загрузка...
Перескочить к меню

Опасайтесь бешеного пса (fb2)

- Опасайтесь бешеного пса (а.с. Эгида) (и.с. Эгида-плюс) 751 Кб, 375с. (скачать fb2) - Валерий Михайлович Воскобойников - Елена Милкова

Настройки текста:



Валерий Воскобойников, Елена Милкова Опасайтесь бешеного пса

Глава 1. Убийство на Зверинской

Женька прислушался. Внизу хлопнула дверь. Он немедленно спустился вниз для выяснения, кого там черт несет. Черт нес бабку со второго этажа. Охранник дождался, пока она зайдет в квартиру и закроет изнутри дверь, — кто его знает, может, за бабкиной дверью спрятался детина в надвинутой на глаза вязаной шапочке с автоматом в руках.

Женька, если бы сам планировал подобную операцию, наверное, так и поступил бы.

Бабка внизу поохала, погремела замками, цепочками и задвижками и заперлась. Женька вернулся на свой пост — у дверей. Хозяин стал очень осторожничать в последнее время: чем ближе дело подходило к выборам, тем он больше нервничал. Хотя вроде все шло неплохо. Удачно провели несколько акций — Женька вместе с ним ездил в детдом и на открытие памятника какому-то мужику с заковыристой фамилией, и на встречу с учителями то ли с библиотекарями… Вроде все просто. Хозяин пожимал руки мужикам, сажал детишек на колени, говорил женщинам комплименты. И всем обещал хорошую и — он любил повторять это слово — «достойную» жизнь. Вот, казалось бы, и вся работа. Но за последнее время все вымотались совершенно. Хозяин днем выступал, потом ехал на телевидение, вечером в ресторан на деловую встречу, домой добирался далеко за полночь. Ну и охрана с ним, естественно.

Женька в предвыборные дела не вдавался и даже не собирался идти голосовать, кого бы там ни выбрали — ему ни жарко, ни холодно Но службу свою охранную он знал хорошо.

Сейчас Хозяин выйдет с другим охранником, Пашкой В эту же минуту, получив сигнал, к подъезду подойдет «Мерседес» Машина всю ночь стоит в гараже с охраной, и с нее там глаз не спускают, на всякий случай: вдруг кому в голову взбредет прикрепить к днищу взрывчатку или еще какую-нибудь интересную штуковину.

Скоро Хозяин вышел. Хорошо знакомое всем россиянам лицо было жестким и сосредоточенным, каким будущие избиратели его видели редко. Он кивнул Женьке и пошел вниз по лестнице. Лифтом Хозяин никогда не пользовался, говорил, что сохраняет форму, и при его загруженности это единственный доступный ему спорт. Но Женька про себя думал, что Хозяин просто боится узкого закрытого пространства.

— Здравствуйте, Андрей Митрофанович, — приветствовала Хозяина консьержка. Тот кивнул. Охранники не удостоили женщину внимания. От нее-то какой прок, случись чего. Вызвать ментов, включить сигнализацию — вот и все, что она может. Если успеет.

Консьержка нажала на кнопку пульта, и тяжелая стальная дверь подъезда открылась. Женька вышел первым и огляделся. Все было спокойно. Во дворе — никого. В скверике за чугунной оградой резвились на качелях несколько дошкольников, сидела на скамейке тетка, держа на коленях маленькую собачку.

С тихим шуршанием подкатил «Мерседес».

— Андрей Митрофанович, можно, — сказал Женька.

Хозяин двинулся через двор к блестящему красавцу. Сейчас они усядутся в него и полетят по неотложным делам. А завтра вечером Женьку сменят, и он отправится домой отсыпаться, прошвырнется по кабакам, найдет сговорчивую недорогую малышку… Хорошая, приятная жизнь… Главное, оставаться при Хозяине. Хорошо, если его выберут, тогда, глядишь, Женька переберется в Москву, а то и в Париж какой-нибудь…

Хозяин уверенной походкой шел к машине. Водила вышел, чтобы открыть перед ним дверь, и тут произошло что-то непонятное. Сначала Женьку ослепило снопом яркого света, будто он в знойный день взглянул на солнце. В следующий момент раздался оглушительный грохот и стало нестерпимо жарко. А еще через доли секунды мир для Женьки погас. Он уже не слышал, как звенели выбитые стекла дома, где жил Хозяин. Не слышат причитаний бабки со второю этажа, которая больше всею досадовала на то, что стеклить-то некому, не видел побелевших от страха лиц ребятишек с детской площадки. Его земная жизнь подошла к концу.

* * *

— Дмитрии Евгеньевич, подорвали Савченко!

— Тише, Никита, тише Кто есть сей Савченко? Фамилия какая-то знакомая. То ли бизнесмен, то ли вор в законе.

— Близко. Кандидат от блока «Отечество в опасности».

— А, тот самый темный тип. Бывший компаньон Бориса Бельды, помню. Еще был скандал с банком каким-то, тоже его имя мелькало. Подорвали, значит. А что ты так кипятишься? По-моему, это у нас дело обычное. Или он тебе родственник? Так тогда радоваться нужно, наследство…

— Ну вы даете, Дмитрии Евгеньевич, — махнул рукой Никита, — он же ваш сосед Подорвали его во дворе собственного дома по адресу Зверинская, 16. Знаете, там такой огромный домина буквой «П»? Он шел через двор, чтобы сесть в свой «мерс», вышел за ограду, но в машину сесть не успел — грохнуло.

Самарин этот дом знал прекрасно — сам жил через пару кварталов. И двор знал как свои пять пальцев, на детской площадке когда-то в песочек играл. Приметный дом. Красивый, после капремонта, увешанный мемориальными досками, как елка игрушками Это здание в стиле «модерн» чем-то привлекало видных людей И в прошлом, и в настоящем. Вот только «видность» их нынче стала другого сорта.

— Дело, конечно, в город передадут, — сказал Самарин, — ну и слава Богу. Верный висяк, только будут нервы трепать, чего доброго какой-нибудь идиот на контроль возьмет, чтобы показать, что не дремлет.

Самарин теперь занимал пост начальника следственного отдела прокуратуры Петроградского района и, переходя туда, перетащил с собой Никиту Панкова и Катю Калачеву «Мои верные Русланы», говорил он.

— Да, успокоитесь вы, Дмитрии Евгеньевич, не будет этого. На контроль брать! Кому на хрен этот Савченко сдался?

— Им бы молчать в тряпочку, — поддержала Никиту Катя, — мол, знать не знаем кто такой.

— Да никому, конечно, он не нужен. Но будут имитировать кипучую деятельность. Президенты наши уже сколько дел брали под свой личный контроль?

— Ну, этот, — скривился Никита, — про убийство и не узнает, а узнает — забудет, какой там контроль… А если и возьмет, — продолжал рассуждать Панков, — чего толку? Если бы он в действительности контролировал хоть что-нибудь. А то ведь командуют клерки из его администрации. Им ни холодно, ни жарко. Даже с Маневичем и Филипповым не разобрались.

— Ты еще про убийства Александра Меня или Листьева вспомни, — усмехнулся Самарин.

Все эти убийства до сих пор оставались нераскрытыми, хотя слухи ходили упорные с намеками на одну и ту же личность. Личность, впрочем, преспокойно наживала все новые миллиарды долларов и время от времени отдыхала на собственной вилле в Сен-Тропез.

