Weltschmerz или Очерки здравомыслящего человека о глупости мироустройства [Мамкина Конина] (fb2) читать онлайн

- Weltschmerz или Очерки здравомыслящего человека о глупости мироустройства 5.95 Мб, 63с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Мамкина Конина

Настройки текста:



Мамкина Конина Weltschmerz или Очерки здравомыслящего человека о глупости мироустройства

Matsch или Безделушки и пустоцветы

История, подтолкнувшая меня к этой мысли, имела место в те времена, когда таких, как мы, называли находчивыми нонконформистами, а не душными бумерами. Недовольство тогда ещё не прошлось по моему лбу перманентным маркером морщин, а на правой руке я носил, разве что перчатку.

Помню, я тогда только-только выпустился из университета и с трудом нашёл работу в какой-то захудалой газетёнке. А наши ларьки и гастрономы тем временем за несколько дней превратились в гордые магазины и супермаркеты. На полках появились классово неверные продукты, и теперь мы знали врага в лицо. Как жаль, что в желудке не было глаз, чтобы увидеть звериный оскал капитализма.

Дело было вечером, как и положено в приличном рассказе. Всё будто в старых книжках: лёгкое белое платье развивается на ветру, а его хозяйка словно парит над тротуарами. Грязь этого мира не липнет к ней и, кажется, это она освещает липовую аллею своим сиянием. На встречу летели разодранные мусорные пакеты, жестянки гремели свою тихую музыку ветра, и где-то на переходе моё одноразовое сердце забилось, словно раковина в общепите. А ей и дела нет: скользит себе по брусчатке в крохотных белых балетках.

Вот как я встретил её.

Фонарь с другой стороны дороги моргнул и включился, заставив ненадолго стряхнуть несвойственный моей натуре романтический бред. Сначала я даже не понял, что выплюнутая подворотней и тяжело шагающая навстречу моему мотыльку фигура тоже принадлежала девушке. Тень, шедшая по бордюру, споткнулась о пупырчатую плёнку и, чуть не расквасив нос о тротуар, раздражённо чертыхнулась. Серый капюшон слетел, и грязные локоны рассыпались по плечам. Она сжала кулаки, подпрыгнула от злости, смяла упаковку и, по дороге подобрав ещё пару бутылок и бумажек, затолкала в урну весь этот мусорный ком.

Я рефлекторно повернул голову в сторону моего чистого ангела, и тут же поймал полный пренебрежения взгляд. Но предназначался он не мне:

– Чучело, – шепнул мотылёк.



Да, я знаю, что вы подумаете: «Банальная история – люби за душу, а не за внешность, бла-бла. Я никогда такого не слышал, очень оригинально». Однако не умаляйте интеллектуальные способности вашего покорного слуги – он ещё не до конца выжил из ума. Я бы поговорил о том, кто такой Fachidiot, но здесь даже не в этом дело.

Я объясню. После того случая я потерял возможность наслаждаться профессиональным спортом. Я думал: «Неужели, умение одного человека идеально исполнять на льду пару красивых движений принесёт большую пользу народу какой-нибудь Италии? А всему миру?». Едва ли. Мне говорили, что дело в мотивации, и тогда я отвечал: «На что и кого? Обычный человек не сможет бросать столько сил в никуда, когда у него есть ещё и основная работа». Если раньше спорт был отличной альтернативой войне, то сейчас битвы разворачиваются на его почве.

А что же сами атлеты? Я бы отнёс их к представителям ивового мира. Они купаются в роскоши, момент цветения приковывает к ним все взгляды, однако, время не замедляет ход. Их срок истекает, а вместе с ним и возможность торговать телом. И тут выясняется, что большинство из них ничего больше и не умеют. Всё, что этот мир от них получает – несколько видео да, если повезёт, пара медалей, даже не ими сделанных.

Таким образом я ещё много чего смог поместить в категорию «безделушек и пустоцветов»: фейерверки, воздушные шарики, одноразовые стаканчики в кофейнях, ведь они такие милые. А ещё белоснежный сервиз ручной работы на двенадцать персон, который всё стоит в шкафу и ждёт этих пресловутых персон. Чашки бьются, как и дети, ответственные за их аннигиляцию. И вот, их всего пять, как и членов семьи, но чаепитию без повода не суждено состояться: на белоснежном фарфоре появятся разводы, дети добьют последние блюдца. Сервиз слишком хрупок, чтобы приносить пользу. Слишком хорош для этого мира. Слишком нежен, чтобы жить в нём. Как мой мотылёк.

Интересно, что бы она сказала, начни я рассказывать про свои философские изыскания в этой области? Ничего, наверное. Хмыкнула бы, да полетела дальше сквозь нечистоты, как нейтрино сквозь пространство-время. Они с этим миром лишь попутчики: соприкоснутся на миг – никаких последствий не останется.

Я решил спросить у жены, что она обо всём этом думает, и поднял взгляд на копну сухих сбитых волос. Отхлёбывая из чашки за один евро крепкий, сваренный её рукою кофе, я смотрел в бледное лицо до тех пор, пока она не закатила глаза. Не говоря ни слова, моя благоверная пододвинула ежедневник к себе и пробежалась взглядом по разлинованной бумаге.

Да, я теперь главред столичного таблоида, но разве это мешает оставаться верным старой-доброй классике? Не доверяю я этим компьютерам, всё слишком легко. Неправдоподобно легко.

– Ну как тебе? Ищу ещё парочку примеров «побрякушек», думал, может, ты что посоветуешь.

Она нахмурилась и серьёзно спросила:

– Для авторской колонки?

Я кивнул и поднял бровь в немом вопросе:

– Тогда твоё имя будет там в любом случае, старый маразматик.

Она улыбнулась и вяло поводила вилкой по тарелке с холодными макаронами. Я сделал ещё один глоток кофе и отвернулся.

Искренне Ваш,


Продавец свободы


Engelsgeduld или Ангельское терпение

По известным постоянному читателю причинам я никогда не стремился стать хоть сколько-нибудь спортивным человеком. Это, однако, не мешало мне беспокоился о здоровье, хотя до заботы о нём руки, к сожалению, не доходили. В юности я ограничивался лишь эпизодическими походами на спортивные площадки, и руководил мною лишь один инстинкт, как водится, отнюдь не главный.

Разумеется, после свадьбы необходимость следить за собой отпала как таковая и больше не давала о себе знать вплоть до моего сорокалетия.

Я праздновал его с тонометром на плече и рукою на пульсе. Лёжа в кровати и прислушиваясь к собственному сердцебиению, я чувствовал и готов поклясться в этом на каталоге IKEA, как трескается аорта и как горячая кровь, изливается и плещется в грудной клетке.

Я ворочался так почти всю ночь, пока жена не взяла в руки свою подушку, не вытряхнула меня из одеяла и не бросила умирать в одиночестве. Горечь предательства заставила меня забыться тяжёлым беспокойным сном.

Наутро я едва пересилил себя и со стоном сполз с постели. Поковыряв кашу ложкой, я даже не притронулся к кофе: сердце итак колотилось, словно у кролика. Каждую минуту я чувствовал, что произошёл новый микроинфаркт. Я чувствовал, что теряю кровь, которая, при этом остаётся внутри.

Жена прочистила горло, выключила телевизор и поставила меня перед фактом:

– Собирайся, мы идём ко врачу.

Немного поворчав, я всё же дал себя уговорить. Что с неё взять? Ей и невдомёк было, что из-за её упрямства последние часы моей жизни пройдут в этом склепе, с памятником скорби, отлитым в человеческих мучениях. Она вела себя эгоистично, словно ребёнок, не понимая, что взрослые иногда должны принимать несправедливость жизни. Но разве мог я втолковать ей, что мне уже не помочь? Пришлось тешить её самолюбие и страдать.

Она протянула тоненькую бежевую папку, не дав мне дописать собственный некролог и в очередной раз выполнить за недоумков-подчинённых их работу. Я болезненно поморщился и поднял глаза.

– Твоя медкарта. Зайдёшь в 208 кабинет после той женщины в сиреневых волосах и слезах. Поздороваешься с доктором и отдашь ему.

Я в очередной раз отказывался верить своим ушам:

– Ты снова меня бросаешь? Одного, здесь? А если я начну умирать? Кто мне поможет?

Она закатила глаза – я упрекнул себя за наивность. Она никогда меня не любила.

– Должна же я ходить на работу.

Я сделал вид, что согласился с ней, но мысленно усмехнулся. На мою могилу она точно будет обращать больше внимания, чем на меня самого. Но будет уже слишком поздно.

– Вы абсолютно здоровы.

– Что? Я не могу быть здоров, просто вы ничего не нашли. Как будто вообще не искали, – возмутился я. – Мало того, что заставляете людей при смерти заводить карты, таскаться на второй этаж и стоять в километровых очередях, так ещё и, – я схватился за сердце и попытался отдышаться. – Вот! Пожалуйста! Так у нас выглядят совершенно здоровые люди.

Он пристыженно опустил глаза и снова уставился в мою карту: «Ничего не понимаю. Анализы у вас отличные, шумов нет, давление в порядке».

Без запинки перечислив ему всё, чем это могло быть, я удивился, как, несмотря на старания врачей, нашему народу всё ещё удаётся выживать. Становится понятно, почему мудрые старые люди до сих пор лечатся чаями и травами. Человеческая смекалка видит обман, но не знает, откуда он исходит.

Я добавил в своё мысленное расписание статью о заговоре врачей. Потом расширил её и перенёс на все госструктуры, отметив за собой беззаветную преданность работе. Даже на смертном одре я думал, как донести людям правду.

– Ага, вот оно что, – воскликнул человек, называвший себя врачом, поняв, что связался со здравомыслящим человеком. – У вас не инфаркт. Организм всего-навсего сообщает о нехватке физической активности.

Он дал мне какие-то таблетки и симптомы инфаркта мгновенно прошли. До сих пор страшно представить, что было бы, если бы я не настоял на медикаментозном лечении.

Из кабинета я вышел абсолютно подавленный и даже не заметил, как пешком дошёл от больницы до ближайшего торгового центра. Работник салона связи помог мне настроить шагомер, и с того самого дня я никогда не проходил меньше двенадцати километров. Стоит ли говорить, что жена была этому только рада? Теперь она видела меня дома на три часа меньше обычного.

– Ты куда? По телевизору передают, что ожидается аномальное похолодание.

Я окинул её насмешливым взглядом. Что мог сделать такому, как я, какой-то, пускай даже двадцатиградусный, мороз? В такую погоду животные прячутся по норам. Они не понимают законов природы и трепещут перед ней. А я человек – мне не страшна стихия, я управляю ей, подчиняю её своей воле.

Чтобы продемонстрировать супруге своё пренебрежение к её желанию находиться в зоне комфорта и, если получится, подать хороший пример, я прямо на виду у неё надел ветровку и вышел за дверь.

«Ладно», – подумал я. – «Сяду на трамвай, а домой уже пойду пешком. Возвращаться всегда проще, потому что есть понятная цель».

Моя главная ошибка была в том, что я забыл сделать поправку на зимнее время. К моменту, когда нужно было расплачиваться и выходить из вагона, уже успело стемнеть и похолодать ещё сильнее. Другой на моём месте подумал бы, что силы природы подшутили над ним за его честолюбие, но я стоически переносил мороз.

Первая часть пути пролегала через спальные районы. Время от времени я забегал в ближайшие к маршруту следования магазины и отогревался там. С каждым разом время вылазки сокращалось, а «привал» становился только длиннее. Я стоял возле касс и с ужасом, представлял вторую часть пути – обочина вдоль трассы: сначала под гору, а затем на холм. Я сделал глоток из начинавшего стремительно пустеть термоса и кинул взгляд на шагомер. Он отказывался со мной сотрудничать и колебался у отметки в три с половиной километра. Должно быть, датчики плохо работают на холоде. Однако это только подстёгивало меня. Ради здоровья я был готов на всё.

Проходя по мосту, я чувствовал себя Робертом Скоттом. Машины вокруг сигналили, а я мысленно привыкал называть жену «своей вдовой». Все мои умственные усилия были тогда направлены на попытки визуализировать маршрут для возвращения домой. Ветер выплёвывал снежную крупу прямо в лицо, я щурился и явственно видел перед собой отрезки дороги, отмерявшие мою жизнь: остановки со стенами, за которыми я мог бы укрыться и согреться.

Чтобы хоть как-то отвлечься я думал о том, что ветер, должно быть, дует в гору из-за разницы температур или давлений, или потенциалов, или ещё чего-то, что я тогда счёл вполне логичным и остроумным объяснением. Ноги сами шли вперёд, я ими не управлял. Как не управлял больше и собственными мыслями. Мой рассудок угасал, сберегая энергию для тогда главенствовавшего рептильного мозга.

Наконец дойдя до первой остановки, я отметил, что не могу пошевелить пальцами, даже чтобы открыть термос, воды в котором осталось лишь на один глоток. «Обезвоживание, вот как я умру», – пронеслось в моей голове. Именно пронеслось. Это не было моей мыслью, скорее, чем-то из глубины веков и моего собственного сознания. Я припал к земле и, набрав рассыпчатого снега в замёрзшую ладонь, высыпал в рот.

Какая-то женщина с дочкой осмотрела меня с головы до ног и отошла подальше. «Дура! Я здесь нахожусь на грани жизни и смерти. Впитывайте знания, покуда жив», – вопила древняя часть меня. Они могли стать последними, кого я увижу.

Я засунул ладони под рубашку и прислонил их к рёбрам. Это подействовало, и я едва не заплакал от осознания: у меня появился шанс. Нужно было только добраться до посёлка. Там мне точно помогут. Я назову свой адрес и потеряю сознание на руках неравнодушных граждан. Жена узнает о моей смерти по телефону.

Проблема была в том, что я не смог бы вспомнить сейчас даже своё имя. Единственное, что я знал: за следующим поворотом будет остановка, затем голова курицы, дорожный знак, разрубленный собачий туп и путь в гору, на котором будет только одна огороженная остановка.

Я прошёл мимо трупа пса, снова отогрелся на остановке, и вышел на просёлочную дорогу, защищённую от ветра деревьями. Я облегчённо вздохнул, и тут мне стало по-настоящему страшно: мозг, последние два часа функционировавший у последней черты, медленно начинал приходить в себя. Меня забила крупная дрожь.

Я пару раз слышал об альпинисте в зелёных ботинках, но никогда не вставал ни на одну из сторон в дискуссии об этичности использования тел в качестве дорожных отметок. Может, это слегка необычно, но, в конце концов, Земля была усыпана трупами и состояла из них чуть менее, чем полностью. Планета давно стала кладбище жизни, а не её колыбелью.

Как атеист я никогда не видел большой разницы между человеком и животным. Но в тот момент обоих я мог прировнять разве что к камню. Они стали для в лучшем случае ориентирами, в стандартном – декорациями. Я дошёл до состояния полного и абсолютного цинизма. Никогда до и никогда после я так болезненно не ощущал себя рептилией. У меня не было ни личности, ни эмоций, только глухая жажда жизни и пустые блестящие глаза.

