ламбаду, пока не свалился, – сгорбившись неестественным образом, чтобы не нарушить хрупкое равновесие танцующего лиса, Берен двинулся ко входу в кафетерий. – Мне кофе, тебе булочку. Целая булочка, приятель, представляешь? И вся тебе!

– Ихи-хи-ур-мрр! – тихонько ворковал лис, из последних сил сдерживая восторженный визг: он помнил, что шуметь здесь не позволяли.

Назвать кафетерием три одноногих круглых стола с обшарпанными столешницами и двумя металлическими табуретами под каждой из них язык не поворачивался. Даже сама забегаловка стыдилась так себе льстить и сбросила с вывески одну из громоздких, но уже давно перегоревших букв, превратившись в «КАФЕТ РИЙ».

Да и кофе был дерьмовым, под стать посеревшему от времени щербатому бокалу и общей неуютной атмосфере, но в минуты, когда где-то в области солнечного сплетения просыпалась тьма, заволакивая всё вязким холодом, Берену помогал только он. Обжигающий кофе и шутливо-кусачее нежничанье сытой лисицы, забравшейся на колени.

Нужно ехать в Благоград. Шансов обналичить рецепт в тамошней аптеке мало, но других вариантов и вовсе нет.

Мужчина отпил из замызганного бокала местной горьковатой бурды, похожей на кофе лишь цветом. «Это даже не цикорий, а какой-то особый сорт извращения», – раздосадовано подумал он, отворачиваясь к окну и рассеянно поглаживая свернувшегося на его коленях лиса. Настоящий кофе, конечно, уже нигде не отыскать. Под его видом давным-давно продавался цикорий, и некоторые приноровились варить его вполне сносно. Но, увы, не местный буфетчик.

Мимо окна проплыло что-то знакомое, жёлтое в ржавых подпалинах. Фургон! Микроавтобус припарковался, из него вышла Тамари. Какого чёрта она вернулась?

Берен проводил её взглядом до телефонной будки.

Говорила Тамари долго – успела потратить три или четыре монеты. Точнее, говорили в основном ей, а девушка молчала, нервно накручивая на запястье длинный, похожий на растянутую пружину телефонный шнур. Она кивала, и с каждым кивком на её лице всё отчётливей проступали растерянность и страх. Она повесила трубку на рычаг и ещё долго держалась за неё, опустив голову и зябко обхватив себя свободной рукой, словно пыталась утишить разыгравшуюся внутри бурю и боялась, как бы эта буря не сбила её с ног. Ни следа прежней спеси и дерзости, ни намёка на хищную «вторую суть» грапи. Просто напуганная, забившаяся в угол птичка. Аркадия права: без когтей и перьев грапи кажутся вполне себе славными. Настолько, что даже хочется им помочь. Но только если ни разу не видел, в каких тварей они перекидываются…


***

Тамари глубоко вдохнула и медленно выдохнула, чуть отстранив от лица телефонную трубку, чтобы собеседник на том конце провода не слышал подкравшегося к её горлу отчаяния.

– Сол?

В её низкий полушёпот нечаянно вплелась срывающаяся хрипотца, которая с потрохами выдавала и смятение девушки, и её чувство беспомощности.

– Что ты хочешь услышать от меня, Тари?

В голосе собеседника улавливалось едва заметное раздражение. Нет, конечно же, это всего лишь беспокойство за них. Соломир тоже расстроен и даже наверняка больше неё самой (ведь невозможность помочь куда мучительней, чем пусть опасная, но возможность), однако… он не заметил эту предательскую хрипотцу, её невольную мольбу о помощи. Никогда не замечал.

– Не знаю, – прошептала Тари, зябко обхватив себя свободной рукой.

Намотанный на запястье провод натянулся и больно врезался в татуированную кожу.

– Не знаю, Сол. То, что у нас нет другого выхода, я пони…

– Он есть, – голос спокойный и по-деловому прохладный. – Возвращайтесь домой, Тари. Это не приговор, – может быть, всё ещё обойдётся… Даже если Эли вычеркнут из списка… Живёшь же ты как-то без операции!

«Хреново живу!» – мысленно рявкнула Тамари, но вслух лишь произнесла:

– Это не выбор.

Молчание. Тихое механическое потрескивание в трубке. Процарапанное на стенке над телефоном множеством чьих-то нервных движений «Лексий – лох». И глубокомысленное карандашное «не слушай своих демонов» – чуть ниже.

– Ехать туда очень опасно. В первую очередь для тебя, Тари, – голос на том конце провода гладкий, как стекло, и такой же прозрачно-холодный. – Я не могу просить тебя пойти на такой риск. Эльса не твоя дочь, я всё понимаю.

– Эльса твоя дочь. И я не могу принять столь важное решение одна, Сол! Скажи что-нибудь, – прозвучало почти умоляюще.

– А я не могу решить за тебя, ведь в Благоград ехать тебе, а не мне…

«И отвечать за последствия тоже…»

«Почему ты меня не спас?!» – задыхается от немого плача двенадцатилетняя Тари, забившись в щель между кроватью и комодом в своей тёмной спальне. Шуметь нельзя. Нельзя даже всхлипнуть, если она хочет прожить чуть дольше… Ей не верится, что всё может закончиться вот так…

«Лучше бы ты погибла тогда, в ту ночь, – кричит обезумевшая от страха и отчаяния мать на Тари уже семнадцатилетнюю, – но ты даже сдохнуть вовремя не можешь!»

«Я рядом. Что бы ни случилось, просто знай: я с тобой. И буду ждать, сколько потребуется», – Тари двадцать, её ладонь скользит по плечу Соломира к его щеке, но мужчина ловит тонкое запястье с вытатуированной веточкой папоротника, невесомо целует руку девушки, слегка сжав пальцы. В этом жесте и благодарность, и дружба, и тень сожаления… или вины. Но не более. «Напрасно, Тари. Ты знаешь, что напрасно…»

Тамари вновь отодвинула трубку, чтобы сделать вдох-выдох. Эта чёртова верность, всаженная глубоко под кожу, неизлечима!

«Напрасно, Тари. Ты знаешь, что напрасно…»

– Скажи, что я справлюсь. Что у меня всё получится, – просит она.

Голос совсем осип, но тон на удивление твёрд. В нём сквозит безнадёжная, отчаянная злость человека, который тонет на глазах у других, а они лишь подбадривают вместо того, чтобы протянуть руку. Но Соломир слышит только одно: «я рядом, что бы ни случилось!»

– У тебя всё получится, Тари! – с облегчением произносит он. – На кого мне ещё надеяться, как не на мою бойцовскую колибри? Мне и Эльсе, конечно же…

Тамари чувствует его улыбку на том конце провода, и для неё эта улыбка и потеплевший голос Соломира – как грубый наждак по открытой ране.

«Почему ты меня не спас?..»

Она вешает трубку не прощаясь. Стоит, опустив голову, считает вдохи, чтобы успокоиться.

На глаза попадается ещё одна надпись на стене, но уже тонким косым почерком, синей шариковой ручкой под телефонным аппаратом – видно только детям и тому, кто наклонился, чтобы поднять оброненную монетку. Невысокий Тари достаточно было просто склонить голову. «Ты заблудился в дебрях собственной души, но видел в ней лишь выжженную пустошь». Под надписью, ещё мельче – постскриптум: «Потерян лишь не ведающий, что заблудился».


***

Тамари не уехала сразу, как надеялся Берен. После телефонного разговора она заправила машину, наполнила бензином запасную канистру и уже вместе с Эльсой направилась в кафе. Они взяли чай с бутербродами, воду в бутылках и несколько пачек галет. Тамари спросила буфетчика про консервы, но тот отрицательно покачал головой:

– Чай, кофе, вода, бутерброды, печенье, – скучно прогнусавил он, ещё раз оглашая небогатое меню забегаловки.

Они уселись за ближайший к дверям столик, чтобы съесть бутерброды. Тамари неуверенно кивнула Берену и потом старалась не смотреть в его сторону, чтобы не встретиться с ним глазами, а Эльса украдкой бросала на егеря любопытные взгляды, пока не получила от своей тётки строгое «не вертись!».

– Сколько нам ехать до Благограда? – спросила девочка, болтая обутыми в сандалики ногами на слишком высоком для неё табурете и шумно прихлёбывая горячий чай.

– Если через Волчеборск, то пару дней, милая, – мягко ответила Тамари, и Берен насторожился, невольно прислушиваясь. – Но в Волчеборск нам нельзя, придётся ехать объездной дорогой через Верхние Чайки, а это раза в два дольше, так что – дня четыре, наверное.

– Мы увидим море? – загорелась девчушка.

– Я ни разу не ездила этой дорогой, но думаю, что увидим.

– Тогда это будет действительно сто́ящее приключение! – с умным видом констатировала Эльса, и Тамари, устало улыбнувшись, потрепала её по голове.

«Они свихнулись?! – удивился Берен. – Через Волчеборск взрослую обращавшуюся грапи, конечно, не пропустят, тем более без документов на машину. Но ехать вдвоём, да ещё и не зная дороги, сотни километров сквозь дебри и пустоши, кишащие тварями пострашнее перекинувшихся грапи… Они однозначно свихнулись!»

– Зачем вам в Благоград? – Берен подошёл к их столику, когда Эльса скрылась за дверью в уборную.

Тамари вскинула не него ежевичные с золотым ободком глаза, поджала губы, словно раздумывая, стоит ли отвечать. Задержала чуть потеплевший взгляд на Максе, усевшимся на плече егеря.

– Нужно завершить процедуру, – наконец сказала она, – Эли должна получить полную дозу лекарства в ближайшие пять дней.

– А если не получит?

– Останется без блокаторов. И при первом же скачке адреналина вылетит из списка на операцию.

Берен кивнул.

– Вам нельзя ехать туда одним.

– Отчего же? – голос Тамари прозвучал так, что об него можно было порезаться.

– Девчонке и… – он кивнул на дверь, за которую ушла Эльса, – девчонке поменьше этот путь не осилить. Вам нужен проводник. Лучше трое.

Девушка нахмурила острые, как излом крыла, брови.

– Что ж, – процедила она, едва разомкнув тонкие, вмиг побледневшие губы, – у меня здесь только «девчонка и… девчонка поменьше», так что придётся справляться им двоим.

– Вас сожрут вместе с вашим фургоном в первые же три минуты после заката, – понизив голос, добавил Берен, – неужели в резервации нет кого-то, кто смог бы…

– Выезд из Виленска перекрыт, – перебила Тамари, словно стакан воды в лицо выплеснула. – Так что нет, «кого-то, кто смог бы» – нет, – она скрестила на груди руки, – только я.

– Одна не справишься, – повторил Берен.

Девушка криво усмехнулась:

– Тебе какое дело? Уж не хочешь ли ты стать этим «кем-то», тваремор?

Её пронзительный оценивающий взгляд прошивал насквозь – ощущение не из приятных.

Из туалета вернулась Эльса, остановилась в шаге от своего места, непонимающе поглядев на Тари и егеря. Берен молчал, Тамари продолжала сверлить его взглядом.

– Так я и думала, – наконец кивнула она.

– Охотник и потенциальная жертва – не лучшие спутники, – ответил мужчина.

– И кто из них ты? – холодно поинтересовалась Тамари.

Не дожидаясь ответа, она взяла девочку за руку и пошла прочь из кафетерия.

Сквозь заляпанное стекло кафе Берен смотрел, как отъезжает жёлтый фургон. Его и правда едва чёрт не дёрнул предложить им помощь, но у старшей грапи на лбу было написано, куда она посоветует запихнуть его инициативу, открой он рот. Правильно, что не навязался в проводники: от грапи хорошего не жди. Да и лишние два дня на объезд тратить не хотелось.

«Почему ты меня не спас? Почему ты меня не спас?!!»

Темнота, вокруг непроглядная темнота и сладкий стальной запах. Он не видит её, но находит на ощупь. Длинные мягкие волосы, острые локти, хриплые всхлипы и кровь… Господи, как много крови!

«Всё хорошо, слышишь меня? Как тебя зовут? Эй, не отключайся!»

«Почему… ты меня… не спас… Сол?» – голос почти неразличим за тяжёлым, с присвистом, дыханием.

«Я спас тебя. Теперь всё будет хорошо», – отвечает он уверенно, но крови слишком много. Она пульсирует под прижимающими рану пальцами и капает ему на руки ещё откуда-то сверху. «Всё будет хорошо, слышишь? Но я не Сол».





Глава 5

Берен знал, чем становится для него агония тех, кого он убил. Во что превращаются их кошмары и кошмары тех, с кем у него возникла крепкая эмоциональная связь. С живыми проще: с живыми её ещё можно разорвать, заставив себя забыть о них, а их – о себе, навсегда исчезнув из их судеб. Но его мертвецы всегда с ним, стоит лишь закрыть глаза. Они и вся их боль, которая теперь его боль. Стоит лишь задремать…

Но он не знал, когда его собственные воспоминания перестали быть воспоминаниями. Не заметил, когда они превратились в обоюдоострые клинки, пронзающие его мозг, его сердце, его горло. Они появлялись из ниоткуда, они терзали, кромсали и резали, и для этого даже не требовалось спать.

Слишком много крови. Маленькие мёртвые девочки. Растерзанные тела родителей. Помятые, закапанные бурым странички любимой детской книжки. «Что ты всё время таскаешь с собой эту сказку, она тебе в бою поможет, что ли?»

«Не стреляй, мать твою!!!»

«Нужно немножечко побыть смелым, милый!»

Байк вильнул, едва не слетев с дороги. Берен мотнул головой, прогоняя подступающую дремоту, кишащую чужими голосами. Мутная зелёная пелена перед глазами до сих пор не прошла, как и гудящий в унисон с мотором туман в голове. Возможно, именно из-за них Берен свернул на объездную дорогу и опомнился только спустя пару часов пути. Поворачивать обратно на главное шоссе поздно: ночлега до захода солнца не найти.

По обе стороны дороги раскинулись луга, поросшие лопухами и травой в человеческий рост. Вдалеке, на фоне закатного неба, торчали острые пики еловых верхушек. «У леса была заправка и три гостиничных номера, – вспомнил Берен, – как раз успею до темноты. Переночую, а утром вернусь на шоссе».

Добраться туда до наступления ночи он успел, но вместо заправки и гостиничных номеров Берена поджидал лишь чёрный остов сгоревшей двухэтажной конструкции.

– Твою ж лисью… – пробормотал он, обходя пепелище кругом.

Всё прогорело настолько, что никакого укромного уголка, где можно было в относительной безопасности переждать ночь, не осталось. Берен вернулся к байку, посмотрел на темнеющее небо. Выбора нет: придётся ехать всю ночь. В движении на большой скорости шансы стать чьим-то ужином сокращаются, хоть и не исчезают полностью. Он снял Макса с его «штурманского» места и втиснул за пазуху, застегнув мотоциклетную куртку так, чтобы наружу торчал только лисий нос.

– Ничего, приятель, в тесноте, да не в обиде, – ответил егерь на его недовольное фырканье. – Не слишком удобно, зато никакой волчок за бочок не цапнет.

Пытаясь устроиться хотя бы с минимальным комфортом, Макс долго сопел и возился, пихая хозяина острыми локтями и то и дело втыкаясь ему в живот искусственной лапой. Но стоило только въехать во влажную тьму ночного леса, он затих, и теперь Берен чувствовал лишь частые удары маленького сердечка пониже своей груди да тёплое дыхание, щекотавшее его шею.

В свете фары под колёса байку разматывалась полустёртая белая полоса, баюкая, словно колыбельная. Вдоль дороги громоздились причудливые тени непроглядной чащи, тянули свои руки-ветви к человеку и его зверю, когда-то принадлежавшему лесу. Ночь глядела на них провалами тёмных дупел, дышала терпкой мшистой сыростью и скалилась звёздами. И где-то в дремучем сердце наверняка уже пробудились нефритовоглазые, костлявые и угловатые, словно нарисованные росчерком угля, изменённые звери, и лес уже вёл их на охоту, маня тёплым человечьим запахом…

Вдруг белый свет фары выхватил что-то на обочине. Выхватил и сразу потерял, оставив позади в темноте, но изображение словно отпечаталось на сетчатке глаза, и Берен смог разглядеть его уже после того, как проехал. Лось. Точнее то, что задумывалось природой как лось, пока не вмешалось человеческое биооружие, превратив его в огромного горбатого зверя со шкурой плешивой и клочковатой, словно над нею поработала гигантская моль. У лося были непропорционально длинные ноги с узловатыми коленями и мощными раздвоенными копытами, фосфоресцирующие зелёным глаза, заскорузлая, перемазанная чем-то бурым борода. Из пасти по обе стороны морды торчали неровные клыки. С не менее острых, чем клыки, раскидистых рогов свисали обломанные ветки, длинные лоскуты мха и нечто, похожее на чей-то полусгнивший кишечник. Чудовище запрокинуло голову, сотрясая лес гортанным рёвом, и сорвалось с места за мотоциклом.

– Дерьмо! – прошипел Берен, прибавляя газу.

Перепуганный лис с головой нырнул за пазуху, забившись едва ли не под брючный ремень егеря, и тихонько повизгивал, а за плечом Берена влажно хрипел лесной хозяин, пластаясь в тяжёлом беге.

От зверя пахло болотной гнилью и тухлым мясом, он быстро догнал байк и теперь бежал почти вровень, пытаясь сбить его рогами. Берен, уходя от подсечек, закладывал крутые петли. За спиной висела предусмотрительно расчехлённая двустволка, но о том, чтобы выстрелить, речи не шло.

Мужчина успел заметить, как в очередной раз нырнула лосиная голова, норовя загрести рогами заднее колесо мотоцикла, и резко вывернул руль. Тварь вновь промахнулась, чиркнув острыми зубцами по асфальту, Берена хлестнули ветки кустарника, в который он едва не въехал на манёвре, из-за пазухи раздалась протяжная лисья трель, полная безнадёги и ужаса.

Лось не отступал и вновь пошёл на абордаж, плотоядно сверкая зелёным глазом в отблесках прыгающего от обочины к обочине света, и следующая подсечка оказалась успешной.

Зверь зацепил байк лишь кончиком рога, но этого хватило, чтобы спихнуть его с дороги. Берен потерял управление, мотоцикл лихо взбрыкнул, наскочив на корягу, и егерь полетел через руль. Сгруппировавшись в полёте, он упал так, чтобы не зашибить Макса, байк рухнул на бок и, тарахтя двигателем, закрутился волчком, подшибив под ноги следовавшего по пятам лося. Тварь взвыла, припав на передние колени. Байк заглох. Берен, как был, – лёжа – перехватил из-за спины винтовку, наставил на зверя и спустил курок. Бахнул выстрел, следом второй. Одна пуля вошла чудовищу в шею, вторая оцарапала морду, но ни одна из них его не свалила. Наоборот, – лось пришёл в ещё большую ярость, перескочил мотоцикл, выставил вперёд рога с болтающимися на них кишками, и с выдирающим нервы рёвом бросился на Берена. Лис визжал бензопилой и бился в грудь хозяина под его курткой, мешая вставить патрон в ствол, и когда лицо Берена обожгло вонючее дыхание твари, егерь понял: выстрелить он уже не успеет.

Он перехватил ружьё обеими руками поперёк и выставил его перед собой, в последний миг поймав летящие на него рога. Чудовище проволокло Берена несколько метров, хрипя и роняя с зубастой пасти густую пену, пока не догадалось стряхнуть застрявшую на рогах добычу, резко мотнув головой. Егеря откинуло в сторону, до звона в ушах приложило о дерево.

Лось удовлетворённо фыркнул и вновь попёр на Берена, раззявив зубастую пасть. И тут над головой мужчины что-то оглушительно хлопнуло. Тварь споткнулась, качнулась и рухнула с простреленным глазом; егерь едва успел откатиться, чтобы не угодить под её развесистые рога.

– Где твоя лиса? – не опуская руку с пистолетом, Тамари тревожно оглянулась по сторонам.

– Здесь, – поднимаясь на ноги, Берен положил ладонь на застёгнутую куртку. – Ты лису спасала?

Девушка скользнула по его лицу небрежным взглядом:

– Ну не тебя же. Идём!

Убедившись, что рядом нет других тварей, она нырнула в кусты, за которыми притаился жёлтый фургон. Окна его были забраны железными щитами, благодаря которым микроавтобус превратился в надёжное убежище от ночных хищников. Во всяком случае от тех, у которых не было рогов.

Внутри ждала Эльса, сидя с ногами на занимавшем половину кузова топчане.

– Как ты, малыш? – поинтересовалась Тамари, убрав пистолет за пояс и накрепко закрывая за собой заднюю дверцу фургона.

– Со мной всё хорошо, – голос девочки чуть-чуть дрожал, – а где… где лисичка?

Берен молча расстегнул косуху и вытряхнул на топчан помятого Макса. Девочка тут же подхватила несчастное животное и утащила в уголок – утешать. Лис, на удивление, отпираться не стал, а наоборот – принялся что-то рассказывать ей надрывным фальцетом под сочувственное поглаживание детской ладошки меж рыжих ушей.

– Хорошо стреляешь, – кивнул Берен.

– Ага, – Тамари уселась на ближний край топчана, жестом пригласила сесть и его, но егерь проигнорировал, лишь прислонился спиной к стенке фургона.

– Зачем вмешалась? – тихо спросил он.

– Оно бы тебя съело, – пожала плечами девушка, что-то искавшая в своём рюкзаке.

– Тебе-то что за печаль?

– А если бы не наелось?

Она отыскала в сумке чистую салфетку и протянула её Берену:

– У тебя кровь.

Мужчина взял бумажный квадрат и растерянно повертел его в руках.

– Губа разбита, – подсказала Тамари. – Я тоже не замечаю боли из-за скачка адреналина. Раньше не замечала, – поправилась она, – пока… пока не требовалось его блокировать. Я как-то руку сломала, спасаясь от своры бродячих псов. И почувствовала только дома.

– Так ты не с рождения…

– Грапи? Нет, не с рождения, – девушка помолчала. – У нас тут вообще-то нормально всё было, пока ты не приволок с собой это чудище, голодное и злое. У фургона есть щиты, но против его рогов они – фигня. Всё равно пришлось бы стрелять. Уж лучше раньше. Да и Эли за лису очень переживала, а ей незачем лишний раз расстраиваться.

– Я пойду, – прервал тишину егерь, комкая в пальцах окровавленную салфетку.

– Ты дурак? – с лёгким изумлением поинтересовалась Тамари.

– Никто из зверья не станет охотиться на территории хозяина леса. Он мёртв. Тут больше никого нет.

Тамари хмыкнула:

– Но хозяина грохнул другой хищник, пострашнее, а он о нём даже не подозревал, так что как знать, как знать…

Повисла неловкая пауза.

– Можешь переночевать в кабине, – наконец сказала она, – это ведь твой фургон.

– Спасибо, – сухо кивнул Берен.

Благодарность горчила на языке незнакомым привкусом. Грапи спасла шкуру тваремору! Неожиданно и странно. Аркадия бы на эти его мысли скривилась и сказала: «Они такие же люди, Берен!».

– Фургон принадлежал Аркадии. Она разрешала его брать, – неожиданно для себя сказал он.

Брови Тамари взметнулись вверх:

– Принадлежал? – прошептала она, выделив окончание слова, произнесённое Береном в прошедшем времени.

Он кивнул.

– Господи! – девушка закрыла лицо ладонями. – Эльсе не говори, – одними губами, чтобы не услышал ребёнок, попросила она.

Устроившись в кабине на пассажирском сиденье, Берен достал из кармана пузырёк с последней таблеткой, но сразу же убрал его назад: всё равно этой ночью он спать не планировал, поэтому незачем впустую тратить лекарство. На его коленях шерстяным пледом уютно свернулся Макс, между креслами лежала заряженная двустволка, лес снаружи дышал лёгким ветерком в листьях, не тревожа чуткий слух егеря никакими подозрительными звуками, и даже присутствие грапи за тонкой перегородкой, отделяющей кузов от кабины, особого беспокойства не вызывало. Всё было почти хорошо. Но не настолько, чтобы уснуть, совсем потеряв бдительность. Да и назойливая боль в плече и локте – следствие встречи с лосем – уснуть не даст.

Спустя какое-то время открылась водительская дверца, и в кабину забралась Тамари. Зябко поёжившись в своей тонкой футболке, уставилась в темноту перед собой. Берен уже пригляделся, и света, сочившегося из кузова сквозь матовое окошко, ему хватало, чтобы сносно видеть хотя бы её силуэт. Ей – пока нет.

– Расскажи… как она умерла? – тихо попросила девушка.

– Быстро. Она не успела ничего понять.

Тари кивнула, вновь поёжилась. Проснулся Макс. Поднялся во весь рост на коленях Берена, потянулся к лицу девушки, осторожно его обнюхивая. Деликатно лизнул её в щёку, и Тамари рассеянно погладила его по голове. Лис перебрался к ней на колени, уселся, положив морду на худенькое женское плечо, и Берен понял, что Макс слизывает её слёзы. Было слишком темно, чтобы видеть мокрые дорожки на щеках девушки, а ничто больше не выдавало её беззвучного плача, но Берен вдруг остро почувствовал боль Тамари и дрожь где-то глубоко под кожей, словно по венам с мерным гулом текло электричество.

– Вы… дружили? – спросил егерь.

Тамари кивнула:

– Она была хорошей. Сумасшедшей, но хорошей. Сочувствую тебе.

– Я мало её знал, – ответил Берен.

Он хоть и считал Аркадию своим единственным другом, но всё-таки не подпускал её слишком близко, чтобы между ними не возникла эмоциональная связь.

Тари удивлённо на него обернулась:

– А я уж подумала… Неважно, – девушка тряхнула кудрями, отгоняя какую-то мысль. – Она о тебе рассказывала, – помолчав, добавила Тамари.

Берен беззвучно усмехнулся.

– Она была влюблена в тебя, и твоя невзаимность только больше её раззадоривала, – в тихом низком голосе послышалась улыбка.

Берен промолчал, не зная, что ответить

– Возьми, – девушка протянула ему какой-то тюбик, – намажь руку, будет полегче. Если у тебя там не перелом, конечно.

– Что это? И откуда ты знаешь про руку?

– Это мазь от ушибов. Всегда должна быть в рюкзаке, если с тобой ребёнок. А боль видна в твоих движениях.

– Спасибо, – Берен взял тюбик. – Это не перелом.

– Отлично, – Тамари открыла дверь, собираясь уходить.

– Зачем ты помогла тваремору? – спросил егерь в последний момент, когда девушка уже выскользнула из машины. – Ведь вы считаете нас врагами.

– Так же, как и вы нас, – парировала она. – Но плохой человек, оказавшись в такой переделке, не стал бы беспокоиться о лисе, до последнего пряча её за пазухой.


***

Девочка открыла глаза, стоило её тётке выйти из кузова. Ей оказалось нелегко столько времени притворяться спящей и не уснуть по-настоящему! Эльса высунула из-под старенького пледа руку, разглядывая в слабом свете два нитяных браслетика, которые она плела всю дорогу. Один намотан на запястье в несколько оборотов, второй такой же, только короче, как раз по её руке. Эльса сняла тот, что подлиннее, и сжала его в кулачке.

– Ты здесь? – едва слышно спросила девочка.

Ответа пришлось ждать долго, минуты две.

– Я всегда здесь, – ответил бархатный и тёплый, словно густое какао, голос.

Эльса улыбнулась сонно и успокоенно, растянула в руках фенечку, показывая:

– Нравится?

– Ты молодец. Привяжешь его?

Девочка кивнула, потёрла ладошкой слипающиеся глаза.

– Спасибо, – поблагодарил голос.

– А если он не захочет?

– Захочет. Ты не спрашивай, просто привяжи. Это важно, Эли. Сделаешь?

– Ага, – девочка зевнула, – я же тебе пообещала.

– Спасибо. Добрых снов, Эли!

– Добрых снов, Гудвин! Я грущу, когда ты уходишь…

Голос мягко усмехнулся:

– Я говорил, что всегда рядом.

– Я помню. Но ты, бывает, не отвечаешь мне… когда здесь есть кто-то ещё. Я думала, ты спишь.

– Я не сплю.

– Никогда?

– Никогда.

– И как же ты не устаёшь не спать столько времени?

– Для меня теперь нет времени, Эли. И усталости тоже нет.

– Хорошо тебе! – мечтательно вздохнула Эльса. – Значит, и ночных кошмаров нет?

– Нет. Но я заберу твои. Спи.





Глава 6

Тёмный коридор. Пустые комнаты. Сквозняк из-за разбитого окна, в которое влезла тварь.

«Не стреляй, это приказ!» – на самой низкой громкости хрипит рация прокуренным голосом пополам с помехами.

Тёмный коридор… Но светить фонариком слишком опасно, к тому же руки заняты автоматом. Пустые комнаты. Сквозняк. Да сколько ж здесь дверей?! Шаг. Ещё шаг. Что-то мягкое под ногой, совсем неживое, и сердце тревожно обрывается… Всего лишь плюшевый заяц.

«Не стреляй, мать твою!!! Она ребёнок!»

Тихий щелчок выключаемой рации.

«Иди к чёрту!» – думает Берен.

Осталась последняя комната…

– Эй!

Берен вздрогнул и открыл глаза: видимо, всё-таки на пару минут задремал. У раскрытой водительской двери стояла Тамари, за её спиной разбавленным молоком стелился над землёй рассветный туман.

– Светает, – сказала девушка, – пора ехать.

Егерь выбрался из кабины, сонный помятый Макс, зевнув во всю пасть, выпрыгнул следом и потрусил по утренним делам.

– У нас есть вода и пачка галет, если ты голодный, – прозвучало Берену в спину, когда он прошёл на место вчерашней схватки с лосем. Мотоцикл лежал всё там же, а вот лося уже кто-то съел, оставив лишь чистенький и абсолютно неповреждённый скелет. Его обглодали так аккуратно, что даже не нарушили позу, в которой тварь сдохла.

– Кто его так? – потрясённо спросила из-за Беренова плеча девушка.

– Крысы-падальщики. Крылатые. Мутировали, скорее всего, из летучих мышей, но это неточно, – егерь усмехнулся. – Чистая работа, хоть сейчас в зоологический музей его.

Тамари посмотрела на мужчину озадаченно. «Ну да, она родилась уже после войны, откуда ей знать о зоологических музеях!» – подумал он, но объяснять ничего не стал.

На сиденье байка ночные гости оставили «визитку» – длинные следы от тонких острых когтей и засохшую кашицу белого помёта, похожего на птичий.

Берен поднял мотоцикл, поставил его на подножку. Достав из кофра две банки консервов, протянул их Тамари.

– Возьми, вам пригодится.

– А ты?

– Разберусь.

– Спасибо, – подумав несколько секунд, девушка взяла банки. – Вчера… Почему ты поехал за нами?

– Я просто проскочил нужный поворот, – Берен сунул руки в карманы джинсов, – вот и всё. Я не преследовал вас, не подумай.

Под внимательным взглядом ежевичных глаз егерь почувствовал себя идиотом. Что за околесицу он несёт?!

– Не подумаю, – наконец сказала Тари. – Тебе тоже в Благоград?

– Да. Вернусь к развилке и поеду по главному шоссе, так будет быстрее, – слова были удобными, но какими-то неправильными.

– Ясно, – кивнула девушка.

Повисла неловкая пауза.

– Удачи вам, – нарушил молчание Берен.

– И тебе, – Тари улыбнулась и пошла назад к фургону.

В её полуулыбке была и грусть с лёгким привкусом растаявшей надежды, и разочарование, и какое-то злорадное «я так и знала!». Берен предпочёл не заметить всего этого, но оно осело где-то под кожей и теперь покалывало, словно попавшая в ботинок песчинка.

«Охотник и потенциальная жертва – не лучшие спутники».

– Тамари!

– Да? – резко обернулась она, и янтарный ободок вокруг её зрачков вспыхнул особенно ярко.

– Спасибо за помощь, – сказал Берен и тут же мысленно чертыхнулся от того, насколько нелепо и неуместно это прозвучало.

Тари пригасила медовый свет чёрными ресницами:

– На здоровье.

– Подожди! – из фургона появилась маленькая фигурка. – Подожди! – Эльса подбежала к Берену, схватила его за руку и завязала что-то на запястье егеря.

– Это чтобы ты не потерялся, – пояснила девочка. – Чур, не снимать! Обещаешь?

– Обещаю.

Шаг. Ещё шаг. Последняя дверь не заперта. Она отворяется с тихим, тянущим за нервы скрипом, и Берен сразу понимает: девочка здесь. Сам удивляется – откуда он это знает? В комнате слишком темно, чтобы различить тоненькую фигурку, забившуюся между комодом и кроватью, но он уверен, что она там. И она жива.

«Эй?»

В ответ – молчание.

«Она здесь, да? – мягко спрашивает Берен. – Не бойся ответить, они не реагируют на звук, только на движение».

Пропитанное слезами, едва слышное «да» из дальнего конца комнаты.

«Чёрт!» – мысленно ругается Берен. До ребёнка несколько шагов. Знать бы, где притаилась тварь…

«Я сейчас подойду к тебе. Ты должна будешь взяться за мой ремень сзади. И не отпускать, что бы ни случилось. Справишься?»

Берен тряхнул головой, прогоняя навязчивое воспоминание четырнадцатилетней давности.

«Почему ты меня не спас?» – продолжало стучать в его висках, и он уже не мог понять, чей это голос: той девочки или Тамари. А может быть – Эльсы, которая смотрела вслед уезжающему байку, пока он не скрылся за поворотом.


***

– Эльса, хватит там стоять!

Девочка неохотно поплелась с дороги к фургону, в последний раз бросив взгляд на пустое шоссе.

– Он уехал, – с тихой обидой сказала она, усаживаясь на сиденье в обнимку со своим плюшевым зайцем.

– И нам пора. Пристегнись.

– Я думала, он поедет с нами…

– У него свои дела, Эли.

Фургон дёрнулся, выруливая на дорогу.

– Почему у тебя кровь? – Эльса показала пальцем на шею Тамари, и девушка, развернув зеркало заднего вида, посмотрела на своё отражение.

– Не знаю, – она стёрла алую каплю с тонкой царапины над ключицей, – веткой, наверное, задело. Нестрашно.

Тари вернула зеркало в нужное положение, чтобы видеть в нём дорогу, и едва не вскрикнула.

– Что с тобой? – от детского взгляда не ускользнуло то, как Тамари вздрогнула.

Девушка оглянулась назад: дорога была пуста.

– Нет, ничего, – перевела дух Тари, – показалось.

На всякий случай она ещё раз поглядела в боковое зеркало: дорога по-прежнему оставалась пустой. «Привидится же!» – подумала девушка.

Она едва успела дать по тормозам, когда вновь глянула через лобовое стекло. Разогнавшийся фургон завизжал тормозами, протащился ещё несколько метров, оставляя на асфальте следы от шин. Эльса подпрыгнула на сиденье от резкого толчка, едва не выронив своего зайца.

– Ты что, Тари?! – закричала она, испуганно вытаращившись на тётку.

Та вжалась в водительское кресло, конвульсивно вцепившись побелевшими пальцами в руль, и неотрывно смотрела вперёд, на дорогу.

Перед самым капотом фургона, преградив им путь, стоял вчерашний лось. Дочиста обглоданный за ночь крылатыми крысами. В пустых глазницах белого черепа, увенчанного раскидистыми рогами, мерцали язычки пламени, клыкастая нижняя челюсть шевелилась, будто что-то пережёвывая. Лось всхрапнул и медленно опустил голову, нацелив острые рога на фургон.

– Закрой окно, Эли, – непривычно высоким голосом попросила Тамари.