— Вспомнила! — оживилась Катя Калачева, — Кстати, опять скандал с Вашингтонским банком в голову приходит.

— Поменьше Веселовского смотри по телевизору, — посоветовал Самарин.

— Да много чего можно вспомнить, — продолжал Никита, — Кстати, вы обедать-то собираетесь? Не хотите в «Россану» заглянуть? Сыграем пульку. Как насчет этого, Дмитрий Евгеньевич?

«Россана» была любимым местом и Прокуратуры, и соседнего отделения милиции. Основная притягательность этого неказистого, хотя и просторного места, заключалась в том, что здесь стоял бильярдный стол, и днем, пока было мало посетителей, можно было сыграть в «пул» или в «русскую пирамиду», у кого к чему призвание.

— Вот теперь совсем другое дело, Никита. Иногда подаешь неплохие идеи. А то Вашингтонский банк! — сказал Самарин и вынул из шкафа куртку.

Но сыграть в «русскую пирамиду» в тот день так и не довелось.

На столе зазвонил телефон. Самарин взглянул на часы. Можно наплевать на этот звонок и спокойно пойти с Никитой в «Россану», тем более что обеденный перерыв начался уже пять минут назад. То же самое твердил и внутренний голос: «Не бери трубку, Дмитрий Евгеньевич, ничего хорошего это тебе не сулит». Но упрямый Самарин уже шел к столу, на ходу натягивая куртку.

— Не берите трубку, Дмитрий Евгеньевич! — сказал Никита, но было поздно.

— Начальник следственного отдела… — Дмитрии не договорил.

— Самарин, — услышал он голос заместителя начальника городской Прокуратуры полковника Зотова. — Про взрыв на Зверинской с слышал?

— Ну.

— Не «ну», а слышал?

— Да, Вячеслав Петрович, конечно.

— Придется и вас подключать, это ведь наш район. Так что давай ко мне. А то наверху этим делом очень интересуются. Президент взял под личный контроль.

Самарин едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

Он повесил трубку и повернулся к Никите Панкову:

— Ну вот, плакала твоя «Россана» и пулька с пирамидой. Накаркал!

Глава 2. «Эгида» + «Добрыня»

Это здание детского сада построили в самый разгар перестройки. Социологи планировали, что через год-два материальное благосостояние трудящегося населения круто возрастет, и оно, население, с увлечением займется детопроизводством. Для запланированных к концу пятилетки детей здание и строили. Но скоро поняли, что ошиблись — дети рождаться перестали.

Его возводили по новейшему проекту — с подогревающимися полами и фонтаном посреди будущего зимнего сада. Каким-то образом ему удалось сохраниться до начала приватизации. А там здание сумел арендовать на девяносто девять лет за смехотворную взятку губернаторским чиновникам шеф Андрея Кирилловича. Когда рухнула империя шефа, здание на несколько дней оказалось бесхозным, и его предложили Андрею Кирилловичу под вновь создаваемое подразделение.

Так судьба, в очередной раз иронично улыбнувшись, привела его в то самое здание, безопасность которого он несколько лет подряд обеспечивал.

Если сегодня начать составлять список деятелей, уверяющих, что они брали в декабре семьдесят девятого дворец Амина, то таковых оказалось бы не меньше дивизии. И что примечательно, количество самозваных «героев» растет с каждым годом. В действительности их была небольшая горстка, и Андрей Кириллович помнил каждого, мертвого и живого, по имени. Во дворец шел он в ту ночь двадцатипятилетним старлеем, а вышел — капитаном. Они там все были офицерами — служба такая И все, кто остались в живых, получили новые звания.

С тех пор несколько раз менялись эпохи, исторические ориентиры, а также название их спецподразделения, которое стало на некоторое время известным стране. Только их, так сказать, отцов-основателей, там уже не было. Тех, кто в начале девяностых не ушел в отставку, разбросали по разным частям ФСБ. Звания у них росли, но и горечь от того, что происходило, — тоже. В девяносто четвертом Андрей Кириллович получил через одного знакомого туманное предложение возглавить службу безопасности некоего серьезного бизнесмена. Андрей Кириллович был тогда подполковником и в скором времени ожидал третью звезду на погоны, а также генеральскую должность.

Новая служба оказалась вовсе не такой, как он ожидал. Ему пришлось осваивать несколько новых профессий, не говоря уже о том, что он организовал с нуля необычное подразделение, для которого лично подбирал каждого человека. На жизнь шефа, поднявшегося в своих делах до глобальных масштабов, шла с поразительным упорством постоянная охота, и ему удалось предотвратить не одно серьезное покушение. И в час, когда его шеф все же погиб, ему показалось, что мир рухнул. Ведь его коллеги, также не сумевшие сберечь хозяев и потому выброшенные из жизни, превращались в никому не нужных псов. К счастью, у него остались друзья, а большими подлостями он по своей службе у олигарха не замарался. К тому же его считали высококлассным специалистом. Поэтому, не без дружеской поддержки, его вызвали в одно высокое и секретное место, а там представили седеющему красавцу в дымчатых очках, очень похожему на покойного популярного телеведущего Листьева.

— Мы, вроде бы, знакомы, — слегка смущаясь, сказал его будущий непосредственный начальник.

И Андрей Кириллович мгновенно узнал в седеющем красавце юного лейтенанта Плещеева, который однажды чуть не плакал, из-за того, что подхватил грипп и его не взяли на штурм дворца Амина.

Да, жизнь любит иронически улыбаться.

Но Андрея Кирилловича доходили слухи, что Плещеев года два назад попал в такую переделку со стрельбой, что врачи едва удержали его на этом свете, и после этого он создал спецподразделение антитеррористической службы, которое в просторечии иногда называлось «Спас». С другой стороны, иногда Андрей Кириллович слышат и кое-какие легенды про некое охранное предприятие, работавшее под вывеской «Эгида». Но даже он при своей информированности не догадывался, что легендарная «Эгида» — и есть то самое подразделение «Спас».

А теперь ему было приказано создать дочернее предприятие «Эгиды». И, следовательно, бывший белобрысый лейтенантик Серега Плещеев а ныне — полковник с генеральскими полномочиями Сергей Петрович становился его прямым начальством. И что примечательно — Андрей Кириллович со своим новым подразделением должен был поселиться в здании того самого детского сада, который был арендован под апартаменты банка, поглотившего его вклад и растворившегося в офшорах.

Внешне все выглядело респектабельно. У дверей на здании висела табличка «Вневедомственное охранное предприятие «Добрыня» В просторном гараже, который пристроил к банку еще шеф, стояли, скрытые от глаз, но всегда готовые к выезду львовский автобус и два микроавтобуса «Мерседеса» для групп спецопераций. Основные же тренировки были невидимы и неслышимы — они проходили в тренажерном зале и тире, которые находились в подвале под бывшим детским садом.

Учебной и оперативной работой ведал заместитель Андрея Кирилловича Осаф Александрович Дубинин, слегка сутуловатый человек с длинными руками и огромными ладонями-клешнями. Его, скрепя сердце, отдал Плещеев, так сказать для укрепления кадров. При ближайшем рассмотрении он оказался не только аккуратнейшим службистом, но и мягкой душевной личностью. Странное имя, которое на первый взгляд могло показаться вполне азиатским, было знаком прошлых времен. Отец Осафа, военный летчик, назвал сына в честь Общества Содействия Авиации Флоту.

— Спасибо, что не назвали Досаафом, — комментировал романтическую отцовскую любовь к воздушному и морскому флотам Осаф.