Эту последнюю часть своего путешествия я не помню совсем.



– Ну что, как погулял? – насмешливо спросила она и даже не обернулась, когда в замке прокрутился ключ.

Я ничего не ответил, только швырнул рюкзак в угол и поплёлся в спальню. Сил на то, чтобы раздеться или нажать на выключатель у меня не осталось, и я рухнул на кровать. Только когда на тело опустилось одеяло, я ощутил настоящий, нестерпимый холод. Я лежал и трясся, стараясь не думать о произошедшем, представляя, что ничего не было.

Минут через десять голос телевизионного диктора смолк. Я зажмурился, и сквозь сомкнутые веки наблюдал, как она, вздыхая, подходит всё ближе и тёплой ладонью касается моего лба.

Я втянул ртом воздух, с трудом подавляя желание заплакать. Всё то время, пока я боролся со стихией, она сидела на тёплой кухне и пила кофе. Она предпочла остаться дома и никогда не узнает о том, до какого состояния может докатиться человек. До сих пор не понимаю, стоит ли мне ей завидовать или же жалеть.

Она выключила свет, накрыла моё бренное тело пледом из гостиной, снова вернув его в мир людей. Тогда я не подозревал, как долго буду восстанавливаться и снова привыкать к тепличным условиям жизни изнеженного человека, но точно понимал, что люблю её. Возможно, она хотела моей смерти чуть меньше, чем я предполагал, а, возможно, это ощущение пройдёт к утру.

Искренне Ваш,


Продавец свободы


Torschlusspanik или Боязнь закрывающихся ворот

Последний звонок пробил набат по моей школьной жизни, и без малейшего сожаления я наконец разрубил сдавливающий шею гордиев узел. Продравшийся сквозь тернии родительского дома в опостылевшей глуши, бедный, как мне тогда казалось, студент, я был твёрдо настроен снимать квартиру, обеспечивая одиночество, которого так страстно желал семнадцать лет.

Однако не прошло и года, а реальность уже крепко приложила меня по затылку осознанием факта, что я так и не перешёл на самоокупаемость. У меня оставался только один выход – потерять гордость и найти в себе силы кинуть монетку в телефон-автомат. Звонить родителям меня заставляло чувство долга и осознание их смертности. Делать это изредка – чувство собственного достоинства. Но теперь их место заняло кое-что посильнее – чувство голода. Воевать нужно, если всё хорошо, и, когда бесцветный голос в трубке повторил формальный вопрос о моих финансах, я прикусил язык и принял помощь.

Однако время шло и, каждый месяц получая одну и ту же сумму, денег из почтового отделения я уносил всё меньше. Сначала ситуация меня не особо тревожила, и по-настоящему я ощутил ветер перемен и мурашки на коже, лишь когда новеньких хрустящих банкнот в моём кошельке стало больше, чем старых засаленных купюр. И даже тогда, не сильно расстроившись, я продолжал лукавить перед самим собой.

Я был непростительно юн, и жизнь в общежитии, какие бы слухи до меня не доходили, всё ещё представлялась вечным карнавалом. Думая, что крепко стою на ногах, я переступил порог комнаты и убедился в обратном. Я вдруг осознал, почему все оконные ручки выдавались только под расписку и почувствовал, как засвербело в носу. Не найдя на полу ничего, кроме четырёх кроватей, чьих-то ботинок и использованных ушных палочек, я пожалел, что променял отчий дом на этот протез цивилизованности. Жалкое зрелище, должно быть, представляло тогда моё лицо, отрезвлённое плевком судьбы. Но и на этот раз пришлось подчиниться и приспособиться. Кое-как приведя комнату в порядок, мы с соседями приступили к выживанию.

Ещё во время нашей первой встречи я заметил, какими потухшими выглядели их глаза, но сам прочувствовал сходное душевное состояние только когда денег перестало хватать даже на кофе из столовой. Настал день, когда пришлось прогнуться ещё ниже: кусты подметали землю, а я – улицу. Если раньше я был уверен, что учёба поглощает всё мой время и силы, то сейчас их отнимала ещё и работа. Мы брались за такую, о существовании которой раньше даже и не догадывались. Один из моих соседей чистил скелеты динозавров от пыли, другой – нырял в пруд за мячиками для гольфа. Наша староста занималась техническим контролем шариковых ручек и, списывая очередную партию, распродавала нам за бесценок. Что касается меня, то приходилось в две смены обваливать мытую картошку в грязи, чтобы бабушки не боялись «покупать своё, родное, натуральное».

В довершение ко всему наша успеваемость падала быстрее, чем рос наминал купюр, которые получали профессора. Дела шли всё хуже, и я уже не видел смысла вставать с постели. Постоянные ссоры с коллегами и соседями по комнате хотя и помогали выпускать пар, делали жизнь ещё более зябкой и промозглой, а дни, тем временем, неумолимо шли на убыль. Я возвращался всё позднее, на улицах становилось всё темнее.

У меня была лишь одна отдушина: окна старого общежития выходили на жилые дома, и вскоре я сам не заметил, как стал ежедневно упиваться картинами тёплого света, разворачивавшимися за стеклом. Кто-то, утомлённо зевая, готовит чай, кто-то занимается уроками с детьми или играет с кошкой, пока я вырабатываю систему. Я никогда не стоял у одного окна больше двадцати секунд, а внешность моя была настолько неприметной, что едва ли могла вызвать подозрения.

Непонятная неудержимая тоска заставляла заходить в чужие подъезды. Я чувствовал себя как неприкаянный медведь-шатун, хотя раньше и представить не мог, что когда-нибудь дойду до Ultima Thule. Но вот он я, жмусь к свету, словно мотылёк.

После очередной смены, плетясь по продуваемой со всех сторон улице, я спотыкался о чёрствую брусчатку. И только слепящий танец снежинок в свете фонарей помогал отвлечься от тяжести в спине. Я по привычке поднял воспалённые глаза.

Тусклый свет ночника вычерчивал тени на складках флисового пледа. Плюшевые игрушки подобраны под цвет постельного белья. Отец отложил книгу и поцеловал мальчика в лоб. Рты обоих поочерёдно раскрываются, но из них вылетала лишь тишина.

Я на секунду подумал, что оглох, но на другой стороне двора гнусаво скрипнула дверь. Резко припав к чахлому кусту, я попробовал сделать вдох, но воздух застрял в горле, как вода у больного бешенством. Мимо скользнула чёрная кошка, а улица вновь утонула в безмолвии. Дальше наблюдать за сценой было невыносимо. Я скучал, припоминая то, чего никогда не было. Зарывшись носом в ворот пальто и покачиваясь из стороны в сторону, словно в лихорадке, я заспешил к общежитию.

Свернув в защищённый деревьями переулок, я вдруг почувствовал, как меж пальцев сочится холодная кашица. Я поднёс к глазам ладонь, в которой до побеления костяшек сжимал горсть снеженики. В тот момент слизнуть её с пальцев показалось хорошей идеей, но уже через несколько минут, опираясь о стену, я возвращал природе её плоды.



Обив снег с сапог, я стянул пальто и низвергнулся лицом в подушку. Включать свет, будить соседей и переодеваться не было ни физических, ни моральных сил.

Вместо будильника, к жизни меня вернули головная боль, сладковатый привкус во рту и першение в горле. Я разодрал слипшиеся веки, отметив, что почти не замёрз за ночь. Хватило пары движений, чтобы догадаться: соседи сжалились надо мной и накрыли одеялом. Мышцы зудели, и всё в стремительно меняющемся мире потеряло смысл. Я жаждал, чтобы мне приснился кошмар, как обычно бывает при лихорадке. Вот только кошмар не снился, он разворачивался. Впереди ждал ещё год, а за ним – целая жизнь, похожая на общажный пол, иногда усыпанный то лепестками роз, чаще – мёртвыми тараканами.

Искренне Ваш,


Продавец свободы


Drachenfutter или Корм для дракона

В редакцию ежедневно поступают горы писем от читателей, чья вера в моральную составляющую понятия «дружба» непоколебима. Заведующий главпочтамта на коленях умоляет меня либо признать поражение, либо осмыслить этот термин с точки зрения практической «цинизменности». Что ж, коль скоро мне клятвенно обещали, будто бы моя корреспонденция начнёт наконец приходить без опозданий, охотно берусь за исполнение данной просьбы.

С момента, как я устроился в ту самую захудалую газетёнку, прошло уже полгода, и моё недовольство разрасталось, ветвясь, словно гипербола. Пока мне скрепя сердце поручали только колонку «Бабушкины секреты» и сплетни про местных звёзд на последней полосе. Под «звёздами», конечно, подразумевалась буддистская блэк-метал группа «Скополамин», слухи о которой, впрочем, едва ли сильно противоречили информации на официальной страничке. И когда я уже подумывал сделать перерыв в карьере, фортуна наконец подманила меня своей щедрой ручкой.

Вскочив с постели от резкого хлопка и истошного воя сигнализаций, я накинул на голые плечи пальто и метнулся в подъезд. Расталкивая друг друга локтями, люди истерически кричали и падали на мостовую от недостатка свежего воздуха.

Мне насилу удалось пробиться сквозь толпу. В ушах звенело. Не успев толком проснуться, я забыл схватить с прикроватной тумбочки очки и теперь отсутствующим взглядом наблюдал за происходящим через объектив камеры.

Спустя некоторое время до меня наконец дошло, какая жизнеразрушающая и в то же время жизнеобразующая сенсация попала на плёнку в ту ночь. И вот я уже сижу в резко подорожавшем такси и мчусь сквозь мрак в коморку, которую мой начальник гордо именует редакцией, чтобы только наутро покинуть её вместе со свежим тиражом.

За полчаса обратной дороги в трамвае взгляд несколько десятков раз скользнул по шрифту знакомой передовицы. Уже к полудню меня разбудил звонок, инициатор которого переманивал на работу в конкурирующую газету, где мои статьи и обрели официального автора. Теперь кроме утомительного копирования чужих репортажей, я мог позволить себе прогулки по улицам в поиске новостей. Жизнь, как и оттиски в новой редакции, теперь была цветной, и я даже приобрёл нехарактерную привычку улыбаться прохожим.

Во время одного из таких променадов натренированный взгляд выхватил из толпы сгорбленного человека с опущенной головой. Почувствовав, что стал предметом чужого пристального внимания, он поднял лицо. Едва успев отвернуться, боковым зрением я всё же зацепил знакомые воспалённые глаза бывшего одногруппника.

В мозгу стремительно пронеслись события последних нескольких лет. Я был в гостях у его семьи перед самым выпуском, незадолго до того, как переехать в новую квартиру. Только сейчас до меня дошло, что его дом находился примерно в том же районе, что и мой теперь. Да и довольно редкая фамилия совпадала. Сейчас мне казалось диким, что даже подобный факт не навёл меня на мысль. Забыв о существовании этого человека, я не предал значение совпадениям и не смог сложить два и два.

Тем не менее, надежда на то, что моё мрачное предположение окажется ошибочным, ещё имела место быть. Я заставил себя вспомнить в деталях содержание собственной заметки: «…дома находились две женщины и трое детей. Девушке удалось эвакуироваться из горящего здания и спасти мальчика 1977 года рождения. К сожалению, девочка 1982 и мальчик 1986-го годов рождения погибли. Пенсионерка с инвалидностью скончалась ещё до приезда скорой…».

Я поднял брови и выдохнул через нос.

Чуть позже мне на почту пришло сообщение от нашей старосты. Она предлагала скинуться, кто сколько может, и помочь нашему знакомому. Я со спокойной совестью закрыл вкладку, ведь за новую квартиру пришлось внести аренду на три месяца вперёд. В конце концов, после трагедии здесь уже прорвало трубы. Закон парных случаев сработал, а молния три раза в одно место не бьёт. К тому же, осветив данную ситуацию, я итак сделал для их семьи больше, чем кто-либо другой.

Эту историю я рассказывал лишь трижды, и только один человек не осудил мои действия – моя благоверная. От неё я как раз таки ожидал реакции по типу: «Как тебе не стыдно?». Но за что мне должно быть стыдно? Мы обучались на одном факультете, а настоящим журналистом, эффективным и преданным делу, удалось стать только мне. Я управляю массами, а не опускаюсь до адресной рассылки.



Не помню, где почерпнул мысль, о том, что списки вроде «1000 книг, которые должен прочесть каждый» несостоятельны. Таких произведений существует только пять, проблема лишь в том, что никто не знает, каких именно. С людьми то же самое. По моим наблюдениям, в жизни необходимо знать врача, адвоката и, возможно, учителя.

Вот она неприятная правда – другие прекрасно жили, живут и будут жить без вас. Не измеряйте людей по себе: если вам не удаётся представить мир, в котором вас нет, то остальные делают это, не задумываясь, как не задумываются перед тем, как сделать вдох. Вы выходите из комнаты, переезжаете, меняете работу и перестаёте существовать. Не тешьте себя верой в свою исключительность, не будьте щенком.

Лучше станьте хозяином. Единственный способ нуждаться в людях меньше, чем они в вас – не нуждаться в них в принципе. Не стоит терять голову от внезапного внимания к вашей персоне. Тот, кто действительно достоин внимания, вас возненавидит. Задайте себе вопрос: если бы ваш друг начал относиться к вам так, как вы к остальным, остались бы вы друзьями? Счастливое большинство ответит «да». Они станут другом для кого угодно, а, значит, ни для кого важного. У думающего человека не может быть думающего друга – эти двое отталкиваются, словно одноимённые полюса магнита. Однако и противоположных себе они тоже могут привлечь лишь на краткий срок.

Об этом я пишу лишь потому, что, хотя вы и думаете, будто бы жаждите ответа на свой вопрос, прочитать, а тем более осмыслить его, смогут лишь единицы. А ещё потому, что моя корреспонденция приходит с опозданием.

Искренне Ваш,


Продавец свободы

В правом нижнем углу набранного на хромой печатной машинке текста стыдливо краснел штамп «отказано». А ниже торопливая приписка от руки:

«Старому маразматику снова захотелось покрасоваться “мудростью”? В редакцию ничего кроме счетов не приходило уже несколько лет».


Backpfeifengesicht или Он просит кирпича

Итак, со сменой редакции мои крылья начали наконец расправляться. И хотя рабочий день, вечер и ночь выматывали так, что, приползая домой, я мог разве что раздеться, да и то не всегда. Хотя я уже давно покончил с попытками заправлять постель и готовить блюда, состоящие больше чем из двух ингредиентов. Хотя пил только растворимый кофе, со скрипом, но подпадавший под выше обозначенную категорию и, отхлёбывая немного из ржавой кастрюли, терял сознание до сигнала будильника. Несмотря на всё это, даже сейчас я не прекращаю считать, что оно того стоило.