В голове вихрем пронеслись обрывки каких-то легенд о лесных духах, мстящих охотникам, без надобности пролившим чужую кровь. Духах, которых невозможно убить человеческим оружием.

– Закрой окно, быстро! – Тамари, словно спохватившись, начала лихорадочно вращать ручку, поднимая стекло водительской двери.

– Что с тобой, Тари? – Эльса непонимающе смотрела на тётку.

– Не бойся, – прошептала та, – он сейчас уйдёт.

– Кто «он»? – девочка перевела взгляд туда, куда вперилась белая, как свадебная скатерть, Тари, но ничего не увидела. – Там никого нет! Да что с тобой, Тари?!

Невидимый ребёнку остов лося подошёл к водительской дверце, сквозь стекло глядя на Тамари огненными всполохами в пустых глазницах.

«У тебя сложная задача, – сказал он до боли знакомым женским голосом. – Такой, как твоя сестра, ты стать всё равно не сможешь. Но хотя бы старайся быть на неё похожей. Старайся изо всех сил».

– Мама? – беззвучно произнесла Тамари, едва разлепив пересохшие губы.

«Лучше бы ты погибла тогда, в ту ночь, – продолжил лось, – но ты даже…»

– Замолчи! – кричит Тари и зажимает уши ладонями.

Но это не помогает, – она всё равно слышит чудовище, и голос у него теперь мужской:

«Напрасно, Тари. Ты знаешь, что напрасно. Я никогда не смогу простить, что смерть выбрала она…»

– А не я?! – перебивает Тамари срывающимся криком. – Ты бы хотел, чтобы это была я, а не она!

Девушка с силой открывает дверь фургона, отпихивая ею лосиный скелет. От удара отламывается кусочек рога и падает на асфальт, лось отступает на шаг.

– Вы бы все этого хотели! – она выскакивает из машины, толкает скелет руками и не чувствует боли, когда режет их в кровь острыми обломками лосиных костей: чудовище разваливается под её ладонями, но Тамари не останавливается и крушит его неожиданно хрупкие мослы и рёбра. – Чтобы из нас двоих вскрылась я, да?! Но я посмела оказаться сильнее, чем она! Хоть в чём-то лучше неё! – она пинает остатки скелета ногами, раскидывая их по дороге. – И вы не можете простить мне этого!

Откуда-то сверху, с верхушек сосен, пикирует, влекомая запахом крови, летучая крыса. Тамари откидывает её рукой, но падальщик бритвенно-острыми зубами успевает срезать с её предплечья лоскут плоти. Следом падает ещё одна крыса. И ещё. Их сотни, это настоящий дождь из голых кожистых крыльев и хвостов, заточенных когтей и зубов. Он кромсает, режет, раздирает – каждая крыса хочет утащить себе кусочек тёплого человека, и Тамари не успевает от них отбиваться.

– Я ещё жива! – визжит девушка, пытаясь защитить от укусов хотя бы лицо. – Я не падаль, поганые вы черти, я жива!

И вдруг стая падальщиков резко взмывает вверх и уносится туда, откуда прилетела, словно кто-то спугнул их. Тари открывает глаза, отводит от лица изглоданные ладони. Боли она не чувствует. Она вся в крови. Шоссе, фургон, обочины и даже деревья на несколько метров вокруг тоже в крови. Кровь чавкает под ногами, стекает с капота машины, капает с веток. Кругом сплошная кровь, густая и вязкая, и весь мир вокруг плавает в бордовом мареве.

«Ты чудовище, Тари. И это не лечится».

Она оборачивается на голос и видит перед собой не мать, как ожидала, и даже не лося, а Берена – без бороды, коротко стриженного, в военном камуфляже, без повязки на глазу. Он тоже весь в крови.

– Почему ты меня не спас? – шепчет Тари сорванным голосом. – Почему ты меня не спас?


***

Берен спрыгнул с мотоцикла едва ли не на ходу, подбежал к бившейся в конвульсиях на шоссе у фургона девушке, осторожно приподнял её. В нос ударил знакомый запах жжёных орехов – яд волчаницы.

– Да ё-о-о!.. – вовремя прикусил язык, вспомнив, что здесь ребёнок. – Малая, принеси воды, – бросил он перепуганной девочке, выглядывающей из-за его плеча. – Быстро!

Эльса метнулась обратно к машине. Берен скинул жёсткую неудобную косуху, бухнулся на асфальт, перехватив Тари так, как обычно баюкают задремавших детей. «Лишь бы не слишком поздно!»

Её дыхание было рваным и хриплым, глаза закатились, а стрелка лекарства на адреномере неуклонно ползла вниз.

– Давно она упала? – он забрал бутылку из рук Эльсы. – Минуту, две, три?

«Ай, что за фигня – спрашивать такое у зарёванного ребёнка! Откуда ей знать про минуты?»

– Дай мне таблетки из правого кармана, – он кивнул на куртку, пытаясь разжать стиснутые челюсти Тамари, чтобы влить ей в рот хоть немного воды. – Быстрее!

Если припадок длится дольше трёх минут, помогут только блокаторы сознания. Если дольше пяти – бесполезны даже они: Тамари уйдёт слишком далеко и больше не вернётся. Возможно, сердце её выдержит и будет продолжать биться, но разум покинет её, навсегда заблудившись в дебрях собственных страхов.

Егерь схватил протянутую баночку, зубами сорвал с неё крышку и вытряхнул в рот девушке последнюю таблетку. От воды Тамари закашлялась, едва не выплюнув лекарство, но Берен задрал её подбородок, гладя свободной рукой вниз по шее, – так же, как своей лисице, когда давал ей пилюли. Это сработало, девушка проглотила таблетку, и через несколько секунд судороги ослабли. Она не пришла в себя, и её ещё потряхивало, но уже было понятно: блокаторы подействовали. Только сейчас Берен ощутил, как сильно колотит его самого. «Проклятая эмоциональная связь!»

Когда он, простреленный чужим ужасом и отчаянием, разворачивал байк, он ещё надеялся, что это что-то другое. Но теперь сомнений не осталось: он чувствовал Тамари, причём чувствовал не во сне. «Вот дерьмо!» – мысленно ругнулся егерь. Это была первая живая грапи, с которой у него возникла эмоциональная связь. Наверняка появилась прошлой ночью, когда девушка спасла ему жизнь. «Вот дерьмо!» – повторил Берен. Он так и сидел на дороге, прижимая к себе хрупкую, до сих пор вздрагивающую фигурку, спрятавшуюся за чёрным водопадом кудрей.

– Что с ней случилось? – сквозь всхлипы спросила Эльса. – Что случилось с Тари?

Девочка стояла перед егерем, заливаясь слезами. Он и забыл, что она здесь. Испугалась, наверное, до полусмерти. Вон и коленки дрожат, аж подпрыгивает подол тёмно-синего в белых цветочках платьица.

– Тамари умудрилась напороться на шипы волчьих кустов, – ответил Берен, и голос его прозвучал неожиданно хрипло, будто он сам только что ревел тут в три ручья на пару с Эльсой. – Яд попал в кровь, он очень сильный и быстрый, вызывает галлюцинации и… то, что ты видела.

– Она поправится? – девочка то и дело вытирала ладошкой мокрые щёки и пыталась дышать глубоко и ровно, как учили взрослые, чтобы успокоиться, но слёзы всё катились и катились не останавливаясь.

– С ней всё будет хорошо. Лекарство, которое мы ей дали, выключает все сны и кошмары. Она придёт в себя через какое-то время, не переживай.

– А ты? Ты поедешь с нами? – с надеждой спросила Эльса.

Берен тяжело вздохнул, посмотрел на лежащую на его плече Тари. Стрелке, показывающей уровень лекарства на её адреномере, оставалось совсем чуть-чуть до критически низкого деления, отмеченного красным. Он не слишком хорошо понимал в этой штуке, но знал, что картриджи с блокаторами адреналина заправляют только в госпиталях, а это значит, что запасного у грапи с собой быть не может.

– Куда я теперь денусь.





Глава 7

Длинный больничный коридор. Вдоль стен – обтянутые потёртым дерматином кушетки на железных ножках. Металлическая каталка с облупленной краской и наверняка скрипучими до зубной боли колёсиками. Закрытые двери с задёрнутыми с той стороны шторками на окошках. Всё какое-то серое, как в старом чёрно-белом фильме.

На одной из кушеток сидит мужчина в камуфляже. Мокрые от пота волосы растрёпаны, ноги расставлены на ширину плеч, локти упёрты в колени. Лицо его спрятано в ладонях, но меж растопыренных пальцев видна гримаса боли. Заметив Берена, он встаёт. Взвивается на ноги, словно расправившаяся пружина. Взгляд ледяной и обжигает не хуже жидкого азота.

«Умерла», – понимает Берен.

Командир одним движением преодолевает разделяющие их пару шагов, и его крепкий кулак врезается Берену в челюсть. Этот удар полон ненависти, помноженной на неизбывное горе, и настолько силён, что Берен с трудом удерживается на ногах. Чувствует, как расходятся свежие швы, и повязка на лице начинает пропитываться кровью.

«Ей было всего девять, – цедит командир, взяв себя в руки. – Она была всего лишь маленькой девочкой!»

«Она бы убила другую девочку, которая тоже чья-то дочь», – тихо отвечает Берен.

«Да похрен мне на другую! – рявкает командир, и эхо многократно отскакивает от больничных стен, словно пинг-понговый мячик. – Надеюсь, она тоже не выживет, – едва слышно добавляет он, и голос настолько ядовит, что можно использовать вместо цианида. – Ты нарушил прямой приказ. Пойдёшь под трибунал. И уж лучше с двумя мёртвыми девочками, чем с одной», – мужчина криво усмехается, и о том, что это всего лишь усмешка, а не судорога лицевых мышц, Берен догадывается не сразу.

«Со всем уважением, товарищ майор… отдавая приказ, вы руководствовались личными мотивами и эмоциями. Не я один тому свидетель».

Командира опять перекашивает. Он приближается к Берену вплотную, буравя того переполненным яростью взглядом, конвульсивно сжимая и разжимая опущенный кулак.

«Как жаль, – шелестит он, обдав солдата корвалольным запахом, – что она не оба глаза тебе выдрала! Пусть она преследует и терзает тебя до конца твоей паскудной жизни, Берен! Пусть не даёт тебе спать ни единой ночи, ни единой минуты. Она – и все те, кого ты убил!»

За полчаса дороги Эльса, треща без умолку, успела рассказать ведущему фургон Берену практически всю свою коротенькую биографию. Егерю было доложено, что живёт она с папой, а тётя Тари живёт с ними. А ещё в доме живут несколько человек папиных работников, с одним из которых дружила Тари, но теперь уже не дружит. Что папа у Эльсы не грапи, и дедушки – тоже, а маму она не знает, так как та умерла сразу после её рождения. Что Тари она очень любит, но всё равно скучает по маме и это, наверное, очень глупо – скучать по тому, кого не знаешь. Что иногда в гости к ним приезжают дедушки, а бабушек Эльса не видела: папу воспитывал только его отец, а бабушка по материнской линии не хочет приезжать из-за Тари – они не ладят.

– Ты ведь не убьёшь её, правда? – Эльса вскинула на Берена чёрные, как перезревшая вишня, глаза. – Я знаю, что делают твареморы, когда грапи становятся опасны… А ты поехал с нами потому, что увидел: у Тари заканчивается лекарство. Я заметила.

– Ты очень наблюдательна, кхм… – от такого вопроса у Берена аж голос осип, пришлось прокашляться, – очень наблюдательна для восьмилетней девочки!

Хорошо, что можно смотреть не на Эльсу, а на дорогу.

Берен не мог отпустить ребёнка с той, которая в любой момент перекинется и нападёт, если в его силах защитить девочку от грапи. Но Эльса права: «защита» отряда зачистки весьма радикальна.

– Ну я же просто маленькая, а не глупая, – пожала плечами девочка. – Пообещай мне, пожалуйста, что не причинишь ей зла.

Берен тяжко вздохнул.

– Она может не оставить мне выбора, – нехотя ответил он.

Эльса долго молчала, сосредоточенно глядя на замызганную плюшевую игрушку у себя на коленях.

– Тари хорошая, – наконец произнесла девочка, – очень хорошая! Я точно знаю, что она никому никогда не навредила. Да и обращалась она очень мало…

– Дело не в ней. Ты же понимаешь?

Ребёнок кивнул.

– Она перестанет быть человеком, едва выпустит крылья, – продолжил Берен, – и никакая «хорошесть» тут уже не сработает. Мне жаль. Не её вина, но таковы обстоятельства, – добавил он, заметив, как насупилась Эльса.

– Тари говорит, что никаким обстоятельствам не под силу нас изменить. Мы меняемся сами: поддавшись им или, наоборот, несмотря на них. Когда мы обращаемся, наша человеческая душа не отлетает прочь, она где-то там, под этим крылатым обличьем. Просто она не может дышать из-за накативших на неё кошмаров. Но я уверена, что Тари будет бороться до конца.

Берен ничего не ответил. Ни разу за все годы службы в отряде зачистки он не видел, чтобы грапи остановились сами. Их либо останавливали, либо падал адреналин, и тогда они перекидывались обратно. Но чтобы тварь с крыльями хотя бы секунду поразмыслила прежде, чем разорвать кого-то, – такого не случалось.

Отбирать надежду у ребёнка было слишком жестоко, поэтому егерь просто промолчал.


***

Первым, что увидела Тамари, открыв глаза, был какой-то механизм. Секундой позже она сообразила, что это – мотоцикл Берена, а сама она лежит на топчане, укрытая стареньким пледом, в покачивающемся фургоне. Рядом, прижавшись тёплым боком к её животу, спал лис, свернувшись калачиком. Стоило ей шевельнуться, как он подскочил и издал своё пронзительное «ах-ах-ах». Тари вздрогнула: по такому визгу можно подумать, что она тут с лисы шкуру спускает! Фургон тут же остановился. В окошечко перегородки между кузовом и кабиной показалась смуглая мордашка Эльсы.

– Она проснулась! – радостно завопила девочка едва ли не громче лисы.

Дверь фургона отворилась, и внутрь вошёл Берен, неуклюже сгорбившись под низким потолком. Тари села, освобождая место на топчане, и вопросительно уставилась на мужчину.

– Волчаница. Ты оцарапалась о шипы волчаницы, её яд вызывает сильные галлюцинации, – пояснил он.

– Сколько прошло времени?

Тамари лихорадочно рылась в памяти, словно в собранной кем-то чужим дорожной сумке, отыскивая последние воспоминания: все ли на месте? Вот беспокойный вечер, вот выстрел, пробивший глаз лосю, вот разговор с Береном в кабине фургона… Следом – бессонная ночь и тоскливое утро, пара банок консервов, случайное прикосновение тёплой ладони к её пальцам. «У него свои дела, Эли». А дальше – пустота. Стрелка лекарства на адреномере была почти на нуле, и Тари вполне могла перекинуться и кого-нибудь сожрать. Вкусив человеческой крови, грапи забывают последние несколько часов своей жизни до момента обращения. Или несколько дней – это уж как повезёт.

– Около часа, – ответил Берен на её вопрос.

Тамари облегчённо вздохнула: значит, обошлось.

– А ты здесь как оказался? – она недоверчиво прищурилась.

– Приехал на мотоцикле, – уклончиво ответил Берен, – и вовремя, – он кивнул на её адреномер.

– То-то говорят, что не бывает бывших твареморов, – хмыкнула Тари, – ты прям шкурой чуешь, где могут пригодиться твои навыки!

– Не о тебе сейчас речь, – мужчина бросил взгляд на заглядывающую в окошко Эльсу.

«Не забывай, кто она есть, Амиран! В пору не защищать её, а от неё спасаться», – прозвучал в ушах голос матери. Тваремор был прав. Вот только признать его правоту вслух у Тари духу не хватило, поэтому она просто кивнула.

– Перебирайся назад, маленькая обезьянка! – улыбнулась она Эльсе. – Будешь лису развлекать, чтобы ей нескучно было в дороге.

– Это лис, его зовут Макс, – деловито сообщила девочка.

Тари пересела в кабину. Ехали молча. И она, и Берен сосредоточенно следили за дорогой, хотя ничего интересного там не было: потрескавшийся асфальт да лес с обеих сторон. Однако Тари всё-таки бросила пару незаметных взглядов на егеря, припоминая, что же рассказывала о нём Аркадия.

Подруга познакомилась с ним на трассе, когда её машина сломалась по дороге в госпиталь, и помочь ей остановился здоровенный одноглазый мужик на байке, представившийся новым местным егерем. С той-то встречи Кади и потеряла голову.

«Мать моя, ты б видела эти кубики! А его руки – о-о-о!» – сладострастно выдохнула Аркадия, откинувшись на водительское сиденье и пару раз нажав на клаксон для усиления эффекта.

Они сидели в её легковушке, припаркованной на обочине неподалёку от поворота на Виленск – здесь можно было спокойно поболтать, потягивая из термосов чай и закусывая его бутербродами. Правда, в термосе Аркадии чай обычно бывал с градусами: плюсы её доступа к медицинскому спирту.

«Не люблю качков», – поджала губы Тамари, отряхивая ладони от крошек.

«Пф-ф, да ты никого не любишь, кроме своего Сола! Который, к тому же, и не твой вовсе. Пора бы уже прекратить пинать эту дохлую лошадь, она тебя никуда не повезёт! Тем более, что делаешь ты это уже больше по привычке, а не из каких-то там чувств. Я ж вижу. Давно пора плюнуть и жить свою жизнь, крутить романы и совершать глупости – время-то уходит. Вот стукнет тебе тридцать, пожалеешь о прохлопанном времени! – Аркадия демонстративно вздохнула. – Веселиться надо, детка! Только это и осталось в нашем грёбаном мире. А Берен не качок, просто отлично сложён, и тело у него – что надо!»

«А ты уже и проверить успела?» – подначила подругу Тари.

«Да я б успела, но он какой-то тугой на разгон. Я и так, и сяк… Другой бы уж давно клюнул, а этот непробиваемый какой-то!»

«Может, ты просто не в его вкусе?»

«Я?! Окстись, подруга! Давно ль ты видела такие ноги? – Аркадия закинула длинные стройные ножки на приборную панель. – Они не могут не нравиться! Впрочем, как и всё остальное. Но не дрейфь, я своего добьюсь! Во мне проснулся охотничий инстинкт, так что красавчику теперь точно не уйти!» – Аркадия задорно расхохоталась, тряхнув длинной чёлкой, и было в её смехе что-то особенное, намекнувшее собеседнице, что, шутки шутками, а кроется за этой «охотой» нечто большее, чем простое развлечение.

Тамари улыбнулась ей в ответ.

«Тебе он и правда так запал? Или это просто азарт и ещё одни кубики в коллекцию?»

«Ох, как запал, подруга! – Аркадия мечтательно опустила ресницы. – Тут даже не в кубиках дело. Я, знаешь ли, дельных мужиков за километр чую. Этот – дельный! – „Не то, что твой Сол“ – добавил быстрый взгляд разноцветных глаз, брошенный на Тамари. – А даже если бы и в коллекцию, что с того? Это, – Аркадия сделала недвусмысленные движения бёдрами, – отлично помогает от тоски, одиночества и страха. Я тебе как доктор говорю. Хочешь, даже рецепт выпишу? – девушка притворилась, что пишет на воображаемом бланке, диктуя по слогам: Кра-сав-чик, четыре раза в неделю, перед сном“» – она оторвала невидимый рецепт и протянула его Тари.

Тамари усмехнулась, взяла несуществующую бумажку и изобразила, будто комкает её в пальцах и выбрасывает в окно машины.

«Вот-вот, – кивнула Аркадия, – вот так со своим Солом и сделай! Сколько лет можно по нему сохнуть?»

«Я уже и не сохну, – невесело отозвалась Тари. – Высохла вся. Ничего не осталось…»

«Подруга, тебе просто нужно с кем-то закрутить, поверь мне! Я уже сказала, что помогает от тоски и одиночества, повторять не буду!»

«Не помогает, Кади. Мне ничего не помогает…»

Тари мотнула головой, прогоняя навязчивые мысли о Соломире и воспоминания о беспечной Аркадии. Эти думы сдавливали горло и щипали глаза, а сейчас не лучшее время для таких эмоций. Она по привычке покосилась на табло адреномера.

– Я сделаю всё от меня зависящее, чтобы не прибегать к крайним мерам, – прервал затянувшуюся паузу Берен.

Он по-прежнему смотрел сквозь лобовое стекло и на Тамари даже не обернулся, но было в его тоне что-то непривычное. Тари часто слышала эту фразу: «мы сделаем всё от нас зависящее». Слышала в основном от врачей, но звучала она всегда дежурно-холодно и слишком звонко, – словно упавший на кафельный пол скальпель. Несложно было догадаться: сделают всё, потому что это их работа. Обязанность. А в тех же словах, произнесённых Береном, была теплота неравнодушия и поддержка. Хотя Тари могло и померещиться: кто он ей, чтобы переживать? Но в этот момент девушка поверила, что он и вправду «сделает всё» не из-за своего профессионального долга, а ради них с Эльсой. Поверила – и тут же почувствовала себя беспомощной и уязвимой из-за своей глупой доверчивости.

– Неожиданно слышать подобное от тваремора, – усмехнулась Тари.

Берен неслышно вздохнул и чуть нахмурился.

– Не называй меня так, пожалуйста.

Тон по-прежнему мягкий, а голос, чёрт возьми, словно густое горячее какао с шоколадной горчинкой, и вот уже она готова таять, как дурацкий зефир, развесив уши и веря на слово!

Девушка отвесила себе мысленную затрещину: сколько раз обжигалась таким вот «какао», оборачивающимся либо крутым кипятком, либо ледяной водой, а всё туда же!

– А как тебя называть? Волшебником из страны Оз? – съязвила она.

Егерь подколку понял (ОЗ – аббревиатура отряда зачистки), но пропустил мимо ушей.

– Попробуй называть Берен, вдруг получится, – без ответного яда сказал он.

Сказал так спокойно, что Тари стало неловко за свой злой язык, и она вновь замолчала, чтобы не наговорить ещё чего-нибудь лишнего.

– Как ты себя чувствуешь? – немного погодя спросил Берен. – Яд волчаницы может вызывать тошноту, сильную мигрень, лихорадку…

– Со мной всё в порядке.

Она помолчала, а потом заговорила вновь:

– Хоть я раньше никогда не имела дело с волчаницей, но кое-что о ней слышала. Не расскажешь, каким чудом я ещё жива?

– Я вовремя тебя нашёл.

– Не-а, нет, – Тамари мотнула головой в точности как Эльса. – Если яд попал в кровь, без лекарства не обойтись. Что ты мне дал? – она требовательно уставилась на спутника, но тот не ответил. – Тебе не кажется, что я имею право знать? Ведь это меня каким-то образом касается, нет?

Берен, по-прежнему глядя на дорогу, молча вытащил из кармана косухи баночку тёмного стекла и протянул девушке.

Пузырёк оказался пуст, а надпись на этикетке заставила Тамари потрясённо ругнуться себе под нос.

– И сколько ты мне скормил?

– Всего одну. Она была последняя.

– Ты зависимый? Это слишком мощная дрянь, – она потрясла в руках бутылочку, – чтобы выкушать целую банку за два месяца, – постучала ноготком по дате отпуска лекарства, проставленной на этикетке.

Берен бросил на девушку тоскливый взгляд, вздохнул, явно не желая говорить на эту тему.

– Нет, не зависимый. У меня есть рецепт.

Тамари помолчала, внимательно изучая егерский профиль.

– Что у тебя? – наконец спросила она.

– Рецепт.

– Да я не об этом! Что у тебя за мутация?

Он глянул на девушку так, будто она не вопрос задала, а по лицу его хлестнула.

– Нет никакой мутации, – мрачно ответил Берен. – И зависимости нет, не дёргайся. Я не опасен.

– Сказал одноглазый мужик с винтовкой, – усмехнулась Тари. – Куда тогда пилюли исчезли? Ведь если ни болезни, ни зависимости – на что так быстро их потратил? Только не говори, что каждый день снимаешь с волчьих кустов урожай отравившихся девиц!

– Можно я вообще ничего говорить не буду?

– Нельзя! Ты знаешь, что связался с грапи, я же понятия не имею, кто ты такой.

– Ну что-то ты всё-таки знаешь. Сама же говорила, что Аркадия рассказывала обо мне.

– Да, но её восторги по поводу твоего пресса не слишком-то информативны! – съязвила Тамари. – Погоди, – вдруг осенило девушку, – тебе и в Благоград надо за ними? – она вновь потрясла пустой баночкой из-под таблеток. – Но если нет никакой мутации, тебе их вряд ли выдадут: в Благограде база, аптекари проверяют всех подозрительных с рецептами на такой тяжеляк, как у тебя. Ты – подозрительный. Не легче ли было получить их в аптеке поменьше благоградской?

– Не легче, – проворчал егерь, – препарат остался только там, – он резко вдавил педаль тормоза, и вовремя: за поворотом дорога была перекрыта упавшим деревом.

Берен потянулся было за двустволкой, но потом поглядел на Тари:

– У тебя был пистолет. Он заряжен?

– Полностью.

– Одолжишь? Если это какая-то ловушка, двух выстрелов может быть слишком мало.

Девушка вытащила заткнутый за пояс АПС, чуть замешкавшись, протянула его Берену.

– Эльса! – негромко позвал егерь, обернувшись к окошку в перегородке между кабиной и кузовом. – Сидите с Максом тише воды, ладно? И ты будь здесь, – это уже Тамари.

Берен вылез из машины, оглядел окрестности, внимательно прислушиваясь. Ничего подозрительного. Вряд ли тот, кто за ним охотится, сумел предугадать его маршрут, а уж тем более опередить их, но ухо всё равно стоит держать востро.

Егерь подошёл к поваленному дереву: ствол огромный, да и часть корней ещё в земле – крепко уцепились, так просто его не сдвинуть. Берен упёрся в дерево плечом, навалился и изо всех сил толкнул: безрезультатно, лишь колыхнулись ветви с засыхающими листьями. Можно попробовать дёрнуть машиной, но для этого нужен как минимум трос, которого у них нет. Да и фургон – без буксировочного крюка и настолько ветхий, что может не пережить подобных упражнений. Берен задумался. И вдруг услышал далёкий мотоциклетный стрёкот. Звук приближался с противоположной от поваленного дерева стороны, и Берен достал заткнутый за ремень пистолет: места здесь глухие, кто знает, кого может принести нелёгкая.

Мотоцикл был с коляской, и сидели на нём трое: два одинаковых парня-альбиноса лет двадцати пяти и мужчина постарше – видимо, их отец. Не белый и красноглазый, как они, но уж очень похожий на них резкими чертами сухого вытянутого лица. Все трое в высоких резиновых сапогах и болоньевых ветровках-непромокайках – скорее хуторские, чем поселковые или тем более городские. Видимо, живут где-то неподалёку. Они затормозили в нескольких шагах от дерева, сидевший за рулём парень снял защитные очки на широкой резинке и поднял ладони, демонстрируя свою безоружность. Берен держал пистолет в опущенной руке, но убирать его не спешил.

– Застряли? – спросил водитель, дружелюбно ощерившись. – Мы, видать, тоже, – альбинос не торопясь подошёл к дереву, оглядев его, присвистнул. – Толкать пробовал? – поднял взгляд на Берена. – Дохлый номер?

Егерь кивнул, но белобрысый всё равно проверил, навалившись на ствол всем своим весом, – да без толку.

– Я Данилий, кстати, – представился водитель, – это мой брат Яр и отец Ведимир.

– Может, вчетвером и сдвинем, – ответил Берен, не посчитавший нужным называть своё имя.

– Не-е-е, – махнул рукой близнец, – эта хня корнями ещё держится, только пуп надорвём. У нас два топора в коляске лежат. Подрубим тут да там, – Данилий указал на места с той и с другой стороны дороги, – середину оттащим, проезд освободим. Поможешь рубить? У бати плечо больное.

Егерь кивнул, и альбинос направился обратно к мотоциклу.

– Давай, Яр, начинай, а я тебя сменю, – Данилий протянул один из топоров брату.

– Чё я-то начинай?

– Я сегодня за рулём, значит, рубить первому тебе.

Яр тяжко вздохнул, но спорить не стал и поплёлся к дереву.

– Ну чё, мужик, ты с той стороны руби, я с этой буду, – он воткнул топор для Берена в центр ствола, а сам пошёл к верхушке, где потоньше.

Берен ещё раз окинул взглядом компанию: двое у мотоцикла возились с самокрутками, третий уже тюкал по дереву, пусть и не слишком усердно. Егерь убрал пистолет за пояс, снял косуху и, закинув её в машину, взялся за работу.

С деревом справились за полчаса, осталось только оттащить вырубленный кусок с дороги. Густые толстые ветви не позволяли его откатить, а Берен втроём с близнецами так и не смогли его сдвинуть.

– Батя! – гаркнул один из альбиносов, курившему у мотоцикла пожилому мужчине. – Помоги давай!

– У меня плечо больное, – ответил тот, равнодушно сплюнув на асфальт.

– Ну и будем тогда торчать тут с плечом твоим до ночи! – взвился второй брат.

– Так разрубите его пополам, глядишь, два отдельных бревна тащить будет легче, чем одно целое. Или ветки все обрубите, чтобы катить.

– Ещё чего сделать? Давай-ка, присоединяйся!

– Я старый больной человек, – меланхолично протянул Ведимир, – меня надо уважать.

– Мы тя дома поуважаем, а сейчас всехняя помощь нужна!

– Тогда и она пусть поработает, – отец указал тлеющей сигареткой на до сих пор сидевшую в фургоне Тамари, – раз уж «всехняя помощь нужна». А то сидит там, ручки сложив!

– Она ж девчонка! – удивился один из близнецов.

– А я – старик, – пошёл на принцип Ведимир.

– Я помогу, – прервала назревающий конфликт Тари, выскользнув из машины, – всё нормально, – она бросила взгляд на нахмурившегося Берена и возмущённого до глубины души альбиноса.

– Ну, батя! – окрасившись в румянец столь же яркий, как и его малиновые глаза, раздосадовано выдохнул близнец.

– Зато всё по-честному, – пожал плечами отец.

Они впятером упёрлись в вырубленный кусок огромного дерева и поднажали. Ствол наконец-то поддался. Не без труда, но они всё-таки отволокли его с дороги, освободив путь.

– Ну и добре! – кивнул Ведимир, отряхивая руки. – Поехали, парни!

Старик отошёл к мотоциклу, один из близнецов догнал возвращавшуюся к фургону Тари.

– Эй, крошка, может, дашь свой номерочек? Или ты с ним? – он кивнул на Берена.

– У меня нет телефона.

– А…

– И адреса тоже нет, – спокойно, но твёрдо ответила девушка.

– Всё, понял, не дурак! – вскинул руки альбинос, примирительно улыбаясь. – Нет так нет, я без загонов. Но попытаться-то стоило, верно, крошка? Вдруг бы свезло.

Напрягшаяся было Тамари улыбнулась в ответ. Нормальный вроде парень, не охальник. Подумаешь, решил приударить за девушкой, с кем не бывает?

В это время Берен вернул второму близнецу топор, воткнув его в древесный ствол.

– Ну, лады, – кивнул альбинос, забирая инструмент. – Спасибо за подмогу! – он протянул егерю свободную руку – левую, хотя Берен был уверен, что оба брата правши. – Прости, друг, я левша, – усмехнулся близнец, видя его заминку.

Едва только Берен сжал его ладонь, как Данилий (судя по всему – это был именно Данилий) что есть силы стиснул егерю руку, чтобы тот не вырвался, и замахнулся топором. Берен среагировал молниеносно: неважно, в правой руке оружие или в левой, человек всё равно медленнее, чем твари, с которыми он привык иметь дело. А Данилий был всего лишь человеком. Уклоняясь от летящего топора, егерь рванул близнеца к себе и врезал кулаком в челюсть. Удар был настолько мощным, что Данилий на миг потерял сознание; топор, упав на асфальт, отлетел к обочине. Берен подхватил обмякшего альбиноса, прикрылся им, словно щитом и, выхватив из-за пояса пистолет, приставил тому под челюсть. Всё это он проделал одновременно, за секунду.

Раздался выстрел. У мотоцикла с обрезом в руках стоял отец и целился в Берена. Второй близнец точно так же прикрывался Тари, как егерь прикрывался первым, только Яр ещё и вцепился девушке в волосы, приставив к её шее наган. Данилий пришёл в себя и часто задышал, сообразив, в каком оказался переплёте. Но теперь хотя бы стоял на своих ногах, и Берену было полегче его держать.

– Давайте-ка вы отдадите нам оружие и свой фургон, – начал Ведимир, – и мы поедем дальше, вас не тронем.

Остаться без оружия и транспорта посреди леса – нашёл дураков! Уж лучше погибнуть от пули, чем быть заживо сожранным какой-нибудь местной зверюшкой.

Старик молча ждал ответа. Егерь бросил быстрый взгляд на Тамари: девушка была бледной как молоко, но держалась молодцом, без паники.

– Ну так что, одноглазый? – осведомился Ведимир. – Клади пистолет на землю, или я стреляю.

– Я убью твоего сына раньше, чем ты успеешь спустить курок, двуглазый, – негромко ответил Берен.

– Убей, – ухмыльнулся старик, – у меня ещё один есть, – кивнул на Яра, – такой же. А у тебя есть запасная девчонка, м?

Потянуть бы время – может, и найдётся какая лазейка, но тянуть нельзя: чем дольше Тари нервничает, тем больше вероятность того, что она обратится. Егерь снова глянул на девушку, и в этот раз их взгляды встретились. Словно невидимые шёлковые нити протянулись меж Береном и Тамари, и по этим нитям, как по проводам, от него к ней потекла спокойная тёплая уверенность.

«Всё хорошо, слышишь меня? Эй, не отключайся!» – позвал голос из воспоминаний Тари, спрятанных на самом дне её души.

Лекарство было на исходе, но даже если оно закончится, взрослым, умеющим себя контролировать грапи мало секундного всплеска адреналина. Нужно быть на взводе хотя бы минуты две-три, повышая градус напряжения, чтобы запустить процесс, а потом обрасти перьями. Тари сделает всё, чтобы этот градус понизить. Она справится. Сейчас она не одна, и она справится. «Эй, не отключайся!»

Берен перебирал в голове возможные варианты действий, взглядом прощупывая противников в поиске их слабых мест, как вдруг за его спиной, из фургона, бахнул выстрел. Старик машинально спустил курок, но попал в собственного сына. Берен тут же выстрелил в ответ, всё ещё прикрываясь обмякшим уже альбиносом, и Ведимир повалился на асфальт. Не дожидаясь реакции замешкавшегося Яра, который держал Тари, егерь нырнул за фургон и из-под него пальнул близнецу по ногам. Тот заверещал, падая, спустил курок, но промазал. Рухнув, получил от Берена пулю в висок, после чего затих в луже быстро растекающейся крови.

Тари, перепрыгнув распластанное тело, сразу же бросилась в кузов к Эльсе. Егерь поднялся и подошёл к хрипевшему на земле Ведимиру.

– Теперь у тебя ни одного, – обронил он, с лёгким сочувствием глядя на корчащегося от боли старика. – Рана плохая. Перевязывать я тебя не буду. Сможешь доехать, куда тебе надо, сам или..?

Берен не договорил, но Ведимир прекрасно его понял, вновь захрипел, закашлялся, на губах появилась красная пена.

– Кончай, – наконец выдохнул старик.

Берен кивнул.

Тари в кузове фургона прижимала к себе притихшую Эльсу, вцепившуюся в Макса, и ничего не видела. Она лишь услышала одинокий выстрел и обо всём догадалась.