Однако и теперь держава жила странной жизнью Из Москвы, например, доходило лишь процентов десять той расчетной суммы, которая была необходима

Поэтому Андрей Кириллович одновременно охранял несколько десятков серьезных фирм и банков, что позволяло ему держаться на плаву, а заодно не только слегка разлагало сотрудников, но и его самого превращало в мелкою уголовника. Ведь в каждом договоре об охране стояла сумма в рублях, а Андрей Кириллович получал ее в долларах на все подразделение. Ежемесячно он выдавал эти самые проклятые баксы в конвертах И от этой противозаконной деятельности сильно мучался

— Да плюнь ты, — утешала его жена, — будто не знаешь, что так живет вся страна. В газетах вон и то пишут, что вся Россия пронизана коррупцией и теневой экономикой. А потому успокойся.

— Нет, ты подумай, неужели в налоговой инспекции сидят идиоты, ну кто станет охранять серьезную фирму за три тысячи рублей?! Они же посмотрят в договор и рассмеются.

— А ты думаешь, они не смотрят? Еще как смотрят! И не смеются. Потому что сами точно так же живут. И получают как ты — по белым договорам и по черненьким.

* * *

Мила, точнее, Эмилия Баркова считалась лучшим оперативником до тех пор, пока заезжее московское начальство однажды после фуршета не пожелало употребить ее по интимной линии. И тогда майор Баркова выбросила начальника в чине генерал-лейтенанта на тротуар вместе с большим оконным стеклом. Генерал поднялся, встряхнулся, вернулся назад в учреждение и приказал немедленно уволить майора за аморалку Причем это его требование было сформулировано с помощью очень даже ненормативной лексики. Питерское руководство перевело ее подальше от глаз приезжего начальства в «Эгиду». Но в «Эгиде» у Плещеева было достаточно и своих прекрасных дам, которые, кстати, работали так, что дай бог всякому мужику. Поэтому Плещеев оформил ее в контору Андрея Кирилловича.

На службу доставлял майора ее муж, и он же забирал жену в конце рабочего дня, порой растягивающегося на несколько суток. Муж у майора был забавным лысым коротышкой, очень похожим на Ролана Быкова. В ожидании жены он важно прохаживался под окнами конторы около своей «шестерки» цвета «баклажан» Несколько раз Андрею Кирилловичу милостиво дозволялось стать их пассажиром, и он изумлялся, тому, как может меняться женщина в присутствии любимого мужчины. Муж, который вряд ли дорос до ее плеча, да к тому же был старше лет на пятнадцать, заставляв ее из властною руководителя боевого подразделения мгновенно превращаться в нежно воркующую заботливую пташку. А в конторе Милу, в прошлом майора Баркову, боялся и сам Андрей Кириллович. Особенно, когда оставался с нею один на один в тренажерном зале, хотя в свое время был обладателем нескольких данов. Но для нее словно не существовали ни опыт противника, ни разница в весовой категории, она бросала здоровенных мужиков об пол, словно это были мешки с костями.

— Уж если женщина занимается мужским делом, — солидно объяснял Андрей Кириллович, — так достигает в этом деле необыкновенных высот.

Кто-то объяснял ее талант мгновенной реакцией — Мила всегда действовала с опережением в десятую, сотую долю секунды. Но именно этой доли и не хватало учебному противнику, чтобы провести прием. Другие говорили, что дело как раз в приемах — она их перерабатывала творчески.

При этом Мила вовсе не была мужиком в юбке, а к тому же самым позорным образом боялась мышей и тараканов. И когда однажды на их контору случилось нашествие этих быстроногих ночных насекомых, она взяла на три дня отгулы, потребовав, чтоб к ее возвращению вся нечисть была вытравлена, в противном случае она сюда ни ногой…

В мужской контингент конторы она вносила некоторую задушевность и мечтательность. Многие из ребят по очереди тайно влюблялись в майора Баркову, а потом, найдя для своих лирических устремлений другой объект, сохраняли в душе теплое к ней отношение, частицы которого распространялись и на товарищей.

Глава 3. Где ты, папа?

Маленький мальчик старательно и сосредоточенно залезал на трехколесный велосипед. Ему помогала молодая женщина с усталым лицом.

— Смотри, папочка, смотри, как твой сынок подрастает, — говорила она, обращаясь к висевшей на стене большой черно-белой фотографии в рамке.

Мальчик наконец устроился на сиденье и покатился на велосипедике по комнате вокруг стола. «Ж-ж-ж!» — гудел он при этом громко, подражая мотору.

— Вот, папочка, смотри! Мы уже и велосипед освоили, а тебя все нет, — женщина снова посмотрела на фотографию. — Все говорят: «не жди», а я жду. Дядя Алеша опять замуж зовет, это он велосипед принес, а он знаешь как дорого теперь стоит? Мне бы никогда такого не купить. Может и, правда, я дура, а? Папочка? — И она снова обернулась к фотографии.

С фотографии на них глядел он, Савва.

Уже который раз ему снилась его семья. Жена и сын. Сначала сын был младенцем, у него прорезался первый зуб. И жена знакомой серебряной ложкой с витой ручкой постучала по этому зубику, чтобы показать ему, «папочке»». А он смотрел на них с фотографии, не в силах даже глазом моргнуть, и молил, молил ее молча: «Ну назови же меня по имени, чтобы я все вспомнил! Назови меня как-нибудь!» Но жена упорно называла его папочкой.

— Смотри, папочка, мы уже ходить умеем, — говорила она в другой раз.

И сын, переставляя смешные маленькие ножки, неуклюже передвигался, держась за диван.

Савва смотрел на них со своей фотографии и думал всегда одинаково: «Все это я уже видел во сне, но сейчас я не сплю! Мне только нужно как-то подвигать лицевыми мышцами или хотя бы моргнуть, чтобы жена поняла, что я и в самом деле жив!»

Изо всех сил напрягаясь, он пытался подать ей знак, но ничего не получалось. А жена по-прежнему показывала ему подрастающего сына и рассказывала про свои новости. Новости были одинаковые:

— Дядя Алеша опять уговаривает: мальчика я запишу на себя, хочешь, мы ему даже ни о чем не скажем, будет считать меня настоящим отцом. Ну, папочка? Что ты нам посоветуешь? Нужно нам оформлять свидетельство о твоей смерти или еще подождать? А, папочка?

— Назови же меня по имени! — продолжал безмолвно молить ее Савва, — я все тогда вспомню и вас сразу найду.

Но жена не догадывалась об этом. А Савва ощущал, как глаза его наполняются влагой. Сейчас слеза покатится по щеке, и жена сразу догадается, что я жив. Не может же плакать фотография, это же — не чудотворная икона! Он пытался моргнуть, ускорить приближение слез, но жена поворачивалась спиной. И комната их с круглым столом посередине, с тюлевыми занавесками, такая знакомая, как бы отдалялась. На этом сон обычно заканчивался, и, проснувшись, Савва ощущал на глазах настоящие слезы.

Но сегодня случилось что-то другое.

— А ну вставай! — вдруг услышал он грубый голос. — Вставай, говорю! Разлегся туг, пес приблудный!

Савва еще не успел стряхнуть сон и раскрыть глаза, как кто-то пнул его ногой.