То утро началось противоестественно – я едва не опоздал на работу. Человек моего возраста логично предполагает, что именно этого и следует ожидать, если полночи гоняешься за сотрудниками киоска, продающего ядовитый алкоголь. Однако в неполные двадцать не так очевидно, кто главный в отношениях «боевой дух»-«бренная оболочка».

Я рванул ручку стеклянной двери, сделал шаг в офис и ощутил, как выступает и сразу холодеет пот на лбу и висках. Сейчас я почти уверен в том, что заподозрил неладное, как только подошёл к редакции. Свет, обычно горевший во всём коридоре и пробивавшийся сквозь щёлочки дверей и окон, теперь лишь тускло мигал в пустых торговых автоматах. Стрёкот ламп затих, и никто не носился с папками статей на одобрение, и не дополнял рабочие сплетни личными. Возня прекратилась – шорох нашего «гнезда» сменился безмолвием и цоканьем часов.

Контуженный тишиной, я огляделся вокруг, ожидая найти рациональное объяснение по крайней мере куче картонных коробок рядом с дверью уборной, однако никто из коллег даже не поднял глаз. Меня охватило негодование. Да, я брат-доминиканец; я гончая на службе справедливости; я докапываюсь до правды, аки ищейка; я несу свет знания, даже если его приходится выгрызать зубами, и в этом я божественно хорош. Признаю, возможно, вид у меня был слегка пожёванный, да и пах ваш покорный слуга едва ли альпийской свежестью. Но я гордился своим обликом, словно боевым шрамом. Разве то, что им не поручают ответственных заданий – повод устраивать бойкот?

Я пожал плечами, с демонстративным спокойствием сел за стол и принялся разбирать записи в блокноте:

Дав денег на две бутылки трущемуся неподалёку от киоска субъекту, я объяснил, что являюсь репортёром. Он крепче сжал мою руку и затряс её: «Коллеги, стало быть! Тоже до недавнего времени», – прохрипел он и перешёл на сиплый язык проткнутых покрышек, так что больше я ничего не разобрал.

Я взял себе одну бутылку, оставив ему вторую. На сдачу субъект так щедро отвесил мне пожеланий долгой счастливой жизни, что, видимо, забыл приберечь немного для себя. Того человека я видел в последний раз и, скорее всего, я также был последним, кого видел он, пока из субъекта не превратился в объект. Через пару часов лаборатория победоносно отчиталась о том, что безо всяких тестов было известно каждому: технически умные люди заключили, что технически неумным гражданам впаривали технический спирт.

Я перепечатывал записи, а меж столов сновали коллеги. Сначала я вообще не обращал на них внимания: поход к кофейнику с грузом мыслей пора бы вынести в отдельный норматив по физической культуре. По крайней мере, для студентов-журналистов. Вот только моё уже почти затихшее беспокойство снова постепенно нарастало – они не протискивались с шумом и руганью, а змеились, неслышно и бесцветно. А из-за двери раз в пять минут выкрикивали по одной фамилии. Те, кого позвали, вздрагивали, опускали глаза, и в тишине плелись в коморку редактора. Молча выходя через минуту, они брали коробки, собирали свои и не только вещи и покидали редакцию тем же путём, что и газеты: уходили, чтобы никогда не вернуться.

Прошло около часа, а я уже ощущал себя как человек, которому на лоб капает холодная вода. Стрелки вращались – людей становилось всё меньше. Я вздрагивал, но уже не потому, что боялся услышать свою фамилию. Давило то, что её всё никак не называли.

Наконец я остался один и понял, о чём говорил тот пьяница у киоска. Его место освободилось. Я его освободил. Для себя. Дверь скрипнула, прервав мои размышления:

– А, только ты остался? ‘аходи, – смущённо пробормотал редактор, первый на моей памяти человек, картавивший букву «з».

Он сложил руки в замок, вздохнул и объяснил, что, в связи с недавними событиями, у прессы сменяется курирующее министерство. Нас выкупает и поглощает более крупная газета, а все сотрудники попадают под сокращение, в том числе, он сам. Редактор поднял на меня глаза – я опустил свои, пытаясь вспомнить, о каких событиях он говорит.

Мы не заметили, как в комнату вошли ещё три человека. Один из них огляделся, скользнул взглядом по главному редактору, остановился на мне, кивнул и улыбнулся. Перед тем как протянуть розовую ладонь, он вытер её о жилет.

– Я так понимаю, вы и есть тот самый одарённый молодой человек? – он снова улыбнулся одними губами, а затем крепче сжал мою руку и с силой тряхнул её. – Очень приятно. Очень. Меня вы, разумеется, уже узнали.

Он выгнул брови, заглянул в моё непонимающее лицо, затем покосился на редактора, и улыбка вдруг сползла с его губ.

– Хотите сказать, не слышали? Говорят, у стен есть уши, а ваша какая-то глухая, – рассмеялся он.

Я всё ещё глядел на него по-совиному. Через несколько секунд он нахмурился и всплеснул руками:

– Ну что ж вы? Не заставляйте меня сомневаться в вашей профпригодности, – он стиснул мою руку, и я почувствовал, как хрустнули костяшки. – Будем знакомы. Краузе. Я предглавный, надо мной только, – он поднял указательный палец и держал его, пока не убедился, что я обратил внимание на этот его жест. – Вы, мальчик мой, как я погляжу, решительно не осознаёте, что происходит. Ничего, спишем на вашу неопытность.

Я всё так же глядел на него в упор.

– Ваше подразделение расформировывается. Слишком много лишнего жира накопилось, понимаете? Для одной страны многовато. Сверху решено, – он провёл ногтем по горлу.

Я сглотнул слюну, потёр шею и снова взглянул на редактора, ища у него защиты. Господин Краузе наконец отпустил мою вспотевшую ладонь, и, похлопав по спине, мягко подтолкнул к двери:

– Ну-ну, что ж вы так побелели? Вы звезда этой… листовки. Неогранённый алмаз!

Я почувствовал, как горячая рука Краузе тянется к карману моей рубашки. Он кивнул своим, и все трое вышли из комнаты. Я продолжал вглядываться в лицо своего уже бывшего начальника, затем достал пару купюр, в которые мой нынешний шеф завернул свою визитку. Редактор ничего не сказал, только грустно покачал головой. Я нахмурился и выбежал за дверь, чтобы поинтересоваться у господина Краузе, нет ли возможности повременить со всеми этими сокращениями и увольнениями. Он пожал плечами закурил прямо в офисе и предложил мне сигарету. Я положительно отказался.

– Что ж, добро пожаловать.

Я в последний раз оглянулся. Сквозь щёлочку в двери было видно, как он закрыл лицо руками. Затем поднял телефонную трубку и с ненавистью толкнул дверь. Последний солнечный луч заставил блеснуть табличку «Главный редактор К. Фишер».

Так за один день у меня сменилось руководство и появились деньги, на которые я впервые сводил её в кино, оплатил счёт в ресторане, и поел что-то кроме кофе.

А на другой день я разбирал сообщения о тех, кто в первый и в последний раз сводил совсем другие счёты. Я встретил уже несколько знакомых фамилий, и не удивился, наткнувшись на некролог Фишера. Однако он не повесился и не выпрыгнул из окна, а просто отравился метиловым спиртом.

Но в тот вечер я набросил пальто ей на плечи, она взяла меня под руку, и мы вышли из ресторана. Шампанское и хорошее настроение заставили меня подойти к нищему и дать ему сдачу с тех денег. Возможно, я просто хотел очиститься, а, возможно, его лицо с невидящими глазами показалось мне знакомым.



Я перелистнул фотоальбом и замер.

– Что такое? – обеспокоенно спросила жена.

– Лицо того человека, видишь, – я на силу перевёл дыхание. – Мой первый редактор. Той чёрно-белой газетки. С колонкой про «Бабушкины советы», помнишь?

Жена вздохнула, погладила меня по голове, но ничего не успела сказать: раздался звонок. Она приложила трубку к уху, выслушала всё и передала её мне:

– Это Лисёнок. Хочет спросить совета по оформлению статей для школьной газеты.

Искренне Ваш,


Продавец свободы


Schizophyllum commune* или Щелелистник обыкновенный

В последнее время только и слышно, что жалобы на безалаберность молодых сотрудников. Не младших, а именно молодых – высшее звено и само может спокойно преподать урок, как погрязнуть в кафкианстве и оруэллщине всего за один квартал.

Признаться, я и сам частенько грешу, в сердцах высказывая подобные упрёки. Но я другое дело. Я занимаюсь этим только во благо им самим. Никто не спорит, они головожопые моллюски, каких поискать, однако верно говорят: «Jugend hat keine Tugend (“Не знакома молодость с добродетелью”)». И, если раньше я не сомневался в справедливости своих укоров, теперь готов достать швейный набор и распустить французский флаг.

Разве не стала их безответственность следствием нашей? В конце концов, именно «ешь кашу, потому что я сказала» породило «смотрите, красная линия нарисована выше синей, поэтому дайте нашему отделу ещё денег».

В детстве я жил в пригороде с мамой и младшим братом, и по настоянию первой мне вечно приходилось таскаться со вторым. Так случилось и в тот мерзлотный вечер. Я волок за собой неподъёмную сумку с продуктами, а он, закутанный в старую шубу, неуклюже переваливался через сугробы.

Услышав писк, я повернул голову. Щенок, больше похожий на медвежонка, сидел на обочине у ёлки. Я взял его на руки, а в голове тотчас возник план: у мусорных баков в нашем квартале всегда было, чем поживиться. Руки уже были заняты, так что тащить ещё и собаку было тяжеловато. Приставными шагами брат то и дело обгонял меня и, глядя прямо в глаза, умолял позволить ему нести щенка. Смутно предугадывая, что ничем хорошим дело не кончиться, я всё же не смог отказать и доверил ему начинавшего понемногу отогреваться пса.

Когда раздался душераздирающий вой, я уже знал, что произошло. Мой брат стоял над колодцем, но щенка в его руках теперь не было. Спотыкаясь, я подбежал к ближе, понимая, что вытащить его самостоятельно точно не смогу. Выхода не было.

Сжав губы до белизны, мама вышла из подъезда и спустилась в колодец. Когда рука с щенком показалась над поверхностью, я облегчённо выдохнул. Но это был последний лёгкий вдох в моей жизни:

– Это всё он от тебя понабрался, – буднично произнесла она, даже не покосившись в мою сторону. – Ты злой.

Решаясь поговорить с родителями об их ошибках, вечно наталкиваешься на стену непонимания и обвинений в неблагодарности. Казалось бы, кто-кто, а мы-то точно научились разрушать стены. Надеясь услышать её версию событий, я уже во взрослом возрасте пересказал историю со щенком. Я ожидал чего угодно, начиная с извинений, заканчивая упрёками, однако реальности снова удалось меня удивить. Мать пожала плечами: «Не помню такого».

К старости родители и сами превращаются в детей, капризных и мнительных. И теперь мы кругом виноваты: перед своими детьми, которых не сумели правильно воспитать, и перед вторящими им бабушками и дедушками, чьи надежды мы так и не оправдали.



Я оторвался от газеты, запрокинул голову и позволил гравитации поправить мои очки. Говорят, процент образованных людей в мире неуклонно растёт. Вместе с тем уменьшается среднее количество детей в семьях бакалавров и магистров. Совсем в другом ключе говорят об ещё одном общепринятом и неоспоримом факте: количество глупых людей увеличивается также неумолимо.

Считается будто бы явления эти совсем не связаны. Согласно «официальной» риторике, благодаря распространению интернета выдающаяся «дурь каждого всем видна стала». Но, позвольте, это всё малозначимая чепуха. Зайдя дальше, я сопоставил два феномена. Очевидно, что популяция проходит через бутылочное горлышко. Не дай бог жить в эпоху перемен или в эпоху вымирания.

Жена поставила две кофейные чашки на пробковые подставки из ИКЕИ. Прочистив горло, я обратился к её поправляющим кружку рукам:

– Знаешь, у меня тут появилась одна занимательная теория. Послушаешь?

Она наклонила голову, насильно заставив меня заглянуть ей в лицо.

– Так вот, один умный человек в среднем оставляет одного ребёнка, в то время как идиоты плодятся, что хорьки. И, раз у нас с тобой три высших на двоих, я чувствую себя немного виноватым перед этим миром.

Она нахмурилась. Я сглотнул и, подавив дрожь в руках, попытался придать своему голосу уверенности:

– Да-да, именно виноватым! – Так уж получилось, и мы с ней образовали пару, отняв друг друга у товарищей-питекантропов. – Простым самовоспроизведением нам, как ни крути, не отделаться. Нужно завести хотя бы троих, а лучше сразу пятерых. Но план-минимум – три.

Она молча откинулась на спинку кресла и чиркнула зажигалкой. Я терпеливо ждал, пока моя супруга докурит.

– Ты, кажется, сказал, будто бы умные люди заводят по одному ребёнку?

– Да, именно так.

– Вот одним я и обойдусь.

Я был поражён. Возможно, она всё-таки не поняла мою цепочку умозаключений. Я сделал попытку объяснить ещё раз, но она просто выставила ладонь вперёд:

– Ты работаешь журналистом. Я инженер. Думаешь, мы сможем прокормить и обучить половину футбольной команды?

– Я не работаю журналистом. Я являюсь журналистом.

Она закатила глаза и шумно вздохнула, как делала каждый раз, когда понимала, что неправа, но не желала этого признавать. Хотя некоторые из её доводов на первый взгляд казались не лишёнными смысла, большинство всё же представлялись полной чушью. Тем не менее, переубедить её мне не удалось.

В конце концов, мы достигли компромисса и сторговались на одном. Возможно, тут была и моя вина. Наверное, я ошибся и слегка переоценил её умственные способности. Оставалось только надеяться, что ребёнок пойдёт в меня.

Искренне Ваш,


Продавец свободы

*Schizophyllum commune (Щелелистник обыкновенный) – древоразрушающий гриб, известный тем, что имеет не менее 23 328 разных полов, каждый из которых совместим с 22 960 разными полами в популяции.


Verschlimmbessern или Хотел как лучше

Под начальством Краузе я трудился уже несколько лет, но, каждый раз заходя в его кабинет, чувствовал, как тело парализует от благоговения. В конце концов именно благодаря ему я стал настоящим журналистом, работающим «в полях» на постоянной основе. К тому же, редакции удалось наладить агентурную сеть едва ли не по всему городу, и вести о происшествиях порой до нас доходили раньше, чем до полиции. Чаще всего это были ограбления, дебоши и мародёрства, однако этот раз стал неожиданным исключением.

Коллеги, все как один опытные журналисты, благословлённые патологической апофенией. Однако даже они нередко подшучивали над моим умением раскапывать самые интересные истории. Вскоре в офисе появилось присловье, что, якобы нет смерти без меня. В каком-то смысле они были правы, хотя мёртвое тело я впервые увидел именно тем вечером.