***

Первый час дальнейшего пути Берен вёл машину с суровой отрешённостью. Ехали в полной тишине. Тари всё ждала, когда терпение её спутника лопнет, и он скажет такие привычные ей слова: «от тебя одни неприятности!». Но у егеря этого и в мыслях не было.

– Малая! – вдруг позвал он, обернувшись на открытое окошко между кабиной и кузовом.

В прямоугольнике тут же появилась загорелая детская мордашка.

– Как ты догадалась пальнуть?

Эльса гордо улыбнулась:

– Мне Гудвин велел тихонечко взять твоё ружьё, выставить дуло в форточку и нажать на крючок.

Тамари тревожно покосилась на егеря.

– Что ещё сказал твой Гудвин?

– Больше ничего. Велел только, чтобы я не боялась, и всё будет хорошо. И я не боялась. И ведь всё хорошо, верно?

– Ты очень смелая, Эли, – натянуто улыбнулась Тари, – а теперь иди, поиграй с Максом. Уж ему-то, наверное, было куда страшнее, чем тебе!

– Ты уверена, что этот Гудвин – воображаемый? – тихо спросил Берен.

Тари покачала головой:

– Я теперь вообще ни в чём не уверена. Но в мистику я не верю. Возможно, это какая-то изменённость сознания… Возможность предугадывать будущее.

Егерь насторожился.

– А такое бывает?

– Чего только не бывает! – кисло усмехнулась девушка. – Чуют события, читают людей… Видят сны из прошлого или будущего.

Берен бросил на неё очень странный взгляд, на дне которого под слоем напускного равнодушия плескалась невнятная тревога, но ничего не сказал.

– Я могу получить твоё лекарство в Благограде, – прервала паузу Тари, – если у тебя и правда есть рецепт. Я в базе, меня могут проверять сколько угодно. Хотя не будут: девушка с ребёнком подозрений не вызовет.

«Интересно, что это: благодарность, желание помочь или гарантия собственной безопасности?» – подумал Берен, но вслух бросил лишь короткое «Посмотрим». А потом, подумав, чуть мягче добавил:

– Спасибо.

В ответ Тари просто кивнула. Этот посторонний человек рисковал из-за неё. Не пытайся он сохранить её невредимой, разобрался бы парой-тройкой выстрелов, и изначально о таком развитии она и подумала, пока не поймала его беглый взгляд из-за плеча одного из альбиносов. Вот тогда и поняла: он скорее сам под пули подставится. Прочла это в его взгляде. И – удивительно: уже не боялась! Хоть и израсходовала последние капли лекарства, ни на миг не почувствовала подступающего обращения… И с чего бы ему рисковать собственной шкурой? Может, ему что-то нужно от Тари? Так ведь и взять-то с неё нечего!

«Я, знаешь ли, дельных мужиков за километр чую. – произнёс в голове голос Аркадии. – Этот – дельный!»

– Гудвин? – шёпотом выдохнула Эльса, перебравшись в дальний конец кузова, чтобы в кабине её случайно не подслушали.

– Я здесь, – ответил успокаивающий глубокий голос.

Эльса уже не может не улыбаться, слыша его, хотя сейчас речь пойдёт о серьёзном, и улыбка не к месту.

– Откуда ты всё знал? Ты предсказатель? Или волшебник?

– Нет, – мягко усмехается. – Помнишь, я говорил тебе, что там, где я нахожусь, времени нет?

– Ага.

– Поэтому я вижу и прошлое, и будущее, как настоящее. Могу быть и там, и здесь.

– Одновременно?

– Да.

– То есть в этот момент ты говоришь со мной здесь, а там – велишь мне взять Береново ружьё, потому что уже знаешь, что я справлюсь?

– Примерно так, да.

– Гудвин?

– Да?

Эльса пожевала губу и тревожно нахмурила бровки, решаясь на следующий вопрос.

– Гудвин… Ты Боженька?

Голос тихо рассмеялся.

– Нет, Эльса, нет. Но Он – существует. Теперь я точно знаю.





Глава 8

Время ещё не позднее – восемь вечера, но на улице уже темно. Свет фар подъезжающего уазика выхватывает пожелтевшие кусты вокруг невысокого заборчика у большого деревянного дома и кучку людей поодаль. От толпы отделяются двое и бегут навстречу высаживающимся из машины солдатам.

Парень и девушка, подростки лет семнадцати. Девчонка, тёмненькая, очень красивая – видно даже в темноте – рыдает уже до икоты и ничего не может объяснить толком, лишь хватается за Беренов рукав и, словно в удушье, глотает открытым ртом воздух пополам со слезами. Светлый паренёк – спокойнее, хоть и бледен как полотно, – держит её за талию, пытаясь аккуратно отвести от военных.

«Сестра, – наконец выдыхает девушка, отчаянно впиваясь длинными пальцами Берену в руку, – там моя сестра!»

«Успокойтесь, гражданочка, и объясните толком, без ажиотажа!» – звучит из-за Беренова плеча. Командир сегодня какой-то непривычно дёрганый, и его резкий раздражённый тон производит на девушку эффект вовсе не успокоительный.

«Спасите её!» – срывающимся голосом кричит она, растягивая конец фразы в истерический рёв, и оседает наземь, закрывая лицо ладонями, – ноги её уже не держат.

Берен и светлый паренёк – спутник девушки – поддерживают её под локти, чтобы та не упала, и аккуратно опускают на поросшую клевером обочину. Берен вопросительно смотрит на мальчишку: рассказывай, мол. Тот с видимым усилием разжимает до синевы побледневшие губы.

«В дом забралась грапи. Разбила окно. Мы спаслись, но в детской осталась девочка. Ей двенадцать…»

«Мы её забы-ы-ыли!» – в полной безысходности завыла девушка.

«Кто-то ещё в доме есть?» – спрашивает Берен, но юноша отрицательно мотает головой.

«Животные?»

Ещё одно молчаливое «нет».

«Где родители?»

«В гости уехали в соседний посёлок. Вернутся утром».

«А твои?»

«У меня только отец, сейчас на смене».

Следующий вопрос Берен задаёт почти беззвучно, чтобы не услышала старшая сестра:

«Жива?»

Парень растерянно пожимает плечами:

«Мы ничего не слышали…»

Всё ясно: влюблённая парочка устроила свидание, воспользовавшись отсутствием старших. Младшую сестрёнку спровадили в её комнату, чтоб не мешала. Когда тварь, разбив окно, ворвалась в дом, опрометью бросились на улицу, забыв про девочку.

Берен оборачивается на командира, который только что переговорил с собравшимися взрослыми. Майор кивает, приглашая отойти.

«Грапи мелкая – это точно ребёнок. Судя по всему, она ещё в доме. Криков не доносилось, думаю, что вторая девочка жива и где-то спряталась».

«Обещай не выходить, что бы ни случилось, ладно?» – стучит в висках Берена, причиняя физическую боль.

«Поэтому предлагаю не лезть туда, не нервировать лишний раз их там, в кромешной темноте, а подождать, пока выровняется адреналин грапи и она примет человечий вид», – заканчивает свою мысль командир.

Берен вскидывает на него ошалелый, непонимающий взгляд.

«Подождать, пока она сожрёт другого ребёнка? – выдыхает он. – Вы же знаете, как тяжело нормализуется адреналин у детей и молодых, только что мутировавших грапи, и как долго, в отличие от взрослых, они могут сохранять обличье твари?!»

«Если та девочка до сих пор жива, значит, она хорошо спряталась и продержится ещё пару часов! – безапелляционно заявляет майор. – Где ты её сейчас искать будешь? Только больше растревожишь грапи!»

«Но это же ребёнок!»

«Как и та, что с крыльями!»

Тут какая-то женщина окликает командира по имени, а когда он оборачивается, отвешивает ему смачную оплеуху.

«Сначала бросил их, шельмец, а теперь дочь зачистить приехал?» – с ненавистью шипит она.

И тут Берен всё понимает…

Майор догадывается о его дальнейших действиях.

«Отставить, капитан! – орёт он, багровея, – Не сметь входить в дом!»

Берен глянул на напарника, но тот отрицательно покачал головой: приказ есть приказ.

Тогда Берен, взяв автомат, срывает с плеча напарника рацию и суёт её в руки белобрысому Ромео:

«Ты хорошо знаешь дом?»

Парень кивает.

«Будешь вести меня до её комнаты. Свет включать опасно. Справишься?»

Ещё один кивок, хоть и менее уверенный.

Но, едва Берен переступает порог дома, сквозь скрежетание помех пробивается не голос юноши, а полный злого отчаяния вопль командира: «Не вздумай стрелять, мать твою! Слышишь меня? Не стреляй, это приказ!»

– Эй! – Тари легонько потрясла его за плечо, и Берен поднял голову, промаргиваясь.

Не надо было обедать! После еды всегда клонит в сон, – неудивительно, что он стал клевать носом.

– Давай местами поменяемся, – предложила девушка, – я сяду за руль.

– Не самый безопасный вариант, – Берен многозначительно глянул на её бесполезный теперь адреномер.

– Как и водитель, не спавший больше суток.

– Это ещё не много, – спокойно ответил он.

– Угу, по тебе видно…

– Просто сутки выдались тяжёлыми.

– Давай я поведу?

– Нет. Я не пущу тебя за руль без лекарства.

– А если ты уснёшь?

– Не усну, если будешь со мной разговаривать. Расскажи что-нибудь.

– Что?

– Что хочешь.

Тари задумалась.

– «Среди обширной канзасской степи…» – начала она.

– Что угодно, но не это, – перебил егерь, поморщившись, словно девушка его ущипнула.

«Что ты всё время таскаешь с собой эту сказку, она тебе в бою поможет, что ли?» – тут же отозвалось у него в голове.

– Что ты имеешь против «Волшебника Изумрудного города»? – удивилась Тари. – Я столько раз читала её Эльсе, что наизусть выучила. И хватит надолго.

– Я тоже помню её практически наизусть, – Берен помрачнел, и Тамари стало немного не по себе.

– Хорошо, – растерянно кивнула она, – что тогда рассказать?

– Не знаю. Сама реши.

Видимо, последние его слова прозвучали слишком резко и задели девушку, потому что следующие несколько минут она молчала, погрузившись в задумчивость. Судя по выражению лица, думы были не из весёлых. И этот её жест – когда она зябко обхватывала себя за локти – говорил о её растерянности и тревоге, Берен уже знал это. Сейчас и растерянностью, и чем-то очень похожим на тревогу от Тари разило на всю кабину, словно тяжёлыми духами.

Бедная девчонка, она и так попала в переплёт, да ещё с человеком, кого она должна бы от всей души ненавидеть, а не… не приносить ему мазь от ушибов! Впрочем, и он её должен бы… Но, оказывается, ему гораздо проще было всю жизнь ненавидеть всех грапи вместе взятых, чем здесь и сейчас одну-единственную, которая рядом, да ещё и в человеческом обличье. «В таком человеческом обличье!» – съехидничал внутренний голос, и Берен, не сдержавшись, бросил на девушку беглый взгляд. «Внешность как внешность!» – с лёгким раздражением подумал он. На точёном носу горбинка – деликатная, но всё же добавляющая едва уловимой хищности высоким скулам девушки и чуть резким чертам её худого, фарфорово-бледного лица. Верхняя губа заметно тоньше пухлой нижней – любая полуулыбка таких губ имеет оттенок насмешливого пренебрежения и недоверия, особенно если взгляд спрятан в тени длинных полуопущенных ресниц, и непонятно, что там, в этом взгляде, равно как и что там – на уме… Локти острые, как коленки у кузнечика, ключицы хрупкие, словно первый осенний ледок на лужах, а массивные берцы не добавляют облику дерзости, а лишь подчёркивают узкие лодыжки.

– Прости, – смягчил тон Берен. – Не хотел обидеть.

Тари покачала головой: «не обидел», но неловкого молчания, беспокоившего совесть Берена, не прервала.

– Мы читали её по вечерам. С мамой, – голос подвёл Берена и чуть осип. – По очереди: сначала она мне, потом – я ей. Каждый по главе. Однажды нас прервали… Она спрятала меня в кладовке, но вызвать зачистку не успела. Через дверную щель я видел, как её убили. И до утра ждал не шевелясь, пока твари перекинутся обратно. Всё это время я сжимал в руках «Волшебника…». И потом много лет продолжал таскать с собой как талисман. Но перечитать так и не смог.

– Вот чёрт… – эхом отозвалась Тари. – Сколько тебе было?

– Десять.

Девушка замолчала, опустив взгляд, и Берен сквозь собственную растревоженную боль вдруг ощутил, как в Тари всколыхнулось что-то густое и тёмное, словно нефть, комом подступило к горлу девушки, а в самом Берене отозвалось душной горечью.

– А мне – двенадцать, – заговорила Тамари, не поднимая глаз, – когда соседская девочка перекинулась и влезла в наш дом, выбив стекло. Родителей не было, а сестра со своим тогдашним ухажёром – будущим отцом Эли – бросились наутёк, забыв обо мне.

Фургон вильнул, Берен сжал руль так, что побелели костяшки пальцев.

– Я была в детской и слышала, как грапи пробралась в комнату. В темноте мы не видели друг друга, но точно ощущали присутствие: она – еды, я – смерти. – Тамари замолчала.

Где-то внутри – и Берен уже не мог разобрать, где – то ли в сердце, то ли в голове у него разрасталась удушающая вязкая тьма. Он словно сам на миг стал той двенадцатилетней Тари, которая вдруг со всей чёткостью осознала: никто не пришёл её спасти. И уже не придёт. Никто её не спас – вот так вот всё и закончится. И необъятный ужас затапливал маленькую тщедушную фигурку с двумя чёрными косичками, сжавшуюся в комочек на полу между спинкой кровати и комодом…

Воспоминания пульсировали в голове Берена, словно кровь под прижимающими рану пальцами, заполняли всё его существо. Воспоминания, пропитанные кровью, её в них слишком много, она везде – и капает ему на руки ещё откуда-то сверху. «Не отпускай, что бы ни случилось…»

– Тварь оставила мне шрам, – продолжила девушка. – Метку. Памятку. Она бы убила, если бы солдат из зачистки в последний момент не закрыл меня собой. И не всадил в неё с десяток пуль. Она была маленькой, и ей хватило…

«Всё будет хорошо, слышишь? – стучало в висках Берена – не отключайся!»

Вот откуда связь. У них общая «памятка», одна на двоих. У Тамари – под рёбрами. У него – на лице и предплечье. И сейчас шрамы горели огнём, а тьма продолжала разрастаться и в нём, и в Тамари, затапливая обоих. Берен судорожно вдохнул – он уже почти захлёбывался этой тёплой густой субстанцией, но остро ощущал, что в его теле – лишь малый отголосок того, что происходит в душе Тамари.

– Тормози! – выдавила она.

Девушка дышала часто и неглубоко, лицо её было бледным и застывшим, лишь острый излом чёрных бровей выдавал внутреннюю боль и отчаянную попытку держать её под контролем.

– Тормози! – повысила голос Тамари, и Берен съехал на обочину.

Девушка выскочила из машины, отбежала на пару шагов и упёрлась ладонями в сосновый ствол, низко склонив голову. Водопад тёмных мягких локонов скрыл её лицо, но и не видя её глаз Берен отлично понимал, что она сейчас переживает. Это текло по его венам раскалённым оловом, жгло изнутри, душило, и хотелось заорать во всё горло, запрокинув голову вверх, чтобы с рвущим связки воплем выпустить всю эту тьму.

Но этот мрак ему не принадлежал. Он клубился в Тари, терзая её ещё больше, чем Берена. И тут егерь понял, – не умом, но каким-то внутренним чутьём, – что необходимо, жизненно необходимо забрать его у девушки, забрать и выпустить вон. Только так можно справиться с этим кошмаром: став его хозяином, носителем. Власть над ним появится только тогда, когда ужас станет своим собственным, да и переживать свои страдания Берену было бы легче, чем разделять чужие, неуправляемые.

Он сам не понял, как это случилось. Даже не заметил, как вышел из фургона, как догнал Тари и привлёк её к себе, обняв большими ладонями её лицо. Он очнулся только тогда, когда его губы коснулись её губ, слегка их приоткрыли, и в Берена хлынула невидимая солёная чернота.

Произошедшее не было поцелуем, и Тари ощутила это сразу. Они оба застыли, соединившись губами, и Тамари чувствовала, как ослабевает мучительная обжигающая теснота в груди, исчезает из горла густой, пропитанный солью и горечью ком, и вот она уже может сделать вдох, хотя секунду назад ей казалось, что так и умрёт от удушья, беспомощно хватая ртом воздух.

Берен не чувствовал ни её губ, ни даже собственного тела. Он стал двенадцатилетней девочкой, переполненной болью и страхом. Он лежал на полу своей комнаты в луже горячей крови, чьи-то руки прижимали рану пониже груди, но казалось, что рана везде, всё тело стало сплошной кровоточащей раной. В темноте лицо спасителя не разглядеть, но голос мужской, и воображение дорисовывает то, что так хочет увидеть Тари: тонкие черты светленького семнадцатилетнего юноши. «Я не Сол» – говорит ей голос, но девочка не верит. Кто же ещё может быть её спасителем, как не тот, кого она так безнадёжно, так не по-детски глубоко любит вот уже два года! Любит чистой, самозабвенной, безответной любовью. Ведь то, что он её не спас, не пришёл ей на помощь, было бы куда страшнее твари, притаившейся в темноте её спальни. Но он не бросил её. Не бросил. Хорошо, что она успела узнать об этом…

«Да сколько тебе повторять: это был не я! – кричит на Тари, чьими глазами смотрит сейчас Берен, тот же юноша, но уже лет на пять старше. – Мне стыдно и больно, что тогда всё получилось именно так, но я не тот, Тари! Не такой, как ты считаешь! Ты придумала себе кого-то и любишь его, не меня! Прекрати себя обманывать! Прекрати ждать от других больше, чем они могут тебе дать! Я не вернулся за тобой в тот вечер. И мне чудовищно стыдно, но я вряд ли нашёл бы силы вернуться, если бы всё повторилось вновь. Прости».

«А если бы вместо меня была Асинэ́?» – спрашивает слабый и охрипший, дрожащий голос.

«Ты не Асинэ, – произносит мужчина и вдруг спохватывается, понимая, насколько безжалостно звучат его слова. – Я люблю тебя, Тари, – обжигает, словно удар невидимого хлыста, – но не так, как ты этого хочешь».

Берен выпустил её лицо из своих ладоней, отстранился от её губ, унося с собой – унося в себе – всю эту прогорклую тьму. Он успел отступить в сторону и отвернуться, и мрак вырвался из него с желудочным спазмом, покинул тело вместе со скудным обедом. Постепенно вернулось зрение, вновь зажглось августовское солнце, а лес вокруг наполнился привычными звуками. Берен осторожно разогнулся, придерживаясь одной рукой за дерево.

– Что это у вас тут происходит?

На дороге у фургона стояла заспанная Эльса с осоловевшим, зевающим во всю пасть Максом в охапке.

– Даже не знаю, что и сказать, – не отрывая ежевичных глаз от Берена, прошептала Тамари.





Глава 9

Дальше ехали в молчании. Тари, положив локоть на опущенное окно, нервно перебирала пальцами, словно играла на флейте, потом сцепила руки в замок. Её так и тянуло дотронуться до своих губ, но останавливало то, что Берен заметит. Тем временем с губами было что-то не так: они стали какими-то непривычными, будто чужими, пряно-дымными на вкус. Она не чувствовала этого во время «не-поцелуя», но сейчас ощущение его губ на её губах настигло и неотвязно преследовало. В голове творился ещё больший кавардак, – такой, что страшно было даже заглядывать в собственные мысли, поэтому Тамари пыталась сосредоточиться на вещах более понятных и приземлённых: чужом лесном запахе с нотками мускуса и бензина, исходящем от собственной кожи.

– Как ты это сделал? – наконец спросила она.

Берен покосился на девушку единственным глазом. Отрицать что-то было бесполезно: оба понимали, что он каким-то образом забрал её боль. Вот только Берен сам не знал – каким.

– Ты думал, я перекинусь? – задала она следующий вопрос, так и не получив ответа на первый.

Берен покосился на неё ещё раз, и теперь во взгляде промелькнуло удивление пополам с беспокойством. В тот момент ему и в голову это не пришло! А зря: он должен быть начеку ради собственной безопасности и безопасности Эльсы. Но тогда им двигало лишь желание прекратить этот кошмар, терзающий Тари, забрать её тьму. Но как это у него вышло – Берен и понятия не имел. Однако ощущения были мучительны.

– Я и сам едва не перекинулся, – хрипло отозвался егерь.

– Интересно, в кого? – вполголоса хмыкнула Тари.

«В тебя», – подумал Берен.

– Постой, – девушка резко развернулась к нему, будто о чём-то догадавшись, – поэтому ты вернулся утром? Ты чувствуешь меня? Понял, что случилось что-то плохое, да?

Брови Берена чуть нахмурились, но лицо оставалось бесстрастным, и что думает – не понять.

– Вот для чего тебе таблетки! Ты «читаешь» тех, кто рядом, да? Делишь с ними их боль. Забираешь её. Верно? Берен!

– Нет, – нехотя уронил егерь. – Не всех, кто рядом. Лишь тех, с кем возникла эмоциональная связь.

Тари задумчиво откинулась обратно на спинку сиденья.

– Это мутация?

Берен заиграл желваками, но ничего не сказал, однако нежелание признавать очевидное едва ли не вспыхнуло крупными буквами у него на лбу. Тамари заметила это и больше не спрашивала. Она помнила, как отказывалась верить положительным тестам на свой синдром, как отчаянно убеждала себя, что это ошибка, а после первого обращения защипала себя до синяков, пытаясь проснуться от этого нереального, несправедливого, страшного сна. «Лучше бы ты погибла тогда, в ту ночь…»

– Тебе нужно отдохнуть, – тихо произнесла девушка чуть погодя. – Если не хочешь пускать меня за руль, нужно найти место для ночлега и поспать хотя бы пару часов.

– Я не могу спать без этих таблеток, – ответил Берен, и Тари поняла, что под этим «не могу» скрывается не физическая невозможность, а страх.

– Ты слышишь их по ночам, да?

Молчание. То самое, которое «знак согласия».

– Только их боль?

Берен кивнул:

– Ничего другого у них не осталось. Они все мертвы.

– Я – жива.

– И что?

– Если я буду рядом и буду… думать о хорошем, это сработает? Ты сможешь как-то настроиться на меня, а не на них?

– Я не знаю, как это работает, Тари, – устало произнёс он, – я ни черта не знаю!

– Значит, мы попробуем! Всё равно спать пришлось бы по очереди, – ладонь Тамари легла на его иссечённое шрамами предплечье, чуть выше фенечки, которую сплела Эльса, и от этого прикосновения по коже Берена побежали мурашки, приятно и чуть щекотно покалывая плечи и шею.

К ночи побитый ржавчиной фургон наконец-то выбрался из леса, проехал ещё несколько километров и свернул с дороги.

– Здесь не должно быть опасно, но бдительности терять не стоит – всё-таки лес близко, – сказал Берен, ставя машину на ручник.

Прямо перед ними в холодном свете почти полной луны жидким серебром мерцала лёгкая рябь на тёмной реке. Тари выбралась из фургона, размяла спину и спустилась с невысокого песчаного берега к воде. Остро пахло речной свежестью, сочной зеленью и чуть-чуть – рыбой. Чернильное небо над головой усыпали мелкие звёзды, словно сахарная пудра – черничный кекс. Мягкий прохладный ветерок касался кожи невесомым шёлком. На другом берегу, несколькими километрами выше по течению, золотыми монетами поблёскивали слабые жёлтые огни.

– Там кто-то живёт? – спросила Тари у подошедшего Берена, кивнув на далёкие огоньки.

– Сектанты. Наверняка слышала об «Эре нового человека»?

Девушка кивнула. До неё доходили слухи о том, что полурелигиозное движение «Эра нового человека» стало очень популярно в последние годы, и то тут, то там возникают его общины. Сама она никогда не встречалась с «братьями» или «сёстрами», но знала, что они проповедуют принятие себя и своих мутаций, отказ от их медицинской компенсации и поиск гармонии со своим телом не в таблетках, а в своём духе и окружающей природе. Они считали мутации новой ветвью эволюции и были уверены, что очень скоро мир переменится настолько, что обычных, «чистых» людей не останется вовсе. Вот тогда и наступит эра нового человека.

– Недалеко есть мост на ту сторону, – сказал Берен, – как раз выходит к их общине. Нам туда.

– В общину?

– Нет, через мост. Но и мимо общины, да. Поэтому не стоит соваться к ним среди ночи – вдруг примут за каких-нибудь бандитов. Эти ребята хоть и в гармонии с природой, но оружие у них имеется. А некоторые со своими мутациями пострашнее всякого оружия, так что подождём до света. Теперь чем дальше, тем больше будет попадаться человеческого жилья, самые глухие места мы миновали.


***

Молодой мужчина остановил машину у поваленного дерева, разрубленного натрое. Смеркалось, а из-за обступившего дорогу густого леса было совсем темно, но человеку это не мешало: его бледные, зеленовато-жёлтые радужки отливали серебром и мягко светились в темноте, как у мутировавших хищников, которым для остроты зрения дневной свет не нужен.

На обочине стоял старенький мотоцикл с коляской, а в кустах мужчина нашёл три тела, которые ещё не успело обглодать местное зверьё. Он вернулся на шоссе, развернул на капоте своего джипа карту. Поизучав её некоторое время, пометил что-то красным карандашом и удовлетворённо кивнул. Великий и ужасный Берен опережает его, но это ненадолго.


***

Ночь была спокойной и пролетела за один миг, особенно время сна, доставшееся Берену и Тамари: каждому по два с половиной часа.

Берен заглянул в кузов фургона, где Тари и Эльса завтракали печеньем, а уже слопавший свою долю Макс заискивающе щурился, заглядывая в глаза то одной, то другой.

– Не отходите от машины, – попросил егерь, глотнув воды из предложенной Тари бутылки, но отказавшись от печенья, – я окунусь, и через десять минут поедем.

– О, я тоже хочу купаться! – оживилась Эльса.

– Нет, детка, для тебя вода слишком холодная, ещё простынешь, – мягко возразила Тари. – Да и нам с Максом тут без тебя будет скучно, правда, Макс?

– Ах! – вздохнул лис, положив подбородок девушке на колено – поближе к её руке, державшей печенье.

– Мы будем здесь, – улыбнулась она Берену, а когда он ушёл, приоткрыла окошко из кузова в кабину и развернулась к нему вполоборота, так, чтобы егеря было видно через боковое окно кабины.

Он прошёл по берегу чуть дальше от машины и едва не скрылся за кустами, но всё-таки Тари видела его. А вот он её – уже нет, и девушка не боялась быть замеченной.

Берен разулся, скинул полинялую, уже тёмно-серую, а не чёрную футболку, и Тари оценивающе выгнула бровь: со спины пресса, конечно, не видно, но, кажется, Аркадия не преувеличивала. Возможно, даже не договаривала. Егерь расстегнул ремень, снял джинсы, и надкушенное печенье, вывалившись из пальцев Тамари, покатилось по полу фургона.

– Чёрт!

Нижнего белья он, судя по всему, не носил. Или носил, но не сейчас.

– Чего ты ругаешься? – тут же навострила уши Эльса.

– Ничего, – Тамари почувствовала, как полыхнули её щёки, и спешно отвела взгляд от окна, – просто кусочек печенюшки из рук выскочил. Угости им Макса.

Девочка с готовностью плюхнулась на четвереньки, чтобы помочь лису, который уже пытался выковырять лакомство, закатившееся за колесо байка, и Тари тут же устремила взгляд обратно в окошко. Берен, конечно, уже был в воде – большими сильными движениями грёб к середине реки, почти не тревожа воду брызгами.

– Вот ведь дельфин! – под нос пробормотала Тари и почувствовала, как покалывает кончики пальцев: ох, надо быть поосторожнее с эмоциями – ампула адреномера пуста!

– Что? – подняла голову Эльса.

– Ничего. Это я сама с собой. Ты наелась?

– Ага. Всегда мечтала завтракать печеньем, а не овсянкой! – разулыбалась девочка. – Я схожу в кустики?

– Никаких кустиков! Мало ли, какие там опять могут быть шипы. Давай поищем местечко рядом с машиной.

– Не-е-ет, – тут же загундосила Эльса, – не ходи со мной, я уже взрослая!

И привставшая было Тари села обратно на своё место:

– Тогда обещай не отходить от машины дальше трёх шагов! – строго сказала она.

– А ты обещай не подглядывать! – не менее строго отчеканила девочка и, погрозив пальчиком, вылезла из фургона.

Берен доплыл до середины речки и уже поворачивал назад, когда Тамари услышала треск веток, а затем – тоненький детский вскрик. Как ошпаренная она выскочила из машины и понеслась на звук. Эльса всё-таки зашла за ближайшие кусты и теперь болталась метрах в трёх над землёй, подхваченная за щиколотку петлёй, перекинутой через толстую ветку. Девочка так испугалась, что даже кричать не могла, лишь дышала часто, глубоко и со всхлипами. Тари прошиб холодный пот, и она едва не закричала за них двоих, но вовремя спохватилась: это напугало бы ребёнка ещё больше.

– Держись, детка, сейчас я тебя вытащу, – просипела девушка так, будто у неё случился приступ удушья. – Это просто ловушка. Ловушка для животных! Сейчас я найду, чем можно перерезать верёвку, и сниму тебя оттуда, ладно? Подожди секундочку, малыш!

Тари метнулась обратно к фургону, но чей-то хриплый голос, похожий на грассирующее воронье карканье, остановил её:

– Какие черти вас приволокли? А ну, развернись! Руки на загривок! Дрыгнешься – стреляю!

Тамари подняла руки и медленно развернулась. В неё целил из ружья пожилой, но крепкий и поджарый мужик с моржовыми усами. Камуфляжная панама, надвинутая до самых глаз, брезентовая куртка, перехваченная армейским ремнём, на котором висел охотничий нож, за плечами вещмешок, на груди болтается бинокль. Примерно так в её представлении и выглядели браконьеры.

– Чего сюда припёрлись? – каркнул дядька.

– Пописать, – всхлипнула болтающаяся над его головой Эльса.

– Только ловушку мне попортили! – пробурчал он, и уж хотел было опустить ружьё, как заметил на запястье Тари адреномер.

– Ты грапи? – в голосе вспыхнул страх, перерастающий в ярость, мужик попятился. – И она? – он ткнул в девочку. – Твари вы поганые! Предупреждал ведь: ещё раз полезете – стреляю! Твари поганые! – браконьер удобнее перехватил ружьё, чтобы ловчее прицелиться.

Эльса закричала что-то неразборчиво-умоляющее, но он не обратил на девочку внимания, укладывая скрюченный палец с пожелтевшим ногтем на курок направленной на Тари двустволки. И тут на старика, ломая кусты, налетел Берен: мокрый, босой, в одних джинсах, и то не до конца застёгнутых. Грохнул выстрел, но пуля ушла в сторону и попала не в голову Тари, куда целился браконьер, а в плечо, пробив его навылет. Девушка охнула, осев на колени, Эльса завизжала, а винтовка, за которую сражались мужчины, выстрелила ещё раз – уже вверх, туда, где висела попавшаяся в ловушку девочка.

У Тамари потемнело в глазах, лихорадочный пульс на мгновение замер, а потом отозвался в ушах густым и медленным «буф-ф-ф» – словно где-то в груди не сердце стучало, а падали мешки с мукой. Тело обдало жаром.

Вцепившийся в ружьё мёртвой хваткой старик посерел перекошенным лицом, глянув поверх Беренова плеча, и егерь понял, что сейчас происходит у него за спиной. Когда грапи перекидываются, они полностью регенерируют, и надежды на то, что раненое крыло помешает ей взлететь и напасть, нет. Не оглядываясь, Берен потащил браконьера, вцепившегося в винтовку, словно бультерьер, в сторону, подальше от Эльсы.

– Не шевелись! – крикнул он девочке. – Зажмурься и не открывай глаза, пока я тебе не разрешу!

Старик уже мало что соображал, но сопротивлялся на славу, вихляясь всеми доступными способами в попытках завладеть единственным оружием. А толку-то? Всё равно перезарядить не успеет. Но суеты он навёл порядочно: как раз столько, чтобы грапи заметила его, а не висящую вниз головой Эльсу.

Отрываясь от земли, тварь взмахнула крыльями, обдав егеря и браконьера мощным порывом ветра. Она взлетела и бросилась на мужчин, выставив вперёд когти. Берен по-прежнему был к ней спиной и ничего не видел, но угадал её манёвр по движению воздуха и лезущим из орбит глазам браконьера. Егерь рванул двустволку, разворачиваясь и прикрываясь стариком от золотистых серпов. Успел. Грапи разорвала браконьерскую спину вдоль позвоночника, словно плод граната располовинила – вокруг разлетелись бордовые перезревшие капли-зёрна, с ног до головы окатив Берена, и треск был почти такой же, как от граната, только громче. Руки старика разжались, выпуская ружьё, и егерь как можно мягче отступил назад, чтобы резкими движениями не привлечь внимания твари. Она с пронзительным визгом заржавленной металлической чайки водрузилась на добычу, приготовившись вонзить в неё жёлтый загнутый клюв. «Вкусив человеческой крови, грапи забудет ближайшие несколько часов, а то и дней до обращения» – вспомнил Берен. Этого допускать нельзя. Хорошо, что ружьё осталось у егеря – он размахнулся и со всей силы треснул грапи прикладом по хохлатой голове.

«Какая глупость! – мелькнуло в его мыслях. – Да что ей этот удар! Самый идиотский способ самоубийства, который только можно придумать!»

Полуптица тряхнула башкой и уставилась на обидчика холодными и пустыми, но человеческими глазами. Ежевичными. Даже знакомый янтарный ободок вокруг зрачка не изменился. Это были глаза Тамари, хоть сейчас самой Тари в них не было. Берен застыл не шевелясь и даже не дыша: она была слишком близко – хватит и движения ресниц, чтобы напала. Но не-Тари не нападала, а стояла и смотрела Берену прямо в глаза. Стояла и смотрела.

«Когда мы обращаемся, наша человеческая душа не отлетает прочь, она где-то там, под этим крылатым обличьем. Просто она не может дышать из-за накативших на неё кошмаров. Но я уверена, что Тари будет бороться до конца» – мелькнуло в голове у Берена.

– Борись, Тари, борись! – не размыкая челюстей прошипел он, ввинчиваясь взглядом в её стылые глаза, словно хотел пробуравить их остекленелость до той самой глубины, на которой затаилась человеческая душа. – Борись!!!

И вдруг он почувствовал – нащупал ту тьму, что дымной чёрной змеёй свернулась на её медленно бьющемся сердце. Нащупал и постарался ухватить, вытянуть, вызвать её на себя, чтобы забрать, но она словно таяла на невидимых пальцах, обрывалась клочками: панцирь из блестящих острых перьев надёжно держал её внутри. Как, чем растормошить девушку, спрятанную в глубине этого чудовища?!

– Я сейчас подойду к тебе, – едва слышно произнёс Берен, сам не до конца понимая, что делает, – ты должна будешь взяться за мой ремень сзади. И не отпускать, что бы ни случилось. Справишься?

Чёрно-фиолетовые глаза мигнули.

– Не бойся ответить, – продолжил Берен, – они не реагируют на звук, только на движение. Как тебя зовут?

И тут словно какой-то шлюз открылся в неживых птичьих зрачках, и на Берена хлынула невидимая волна чудовищного, едкого, смердящего ужаса, выбив из его груди весь воздух и едва не сбив егеря с ног. Винтовка выпала из рук, а Берену показалось, что тварь всё-таки бросилась на него, и он в смехотворно беспомощной попытке защититься лишь выставил вперёд ладони…

Но в руки ему упала худенькая женская фигурка, щедро осыпав скинутыми при обращении перьями.