* * *

Заместитель начальника городской прокуратуры Вячеслав Петрович Зотов ничем особым не прославился и не отличился Пост свой он занял недавно. Его предшественнику пришлось уйти, после того как по пятому каналу были показаны кадры, снятые скрытой камерой. В течение трех минут россияне с изумлением взирали на сцену, достойную третьесортного порнографического фильма, создатели которого поскупились на оплату актерам, в результате чего исполнителем роли Дон Жуана стал лысеющий господинчик с круглым брюшком.

Впрочем, клип имел грандиозный успех. На телевидении безостановочно звонил телефон и дозвонившиеся, не стесняясь в выражениях, высказывали все, что они думают и о заместителе городского прокурора, и о тех, кто этот ролик снял, а особенно о телевизионщиках, которые показывают такую пакость. Ведь дети могли увидеть!

Дон Жуан из ролика действительно был очень похож на предшественника Зотова. Но похож — и только-то. Мало ли в Питере лысеющих дядек с животиками — ими хоть пруд пруди. Но ни разу бывший заместитель прокурора не обернулся к скрытой камере лицо, так чтобы его можно было бы узнать наверняка. Это наводило скептиков на размышления — а точно ли это был он? Уж раз снимали скрытой камерой, так не три же минуты: могли бы выбрать кадры пояснее, чтобы со всей очевидностью стало ясно — вот он каков, наш блюститель законности. Но таких кадров не было.

В этой связи все чаще называли Веселовского, правую руку Бориса Бельды, который в свою очередь был правой рукой… С другой стороны, питерцам-то какое до этого дело, это же там, в Москве.

Веселовский, прославленный правдоруб, выводитель шишек и прочих наростов, постепенно стал очень видной фигурой на питерском небосклоне. Поговаривали, что бывший заместитель прокурора что-то на него раскопал, но был ли компромат или нет, оставалось неизвестным. В результате следствие, как говорили, зашло в тупик, а самому зампрокурора предложили уйти, однако он и не думал уходить. Вот тогда-то и появился на голубых экранах знаменитый ролик. Ходили упорные слухи, что три минуты удовольствия питерские телезрители получили благодаря усилиям Веселовского. В результате заместителя прокурора все-таки ушли. Веселовский, понятное дело, остался.

Впрочем, обычный человек, замученный борьбой за повседневное существование, отнесся к произошедшему безразлично, перестав верить кому-либо и чему-либо.

Освободившееся место заместителя главного прокурора города занял Зотов. Вячеслав Петрович вел себя на новом место осторожно и аккуратно, стараясь на наступать на хвосты ни нашим, ни вашим. Да у него и не было никаких «своих». Единственное было свято: распоряжения сверху — их он старался выполнять неукоснительно. Поэтому, когда было ведено бросить все силы на раскрытие убийства Савченко, он действительно бросил их, то есть обязал всех подчиненных вписать это дело в свои планы.

— Такие дела, Дмитрий Евгеньевич, — говорил он, взирая на Самарина из-под большого портрета Петра Первого. Этот политический деятель оказался наиболее подходящим, так как не вступал в противоречие с взглядами посетителей любой политической ориентации. Как-то рука не поднималась повесить над головой портрет нынешнего президента.

— Нужно работать, — произнес Вячеслав Петрович, еще одну ничего не значащую фразу, какими был набит до отказа. Это, собственно, и помогло ему занять столь высокий пост, — приложить все усилия. А то разгул преступности, понимаешь. Это уж никуда, да еще в нашем городе, славном своей культурой!

Всякий раз, когда речь заходила об особой культуре, свойственной жителям города Петра, Самарин вспоминал своих соседей по лестнице Многие их них тоже были коренными петербуржцами, но в том, как они пьяно скандалили, отчаянно матерясь, особой культуры не угадывалось, хотя, возможно, кто-то считает подобные пассажи современным городским фольклором.

— К тому же преступление произошло в Петроградском районе, на твоей территории. Ну, ты меня понял?

Самарин тряхнул головой и очнулся. Под ровное течение речи начальства он совершенно отключился, погрузившись в размышления.

— Понял, — тем не менее кивнул он.

— Вот и прекрасно. Значит, на первом месте у тебя сейчас должен быть Савченко. Дело наипервейшей важности!

Выходя из кабинета, Самарин непроизвольно затряс головой, как будто сбрасывая с себя остатки сна. Ну и туману напустил Зотов! Ему бы в гипнотизеры или в анестезиологи — кого угодно усыпит.

Однако делом Савченко следовало заниматься или делать вид, что занимаешься. Это было практически одно и то же, поскольку подобные дела не раскрывались и раскрытыми быть не могли по определению. Но президентский контроль требовал, чтобы соответствующие папки наполнялись бумажками. Это было самым главным. Самарин жалел, что у него нет знакомого толкового программиста, который мог бы сделать программу, составляющую необходимые материалы допросов, очных ставок, осмотра места действия и тому подобных вещей.

Но пока такой программы не было, он взял материалы по делу Савченко у следователя Хабибуллина и сунул их в сумку, рассчитывая еще успеть в «Россану» погонять шары.

Глава 4. Возвращается муж домой…

Геннадий никогда не думал, что так соскучится по своему городу. И когда самолет делал круг, постепенно снижаясь, когда в иллюминаторе замелькали хорошо узнаваемые шпили Адмиралтейства и Петропавловки, а в последнюю минуту перед посадкой они стремительно пересекли Киевское шоссе с потоком движущихся в обе стороны машин, он прильнул к прохладному круглому стеклу и словно захлебнулся от радости.

А ведь еще вчера Геннадий уверял Ксану, что с тоской возвращается в эту страну, да и то — ненадолго: лишь для того, чтобы разобраться со своими матримониальными делами, а если точнее — получить легальный развод с Ольгой.

Два года назад, удирая из Петербурга, он допускал возможность, что не вернется никогда. Да так бы и было, если бы мировую прессу не обошло известие о том, что неизвестная добрая душа прихлопнула-таки двух олигархов, которые не только пустили его по миру, но и навели на него своих быков. После того, как этих олигархов не стало, их финансовая империя лопнула словно воздушный шарик, а он, Геннадий, стал вполне вольным человеком — по крайней мере может ходить по улицам, не замирая на каждом углу в ожидании, что его выследит и прихлопнет нанятый по дешевке киллер.

За два года, что он не был в аэропорту, здесь ничего не изменилось — то же унылое стеклянное здание, как и прежде. На паспортном контроле пограничник пронзил его взглядом то ли беркута, то ли Вильгельма Конрада Рентгена, потом — заполнение декларации и длинная очередь на другой контроль — к таможенникам. Но даже эти заминки, которые в прежние времена так ere бесили, сейчас показались милыми сердцу пустяками.

Он никого не предупреждал о возвращении, и его никто не встречал. Да и багажа у него особенно тяжелого не было — лишь пара сумок с мелкими подарками родным и близким.

Он вышел на площадь, забитую машинами, вдохнул слякотный воздух и в последний миг решил ехать на такси, хотя собирался экономить деньги и сесть в маршрутный автобус.

Таксист попался пожилой, молчаливый, но зато аккуратный и вполне честный — не стал заряжать клиента, подхватил только еще одну дамочку с того же авиарейса, но она вышла у Парка Победы.