По дороге к месту преступления я ожидал от себя какой угодно реакции. Перебрав все возможные варианты, оценил их вероятности, однако, как обычно и случается в подобных ситуациях, произошло то, о чём я даже и помыслить не мог.

Меня не рвало, даже не тошнило. На самом деле я вообще ничего не чувствовал. Передо мной лежал обычный человек. У него не вываливался язык, кожа не покрывалась фиолетовыми пятнами и не сходила кусками. Из необычного я заметил разве что распухшее лицо. Увидев такого человека на улице, ваш покорный слуга справедливо бы предположил, что он попросту пьян. Потому что пьян он как раз таки и был.

Я пытался убедить себя, что он больше уже никогда не встанет, но чувство отвращения никак не приходило. Я наклонился и пару раз щёлкнул затвором.

Правда в том, что перед моими ногами лежал чей-то остывающий сын, друг, супруг, может, отец. Эти родственники даже не подозревали, что близкого им человека меньше часа назад зарезал его же пьяный приятель, щедро угощавший всех по случаю продажи мотоцикла. Они пока даже представить себе подобный поворот событий не могут, зато сейчас его наблюдаю я. А о случившемся они узнают уже из моей статьи.

Я задумался, присел на корточки и едва не макнул палец в кровь. По всей видимости, было произнесено что-то не очень лестное. Началась потасовка, а результаты развезли по полу в панике разбежавшиеся посетители бара. Я встал, упёршись руками в колени.

Разговорив оставшихся дежурить сотрудников, я узнал, что убийцу скрутили и заперли в туалете. Я подошёл к двери и прислонился к ней ухом, но ничего полезного или сенсационного не услышал, и теперь ругал себя за то, что только зря потратил плёнку на его пьяные угрозы. Уже собираясь уходить, я случайно заметил валявшийся на полу паспорт. Любопытство взяло верх и, ни на секунду не сомневаясь, что он принадлежит именно пленнику санузла, я надел перчатку, нажал на корешок и сделал несколько фотографии.

Я не сразу понял, что меня так потрясло, но потом догадался – сентиментальность. Паспорт давно не существующей страны, владелец которого скоро также будет растоптан законом победителей. Удовлетворённо хмыкнув, я перелистнул страницу: несколько детей. Почти столько же, сколько расторгнутых браков. В основном девочки, но есть и два мальчика, а старший ещё и мой тёска.

В дверь снова заколотили. Неприязнь к этому пьянице едва не заставила сорваться и нагрубить, но профессиональная честь в те времена была медалью, а не клеймом. Я вздохнул и поспешно скользнул к выходу.

Отвесный весенний дождь превратил моё пальто в свалявшийся комок мокрой шерсти. Капли хлестали по лицу и не давали дышать. Я мысленно готовился на утро проснуться как минимум с першащим горлом, максимум – с воспалением лёгких, ругался, рукавом размазывал капли по линзам очков, и всё равно, дрожа всем телом, останавливался на каждом светофоре. Пожалуй, нужно было предупредить жену о позднем возвращении. Глядя на мигающий зелёный, я сделал шаг назад, а оставленный на строительных лесах полипропиленовый мешок лопнул под тяжестью воды и облил меня с ног до головы. Я взвыл от ярости и бессилия, однако послышался звук, больше похожий на скрежет нежели на рычание. В замешательстве я поднял голову и огляделся, но рядом никого не было. Моё сердце заколотилось, и я в первый раз в жизни перебежал дорогу на красный:

– Эй, – я потряс мотоциклиста за плечо. – Вы в порядке?

Из остановившейся рядом машины выскочил водитель, но подбежал он не к нам, а к лежавшему рядом пешеходу. Мне показалось, что прошло несколько минут перед тем, как он вернулся, сказав, что тому парню уже не помочь.

Вместе мы проверили пульс мотоциклиста. Я с надеждой взглянул на водителя:

– Нужно, наверное, снять шлем? – мои руки и голос дрожали.

– Не трожь, ещё спину доломаешь, – он уложил парня на бок и поднял забрало шлема.

Его лицо было бледным, но глаза он держал открытыми. Изо рта текла розовая пена.

Мы так и не поняли, кто вызвал врачей и полицию. И те и другие пытались опросить меня, но не добились ничего, в то время как водитель хладнокровно пересказывает события последней четверти часа. Но в память мне навсегда врезалось то, как он диктовал номер мотоцикла, а в это время один полицейский толкал другого под бок:

– Его сегодня перерегистрировать приходили.

Потом я узнал, что тот мужик из бара наврал, сказав, что мотоцикл прошёл техосмотр. На самом же деле тормоза никто не проверил, что и стало причиной ДТП и смерти двух человек: мотоциклист, как нам сообщили, скончался по дороге в больницу.

В этот момент всё встало на свои места. Вот почему фамилия в паспорте показалась такой знакомой. Она была моей, пока я не стал носить новую – фамилию мамы и маминого Мужа.

Смерть шла за ним по пятам, а вот я всегда оставался на шаг позади обоих. За ночь он убил троих и только на шаг разошёлся со мной. Должно быть, это и есть плохая наследственность.



Я пришёл домой, прикрыл дверь и молча встал на половик, ожидая, пока с меня стечёт вода. Я отряхнулся как собак, и вдруг почувствовал себя таким же вымотанным, как она. Жена окликнула меня из кухни, но я слишком погрузился в мысли, чтобы ответить. Она проскользнула в коридор и, ничего не сказав, помогла стянуть с плеч промокшее пальто.

Я выпустил пар из ванной, разлохматил волосы полотенцем и отправился искать супругу. Было уже далеко за полночь, но на кухне ярко горел свет, на столе ждала чашка тёплого чая, а за столом – моя благоверная. Я позабыл все те слова, которые готовил для предстоящего разговора, но ей, похоже совершенно не нужны были мои объяснения. Она покосилась на свободное место, кивнула и устало улыбнулась:

– Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы думать, будто бы не прочитаю обо всём в завтрашней газете. Пей чай, иначе заболеешь.

Я подтвердил её догадку, облегчённо выдохнул и сел напротив. Она долго наблюдала за тем, как я обжигаюсь, дую на чай и переливаю его в блюдце, а затем тих сказала:

– Что ж, в этом доме скоро станет на одного ребёнка больше.

Я не сразу понял, смысл её слов, но только что отпустившее меня беспокойство вернулось и начало давить с новой силой. Надеясь, что она не заметит печать опустошения на моём лице, я натянуто улыбнулся. Но она не обманула – она знала меня слишком хорошо:

– Так, давай выкладывай. Что случилось?

Я сбивчиво объяснил, «что нет смерти без меня»; что никогда раньше так не хотел оставить по себе мифологию, а не биографии; что буду вызывать воспоминания, а не напоминания; что не позволю этому ребёнку превратиться ни в себя, ни в своего отца и что не переживу, если с ней что-то случится.

Она внимательно выслушала меня, прижала к груди, потрепала по мокрым волосам:

– Ох, солнце, когда-нибудь я научусь тебя понимать. Давай ты поспишь, а утром я позвоню и скажу, Краузе, что ты заболел.

Искренне Ваш,


Продавец свободы


Kummerspeck или Бекон печали

Краузе не обратил внимания на моё воодушевление, принял статью из протянутых рук и бегло просмотрел первый абзац. В тот момент его лицо напоминало печатную машинку: каждый раз, когда глаза возвращались к началу строки, брови опускались всё ниже. Потянувшись за штампом, он одёрнул руки и позволил листам упасть на стол. Я невольно привстал и вытянул шею. Моя верхняя губа дрогнула:

– Как «отказано»? Почему «отказано»? Вы же даже не прочли. Какие правки мне…

– Причём здесь правки? Вы понятия не имеете, что за люди замешаны в этом деле.

Наблюдая, как, закинув ногу на ногу, редактор нервно подбрасывает туфлю на носке, я скрестил руки на груди.

– Имею и очень даже чёткое, – притянув листы ближе, я поводил одним из его обжёванных карандашей над третьим и четвёртым абзацами. – Тут всё написано. Про вполне известные вещества в их продукции. У меня материалов на целый Уотергейтский скандал! Когда люди узнают, мы станем первым вестником революции.

Взгляд Краузе прямо-таки сочился едва скрываемыми снисхождением и жалостью. Он лёг на стол, и, перейдя на «ты», чего на моей памяти не позволял себе никогда, почти не шевеля искусанными губами, прошептал:

– Видишь за окном революцию? – редактор схватил меня за галстук, а затем, словно опомнившись, нежно, почти по-отечески, заглянул в глаза. – Ты не первый. Каждый докапывается рано или поздно. С почином. Вот ты знаешь, откуда берутся дети? Знаешь, конечно. И я знаю. И все знают, просто эту тему лучше с, – он театрально поднял указательный палец, – не обсуждать.

Я откинулся назад, и, освободившись из плена его глаз, рук и речей, открыл было рот, чтобы возразить, но объясниться мне, естественно, не позволили:

– Давай поступим знаешь, как? – он потёр руки и хрустнул пальцами, от которых на галстуке остались холодные мокрые следы. – Я дам тебе отпуск. Отдохнёшь, съездите с женой на море, как тебе идея?

Мой всё ещё открытый рот захлопнулся, и зубы больно ударились друг о друга. Не поднимая глаз, дабы ещё больше не смущать его, я поспешно сгрёб бумаги в охапку, запихнул в дипломат и покорно удалился.

Я по подбородок накрылся одеялом и, едва не чиркнув носом о стену, отвернулся от жены:

– Он у меня ещё увидит, – на всякий случай пробормотал я в попытке наверняка убедиться, что сообщение дошло до адресата. – Я им всем ещё покажу. Попляшут они у меня!

Так уж исторически сложилось, что наши с женой беседы едва ли могли похвастаться непредсказуемостью. Когда один говорил, другой очень выразительно думал и не мешал ненужными замечаниями, а потому для ведения диалога мы не нуждались в непосредственном контакте. Достаточно было представлять собеседника, чем я и занимался, в негодовании сжимая подушку.

Она наконец догадалась, чего от неё ожидали, оторвалась от книги, подняла брови и поверх очков посмотрела мне в спину:

– Всё сардельки твои?

– Колбасы, – машинально поправил я.

Даже через слой пуха я почувствовал, как выразительно она закатила глаза:

– А тебя не посещала мысль, что в эту тему неспроста не лезут? Может, и тебе не стоит ворошить улей?

От такого вероломного нарушения пакта о невмешательстве у меня перехватило дыхание. До момента, когда я сумел наконец собраться с мыслями, прошло чересчур театральное количество секунд:

– Я – журналист. Меня для этого родили.

Получилось почти жалко, и я пожалел, что не оставил её комментарий без внимания. Она повела плечами, возможно, бросила ещё один укоризненный взгляд на мою спину, задумчиво цокнула языком и выключила лампу на прикроватной тумбочке:

– Как знаешь.

Мы не желали друг другу спокойной ночи и даже здороваться давно перестали: мы слишком заняты для того, чтобы тратить восемнадцать месяцев жизни на пустые формальности. Однако бунтовское настроение сегодня заставило её во второй раз нарушить укоренившиеся традиции:

– Будь осторожен.

Я забился в угол. Прислушиваясь к разговору за стеной и беспрестанно чертыхаясь, я судорожно пытался нашарить в дипломате запасную плёнку. Должно быть, Краузе плюнул мне в кофе и заразил своей нервозностью: диктофон выскользнул из вспотевших рук и ударился о бетонный пол. Подняв глаза, я в ужасе обнаружил, что за углом уже никого не было. Сзади послышался сердитый отклик. Я почувствовал, как рот наполняется кислой слюной, а в ушах отзываются удары застрявшего в горле сердца. Завалившись на бок, я отчаянно вцепился в дипломат с бумагами.

Это было моё первое внетелесное переживание. Раньше я так сильно не переживал. Краузе, сукин сын, его работа.



Первые три попытки разлепить веки безапелляционно провалились, и только когда она погладила своей шершавой ладонью мою руку, я наконец переборол себя.

Всё было предельно ясно. Я не спрашивал, что произошло, она ничего не говорила. За это я должен был быть ей благодарен, но тогда больше хотел, чтобы меня начали отчитывать, нарушив наш договор о немом нейтралитете. Возможно, моё необычное положение мешало ей корректно интерпретировать поступающие сигналы. Покашливание в качестве знака последнего шанса могло быть неправильно истолковано, и пришлось начать самому:

– Мои бумаги? – спросил я и удивился дребезжанию в своём голосе.

Она закусила губу и помотала головой. Я ни разу не видел, чтобы она так делала, и видеть это снова я не хотел бы.

Откинувшись на подушку в попытке утешить её, я мягко улыбнулся. Она до скрежета в костях сжала мою ладонь своей трясущейся рукой. Её лица я не видел, но даже сквозь вату в ушах до меня доносились изломанные интонации:

– Краузе звонил. Сказал, что тебя увольняют. За прогулы.

Я безразлично пожал плечами. В любой другой день эта новость отправила бы меня прямо в петлю, но тогда я лишь жадно ловил каждую новую эмоцию, каждый новый жест и каждую неизвестную морщинку на лице, которое, как оказывалось, знал хуже нашей передовицы. В любой другой день этот факт привёл бы меня в замешательство, но тогда я готов был посветить всю жизнь изучению этого лица. Я снова смутно ощутил трепет из детства. Как бы ни ныли мышцы, я испытывал небывалый подъём сил, мне хотелось защитить её, прижать к себе. Сколько километров ни пришлось бы пройти в будущем, я был твёрдо уверен, что в конце пути, меня по-прежнему ждут. Возможно, посетившая меня тогда мысль была не совсем такой, а, возможно, за этим чувством вообще не стояло никакой мысли.

Она провела ладонью по моей щеке и, словно опомнившись, для приличия всё же упрекнула:

– В следующий раз доиграешься. Будешь питаться через трубочку и кушать пюрешки.

Наша незримая связь вернулась в статус-кво. Она была далеко не глупой женщиной, и предполагать, словно это последний раз, с её стороны было бы непростительной наивностью.

Искренне Ваш,


Продавец свободы


Sandkastenfreund или Друг из песочницы

Мне лет пять, может, шесть, и я раздражённо болтаю ногами, пытаясь дотянуться до пола хотя бы носочками. Глаза слипаются, в горле першит, а за окном ещё темно. Тем не менее приходится ковырять покрывшуюся плёнкой до горечи сладкую кашу. Хотя снег и отражает монотонное мерцание газовых ламп, светлее не становится. Зато становится тише. Задумавшись на секунду, я застыл с полуопущенной ложкой в руке. Наверное, снег – тоже дождь, только постаревший: седой и ослабший, потому такой медленный. Совсем как дедушка.

Это сейчас я замечаю смену сезонов, только когда сверяюсь с календарём в конце квартала. Но так было не всегда. Раньше наши жизни подчинялись непостижимому космическому циклу. Этот цикл разбивался на маленькие фазы, выстраивавшиеся в идеальную коперниковскую модель. Задача трёх тел давно была бы решена, если бы хоть кто-то прислушался к детям. Но их никто никогда не слушал. Особенно меня.