Глава 10

Тари съёжилась на переднем сиденье фургона, забравшись на него с ногами, натянув на голые колени безразмерную футболку. На полу под сиденьем лежали её берцы, кожаные штаны и свалившийся во время обращения адреномер. На теле девушки, её волосах и футболке коричневой коркой подсыхала чужая кровь.

Берен гнал настолько быстро, насколько позволяли возможности ветхого фургончика, время от времени бросая на Тари тревожные взгляды. Её трясло. Она была на грани бреда или нового обращения, и Берен удерживал её в сознании изо всех сил, тонкой нитью тянул и тянул из неё бесконечную тьму, которая всё не заканчивалась. Его начало знобить, зрение стало нечётким, но до общины на том берегу оставалось совсем чуть-чуть. «Нужно дотянуть, – мысленно шептал он то ли ей, то ли себе, – держись. Держись!»

Они свернули на старый железный мост, и он загрохотал под колёсами фургона, как металлический таз по камням, – того и гляди развалится. Сразу за мостом Берен свернул с основной дороги на грунтовку и затормозил у шлагбаума. Из импровизированной фанерной будочки выскочили двое молодых парней, подбежали к машине.

– Она грапи, – не дожидаясь вопросов, бросил егерь, когда один из охранников – смуглый и узкоглазый – сунул голову в окно, – нам нужна ваша помощь!

Парень бросил на Тамари беглый взгляд, кивнул, сообщил что-то напарнику на языке жестов, и тот со всех ног побежал в общину.

– Выходить из мащина! – сказал он Берену гнусаво и звонко, – дальше мащина нельзя, давай-давай! – он замахал руками, приглашая идти вслед за убежавшим товарищем.

Берен не стал спорить, выскочил из фургона, вытащил Тамари, взяв её на руки. Из кузова вылезла заплаканная Эльса с Максом.

– Не отставайте, – бросил им егерь и почти бегом направился по пыльной дороге.

– Девацька, девацька! – запереживал охранник, активно жестикулируя, чтобы привлечь внимание Эльсы. – Лиса руками держать, следить за лиса, у нас там куры!

Девочка сняла со своего платьица тканевый поясок и завязала одним концом вокруг лисьей шеи:

– Прости, Максик, тут такие порядки.

До общины оказалось совсем недалеко – с дороги её просто не было видно из-за пышных кустов, разросшихся по периметру. Но стоило их обогнуть, как глазам открывалась большая поляна, на которой, словно грибы, стояли разномастные старые фургончики, снятые с колёс, вагончики, палатки и лёгкие фанерные постройки – видимо, больше хозяйственные, чем жилые. В центре росло несколько деревьев, стволы которых соединяли доски-лавки, а в земляной проплешине было сложено место для большого костра. Под ногами вышагивали пёстрые куры, где-то мекали козы, ветер полоскал сохнущее на верёвках бельё, туда-сюда сновали люди, занятые своими ежедневными заботами, чуть поодаль с задорным визгом носилась кучка малышей.

К Берену летящим шагом подошла высокая женщина, за которой спешили девочка-подросток и второй охранник. Женщине было не меньше семидесяти, но оливковые глаза смотрели молодо и ясно. На ней был длинный пёстрый халат на запа́х, из-под подола которого выглядывали широкие тонкие штаны; по плечам вились пушистые седые локоны, а худые смуглые запястья опутывало множество разноцветных нитяных браслетиков. Не укрылся от взгляда Берена и спрятанный на поясе под халатом пистолет.

Женщина невесомо коснулась ладонью лба Тари, словно щупала её температуру, и указала Берену на скамьи вокруг кострища: «отнесите туда».

– Поймай курицу и принеси мне нож, – тихо сказала она девочке лет четырнадцати. – А потом отведи малышку с лисом на кухню, пусть Марта их покормит.

– Это не её кровь, – спешно уточнил Берен.

Девочка озадаченно поглядела на старушку.

– Тогда принеси успокоительный отвар, – ответила ей женщина.

Берен понял: седовласая подумала, что Тари ранена. Грапи достаточно перекинуться из человеческого обличия, чтобы исцелились все раны, но иногда эти раны настолько тяжелы, что у организма просто не хватает сил на обращение. Тогда спасёт тёплая кровь живого существа – если её выпить, она запустит обращение. А вот если грапи получила раны в крылатом виде, никакие метаморфозы уже не помогут. Сейчас же Тари, чей адреналин держался на границе обращения, необходимо было что-то его снижающее: успокоительное или снотворное. Это не подействовало, если бы она только что не перекидывалась: сейчас у неё осталось не слишком много сил на трансформацию, да и Берен, как мог, старался разгрузить её, забирая на себя львиную долю эмоций Тамари.

Он посадил её на одну из лавок и, поскольку те были без спинок, приобнял Тари, чтобы она не упала, положил её голову себе на плечо.

– Потерпи, потерпи, – шептал он, – всё хорошо, слышишь меня? – через стальной сладковатый запах крови он чувствовал аромат её волос – дикий, горьковато-полынный, как и она сама. – Всё будет хорошо. Только не отключайся… – он продолжал повторять те самые слова, которые говорил ей двенадцатилетней в страшный вечер их первой встречи, и они почему-то действовали лучше остальных.

Спустя пару минут девочка принесла седовласой флягу и, взяв за руку Эльсу, повела их с Максом в сторону деревянного навеса, под которым стоял длинный стол.

Женщина присела рядом с Тари и, аккуратно поддерживая её за подбородок, влила в рот зеленоватую жидкость. Тари закашлялась.

– Ничего, ничего, – погладила её по щеке, – давай попробуем ещё, – она вновь наклонила флягу. – Здесь хорошие травы, полезные травы, от них сразу легче станет, – приговаривала седая так, будто Тари была трёхлетним ребёнком. – Ну, ну… Вот умница, вот хорошо! – она провела узкой ладонью по волосам девушки, и та вновь уронила голову Берену на плечо.

– Вы можете не держать её, теперь она не обратится. Отвар действует пусть и не слишком сильно, но зато почти моментально. Под «не держать» я имела в виду не её физическое тело, – пояснила она.

Берен поднял удивлённый взгляд на женщину.

– Я вижу, что вы делаете, – понимающая полуулыбка скользнула по высушенным старостью губам.

– Как?

– Я многое вижу. Это мой долг и часть моей работы. Я старшая мать нашей обители. Зовут меня Нила.

– Берен.

Нила кивнула, переплела пальцы на пустой фляге.

– Ей нужно смыть с себя кровь, – она посмотрела на егеря строго, но доброжелательно, чем напомнила его бывшую учительницу математики. – Вам тоже. Запах пробуждает внутреннего зверя. Пойдёмте, я провожу вас.

Берен вновь поднял Тамари на руки и пошёл следом за старшей матерью. Она привела его к деревянной кабинке – душевой, воду в которую качал насос, опущенный в пруд.

– Сажайте её прямо на пол, вот так, к стеночке, чтобы не упала, – руководила женщина. – Сейчас освежится и придёт в себя, – она отвернула вентиль, и из прикрученной к длинному шлангу старенькой душевой лейки брызнула пахнущая ряской вода. – А теперь пойдёмте. Оставим её.

Берен чувствовал растекающийся в груди холод – щемящее одиночество, сочившееся из Тари, и медлил. Как можно оставить человека в тот момент, когда ему необходима поддержка?

– Пойдёмте, пойдёмте, – настойчиво поторопила старшая мать, мягким, убаюкивающим голосом, – ей нужно побыть одной. Правда. Уж поверьте мне, – она взяла Берена под локоть и отвела прочь.

– Вы голодны, Берен?

Егерь отрицательно мотнул головой: никакой кусок в горло не полезет, когда изнутри тебя тупыми ледяными лезвиями распиливает чужая безысходность. Тут впору упасть на четвереньки и выть на луну во всю глотку, а не обедать.

– Ваши вещи тоже бы прополоскать, – Нила протянула ладонь и выжидательно на него посмотрела.

Вздохнув, Берен стянул с себя футболку, отдал её женщине, но та не шелохнулась.

– И брюки.

– Вот это лишнее, – буркнул он. – Чёрт, я так не могу! – он резко развернулся и пошёл обратно к душевой, но старшая мать перехватила его за локоть.

– Оставьте её, Берен! – жёстко, но без угрозы произнесла она, и этим вновь напомнила математичку.

– Не могу! – почти крикнул он. – Ей слишком больно!

– А вам?

– И мне!

– Учитесь контролировать свой дар, иначе он убьёт вас, – Несмотря на строгий тон, Нила смотрела на Берена просветлённо и ласково. – А она – она должна пройти это одна. Потому что станет гораздо сильнее, если справится с этим в одиночку. Без вас.

– А если не справится? – рявкнул Берен, пытаясь освободиться от цепких пальцев старшей матери, но они держали на удивление крепко, до боли стиснув его локоть.

Нила улыбнулась так, будто объясняла дураку очевидное:

– Значит, на то воля природы. Так тому и быть.

– Какая, к чёрту, природа, вы что тут, обкурились все?! – Берен наконец освободился от её хватки, выдернул из второй руки Нилы окровавленную футболку.

– Не лезьте не в свою печаль, Берен, – произнесла старшая мать уже холоднее, глаза предостерегающе сверкнули. – Останьтесь в стороне. Так надо.

– Если вам надо оставить меня в стороне, когда кто-то нуждается в помощи, вам придётся выстрелить в меня, – Берен бросил многозначительный взгляд на спрятанный под пёстрым халатом пистолет. – И лучше сразу в голову, – он резким взмахом закинул футболку на голое плечо и зашагал обратно к Тари.

Девушка сидела на полу душевой так, как её и оставили: привалившись боком к стенке, обняв колени, уткнувшись в них лбом. Длинные волосы чёрными струями стекали по её спине и плечам; с насквозь промокшей футболки бежали алые ручейки, смываемые несильным напором из душевой лейки. Берен скинул ботинки и втиснулся в узкую кабинку, опустился на пол, притянул Тари, усадив к себе на колени, и обнял, положив подбородок ей на макушку. Девушка слабо всхлипнула и уткнулась ему в грудь. Её била дрожь, но не от холодной, льющейся сверху воды, а из-за того, что терзало её изнутри.

– Я убила человека, Берен, – простонала она, – я убила невинного человека!

– Не такой уж он и невинный, – буркнул егерь, крепче прижимая Тари к себе.

В этот раз её тьма не давалась ему. Или сам Берен уже слишком устал. Но он не мог забрать её боль, как ни старался. А потом понял, что это Тари, сжавшись в комок, не пускает его. Смерть браконьера тащила за собой целый сгусток давних воспоминаний, от которых Тари из последних сил отгораживалась сама и не подпускала к ним Берена: ведь если он начнёт вытаскивать их, ей придётся вновь пережить всё это. Но другого выхода нет: только снова окунуться в эту боль, чтобы избавиться от неё уже навсегда.

– Тари, – позвал он едва слышно, гладя её густые мокрые кудри, – Тари, позволь мне помочь.

Молчание.

– Впусти меня, Тари, – мягко просил Берен, но её голова отрицательно качнулась под его ладонью. – Тари, – шептал он в её волосы, касаясь их губами, – Тари, я обещаю помочь. Позволь мне сделать это. Бесполезно бежать от страха. Чтобы победить страх, его нужно правильно встретить. Тари…

Длинный тёмный коридор через весь дом. Свет горит только в самом конце – в кухне. Тусклый и жёлтый, пробивается сквозь щель неплотно закрытой двери. Шестнадцатилетняя Тари в мягких домашних тапочках крадётся к свету, останавливаясь через каждый шаг, будто ещё не решила – стоит ли туда идти. Время позднее – третий час ночи, и если родители до сих пор не спят – у них на то должна быть очень веская причина. Очень. До Тари доносятся шепчущие голоса, но слов пока не разобрать. Ей уже и пить-то расхотелось – нужда идти на кухню среди ночи отпала сама собой, но теперь ей необходимо узнать, о чём говорят родители в столь поздний час. И ей до озноба страшно услышать их разговор.

«Но это же Тари, Романа! – уговаривал отец. – Это наша Тари, которую я учил ездить на велосипеде и нырять, не зажимая рукой нос!»

Мать молчала.

«А помнишь, в одиннадцать лет она принесла домой птицу со сломанной лапой? – продолжал отец. – Соорудила ей шину из палочек, кормила из пипетки размоченным в молоке хлебным мякишем и яичным желтком, помнишь? Ведь каждые три часа кормила, даже ночью! Мы все думали: Тари либо надоест возиться с ней, либо птица сдохнет раньше. А у ней, помнишь, лапа всё-таки срослась, и Тари выпустила её на волю. Тари справилась, а мы не верили в неё! Эта пичуга потом ещё несколько недель прилетала, всё сидела на рябине у крыльца, помнишь?»

«Амиран!» – дрожащим голосом прервала его Романа.

Голос у Тамари в мать – такой же низкий и мягкий.

Воцарилась долгая пауза.

«Я не могу отдать собственного ребёнка на опыты, словно крысу», – наконец выдавил отец.

«Амиран», – повторила Романа, но уже с укоризной.

«А как это ещё назвать? – шёпотом возмутился мужчина. – Экспериментальное лечение, которое за два года ещё никому не помогло, а вот от побочки скончалось несколько десятков! Да им просто нужны новые подопытные, Романа! Может быть, когда-нибудь лекарство и будет доработано, но если мы отдадим Тари сейчас, она, скорее всего, погибнет. Ей никто не поможет, Романа!»

«Но там она не сможет никому навредить. Она кого-нибудь убьёт, Амир, если мы оставим её дома. Каково нам тогда будет?» – Романа горестно вздохнула.

«Нам?! Каково будет… нам?!! А каково будет ей, Романа? Мы её родители! Мы должны защищать её! На кого же ей ещё полагаться, как не на нас?»

«Не забывай, кто она есть, Амиран! В пору не защищать её, а от неё спасаться».

«Но это же Тари, наша Тари…»

«Нет больше нашей Тари, Амир. Теперь это уже не она…»

«Да что ты говоришь, Романа! – вспылил отец. – Кто же это по-твоему, кто?!»

«Чудовище, – едва слышно ответила мать. – Чудовище под личиной нашей дочери, Амир. И оно только и ждёт, чтобы…»

Берен на миг выныривает из вязкой чернильной жути, судорожно хватает ртом воздух и вновь погружается в черноту.

Серое утро, грязный снег стелется под колёса старенькой легковушки. Тари сидит на переднем сиденье, отвернувшись к окну. На коленях – полупустая спортивная сумка: вещей взято лишь необходимый минимум. Наряды ей там, куда её везут, не понадобятся. Из окна видны только высокие сугробы, забрызганные коричневой кашей из-под колёс, и пепельная полоска неба над ними.

«Не холодно тебе?» – спрашивает отец. Головы он не поворачивает, пальцы держат руль с таким напряжением, что вот-вот раздавят, голос звучит влажно и солоно, виновато.

«Тепло ли тебе, девица?» – думает Тари и кривая невесёлая улыбка раскалывает фарфоровую бледность её тонкого лица. «Тепло, Морозушко», – отвечает, но второго слова отец за рычанием мотора не слышит. Или делает вид, что не слышит.

Подъезжают к перекрёстку, сбрасывая скорость. И тут из-за поворота вылетает чёрный автомобиль, тормозит совсем рядом, едва не «поцеловавшись» с их машиной капотами. Из него выскакивает Асинэ в расстёгнутой шубке из искусственного меха: без шапки, волосы растрёпаны, а под шубкой, кажется, и вовсе халат. Девушка бросается к машине, стучит в окно, чтобы Тари открыла дверь, но Тари лишь опускает стекло: она не хочет прощаться.

«Вылезай, дурёха! – облачко белого пара срывается с алых, искусанных чуть не до крови губ Асинэ. – Я уж думала – не успеем! – выдыхает, и Тари даже из машины слышно, как громко бухает сердце сестры. – Мы с Соломиром продали дом, Тари, и купили новый. В Виленске! – Асинэ почти кричит, не в силах сдерживать эмоции. – Не поедешь ты ни на какую живодёрню, ты будешь жить с нами!»

«Как – в Виленске? – только и может ответить Тари. – Как вы будете жить в резервации, вы же не грапи?»

«К чёрту, – машет рукой сестра, – приноровимся! Ты мне дороже. Вылезай давай!»

Берен вновь выныривает из тьмы, но сейчас даже не успевает сделать вдох, да и сил на это почти не осталось, – и следующая тёмная волна накрывает его с головой.

Белый больничный коридор, скалящийся блестящим кафелем. Мерцающая лампа дневного света. Воздух пропитан хлоркой, спиртом и неизбывным горем. Тари сидит прямо на полу. Чуть впереди, привалившись к стене, стоит высокий светловолосый мужчина. От раскрывшейся двери по коридору проносится страшный крик, больше похожий на рёв раненого животного. Платок Романы съехал набекрень, и из-под него выбиваются седеющие прядки – неслыханная для неё неряшливость. Сама Романа назвала бы это не иначе как распущенностью, но сейчас ей не до внешнего вида. Она кидается на Тари, но Соломир перехватывает женщину поперёк талии.

«Это ты виновата! – кричит мать, захлёбываясь слезами. – Это всё ты! Ты убила её!»

Слова отскакивают от кафельного глянца со звоном лезвий опасной бритвы. Отскакивают и отлетают прямо в Тари. Какие-то рассекают кожу. Какие-то навсегда застревают глубоко внутри, в сердце.

«Она даже не попыталась жить с этим синдромом, – воет Романа, – потому что видела, во что он превращает людей! Видела по твоей вине! И предпочла умереть, лишь бы не быть такой, как ты!»

Тари молчит. Она не может вымолвить ни слова – горло сжимает невидимая раскалённая цепь. Отчаянно ищет защиты и поддержки в глазах Соломира, но тот отводит взгляд.

«Лучше бы ты погибла тогда, в ту ночь, но ты даже сдохнуть вовремя не можешь!» – и Романа заливается слезами, уткнувшись в плечо зятя.

Чернота отступает так же неожиданно и резко, как и накатила. Они по-прежнему в душевой, и Берен прижимает к себе Тари так сильно, что она невольно вспоминает робкие, теплохладные объятия отца, который до сих пор боится дотронуться до неё по-настоящему: «Я люблю тебя, дочь, но… мало ли что может случиться, лучше поберечься». Она сидит у Берена на коленях, уткнувшись в его грудь, и слышит, как стучит его сердце: размеренно и как-то… основательно. Надёжно. А он чувствует, как по его голой коже, пониже ключиц, чертят горячие дорожки её слёзы, смешиваясь с холодными каплями воды.

– Я убила человека, – едва слышно повторила Тари, и слова отозвались внутри неё пустотой.

– Я тоже, – ответил Берен, поглаживая её волосы. – Двоих. И это – только за вчера.

– А ещё я подсматривала за тобой…

– Я знаю. Понял, когда уже… хм… поздно было что-то предпринимать, – в голосе скользит тень улыбки. – Не забывай, я чувствую твои эмоции.

– Господи, как стыдно, – шепчет, и, кажется, тоже улыбается, пусть пока только лишь мысленно, но эта незримая улыбка для опустошённой, выжженной души – как прохладный подорожник для разбитой детской коленки. – Прости…

– Ничего, – Берен заправляет её мокрые пряди за ухо, едва заметно, по-доброму, усмехается своим воспоминаниям, и щёки его чуть краснеют. – Я польщён…





Глава 11

– Берен? Берен! Берен!!!

На крик Тари в душевую прибежала Нила, позади неё как из-под земли выросли фигуры троих крепких парней. Женщина взяла Тари за плечи и, мягко отстранив от егеря, подняла на ноги:

– Не переживай, девочка, он просто слишком много на себя взял. Давай, обопрись на мою руку. Пойдём, тебе сейчас нужен отдых.

– Что с ним? – чуть не плача, спрашивала Тари, оглядываясь на залитое кровью лицо Берена. – Я никуда не пойду! Что с ним? Это из-за меня? Из-за меня, да? Ответьте мне! – выкрикнула она, потеряв терпение.

– Всё хорошо, он скоро придёт в себя, – успокоила её Нила. – Подумаешь, – кровь носом пошла! И такое бывает. Мальчики, отнесите его в свободный домик, – кивнула она трём парням.

– Это моя вина? Дело во мне, да? – не унималась Тари, хоть и сбавила тон.

Нила покачала головой:

– Нет, девочка, дело в нём. Берен не рассчитал свои силы, потому что не умеет ими пользоваться. Ты тут ни при чём. Пойдём, я провожу тебя, отдых тебе сейчас необходим не меньше, чем ему.


***

Тари присела на краешек узкой кровати, неловко поддёрнув непривычно длинный, расшитый мережками подол тонкого, кипенно-белого платья, которое одолжила одна из сестёр общины. Собственная одежда Тари всё ещё сохла, и сейчас, в невесомом полупрозрачном одеянии, открывающим плечи, девушка чувствовала себя непривычно и странно.

Тари посмотрела на спящего на кровати Берена, протянула руку, чтобы разбудить – у старшей матери был к нему разговор – но помедлила, по-птичьи склонив голову на бок, о чём-то задумалась. Солнце светило сквозь дверной проём, завешенный тюлем, и рисунок на шторе повторялся тенью на голом торсе мужчины. Она хотела разбудить его, похлопав по плечу, но вместо этого дотронулась подушечками пальцев до колышущейся тени под его ключицами, неспешно провела по узору вниз, к животу, и вернулась обратно, замыкая орнамент. Берен спал. На свету его тёмно-каштановые волосы отливали медной рыжиной, а ранняя седина на висках была и вовсе не заметна. Зато солнце высветило бледные, до этого невидимые веснушки, и благодаря им Берен растерял в глазах Тари половину своей пугающей суровости. Сейчас он выглядел не старше тридцати пяти, и Тари могла бы назвать его даже красивым… Во всяком случае, ту часть его лица, на которой не было шрамов.

– Береник, – чуть слышно произнесла она, словно пробуя имя на вкус. – Берен…

Тамари придвинулась чуть ближе и наклонилась, опершись рукой в изголовье кровати, почувствовала ровное дыхание Берена. Легонько, едва касаясь, она провела пальцем по его жёсткой, не изуродованной шрамом брови, очертила скулу. Опустившись к губам, её рука замерла, но потом всё же невесомо дотронулась до них, и от кончиков пальцев к сердцу Тамари словно электрический разряд пробежал. Она замерла, боясь вдохнуть. Берен чуть улыбнулся во сне. Тари медленно перевела дыхание, осторожно погладила его по щеке, остановилась на грубом шраме, выныривающем из-под чёрной кожаной повязки, и нашла его уродливое продолжение, скрытое густой жёсткой бородой. Сама не заметила, как склонилась к лицу Берена ещё ниже, оказавшись так близко, что почувствовала, как её окутывает тепло его тела. Мягкий мускусный запах будоражил, наполняя каким-то тонким, отдающим глубоко внутри трепетом, – так звучит пустой винный бокал, если провести по его краю пальцем. Взгляд Тамари туманился (наверняка виноваты успокоительные отвары!) и, не в силах удержаться на длинных ресницах егеря, вновь опускался к его губам.

– Даже не думай, – тихо произнёс Берен.

Тамари резко выпрямилась, залилась краской: действительно, что это она сейчас собиралась сделать, чёрт возьми?!

– Даже не думай снять её, – закончил егерь.

– Кого – её? – удивилась Тари.

– Повязку. Ничего интересного там нет, – невозмутимо ответил Берен, приоткрыв глаз, и эта невозмутимость после прикосновений прохладных пальцев Тамари давалась ему нелегко: сложнее было разве что притворяться спящим.

Девушка нервно усмехнулась:

– Я и не…

Вот чёрт, – скажет: «я и не думала», тогда возникнет вопрос, что ей понадобилось так близко от его лица! Тари покраснела ещё сильней. «Просто провалюсь от стыда прямо здесь, идёт?» – подумала она, поднимаясь с кровати, но Берен удержал её за руку.

– Останься, – он сел, и их лица оказались так же близко, как были незадолго до этого, только сейчас уже никто не спал.

«А спал ли тогда?» – усомнилась Тари, опуская глаза, но краснеть ещё ярче было уже некуда. Спрятаться бы за волосами, как она привыкла, но на свою беду забрала их в пучок на затылке, чтобы было не так жарко – августовский денёк разгулялся на славу.

Берен чуть отодвинулся, неверно истолковав её замешательство. Тари сидела против света, и солнце золотило нежную линию её изящной шеи и обнажённых плеч. Сквозь просторное платье и рукава-фонарики отчётливо проступали тени тонких изгибов её тела, и от них так непросто было отвести взгляд, но Берен всё-таки отвёл.

Эмоции Тари читались размыто и как-то смазанно, – практически не читались вовсе, но он чувствовал её смущение на грани стыда и расценил его как неловкость после его вторжения в очень личные, очень болезненные воспоминания.

«Как слон в посудной лавке! Вломился, натоптал… Потом ещё и сознание потерял, герой. Сам-то даже повязку с отсутствующего глаза ни за что не снимет, пряча уродливые рубцы, а Тари пришлось обнажить гораздо более глубокие шрамы на своём сердце. Почему людям свойственно стыдиться своей боли, хотя стыдно должно быть тем, кто её причиняет?» – думал Берен, и ему отчаянно хотелось поддержать Тари, утешить, успокоить, но он не знал, что и как сказать, чтобы не сделать ещё больней.

Тари казалось, что её щёки успели сменить пятьдесят оттенков бордового, пока Берен держал её за руку. Точнее, он задержал её за руку, когда она поднялась, чтобы уйти, и теперь её ладонь просто лежала в его ладони, и Тари совершенно не знала, что с этим делать. Он не держит её. Вон, даже отодвинулся подальше! И смотрит как-то… напряжённо. А руку не убирает наверняка просто из вежливости. Ждёт, когда она первая сделает это, чтобы не обидеть её. Соломир после смерти Асинэ делал то же самое: не реагировал на такие прикосновения Тари, и она теряла надежду. Нелюбовь пережить можно, к нелюбви она даже привыкла, но нет ничего страшнее вежливого равнодушия.

Тамари постаралась убрать руку как можно естественней, – будто хотела заправить волосы за ухо, но о том, что кудри собраны в пучок, она вспомнила, когда уже пальцы вхолостую скользнули по ушной раковине.

– Как ты себя чувствуешь? Как Эльса? – Берен попробовал хоть как-то сгладить неловкость: его прикосновение всколыхнуло в Тари горьковатое замешательство, он это почувствовал.

– С нами всё хорошо. Нила напоила нас какими-то штуками, они неплохо действуют.

«Правда, со странной побочкой» – усмехнулась она про себя.

– А ещё она отправит с нами двоих братьев и сестру общины – в помощь.

Берен нахмурился и хотел что-то сказать, но она перебила его:

– Старшая мать хочет поговорить с тобой. Сказала, что это важно.

Он кивнул. Тамари поднялась с кровати, направилась к выходу, но в дверях остановилась, уже откинув тюль, обернулась.

– Не я её убила, – тихо произнесла девушка. – Она порезала себе вены, когда получила положительные результаты тестов, своих и Эли. Но мать всё равно считает, что виновата я. Потому что из-за меня Асинэ видела, каково это…

– Ты не виновата! – Берен встал слишком резко, Тари инстинктивно отшатнулась, и он остановился в полушаге: пожалуй, обнять её сейчас – не самая лучшая идея. – Ты не виновата, – повторил он ещё раз, уже мягче, не приближаясь.

Тари кивнула: «спасибо», и вышла на улицу, растворившись в ослепительно-золотом солнце.


***

Нила ждала Берена в своём фургончике, потягивая из щербатой чашки травяной чай. Рукой пригласила его присаживаться на связанный из разноцветных квадратов набитый сеном пуф, пододвинула гостю второй стакан. Егерь поднёс напиток к лицу и недоверчиво понюхал.

– Это просто чай, – мягко кивнула старшая мать. – Ты должен научиться управлять своим даром, – с места в карьер начала она.

Берен отставил чашку на край низкого самодельного столика: пить её содержимое он не собирался.

– У меня нет никакого дара.

– Хорошо, называй это мутацией, – спокойно кивнула женщина. – То, что происходит с тобой, может спасти не одну жизнь, – Нила поглаживала ладонью круглый бок своей чашки, – но может и отнять твою собственную. В твоих же интересах уметь управлять этим.

Берен хотел возразить, но старшая мать опередила его, вскинула узкую ладонь, призывая дослушать.

– Все твои слова будут бесполезны. Дар пробудился, от него теперь не сбежишь. Он – часть тебя, твоя внутренняя суть, – Нила строго глянула на Берена, – и она будет мучить тебя, пока ты будешь её отрицать. Скажи мне, зачем бежать от того, что можно использовать во благо?

– Я не собираюсь ничего использовать, – резко ответил Берен. – Если это мутация, то её можно компенсировать медикаментами. Вот и всё.

– Использовать не собираешься, но не сможешь ничем себе помочь, когда дар опять позовёт тебя. Так же, как сегодня, когда ты там, в душевой, едва не заработал инсульт. И заработал бы, если бы не мои отвары, – задумчиво произнесла Нила.

Берен фыркнул:

– Это было в первый и последний раз и больше не повторится.

– Обещаешь?

Егерь удивлённо глянул на каверзную старушку.

– Вот и то-то, – удовлетворённо кивнула она, – не знаешь точно – не обещай. Но следующий раз может тебя доконать, если продолжишь сопротивляться своему дару. А следующий раз обязательно будет, и уже довольно скоро, если ты останешься рядом с этой девушкой. Хочешь быть с ней – придётся принять свою суть. Мы не сможем быть с кем-то, пока не научимся быть с самими собой. Быть самими собой, если хочешь.

– Да мы с ней знакомы пару дней, о чём вы вообще? – взвился Берен. – Я помогу им, они – мне, и в Благограде каждый пойдёт своей дорогой.

Старшая мать вздохнула, но спорить не стала.

– Твоё сердце – тебе видней, – согласилась она. – И чего подскакивать, будто я в тебя булавку воткнула? А уж кричать и вовсе без надобности – я не глухая, хоть уже и старая. Садись. Пей чай, он вкусный, с ромашкой.

Пристыженный Берен плюхнулся обратно на пуф, глотнул из стакана.

– Разумеется, мне видней, – сказал уже спокойным голосом.

– Вот и хорошо, вот и ладно, – меланхолично произнесла старушка, словно разговаривала сама с собой. – Жаль только, что одного глаза на всё не хватает: чтобы и на мир смотреть внимательно, и в собственную душу иногда заглядывать, – старшая мать бросила на него хитрый взгляд.

Берен смолчал, лишь зубами скрипнул и посмотрел угрюмо.

Она помолчала, потом достала из кармана своего халата тёмный пузырёк, поставила его на стол перед Береном, словно гвоздь вколотила.

– Это тебе нужно? – спросила, указав взглядом на баночку блокаторов сознания. – Здесь немного, но тебе недели на две хватит. И даже срок годности ещё не вышел.

Егерь непонимающе уставился на Нилу.

– Бери, если ты такой упрямец. Здесь они никому уже не нужны. А тебе и в Благоград теперь незачем. Но я не отдам их тебе, если всё-таки решишь туда ехать. О девочках не беспокойся, мы позаботимся о них не хуже тебя.

Берен задержал взгляд на баночке с пилюлями. Шансов получить таблетки в Благограде не так много. И ему безопасней было бы ехать в места более глухие, где найти его будет сложнее, чем в центральном госпитале… Его ладонь в нерешительности зависла над таблетками.

– Тамари всё поймёт. Она думает, что теперь и в человеческом облике опасна для тебя. Даже выпила специальный настой, чтобы ты какое-то время не смог так легко её читать. Этого хватит, чтобы уехать подальше.

Эти слова неприятным ознобом прокатились под кожей Берена, но он мысленно отмахнулся от тревоги и взял бутылочку с лекарством. Старшая мать кивнула.

– Вот только фенечку свою не снимай, – она указала глазами на болтавшийся на его запястье браслетик, который сплела Эльса. – Благодаря своему дару ты сможешь связаться с девочкой, если понадобится. Но для этого обязательно нужен физический маячок. Чтобы не заблудиться. Понял?

Берен закатил глаза:

– Вряд ли Эльса об этом знает.

– Это должен знать ты, – терпеливо сказала Нила. – А теперь можешь идти. А ещё лучше – уезжать. Прямо сейчас.

Берен вышел из её маленького жилища, больше похожего на гнездо, чем на дом, и вдохнул пряный, нагретый на солнце воздух. До темноты ещё несколько часов, и если он поедет не в сторону Благограда, а на запад, – успеет к ночи добраться до посёлка, где за небольшую плату можно найти ночлег у какой-нибудь старушки. Но сначала нужно попрощаться с Тари… Берен задумался.

То, что девушка отгораживается от него – нормально и даже естественно. Но какого чёрта он сам так на неё реагирует? Четыре года ушло на то, чтобы разорвать все связи с внешним миром, кочуя с места на место и выбирая работу, где не придётся общаться с людьми. Четыре года он старательно выпалывал из своего сердца, словно сорняки, все привязанности, все слабости, заглушал «лишние», как он считал, потребности, которые вреда ему принесут больше, чем удовольствия. Его не провоцировали даже откровенные домогательства Аркадии, но стоило тонкорукой грапи прикоснуться к его коже, и всё – словно кнопку нажала. И если дело было бы только в физическом влечении! Но она зацепила какую-то Богом забытую струну под его рёбрами, и теперь эта струна ныла и тянула, словно повреждённая мышца. Это не давало Берену покоя и пугало его, подстёгивая бежать ещё быстрее и ещё дальше, чем раньше.

«Она – грапи. На этом всё», – мысленно повторил он со всей твёрдостью, на которую был способен. Но в этот раз заклинание не сработало. Впрочем, не сработало оно и в первый.


***

Берен нашёл Тари с Эльсой на лавках у кострища.

– Уезжаешь? – спросила Тари, едва он подошёл к ним.

Дремавший рядом Макс, привязанный пояском к дереву, при виде хозяина сразу оживился, запрыгал и так оглушительно заахал, что Эльсе пришлось отвязать его и отвести подальше, отвлекая игрой.

Берен кивнул в ответ на вопрос Тари, и она улыбнулась. Улыбка вышла какой-то пластмассовой, – возможно потому, что улыбались лишь одни губы.

– Ты ведь не только за таблетками ехал, да? Ты больше не вернёшься… домой?

– Дома у меня нет уже давно, – ответил егерь, немного помолчав, – так, перевалочные пункты. Пора искать новый.

Тари опустила глаза, хотела что-то сказать, но передумала, а потом всё-таки решилась: протянула ему клочок бумаги с написанными на нём цифрами.

– Могу я попросить тебя позвонить, когда… когда устроишься? Просто хочу знать, что у тебя всё в порядке.

Поколебавшись, Берен взял бумажку, по обратной стороне узнал в ней оторванный уголок от последней страницы «Волшебника Изумрудного города».

– Я… – он запнулся, – не могу обещать.

Тари кивнула:

– И не надо. Но я буду жалеть, если не сделаю этого. А несделанного, о котором можно поплакать, у меня и так целый воз. Эльса, прощайся с Максом, ему пора! – крикнула она девочке и вновь повернулась к Берену. – Спасибо тебе! – благодарность была искренней, но неловкость лишь усиливалась с каждой проведённой наедине секундой. – Одни мы бы и километра не проехали, как оказалось, – Тари усмехнулась.

– Не забывай о лосе, – улыбнулся в ответ Берен, – мы квиты.