Геннадий посматривал в окна, с волнением узнавал знакомые улицы и удивлялся каждой новой мелочи. А когда въехал в свой двор, то и вовсе заторопился. Расплатившись заранее заготовленными рублями, он не стал ждать лифта, а побежал по лестнице, хотя в этот час дома, скорей всего, никого не было. Замки в двери были те же. И теми же были плохо замазанные надписи на стене. Лихорадочно всовывая ключ, который он берег все месяцы жизни в Германии, Геннадий ощутил, насколько дорога ему эта дверь, эта квартира, куда он должен был войти, и, тем более, живущие в ней его жена и два сына А все остальное, в том числе, и Ксанка, с которой он пребывал в Германии на положении бой-френда — туфта, не более того

Геннадии открыл дверь и шагнул в темную прихожую Это значило, что дома и в самом деле никого не было. Сумки он в глубину квартиры не понес, а сам, даже не снимая обуви, в пальто, заглянул в ближнюю комнату. Там все было знакомым, как перед исчезновением. Он заглянул в другую комнату, а в третьей на диване обнаружил спящего мужика.

Он спал в одежде — в брюках и джемпере, без одеяла, под головой у него была небольшая подушка.

Это что еще за фокус?! Вор вряд ли, забравшись в чужую квартиру, станет в наглую отдыхать. Скорей всего, этот тип проник сюда не случайно, а поселился давно и надолго.

Вот тут-то все у него и оборвалось. Такой подставы он не ожидал. Получалось, пока за ним гонялись по всей Европе, чтобы отнять остатки семейного капитала, который он берег изо всех сил, супруга спокойно предавалась блуду с этим узколицым тощим мужичонкой. Может быть, даже сегодня ночью! То-то он средь бела дня нежится на диване, который Геннадий лично заказывал в ателье! Набирается сил, понимаешь ли…

Лицо у мужика странно дергалось, потом он вдруг всхлипнул. Тоже еще, нежности. Ясное дело, взял ее жалостью. Ольга всегда была слаба на эту тему. И Геннадий, разозлившись, пнул его правой с поворотом, не слишком сильно, но довольно резко.

Мужик просыпался медленно, и за это время Геннадий успел ему врезать еще пару раз.

— Ты что ж, пес приблудный, обрадовался, что хозяин в отъезде?

Его трясло от ненависти к этому типу и он с трудом себя сдерживал, чтобы не вломить всерьез. Не хватает потом самому же вызывать скорую. А то и подзалететь на уголовке.

Но тощий хахаль вел себя странно. Он не защищался, а когда проморгался и сел, вдруг выпалил:

— Здравствуйте, Геннадий Алексеевич. Я же говорил Ольге Васильевне, что вы сегодня вернетесь, а она не поверила и пошла на работу. Извините, что заснул.

После такого неожиданного монолога драться Геннадию сразу расхотелось. Хотя выяснить, кто он такой и с какой стати разлегся в их квартире, все-таки стоило.

— Ты туг кем заделался? — спросил Геннадий по-прежнему грубо — Документы у тебя есть?

Мужик уже поднялся и протянул руку.

— Извините, Геннадий Алексеевич, меня зовут Савва. Я здесь, как бы это сказать, охранял квартиру от бандитов. Они на вашу семью несколько раз наезжали. Ольге Васильевне даже угрожали паяльником. Хотели, чтобы она переписала квартиру на них в счет вашего долга, вот я и…

Мужик был довольно высок, но уж очень тощ. И представить его отбивающим квартиру от бандитов было нелепо.

— Что ты мне лапшу вешаешь? Это ты-то от бандитов? Сторож хренов. Паспорт давай!

Все-таки хозяином и квартиры и положения был Геннадий, и он собирался оставаться им дальше Пока мужик смущен, нужно бы забрать у него паспорт, а дальше уж устанавливать истину На хахаля он в самом деле не очень походил, хотя кто знает, что могло взбрести Ольге в голову за время его, Геннадия, отсутствия Но если это никакой не страж их семейной недвижимости, а квартирный вор, то, тем более, с ним полагалось разобраться.

— Паспорта у меня, извините, Геннадий Алексеевич, нет. И других документов тоже. Я без них живу, — заявил вдруг мужик слегка смущенно.

— Из тюрьмы, что ли, сбежал? — грубовато пошутил Геннадий.

— Да, ушел.

Только этого еще не хватало. Так вот почему он не сопротивлялся! Прикидывается овечкой, а повернешься спиной, всадит перо, вещи свяжет в узел и — к другим, таким же доверчивым Если ему удалось сбежать из тюряги, за ним ой какой длинный должен быть хвост разных дел, на пожизненную потянет.

— Вы ошибаетесь, Геннадий Алексеевич. Я — не квартирный вор и не хахаль, как вы предположили сначала, просто мне кажется, что в вашей квартире я когда-то однажды жил. Может быть, совсем немного или в раннем детстве, иначе бы я вспомнил больше. А насчет тюрьмы вы подумали сейчас правильно. Я в ней оказывался два раза. Первый раз — в Сибири, когда пытались выяснить мою личность, а второй раз недавно, в Крестах, я оттуда выводил вашего сына.

— Какою сына, что ты несешь?!

— Старшего, Петю. У вас очень хорошие сыновья. И жену вы напрасно подозреваете, она у вас изумительная самоотверженная женщина.

— Ладно, уж как-нибудь я сам разберусь.

Мужик никак не хотел отвечать на его грубое «ты», и Геннадий тоже смягчил тон.

— Что вы такое там про Петра отмочили?

Представить разумного старшего сына, студента-отличника, попавшим в следственный изолятор было невозможно. Хотя, пока его не было, тут могло случиться что угодно.

— Почему Ольга не сообщила? Его что, в самом деле в Кресты засунули? Или это все из-за меня?

— Это страшное недоразумение. Петю там должны были убить, но я успел его вывести.

— Вы? Вы что, генеральный прокурор? — спросил Геннадий, недоверчиво усмехнувшись — Или городской судья? Вы уж кому другому такое лепите.

— Не обижайтесь, Геннадий Алексеевич, но я это смог сделать. Хотя было очень трудно. За Петей охотились люди Беневоленского и Бельды. Вы, возможно, не слышали про них. Были такие два фигуранта. Потом их убили.

Так вон оно что! Теперь многое прояснялось Значит, все-таки из-за него! Ну, подонки! Не удалось дотянуться до отца, так они — сына

— Нет, это не из-за вас. Я думаю, Петя чем-то сам, лично, насолил этим людям. Я не знаю чем, но, видимо, очень сильно, если его решили убрать. Мне это знакомый вор в законе рассказал. К счастью, их уже нет в живых. И охранять вашу квартиру тоже нет надобности, — человек, назвавший себя Саввой, смущенно улыбнулся, — я уж так, жил у вас по инерции.

Получалось, что Геннадий ему обязан за сохранность квартиры и спасение сына Хотя все это было очень странно. И какой-то вор в законе. Еще не хватает, чтобы он тоже здесь поселился. Хороша будет малинка-ягодка.

— Савва, извините, как вас по отчеству? — только и мог сказать он, правда, вполне миролюбиво.

— Просто Савва — мужик опять смущенно улыбнулся — У меня, видимо есть отчество, но я его не знаю. Имени своего — тоже не помню. Саввой меня назвал один чудесный старик, когда спас. Это было в тайге, есть такая река, Витим, знаете?

Слишком много непонятного было наворочено вокруг этого типа, и Геннадий решил отмахнуться.

— Какая мне разница — Витим, Интим. Савва так Савва. Извините, если я вам слишком врезал.