– Пошевеливайся, а то опоздаем, – процедила мама и стукнула варёным яйцом о стол.

Ей хорошо говорить. У неё-то ложка в ладонь помещается, и сил проковырять дырку в холодном рисе хватает. Я надуваю губы, но всё же набираю полные щёки каши. Не потому что мама заставила, просто какао хочется. Зачем вообще меня кормить, если в садике уже стоит накрытый стол? Обязательно за такое предъявлю ей претензию. Но только потом: когда пойму, как у неё получается вылеплять слова из воздуха.

А пока мой протез семьи в полном составе собрался за кухонным столом. Брат верещит и раскачивает детский стул, мамин Муж закинул ногу на ногу и читает газету. Однажды я заявил, что уже взрослый и тоже могу читать газеты. Заявил всем, но понял меня только он и, потрепав меня по волосам, любезно уступил один из разворотов. Букв я не понимал, тем более таких странных, а потому просто сделал вид, что читаю. Он спросил, о чём говорилось в статье. Скруглённые уголки напоминали птиц, и я, не особо надеясь, нарисовал клин перелётных птиц:

– Hast du es sogar erklärt? Aber falsch… («Даже объяснил? Правда неправильно»). Ты не дельфийский оракул, чтобы по птицам гадать.

Я нахмурился и сжал кулаки. Он насторожился, заглянул мне в глаза, а затем внезапно закатился добродушным смехом:

– Да не переживай ты так, – пробормотал он с акцентом, который я едва разбирал. – Когда-нибудь вырастешь и сам напишешь газету, которую я не смогу прочесть.

Отца я не видел с тех пор, как мама однажды заставила спрятаться за вешалкой. Между собой они нередко разговаривали на повышенных тонах, со мной же таким образом, только медленно, общались почти все, но в этот раз что-то явно было по-другому. Я жался к стене, и от их криков почему-то представилось, что у меня в животе помехи, как почти на всех каналах кроме первых двух. Последнее, что я слышал от отца, был хлопок дверью. На самом деле перед этим было ещё: «Дура! Положи нож». А до того только:

– Делай. Если можно продать. Если нельзя – сырым жри, – так говорил отец.

Затем появился Муж мамы, а за ним и сама мама: теперь ей больше не приходилось постоянно работать, однако, если честно, этому факту я как раз был не очень-то и рад. А вот Муж хороший, не то, что мама. Когда она заявила, что должна уехать на несколько дней, он не заставлял меня ходить в садик. После её возвращения мы, точнее он, сказал, что машина просто ни разу не завелась. Правда, за ложь нас всё же наказали появлением брата.

Кроме маминого Мужа у меня есть ещё один друг, который никогда не ругается. Всё потому что он не слышит, говорю я или нет. Он глухой, но умеет говорить. Правда только одно слово, но для меня и этого достаточно. Ему с особой жестокостью вырвали уши и забили их песком. Мама сказала, что брата нашли в капусте, но, если он ещё раз тронет моего кролика, второй раз его найдут уже в дёнере. Но иногда я всё же завидую Зайке: все эти крики проходят мимо него.

Сегодня мама не разрешила остаться дома, и я поплёлся за её Мужем. Он как обычно приоткрыл дверь и помог мне пристегнуть ремень.



Очнулся я уже в больнице и, первым, что услышал был плачь бабушки за дверью: «В стране крематориев сколько хошь, а гроба дешёвого днём с огнём не сыщешь».

Я не так хорошо помню, что происходило дальше, когда мы снова стали бедными. Помню, как болтал ногами в грязных белых кроссовках с развязанными шнурками и уже почти доставал до пола, а мама комкала вещи и заталкивала их в глубокие клетчатые сумки. Я хотел утешить и обнять её, но она всё время отгоняла меня. Мне было её жаль. Ещё было жаль зарубки на обоях – они тоже остались дома.

Автобус остановился напротив стены, опутанной колючей проволокой. Нас всех заставили выйти, спросили, куда мы едем. Мама что-то объяснила, и нас отпустили. Уже сидя в автобусе, я почувствовал щемящее одиночество и сразу понял, в чём дело. Я попытался закричать, но только бился затылком о спинку кресла и мычал. Люди вокруг один за другим оборачивались, и мама всё крепче прижимала руку к моему рту, дышать становилось ещё тяжелее. Брат заворочался во сне: вот-вот и он тоже заплачет.

– Зайка! Зайка, там. Там Зайка! – вою я от беспомощности, – Мой… Мама!

Жена кладёт мою голову себе на живот и долго гладит по щеке. Холодное обручальное кольцо вынуждает окончательно проснуться.

– И что, часто тебе снится этот сон?

– Последний раз было после командировки. И вот сейчас снова, – не поднимая глаз, признался я.

Мы снова помолчали. Она положила немного загрубевшую от работы ладонь мне на грудь. К этому моменту свет ночника уже окончательно перестал слепить, и сонливость накатилась снова.

– Вот чего до сих пор не понимаю: получается, ты не обратил внимание на пропажу отчима, но потеря кролика заставила тебя заговорить?

– Ну, это не первый мой отец и не последний, а вот Зайка был со мной всегда. К тому же…

Она стиснула зубы и прижалась ближе: «К тому же?».

– Мама тогда не выдержала, сказала: «Да брось ты этого урода. Будет у тебя другой, не это позорище». Ты и представить не сможешь, сколько раз из-за кухонной двери я подслушивал её разговоры. Точно то же самое её подруги говорили про меня.

Супруга поцеловала меня в макушку и потёрлась носиком о мою щетину:

– Оch, Schatz («Ох, малыш»), а ты представить не можешь, сколько раз то же самое говорили мне. Но я же до сих пор с тобой.

Что было не так с ней, я уточнять не решился. Вряд ли она знает обо всех своих недостатках, но расстраивать жену попусту не хотелось. В самом деле, что бы это ни было, её я точно никогда не потеряю.

А вот газету мою он действительно так и не прочёл.

Искренне Ваш,


Продавец свободы


Schadenfreude или Необъяснимое злорадство

Звонок на стойке регистрации раздался в 3:17 по полуночи: привыкший относиться к ночной смене как к формальности и не сразу успевший стряхнуть с себя сонную контузию, я запомнил время на часах с точностью до минуты. Правда не уверен, на каких именно.

Я зевнул, скинул ноги со стола, затем приосанился и поднял трубку, дребезжащую уже только за счёт возмущения гостя:

– Комната! У меня не работает комната.

Я плотно зажмурился, помассировал веки и проморгался – я сплю, или этот сюр происходит на самом деле?

– А включить и выключить Вы не пробовали?

Постоялец на чистейшем восточном наречии молчал мне в ухо, пока нам обоим наконец не надоело. Он выразительно цокнул, и я услышал, как капельки слюны ударились о телефонную трубку.

– Изволите шутить, голубчик? Мда, правильно говорят: не все идиоты весси, но все весси – идиоты.

Я чувствовал, как в уголке рта образуется пена. До сих пор не имея понятия, чего от меня добиваются, от возмущения я прочистил горло и расправил плечи, как если бы меня могли видеть:

– Вообще-то я не отсюда, так что не угадали. Лучше скажите, что я могу в данной ситуации? Все комнаты проверяют перед доставкой, и все регулярно ездят на техосмотр.

Готов поспорить, в этот момент на другом конце театрально закатили глаза. Должно быть, этому жесту с характерным звуком учили всех моих соотечественников в садике. Как жаль, что своё детство я провёл на западе.

– Вы спите там что ли? Или действительно не понимаете, о какой «комнате» речь идёт?

Я задумался и спустя несколько секунд наконец вник в ленивый эвфемизм. Постоялец убедился, что его поняли, крякнул и победоносно вернул меня в прозаическую действительность:

– Ну и что мне прикажете делать? – сквозь стиснутые зубы он втянул воздух и после недолгого молчания добавил уже тише. – Когда починят хотя бы ска́жите?

Я испытал некое подобие сочувствия к соплеменнику и из солидарности сам заёрзал на стуле:

– Не знаю. Заполняйте форму, ждите слесарей. Сейчас поднимусь и прикину, что можно сделать.

– Сидите там! Я сам к вам спущусь.

В трубке послышались короткие гудки, а в графе «премия» у меня, очевидно, ожидался прочерк.

С журналистской и инженерной работой в городе было туго, но мы с женой находились не в том положении, чтобы позволить себе сидеть без заработка. Хотя её родители и поддерживали нас по мере возможностей, большая часть сбережений уходила на вещи для ребёнка. К тому же, съехать из коммуналки нужно было как можно скорее, желательно до рождения малыша.

Пришлось вспомнить студенческую молодость: сидя над газетой, вёрстка которой убивала моё цветовосприятие уже третий час подряд, я подчёркивал достойные предложения. Ещё через час – обводил просто легальные.

Утром я хорошенько запасся мелочью и начал своё скорбное погружение в рынок труда – мой выговор, когда-то представлявшийся залогом качества, стал клеймом нахлебника. Больше половины работодателей уже пообещали перезвонить, не спросив номера. Остальные просто бросали трубки.

За весь день я не добился даже приглашения на собеседование: мой опыт работы в трёх газетах никого не интересовал. В слабость возраста я, конечно же, наивно предполагал, будто бы по всем стандартам импортных фильмов, именно последняя монетка окажется счастливой. Но фильмы на то и фильмы, чтобы не очень талантливые люди играли в них актёров, изображая не очень достоверную действительность.

В разгар трудового дня я снова сгрёб монетки в карман и с куда меньшим энтузиазмом отправился к телефону-автомату. Первый же звонок выкорчевал остатки уверенности: для отказа им потребовалось полсекунды и моё «Здравствуйте». Я в ярости швырнул трубку на рычаг и закрыл лицо руками.

Я почти минуту стоял и колебался, стоит ли в таком состоянии пробовать снова, пока не решил сделать три попытки. Однако достаточно было и одной:

– Где работали до этого?

– В газетах. Первая называлась…

– Это всё?

И, не желая показаться бездельником, я рассказал, как обваливал картошку в грязи.

– Вы запомнили адрес из объявления? Когда сможете прийти к нам и побеседовать?

Хотя я и держал в уме, что не должен выказывать особой заинтересованности, не удержался и выпалил:

– В 18:00 могу. Сегодня, то есть.

Я несколько секунд вслушивался в напряжённое молчание и слышал, как заработная плата, которую они предложат, со свистом падает вниз.

– Давайте-ка завтра в 6:00? Сможете?

Не успел он задать второй вопрос, как я сказал «да».

Конечно же, журналист им был ни к чему. Честно говоря, им и человек с образованием нужен не был. Вот только тогда меня это волновало не сильно. Настораживало только то, что за их внешней доброжелательной улыбкой чувствовалась пустота, которую отчаянно пытались скрыть:

– Как на востоке подделывают купюру в 10 марок?

Я пожал плечами и внимательно посмотрел на будущего работодателя. Задыхаясь от смеха, он хлопнул себя по бедру:

– Отрезают ноль от сотни.

Я улыбнулся одними губами и беззвучно посмеялся. Ожидаемо меня приняли и разрешили приступить к выполнению должностных обязанностей сразу после следующего инструктажа:

– Берёшь метлу и машешь. Раз – и готово! Раз – и готово!

Раздражение впервые за день перевесило: мой нос покрылся морщинами:

– Я вообще-то в университете учился.

– Тогда другое дело, – ухмыльнулся мой непосредственный начальник. – Дай сюда: сначала покажу, как это делается.

Жена тоже вернулась не в лучшем расположении духа. Снимая туфли в коридоре, она громко обратилась ко мне:

– Угадай, что они сказали?

Я оторвался от письменного стола и обернулся:

– Ну-ка?

– Вы студентка? Знаете, чем студенты похожи на Иисуса? – она замолчала – вопрос явно не был риторическим.

Я нахмурился и кивнул в её сторону: анекдоты сегодня не мой конёк.

– Когда студент что-то делает, людьми это тоже воспринимается как чудо.

Я не успел подавить нервный смешок и поплатился за свою оплошность – её туфелька попала мне прямо в затылок.

Кончиками пальцев я поскрёб обожжённый о настольную лампу лоб и, услышав, как жена ахнула, обернулся. С выражением раскаяния в глазах она застыла, глядя на меня:

– Боже мой, дорогой, – чтобы не расплакаться, она прикрыла рот рукой.

Я в первый раз за день улыбнулся по-настоящему.

– Мне так жаль, – она босиком скользнула в комнату и прижала холодную ладонь к моему лбу. – Дай посмотрю. Сильно болит?

– Всё нормально, порядок. Но шутка смешная. В моей конторе хуже была.



Он с таким достоинством шлёпал тапочками по лестнице, что даже наш фирменный халат на нём выглядел шлафроком:

– Что за беспредел происходит в этой гостинице? – на его багровом лице выступила испарина. – Вы в курсе, что у вас с потолка капает? Так всегда, или только мне повезло?

– Нет, – пожал плечами я, – только когда дождь идёт.

Его кулаки сжались, а ноздри раздулись от гнева:

– Продолжаете шутить? Клоун вы, значит. Вы вместо еды шутки, значит, готовите, так? Почему мне принесли вчерашнее?

Я не хотел его злить, но разве можно брать человека на слабо, да ещё и на его собственной территории. Тем более, зарплата мне уже не грозила.

– За сегодняшней приходите завтра. Через двадцать с половиной часов.

– Да я, – на этот раз он просто раскрыл рот и потряс головой, – да я эту вашу шарашкину контору в щепки разнесу! Вы хоть знаете, кто я?

Конечно же я знал. Этот человек когда-то не раз заставлял меня переделывать курсовые, а теперь, спустя несколько лет после выпуска, снова держал мою жизнь в кулаке.

– Кажется, узнаю Вас. Разве не Вы главный редактор «Немезиды»? Здесь только Ваши газеты и можно читать.

Не в силах сдержать удивление, он посмотрел на меня поверх очков:

– Неожиданно. Могу поинтересоваться, чем заслужил комплимент подобного нахала?

– Остальные разбирают быстро, только ценники и остаются.

Я ждал новой вспышки гнева, но теперь настала моя пора недоумевать: он расхохотался:

– Каков наглец! Даю ногу на отсечение, такие самородки на дороге не валяются. Нельзя быть шельмой подобного размаха без профильного образования.

– Я – Журналист, тут Вы правы.

Он поправил очки, сощурился и нагнулся над стойкой:

– А! Так это Вы! Припоминаю.

Я потупился, а он двумя пальцами вынул визитку из кармана и швырнул под стекло, отделявшее нас друг от друга:

– Завтра в 10:30. С портфолио.

В 3:26 по полуночи дворник объявил об отставке.