Тари подняла на него глаза, и янтарные колечки вокруг зрачков вспыхнули золотом особенно ярко. Неуверенно шагнув ближе, она встала на носочки у его плеча, потянула мужчину к себе, вынуждая наклониться к её лицу. Берена захлестнула волна тепла и полынной горечи с нотками яблочной свежести, даже сердце сбилось с ритма. Не успев ничего сообразить, он повернулся к ней, обнял, привлекая к себе, и из-за этого Тари промахнулась: поцеловала его не в щёку, как собиралась, а в уголок губ.

Поцелуй вспыхнул и тут же погас, но успел обжечь обоих до глубины сердца.

«Зачем ты всё это делаешь, Тари? – строго спрашивает Соломир, яростно вытирая салфеткой краешек рта. – Все эти дешёвые трюки со мной бесполезны, ты знаешь. И хотя бы из уважения к памяти своей сестры прекрати этот балаган!»

«Но я хотела лишь… ты просто развернулся и… я нечаянно», – лепечет в ответ девушка, чуть не плача, – это и правда была случайность.

«Пожалуйста, Тари, не считай меня идиотом!»

Тари на секунду замерла, но потом отстранилась, упираясь ладонями Берену в грудь, да так резко, что практически оттолкнула его от себя. Покраснела до корней волос, и можно было подумать, что оплошность с поцелуем просто смутила её, но импульс страха и острой то ли обиды, то ли неприязни был таким мощным, что даже сквозь все глушащие снадобья Нилы ударил Берена под дых. От неожиданности егерь отступил на шаг, посмотрел на девушку непонимающе и удивлённо.

– Прости, – она не знала, куда деть взгляд, – это случайность… Я не хотела!

Натянутая в груди Берена струна тоненько дзынькнула, с изнанки вонзаясь оборванным концом в живую плоть.

Что ж, всё к лучшему, – потому что если бы хотела, то уехать он бы не смог. А остаться, пока по его следу идёт охотник, нельзя. И уж тем более нельзя возвращаться.


***

Через несколько километров он остановил байк, достал из кармана клочок книжной страницы и долго смотрел на шесть цифр, написанных карандашом. В груди саднило, словно от пореза. Остатки проклятой связи, наверное. И как он умудрился так вляпаться? Взрослый же человек, прекрасно же понимает, что из-за него самого шансов нет ни черта, а с последствиями потом замаешься. Всё это только лишняя боль о несбыточном.

Берен разжал пальцы, отпуская с порывом ветра листок, словно бабочку.

«Она – грапи. На этом всё».





Глава 12

– Уехал? – кто-то ласково приобнял Тари за плечи, и она оторвалась от созерцания пустой дороги, уходящей за поворот.

Рядом стояла белокурая Марта – молодая женщина с лучистыми глазами и уже внушительным животом – месяц седьмой, не меньше.

– Вот, – она протянула Тари флягу, – Нила велела тебе пить по глотку каждые несколько минут. Это поможет восстановить силы. Пойдём, я покажу ваше с Эльсой гнёздышко, – она повела девушку к жилым домикам. – Сейчас выезжать в сторону Благограда поздно и небезопасно, так что отправитесь завтра утром. Переночуете в свободном фургончике по соседству с моим. А я пригляжу за вами: мы, грапи, должны держаться друг друга! – Марта сверкнула белозубой улыбкой.

– Постой, – Тари остановилась, ошарашенно уставившись на собеседницу, – ты – грапи? Но как… – она указала взглядом на выступающий живот Марты под лёгким светло-зелёным платьем.

Грапи не могли иметь детей: медикаменты делали зачатие невозможным, а без них неизбежным становилось обращение, которое убивало плод.

Марта заливисто рассмеялась:

– О, я давно отказалась от блокаторов адреналина! Это, – она с нежностью погладила свой живот, – была моя мечта. И я искала способы. Но все врачи отказывались даже попробовать. Никто не заинтересован в том, чтобы грапи размножались, ведь синдром, скорее всего, будет и у младенца. Но потом я встретила Нилу. Она учёный. Медик. Ещё до войны работала в каком-то НИИ, а после была в группе изучения синдрома Грапица. Ушла, потому что ни коллеги, ни руководство не хотели услышать её. Она твёрдо убеждена, что это не болезнь, а новая ступень развития. И если позволить генетической мутации доделать начатое, в следующих поколениях грапи после обращения смогут сохранять человеческое сознание и контролировать себя. А потом и контролировать само обращение – перекидываться по желанию. Но для этого грапи должны рожать. Много лет ушло на поиски возможностей, и вот, как видишь, – Марта вновь указала на свой живот, – старшая мать нашла способ.

– И никто не перекидывается? – удивилась Тари.

– Всё благодаря старшей матери! – восторженно воскликнула Марта. – Она работает с нами, помогает обрести гармонию, чтобы лучше себя контролировать. И её чудесные отвары очень помогают. А главное – это место, община. Убежище. Здесь мы заботимся друг о друге, и здесь нет места злу из внешнего мира.

– Неужели так просто? – недоверчиво спросила Тамари.

– А кто сказал, что это просто? – Марта остановилась, развернулась лицом к Тари и взяла её за плечи. – Это сложно, и каждому из нас в одиночку вряд ли было бы под силу. Но мы одна семья и мы поддерживаем друг друга. Здесь не нужно скрывать, кто ты есть. Здесь принят каждый. И каждый любим. И это помогает справиться с любой напастью.

«Вы же понимаете, что мне там не помогут!» – Тари плачет, Тари загнана в угол их маленькой кухоньки, и пятиться уже некуда. Отец сидит вполоборота, положив локоть на стол, спрятав глаза в ладонь. Мать наступает, уговаривая мягко и полюбовно, но за всей этой наносной душевностью Тари чувствует: всё уже решено, и выбора у неё нет.

«Вот увидишь, врачи позаботятся о тебе лучше нас, – убеждает Романа, – мы же совсем не знаем, как с этим быть, как тебе помочь!»

Тари замирает, прижавшись спиной к холодильнику, и под футболку проникает металлический морозец. «Просто не отдавайте меня туда! – умоляет. – Не отказывайтесь от меня!»

«Никто и не думает отказываться от тебя, Тари! – всплескивает руками Романа. – Ты же наша дочь, мы любим тебя! Но в лаборатории тебе будет лучше, там врачи, они позаботятся…»

«Врачи заботятся только о создании лекарства, – переходит на крик Тари, – а я буду лишь одним из подопытных кроликов!»

«Там ты будешь в безопасности, – гнёт своё Романа, – мы всё равно не сможем скрыть от соседей, кто ты есть, а они не потерпят рядом с собой грапи. Вспомни ту девочку, которая влезла в наше окно! И каково было после всего её матери и брату!»

«Так вот что тебя волнует? Соседи?!»

– Эй! Чего загрустила? – Марта безмятежно улыбалась, щурясь на клонящееся к закату солнце. – Прости, если вдруг разбередила твою рану. Их, должно быть, много. У всех, кто приходит сюда из внешнего мира, их много.

Тари опустила взгляд себе под ноги.

– О нет, только не нужно стыдиться своей боли! Каждому из нас это знакомо, – продолжила Марта, – каждый сам был таким, как ты.

– Это каким?

– Потерянным. Израненным. Непринятым. Нелюбимым. Но это место… оно исцеляет.

Девушки остановились у небесно-голубого вагончика, под окошками которого пышной шапкой цвели белые флоксы.

– Располагайся, не стесняйся, – Марта сделала приглашающий жест, – твой дом на эту ночь, – она заглянула в глаза Тари, и радужки Марты оказались такими же пронзительно-голубыми, как и вагончик. – Если ты захочешь, Тамари, община исцелит и твои раны, – тихо произнесла она, – а дом станет твоим не только на ночь. Стоит лишь захотеть, и наша семья с радостью примет тебя, Тари, – Марта сжала её ладонь, – а пока – обживайся. И не забывай пить отвар, – она кивнула на флягу в руках девушки. – А мне пора собирать к ужину, – улыбнувшись на прощание, она пошла по своим делам, оставив Тари наедине с голубым вагончиком и непрошеными мыслями.


***

На ужин вся община собралась за длинным столом под навесом. Прибежала счастливая Эльса.

– Смотри, Тари! – она вытянула вперёд руку, унизанную разноцветными нитяными браслетиками. – Я научила девочек плести фенечки, и мы сделали их друг для друга, чтобы обменяться на память! Красиво, правда?

Тари и Эльсу приняли как родных. Познакомили с Каем, Бором и Агнесьей, которые отправятся с ними в Благоград. Мужчины – оба крепкие и красивые, словно породистые кони, – одному лет тридцать, другому чуть за пятьдесят. Агнесья – смешливая рыжая женщина с искрящимися глазами и ямочками на щеках. Невысокая, чуть полная, но такая тёплая и милая, словно солнышко, нарисованное на картинке в детской книжке.

Ужин был душевным и очень уютным. Братья и сёстры шутили, смеялись, делились дневными событиями и обсуждали планы на ближайшее будущее. После еды Эльса убежала играть со своими новыми друзьями, а к Тари подошла Нила, забрала у неё опустевшую флягу и вручила ей новую, наполненную до горлышка.

– Я вижу, у тебя есть вопросы, девочка, – ласково произнесла она, – мы можем прогуляться вокруг общины, если хочешь. И я постараюсь ответить на них.

Они неспеша двинулись по тропинке, окаймлённой клеверными трилистниками, и закатное солнце, светившее в спины, вытягивало их тени чуть не до бесконечности.

– Вы правда можете контролировать обращения? – начала Тари.

Старшая мать покачала головой:

– Нет, милая, нет. Я не могу. Но ты – можешь. А я лишь могу научить тебя этому. И помочь травками, – она кивнула на флягу.

– И долго этому… учиться?

– Ну, как сказать, – старушка задумчиво вздохнула. – Зависит от того, как скоро ты сможешь подружиться со своей сутью.

– С этим монстром, в которого я обращаюсь?

– Это не монстр.

– Он жрёт людей!

– Тише, тише, – Нила легонько похлопала Тари по руке, успокаивая. – Глотни-ка отварчику. Здесь, в общине, никто никого не жрёт. Здесь каждый обрёл внутреннюю гармонию, приручил своего внутреннего зверя – свою суть. И ты сможешь. Если захочешь, конечно.

– Хотите сказать, что этот монстр – моя суть? – вспыхнула Тари. – Я всю жизнь убеждаю себя, что я не то, во что обращаюсь, я лучше, а вы говорите…

– У каждого есть тёмная сторона, деточка, – перебила её старшая мать. – И у тебя, и у меня. Пока ты не сумеешь посмотреть ей в глаза, пока не найдёшь с ней общий язык, она будет твоим врагом, неуправляемым и непредсказуемым. Но я не считаю обращённую грапи тёмной стороной. Скорее, наоборот – это шаг вперёд. Просто нужно научиться работать со своей второй сущностью. Если захочешь, у тебя получится. Как получилось у других братьев и сестёр общины.

– И что нужно для того, чтобы научиться управлять этим?

– Остаться с нами, – просто ответила Нила. – Кай, Бор и Агнесья позаботятся об Эльсе и из Благограда свяжутся с её отцом.

– Что? – встрепенулась Тари. – Нет, я не оставлю Эли!

– Она будет в безопасности. А потом вернётся домой. Но если ты не хочешь стать частью нашей семьи, Тамари, – старшая мать сделала многозначительную паузу, – то мы, увы, ничем не сможем помочь.

Тари кивнула:

– Я понимаю. Но я же смогу вернуться сюда потом, когда Эльса будет дома?

– Нет, милая, дважды в одну воду не войти. Если и вернёшься, будешь уже другой. Или здесь будет что-то иначе, – не так, как сейчас. Если такая возможность выпала тебе именно сегодня, не стоит её упускать.

– Но я не могу просто так взять и всё бросить.

– А что тебе бросать, деточка? Камни, которые тянут тебя на дно? Неужели их так жалко?

– Но Эли…

– Эли скоро сделают операцию. Она станет обычным человеком, «чистой», и как думаешь, – удержит ли тогда её отца что-то в резервации? Ты говорила, он не грапи. Захочет ли он растить дочь среди…

– Таких, как я? – дрогнувшим голосом прошептала Тари.

Оливковые глаза Нилы смотрели на неё с состраданием и нежностью.

– Иногда лучше не идти до конца, а свернуть туда, где светлее, милая, – старшая мать гладила её по плечу невесомой, как сухой листок, ладошкой, словно утешала маленькую девочку, – как бы ни было больно расстаться сейчас, через полгода будет ещё больнее. Сейчас тебе хотя бы есть куда свернуть. Или ты хотела бы остаться в Виленске? Может быть, у тебя там друзья?

Тари горько вздохнула, вспомнив погибшую Аркадию и светлоголового Мрецлава, в объятиях которого пыталась забыть Соломира, да вышло только хуже.

– Подумай, девочка. Ночь длинная, я не тороплю. И приходи ко мне, как решишь.

«Ты думаешь, мне легко? Одна ты тут страдаешь, а остальным – легко?» – шёпотом кричит Сол, стоя в коридоре. Одной рукой он придерживает полотенце на своих бёдрах, другой – дверь в комнату, чтобы та не открылась и его любовница, стыдливо кутающаяся в одеяло, не услышала лишнего.

«И правда, как я не подумала, – язвит в ответ Тамари, – это же такой труд – протащить к себе в спальню какую-то девку!»

«Когда ты успела стать моим тюремщиком, Тари? Ты даже не представляешь, как достала меня! – Солмир взбешён, но делает глубокий вдох, стараясь успокоиться. – Четыре года прошло, четыре! Достаточно для траура, не находишь? Теперь я собираюсь заняться своей личной жизнью».

«Для тебя, значит, „верность памяти“ имеет срок годности?»

«Не передёргивай! Для меня предать память Асинэ – это переспать с её сестрой, чего я никогда не сделаю. Но это не значит, что у меня не будет других женщин, Тари! Я всегда буду любить свою первую жену, но я не могу закопать себя вместе с ней! Да и она не одобрила бы этого…»

«Первую? Первую?!! Ты собрался жениться ещё раз?!!»

«Да, Тамари, собрался! Не сейчас, но рано или поздно это произойдёт, удивляться тут нечему. Я здоровый молодой мужчина, я не собираюсь всю оставшуюся жизнь быть один. Да и Эльсе нужна нормальная семья».

«А как же я?» – едва слышно спрашивает Тари, хватаясь за дверной косяк: последние слова Соломира подрубают её под колени и лишают воздуха.

«Найди себе парня, – швыряет ей Сол, – тебе двадцать два, взрослая девочка, пора перестать ходить за мной хвостом и задуматься о своём будущем! Вон, Мрецлав с тебя глаз не сводит, обрати внимание».

Тамари уставилась на Соломира непонимающим взглядом: «При чём здесь твой работник?»

Соломир рассмеялся: «Дурында, я нанял его только потому, что увидел, как ты ему понравилась! Он приятный парень, и я рассчитывал, что он сумеет тебя отвлечь. И развлечь».

«Отвлечь? – поперхнулась Тари. – Ты нормальный вообще?»

«Я-то нормальный, – вновь посерьёзнел Соломир, – а ты?»

Тамари медленно выпрямилась, отступила на шаг, оставляя на косяке влажный след от ладони. Впервые в жизни Сол, тем более – полуголый, не вызывал у неё ничего, кроме злости и отвращения.

«То есть мне пойти и переспать с Мрецлавом? – неестественно высоким для неё шёпотом спрашивает Тари, из последних сил сдерживая подступившие слёзы. – Или как там должно быть по твоим… расчётам?»

«Делай, что хочешь, – холодно отрезает Сол, – только оставь меня в покое».

Тари перевернулась на другой бок. Ей не спалось. В незашторенное окошко голубого вагончика светила луна, рядом сопела утомившаяся Эльса. Тари приподнялась на локте, потянулась через неё за флягой с отваром, девочка проснулась.

– Уже пора вставать? – сонно спросила Эльса.

– Нет, ещё ночь, спи, – шёпотом ответила ей Тари. – Эли?

– М-м-м?

– Тебе здесь нравится?

– Ещё бы! – в полутьме сверкнули восторженные глазищи. – Так нравится, что я бы жить тут осталась!

– Эли… А если я… останусь здесь?

– Прямо сейчас?

– Да.

Девочка вздохнула, чуть подумала прежде, чем ответить:

– Мне кажется, тебе тут будет хорошо. А если тебе будет хорошо, я буду рада.

– То есть ты не против?

Спокойствие Эльсы не только удивило, но даже немного уязвило Тари.

– Нет, я не против. Папа всегда говорил, что однажды это случится: ты уедешь. Или уедем мы сами. И что жить все вместе мы будем самое долгое – до моей операции. А ведь она уже совсем скоро…

Так вот в чём дело! «Папа говорил…» Тамари вздохнула, откинулась на подушку.

– Но я, конечно, буду скучать по тебе, Тари. А ты по мне будешь?

– Конечно, зайчик, конечно буду…


***

– Решила? – старшая мать отворила дверь за миг до того, как в неё постучалась Тамари, словно заранее почувствовала её.

– Я… хочу остаться, – девушка зябко обхватила себя за локти.

– Добро пожаловать в семью, деточка! – Нила обняла Тари мягко и бережно, словно птица крыльями укутала. – Да ты дрожишь! Замёрзла? Немудрено, немудрено! Предрассветный час самый холодный, да ещё и туман этот с реки. Проходи, я напою тебя горячим чаем.

После того, как Тари задремала, заботливо укрытая вязаным пледом, Нила вышла на улицу. Поглаживая круглый бок своей чашки, прислонилась плечом к стене вагончика, глубоко вдохнула свежий утренний воздух. Достала из кармана брюк под халатом маленькую бутылочку с тёмной, пахнущей клопами жидкостью, щедро плеснула в свой чай.

– Ну что, профессор Ганзман, старый балбес, – усмехнулась она, поглядев на светлеющее небо, – надеюсь, тебе оттуда хорошо видно? Так вот и гляди, как я докажу свою теорию! Кусай теперь локти, узколобый индюк! Вы все сильно просчитались, не послушав меня тридцать лет назад, – она отпила чаю и улыбнулась своим мыслям.

Из-за вагончика бесшумно выступила высокая тень.

– Что тебе, Бор? – осведомилась Нила, не оборачиваясь на мужчину.

– Всё получилось? – робко спросил он.

– У меня всегда всё получается, пусть и не сразу. Маленькую отвезёте завтра к Ондатре, поживёт пока у них. Лет через семь-восемь она нам пригодится.

– Вы, как всегда, дальновидны, старшая мать, – кивнул Бор.

– «Мать»! – хмыкнула женщина.

– Простите, профессор Дарер, привычка.





Глава 13

Берен постучал в очередную дверь – достаточно обшарпанную, чтобы хозяйка не побрезговала возможностью подзаработать, сдав комнату на ночь. Дверь приоткрылась, над натянувшейся между нею и косяком цепочкой блеснул серый глаз:

– Чего надо? – недружелюбно осведомился голос из-за двери.

– Переночевать не пу́стите? Я заплачу́.

– Иди отседова! Не надо мне ничего! – дверь с треском захлопнулась, оставив Берена созерцать облупившуюся коричневую краску.

– Пьёшь? – скрипнули сзади.

Берен обернулся. У крыльца, задрав голову, подслеповато щурился сухонький старичок в кепарике, пытаясь разглядеть егеря из-за толстых стёкол квадратных очков с широкой оправой. Заношенный пиджачок с оттянутыми карманами надет на загорелое до черноты тело, прикрытое под пиджаком разве что галстуком на растянутой резинке; рабочие брюки подвязаны огрызком верёвки, а штанины открывают тощие голые щиколотки, торчащие из огромных стоптанных башмаков, на одном из которых молния сломана и не застёгивается. В руках у дедули ручка уродливой тележки на разных колёсах, сколоченной из разномастных деталей и необструганных кривых досок. Сверху на тележке навалена куча непонятного тряпья, из-под которого торчит самоварная труба и выглядывает краешек замызганной электроплитки.

– Или выпиваешь? – дополнил свой вопрос дед, хитро прищурившись.

– Нет, – покачал головой Берен, – не пью.

– Э-э-э! – старик разочарованно махнул рукой и пошаркал своей дорогой, тоненько скрипя разноколёсой тележкой.

– Но выпить могу! – крикнул ему в спину Берен, сообразив, что дед ищет себе собутыльника.

Сутулая стариковская тень остановилась.

– Ну пошли тогда, – кивнул он Берену. – Звать-то тебя как?

– Берен.

Дедок подумал, пожевал губами, видимо, пытаясь запомнить.

– Это фамилия? – наконец спросил он.

– Имя.

– Меня Аресьич звать. Это отчество. А собаку твою как? – он ткнул пальцем в следующего по пятам за Береном Макса.

– Это лис. Зовут Макс.

Дед понимающе кивнул:

– У меня такая же рыжая была. Жулькой звали. До войны ещё. Лаечка. Вот точно такая, как твоя. Мы с ней, бывало, на охоту ходили. До войны ещё. Птицу стреляли. Уток в основном… Твоя собака умеет на птицу ходить?

Берен спрятал в усы упрямо ползущую на лицо улыбку.

– Только на кур.

– Куры нынче тоже дикие стали, – понимающе кивнул дед. – Вон у Евсиньи квочки намедни чуть меня не заклевали! Я, значит, сунулся к ней на огород, надо было мне у ней кой-чего спросить, а эти шельмы как выбегут из-за сарайки…

Берен вздохнул: спать, видимо, придётся сидя за столом и под дедовы байки. Ну и ладно, главное – не на улице. Уже стемнело, а найти ночлег здесь оказалось сложнее, чем он думал. Посёлок, конечно, был обнесён стеной от лесных тварей, но абсолютно ото всех она защитить всё равно не могла.

Старик привёл Берена в небольшой домик без огорода, велел разуться на терраске. Из-за цветастой шторки, отгораживающей кухню, появилась дородная бабка в байковом халате.

– Кого опять привёл, дед? – поинтересовалась хозяйка, закидывая на плечо кухонное полотенце.

Вид у неё был сердитый, голос – ворчливый, но глаза не злые, а, скорее, любопытные. Она носила стоптанные домашние тапки поверх белых носочков и лихо замотанный в сложный тюрбан платок, из-под которого выглядывала седая чёлка, накрученная на металлические бигуди с резинкой.

– Это друг мой, – прокряхтел старик, доставая из-под ведущей на чердак лестницы детский матрасик. – Бровин его фамилия.

Бабуля перевела недоверчивый взгляд на крепкого мужчину в мотоциклетной куртке, едва поместившегося под низким потолком их тесной терраски.

– Берен, – представился он.

– И гдей-то хоть у тебя такие друзья заводятся, старый? – поворчала хозяйка, но больше для порядка.

– Собаку свою тут оставь, вот ей лежак, – дед положил в угол извлечённый из-под лестницы матрасик.

– Это лиса, – поправила бабка.

– Да иди ты, – беззлобно проскрипел дед, махнув ладонью. – Ну-ка! – обратился он к Максу, присев на корточки и похлопывая рукой по лежанке. – Ну-ка, Жулька! Иди сюда! Фьюить! Ложись тут! Сейчас тебе баушка супчику нальёт. Нальёшь, баушка? – оборотился он к старушке.

Та вздохнула, смерив мужа нарочито безнадёжным взглядом, и ушла обратно за занавеску, неуклюже переставляя больные ноги. Дед выпрямился и молча скрылся за дверью, ведущей в жилую комнату, даже не поглядев в сторону Берена, и тот, уже разувшийся, так и остался стоять на терраске.

– Мальчик-то этот чевой есть не идёт? – раздалось из-за кухонной шторки. – Я уж супу налила.

– Который? – переспросил Берен, думая, что речь о Максе.

– «Который», – беззлобно передразнила старушка, вновь появляясь на терраске, – вот этот, – ткнула она пальцем в егеря и, тяжело наклонившись, поставила мисочку бульона рядом с Максовой подстилкой. – Ешь, горе луковое!

Макс накинулся на еду, едва не выбив тарелку из рук хозяйки.

– Ой, ой, жадный-то какой, матушки мои, голодный-то! И нога-то у тебя железная, ой горюшко ж ты моё неказистое! – попричитала бабка, качая седой головой. – Обожди, тапки тебе какие-нить найду, а то полы у нас холодные, – сказала она уже Берену.

Только сели за стол, в кухоньке появился дед, триумфально вскинув над головой руку с зажатой в ней бутылью.

– Рюмашки доставай, баушка! – торжественно провозгласил он.

– Ай, тебе лишь бы в рюмашку заглянуть, – женщина, не переставая ворчать, полезла в недра старого буфета с треснувшим стеклом, извлекла оттуда две рюмки размером с напёрсток, протёрла полотенцем, прежде чем поставить Берену и деду.

– Да мы по ма-а-аленькой, за знакомство! – примирительно протянул дед. – Нам пока Бромель расскажет чевой-нить интересного, да? Ты охотник, небось? Вон и собака у тебя…

– Егерь.

– Егерь! Ишь ты! Егерь значит, – старик разлил по рюмкам мутную белую жидкость. – Ну давай, егерь, грянем за знакомство! – дед запрокинул содержимое рюмки внутрь себя, ловко напялившись на неё всем ртом, словно на бутылочное горлышко. – А я старьёвщик, – сказал он, закусывая напиток луковым пером. – Аресьичем зовут. Отчество такое. Это вон, – кивнул на сидящую рядом жену, – баушка. А ты рюмашку-то свою обнуляй, чего ждёшь? Всё своё, домашнее!

Берен поглядел в стоящую перед ним едко пахнущую жидкость.

– Не думай, не отравишься, – поддакнула хозяйка. – А тоску твою свирепую, глядишь, и поразбавит, поглуше болеть будет.

– Что болеть? – не понял Берен.

– Душа, – многозначительно обронила бабка. – Я по глазам твоим… по глазу вижу – тошно тебе. Маята на сердце какая-то…

– Старьёвщик я. Знаешь, что это такое? – втиснулся обратно в разговор дед, отвлёкшийся на повторное наполнение и опустошение своей рюмки.

– Старьёвщик он, – пробурчала бабуля, – сам ни шиша не помнит, а старьёвщик!

И тут Берен понял, что дед вовсе не тот, кто торгует старыми вещами. «Старьёвщиками» называли носителей редкой мутации, которые могли выборочно уничтожать чужие воспоминания – как будто забирать старые, уже ненужные вещи.

– Сечёшь, о чём разговор? Старьёвщик любую маяту в утиль отправит. – хитро прищурился заблестевшим глазом дед.

– Да иди ты, старый перечник, – отмахнулась от него бабка, – нечего в чужом уму ковыряться, коли свой давно уж порастряс. А у мальчика дело молодое – поболит да пройдёт.

– Вот вечно ты, баушка, как посложнее любишь, – беззлобно возмутился дед, наливая себе третью порцию. – У тебя, глядишь, и аппендицит «поболит да пройдёт»!

– Ну ты сравнил, конечно, старый! То ж аппендикс – это часть организма, а то – воспоминания – кусочек души!

– И где ж разница? Как одно болит, так и другое тревожит.

– Аппендикс нас человеком не делает. А вот не будет воспоминаний, не будет и нашего опыта, и сами мы уже не будем такими, какими из-за него стали.

– «Не будет-не будет», – тоненько передразнил жену старик, прицеливаясь на четвёртую рюмочку, – много ты понимаешь!

– Да уж побольше тебя, окаянный!

– Подождите, – вмешался Берен, о присутствии которого старики, казалось, уже забыли. – Вы правда сможете убрать из моей памяти определённый момент? Или человека?

– А то как же! – гордо задрал покрытый седой щетиной подбородок дед.

– Ещё чего удумал! – одновременно с ним воскликнула бабка.

– Но человека проще, чем какой-то отдельный момент. Чище получается. Найти легче. И риска для мозгов, почитай, нет, – закончил дед, растянув губы в довольной улыбке.

Препирались они ещё не меньше часа, и чем активнее отговаривала бабуля, тем больше Берену казалось, что «стереть» Тари, а вместе с ней и эту навязчивую ноющую боль под рёбрами – отличная идея. Дед его поддерживал. В результате сошлись на том, что старьёвщик временно заглушит воспоминания, и если к утру Берен будет чувствовать себя хорошо, удалит их безвозвратно. Если ему, как утверждала старушка, станет только хуже, – вернёт всё, как было.

– Итак, что я должен делать? – спросил Берен.

– Сиди, не дёргайся, – велел старик, придвигая свой табурет поближе, – смотри мне в глаза и не моргай. Думай о том, кого надо стереть.

Дед впился взглядом в зрачок Берена, напряжённо зашевелил кустистыми, как у филина, бровями. В голове Берена словно поселился осьминог и теперь перебирал холодными скользкими щупальцами его мысли.

– Эта, что ли? – крякнул дед. – Кудрявая? А хороша девка-то! Уверен, что стираем?

– Я те щас сотру! – несильно хлестнула его полотенцем старушка. – Приглуши, как договаривались!

– Так чтоб дважды-то не лазить…

– Да иди ты!

– Да, это она, – прервал их перепалку Берен. – Заглушайте.


***

Время ещё не позднее – восемь вечера, но на улице уже темно. Свет фар подъезжающего уазика выхватывает пожелтевшие кусты вокруг невысокого заборчика у большого деревянного дома и кучку людей поодаль. От толпы отделяются двое и бегут навстречу высаживающимся из машины солдатам.

Парень и девушка, подростки лет семнадцати. Девчонка рыдает уже до икоты и ничего не может объяснить толком, лишь хватается за Беренов рукав и, словно в удушье, глотает открытым ртом воздух пополам со слезами. Светлый паренёк – спокойнее, хоть и бледен, как полотно, поддерживает её за талию.

Берен вопросительно смотрит на мальчишку: рассказывай, мол. Тот с видимым усилием разжимает до синевы побледневшие губы:

«В дом забралась грапи. Разбила окно»

«Кто-то ещё в доме есть?» – спрашивает Берен, но юноша отрицательно мотает головой.

Берен оборачивается на командира, который уже успел переговорить с толпой собравшихся зевак.

«Грапи мелкая – это точно ребёнок, – говорит майор. – Судя по всему, она ещё в доме, поэтому предлагаю не лезть туда, а подождать, пока она примет человечий вид».

«Вы же знаете, как долго дети могут сохранять обличье твари, – возражает Берен. – Сколько нам её ждать, – до утра? А если она выберется и нападёт на кого-нибудь?»

Какая-то женщина окликает командира по имени, а когда он оборачивается, отвешивает ему смачную оплеуху. «Сначала бросил их, шельмец, а теперь дочь зачистить приехал?» – с ненавистью шипит она.

«Всё понятно, – думает Берен, – личные мотивы». «Со всем уважением, товарищ майор, – говорит он, – но я буду действовать по уставу».

«Отставить, капитан! Не сметь входить в дом!»

Но Берен не слушает командира. В уставе на такой случай есть чёткие указания: незамедлительное вмешательство и, при необходимости, нейтрализация грапи. Устав выше приказа майора, Берен не намерен нарушать его. И он идёт к дому.

Тёмный коридор. Пустые комнаты. Сквозняк из-за разбитого окна, в которое влезла тварь.

«Не стреляй, это приказ!» – на самой низкой громкости хрипит рация прокуренным голосом пополам с помехами.

Тёмный коридор… Но светить фонариком слишком опасно, к тому же руки заняты автоматом. Пустые комнаты. Сквозняк. Да сколько ж здесь дверей?! Шаг. Ещё шаг. Что-то мягкое под ногой… Всего лишь плюшевый заяц.

«Не стреляй, мать твою!!! Она ребёнок!»

Тихий щелчок выключаемой рации.

«Иди к чёрту!» – думает Берен.

Осталась последняя комната.

Шаг. Ещё шаг. Последняя дверь не заперта. Она отворяется с тихим, тянущим за нервы скрипом, и Берен сразу понимает: тварь здесь. Сам удивляется – откуда он это знает? В комнате слишком темно, чтобы различить крылатую тень, но он уверен, что она там, и, едва успевает сделать шаг, она нападает. Бритвенно-острые когти обрушиваются на него сверху, пропахивая половину лица и предплечье. Боль, – густая и горячая, как кровь, льющаяся на грудь и руки, заливающая стрекочущий, бьющий отдачей в плечо автомат…

«Ей было всего девять, – с ненавистью цедит командир, обдавая Берена корвалольным запахом, – она была всего лишь маленькой девочкой!»

«Она напала на меня», – тихо отвечает Берен, чувствуя, как из-за лопнувших швов пропитывается кровью повязка на лице.

«Да похрен мне на тебя! – рявкает командир. – Если бы послушался моего приказа и не полез бы туда – не напала бы, – едва слышно добавляет он, и голос настолько ядовит, что можно использовать вместо цианида. – Ты убил маленькую девочку. Убил просто так, по собственной дури. Живи теперь с этим, – лицо майора перекашивается в улыбке, больше похожей на судорогу мышц. – Как жаль, что она не оба глаза тебе выдрала! Тогда бы ты до конца своей паршивой жизни мог видеть только её и ничего больше!»

Берен просыпается в холодном поту, под ним заунывно скрипит пружинами старенькая раскладушка, занявшая всё свободное место в кухне. Как он здесь оказался? Ах, да: взрыв в госпитале, струна, натянутая меж деревьев…

«Я буду преследовать тебя, пока не убью. Или пока ты не убьёшь меня, Берен».

«Я не собираюсь убивать тебя. Уймись уже, Азим».

Неприятная, злая ухмылка кривит тонкие мальчишеские губы: «Что так, Берен? Думаешь, я не сумею придумать, как сделать тебе так же больно, как сделал нам ты? Думаешь, я отступлюсь? Или рассчитываешь на быстрый и безболезненный конец? – из горла вырывается резкий смешок. – Тебе придётся убить меня, чтобы я оставил тебя в покое. Хотя нет, постой-ка! Ведь даже тогда, о великий и ужасный Берен, я буду приходить по ночам и терзать тебя, пока не загоню в петлю, Берен, убийца маленьких девочек!»

Берен сел на раскладушке, уперев локти в колени, запустил пальцы в волосы, впившись в них так, словно хотел содрать с себя скальп голыми руками. Что он наделал? Как, – как он мог жить все эти годы после того, как сам, по своей же глупости, из-за тупого следования правилам, расстрелял ребёнка? Почему не послушал приказа майора: ведь это было логично – подождать, пока её адреналин придёт в норму! Ей было девять, всего девять…

– Верни всё как было, старый дурак! – заглянув за кухонную занавеску, велела бабка стоящему за её плечом старьёвщику. – Говорила же, что так и будет! – не сдержавшись, добавила она.





Глава 14

Эльса проснулась, когда Тари вышла из вагончика. Снаружи было ещё темно, но близкий рассвет чувствовался в уже не по-ночному прозрачных запахах и в какой-то особенной предутренней тишине.

– Ты здесь? – спросила девочка.

– Я всегда здесь. Ты же знаешь, – ответил ей низкий голос.

Эльса кивнула, грустно вздохнула.

– Не бойся, – утешил её голос.

– Сначала ты говоришь, что Тари грозит беда, а я должна вести себя, как счастливая и послушная дурочка, и куда-то ехать с этими людьми, а потом просишь не бояться? – с обидой в голосе спросила девочка. – Почему я не могу рассказать ей обо всём? Почему я должна со всем соглашаться, плести браслетики и никому ничего не говорить? Почему ты так поздно предупредил меня, ведь можно было просто не дать уехать Берену, тогда мы не остались бы здесь одни? Почему, Гудвин?! Разве друзья так поступают?

– Тари тебе всё равно не поверит, Эли. А если упомянешь меня – то и тем более. Ты должна быть послушной, чтобы они не видели в тебе угрозу. Так безопасней. И проще будет помочь Тари. Что же касается Берена… Он должен был кое с кем встретиться. И кое-что понять. Кое-что очень важное.