— Я мышечной боли почти не чувствую Голова — бывает, — добавил Савва еще одну загадку насчет себя — Ой, извините! Вы ведь с дороги. Хотите кофе или чаю? — встрепенулся Савва. — Там ваша чашка стоит, неприкосновенная Ольга Васильевна Пете и Павлику из нее пить не разрешала, берегла. А может быть, лучше ей позвонить? Сейчас как раз должна быть перемена. Это будет для нее огромная радость. Если телефон забыли, он на всякий случай приколот на бумажке в прихожей.

Глава 5. Платон

Анна Ильинична закончила убирать кухню, туалет, ванную и перебралась в комнату.

— Я мешаю, Анна Ильинична? — спросил Платон и с готовностью отъехал от стола, на котором стоял включенный компьютер.

— Что ты, Платон, сиди, работай. Я только под столом уберу крошки

— Это я вчера вафлю уронил, вы извините. Думал собрать, а потом забыл. Да мне и не дотянуться. Простите мою неряшливость.

— Платон, милый! О чем ты говоришь! Всем бы мужчинам такую неряшливость.

Слово «мужчинам» она произнесла, не задумываясь, но оно заставило вспомнить об одном деликатном поручении

Два с половиной года назад она, тридцатилетняя женщина с университетским образованием и семилетней дочкой, оказалась без работы, потому что очень перспективная фирма, в которую она устроилась недавно, закрылась. Тогда-то Анна Ильинична и дала бесплатное объявление в газету «Из рук в руки», хотя все ее убеждали, что в этом нет никакого смысла. Может быть, у всех так и было, но ее объявление обрело, так сказать, смысл, который явился к ней домой в виде женщины. Гостья явно имела работу и, соответственно, зарплату. Поговорив минут двадцать, она предложила работу по уходу за интеллигентным юношей-инвалидом, которая не требовала от Анны Ильиничны большого напряжения. Нужно было приходить к нему трижды в неделю, приготовить еду, убрать, постирать. Анна Ильинична согласилась, не раздумывая, получила под расписку сумму, которая ей показалась роскошной, завела сберкнижку и с тех пор каждый месяц, без единой задержки, первого и пятнадцатого числа ей переводили зарплату, а также деньги на содержание юноши

Юноша оказался и в самом деле интеллигентным. Он жил в настоящей петербургской квартире, окруженный огромным количеством книг, старинных вещей, картин, и был абсолютно беспомощным сиротой.

И вот теперь ей полагалось выполнить поручение работодателя.

— Платон, — заговорила Анна Ильинична как можно беззаботнее, потому что только так возможно было задать этот вопрос — Мы же с тобой взрослые люди, правда?

Платон удивленно покосился на нее и согласно кивнул.

— Так вот, Иван Иванович спрашивает, может быть, тебе секс нужен?

Все-таки она покраснела и не смела посмотреть в его сторону. А когда наконец посмотрела, то поняла, что он тоже смущен.

— Бред какой! — пробормотал Платон.

— Иван Иванович просил обязательно у тебя это узнать. Ты не стесняйся, скажи — Развивать тему было уже легче — Иван Иванович так и сказал «Спросите, не нужно ли ему сексу?»

Иваном Ивановичем звали ее работодателя. Анна Ильинична ею никогда не видела, но изредка он говорил с ней по телефону, добродушным, однако начальственным голосом, давал указания, поздравлял перед большими праздниками и объявлял о том, что выписывает ей премию А на днях поручил ей такое, о чем она ни за что бы не заговорила

Платон, видимо, тоже переборол смущение

— Секса с кем? — юноша помолчал и вдруг невнятно, в сторону проговорил — Если с вами, Анна Ильинична, то я готов.

— Ну что ты, Платон — Анна Ильинична даже не возмутилась от такого предположения. — Я — взрослая женщина, у меня уже дочке десять лет. Для этого есть другие. Иван Иванович тебе, наверно, ровесницу пришлет. По твоему вкусу.

Но Платон уже снова был перед дисплеем и делал вид, что очень увлечен работой.

— Мое дело — сказать. А ты решай сам, я твой ответ передам.

— Спасибо, скажите ему, что я подумаю. — Все-таки смущение он перебороть не мог.

* * *

— Чак, Чак, ко мне! Что за непослушная собака!

Будто прекрасно понимая слова хозяйки, Чак (полностью Чак Норрис Второй) помчался прямо к ней. Уши развевались по ветру, хвост крутился пропеллером. Когда до хозяйки оставалось несколько шагов, пес внезапно рухнул в снег и принялся валяться, задирая лапы кверху. Какая радость — первый снег!

— Смешной ты пес! Промокнешь весь!

«Ничего я не промокну! Это же так здорово!» — хотелось крикнуть Чаку, и он восторженно тявкнул.

— Вставай, пойдем. Нам еще нужно зайти на телефонную станцию, взять счета для оплаты, — наставительно говорила хозяйка. — Пошли!

И помахивая поводком, она медленно пошла прочь, то и дело оглядываясь на продолжавшего развлекаться в мягком снегу пса

Штопка подошла к ограде сквера и остановилась, поджидая собаку. С улицы на нее пристально смотрел странный человек в черной шляпе. Хотя он выглядел молодым, шляпа придавала ему старомодный вид, будто он только что прибыл из не очень отдаленного прошлого и еще не узнал, что люди его возраста таких шляп больше не носят.

Из двадцати восьми лет, прожитых на свете, Штопка, она же художница Елена Штопина, двадцать пять была потрясающей красавицей. Рыжие вьющиеся волосы, пронзительные голубые глаза, молочно-белая кожа — все это привлекало внимание, и она давно уже привыкла, что на нее заглядываются Но этот тип в шляпе смотрел как-то уж слишком настырно, или это его темные, почти черные глаза, создавали такое впечатление..

Штопка отвернулась. Ну вот, наконец-то и Чак.

— Пойдем, малыш, на телефонную станцию — и домой.

— Собака что-то у вас подкашливает, — сказал незнакомец. — Мне кажется с ней не все в порядке.

Голос у него тоже был странный: глуховатый и в то же время высокий.

Штопка не имела ни малейшего желания вступать в беседу с неприятным незнакомцем, да и тему для беседы тот выбрал, прямо скажем не слишком удачную.

Она собралась уйти, но незнакомец заговорил снова:

— Это плохой признак. Собаке уже около года Вы когда делали прививку от чумы?

Штопка остановилась. Похоже, беседа приобретала серьезный характер.

— Ему одиннадцать месяцев. Прививку делали месяцев в шесть примерно. Так посоветовали в клубе.

— Это была хорошая вакцина?

— Понятия не имею! Наверно, все записано в ветеринарном паспорте.

— Ну по крайней мере, отечественная была вакцина или импортная?

— Кажется, импортная. Если честно, то я не помню.

— Ну, это теперь не так важно. Главное, следите за ним. Если будет еще кашлять, немедленно к ветеринару. К хорошему ветеринару.

Штопка сама удивилась, что продолжает разговор. Но было непохоже, что этот странный человек пытается с ней познакомиться. Тут было нечто другое.

— А разве они кашляют?

— Конечно. Они делают все то же самое, что и мы. Но если он будет делать вот так, — незнакомец издал странный звук, отдаленно походивший на человеческий кашель, — сразу к врачу, понятно?

— Поняла, — ответила Штопка и повернулась к собаке — Чак! Ну где же ты? Иди сюда, мой хороший!

Чак подбежал к ней, виляя пушистым хвостом цвета топленого молока

— Ну вот, — Штопка обернулась, чтобы продолжить разговор с незнакомцем, но того нигде не было.