Искренне Ваш,


Продавец свободы


Fernweh или Тоска по дальним странам

Представший перед стойкой регистрации в шлафроке вредный редактор предложил настолько выгодные условия, что мне даже удалось уговорить супругу уволиться с подработки. Другими словами, для нашей тонущий в новой экономической системе ячейки общества он оказался кем-то вроде мессии. Возможно, на нём были отнюдь не полинялый халат нашей гостиницы и банные тапочки, а белый хитон c розовым отливом и сандалии.

Жена теперь ходила только на пары да зачёты, а я замечал, как розовеют её щёки и разглаживаются морщины на лбу. Нам больше не нужно было вечно размышлять, где раздобыть денег, и в её глазах всё чаще мелькали былые искры. Она даже стала как прежде подшучивать над тем, что, мол, у меня с ребёнком будет одинаковое количество высших образований. Хотя я и опасался, что колкости со временем уступят место угнетающим родительским наставлениям, строптивый характер, к счастью, не покидает её и по сей день.

А тем временем менее тонкие, зато более провокационные насмешки коллег цвели бурным цветом, не то чтобы заслуживая долгих лет жизни:

– Скажите, у вас что, совсем нет туфель?

Не поднимая глаз от бюро, я устало закончил чужой анекдот:

– Туфель совсем нет в соседнем. У нас совсем нет брюк.

Они молча уставились на меня, и только парень, которого я перебил, обиженно заметил:

– Вообще-то там не брюк, а платьев.

Не обращая на них внимания, я продолжал работать, как привык – неустанно. В конце концов, не прошло и трёх месяцев, как пришёл очередной приказ с назначениями, в котором значилось лишь одна фамилия – моя. Пока они шутили и занимались командообразованием, я выполнял свои прямые обязанности. Мои показатели в полтора раза превышали показатели всего отдела в предыдущем квартале. Тогда-то до них и начало доходить, что я не обычный простачок с востока, герой любимых баек. В конце концов, родился я всё же на западе.

Если сначала они только посмеивались и шептаться у кофейников, то теперь стали восхищаться в коридорах, и однажды тот самый любитель анекдотов упёрся ладонями в мой рабочий стол:

– Эй! – Он почесал затылок. – У нас тут намечается корпоратив. Ты, вроде как, теперь часть команды. Во всяком случае, проверку медными трубами прошёл. Ну что, ты с нами?

Я нахмурился, но ничего не сказал.

– Не переживай, скидываться не нужно. Мы в курсе, что у тебя семья, ребёнок, куча проблем. Всё за счёт редакции, так что приходи, отдохнёшь-развеешься, – он нервно хихикнул и потёр нос. – Клянусь, никаких остроумных этюдов на тему «восток-запад».

Я решил посоветоваться с женой и пообещал дать ответ на следующий день, хотя до конца так и не понял, от чего мне следовало отдохнуть. Как ни странно, она высказалась за предложение коллег:

– Так в чём проблема? Иди, ты и правда много работал, – улыбнулась она и поднесла Лисёнка к моему лицу.

Не верьте книгам, что пишут, будто бы в этом возрасте у детей ещё не сформировался хватательный рефлекс. Я протянул указательный палец – его стиснула маленькая ладошка. Затем по очереди досталось моим волосам и щетине.

Я взял Лисёнка на руки и слегка подкинул в воздух:

– А как же ты? Не хочешь тоже куда-нибудь сходить?

Она бледно улыбнулась:

– Ты зря беспокоишься, я же всегда могу попросить бабушку с дедушкой меня подменить. Просто сейчас главное – Крис, а потом уже всё остальное.

– Я же вижу, ты скучаешь по работе. Никто тебя не осудит, если ты решишь вернуться.

Она грустно усмехнулась и опустила глаза:

– Недавно звонила знакомая с предыдущего места. Сказала, что рекомендовала меня на должность, хотя сам понимаешь. Она, конечно, попросила подумать ещё, но…

– Я тоже прошу тебя ещё подумать. Сейчас же работу по специальности не найти, – я уложил Лисёнка в кроватку и обратился к жене. – Хотя бы сходи. Днём в пятницу я могу остаться дома, а ты как раз познакомишься с коллективом. Потом поменяемся.

– Ты правда считаешь, это хорошая идея? Я уверена, после станет только хуже.

Я взял её за руку и решительно кивнул.

Меня встретили на пороге, похлопали по спине и, посмеиваясь, выхватил из рук почти самую дешёвую коробку шоколадных конфет. Я неохотно вошёл в квартиру: внутри было накурено, а сквозь дым пробивался слезоточивый неоновый свет. Пожимая руки незнакомцам, я чувствовал себя неуютно. Кто-то из них играл в бутылочку, кто-то включил телевизор на полною громкость и подпевал ему, кто-то танцевал. Это явно не был обычный корпоратив, и я испугался при мысли, что меня сейчас задержат, осудят и отберут родительские права.

– Ну что, готов к главному?

Я почувствовал чью-то руку на плече и от громкой, лишающей способности мыслить музыки кивнул, хотя готов не был. Дверь распахнулась, и, сощурившись, я увидел, как на полу даже без ковра копошился слизистый крысиный король. Почему-то в тот момент я обращал внимание на такие мелочи, как прилипший к влажным телам кусочек упаковочной бумаги. Из ступора меня вывел всё тот же голос:

– Готов? – переспросил он, но уже не у меня: рядом стоял молоденький стажёр.

Мне объясняли, что он выиграл конкурс в своём кружке юного журналиста и в качестве поощрения должен был пару месяцев проходить практику у нас. За что наградили его я знал, но почему наказали нас – понятия не имел.

– Ну?

Я повернул голову: совсем ещё мальчик. Если у меня возникло так много вопросов, могу только догадываться, какой бедлам творится в его голове. Скорее всего он побледнел, хотя в неоновом тумане сказать наверняка было трудно. Я подхватил его под локоть и подтянул к себе:

– Мы к такому немного не подготовились. Мы на кухню, проведём свой восточный ритуал и сразу присоединимся. Одна нога здесь – другая в вас.

И, как ни странно, они с готовностью мне поверили.

Мы решили чувствовать себя как дома. Я заварил кофе, перед этим несколько раз встряхнув слипшийся в банке порошок и промыв кружки кипятком. Хозяйственное мыло у них явно было не в ходу. А ведь всего пять минут назад над этой самой раковиной я держал волосы неподготовленного стажёра.

Я покосился в сторону полотенец и вытер руки о рубашку. Керамическая чашка глухо ударилась о возможно деревянный стол; я распахнул форточку и присел напротив:

– Ты в порядке, детёныш? Как тебя угораздило-то? На месте твоих родителей я бы тебя никуда не пустил.

Из-под рассыпавшейся по столу копны русых волос донеслась жалкая нечленораздельная попытка стажёра описать происходящее. Она определённо напоминала по духу его статьи, так что моё беспокойство схлынуло.

Он отлепил лицо от клеёнчатой скатерти и растерянно тряхнул головой. Я вздохнул и перевёл тему:

– И как только ваш кружок ещё держится? Я думал, их все расформировали.

Он пожал плечами, отхлебнул чёрный кофе и поморщился.

– Лучше? Знаешь, а пойдём-ка отсюда. Не думаю, что кто-то заметит наше отсутствие.

Его пальцы перебирали складки скатерти:

– Не могу. В общагу не пустят.

– И что ты хочешь сказать? Тут останешься?

Он пожал плечами и сделал ещё один глоток, на этот раз более уверенный.

– Не страдай ерундой, дурень. Переночуешь у меня. В конце концов, что лучше: в одном потном клубке с корректорами или на диване?

Он заглянул мне в лицо, желая удостовериться в серьёзности приглашения. Даже находясь в безвыходной ситуации, он как настоящий осси счёл бы ниже своего достоинства согласиться на предложение, не повторённое как минимум трижды. Останься с ним невежа-весси, он точно бы сгинул в складках жарких тел.

– А ваша жена не будет против?

– Да она мне голову огрызёт, если узнает, что я бросил тебя на растерзание этому седому серпентарию.

Мальчишка повеселел, вскочил со своего стула и в благодарность зачем-то отодвинул мой. Уже в прихожей, натягивая куртку, он спросил:

– Можно поинтересоваться, как зовут вашего ребёнка?

– Вообще-то Крис, но мы называем Лисёнком. А что?

Искренне Ваш,


Продавец свободы



Паренёк, которого приволок мой муж, оказался довольно обходительным, хотя и таким же абсолютно неподготовленным к жизни трудоголиком, как и он сам. До жути худющий, несмотря на то, что готовил едва ли не лучше него. Похоже, на продукты у него совершенно не было денег. На месте его матери я била бы тревогу, так что причину, по которой он оказался в нашей квартире, проговаривать не пришлось.

В пять утра он робко постучался в дверь спальни. Ясное дело, мы не ответили, так что он проскользнул в дверной проём и растряс моего мужа за плечо. И всё это время он пытался не смотреть в нашу сторону, что даже тогда казалось мне уморительным.

– Извините! Господин редактор, не могли бы вы открыть дверь? Если я не выйду сейчас, то в офис опоздаю.

Пока мой супруг шарил по тумбочке в поисках очков, а парень извинялся как заведённый, я взглянула на часы и затем не календарь:

– Куда опоздаешь? Праздник ведь.

Комнату озарил проблеск облегчения:

– А и правда. Я забыл.

Затем он снова отвёл глаза, но извиниться я ему не дала:

– Да и автобус ходит каждые пять минут.

Он сконфузился. Понятно: такие всюду ходят пешком и далеко не из-за убеждений. Я снова прервала повисшее молчание:

– Мальчики, вы оба поспали 3 часа от силы. Ну-ка быстро по шконкам. Хоть до восьми отдохните, иначе днём от вас никакого толку.

Возразить им было нечего, так что парень ещё раз извинился и лёг обратно на диван.

Как и следовало ожидать, к утру вся бодрость улетучилась, и ни в 8, ни в 9 их было уже не добудиться. Я распахнула шторы и взяла Лисёнка на руки. Мы немного почитали, а затем отправились на кухню готовить завтрак. Раз пропустил свою очередь, будет жевать блины со скорлупой как миленький.

На запах он выполз первым – растёр глаза, потянулся и зевнул:

– Чёрт… я пропустил, да?

– Не чертыхайся при детях. Лучше разбуди своего маленького алкоголика.

Он чуть ли не под руку ввёл парнишку в кухню. Оба опустились на стулья. Мне показалось, что в комнате сидят две копии одного и того же человека, но из разного времени. Три, если быть точной и считать Лисёнка.

Он поцеловал меня в щёку и молча забрал тарелки из рук, избегая лишних звуков, поставил их на стол и пододвинул одну прямо под нос гостю.

Мы так и сидели в тишине. На Лисёнка надежды не было как минимум год. А если учесть, какого отца это ребёнок – все шесть. Газетчик-старший хмурился и катал варёное яйцо по столу, пока младший задумчиво макал пакетик в настолько крепкий чай, что им было впору вколачивать сваи. В конце концов, мне первой это надоело:

– Ну что, – обратилась я к гостю, – как первая оргия?

Он выплюнул чай, прокашлялся и, заикаясь, размазал слюни по лицу:

– Ну…

Мы с мужем переглянулись и рассмеялись:

– Господи, у вас на журфаке юмор прямо в приёмной комиссии конфискуют? Как зовут-то хоть тебя, горе луковое?


Auseinanderleben или Не по пути с жизнью

Размышляя над этим сейчас, прихожу к выводу, что должен был возмутиться и попытаться всё выяснить с самого начала. Теперь мне это очевидно. Увы, тогда я чувствовал только как немеют конечности, как покрываются испариной виски и заполняется слюной рот. В глазах помутилось, но я отчаянно продолжал всматриваться в бессмысленный набор цифр, держа документ трясущимися руками.

Сотрудник паспортного стола, словно ворона, суетился поблизости и спрашивал, в порядке ли я. Пока он метался из стороны в сторону и хватался то за телефонную трубку, то за кружку с водой, я оседал всё ниже. Наконец он догадался, что нужно сделать, и кожи коснулся свежий воздух. А остолоп снова раскрыл рот для своего коронного: «С Вами всё хорошо?». Помотав головой, я поднялся со стула и на несгибающихся ногах поплёлся к двери.

Выйдя в коридор, я протяжно выдохнул и облокотился затылком о стену, а затем снова заглянул в паспорт, просто чтобы убедиться, что мне не почудилось.

Неделю назад я отметил свой день рождения, а сегодня пришёл получать новое удостоверение личности. Проблем ничего не предвещало: мою фамилию не так-то легко исковеркать. И, тем не менее, люди имеют привычку удивлять, когда меньше всего ожидаешь, а потому я на всякий случай наискосок посмотрел все графы. И вдруг кое-что привлекло моё внимание: срок действия паспорта ограничивался не десятью годами, а всего одной неделей.

Неужели на этот раз мои статьи действительно перешли черту? А, может быть, это намёк свыше, и дело снова в сердце? Должен ли я сходить в поликлинику и провериться?

Мысли беспомощно трепыхались в потоке эмоций, и каждая попытка направить их в нужное русло терпела крах. Я брёл из грота паспортного стола, а перед невидящими глазами маячил свет солнца, которое больше мне не принадлежало. Собственно, знал я, что оно светит лишь благодаря зуду в носу.

Жизнь начинаешь ценить только когда знаешь, что вскоре с ней расстанешься. Если не знаете, каково это – закройте глаза и вообразите: вас нет. Не было и не будет. Тогда станет ясно. И обидно.

И я представил, кто из знакомых что скажет на похоронах, представил, как будущей весной в саду зацветут пионы, и то, как они потом завянут на моей могиле. Не растратил ли я жизнь напрасно? Люди в таких случаях, наверное, составляют список дел перед смертью. Я прикинул, какой длины он будет, и понял, что с жизнью мы были знакомы только шапочно.

Но вот вопрос: зачем же меня предупредили? А что важнее – кто меня предупредил? Были ли это всевышние власти или власти федеральные? И если второе, то просчитались они, или же это всего-навсего плановая демонстрация силы?

С другой стороны, ни одна хорошая книга, кинолента и жизнь хорошо не заканчивается. Главный герой умирает на странице или экране, чтобы не умереть в нашей памяти. Если всё обойдётся, я останусь второстепенными персонажем, но кем я буду, если меня сейчас убьют? Политической жертвой, вот кем. Знаменосцем и Францем Фердинандом.

Немного придя в себя, я сжал кулаки: я обязан бороться до конца, это моя работа. Даже больше – моя жизнь. Я докопаюсь до правды, даже если это будет последним, что я сделаю.

Решено, сейчас же пойду в поликлинику и перепроверюсь. Только не к тому врачу, к которому меня таскает жена – он некомпетентен. А, возможно, он в сговоре с властями. Жене тоже ничего говорить не стану. Ввязывать их в это дело слишком рискованно.

Резко поднявшись с бордюра, я ощутил, как закружилась голова.



Жена мягко взяла меня под руку и притянула к себе, мы вышли из такси. Она подвела меня к подъезду, почти до самой двери:

– Заходи, паникёр, – усмехнулась она и мягко подтолкнула. – Я в магазин и обратно. Буду минут через десять.