– Но он вернётся? – с надеждой прошептала Эльса. – Ты сможешь сделать так, чтобы он нашёл нас, Гудвин?

– Нет, Эли, я не смогу. Но ты – сможешь. Делай то, что я тебе скажу, но не подавай виду, что слышишь меня или не доверяешь братьям и сёстрам общины. И не пей больше эту дрянь из фляги, пожалуйста!

– Ты ругаешься!

– Прости. Не глотай эту гадость. Просто притворяйся, хорошо?


***

Тари помахала рукой и ещё несколько шагов прошла по дороге за жёлтым фургончиком, провожая Эльсу. Несмотря на раннее утро и близость реки, огибающей лагерь с одной стороны, было невыносимо жарко. Очень хотелось пить, и Тари постоянно потягивала травяное снадобье из фляги, которую дала ей старшая мать. От жары немного кружилась голова, и во всём теле ощущалась благостная слабость, как после бани. Тари постояла пару минут у поворота, за которым скрылся фургон, и побрела обратно в общину.

– У меня будут какие-то обязанности? – поинтересовалась она у дожидавшейся её Нилы. – Не хочу сидеть без дела.

– О, они у тебя обязательно будут, – старушка приобняла её за плечи и повела к своему домику, – но для начала мне нужно с тобой поработать. Я буду помогать тебе держать обращения под контролем, но для этого мне нужно понять, с каким материалом я имею дело, поэтому позволь мне немного изучить тебя. Возможно, будет не слишком приятно, но это необходимо. Иначе я не смогу помочь тебе. Садись.

Тари опустилась на мягкий вязаный пуф.

– Как вы будете это делать? Помогать и… изучать?

– Почти как Берен, – успокаивающе улыбнулась старшая мать. – У нас с ним одинаковые мутации, только я умею своей пользоваться. Мне для этого не нужна ни эмоциональная связь, ни даже разрешение. Хотя без последнего – чуть посложней.

– Но тогда я смогу навредить и вам, как навредила ему, – встревожилась Тари.

– Не беспокойся, дитя, я же сказала: я умею ей пользоваться. Я вытягиваю то, что нужно, не вбирая в себя, как он, а сразу отпуская. Твоя тьма заденет меня лишь по касательной и не причинит вреда. Не бойся, я с ней справлюсь. Но чтобы облегчить мне задачу, ты должна довериться мне. Готова?

Тари неуверенно кивнула.

– Просто закрой глаза и расслабься, – Нила взяла ладони девушки в свои, положив большой палец на её правое запястье, чтобы чувствовать пульс. – Дыши ровно, милая, и ни о чём не думай. Я сама найду всё, что мне нужно.

Тамари провалилась в недра пуфа, словно в стог сена. Вокруг витали травяные ароматы, за дверью умиротворяюще стрекотали кузнечики. Бояться было нечего.

«Если бы ты знала, деточка, к какому великому делу сможешь приобщиться! – подумала Нила, настраиваясь на Тари, словно радиоприёмник на нужную волну. – Если бы знала, какой научный прорыв ждёт нас с вами, то участвовала бы в этом добровольно, дорогая! Но вы все слишком слабы, слишком необразованны и эгоистичны, чтобы понять это, чтобы посвятить себя величайшему эксперименту, результаты которого перевернут привычный нам мир… Поэтому будь умницей и дай мне то, что поможет управлять тобой. Будет немножечко больно, но потом ты станешь спокойной, довольной и послушной. Как Марта».


***

Берен мчал так быстро, что, если бы не страховочные ремни, Макса уже давно бы сдуло из его штурманского кресла встречным ветром. Берен не чувствовал Тари, хоть он не пил своих таблеток, и эта эмоциональная анестезия не могла быть следствием ночных экспериментов с его памятью, как заверил старьёвщик. Просто что-то было не так. Он не чувствовал Тари, и случись это днём раньше – обрадовался бы, но сейчас интуиция вопила о надвигающейся беде.

«Почему ты меня не спас?»

«Я спас тебя. Всё будет хорошо, слышишь?..»

Какого чёрта он оставил их? Какого чёрта не довёз до госпиталя, как собирался?! Испугался, что лишняя пара дней рядом с ней сделают ему больнее после, когда придётся расстаться в Благограде. Что тогда расстаться в Благограде будет уже слишком сложной, непосильной задачей. К чёрту всё, он согласен на любую боль! Даже если никогда не сможет забыть Тари, даже если придётся до конца дней видеть её во сне, лишь бы сейчас не было поздно! Лишь бы не было слишком поздно…


***

Они дышали в такт, и пульс Нилы постепенно сравнялся с пульсом Тари, словно влился в него, став его частью. Когда Берен забирал её боль, она не чувствовала его ни у себя в разуме, ни в душе́, а лишь ощущала, как он вытягивает из неё тьму. Старшую мать Тари почувствовала. Словно небольшие гладкие камушки перекатывались в её голове, постукивая холодными боками друг о дружку. Не больно, но приятного мало. В случае с Береном Тари знала, что он видит, здесь же – оставалась в неведении.

Нила перебирала её воспоминания, словно вешалки с одеждой в платяном шкафу: какие-то отодвигала не задерживаясь, на каких-то останавливалась, разглядывая, а что-то выдёргивала из уютного полумрака на свет, чтобы увидеть в деталях. И вот тогда Тари становилось больно: сердце замедлялось, в горле горело – первые признаки подступающего обращения. Но то ли старшая мать крепко держала её в человеческом теле, то ли затронутые ею воспоминания не были настолько сильны, (Тари, не видя их, лишь ощущала сопровождающие их эмоции) – однако обращения не происходило.

Профессор Дарер недовольно поджала губы: Тамари отлично владела собой. С одной стороны, это хорошо для эксперимента, с другой – чем лучше человек себя контролирует, тем сложнее им управлять. И, если не найти воспоминания-кнопки, лишающей Тари контроля над собой, то убедить девушку в её беспомощности, скверности, сломленности будет сложнее.


***

– Сейчас! – прозвучало в голове Эльсы, и девочка потянула сидевшую с ней в кузове фургончика Агнесью за рукав.

– Я хочу в туалет!

– Остановитесь! – крикнула женщина через окошечко в кабину, и машина свернула на обочину. – Давай быстрее, – поторопила она Эльсу, – только в лес не заходи!

В лес Эльсе было ни к чему. Она прикрыла дверь фургона, встала так, как сказал ей Гудвин – чтобы её не было видно в зеркала заднего вида – и, сняв с запястья ярко-жёлтую, как цветок одуванчика, фенечку, бросила её на дорогу.


***

Берен вернулся в общину, но за шлагбаум его не пустили.

– Наши люди увезли твоих девочек в Благоград, как и обещали. Там их и ищи, – недружелюбно бросил один из охранников, поигрывая пистолетом.

Отъехав от шлагбаума, егерь остановился и сосредоточился, попробовал почувствовать Тари, отыскать её хотя бы мысленно. Но всё было бесполезно. Внутри стояла такая тишина – ни единого отголоска – словно никакой эмоциональной связи между ними никогда не было. Не молчала лишь интуиция, и, хоть охранники Берена не убедили, она велела сесть на байк и ехать в сторону Благограда.


***

Это воспоминание казалось скучным и неприметным, но профессора привлекло то, насколько тщательно и глубоко оно было спрятано. Она ухватила едва торчащий хвостик, легонько потянула, и на неё словно чан с нефтью опрокинули: едва успела отзеркалить солёную тьму по касательной, – так неожиданно и обильно она полилась. Сердце Тари бухнуло и на время остановилось, трансформируясь вместе с телом, выгнувшимся дугой, словно от пронзительной боли.

«Так, девочка, так, хорошо!» – мысленно пробормотала старшая мать и потянула воспоминание сильнее. На её удивление, Тари не перекинулась сразу, как бывало с другими. Девушка отчаянно… нет, – даже доблестно сражалась, из последних сил удерживаясь в человеческом обличье. Но эмоции, вызванные невидимым для неё воспоминанием, оказались сильнее, и вскоре на вязаном пуфе напротив Нилы оказалась не Тари, а чёрная пернатая тень. Она колыхнулась, чтобы подняться на крыло и напасть сверху, но лишь безвольно обмякла.

«Да, детка, со мной не забалуешь! Не напрягайся».

Профессор рванула воспоминание, вытаскивая его на свет, и стёкла в её вагончике зазвенели от истошного, переполненного болью вопля грапи.

«Мне жаль, что ты узнала об этом, – говорит Асинэ, – тем более таким образом. Я не думала, что ты вернёшься так рано».

«Занятие отменили», – хрипит Тари. Она стоит у окна и смотрит на улицу, не на сестру. На сестру смотреть сил не хватает. «И давно это у вас?» – спрашивает, и голос звучит, словно чужой, даже как будто откуда-то из другого угла комнаты.

«Пару месяцев», – не сразу отвечает Асинэ, и Тари понимает, что это полгода, не меньше.

«А как же Сол?» – Тари проглатывает подступившие к горлу слёзы.

«Он не должен ничего узнать! – отвечает Асинэ уже гораздо быстрее. – Никто не должен… Тари, поклянись, что будешь молчать!»

«Ты хоть ещё любишь его?» – Тамари отворачивается от окна, сквозь мутную пелену смотрит на Асинэ. Голос сорвался, и получился какой-то беспомощный сип.

«Я… не знаю, Тари, – Асинэ опускает глаза, не выдерживая взгляда младшей сестры. – Иногда мне кажется, что уже нет».

«Так разведись!» – выплёвывает Тари. Асинэ закрывает лицо руками, опускается на кровать. «Не могу, – сквозь слёзы шепчет она в ладони. – Я беременна, Тари. И я не знаю, кто отец…»

Пол уходит из-под ног Тамари, в глазах темнеет и, кажется, на руках уже пробиваются перья, но она чудовищным усилием воли удерживается от обращения – ей помогает внезапно вспыхнувшая в гаснущем сознании мысль. «Но этот твой, – шепчет Тари, – он же грапи!»

Асинэ кивает, всхлипывает. «Вот поэтому сегодняшняя наша встреча была последней. Ни он, ни кто-либо ещё не должен узнать о ребёнке раньше времени. И тем более о том, что этот ребёнок может быть не от Сола».

Если есть хотя бы малейшая вероятность того, что у кого-то из родителей активная мутация Гапица – рожать нельзя, таков закон.

«А о Соломире ты подумала?! Он будет воспитывать чужого сына или дочь?»

«Он об этом не узнает, – Асинэ отнимает руки от лица, и по её глазам Тари видит: сестра уже всё решила. – Никто, кроме нас двоих, не узнает. Поклянись, Тамари! Поклянись тем, что для тебя дороже всего!»

Но Тари молчит, не мигая смотрит на сестру.

«Если бы не я, Тамари, тебя бы на опыты сдали!» – срывается Асинэ, но Тари по-прежнему не отвечает. В вязком, удушающем молчании проходит не меньше минуты, Асинэ эта минута кажется сутками. «Клянусь», – наконец роняет Тари.

«Чем? – не отстаёт сестра. – Поклянись самым дорогим…»

«Клянусь жизнью Сола», – обрывает разговор Тари.


***

Берен затормозил и развернулся так резко, что едва не опрокинул мотоцикл на бок. Ему не померещилось: посреди дороги желтел браслетик из ниток – такой же, как сплела для него Эльса, и это не могло быть совпадением. «Молодец, малая!» – подумал Берен и вновь прислушался к себе, надеясь уловить хотя бы отблеск эмоций Тари. Ничего. Ничего хорошего…

«Я не слышу тебя, Тари. Я не слышу тебя, но, где бы ты ни была, держись!

Я сейчас подойду к тебе. Ты должна будешь взяться за мой ремень сзади. И не отпускать, что бы ни случилось. Справишься? Всё будет хорошо, слышишь?

Ты сильная, Тари, я верю – ты справишься. Не сдавайся. Ты нужна мне».


***

– Что, опять в туалет? – возмутился водитель, когда Агнесья попросила остановиться во второй раз.

– Это ребёнок, Бор, – пожала плечами женщина. – Тем более, отварами её поим безостановочно.

Эльса выбралась из фургона, сняла с руки красную фенечку и, размахнувшись, бросила на дорогу поближе к повороту, который они только что миновали.

Когда девочка через некоторое время попросилась в туалет в третий раз, удивилась уже и Агнесья.

– Теперь мне по-большому захотелось, – прошептала Эльса, смущённо опустив глазки.

На этот раз она незаметно сорвала с кустов у обочины и съела несколько диких ягод, на которые указал ей Гудвин. Они чистили желудок не хуже активированного угля, и девочку очень скоро стошнит, но это единственный доступный способ задержать фургон. И Эльсе потребуется как можно ярче изобразить отравление, чтобы не на шутку перепугать своих спутников.


***

«А младшая-то у нас ещё интересней, оказывается, – подумала профессор Дарер. – Возможно, грапи во втором поколении!»

Тари пришла в себя в куче сброшенных при обращении перьев, всё на том же вязаном пуфе в домике старшей матери. Голова трещала, словно с похмелья, во рту жгло омерзительной горечью, сил не было вовсе. Нила заваривала чай.

– Что… это такое было? – заплетающимся языком спросила Тари. – Я перекинулась, но впервые запомнила, что чувствовала, когда была нечеловеком.

– И что же ты чувствовала?

Тари нахмурилась, прислушалась к собственным ощущениям. Внутри была словно пустая заброшенная комната с разбитыми, засиженными мухами стёклами. В ней скопились пыль и мусор, половицы перекосились, обои повисли грязными клочьями, а по углам и потолку расползлись разводы чёрной плесени. «Мерзость запустения» – всплыло в голове неожиданное библейское.

– Это – твоя сердцевина, – не оборачиваясь, мягко произнесла Нила. – нынешнее твоё состояние. Ничего, мы над этим поработаем.

– Господи! – Тари закрыла глаза.

– Да, милая, этот мир слишком жесток, – Нила сочувственно вздохнула, – он дотла выжигает такие нежные души, как твоя, превращая их в пустоши. Но здесь, в общине, мы сделаем всё, чтобы в твоём сердце вновь зазеленела трава и распустились цветы. Это хорошо, что ты увидела свою суть и осознала её. Без этого исцеление было бы невозможным.

Тари бы поспорила: хорошо ли осознать такое? Никогда, даже в самые тяжёлые моменты своей жизни она ещё не испытывала такой безысходности, не тонула в столь непроглядном мраке. Но рядом была старшая мать, и она засветила для Тари маячок, призывно мигающий где-то в гуще этого мрака. Остаётся только идти на свет, идти на свет и на голос старшей матери, навстречу обещанному исцелению и покою…

«Я сейчас подойду к тебе. Ты должна будешь взяться за мой ремень сзади и не отпускать, что бы ни случилось. Справишься?» – донеслось откуда-то из глубины подсознания Тари и притупило ноющее чувство бессилия и страха. Тамари открыла глаза.

– Разве эта мерзость… эта пустота может быть моей сутью? – тихо спросила она.

Старшая мать хмыкнула себе под нос и протянула Тари чашку чая, но девушка не взяла её.

– Во мне есть тьма, – продолжила Тари, – и я чувствую её. Но это лишь какая-то часть меня, не я сама. Я не могу вся полностью быть такой. Не хочу!

– Вот для этого и нужно исцеление, милая. Мы поможем тебе. Возьми чашку.

Тамари поглядела в кружащиеся в светло-зелёном напитке чаинки. Их хоровод заманивал, словно русалочья песня – в омут, завораживал и уговаривал выпить отвар немедленно, весь до донышка. Выпить и уснуть…

«…и не отпускать, что бы ни случилось…»

– Сами пейте свой чай! – вскинулась Тари. – Я не верю вам! Я лучше, чем вы мне показали!

– Просто доверься мне, и я исцелю твою тьму, как исцелила тьму остальных братьев и сестёр общины, – убаюкивала старшая мать. – Выпей чаю, деточка, и успокойся!

«Лучше бы ты погибла тогда, в ту ночь, но ты даже сдохнуть вовремя не можешь!»

Тари чувствовала, как сгущается тьма внутри неё, как призывно и ярко мигает в этой черноте маяк старшей матери и как рвётся на этот свет её душа, уже согласная принять любые условия, лишь бы спрятаться в тёплом гнезде общины, подальше от страшного мира. Но кто-то как будто не пускает её, не отдаёт старшей матери, крепко держит иссечённой шрамами рукой – и верой в то, что Тари – не тьма, пусть этой тьмы в ней немало.

«Я спас тебя. Всё будет хорошо, слышишь?»

– Нет! – Тари отворачивается от предлагаемого чая, она хотела бы оттолкнуть руки старшей матери, но на это сил у неё уже не осталось. – Что вы хотите сделать со мной под видом этого вашего «исцеления»?

«Ты чудовище, Тари. И это не лечится».

– Выпей чаю! – голос Нилы на миг стал строже.

– Нет, – повторила Тари, – во мне есть свет, и я буду за него бороться!

– Ты слаба, девочка моя, – проворковала старшая мать, – одной с такой ношей не справиться. Только я смогу помочь тебе! Так позволь мне сделать это, – Нила поднажала ещё, пытаясь сломить девушку: сломленных проще использовать.

«Напрасно, Тари. Ты знаешь, что напрасно…»

«Делай, что хочешь, только оставь меня в покое».

Тари уже не могла сопротивляться, но её словно перемотали невидимой изолентой, которая не позволяла старшей матери сокрушить девушку окончательно. Сквозь шум в голове Тари, сквозь страшные, режущие по живому воспоминания, пробивался знакомый голос, тёплый, как какао, с горчинкой шоколадной хрипотцы: «Не сдавайся. Ты нужна мне», и она верила ему, а не старшей матери, и неосознанно чувствовала: он – тот, кто смог бы залечить её незаживающие раны, – он, а не Нила.

«Тари, я обещаю помочь. Позволь мне сделать это. Бесполезно бежать от страха. Чтобы победить страх, его нужно правильно встретить».

– Я исцелю тебя, деточка! – старшая мать улыбается ласково и успокаивающе, но улыбка насквозь фальшива – теперь Тамари видит это.

– Нет, – едва слышно ответила Тари, – вы лишь разрушите меня… Чтобы потом создать то, что вам нужно… Я хочу уехать.

Взгляд профессора похолодел, губы поджались, сложившись в тонкую нить: она недооценила связь грапи с этим одноглазым, и он решил-таки за неё побороться.

– Конечно, деточка! – процедила она. – Ты здесь по доброй воле и можешь уйти, когда захочешь. Но сейчас тебе нужно отдохнуть, – и Нила, дёрнув Тари за волосы, запрокинула её голову, силой вливая отвар в рот. – А позже мы попробуем ещё раз, – добавила уже ласковей, опуская обмякшую Тари на пуф.


***

Эльсу рвало в кустах на обочине. Агнесья металась над ней из стороны в сторону, причитая, чем же могли накормить ребёнка, что ему так поплохело. Кай и Бор вылезли из кабины и стояли у фургона, не зная, чем помочь. Эльса тянула время, как могла. Желудок её был уже пуст, но она старательно продолжала то и дело нырять в кусты с громким «буэ-э». Если Берен не появится с минуты на минуту, придётся выдумывать что-то ещё, например, врать о поносе. Но этого не потребовалось: вдалеке послышалось стрекотание мотоциклетного мотора, которое очень быстро приближалось.

– Кого ещё несёт? – проворчал Бор, вытаскивая из кабины два обреза, один из них он протянул Каю.

Берен затормозил в нескольких шагах от фургона, поставил мотоцикл на подножку. Мужчины его, конечно же, сразу узнали, напряглись, но на прицел брать не спешили.

– Что ты тут забыл? – недружелюбно крикнул Бор.

– Где Тари? – не обращая внимания на мужчин, спросил Берен у Эльсы.

– Она осталась в общине, – ответила девочка.

– Мужик, езжай-ка отсюда, – предостерегающе произнёс Кай.

– Как раз это и собираюсь сделать, – спокойно согласился Берен, – раз уж Тари с вами нет.

Он сунул руку в карман куртки, и Бор сразу вскинул обрез.

– Да не дёргайся ты, – усмехнулся Берен, – как видишь, моя винтовка осталась в чехле, – он кивнул на торчащее из-за плеча зачехлённое ружьё и одновременно вытащил из кармана зажатую в ладони гранату.

Выдернутая чека звякнула об асфальт раньше, чем Бор с Каем успели что-то сообразить.

– Ой, – с мрачным сарказмом обронил Берен, не спуская с них тяжёлого взгляда.





Глава 15

– Эльса, иди сюда, – позвал Берен, по прежнему глядя на мужчин, замерших, где стояли.

Агнесья тоненько запричитала, хотела удержать девочку за плечи, но та скинула с себя руки Агнесьи, отбежала от неё и спряталась за Берена.

– Оружие в фургон, – не повышая голос, скомандовал Берен.

Кай и Бор, нехотя, но всё-таки поплелись к отворённой двери кузова и сложили внутрь свои обрезы.

– А теперь – байк.

– Мы тебе грузчики, что ли? – возмутился Кай.

– Байк – в фургон.

Берен стоял с непроницаемым лицом и единственным своим глазом умудрялся сверлить обоих сразу: и Бора, и Кая. Последний вздохнул, скривился, но пришлось подчиниться: у кого в руке граната без чеки – тот и прав.

– А теперь отошли на десять шагов, – сказал егерь, когда мотоцикл оказался в машине. – Эльса, полезай внутрь, запри двери.

– Ты не сможешь вести с гранатой в руке! – выкрикнул Кай, отойдя в сторону.

– Я и не буду, – спокойно возразил Берен, – выброшу её в окно, когда отъедем. В ваших интересах держаться подальше. Лучше лёжа лицом вниз.

– Мамочки мои! – взвыла Агнесья, всё это время тихо поскуливавшая.

– Какого цвета граната? – шёпотом спросил у Кая Бор: он не различал цветов, но побывал на войне и знал, чем отличается боевая граната от учебной.

– Вроде чёрная, – почти не разжимая губ, прошипел Кай.

– «Вроде» или чёрная?

Когда Берен, открывая дверь машины, повернулся к мужчинам слепой стороной, Бор сделал шаг вперёд. Кай повторил его манёвр.

– Чёрная.

– Учебная, – едва слышно процедил Бор, – и сделал ещё шаг, но в этот раз Берен вовремя оглянулся.

Егерь успел отскочить от фургона и метнуть гранату в бросившихся на него мужчин. Она попала Бору в лоб, едва не свалив его с ног. Кай инстинктивно вильнул в сторону, чем сыграл на руку Берену: тот уклонился от удара, подставил ему подножку и, рванув за рубаху, перенаправил головой в железный бок фургона. По громкому «бам-м-м» егерь понял, что Кай благополучно долетел, куда его послали, но взглядом провожать его было некогда.

Бор напал слева, из слепой зоны, поэтому первый удар егерь пропустил, и кулак противника с треском впечатался ему в челюсть. Рот наполнился кровью из разбитой губы, перед глазами на миг потемнело, но от второго удара Берен увернулся, врезав Бору под дых.

Кай налетел сзади, обхватил Берена руками, пытаясь удержать, но тот рванул его вперёд, перекинув через плечо. Кай кувырнулся через егеря, не успев ничего сообразить, только сапоги в воздухе мелькнули и – оба сразу – попали по голове разогнувшемуся после удара Бору, сшибив его с ног.

Едва Берен выпрямился, на него с визгом и перекошенным от ужаса лицом бросилась Агнесья, вооружённая толстой корявой веткой. Но добежать до егеря женщина не успела: из фургона пушистой рыжей пулей вылетел Макс. Лис прыгнул, рассчитывая вцепиться в дубинку, но слишком уж высоко женщина задрала её над головой, и лисьи зубы сомкнулись на её локте. Агнесья выронила ветку, завизжала ещё пронзительнее, попыталась стряхнуть с себя лиса, но тот зафиксировался надёжнее любой пиявки.

Отвлёкшись на них, Берен не успел среагировать, когда кто-то из поваленных наземь противников подсёк его под ноги. Егерь упал, тут же верхом на него уселся Бор и зарядил Берену по лицу правым и левым кулаком по очереди. Ударить в третий раз он не успел: Берен перехватил его руки, дёрнул на себя, боднул Бора головой в лоб. Егерь перекатился вместе с противником, меняясь с ним местами. Оказавшись под Береном, Бор даже дёрнуться не успел: его сразу же вырубил егерский кулак, врезавшийся промеж глаз.

Сзади на Берена бросился Кай и, обхватив его локтем за шею, рванул вверх в удушающем захвате. Берен вскочил на ноги, со всей силы припечатал Кая спиной о фургон и врезал ему локтем под рёбра. Хватка на горле егеря ослабла, он вывернулся, оказавшись лицом к Каю, дважды быстро ударил в корпус слева и справа и «загасил» его апперкотом в голову.

Макс, всё это время с угрожающим подвыванием гонявший Агнесью, не давая ей приблизиться к дерущимся мужчинам, с разбега заскочил обратно в фургон. Берен глянул на женщину, и она, залепетав что-то невнятное и умоляюще заломив брови, вскинула перед собой ладони, попятилась.

– Дура, – буркнул егерь: он и не собирался бить её.

Откинув Кая от фургона, Берен сел за руль и, лихо развернув машину на узкой дороге, поехал обратно к общине.

– Испугалась? – спросил он у Эльсы.

– Нет, – не без нотки хвастовства ответила девочка. – Я знала, что ты приедешь! Гудвин сказал.

Берен о чём-то задумался.

– Это Гудвин подсказал тебе оставлять браслеты на дороге? – наконец спросил он.

– Ага. А ещё – съесть ягоды, чтобы стошнило! И Гудвин знал, что отвары старшей матери пить нельзя. Но Тари пила. Она какая-то странная после них стала. Какая-то вялая. Мы же спасём её, да?

– Спасём. Скажи, малая, Тари плавать умеет?

– Как рыба! Она очень хорошо плавает. И меня научила.

– Это всё упрощает, – пробормотал егерь себе под нос.

Он спрятал фургон в зарослях орешника на другом берегу реки напротив общины. Берен забрался в кузов, попросил у Эльсы флягу, которую дала ей старшая мать, и, вылив отвар, наполнил её бензином из запасной канистры. На самом дне мотоциклетного кофра отыскал зажигалку: хорошая штука, ещё армейская, работает без осечек и воды не боится.

– Как мы будем её спасать? – поинтересовалась Эльса, с готовностью подскочив на ноги.

– Я переплыву на ту сторону, устрою поджог, чтобы их отвлечь, найду Тари, и мы переплывём обратно. А вы с Максом будете сторожить фургон. Нам несдобровать, если кто-то пролезет внутрь и угонит его. Работа непростая: нужно будет запереть все двери и окна и сидеть здесь очень тихо, чтобы никто не нашёл машину. Справишься?

Эльса с серьёзным видом кивнула.

– А если Тари всё ещё сонная после этих отваров, она не утонет?

– Я не дам ей утонуть. Ты, главное, ничего не бойся. Договорились? И за Максом пригляди, он не слишком-то смелый.

– Неправда! – возмутилась девочка. – Вон как он тебя от Агнесьи защищал! Ты должен его поблагодарить.

– Спасибо, Макс, – Берен улыбнулся, потрепав лисицу по ушам, – и тебе спасибо, малая, за то, что догадалась отстегнуть его ремни на мотоцикле.

– Это тоже Гудвин подсказал.

– Умный парень этот твой Гудвин!

Эльса расплылась в довольной улыбке.

Берен разделся, оставшись в одних джинсах. Закрепил на ремне флягу с бензином и сунул в карман зажигалку.

– Запри двери, – кивнул он девочке, – скоро вернусь. Вместе с Тари, – и вышел из фургона.

План был не слишком-то надёжный, не до конца продуманный, и в любой момент что-то могло пойти не так. Но за свою службу в зачистке Берену приходилось столько раз вытаскивать людей из ещё более опасных обстоятельств вообще без всякого плана, когда времени на размышления, как и сейчас, не было, что этот момент его не особенно беспокоил. Беспокоило то, что он всё ещё не чувствовал Тари, хотя был уже так близко к ней. Неужели он опоздал?

Доплыл до общины Берен быстро. Хозяйственные постройки стояли совсем близко к воде, и их слепые спины без окон соединялись в сплошную стену, но в одном домике была дверь – выход к реке. Разумеется, запертая.

Берен подкрался к двери, прислушался. Внутри громко фыркнула лошадь и глухо зацокала копытами.

– Налей коням воды и ступай, – раздался мужской голос, – я с остальным справлюсь.

– Я могу с тобой съездить, помочь! – ответил ломающийся мальчишеский.

– Не в этот раз. Ну чего надулся-то сразу? В следующий раз съездишь!

– У вас всегда всё до следующего раза, – обиженно ответил мальчишка, – а я взрослый уже, мне надоели детские поручения, я на равных с остальными хочу работать!

– Ишь ты, на равных! – крякнул мужчина, и Берену показалось, что голос принадлежит человеку уже в возрасте. – Ну, кобылу тогда в телегу запряги, раз помочь хочешь. Но сначала за водой сбегай. Сделаешь – позовёшь. Я до Митрона пока дойду, он пива наварил.

Весело брякнули пустые железные вёдра, и Берен притаился за дверью: если парень его заметит, придётся оглушить мальчишку. Но тот не заметил: выскочил из конюшни и бодро потрусил к реке, даже не глянув по сторонам. Молодой, неосторожный. Берен проскользнул в пахнущий сеном и навозом полумрак конюшни, притаился в дальнем её углу, спрятавшись за кучей какого-то барахла и поломанных деревянных колёс. Мальчишка вернулся, опрокинул вёдра в поилку, запер заднюю дверь на щеколду, вывел из стойла кобылу и впряг её в деревянную телегу. Отойдя на шаг, окинул довольным взглядом свою работу, удовлетворённо кивнул.

– Стой здесь, Черника, сейчас дядька Савватий придёт. И не дури, как в прошлый раз! – он похлопал лошадь по лоснящейся шее и побежал за дядькой.

Берен покинул своё укрытие, бросил на телегу охапку сена, облил её бензином и щёлкнул зажигалкой. Вспыхнуло мгновенно, и лошадь сама бы рванула прочь, испугавшись огня, но Берен на всякий случай подстраховался и огрел её по крупу.

Черника вылетела из конюшни, громыхая полыхающей телегой, и понеслась, не разбирая дороги, в самый центр поселения. Куры, истерично квохча и теряя перья, едва успевали выскакивать из-под её копыт; наперерез лошади с заливистым лаем кинулись три собаки, ещё больше напугав её. Закричали женщины, мужчины побросали свои дела и побежали спасать кобылу и добро, которое она безжалостно крушила на своём пути. Та, вытаращив обезумевшие глаза, ломанулась в сторону. Заложив немыслимую петлю, вывалила остатки горящего сена на крылечко чьего-то домика, на полной скорости зацепила объятой огнём телегой одну из опор, державших навес над общим столом. Навес рухнул, загорелся; уже накрытый к обеду стол перевернулся, зазвенели бьющиеся тарелки. Из-за выпавшего сена загорелось и деревянное крылечко; от прудика уже бежали мужчины с вёдрами – тушить. Основная часть народа всё ещё пыталась поймать свихнувшуюся Чернику, но кобыла продолжала метаться по общине, нанося всё больший ущерб.

В этой неразберихе никто не обратил внимание на Берена, пробравшегося к голубому домику, окружённому белоснежными флоксами, который описала ему Эльса. Тари с закрытыми глазами лежала на кровати. Словно принцесса на картинках в старых детских книжках. На ней было всё то же белое платье в мережках, лицо в обрамлении чёрных волос казалось бледнее обычного, рука безжизненно свешивалась с кровати, касаясь пальцами деревянного пола. Первая мысль, пришедшая в голову Берена, перетянула сердце тонкой струной: ещё чуть-чуть – и разрежет его пополам. Тари казалась мёртвой. Такой же мёртвой, как лежащая в хрустальном гробу сказочная царевна… Не успел… Он рухнул на колени, прижал два пальца к её шее, замер, не дыша, в надежде нащупать пульс… Но разбуженная его прикосновением Тамари открыла глаза раньше.

– Берен? Что…

Он сгрёб её в охапку и порывисто прижал к себе, конец её фразы утонул в его железных объятиях. Щекой Тари почувствовала, как непривычно тяжело, скачками, бьётся его сердце.

– Уходим! – бросил он, подхватывая её на руки.

Суматоха на улице достигла своего пика, и Берену с Тари удалось проскочить обратно к конюшне незамеченными. Он перевёл дух, только когда поставил её на ноги у кромки воды. Дверь в конюшню егерь припёр большим камнем, валявшимся неподалёку. На всякий случай, чтобы раньше времени не обнаружили, что она не заперта.

– Плыть сможешь? – спросил он у Тари. – Я подстрахую тебя.

Она кивнула, завязывая волосы в пучок, чтобы не мешали, зашла в воду по щиколотку

– Аккуратней, там… – Берен не успел договорить: Тари сделала второй шаг и провалилась едва не по горло. – Там глубоко…

Видимо, где-то на дне били ключи: на середине реки вода была ледяной. Когда Тари выбралась на противоположный берег, её била крупная дрожь. Никто из общины пока не заметил отсутствия девушки, не поднял тревоги, но торчать на открытом месте всё равно не стоило, и Берен сразу же увёл Тари к спрятанному в кустах фургону.

– Тари! – обрадованная Эльса бросилась ей на шею. – Они ведь не в Благоград меня повезли, представляешь? А Берен спас меня! Их побил, а меня спас! И тебя спас, я так рада!

– Прости меня, милая, прости, что оставила тебя, – всхлипнула Тари.

– Это не твоя вина, – подал голос стоящий рядом Берен, – это всё их снадобья.

– Ты замёрзла, Тари? – спросила Эльса, разомкнув объятия. – Ты вся дрожишь!

– Да, детка, немножко. Сейчас я выжму платье и будет чуть потеплее, – Тари улыбнулась посиневшими от холода губами.

– Возьми, – Берен протянул ей свою футболку. – Могу ещё предложить косуху, но она скорее доспех, чем одежда.

– Спасибо, Берен! – поколебавшись, Тари взяла футболку. – Я верну её сразу, как высохнет платье.

Егерь сел на водительское кресло, зашнуровал ботинки. Краем уха он слышал эмоциональную болтовню Эльсы, которая рассказывала Тари о произошедших событиях, пока та переодевалась и отжимала платье. Хлопнула задняя дверца фургона, и Тари забралась в кабину. Беренова футболка была ей едва не до колен, а растянутый ворот оказался слишком широк и сваливался с её плеч.

– Согрелась?

Девушка отрицательно мотнула головой.

– Но в сухом, конечно, теплее. Скоро согреюсь. Зато благодаря водным процедурам ушёл этот странный туман из моей головы, – улыбнулась Тари, и Берен поймал себя на том, что вновь чувствует, хоть пока ещё и очень слабо, тонкую ниточку их связи.

Но сейчас эта связь не вызывала ни того болезненного беспокойства, что раньше, ни желания во что бы то ни стало избавиться от неё. Однако в голове сразу зажглась тревожная лампочка: а что если отсутствие боли говорит о привыкании Берена к его дару? Тьфу ты, – к мутации? Ну уж нет, он не собирается ни к чему привыкать и ничем пользоваться! Эта чёртова штука пригодится ему для того, чтобы помочь Тари, но не более! Он возобновит приём таблеток сразу, как только оставит девочек в Благограде. И, наверное, когда-нибудь даже обратится к врачу, чтобы окончательно решить эту проблему. Да, так и сделает! Берен повернул ключ зажигания и сдал назад, чтобы выехать обратно на дорогу.