Штопка изумленно оглянулась по сторонам. Шли люди в ушанках и кожаных кепочках, в вязаных шапках, военных фуражках, был даже генерал в каракулевой папахе. Но нигде не было видно человека в старомодной черной шляпе

Глава 6. Савву приглашает женщина

Лишь несколько минут понадобилось Ольге Васильевне, чтобы, узнав голос мужа, подтвердить по телефону статус Саввы как ангела-хранителя и, договорившись о замене урока, схватить в учительском гардеробе свое пальто. Сбежав со школьного крыльца, она устремилась к автобусной остановке.

Савва стоял в коридоре, одетый в свою простенькую куртку и черную старомодную шляпу, когда позвонила Римма, подруга Ольги. Трубку, естественно, взял Геннадий.

— Генка! — вскрикнула Римма, мгновенно узнав его голос. — Вернулся! Как ты там?! — И, не дожидаясь ответа, добавила: — Вечером придете ко мне, и все расскажешь, у меня же день рождения сегодня, забыл?

— Тебя забудешь, как же, — шутливо отозвался тот.

— Я Олю предупредила, что по-простому, чтобы на подарок не тратилась. Посидим — и ладушки.

— Ладно, ладно.

— Слушай, а чудик ваш, Савва, дома?

— Здесь, рядом. Как раз уходить собрался. Тебе-то он зачем? — Геннадий почувствовал, что голос его напрягся.

— Я для него тут одно дело провернула. Дала бесплатные объявления в газеты… Да ты же ничего про него не знаешь, или он тебе успел рассказать?

— Самую малость.

— Ну вот, написала примерно так: «Бабы, у кого потерялся муж. Шлите письма по такому-то адресу, то есть мне, вместе со своей фотографией. Человек ничего не помнит, но надеется отыскать свою семью».

— Это кто — Савва надеется отыскать? Вроде бы он нашел…

— Чего он нашел? — удивилась Римма. — Ген, да ты чего? Ничего такого у них с Олей не было и быть не могло, так что не бери в голову. Так вот, я думала, может напишут двое-трое, а мне тридцать семь писем пришло, представляешь? Я их рассортировала по годам, у кого в каком году муж потерялся, и хочу Савве показать вместе с фотографиями. Вдруг и правда, семью ему найдем. Порадуем мужика, а, Геночка?

— Я этих ваших подробностей не знаю. Тебе-то что?

— А как же? Мужик без семьи мается, а жена где-нибудь его ждет не дождется, уже и надежду потеряла. Почитал бы сам эти письма! Ты спроси у нею, когда он вернется, а то я с работы звоню, и так заговорилась.

— Я тебе его сейчас дам, — и Геннадий протянул трубку топчущемуся в прихожей Савве.

— Здравствуйте, Римма Семеновна, — начал Савва. — Хорошо, что вы позвонили. Я как раз подумал, что попрощаюсь с вами по телефону вечером из гостиницы.

— Из какой еще гостиницы? Ты чего надумал, Савва?

— Я пока не знаю, из какой, Римма Семеновна. Обычно я ночую там, где ближе.

— У тебя что, денег немерено? И вообще, с какой стати тебе в гостиницу?! У них крыша, что ли, поехала? Такого мужика выгонять!

— Я сам решил. И так слишком зажился у Ольги Васильевны. Тем более надобность в охране квартиры отпала…

— Вот что, сегодня придешь ко мне на день рождения, а там посмотрим. Обязательно приходи, Савва, слышишь? Тебя женщина приглашает.

* * *

Пока Штопка готовила ему еду, Чак радостно крутился на кухне. Наконец вкусная овсянка с мясом и сахарной косточкой была готова. Хозяйка поставила ее на резиновую подставку, и пес с аппетитом принялся за еду.

Штопка внимательно присматривалась к собаке. Вроде бы все в порядке — веселый, как обычно, и аппетит у него прекрасный. Раз ест, значит, здоров. Еще на улице он пощупала собачий нос (он был у Чака светло-коричневый, чуть темнее шерсти), нос был влажным. Так что причин для волнения вроде бы не было И все же странный человек в шляпе не выходил из головы Штопка даже рассердилась на себя «совсем стала слабонервной дамочкой». Это только в викторианских романах дама могла слечь с нервной горячкой после встречи с цыганом, в наши дни женщины стати куда крепче

Чак тем временем доел овсянку и тщательно вылизал миску. Он облегчал хозяйке труд по мытью своей посуды. После еды он потянулся к миске с водой. И тут Штопка отчество услышала тот самый звук, который издал незнакомец, когда демонстрировал, как кашляют собаки.

— Чак! Что с тобой?

Штопка опустилась рядом с ним на корточки. В отчет на повышенное внимание пес радостно завилял хвостом.

— Ты кашлял?

Чак радостно тявкнул.

Человека-то не заставишь кашлять нарочно, а уж тем более собаку.

«Может, показалось», успокаивала себя Штопка, хотя знала, что не показалось. «Или он поперхнулся кашей…»

Внезапно Чак бросился к входной двери, а еще через минуту хлопнула дверь лифта.

— Митька? Я всегда знаю, когда ты идешь. Пес тебя чует, когда ты еще подходишь к дому.

Самарин поцеловал жену, потрепал по голове собаку, и сказал:

— Я на минутку. Только глотну чаю. Нужно тут недалеко смотаться, осмотреть место происшествия.

— Сейчас чайник поставлю.

Они сидели за чаем на кухне, а Чак лежал под столом.

— Митя, ты не замечал, чтобы он кашлял? Вот так, — Штопка попробовала изобразить собачий кашель.

— Да вроде нет.

— А мне сегодня показалось. Понимаешь, мы шли с рынка, остановились погулять в скверике, там был такой странный человек…

Дмитрий слушал вполуха, продолжая думать о своем, но суть рассказа уловил.

— Ладно, рассказывай. Но тип этот мне доверия не внушает.

— Да мне тоже. Но видишь, он и возраст правильно угадал.

— Ну, это еще ни о чем не говорит. Ладно, Чак, давай собираться. Пойдем осмотрим место происшествия, а заодно и погуляем. Приятное с полезным сочтем.

Глава 7. Всего-навсего хвост

Сканер, который самостоятельно осматривал бы место происшествия, а затем по всей форме составлял соответствующий протокол, еще не был изобретен, а потому Дмитрию пришлось делать это самому. Далеко еще компьютеру до живого человека.

Скоро человек с собакой подошли к приметному дому на Зверинской. Убитый, кандидат в депутаты, в миру был бизнесменом. Говорят, бывший соратник печально знаменитого основателя самой крупной в Питере пирамиды. Катя твердит, что его считали замешанным в скандал в Вашингтонском банке. Это уже запредельные сферы. Тут копать и копать. Мало ли кому перешел дорогу этот господин с сомнительным прошлым. «И с чего это президент вздумал его дело брать на контроль?» — с тоской подумал Самарин, которому было совершенно неинтересно разбирать наполовину жульнические, а наполовину криминальные делишки убитого. «Родственник он ему, что ли? Сват? Брат? Или…»

— Ну и дела! — прервал он самого себя. Даже Чак на миг притих.

Они как раз завернули за угол. Полуобгоревший «мерс» завалился на бок, рядом на асфальте виднелось углубление. Криминалисты уже вычистили территорию и собрали все, что осталось от Савченко и его охранников. И на том спасибо Самарин представил, как все выглядело, когда повсюду валялись «фрагменты» этих деятелей. Не самое приятное зрелище, не стоит расстраиваться, что пришлось его пропустить.