Я провернул ключ и навалился плечом на мягкую обивку двери. Полоска тёплого света сочилась из кухни в прихожую. Я вошёл и в изнеможении повалился на стул. Временное удостоверение, ну конечно же… временное. Я уронил голову на руки и услышал, как по столу затанцевала тарелка. Временное. Временное, чёрт!

Подняв глаза, я различил на горизонте бутерброды из поджаренного хлеба, немного подвявшего салата и неровно нарезанной колбасы. Я протянул руку за разлинованным клочком бумаги: «Для папы (и мамы, может быть). Не забудь закрыть воду. Лисёнок».

Жена неслышно подкралась сзади и обвила мои плечи руками. Морозный ветер, который она впустила, и холодный поцелуй на шее заставили меня оттаять. Оцепенение прошло, и я положил набитую колбасой щёку на её ладонь. А через несколько секунд услышал тихий хруст хлеба над ухом.

Искренне Ваш,


Продавец свободы

– Мам, тут Моллюск из редакции своей звонит. У папы опять шиза, походу: сидит в посольстве Эквадора и просит политического убежища для кота и четырёх человек.

Одинокие капли ударились о раковину и затихли. Она вытерла руки о джинсы, поправила растрепавшиеся волосы и выглянула из-за угла:

– А причина?

– Говорит, за ним охотится Интерпол.

Мама выдохнула, зачесала волосы назад и продолжила мыть посуду:

– Ясно всё. Раз ужина нам с тобой сегодня не видать, найдёшь в холодильнике продукты и что-нибудь придумаешь. Сделай уроки, пока меня не будет, – она набросила тёмную потрёпанную парку на плечи.

– Мам? Почему всё вот так? Мы правда должны это терпеть?

Она развела руками и потрепала меня по щеке:

– Лисёнок, представь себе, его разыскивает Интерпол, а он беспокоится об укрытии для нас с тобой. Ты боишься воров за окном, и он каждый раз приходит, точно зная, что там никого нет. – Уголки её губ приподнялись и дрогнули. – Раз и навсегда запомни: среди людей нельзя быть счастливым и не уметь терпеть. – Она немного подумала и добавила совершенно другим голосом. – В конце концов, не все же такие идеальные, как я.

Дверь тихонько приоткрылась, и мама скрылась в пещерной темноте подъезда.


Filmriss или Многорукий бог дедлайнов

Что ж, на этот раз разберём совсем уж глупый вопрос. Если после всего, описанного в данной рубрике, у читателя закралась мысль об его уместности, пожалуй, зажаренное зерно взойдёт быстрее, чем ростки познания в умах современников. Поговорим о вере.

У выхода на посадку сотрудница аэропорта искоса взглянула на меня и выплюнула протокольную фразу. Странное дело, фамилию спрашивали бесчисленное количество раз, однако я растерялся и смог только со смущённой улыбкой протолкнуть паспорт в окошко. Она нахмурилась, пренебрежительно протянула сухую ладонь с острыми кислотно-зелёными ногтями. Перед тем как свериться со списками, человек-одноканальная система закатила глаза.

После нескольких бессонных суток тело мотало из стороны в сторону. Могу только представить, что тогда подумал персонал, вяло приветствовавший меня сквозь стиснутые зубы. Пробившись сквозь толпу леммингов, по каким-то причинам спешивших скорее занять места в бизнес-классе и в середине, я упал на ставшее уже родным 27F. Не успел я устроиться и затянуть ремень, как за стеклом послышалось несколько глухих хлопков.

Чёртовы фейерверки. Сейчас распугают птиц, а утром я уже буду по ту сторону заголовка. Хотя, наверное, ногти у неё были ядовито-розовыми?

Вы спросите, зачем человеку моей профессии вообще покидать квартиру. К сожалению, конференции, конгрессы, совещания, заседания, симпозиумы и форумы существуют, только если их посещают. Эти боги требуют постоянного поклонения и жертвоприношений: люди отдают им время и получают взамен смысл жизни.

Вспоминая сейчас свой первый полёт, поражаюсь, каким наивным обывателем когда-то был. Всё казалось мне новым и захватывающим, контроли и проверки подкрепляли ощущение причастности к чему-то большему, к странам и режимам, существовавшим здесь, за стенкой, железной или бетонной. Только руку протяни.

В последнее время я так часто вижу предложения по типу «1+1=3», что задумался об эквиваленте этой акции в жизни. В дороге меняешь временные зоны по курсу: каждый третий час бесплатно, каждый второй – за двойную цену, за неплохие деньги сам у себя выкупая пару десятков минут на работу в тишине. Через шесть-семь рейсов с пересадками я охладел к демонстрациям спасательного оборудования. К тому же, теперь я предпочитал места в хвосте, откуда их всё равно не было видно.

Спустя ещё дюжину полётов один вид главного аэропорта стал вгонять в тоску. Я был теперь частью этого места и жил по его расписанию. Тоже раздражённо морщил нос, глядя на пассажиров, трясущихся в зонах турбулентности едва ли не сильнее, чем пресловутый самолёт. Ужас у меня вызывала разве что возможность прекращения обслуживания горячими напитками прежде, чем очередь дойдёт до меня, да подставки под стаканчики, которые, по каким-то причинам, до сих пор делают только с правой стороны, нарушая лева левшей. Именно поэтому я выбираю 27F – места у туалета увеличивают шансы всё же получить заветный кофейный напиток.

В моменты паники обычно никто не кричит. Наоборот, в салоне властвует ватная тишина, и только невозмутимые голоса бортпроводников продолжают предлагать сэндвичи. Только человек необычайной стойкости может несколько раз на дню растолковывать взрослым людям, как использовать ремень безопасности.

Над тем пыльным богом, которого они достают с серванта сознания в моменты отчаяния, серьёзные редакторы могут только деликатно посмеиваться.

Я достал блокнот и продолжил с того самого места, на котором остановился. Даром, что мчимся со скоростью 800 км/ч, от многорукого бога дедлайнов надолго не скроешься.

Подобно Шиве, он восседает на диванной подушке за просмотром сериала, а затем в течение нескольких часов из праха и пыли сотворят мир. Однако стоит заметить, что чаще всего он просто копирует предыдущий и вносит лишь абсолютно необходимые правки. Одной рукой он дописывает статью, другой – набирает номер нерадивого подчинённого, третьей – заваривает кофе.

Я раздражённо дёрнул ручку чемодана и стиснул зубы. Подняв голову и заметив в толпе лицо благоверной, я выдохнул, и гнев мой немного поугас. Вспомнил! Они всё-таки были тёмно-синими с вкраплениями красного. Кажется…

Жена часто находит меня спящим в окружении недопитых чашек кофе. Говорит, чтобы я не смел потом жаловаться на проблемы с сердцем. Странно, не помню, чтобы я заваривал столько. Как бы то ни было, они стали подношением богу дедлайнов, хлещущему кофе в четыре горла.



Я скользнул глазами по потемневшим обоям, и мой взгляд зацепился за светлое пятно – календарь: непривычно яркая дата, третье октября, отлично привлекает внимание к стенам. Теперь понятно, по какой причине произошло возбухание пиротехнического рынка.

Я вздохнул и встал из-за стола, чтобы размяться – шагов до моей нормы всё ещё не хватало, и сам не заметил, как в руках оказалась ещё одна реликвия: карты «Атласные». Только без шестёрок. Уж не знаю, почему просто не купил классическую колоду, если всё равно играть умел только в скат.

Кажется, их я тоже раздобыл в аэропорту. Как раз перед последним возвращением на родину. Конфеты могли растаять, на книгу не хватало места в чемодане, а на статуэтку – денег в кармане. Через пару часов я обменял карты на первое объятие, потом с помощью неё же выиграл первый поцелуй. А после свадьбы они снова вернулись в моё распоряжение. Как причудливо тасуется колода…

По воле недалёких подчинённых и цепи осенне-зимних праздников бог дедлайнов начал посещать меня всё чаще и чаще, став чуть ли не постоянным спутником. Время уходило быстрее, чем друзья, на которых я так и не успел его потратить.

Я надавил на виски и закрыл тетрадь. В конце концов, у меня тоже сегодня праздник, даже если повод не самый приятный. Раз уж со мной этот вечер делит бог дедлайнов, почему бы не сыграть с тем, с кем пасьянс становится игрой на двоих.

Снова не помню, как заснул…

Искренне Ваш,


Продавец свободы

Он хоть перечитывает, что пишет? Мы серьёзное издание или мы дневник его?


Dachschaden или Беды с башкой

…тему сегодняшнего дня никто не предлагал, и, скажу прямо: вряд ли хоть кому-то в голову придёт мысль заикнуться о подобном. Мало кто даёт себе отчёт в том, что зависит от насилия. А уж признаться другим мы не сможем даже на исповеди, хотя и тянемся к этому всей душой.

Самый очевидный и быстрый способ удовлетворения данной потребности – бить и убивать ближних. О нём вам с радостью расскажут по телевизору. И так мы переходим к следующему типу маньяков: они наблюдают за насилием и смотрят новости. Такие любят истории, в которых погибают все до предпоследнего. Для таких жизнь людей ценнее, если они умирают оптом. Такие свято верят в кармагедон.

А вот третий тип интереснее, потому что сочетает в себе черты двух предыдущих. Для удовлетворения своих потребностей они насилуют свои же тело и разум, параллельно пренебрегая чувствами близких. Такому человеку нравится видеть, как о нём беспокоятся. Тоска по ним обязательна, ведь она – мерило собственной важности. Рассказывая о своих злоключениях, такой человек испытывает гордость.

И честно признаю, что я и сам не исключение. Мне нравится думать о насилии и избегать его я не стараюсь. Более того, каждый раз выходя поздно на улицу, я в тайне растравляю себе душу, представляя, как меня сегодня убьют. Я злорадствую, думая, как стану проблемой многих людей, если меня зарежут на улице. О, я дорого продам свою жизнь и заставлю бюрократов плакать…

Искренне Ваш,


Продавец свободы



…после случая с неудавшимся квартирником я начал с опаской относиться к старшим коллегам. Всем кроме редактора, который, как и я, жил на востоке и, по сути, спас меня в ту ночь. Постепенно я стал частым гостем в его доме: за еду или койко-место помогал по хозяйству после пар и стажировки в офисе.

Разумеется, его жена не была против моего присутствия, но при ней я чувствовал скованность. Ровно до того момента, пока мне не начали доверять ребёнка. А ребёнок действительно был очарователен, хотя я так и не разобрался, был ли Крис Кристофером или Кристиной. Любопытство нашёптывало, что, как только Лисёнок подрастёт, всё само собой станет ясно: чтобы спросить прямо прошло слишком много времени. Но вскоре я просто принял причёску под горшок, футболки и деревянные развивающие игрушки как должное.

Теперь мои мысли занимало совсем другое: им с женой удалось выработать особый график, по которому они сидели с ребёнком, ходили на работу и выполняли домашние обязанности. Осмелюсь, впрочем, предположить, что инициатива исходила именно от моего начальника: слишком уж щепетильно он относился к его исполнению.

Раньше я и не знал, что так можно. Он на пару со мной готовил, убирался и мыл посуду, затем они с ребёнком довольно сурово критиковали мои учебные статьи, а вечером я всегда уходил на пару часов, чтобы предоставить им с женой время побыть наедине.

Насколько мне известно, оба стремительно поднимались по карьерной лестнице, но, если в случае с ней я не видел всю картину, могу точно сказать, что он получал повышения в несколько раз быстрее, чем коллеги, работавшие полную неделю. За год с небольшим он дослужился сначала до редактора, а затем и до главного редактора. Но самое важное – он ни разу не поднял руку и даже не прикрикнул на ребёнка. Если задуматься, он и на меня никогда не повышал голос…

…до меня донёсся плачь моего ребёнка. Это было настолько неожиданно, что я бросила посуду, влетела в комнату и огляделась: Лисёнок обеспокоенно смотрит на стажёра, полусидящего-полулежащего на полу и пытающегося ухватиться за диван. Он согнулся так, что его голова почти упирается в бёдра. Я немного успокоилась, поняв, что мой ребёнок в порядке, но мыслить проще не стало – чей-то корчится под моими ногами:

– Что произошло?

– Да так, просто живот чего-то прихватило, – ненатурально улыбнулся он.

– Ты что-то не то съел? Ты ел вообще?

Не дожидаясь ответа, я положила ладонь ему на лоб, хотя невооружённым взглядом видела: он весь мокрый.

– Ты чем-то болеешь? Хроническим или, может, простудился?

Закусив нижнюю губу, он и помотал головой:

– Нет. Не знаю. Можно я пару минуток посижу, а потом пойду.

Он попытался встать, но я надавила ладонью на его плечо:

– Лежи, горе луковое. Скажи-ка лучше тёте, тебе уже вырезали аппендицит?

– Чего? – он поднял на меня полузакрытые глаза.

– Понятно, – вздохнула я. – Лежи здесь, сейчас вызову скорую. Телефон мамы, папы помнишь? Я предупрежу, где тебя искать.

Он вцепился в мою ладонь, заглянул прямо в глаза и трясущимся голосом начал уверять меня этого не делать. Я сглотнула ком, согласилась отложить эту идею на потом и убрала мокрую прядь с его бледного лица. Взяв Лисёнка на руки, я без колебаний набрала номер скорой. Затем всё же поразмыслила и позвонила мужу…

…я приоткрыл глаза и увидел два силуэта. В моей голове почему-то ни на секунду не зародилось сомнений – я точно знал, кто передо мной стоит и позвал обоих по имени. Они что-то оживлённо обсуждали, но затихли и придвинулись ближе, как только заметили, что я пошевелился:

– Ну ты как, Горе Луковое?

– Всё в порядке, Детёныш?

Почему-то мне показалось, что сейчас самое время прохрипеть:

– Простите, нужно было в общаге сидеть. А то перепугал вас с Лисёнком…

Моё зрение не успело сфокусироваться, так что я не заметил, как она наклонилась и легонько щёлкнула пальцами мне по лбу:

– Балбес! Кто о тебе в общаге твоей позаботится? Повезло, что я дома была.

– Насчёт больничного не переживай, – вмешался редактор, чтобы хоть немного разрядить остановку. – В универ твой я тоже позвонил и объяснил ситуацию. Тут тебя продержат пару дней, так что скажи сейчас, если что-то нужно. Может, книги?

– Не знаю. Можно пару тем для статей, хоть что-то отработать…

Он хотел что-то сказать, не успел:

– Не смей! – почти крикнула его жена, а затем погрозила кулаком в пустоту и добавила. —Прокляну. Обоих.

– Слышал? – рассмеялся мой редактор. – Давай, думай, пока мы не ушли, иначе получишь раскрашку, а я не хочу, чтобы Лисёнку пришлось вносить кучу правок в твою мазню.