Глава 16

Через пару часов пути они съехали с дороги к роднику, чтобы набрать воды. Тари переоделась в высохшее платье и неуютно поёжилась: мало того, что на солнечном свету оно полупрозрачное, так ещё и безбожно мятое! Срамота. Она подошла к Берену, набиравшему воду в бутылки, неуверенно остановилась, комкая в руках его футболку и переминаясь на колючей траве босыми ногами: её берцы тоже остались в общине. Рядышком, опустив передние лапы в холодный ручеёк, вкусно чавкал свежей водой Макс, разбрызгивая вокруг себя блестящие на солнце капли.

– Сильно тебе досталось? – виновато спросила Тари.

Берен вопросительно глянул на неё через плечо – не сразу понял, о чём она. Усмехнулся.

– Да нет, всего лишь губу разбили, не беда, – он выпрямился, затыкая бутылку пробкой.

Тари окинула взглядом наливающиеся чёрным синяки на лице и теле егеря. Может, он себя в зеркало ещё не видел?

– Это нестрашно, – словно прочитав её мысли, ответил он, – не о чем переживать.

– Не получается не переживать, – опустила ресницы Тари, – всё-таки это по моей вине… Ведь если бы я не… – она осеклась, почувствовав, как близко подошёл к ней Берен.

Подняла глаза, наткнулась на его жёсткий, красноречивый взгляд.

– Я взрослый человек, Тари. И ты не можешь отвечать за мои решения. К тому же, если бы я сразу поступил верно, всё бы обошлось. Но я свалял дурака.

– Связавшись со мной? – смущённо хихикнула Тари.

Берен улыбнулся в ответ, и улыбка вышла неожиданно тёплой, даже ласковой. Это ещё больше смутило Тари, но отвести глаза она уже не сумела. Их взгляды сплелись, словно стебли полевого вьюнка: просто так не распутаешь, а дёрнешь посильнее, – и что-то хрустнет, переломится, порвётся…

Берен протянул руку, убрал от лица Тамари прядь волос, случайно коснувшись её щеки. Прикосновение было бережным и нежным, лишь слегка кололись застарелые мозоли на его ладони. Тари, сама того не заметив, задержала дыхание. Она чувствовала, как от Берена волнами шло тепло, даже жар, словно от щедро натопленной печи, и её окоченевшее сердце изо всех своих сил стремилось к этому теплу, не слушая разум, порицающий его порывы дребезжащим старушечьим голосом.

Тари привстала на носочки, потянулась к Берену, но тут Макс, оторвавшись от своего водопоя, поднял мокрую морду и громко, многозначительно фыркнул, обдав их колени мелкими брызгами. Тари отпрянула, отвела глаза. Лопнул тонкий зелёный стебелёк полевого вьюнка. Макс, облизывая морду, проковылял между ними обратно к машине. По его тяжёлой поступи было видно, что утренняя беготня за Агнесьей не прошла для лиса бесследно, и вновь разболелась травмированная лапа, натёртая протезом.

– Этот парень сегодня за нас здорово впрягся, – усмехнулся Берен, прерывая неловкую паузу. – Налетел на врага, как коршун, я не ожидал!

– Какой молодчина! – Тари протянула Берену футболку, которую до сих пор комкала в руках. – Спасибо, что одолжил. Но платье высохло, и теперь придётся терпеть меня в таком виде, – она усмехнулась.

– А что с ним не так? – удивился Берен, натягивая футболку.

– Оно мятое. И… пошлое.

Брови егеря удивлённо взлетели вверх, он даже не нашёл, что на это ответить.

– Сол бы так и сказал, – пожала обнажёнными плечами Тари, – что оно мятое и пошлое.

«Дурак твой Сол!» – подумал Берен.

– Я не Сол, Тари. Не стоит мерить весь мир мнением одного-единственного человека.

«…но я не Сол», – отозвалось в памяти Тари что-то давнее, выцветшее, почти исчезнувшее.

«Всё будет хорошо, слышишь? Но я не Сол», – говорит низкий, слишком взрослый для Соломира голос, но распростёртая на полу девочка всё равно не верит. Кто же ещё может быть её спасителем, как не тот, кого она так безнадёжно, так не по-детски глубоко любит вот уже два года! И она улыбается через боль, из последних сил: «Кто же ты тогда? Волшебник Изумрудного города?»

– Мы не успеем засветло доехать до Верхних Чаек. – расстроенно произнесла Тари, поглядывая на небо.

– Не успеем. – согласился Берен. – Через час стемнеет. Тут недалеко сосновый лес, в нём заброшенный детский лагерь. Некоторые домики неплохо сохранились, можно переночевать там, – краем глаза он увидел, как Тари обхватила себя за локти, и знал, что сейчас она корит себя за задержку. – К завтрашней ночи должны успеть в госпиталь. Ведь её лекарство будет работать ещё сутки, верно?

– Не знаю, – почти шёпотом ответила Тари, – слишком много было переживаний. Возможно, блокатор уже на исходе…

Берен понимал все риски, и в его голове зудела мысль, назойливая, как комар: он знал способ помочь Эльсе, если действие лекарства закончится раньше, чем они доберутся до госпиталя. Этот способ мог бы сработать. Но прибегнуть к нему – значит воспользоваться своей мутацией. И тогда это уже не будет исключением, как для Тари. Это будет попыткой научиться управлять этой дрянью, а значит, пустить её в себя ещё больше, признать её своей частью, перекрыв все отходы, пусть и иллюзорные, к «чистой» жизни. Но на второй чаше весов – шанс для Эльсы стать «чистой» после операции.

Берен долго молчал, вслушиваясь в переживания Тари. Она, так часто бывавшая козлом отпущения для своих близких, привыкла чувствовать свою ответственность и вину за всё происходящее и во что бы то ни стало пытаться всё исправить. Осознанно ли, нет ли, но все они пользовались этим. И больше всех – чёртов Сол, который не ценил ни саму Тари, ни её чувства!

– Ты и так очень много отдала им, Тари, – произнёс Берен, – слишком много!

Тари молча посмотрела на него, и, даже не глядя в её глаза, он понял: она ему не верит.

– Я уверен, что и они сделали для тебя немало, но ведь человеческое добро – это не магазинный товар, за который ты должна заплатить. А ты платишь, причём с лихвой.

– Я многим им обязана, – тихо ответила Тари. – Всей своей жизнью…

– И для этого всю свою жизнь ты должна положить на то, чтобы быть для них удобной? Чтобы отдариться?

– Не говори ерунды.

– А ты этой ерунды не делай!

– Ты ничего не знаешь…

– Но кое-что видел! – Берен вздохнул. – Тари, если за доброту и любовь с тебя требуют плату – это что-то не то. Настоящая доброта – бескорыстна. Настоящая любовь – безусловна. Либо они есть, либо их нет. Их невозможно заработать, притворяясь кем-то другим, кем-то… удобным, как домашние тапочки!

Тари не ответила. Смотрела перед собой, не видя дороги.

– Знаешь, любовь в этом мире, наверное, не выжила, – наконец произнесла она. – Или тоже мутировала. У всех есть какое-то «но». «Я тебя люблю, но…» Это не по-настоящему.

– Но ты же любила.

– Любила, но… – Тари невесело усмехнулась. – Любовь высохла. Поблёкла, как позапрошлогодний гербарий. Тронешь – рассыплется. Такой любви только меж страниц толстых книг храниться. Или под стеклом. У меня для неё не было ни того, ни другого…

– Эльса! – громко позвал Берен, и девчоночья мордашка вынырнула в окошке между кузовом и кабиной.

Нет, он ничего не решил. Он старался об этом даже не думать, потому что знал: если подумает, если всё хорошо взвесит, выбор сделает неверный. Тот, что подскажет разум, а не сердце. Поэтому действовать нужно было быстро. Дать по газам так, чтобы не было возможности включить заднюю.

– Малая, можешь мне помочь? Давай мы с тобой попробуем сосредоточиться и настроиться друг на дружку. Попробуем установить связь, чтобы я смог почувствовать тебя, как чувствую Тари и… удержать, если что.

– Старшая мать говорила, – вмешалась Тари, – что связь не обязательна. И нужно не вбирать в себя чужую тьму, а, вытягивая, направлять по касательной, чтобы она не навредила тебе.

Эльса нарочито вздохнула, как обычно вздыхают взрослые, когда кто-то несёт чушь:

– Что вы придумываете какие-то сложности, – сказала девочка учительским тоном, – со мной всё будет в порядке, потому что Гудвин забирает мои страхи так же, как Берен – твои, Тари!

– Гудвин – лишь твои выдумки, милая! – с плохо скрываемым раздражением ответила Тамари.

– А вот и нет! – вскинулась девочка. – Скажи ей, Берен! Скажи! Ведь я сегодня так много тебе про него рассказала, и ты поверил!

Тари устремила удивлённый взгляд на егеря.

– Я не думаю, что Гудвина не существует, – неохотно признал он. – Во всяком случае, этот тип знает то, что Эльса знать никак не может.

– И что же? – изогнула бровь Тамари.

– Мои мысли. И мои действия.


***

У шлагбаума, перекрывающего отворотку на общину, остановилась машина. Из неё вылез молодой коротко стриженный мужчина, кивнул охранникам, сверкнув фосфоресцирующими жёлтыми глазами.

– Привет, ребята! Одноглазый мужик на мотоцикле мимо вас не проезжал? Под метр девяносто, военная выправка, длинные волосы.

– Приятель, что ли, твой? Чтоб его черти загрызли! – отозвался один из охранников.

– Зачем ждать чертей, – холодная улыбка скользнула по тонким губам молодого мужчины, – когда есть я, – он красноречиво похлопал по висящей на бедре кобуре.

– И тебе насолил? – спросил второй охранник.

– Сестру мою убил. Ей было девять.

– Фигасе! – присвистнул собеседник.

– А у вас что? – сухо поинтересовался желтоглазый.

– У нас никого не убил, но вот Кая с Бором отметелил знатно и бросил посреди леса без машины. Хорошо – недалеко от общины уехать успели, так они пешкодралом вернулись.

– Что же они с ним не поделили?

– Да он за девку эту свою, грапи. Нам тут ещё переполоху навёл, падла, чтоб её отсюда вытащить. Будто её тут связанной держали! Не нравится – шла бы на все четыре, никто не держит! А ты представь, этот циклоп сначала сам…

– Он не один? – перебил водитель.

– С девушкой. Говорю ж – грапи она. И ребёнок с ними.

– Младенец?

– Не, лет семь, наверное. Девочка.

– И где они сейчас?

– Да вроде в Благоград им надо было её свезти. Туда, поди, и покатились. Чтоб их черти загрызли!

– Давно?

– Часа четыре назад, не больше. А ты чё, взаправду его грохнуть хочешь?

Молодой мужчина загадочно улыбнулся.

– Спасибо за помощь, друзья.

– Да уж друзья мы тебе, конечно!

– Враг моего врага… – желтоглазый многозначительно пошевелил бровями и вернулся за руль.





Глава 17

Заросший пышным папоротником полуразрушенный детский лагерь прятался в низинке соснового леса. Берен оставил машину на обочине и один спустился вниз: проверить, не ждут ли их в уцелевших строениях какие-нибудь неприятные сюрпризы. Всё было спокойно, и он позвал Тари с Эльсой. Опускались сумерки, пахло смолой и сосновой хвоей, из глубины леса тянуло ночной прохладой. Берен развёл костёр, и девочки подсели поближе к огню, зябко протянув к нему ладони; Макс улёгся у их ног, спрятав нос в пушистый хвост, и вполглаза наблюдал за обстановкой. На ужин оставались две последние банки с консервами.

Не успел Берен их вскрыть, как из темноты послышался шорох, будто несколько пар ног шли к костру по высокому папоротнику. Макс насторожился, егерь поднялся, загораживая собой девочек, перехватил заряженную винтовку, проверил пистолет, заткнутый сзади за ремень. Шаги были аккуратными и неспешными, но люди шли не крадучись, а спокойно, будто на прогулке в собственном саду. Через несколько секунд свет от костра выхватил невысокую коренастую фигуру, одетую в куртку-«мабуту». Появившийся мужчина показал пустые ладони и сделал ещё шаг к костру.

– Вечер в хату, товарищи! – поздоровался он, щербато улыбнувшись. – Гостей принимаете? Нас тут пятеро.

По обе стороны от щербатого в круг света из темноты выступили ещё четверо мужчин.

Выглядывавшей из-за Берена Тари они не показались опасными. Обычные дядьки за сорок: небритые, в нестираных сто лет камуфляжных штанах с вытертыми коленками, в замызганных банданах, за плечами рюкзаки да дробовики, на ремнях ещё по несколько штук маленьких матерчатых сумочек. Но Берен увидел совсем другое: противогазные сумки, явно используемые по назначению. В одном из подсумков на ремне – наверняка газовые гранаты. Дробовик, поражающий цель с меньшей вероятностью смерти. На груди щербатого болтается прибор ночного видения. Через плечо его товарища висит смотанная крупноячеистая сеть из толстых верёвок. Вот уж кого Берен никак не ожидал встретить! Но сомнений не оставалось: это были охотники. Относительно «чистых» у них обычно свой кодекс: «чистых» они не трогают, если те не перебегут им дорогу. Охотники отлавливают мутантов: таких, которых вряд ли кто-то хватится и будет искать. Отлавливают – и перепродают тем, кто готов платить: на опыты в нелегальные лаборатории, на органы, в бордели или в качестве игрушки каким-нибудь зажиточным городским извращенцам. Как хорошо, что адреномер Тари снят и остался в машине – без него опознать грапи едва ли возможно.

– Вы к морю едете? – поинтересовался щербатый. – В Верхние Чайки? Хоро-о-ошее место, сейчас там красиво. А мы вот ходим, зверя бьём. Сегодня пустой день вышел. Зорга, дай сюда котелок, ужинать будем!

Один из охотников скинул наземь свой рюкзак, достал закопчённый котелок, треногу и бутыль с водой.

– Остынь, мужик, – кивнул щербатый всё ещё стоявшему с ружьём в руках Берену, – мы тут частенько ночуем, это вы пришлые. Мы вас не гоним, так и ты на нас не быкуй, брат. Сейчас супчику сварганим… – он поставил над костром треногу, подвесил котелок, в который Зорга вылил воду из бутыли. – Аям, ты ведь грибов набрал? Гони на стол!

Зашевелился другой охотник, вытащил из кармана рюкзака помятый газетный кулёк с несколькими грибами.

– Ты из зачистки, что ли? – главный заметил пряжку на ремне Берена. – Или так, форсишь?

– Из зачистки, – холодно ответил егерь, опускаясь обратно на брёвнышко рядом с Тари, которая почувствовала его напряжение и тоже забеспокоилась.

– Уважаю, уважаю, – кивнул щербатый, крупно накромсав грибы в котелок вытащенным из-за голенища ножом. – Вон и лиса у тебя интересная какая… И девочки красивые, – незло подмигнул притихшей Эльсе. – Как таких девочек супчиком не угостить, да, Зорга?

– А? – не расслышал плечистый Зорга, тащивший из темноты ещё одно бревно, чтобы всем можно было усесться.

– Давай свою перловку с тушёнкой, говорю! Это он у нас, вообще-то, по части кулинарии, – пояснил щербатый специально для Эльсы, вздрогнувшей от его выкрика.

Зорга вытянул из своего рюкзака консервы, устроился на брёвнышке напротив котелка, вооружившись длинной деревянной ложкой для помешивания. Берен молча протянул ему свою банку, Зорга улыбнулся в ответ и, вскрыв её ножом, плюхнул содержимое в суп вслед за перловкой.

– Ну и добре, – удовлетворённо крякнул главный охотник. – Все мы люди, а не волки какие. С тобой вон, брат, почти коллеги, – он многозначительно хмыкнул, указывая взглядом на ременную пряжку Берена, – нечего нам делить.

Зорга помешивал в котелке, остальные четверо уселись у костра напротив Берена и девочек, но один вдруг встал.

– Куда попёрся, Аям? – поднял на него голову щербатый.

– Отлить схожу, – буркнул Аям, – чай не съедят меня за деревом.

– Не съедят, этот лес тихий, – согласился главный охотник, будто поясняя специально для Эльсы. – Не бойся, лапушка, сюда хищник редко ходит. Да и папка твой вон какой богатырь, с ним не страшно, – мужик помолчал, сцепив пальцы в замок. – Тебя это на службе так покарябали? – спросил он у Берена, кивая на его повязку.

– Угу.

– Вот падаль проклятая эти грапи! Я тоже встречался, смотри, – он задрал рукав, показывая страшный узловатый шрам во всю руку, – секанула своим когтем, тварь, чуть руку вдоль надвое не расстригла! А после них, сволочей, ни хрена не заживает ничего, шей – не шей. Всё будет такими вот рытвинами, – сразу видно, кто пометил! Вот так-то… Опасная работа у вашего мужа и бати, девочки, опасная, – охотник опустил рукав своей «мабуты».

Тари вздрогнула. Берен слегка приобнял её за озябшие плечи, легонько поцеловал в висок: ему нужно было незаметно для остальных посмотреть, куда запропастился Аям. Предчувствие подсказывало, что он пошёл к фургону, оставленному наверху, на обочине: угнать не угонит, но обыщет. И плохо будет, если найдёт Тарин адреномер. Действительно, – прикоснувшись губами к мягким, пахнущим полынью волосам девушки, егерь заметил мелькнувший сверху луч фонарика. Берен почувствовал, как прижалась к его боку Тамари. Догадывается ли она, кто эти люди?

Через несколько минут Аям вернулся, отозвал старшего охотника от костра. Значит, адреномер всё-таки нашёл. Трое остальных пока ни о чём не подозревали: Зорга склонился над котелком, помешивая закипающее варево, двое по краям от него посасывали самокрутки.

– Малая, сходи пока в фургон, дай Максу попить и почитай ему книжку про Гудвина, – сказал Берен девочке. – Мы позовём вас, когда ужин будет готов.

Эльса внимательно посмотрела на егеря и, видимо, всё поняла: ей с лисом нужно было уйти и запереться в машине.

Её убегающую фигурку проводил взглядом Аям.

– А с мелкой что? – спросил он у главного. – Куда-то уже упазгала, смотри!

– Она нам без надобности, – отозвался тот. Старшая смазливая, за неё хорошо дадут. А мелкую не трогайте, пусть бежит. Может, и к людям повезёт выйти. Нет – ну, не судьба. А мужика – однозначно гасить, от него проблем может быть много. По-тихому корешам передай. Вот ведь шельма, сам из зачистки, а с тварью спутался! – щербатый брезгливо сплюнул себе под ноги.

Берен опустил руку, которой обнимал плечи Тари, ниже, медленно и незаметно достал из-за своего ремня пистолет, положил его за спиной девушки так, чтобы она почувствовала и поняла. Тамари вопросительно посмотрела на него, и Берен бросил быстрый взгляд на сидящего напротив неё охотника. Девушка едва заметно кивнула.

– Вы сколько женаты? – усмехнулся Зорга. – У вас уж и девчонка большая, а друг на друга смотрите, как будто в медовом месяце!

Берен улыбнулся, приподнял подбородок Тари и медленно склонился к её губам. Зорга отвёл взгляд. А дальше всё произошло молниеносно: Берен взвился на ноги, пнув в лицо Зорге котелок с закипевшим варевом, окатившим охотника с головы до пояса, прикладом винтовки врезал в ухо второму, повалив его с бревна. Хлопнул выстрел: Тари, выхватив из-за спины пистолет, пробила сидевшему напротив неё мужику правое плечо. Ошпаренный заголосил на весь лес, к нему присоединился раненный в плечо: в него из костра прилетело горящее полено, которое пнул егерь.

Щербатый и Аям среагировали быстро: грохнули выстрелы, и Берен, не выпуская из рук ружьё, едва успел упасть на землю, прикрыв Тари собой. Над головой брызнули мелкие щепки от попавшей в дерево дроби. Берен, прижав к себе Тари, откатился за границу света, спрятавшись в густом папоротнике, выстрелил в сторону двоих стрелявших и в одного у костра, который успел очухаться от удара прикладом в ухо. Тот охнул и осел наземь. Щербатый и Аям пальнули ещё несколько раз и затихли. «Надевают противогазы», – подумал Берен, перезаряжая двустволку.

– Уходи, – шёпотом крикнул он Тари, но та замотала головой: «я тебя не брошу!»

– Уходи, увози Эльсу, у них газ! Я прикрою.

Пригибаясь, Берен отбежал в сторону и выстрелил в охотников, отвлекая их на себя. В ответ грохнули дробовики, где-то совсем рядом взлетели листья папоротника, сбитые картечью, следом упало что-то небольшое, но тяжёлое, зашипело, растеклось серыми клубами над папоротником.

Берен вновь выстрелил. Он не видел Тари, но знал, что она послушалась его и побежала к машине. Сейчас он особенно остро чувствовал её, словно она была неотъемлемой частью его самого, и ему даже не требовалось дополнительных усилий, чтобы сдерживать её страх. Он вытягивал этот страх, словно чёрную шёлковую ленту, и тут же вкладывал его в свои выстрелы, перенаправляя на охотников.

О землю бухнулась ещё одна газовая граната, затем – ещё. Охотники стреляли наугад, не видя Берена, ориентируясь лишь на его ответные выстрелы. Они даже не знали, что Тари с ним уже нет. Зато Берен точно знал, что она добралась до машины и пытается завести мотор, но он, сволочь, глохнет.

Газ отравлял: дышать становилось всё тяжелее, слизистую чудовищно жгло, слёзы лились сплошным потоком, сводя и так хреновую видимость практически к нулю. Берен отстреливался, уводя охотников в другую сторону, перезаряжал винтовку уже на ощупь – и вновь стрелял. Он вряд ли долго протянет, но Тари этого времени хватит. И он заберёт её страх с собой, выдернет его из неё, как леску из игольного ушка: он слишком крепко его держит, чтобы оставить ей риск обращения.

Фургон завёлся лишь с третьей попытки. Тари дала по газам так, что земля прыснула из-под задних колёс. Машина вылетела на дорогу, рванула прочь от лагеря. Кровь стучала в ушах, пальцы вцепились в руль, словно в спасательный круг. «Где Берен?!» – не переставала спрашивать Эльса, но Тари не могла ответить: чья-то невидимая холодная рука сжимала её горло почти до хруста. При таком пульсе адреналин должен быть уже выше крыши, но Тари чувствовала, что Берен держит её, не давая обращению подступить слишком близко. И чувствовала, что с каждой секундой Берен становится всё слабей…

Патроны заканчивались, как и силы. Но не у охотников – у них ещё и гранаты не все вышли. Ладно, не беда. Главное – Тари с Эльсой успели уехать. И Макс с ними… Надсадный кашель разорвал грудную клетку хриплыми выстрелами, из носа толчками потекла кровь, верхнее веко опустилось, словно примагнитившись к нижнему, глаз больше не открывался, но жгло его так сильно, будто кислотой закапали, и слёзы продолжали заливать щёку и бороду. Вот тут, пожалуй, и порадуешься, что глаз всего один! Дышать больше нечем. Стрелять тоже. Он впервые убивал «чистых» ради грапи. Обычно всё было наоборот…

«Я спас тебя. Теперь всё будет хорошо».

Жёлтый фургон развернулся так резко, что едва не завалился на бок. Лис не удержался на лапах и откатился к стенке, жалобно вякнув.

– Детка, возьми плед, Макса и спрячьтесь недалеко от дороги! – крикнула Тари Эльсе.

– Ты едешь спасать Берена? – обрадовалась Эльса. – Я с тобой!

– Нельзя! – рявкнула Тамари. – Там газ, а я могу перекинуться в любую минуту. Не трать время, Эльса!

Выстрелы стихли. Газ стоял над землёй серым маревом, и в нём, словно два светлячка, мелькали огоньки фонариков, отыскивая загнанную жертву. Жёлтый фургон летел на полной скорости, Тари погасила фары и заглушила мотор, направив машину вниз, в серые клубы у лагеря, на эти чёртовы охотничьи огоньки. Пистолет подпрыгивал на её коленях на каждой кочке. В голове застывшей смолой горела лишь одна мысль: только бы не сбить впотьмах и Берена, иначе – всё зря. «Уйди с дороги! Уйди с дороги, если ты можешь и если ты меня слышишь!»

Огоньки стремительно приближались, и вот один из этих больших и хищных «светлячков» влажно шмякнулся о капот и скрылся под машиной. Тари зажмурилась, инстинктивно ударила по тормозам, но сшибла и второго – правда, не с такой силой, как первого. Открыв глаза, она рассчитывала увидеть коричневое пятно, какое остаётся от разбившихся о лобовое стекло насекомых, – только размером побольше, но всё было чисто. Удивление мелькнуло где-то на задворках сознания и сразу же скрылось. Девушка выскочила из машины, наставила пистолет на лежащего под колёсами Аяма. Мужчина был жив и даже в сознании. Он стянул с себя противогаз и поднял руки:

– Пощади! Пощади! Я не трону тебя, – запричитал он, но Тари продолжала целиться ему в голову, держа палец на курке.

– У меня маленький сын! – взвыл Аям.

Тари зажмурилась, едва не до крови закусила губу. Газ начал щипать глаза, руки ходили ходуном, но с такого расстояния промахнуться сложно. Однако ещё сложнее оказалось выстрелить.

Что-то оглушительно хлопнуло у самого её уха. Тамари резко оглянулась и увидела Берена, всадившего в Аяма последний свой патрон.

– Берен! Выдохнула Тари, едва не бросившись ему на шею.

– Быстрее! – прохрипел он пересушенным горлом, на ощупь отыскивая дверную ручку. – Садись за руль, я ничего не вижу.





Глава 18

На безопасном от лагеря расстоянии они остановились, чтобы умыться и промыть глаза, которые до сих пор щипало из-за газа.

– Поедем до Верхних Чаек, – сказал Берен, отряхивая мокрые руки, – на окраине есть гостиница, там переночуем. А утром уже в Благоград, до него километров пятьдесят всего, не больше. Сейчас туда нет смысла – приедем в третьем часу ночи и до семи утра будем под воротами торчать: на ночь они закрываются.

Тари кивнула, не в силах ничего вымолвить. В то, что цель их путешествия так близка, не верилось. Как уже не верилось и в то, что достижение этой цели – единственное, что имеет для Тари значение. Нет, уже нет. Полчаса назад, когда она крутанула руль жёлтого фургона, разворачивая его обратно к лагерю, она поняла, что благополучие Эльсы – не единственное её желание. Есть ещё кое-что. Обжигающее, щемящее, пугающее. Слишком большое, чтобы удержать в узде, спрятать от других и от себя тоже, продолжать и дальше не замечать. Слишком важное.

– Приедем в госпиталь и… всё? – спросила Тари.

Берен посмотрел на неё как-то особенно внимательно, словно почувствовал что-то иное в её вопросе. А может быть, просто «считал» её эмоции.

– И всё, – подтвердил он, но как-то безрадостно. – Соломир ведь приедет за вами?

– Скорее всего, пошлёт кого-то из своих людей. Зная Соломира… Но Эли будет в безопасности – это главное, – Тари вздохнула, опустила ресницы. – А куда поедешь ты?

– Как можно дальше отсюда. В какую-нибудь глушь, где никто не хочет занять егерскую должность. И где меня будет сложно найти тому, кто идёт по следу.

Тари подняла встревоженный взгляд:

– За тобой охотятся? Кто? Почему?

Зря спросила: понятно же – не ответит. И не ответил.

– Он хочет убить тебя?

Берен неопределённо пожал плечами:

– Скорее – помучить. А уж потом – как получится.

– Тогда почему ты сам не убьёшь его? Вряд ли он хороший человек.

– Потому что это я виноват в том, что он стал таким. Это из-за моей ошибки. Я не мог не сделать того, что сделал. Но я мог иначе вести себя с ним – уже после. Он был бы зол, но он, возможно, когда-нибудь понял бы… Как поняли его родители. Но я дал маху. Упёрся как баран, доказывая собственную правоту – и его глупость, раз он этой правоты не видит. Ему было больно, он был всего лишь мальчишка. Но меня больше волновали мои переживания. Я сам удобрил ту тьму, которая в нём выросла. И я не могу за это его убить.

– Так ты уедешь уже завтра? – грустно спросила подошедшая Эльса.

– Да, малая. Ничего не поделать.

– Тогда я хочу что-то на память! – девочка хитро улыбнулась. – У тебя есть мой браслетик. А я хочу… – она задумалась, ощупывая егеря взглядом, – о, твою пряжку! Ты ведь штаны без неё не потеряешь, да?

Берен усмехнулся:

– Не потеряю, малая. Может, хочешь весь ремень? Зачем он мне без пряжки.

– Не-а, нет, только пряжку! – замотала головой Эльса.

Он снял с ремня массивный металлический прямоугольник со знаком отряда зачистки и протянул его девочке, присев перед ней на корточки:

– Ну держи.

– Спасибо, Берен! – обрадовалась она и, схватив трофей, убежала обратно в фургон.

Закрыв дверь, она повертела пряжкой над головой, будто хвастаясь ею перед кем-то.

– Умница, Эли! – прозвучал в её ушах низкий голос. – Дело за малым.

Эльса перешагнула лежащую на полу косуху, добралась до рюкзака Тари и, покопавшись внутри, выудила дорожный швейный набор.

– А ты уверен, что это сработает? – уточнила она.

Голос ответил не сразу:

– Нет, Эли, не уверен. Но способа лучше я не придумал.

– Не понимаю, – протянула девочка, – как это вообще может помочь?

Голос вновь долго молчал, но потом всё-таки ответил:

– Видишь ли, Эльса, я не могу рассказать тебе всего. Более того: я почти ничего не могу тебе рассказать.

– Ты не хочешь? Или тебе нельзя?

– Мне нельзя.

– Кто-то не разрешает?

– Можно и так сказать.

– Боженька?

– Помнишь сказку про диких лебедей, Эльса? Элизе нельзя было никому ничего рассказывать, пока она плела крапивные рубашки, которые должны были спасти её братьев. Мы с тобой сейчас плетём такую рубашку. Нельзя переписать историю, поменяв в ней горести на радости. В мире должно быть равновесие. Поэтому любое вмешательство, любое изменение к добру где-то отзеркаливается изменением к худу. Мы с тобой вмешались в порядок вещей, пытаясь кое-что поправить. Но если поправим слишком многое, ровно столько же поломается где-то в другом месте. Поэтому очень важно выбрать те моменты, которые можно исправить, не навредив ещё больше. Понимаешь?

Эльса задумалась, сосредоточенно сдвинув брови.

– Если честно – не очень. Но я верю тебе и сделаю так, как ты мне сказал.


***

Раненный в плечо охотник пришёл в себя, кое-как перевязал свою рану. Шевелиться было больно, пуля осталась в плече – это плохо. Но второму корешу было хуже – он лежал на спине и тихо стонал: газ только ещё больше разъел обожжённую кожу. Раненый отвёл взгляд от его вспузырившегося лица, задумчиво погладил лежащий на коленях дробовик. Может – ну его, чтоб не мучился? На себе кореша не дотащить, а здесь бросишь – вдруг обглодает кто? Но если бедолага доживёт до утра, можно отправить подмогу из Верхних Чаек…

– Это одноглазый вас так отделал? – раздалось из-за спины, и раненый охотник подпрыгнул от неожиданности.

В круг света от догорающего костра вышел молодой мужчина с пистолетом в опущенной руке.

– Ты откуда знаешь? – сипло спросил охотник.

– Не вы одни от него потерпели, – уклончиво ответил пришелец. – Я на машине. Могу подбросить до посёлка. Ещё и деньжат подсыплю, если кое в чём мне подсобишь.

– И чё делать надо?

– Приятели у тебя в Чайках есть? Такие, чтоб грязной, но нетяжёлой работёнкой за неплохие деньжата не погнушались?

– Ну допустим.

– Приведёшь мне до рассвета таких человек семь, получишь, – мужчина сунул под нос раненому пачку свёрнутых денег. – И столько же – как исполнят работу. Замётано?





Глава 19

Гостиница в Верхних Чайках была одноэтажная: номеров восемь, не больше. Дверь открыла заспанная и недовольная бабка в фуфайке.

– Кого чёрт принёс? – проскрипела она в приотворённую щель.

– Два номера, – без лишних слов сообщил Берен. – Заплачу вдвое, если дашь соседние.

Такой подход старухе понравился: звякнула снятая дверная цепочка, и хозяйка посторонилась, пуская гостей в длинный тёмный коридор. Прошаркала к облезлому письменному столу, на котором, прижатые пластиковым стеклом, белели какие-то записки и старые открытки. Грохнула выдвигаемым ящиком, а следом – ключами по исцарапанному прозрачному пластику.

– Седьмой и восьмой, – старуха подслеповато пересчитала взятые у Берена деньги. – Туалет в конце коридора. Душ на улице. Ужина нет. Я, если понадоблюсь, здеся, – хозяйка с кряхтением опустилась на деревянный стул с протёртым мягким сиденьем, и он отозвался ей аналогичными, только более тонкими звуками.

Утомлённая дневными событиями Эльса уже клевала носом и заснула в обнимку с Максом, едва её голова коснулась подушки. Тари места на узкой кровати почти не осталось, но уснуть она не могла не поэтому.

В приоткрытую форточку, затянутую продранной в нескольких местах зелёной москитной сеткой, влажной солёной свежестью дышало море. Оно было совсем близко, пусть и невидимое в темноте. Его тихий гул, такой, какой может издавать только дышащий живой организм, проникал через тонкие гостиничные стены и убаюкивал. Но не спалось.

Благоград тоже был близко – час езды, и они с Эльсой наконец-то окажутся в безопасности, внутри надёжных больничных стен, под присмотром врачей. Наконец-то с лекарством. У них всё получилось, и это радовало. Но не спалось.

Наконец Тари не выдержала, поднялась с постели и вышла из номера. Тихонько постучала в соседнюю дверь, чтобы не разбудить Берена, если он уже уснул. Судя по тому, как быстро отворилась дверь, он не спал.

– Я всё думаю о твоих сегодняшних словах, – произнесла Тари, – про того мальчика…

Берен молча открыл дверь шире, пропуская её в свой номер.

– Ты сказал, что сам удобрил тьму, которая в нём выросла.

Берен слушал, сложив на груди руки, не перебивал.

– Я по себе знаю, что такое эта тьма. И благодаря тебе знаю, как от неё избавиться…

– Нет, Тари! – он понял, к чему она ведёт, и это ему совсем не понравилось.

– У старшей матери такая же мутация, как у тебя. Она сама сказала. И она может без всякой связи и даже без согласия человека вытащить из него любую тьму… или свет.

– Нет, Тари! – повторил Берен ещё жёстче, чем в первый раз.

– Ты забирал тьму у меня, Берен! Я помню то, что ты забрал, но оно уже не доставляет мне прежней боли. То, что мучило меня многие годы, перестало быть болью, превратилось лишь в блёклую картинку на задворках памяти! Забери боль и у него, и он сможет нормально жить, оставит тебя в покое!

– Нет, Тари, этого не будет!

– Почему?!

– Потому что это не сработает! Я не умею управлять этой мутацией, я не уверен, что это вообще мутация, а не что-то другое!

– Но Нила сказала…

– Нила могла ошибиться! Или соврать. Она видела меня пару минут, – откуда ей знать, когда и сам я ни черта не знаю!

– Потому что не хочешь ничего знать. Мне знакомо, как страшно заглянуть в себя. Но ты учил меня не убегать от страха, а правильно его встречать. Ты должен принять самого себя, Берен! Не того, которого ты придумал, а настоящего! Нельзя найти себя, прикидываясь тем, кем ты не являешься. Этому меня тоже научил ты. Пожалуйста, Берен, – она обхватила ладонями его лицо, – пожалуйста, попытайся! Пусть не ради себя, так хотя бы ради тех, кому ты дорог! Ради меня…

– Ради тебя, Тари, я должен уехать как можно дальше, – тихо ответил Берен, убирая её руки, на секунду задержав их в своих ладонях. – Я совершил слишком много ошибок. И я не прощу себе, если под раздачу попадёт кто-то ещё.

– Сейчас ты совершаешь ещё одну, – Тари сбавила голос до шёпота, едва сдерживая подступившие слёзы, – ищешь наказания вместо того, чтобы попробовать решить проблему. Но наказание не поможет договориться с собственной совестью. Я проверяла.

– Ты не должна была возвращаться за мной в лагерь.

Берен наклонился к ней, и их лбы соприкоснулись. Его глаз до сих пор слезился после едкого газа, и из-под опущенных ресниц бежала, петляя по щеке и прячась в бороду, блестящая дорожка.

– Зачем ты вернулась, Тари? Было бы и проще, и легче. Завтра расстаться с тобою будет ещё больнее.

Он не хотел говорить это вслух, слова сами сорвались с губ, и он не смог их удержать. Как не мог удержать и руки, обнявшие Тари и крепко прижавшие её к груди.

– Так не уезжай, – прошептала она.

Берен не верил в то, что Азим успокоится, даже если получится забрать его тьму. Он так долго вынашивал ненависть к Берену, что она срослась с ним, стала его частью, смыслом его жизни. И слишком велико будет искушение отомстить Берену за смерть сестры, воспользовавшись той, что стала ему дороже жизни.

Здесь только два выхода: убить Азима – или уехать как можно дальше, увести его за собой, как и раньше, чтобы Азим даже не заподозрил, кем стала для Берена Тари. И сейчас, в полутёмной комнатушке на краю света, когда он прижимал её к себе, вдыхал полынную горечь и сладкую яблочную свежесть и знал, что его чувства к ней взаимны, желание убить Азима, стереть его с лица земли, чтобы он никогда их не побеспокоил, разрасталось в груди Берена с чудовищной мощью. Убить того, чью жизнь он же и искалечил, чтобы самому получить надежду на счастье. Убить ради собственного будущего. Убить, чтобы стать счастливым…

– Не могу, Тари.

Он чуть отстранился, посмотрел в её глаза, успел заметить, как ярко горел надеждой янтарный ободок вокруг зрачков, – пока не погас спустя мгновение после его ответа.

Тари сморгнула набежавшую в уголке глаза слезинку и потянулась к Берену, обвив руками его шею, но он остановил её.

– Я уеду сразу, как только мы окажемся в Благограде, – тихо сказал он. – У нас нет общего «завтра». Завтра даже «нас» уже не будет, Тари.

– Значит, у нас есть только эта ночь.

– Тари…

– Не гони меня, Берен.

Тари нащупала над своим плечом выключатель, и тусклая лампочка под потолком погасла.


***

Вдох, глубокий и медленный.


Его ладони скользят по её бёдрам, талии, спине, рукам, и тонкое белое платье падает на пол…

Она чувствует его тепло обнажённой кожей, всем телом, каждой клеточкой, кутается в его дымный дорожный запах, ловит каждый вздох, каждый удар сердца, нанизывая их в своей памяти, словно драгоценные бусины. Она сохранит эту ночь, всю до капли, унесёт её с собой, раз эта ночь – единственное, что у них есть.


Вдох, осторожный и долгий.


Он касается губами её шеи, белоснежных в лунном свете плеч и ключиц, не торопясь спускается поцелуями к животу и возвращается обратно к её губам. Её пальцы зарываются в его тёмные волосы, – и они мягче, чем она думала. Море шепчет за окном, дышит глубоко и шумно, в такт с ними. Он – вода. Она – морская соль.


Вдох, неглубокий и резкий.


Тихое «Берен…». И скрип кровати, словно марш в исполнении сверчкового оркестра. Хозяйке наверняка слышно… К чёрту хозяйку, её нет в этом мире. Никого не осталось, только они вдвоём. Их пальцы сплетаются.


Вдох, судорожный и прерывистый.


В висках бьётся пульс: слишком быстро, чтобы остаться в человеческом теле.

– Я держу тебя, – на ухо, ласково, едва слышно.

Они – как два сообщающихся сосуда, и ему уже не нужно прилагать усилий, чтобы удерживать её от обращения: всё получается само собой. И сейчас от неё к нему льётся не тьма, а свет.


Вдох, жадный и слишком громкий.


Вспышка ослепительного света. И шум моря в ушах.

– Берен…





Глава 20

Тари разбудил первый луч солнца, светивший ей прямо в лицо. Она открыла глаза, прислушиваясь к шелестящему за окном морю и ровным ударам Беренова сердца под её щекой. Было ещё слишком рано, но спать уже не хотелось, и Тари, выскользнув из кольца его рук, нырнула в платье и тихонько вышла из номера.

Эльса крепко спала, уткнувшись носом в лисий загривок. Макс во сне дёргал усами и перебирал задними лапами: принюхивался и куда-то бежал.

Тари вышла в коридор, прошла ко входной двери. Старушка-хозяйка дремала на своём стуле, нахохлившись и скрестив на груди руки. Цепочка от сползших на кончик носа очков мерно покачивалась в такт её дыханию. Тари вышла на улицу, окунувшись в свежие солёные запахи и мягкий, ласковый солнечный свет. Море было совсем близко: от гостиницы к берегу вела узенькая тропочка, и Тари, улыбаясь своим мыслям, пошла по ней к пенящейся на жёлтом песке кромке воды.

Хозяйка приоткрыла один глаз, чтобы убедиться, что девушка ушла. Тихо встала со своего «насеста» и проковыляла на улицу. «Вот как хорошо всё складывается, – даже по голове никого тюкнуть не придётся!» Старуха тихонько прикрыла наружные ставни на одном из окон, положив в железные скобы крепкий брус, чтобы изнутри было не открыть. То же самое сделала и с соседним окном. Вернувшись в гостиницу, заперла на засов двери двух номеров: седьмого и восьмого и, удовлетворённо кивнув, пошаркала прочь.

Тари стояла по щиколотку в воде, лёгкие набегающие волны играли с её длинным, расшитым мережками подолом, морской бриз ласково перебирал тёмные кудри. Мыслями она была в прошлой ночи, наступивший день расставания ещё не настиг её и словно не существовал. Ей было хорошо. Она не слышала, как за её спиной столпились семеро немолодых тощих мужиков и теперь сверлили её недоверчивыми взглядами. Одежда болталась на них, как на огородных пугалах, и выглядела так, будто у них мужики её и позаимствовали. Из-под отживших своё кепариков торчали засаленные седые лохмы, на солнце малиновели бугристые носы, а глаза прятались в многоярусных синих мешках, спускавшихся от век едва ли не до подбородка. Каждый из этих доходяг принёс с собой крупные камни, которые оттягивали их карманы и выпирали, завёрнутые в край заношенных рубашек, словно яблоки в подол.

– Эта, что ли? – шёпотом спросил один из мужиков.

Ему ответили утвердительным кивком.

Спросивший переступил с ноги на ногу, поскрёб небритую щёку.

– Да ну! – наконец сделал он вывод и, вывалив камни на песок, пошёл прочь.

– Нам больше достанется, – фыркнули ему вслед.

Тари оглянулась, вопросительно посмотрела на скучившихся за её спиной забулдыг. Мужики колыхнулись назад, словно камыш на ветру, но позиций своих не оставили.

– А если перекинется? – шёпотом спросил один.

– Сказали: несколько минут у нас есть, если кой-кто сопли жевать не будет.

– Так можа, она и не грапь?

– Да мне хоть чёрт лысый, бабла за неё отвалят – мама не горюй! – ответил стоящий впереди и метнул в девушку камень.

Берен проснулся от резкой боли. В комнате было темно, и он сперва подумал, что ещё ночь, а ему просто приснился кошмар, но Тари рядом не было. Он вскочил с кровати, натянул джинсы и толкнул дверь, но она оказалась заперта…

Первый камень попал Тари в плечо, разодрал острыми краями нежную кожу, толкнул девушку назад, и она едва не упала, потеряв равновесие.

– Что вы делаете? – крикнула испуганная Тари, и следом за первым камнем её обожгла боль от второго, чиркнувшего её по бедру, хотя метили в живот. – За что?! Что я вам…

От третьего булыжника, пущенного в голову, она увернулась. Страх цепко впился в солнечное сплетение, голос дал петуха. Разум отказывался понимать, что такое может произойти по-настоящему – и с ней, а не с кем-то из криминальной заметки в газете. Тари бросилась бежать, но поздно: мужики брали её в полукольцо.

– Давай, рыбонька, плыви в море! – крикнул один, запуская следующий камень, – а мы в твою башку на меткость популяем!

Хрипло захохотали. Булыжник просвистел прямо над головой и глухо упал на мокрый песок позади Тари. Она заметалась, чем ещё больше развеселила забулдыг. Ринулась в зазор между улюлюкающими загонщиками, надеясь проскочить, но следующий камень попал ей под колено, свалив девушку на песок.

– Есть! – вскинул кулак совершивший меткий бросок, словно он забил гол в дружеском футбольном матче.

Подняться ей не дали. Уворачиваться уже не получалось. Оставалось лишь пытаться прикрыть голову, сжавшись в комок на мокром песке. Удары сыпались со всех сторон. Новая боль вспыхивала раньше, чем Тари успевала осознать предыдущую. Мужики галдели яростно и оживлённо, словно голодные чайки, заклёвывающие выжившего в кораблекрушении. «Этого не может быть. Такого просто не может быть!» – стучало в висках горячей кровью. От боли она должна была обратиться минуты через две-три, но тонкая ниточка связи с Береном, окрепшая этой ночью до стального каната, не позволяла этого, держала её даже без осознанного участия Берена. А он в это время кричал до хрипоты и разбивал плечи, пачкая кровью замкнутые на крепкие засовы двери и ставни, и слышал, как в соседнем номере навзрыд плачет Эльса и визжит перепуганный происходящим Макс.

Голос Тари сорвался. Рука, в которую врезался очередной камень, хрустнула и безвольно повисла. В беззащитную часть лица тут же прилетел ещё один, разбив скулу. Боль и страх оказались сильнее связи, и Тари почувствовала знакомый вязкий удар под рёбрами – первый признак обращения. Сейчас, ещё чуть-чуть. Она перекинется и регенерирует, всё заживёт, всё вернётся на свои места, откатится назад! Тело конвульсивно дёрнулось, выгнулось. Ополоумевшие от кровавого азарта мужики резко замерли, словно сработал какой-то выключатель.

– А вот теперь – тика́ем! – просипел главный, и все как один бросились врассыпную.

Обращение было непривычно медленным, и Тари всё ещё сохраняла человеческое сознание. Она видела, как удлиннились её руки, а из-под кожи медленно проросли перья, – не выстрелили, как обычно, словно лезвие из выкидного ножа. Чувствовала, как ступни превращаются в скребущие песок когтистые птичьи лапы. Одна почему-то превращалась быстрее другой, но сознание всё не меркло, а боль не утихала.

Обращение зависло на половине: истерзанному телу не хватало сил, чтобы завершить его, оставшиеся ресурсы уходили на то, чтобы поддерживать утекающую в прибрежный песок жизнь.

Берен вывалился в коридор, выбив из косяка одну из железных скоб, удерживающих засов. Одним движением откинул задвижку на соседнем номере и ринулся к морю. Он почему-то безошибочно знал, где её искать. Но не знал, что с ней сделали. И, когда выбежал на берег, он даже не сразу понял, что это тонкое, поломанное, скомканное, словно кусок проволоки, существо на почерневшем песке – Тари, его Тари.

Длинная птичья нога с серпами острых когтей конвульсивно дёргается. Вторая, на треть человечья, успела вытянуться до птичьей длины, но когти так и не отрастила, и обезоруженные птичьи пальцы беспомощно сжались в кулачок. Распластанное на песке, изломанное под неестественным углом крыло, из которого в разные стороны торчат ободранные перья. Второе крыло прижато к груди, и от локтя к плечу его продолжает окровавленная рука. Лицо осталось человеческим. Разбитым, исцарапанным, но человеческим. Берен рухнул на колени рядом с ней, боясь дотронуться до существа, на котором не осталось и живого места. И с хриплым, рвущим грудь криком едва не выплюнул в небо связки.

Залитое кровью веко дрогнуло, приоткрылось. Янтарный ободок вокруг зрачка почернел, но Тари была в сознании.

– Кровь, – выдохнул Берен, оглядываясь вокруг, – нужна кровь.

Кровь живого существа перекинет грапи в птичий вид, как бы ни был слаб её организм, а значит, Тари полностью регенерирует.

Глупо было надеяться увидеть на пляже какую-нибудь курицу или козу. На берегу были лишь Берен и умирающая грапи. Человеческая кровь спасёт её, но сотрёт последние воспоминания.

Берен рассёк свою ладонь о серповидные птичьи когти, сложил её чашечкой, и она быстро наполнилась кровью.

– Нельзя, – прошептала Тари, – я не хочу забыть то, что было. Не хочу забыть… тебя.

– Мы ничего не забываем, Тари, – он поднёс ладонь к её губам, придерживая ей голову, – мы просто не всё можем вспомнить. Прожитое навсегда с нами.

– Я люблю тебя, Берен, – едва слышно сказала Тари, – без всяких «но»…

– Всё будет хорошо, слышишь? – и он силой влил ей в рот спасительную жидкость.





Глава 21

Темнота, вокруг непроглядная темнота и сладкий стальной запах. Он не видит её, но находит на ощупь. Длинные мягкие волосы, острые локти, хриплые всхлипы и кровь… Господи, как много крови!

«Всё хорошо, слышишь меня? Как тебя зовут? Эй, не отключайся!»

«Почему… ты меня… не спас… Сол?» – голос почти неразличим за тяжёлым, с присвистом, дыханием.

«Я спас тебя. Теперь всё будет хорошо», – отвечает уверенно, но крови слишком много. Она пульсирует под прижимающими рану пальцами и капает ему на руки ещё откуда-то сверху. «Всё будет хорошо, слышишь? Но я не Сол».

Она забыла много, очень много, – Берен понял это по вмиг ослабшей связи и по тому, как сложно ему стало удерживать обратившуюся грапи, чтобы та не напала. С большим трудом он вернул её обратно в человеческое тело. В глазах мелькали мушки, из носа потекла струя густой крови.

Тари сбросила перья и, не удержавшись на ногах, рухнула на песок, сжала трещащую голову руками. Отдышавшись, она в ужасе оглядела бурые следы на песке и на странном платье, в которое была одета. Какого чёрта происходит? Она кого-то сожрала?! Нет, вокруг не видно растерзанных тел. Над ней, против солнца, прижав запястье к кровоточащему носу, стоял высокий длинноволосый мужчина в одних джинсах. Не Сол. Девушка приложила ладонь козырьком к глазам, чтобы лучше его разглядеть. В голове её шумело, глаза слезились, но лицо этого человека показалось ей знакомым.

– Берен? – неуверенно спросила она.

Мужчина издал какой-то странный хрип, отнял руку от лица. «Не может быть! Не. Может. Быть!!!»

– Ты меня помнишь? – сипло спросил он, опускаясь рядом с ней на одно колено.

– Приятель Аркадии, которого едва не задрал лось… – пробормотала Тари: её воспоминания были бесцветными и нечёткими, словно фотография под слоем пыли. – Погоди, как мы здесь оказались? До моря же дня три пути!

– Целая жизнь, – тихо ответил мужчина.

– Что?

– От того леса до моря – целая жизнь, – повторил Берен.

Тари бросила на него подозрительный взгляд: какой-то этот мужик странный. А потом она заметила кровоточащий порез на его ладони и обо всём догадалась.

– Погоди, я… напала на тебя? И ничего не помню, да?

– Это была случайность. Никто не пострадал.

– А где Эльса?! – спохватилась девушка. – Со мной же была Эльса!

– Я здесь, – заплаканная девочка вышла из-за кустов, подошла ближе. – Ты ничего не помнишь, да, Тари? Как Берен поехал с нами в Благоград, как у тебя кончилось лекарство и как он несколько раз спас нам жизнь?

Тари недоверчиво на неё уставилась. Последнее, что она помнила – это то, как Берен укатил на своём байке утром после встречи с лосем.

– А сейчас… – всхлипнула девочка, но Берен украдкой приложил палец к губам, Эльса заметила и замолчала.

– Что произошло? – Тари перевела взгляд на Берена.

– Я же сказал: это была случайность. Всё обошлось. Все целы. Ты никого не убила. И не будем об этом.

– Все целы благодаря Берену, – вставила Эльса.

– Что ж… Спасибо, – сказала Тари.

Доверия в её голосе не прибавилось, но выспрашивать подробности было страшно, и очень хотелось просто довериться словам о том, что всё хорошо. Она поднялась на ноги, проигнорировав протянутую Береном руку, отряхнула платье, вновь посмотрела на Берена.

– Ты не подумай, я правда очень тебе благодарна, если всё действительно так… Но до Благограда мы доедем самостоятельно. Извини.

Горло Берена саднило, будто он только что наелся пляжного песка вперемешку с битым стеклом, поэтому отвечать он не стал, просто ещё раз кивнул. Всё к лучшему. Всё к лучшему. Так будет легче. Хотя бы ей будет легче…

А у него здесь есть незавершённое дело, – ведь то, что произошло с Тари, случайностью быть не могло.





Глава 22

Берен выкатил из фургона свой мотоцикл и забрал куртку. Тари попрощалась с ним сухо, а вот Эльсу, обхватившую его за пояс и ни в какую не желавшую отпускать, пришлось уводить едва ли не силой. Макс по привычке сунулся в фургон, но Тари закрыла дверь у него перед носом: «прости, приятель, ты не с нами». Уезжая, она то и дело поглядывала в зеркало заднего вида на две фигуры, оставшиеся на дороге: одна высокая, широкоплечая, в кожаной куртке, другая маленькая, пушистая, по-чебурашечьи трогательно повесившая большие рыжие уши. Тари чувствовала, что они смотрят вслед жёлтому фургону, и что-то странное, непонятное щемило её сердце так сильно, что начинало щипать глаза.

– Расскажи мне, – обратилась она к сидящей на переднем сиденье Эльсе, – что произошло за эти два дня.

– А ты совсем-совсем ничего не помнишь? Ни капельки?

Тари долго молчала, вслушиваясь в незнакомые ощущения. Сначала было похоже, что на месте этих дней в её памяти образовалась пустошь, в которой нет ничего живого: ни воспоминаний, ни эмоций, ни чувств. Но сейчас она понимала, что это больше похоже на огромный старый сундук. Он надёжно заперт – силой не откроешь. И в нём что-то спрятано. Что-то очень важное, очень большое, тяжёлое, словно золотые слитки. И ей было необходимо узнать, что это такое, поэтому во что бы то ни стало нужно было подобрать к этому сундуку ключ. Но эмоциональные рассказы Эльсы не смогли этого сделать.


***

Берен вернулся на пляж, прошёлся вдоль линии берега до толстого бревна, лежащего у самой воды. Сел, уперев локти в колени, сплёл пальцы в замок. Лис тут же поднырнул под его руки, куснул за переплетённые пальцы, намекая, что не лишним будет погладить рыжую шкурку, почесать за ушком, но Берен впервые не обратил внимание на лисье нежничанье. Берен ждал. Он знал, что Азим придёт. И не ошибся.

Когда молодой желтоглазый мужчина перешагнул бревно, чтобы сесть на него лицом к морю, Берен даже головы не повернул. Азим был справа, и егерь отлично видел его боковым зрением. Несколько минут сидели в молчании, смотрели на накатывающие на песок волны, оставляющие у их ног клочья белой пены.

– Я догнал тебя, Берен, – тихо произнёс Азим, не глядя на собеседника. – Опять.

– И что дальше?

Желтоглазый вздохнул, словно собирался сказать то, что повторял уже сотни раз и устал талдычить одно и то же.

– У тебя появилась очередная возможность убить меня, о великий и ужасный! – хмыкнул он. – Не зря же ты пришёл сюда с ружьём. Ты всё знаешь. И тебе до чёртиков хочется выстрелить мне в рожу, ведь так? – Азим повернул к нему лицо, сверкнув едкой триумфальной улыбкой.

– Ты даже не представляешь – как! – тихо ответил Берен, и по тому, как заходили его желваки, было видно: не шутит.

– Так в чём же дело? – молодой не дождался ни ответа, ни даже взгляда в свою сторону. – А я ведь не собирался её убивать. Я что, идиот – убивать грапи? Она должна была перекинуться и сожрать кого-то из этих недоумков. Они, конечно, об этой части плана не знали. Я сделал ставку на то, что она дорога тебе, и, вижу, не прогадал. А в итоге всё вышло ещё лучше, чем я задумал: ты сам дал ей свою кровь. Сам. Своими руками. Молодец! И как, – что больнее: смерть любимой или её равнодушие?

– Ты психопат, Азим.

– А ты ублюдок, убивший невинного ребёнка! – вспыхнул желтоглазый, вскочив на ноги. – Давай, сука, теперь и меня грохни, ведь я, пока жив, покоя тебе не дам! – заорал он уже привычные Берену слова, но в этот раз егерь услышал совсем другое.

«Убей меня, потому что я не знаю другого способа заглушить ту боль, что разъедает меня изнутри!»

– Ну же! – Азим пнул винтовку, прислонённую к бревну. – Давай! Давай, мать твою, стреляй! Или ты только по детям очередями шпарить не трус?!

Берен поднялся в полный рост, и наскакивавший на него, как бойцовский петух, Азим сдал назад и задрал голову, чтобы видеть лицо егеря полностью, а не только его бороду.

– Ну! – выдохнул желтоглазый остатки своего злого гонора, как-то сразу осунувшись под жёстким взглядом Берена.

А Берен уже чувствовал, почти видел, как свивается плотной нитью густой чёрный дым, тянущийся из сердца Азима. Он сделал всё неосознанно, повинуясь какому-то внутреннему – даже не чувству – инстинкту, схватил эту нить, превращавшуюся в канат, и потянул на себя, мысленно наматывая на кулак.

Азим захрипел, запрокинул голову с распахнутыми глазами и раскрытым ртом, будто ему в живот всадили нож. А Берен тянул из него обжигающий, тяжёлый как свинец сгусток боли. Тот был огромным, будто занимал всю человеческую оболочку Азима, и Берен даже испугался, когда выдернул этот комок, что Азим сейчас упадёт на песок пустой, как сдувшийся шарик. Но он твёрдо стоял на ногах и даже расправил плечи, стараясь быть не ниже Берена. Жёлтые глаза зажглись ярким, почти оранжевым светом. Берен же, наоборот, истратил последние силы и, пошатнувшись, сел обратно на бревно, чтобы не упасть. В глазах потемнело, из носа опять полилась кровь.

– Что ты сделал, падла? – тихо, с присвистом спросил Азим. – Что ты сделал?

– Тебе легче?

Азим криво усмехнулся, словно надорвал лист бумаги:

– Ты высосал из меня душу, гнида! Я пуст! Я ничего не чувствую!

– Я забрал твою тьму. Что-то должно было остаться, – устало ответил Берен.

– Ты забрал всё! – Азим помолчал, прислушиваясь к новым ощущениям. – Внутри – пусто. Так пусто, что даже эха нет… Ни боли, ни страха… Ничего нет! – он вытащил из кобуры пистолет, приставил его к своему виску. – Я теперь вообще ничего не боюсь! Могу даже пулю себе в голову пустить! Легко! Смеясь! Или тебе, – он перевёл дуло на Берена, уперев его егерю в лоб, но тот ответил лишь хмурым взглядом. – И теперь я особенно чётко вижу, – продолжил Азим, понизив голос и чуть наклонясь к Берену, – что ты в полной мере оправдал свой позывной! Ты всего лишь жалкий, никому не нужный ярмарочный фокусник, Гудвин! – желтоглазый мелко рассмеялся. – Так всё забавно вышло: ты не нужен ни ей, ни даже мне, потому что теперь мне плевать на тебя! Ты одинок, теперь тебе даже убегать не от кого!

– Ты свихнулся, Азим. Позволил боли вытеснить из твоей души всё остальное, сделал её своей жизнью! – процедил Берен. – Но я забрал её, теперь тебе придётся найти себе новое занятие.

Желтоглазый с размаху врезал егерю в челюсть, но удар был недостаточно силён, чтобы свалить того с бревна. Берен никак на это не ответил.

– Уходи, Азим. У тебя живы родители, и ты сам лишаешь их ещё и сына.

Азим в молчаливом напряжении стоял над егерем ещё с минуту, потом сплюнул под ноги и зашагал в сторону дороги.

Берен не смотрел ему вслед. Азим отошёл на несколько шагов, потом оглянулся.

– Эй! – окликнул он егеря и, когда тот повернулся к нему, выстрелил, целясь в сердце. – Какое-то чувство незавершённости терзало меня, – сказал Азим, возвращаясь к упавшему на песок телу, – теперь всё в порядке, – он убрал пистолет в кобуру и пошёл прочь.


***

Эльса лежала под капельницей в Благоградском госпитале, получая нужную дозу своего лекарства, Тари дремала рядом, свернувшись в кресле. Выяснилось, что из списка ожидающих операции перед Эльсой сразу исключились несколько детей, и её очередь подошла уже сейчас. Теперь им придётся остаться в Благограде на пару недель, но зато домой она вернётся уже «чистой»!

– Вот только жалко, что отец сразу займётся нашим переездом из резервации, и мы больше не будем жить вместе с Тари, – вздохнула девочка.

– Всё рано или поздно меняется, Эли, – ответил ей низкий голос в её голове. – Такова жизнь.

Девочка кивнула.

– Гудвин?

– М-м?

– А как мы узнаем, сработал ли тот фокус?

– Если сработает – я исчезну. Перестану существовать в этой реальности, если она изменится.

– И я больше никогда тебя не услышу?

– Может быть, ты меня даже увидишь. Но я не буду знать о наших беседах: для меня из новой реальности (если нам всё-таки удалось её создать) их не было.

– А как я узнаю, что ты – это ты, если увижу тебя?

– Ты догадаешься, малая. Ты ведь уже догадываешься: и голос узнаёшь, и помнишь, кого ты привязала своим браслетом-маячком, чтобы я нашёл тебя, когда буду там, где нет времени.

– Погоди! Как ты меня сейчас назвал?


***

Вернувшись к своей машине, Азим обнаружил топчущихся возле неё троих мужиков из нанятых им ночью для нападения на Тари.

– Что вам надо? – резко спросил Азим. – вы получили деньги, мы в расчёте.

– Гони ещё столько же, пацан! – просипел самый старший из них, – мы видели, у тебя деньжата водятся! Делись, если проблем не хочешь.

Азим подошёл вплотную к смердящему перегаром мужику:

– Думаешь, я боюсь тебя, дед? Думаешь, такой сморчок, как ты, может кого-то напугать? – с вызовом спросил он.

– Эй-эй, полегче, парень! – осадил его второй. – Мы тебе тут не мальчики на побегушках, у нас тут свои законы.

– Вот и засуньте себе свои законы! – сказал Азим, выхватывая пистолет, но выстрелить не успел: третий забулдыга, стоявший позади него, огрел его бутылкой с остатками беленькой.

Бутылка разбилась, осколки брызнули в разные стороны, но Азима удар не вырубил. Желтоглазый развернулся на пятках к мужику, застывшему с острой бутылочной «розочкой» в руках.

– А вот это ты зря, дядя! – прошипел он и неожиданно согнулся пополам от пронзительной боли.

Мужик, вцепившись ему в плечо, рывком дёрнул Азима на себя, ещё глубже насаживая его тело на «розочку».

– Чёрт лысый тебе дядя, пацан!


***

«Она здесь, да? – мягко спрашивает голос, похожий на густое какао с шоколадной горчинкой. – Не бойся ответить, они не реагируют на звук, только на движение. Я сейчас подойду к тебе. Ты должна будешь взяться за мой ремень сзади. И не отпускать, что бы ни случилось. Справишься?»

Она не справляется: крылатая тварь обрушивается на них откуда-то сверху, и тот, кого Тари приняла за Сола, едва успевает загородить её собой, но грапи всё равно цепляет её когтями.

Трещит автоматная очередь. Льётся что-то густое и горячее. Тело горит страшной, сводящей с ума болью. Тари оказывается на полу, пытается встать, но у неё не получается, не выходит даже пошевелиться, и девочка понимает: она сейчас умрёт. Почему, почему Сол пришёл так поздно?!

«Почему ты меня не спас? Почему ты меня не спас?!!» – шепчет она.

«Всё хорошо, слышишь меня? Как тебя зовут? Эй, не отключайся!» – мужчина зажимает её рваную рану, и по рукам его течёт кровь. Кровь капает и с его лица, распоротого когтями грапи.

«Почему… ты меня… не спас… Сол?»

«Я спас тебя. Теперь всё будет хорошо, слышишь? Но я не Сол».

Голос и правда не похож на Соломиров: слишком низкий, слишком взрослый, но распростёртая на полу девочка всё равно не верит. Кто же ещё может быть её спасителем, как не тот, кого она так безнадёжно, так не по-детски глубоко любит вот уже два года!

«Кто же ты тогда?»

И он, по армейской привычке, называет не имя, а позывной: «Гудвин».

Она улыбается через боль, из последних сил: «Волшебник Изумрудного города?»

– Гудвин! – выкрикнула Тари сквозь сон и из-за этого крика проснулась.

– Берен, – тихо отвечает ей Эльса.

– При чём тут Берен? – не поняла Тари.

– При том, что Гудвин – это Берен. Он умер.

– Кто?!

– Берен. Нашёл меня благодаря маячку – Эльса показала нитяной браслетик на своём запястье, – и связался со мной с помощью своей мутации, чтобы я помогла ему кое-что изменить.

– Погоди, я ничего не понимаю! Кто, когда умер? Что изменить?

– Уже ничего. Гудвин перестал мне отвечать. Значит, всё получилось.


***

Его разбудил влажный нос, тыкавшийся ему в лицо. Даже не разбудил, а, скорее, привёл в чувства – настолько было хреново. Поэтому первые несколько секунд он не реагировал на фырканье и мокрые прикосновения, пока вместо носа не появился язык, взявшийся тщательно вылизывать его веки.

– Макс, уйди! – мужчина попытался закрыть лицо ладонями, но рёбра прострелила резкая боль.

Берен открыл глаза. День клонился к вечеру, и опускающееся солнце отражалось в морской воде тысячей маленьких солнц. Егерь аккуратно приподнялся на правом локте, с трудом сел. Футболка на груди промокла от крови и прилипла к телу. Пуля Азима пробила куртку и застряла в ребре, не достигнув сердца. Но как такое возможно? Выстрел был слишком близко, чтобы пулю задержало одно лишь ребро.

Берен сунул руку под куртку и нащупал что-то твёрдое, неровными стежками зашитое под подкладкой напротив сердца. Разорвал ткань и достал собственную ременную пряжку с отверстием от пули. «Откуда ты знала, малая?!»





Глава 23

До Благоградского госпиталя Берен добрался самостоятельно. Его прооперировали в этот же вечер и оставили на пару дней под наблюдением. Он знал, что Тари тоже была здесь – видел их фургон на стоянке, и потому старался лишний раз не выходить из своей палаты, чтобы ненароком не столкнуться с ней в коридорах. Но в столовую ходить всё равно приходилось, и все эти дни его терзали противоречивые чувства: непреодолимое желание встретить её и страх, что это однажды случится. Он даже хотел найти её, но не стал. О чём говорить? Они теперь совсем чужие, и вряд ли будет возможность это исправить. Там, на берегу, Тари ясно дала понять, что его общество её напрягает, и повторять дважды ему не требовалось.

Их короткое приключение завершилось не так уж и плохо, учитывая все обстоятельства… Но Берен всё равно тосковал. Тосковал о том, что оно всё-таки завершилось и о том, что, знай он некоторые вещи заранее, всё могло быть иначе. Он мог бы всё исправить. Хотя кто знает, – может, всё стало бы только хуже? Теперь ему не от кого было бежать, и он мог вернуться в свою егерскую сторожку недалеко от Виленска. Пожалуй, так он и сделает. Жаль только, что вернётся он один, без неё…

Молоденькая медсестричка, очень похожая на Аркадию, постучала в палату.

– Документы на выписку готовы, – улыбнулась она милее, чем требовала вежливость, – твой лис – тоже. Такой хороший мальчик, я буду очень скучать по нему! – девушка многозначительно посмотрела на Берена, но он лишь сухо поблагодарил её в ответ.

Хотя мог бы быть и полюбезнее: он многим ей обязан. В госпиталь не пускали с животными, и Макса просто выбросили бы на улицу, если бы не эта медсестричка, приютившая лиса у себя.

Девушка протянула ему стопку бумажек:

– Здесь же и рецепты. А Максика я оставила у твоего байка, на парковке Михеич сегодня дежурит, он приглядит.

Берен забрал ворох разнокалиберных листочков, не заметив, что на одном из них медсестричка написала свой номер телефона, и, попрощавшись, вышел из палаты.

Макс, завидев хозяина, поднял ор выше гор и едва не сшиб Берена с ног, с неистовой радостью бросившись ему на грудь. Когда лисьи восторги от встречи немного поутихли, Берен пристегнул Макса в его штурманском кресле и сел на байк.

– Я вспомнила тебя, Гудвин, – эхом отскочило от низкого потолка крытой парковки, и из-за колонны вышла Тари.

Остановилась неподалёку, обхватила себя за локти.

– Ты спас меня, когда мне было двенадцать. Ты знаешь?

Берен кивнул.

– Я хотела сказать спасибо.

– Пожалуйста.

– Уезжаешь?

– Да.

– Домой?

– Скорее всего.

Тари помолчала. Ей было неловко в его присутствии, и даже не из-за того, как на неё смотрел этот практически незнакомый человек, а из-за вспыхивающих в собственном сердце отголосков очень сильных чувств. Очень странных чувств.

– Мы… ещё увидимся? – спросила она.

– Если захочешь, – улыбнулся Берен.

– Эльса рассказала мне о тех днях, которые я забыла, – Тари сделала шаг к Берену, – но она мало что знает. Я хотела бы узнать подробности. От тебя, – ещё шаг. – Я где-то слышала, что мы ничего не забываем, мы просто не всё можем вспомнить. Я знаю, что пережитые события не исчезли бесследно, чувствую… И мне важно узнать о них как можно больше. Подобрать ключ к сундуку, в котором заперта моя память.

Берен мгновение подумал, а потом спросил:

– Каталась когда-нибудь на мотоцикле?

Тари отрицательно мотнула головой, пригасив непрошеную улыбку. Ободок вокруг её зрачков горел тёмным янтарём.

– Садись, – Берен похлопал по сиденью позади себя, – прокатимся.

– А… я тебя не задержу?

– Мне спешить некуда.

Она села, сохраняя дистанцию, осторожно положила ладони на его талию. Берен взял её руки и, притянув Тари вплотную к своей спине, сомкнул их на своей груди.

– Иначе свалишься, – улыбнулся он и завёл байк.

Они летели по пустому шоссе навстречу солёному морскому бризу, и Берен чувствовал, как стучит ему в спину её сердце, и как с каждым ударом крепнет их связь, молчавшая несколько дней.

Тари прижалась щекой к его плечу и ещё крепче сомкнула руки на его груди.

– Страшно? – спросил Берен.

– Нет! – ответила она, пытаясь перекричать ветер. – С тобой – не страшно!

Он положил ладонь на её руку и она сплела свои пальцы с его.

«Без всяких „но“, родная, – подумал он, – без всяких „но“».

Всё будет хорошо, слышишь?

Теперь уже точно.