Я почувствовал, как лёгкие начало разъедать опьяняющее тепло, а на глаза навернулись слёзы. Они молча обвили руками мои плечи, а меня самого почему-то не покидало ощущение, что так всё и должно быть. Сквозь сопли я силился уверить их в своём глубоком уважение и привязанность, а он только успокаивающе гладил мои слипшиеся волосы:

– Ну-ну, это я недоглядел. Очевидно же, что человек в полном здравии не может так оформлять материал.


Narrenfreicheit или Лицензия на глупость

– На, полюбуйся, что он вытворяет, – корректор развёл руками и указал на стену, завешенную парой дюжин одинаковых дешёвых рамок.

Редактор поправил очки и сощурился:

Проиграл бой – выиграл постановочную сцену

«…Известный боец ММА проиграл в спарринге, однако организаторы по ошибке пустили в эфир предзаписанное интервью, в котором он искренне радуется победе. Подвох был обнаружен лишь через три месяца одним из фанатов, сумевших отличить знаменитостей друг от друга по отсутствию повреждений, полученных во время боя…»

Дракула насаживал инопланетян

«…академик Аркадий Трифонович Фомерко, почётный лауреат премии ВРАЛ, представил свету свою новую теорию. По мнению профессора, круги на полях Трансильвании служили для обучения инопланетян растениеводству. Жизнь и смерть графа Цепеша: как ученик предал учителя, посадив космолёт и чеснок…»

Процедура асфальтового пилинга

«Учёные выяснили, что именно истирание покрышек о дороги является основной причиной загрязнения Мирового океана микропластиком. Раньше таковыми считались отшелушивающие частички в составе косметических средств. «Экологичность превыше всего, и мы решили разработать новый пенковый состав для строительства самоомывающихся дорог», – прокомментировал глава города…»

Талант обращается к человеку, который его имеет

«Почему блокировка HornHub обещает обернуться катастрофой библейских масштабов? «Мы выйдем – вы захлебнётесь!» – предостерёг администратор сайта…»

Ты мне очень дорога. Я найду подешевле

«…недовольство реформами в сфере налогообложения подталкивает всё больше и больше количество работников к переходу в сферу теневой экономики. Серая зарплата превратит ВВП в учебник математики за второй класс?»

Меньше знаешь – ямы не копаешь

«Федеральное министерство образования и научных исследований готовит пакет реформ университетских программ. Согласно нему, для студентов вводятся обязательные сельскохозяйственные работы. Касается ли реформа колледжей и профессиональных училищ не уточняется…»

«Он ленится и воняет…»

«Как демократия обернулась катастрофой. Можно ли объявить импичмент министру молодёжной политики?»

Шрамы на сердце, мозоли на руках

«…работавший более 30 лет зоотехнический завод объявил о скором закрытии. Забастовка осеменителей набирает обороты. Мы спросили главу профсоюза, долго ли прилавки будут забиты мясом исключительно грустных коров, и вот что он ответил…»



– И? – редактор откинулся на спинку кресла. – Ты же не политкорректор. Что тебе не так?

Корректор пожал плечами и закатил глаза:

– Маразм ему к лицу. Только отучи, умоляю, его от пишущей машинки. Пока я перепечатываю, деньги уходят.


Hundemüde или Я устал, я ухожу

– Мааааам, и как давно наши шутки перестали быть просто шутками? – я дочитываю уже пожелтевшее заключение врача, морщу лоб и поднимаю на неё взгляд.

Она поводит плечами, опускает глаза и довольно долго не решается ответить:

– Не хотела тебе говорить. Он ведь всегда был, – она до побеления закусывает губу, – знаешь, не от мира сего. Я замечаю эти звоночки уже некоторое время, но ведь по нему никогда не скажешь. Да и ко врачу не затащишь, – к концу предложения её голос истончается, я кладу руку ей на плечо. – Но ведь он остаётся всё тем же, – уверяет она то ли меня, то ли себя. – Он тебя всё так же любит. Мы оба любим.

Папа, даже постепенно сходя с ума, мог оставаться самим собой, но, если мама теряет самообладание – она перестаёт быть Мамой. Я мягко улыбаюсь, чтобы хоть немного её успокоить:

– Ты думала, я ничего не вижу? Мы ведь знали, к чему это идёт. Нужна какая-то помощь? Любая, мам. Ты только не молчи.

Если дело касалось её, она всегда отказывалась. Но сегодня она мотает головой и крепко обнимает меня, стараясь не касаться футболки и рубашки мокрыми щеками:

– Утром звонили из редакции. Предлагают ему выйти на «заслуженный отдых», – она передразнивает голос в трубке и горько усмехается. – Да он свой отдых ещё в институте заслужил, не то что эти вот. Они не понимают, что он этого не переживёт.

– Без паники, мам. Должно быть, ошибка какая-то. Ты же знаешь, мы с ним друг друга поймём, – я срываюсь с места и хватаюсь за куртку. – Я быстро – одна нога здесь…

Она порывисто выдыхает на пороге, и мне вдогонку раздаётся её крик. Он звучит тише шёпота, но я, как в детстве, останавливаюсь при первых его звуках:

– Что бы мы с ним без тебя делали одни? Просто не знаю, как благодарить, – она снова всхлипывает, – Крис.

Я поворачиваюсь и, перепрыгивая по три ступеньки за раз, возвращаюсь к ней:

– Лисёнок, – от пробежек в пуховике по лестничным пролётам у кого угодно появится отдышка. – Для семьи я Лисёнок.

Она гордо осматривает меня с головы до ног, а затем добавляет как бы невзначай:

– Чувство справедливости у тебя от него. Даже говоришь точь-в-точь как он когда-то.

Тыльной стороной ладони я смахиваю слезу с её щеки:

– Зато хладнокровием и здравомыслием в тебя.

Она кивает, встряхивая копной ещё не поседевших волос и улыбается так же ясно, как на выцветших фотографиях.



…о чём подумают ваши домочадцы, если им позвонят из полиции и скажут, что вы задержаны? Мои воображают, словно бы готовы к такому развитию событий. Но я-то знаю, что мой арест будет тайным: слишком уж я оппозиционен. Чтобы быть готовым к их приходу, я на всякий случай смазываю свои карандаши ядом. Меня ни за что в жизни не признают правым и, если будут копать, то что-нибудь обязательно найдут. Нельзя бить палкой по грязи и самому оставаться чистым. Я уже чувствую, что этот миг не за горами, а потому, как водитель, мигающий фарами другим водителям, пишу данное предупреждение. Если вы хотите быть счастливым, по-настоящему счастливым, а не только правым, никогда не приходите в эту профессию. Ложь здесь только тем и хороша, что помогает разоблачить более крупную и опасную ложь. А когда падает гигант, он хоронит по собой всех, особенно своего убийцу.

Вы постоянно берёте на себя колоссальную работу, не прося помощи, и окружающие перестают понимать, что вы тоже человек с правом на ошибку. Самое страшное, вы и сами начинаете это забывать. Но где взять силы, чтобы быть громким в толпе? Вот как: я говорю, что разоблачение преступлений нужно начинать с самих законов. Я бы сделал нелегальным курение на улицах. Это первое разбитое окно. А когда разбивается одно окно, вскоре разобьются и другие. Окно – символ тропинки к моральному разложению.

Вот вы спросите: чем меньше пишешь – тем больше знаешь? Например, я ем это печенье, а что печенье? Его специально сюда ввозят, чтобы в случае вторжения держать над костром и развеивать дым над полями врага…

Искренне Ваш,


Продавец свободы

Я без стука вваливаюсь в офис, перевожу дыхание и нахожу редактора глазами:

– Ты что, блин, творишь?

Он отрывается от компьютера, складывает пальцы шалашиком и отстранённо устраивает на них подбородок:

– Чем могу, Лисёнок?

Чёрт, а в роговых очах он даже больше похож на отца, чем я. Кровь – это, конечно, хорошо, но чернила, порой, не менее густы.

– Лисёнок я, – я выставляю указательный палец у его носа, – Лисёнок я для родных, а не для тех, кто выгоняет родного, – осёкшись, я смущённо кошусь в сторону ковра, а затем продолжаю с чуть меньшим жаром, – почти отца подсиживает и выгоняет с работы! Да он здесь дольше тебя. И если бы не он, прошу заметить, тебя бы в этом кресле не было!

Он откидывается на спинку стула и хмурится:

– Ах вот оно что, – его лицо светлеет. – Слушай, один из моих, – он не выдерживает и случайно хихикает, клоун, – моих головожопых моллюсков ему что-то сказал?

– Himmel, повезло, трубку мама взяла. Чувак, ты бы видел, как она на меня смотрела, – я складываю руки на груди, но уже понимаю, что моё предположение оказалось справедливым и произошла ошибка. Однако это не значит, что я перестану злиться: мама всегда говорила доводить начатое до конца.

Он цокает языком и приглашает меня присесть. Я плюхаюсь в кресло напротив.

– Лисёнок, – он невнятно проговаривает слово «твой», а может, мне только кажется, что он его проговаривает, – отец – звезда «Немезиды». Видишь ли, пресса загибается. Никто не читает газет, даже моя семья, – он усмехается, а затем его глаза вспыхивают. – Но то, как пишет он… Это уникально. Так не делает уже никто. За его статьями личность, а не редакция, потому его читают и покупают. Кто-то по привычке, а некоторые из наших говорят, что видят в нём наставника, – он снимает очки и трёт переносицу. – Неужели я правда должен такое объяснять? Слушай, да я бы оставил ему эту колонку, даже если бы он мне продуктовые списки отправлял. Я бы всю газету отдал ему на откуп. Гори оно всё! Но на меня давят сверху.

Я закидываю ногу на ногу. Специально делаю это так, чтобы он видел подошву и каблуки. Так делали и делают отец с матерью, если недовольны нами. Разница в том, что на него это действовало с самого начала, а на меня действует потому, что работает с ним.

– Ты что же, в самом деле считаешь меня Иудой? – начинает оправдываться Павлик Морозов. – Я просто хочу, чтобы он разрешил корректору вносить правки. Знаю, он их ненавидит, и это взаимно. И с правками, и с корректорами. Проблема в том, что его текст сочится когезией, но когерентности в нём со временем становится всё меньше и меньше.

Он поднимает на меня глаза, а я, не моргая, смотрю на него в упор.

– Чёрт, Крис! Это просто правки. Я не позволю ему стать посмешищем или городским сумасшедшим, но, покуда я редактор, никто против него даже не пикнет. Даю слово. Он же не работает журналистом…

– …он является журналистом, – присоединяюсь я, и мы вместе заканчиваем фразу.

Мы смеёмся, и последний барьер между нами рушится: мы снова семья.

– Слушай, я прошу один экземпляр. Всего только один без ничего. Без правок, без цензуры. Во сколько мне это обойдётся?

Он откидывается назад вытягивает ноги, как бы размышляя:

– Цена подписки указана на газете. Только для тебя она начинается не с двух месяцев, а с десяти лет. Зная твоих родителей, положусь на восточное «раз уплочено, надо до конца использовать», – он по-лисьи следит за мной из-под полуприкрытых век, а я не выдерживаю и кидаюсь ему в объятья. Кресло опрокидывается, и мы оба со смехом валимся на пол: «Но мы же скинемся на двоих, бро?».

Секретарь вносит поднос с кофе. Споры об ориентации главреда здесь такие же яростные, как и дискуссии о поле ребёнка экс-редактора. Жаль, сегодня им не удастся найти ответ на один вопрос, не разрешив другой. Хотя по-настоящему интересовать их должно то, кто из нас двоих его настоящий ребёнок. Может быть, оба.

Мы отряхиваемся и снова усаживаемся в кресла. Он прерывает молчание:

– Ну а мама как? Передай, пожалуйста, что я прошу прощения за то, что заставил понервничать.

– Всё эти корректоры, – отмахиваюсь я и откусываю печенье. – Правильно отец их недолюбливает. А чего ты сам не зайдёшь и не объяснишь всё? Предки тебя всегда ждут.

От приоткрывает рот – столько лет почти что живёт с нами и до сих пор удивляется заботе, настоящий дикий кот. Я знаю, что он чувствует, и он знает, что я всё понимаю, но пытается скрыть смущение «новым» молодёжным сленгом двадцатилетней давности. Я туго затягиваю лямки капюшона: спасает только то, что он и сам понимает, как кринжово звучит, а потому меняет тон на преувеличенно пафосный:

– Замётано, мелочь! Завалюсь к вам в хату вечером, – он делает глоток из фарфоровой чашки и улыбается белыми, как фарфор, зубами. – Хочу ещё раз послушать историю о том, как на той вечеринке он отпаивал меня чёрным кофе и держал волосы над раковиной. Я же, кстати, тебя тогда в первый раз и увидел. Меньше газетной стопки, – он остановился, облизал губы, как бы пробуя на вкус новую для себя мысль. – Это что получается? Он, получается, вырастил тебя на моих глазах?

Я ухмыляюсь:

– И тебя на моих.

Мы вновь не можем удержаться и своим хохотом нарушаем порядок во всей редакции. Однако я всё ещё ощущаю тягучую тоску. Мне нужно было с кем-то её разделить, и я почему-то говорю:

– Знаешь, мама рассказывала мне об одном их разговоре. Папа хотел нескольких детей ну, тип, потому что прирост населения начинается с трёх, а два – это только воспроизводство… Короче, единственное, о чём она жалеет, так это то, что отказалась заводить больше одного ребёнка.

Он настораживается и наклоняет голову:

– А эта его штука, она… она разве не передаётся по наследству?

– Ну, наш врач сказал, что такое возможно. Но поскольку меня по голове не колотили, я с детства учу языки, ложусь до одиннадцати и ем что-то кроме кофе, всё должно быть нормально.

Он аккуратно отодвигает свою недопитую чашку.

– Дослушай! Вот, – я опускаю глаза и тру ладони друг о друга, – так вот, мама сказала, что, хотя прирост населения и не состоялся, воспроизведение они обеспечили.

Я молча допиваю свой кофе и мою кружку в раковине. Мы обнимаемся и прощаемся до вечера.

Второй раз за день меня окликают на пороге:

– Эй, Крис!

Я останавливаюсь.

– Знаешь, что он действительно мог бы написать? Пособие о том, как растить таких детей, как ты.

– Лисёнок! – машинально поправляю я.

– Что?

– Для семьи я Лисёнок.


Об авторе

Ссылка на инстаграм – https://www.instagram.com/mamkina_konina/

Ссылка на ВК – https://vk.com/mamkinakonina

Электронная почта – tarakanivmoeigolovushke@mail.ru


Оглавление

  • Matsch или Безделушки и пустоцветы
  •   Проиграл бой – выиграл постановочную сцену
  •   Дракула насаживал инопланетян
  •   Процедура асфальтового пилинга
  •   Талант обращается к человеку, который его имеет
  •   Ты мне очень дорога. Я найду подешевле
  •   Меньше знаешь – ямы не копаешь
  •   «Он ленится и воняет…»
  •   Шрамы на сердце, мозоли на руках