Куда занятнее рассматривать «мерс». Хорошая машина была. Дмитрий подошел поближе. Это какой же был взрыв, чтобы заставить такую махину перевернуться. Ну, а потом начался пожар. С этим-то как раз все было ясно. Высокая температура, вспыхнул бензин в баке. Но сам взрыв произошел рядом, там, где на асфальте появилась воронка. Она была совсем небольшой, учитывая силу взрыва. Ничего странного, взрывная волна устремляется наверх, недаром еще на гражданской обороне учили, что при взрыве нужно броситься на землю, закрыв голову руками. А при взрыве атомной бомбы укрыться за бетонным заграждением, чтобы избежать поражения световым излучением. Все правильно.

Значит, кто-то из охраны. Вряд ли сам. Скорее, кому-то подсунули эту милую штучку, но как, куда? Ведь не такая она незаметная. Похоже, взрыв произошел недалеко от земли.

«Ботинки, — подумал Самарин. — Что, если взрывчатка была в ботинке?». Так она не микроскопическая, ее в шнурке не упрячешь.

Ладно, с этим не все понятно, но осматривать больше нечего. Нужно переходить к самому убийству.

Итак, как было дело? Савченко вышел из квартиры. На лестнице перед дверью день и ночь дежурит телохранитель, что исключает засаду, подсовывание взрывчатки под дверь и тому подобные немудреные фокусы. Далее, кандидат в депутаты в сопровождении двух охранников стал спускаться по лестнице. Причем спускался пешком, хотя мог бы поехать на лифте, места хватило бы и для него, и для его молодцов. Но Андрей Митрофанович, видно, был человеком бывалым и знал, что лифт — это всегда некоторая степень риска. Сколько бы охранников ни было, они могут выйти из лифта только по одному, кроме того, обзор из кабины очень сужен. Можно, конечно, спускаться самому, а парней для верности пустить по лестнице, но кто знает, что с ними может случиться по дороге. Савченко никогда не рисковал. Собственная безопасность была для него превыше всего, и он не жалел на это денег. Свою семью он уже давно выслал куда-то за границу, чтобы обезопасить себя и с этой стороны. Пожалуй, по нынешним временам дешевле держать жену с дочкой где-нибудь во Франции, чем платить за их усиленную охрану.

Итак, Савченко спускался пешком. Разумеется, охранники удостоверились, что лестница свободна. Это же подтверждает и консьержка, которая была на месте. За несколько минут до взрыва в парадную вошла Леокадия Петровна Пронькина, живущая на втором этаже. Ее уже опросили, и она не смогла сообщить ничего, что помогло бы следствию. Она никого не видела и ничего не слышала.

«К Пронькиной нужно бы еще зайти, — тоскливо подумал Самарин. — Может быть, она что-нибудь вспомнит. Нет, к ней отправлю Никиту. Или Катю».

Хуже всего, что свидетелей преступления не было. Ни одного. Казалось бы, оживленная Петроградская сторона, утро совсем не раннее, народу на улицах должно быть полно, а поли ж ты, именно в этот момент никого вокруг не было, если не считать детишек на детской площадке. Площадка находится в стороне, и к тому же их разделяет высокая металлическая ограда. Ограда, разумеется, не помеха ни для пули, ни тем более для радиоволн, управляющих взрывчаткой, так что преступник мог прекрасно расположиться и там. Был ведь еще кто-то.. Женщина с собачкой… Маловероятно, хотя в последнее время не стоит полагаться на некриминальную внешность человека. Когда люди начинают голодать, они соглашаются на любую работу. Итак, нажать на кнопочку могли на детской площадке, но вот взрывчатка? Куда ее подложили и как? Эго самый главный вопрос.

Самарин вместе с Чаком поднялся на третий этаж и внимательно оглядел дверь, за которой еще недавно жил А.М. Савченко. Никаких внешних повреждений, как и ожидалось, не было. Дмитрий с собакой медленно спустились вниз. Самарин шел, пытаясь представить себя на месте кандидата в депутаты, сомнительного дельца, миллионера, очень пекущегося о своей безопасности. Значит, было чего бояться. Чуяла кошка, чье мясо съела. О чем мог думать он, спускаясь по лестнице, чтобы продолжать свою избирательную компанию, шедшую уже полным ходом.

Наверняка, проходя мимо окна, Савченко мельком взглянул туда. Из окна открывался вид как раз на детскую площадку. Значит, осторожного бизнесмена ничего не насторожило. Не боялся он и за свою машину. Его «Мерседес» ночью стоял в гараже, где также дежурила охрана. Таким образом, автомобиль постоянно был на глазах у верных людей, и взрывчатку подложить в него было невозможно. Да и по характеру взрыва очевидно, что он произошел не в автомобиле.

Впечатление создавалось странное — похоже, будто взрывчатка была у кого-то из охранников. Неужели кто-то из них сыграл роль камикадзе? Вряд ли, конечно. В такую верность хозяину верится с трудом. Получалось, взрывчатку подбросили? Более правдоподобно, значит, следует проверить контакты всех троих, хотя наибольшее подозрение вызывал, разумеется, водитель, ведь взрыв прозвучал именно тогда, когда Савченко подошел к машине, и водитель вышел, чтобы открыть перед ним дверь.

И тут рвануло. Причем так сильно, что людей просто разметало по сторонам. Головы-ноги поотрывало, «мерс» перевернулся, вылетели стекла в доме. Интересное кино!

Итак. Кто-то подложил взрывчатку одному из охранников. А если… Ведь взрыв шел снизу, так что в асфальте здоровая вмятина… Значит, взрывчатка была уже на месте. Нужно было только дождаться, пока Савченко выйдет и окажется рядом с ней. Потому и не пожалели взрывчатого вещества (скольким граммам-килограммам тротила был равен взрыв?), что не знали наверняка, насколько далеко от заветного камешка (брошенной тряпки, пакета из-под молока) он остановится. Но что выйдет сюда, об этом знали наверняка — Савченко во всем любил точность. Это его и погубило.

Двор был перекопан, и к подъезду машину было не подать. Что же, и копать начали нарочно? Можно, конечно, начать выяснять, кто принял решение начать именно здесь благоустройство двора, но что это даст? С другой стороны, взрывчатку можно было спрятать у подъезда, там, где обычно останавливается машина. Хотя осторожный Савченко мог бы выставить охрану у входных дверей, и консьержка могла бы заметить, что во дворе крутятся посторонние. Так что раскопки посреди двора были, возможно, и на руку… Кому, интересно бы знать…

«Стоп!» сказал себе Дмитрий, «Ты никак, всерьез решил это дело распутывать? Брось, мужик, все равно ничего не получится. Хочешь — жни, как говорится, а хочешь — куй…»

— Ладно, — сказал Самарин вслух, — Осмотр закончен. Чак! Домой!

К его изумлению, пес вовсе не явился перед ним, как ему следовало бы поступить. Он и вообще запропастился невесть куда. Самарин огляделся, чувствуя, как нарастает беспокойство.

Чака, маленького почти розового щенка, подарила ему Штопка. Она не сказала ни слова, но все было ясно и так. Просто пришла и принесла с собой маленькое существо с ушками цвета топленых сливок. И для Дмитрия Чак стал символом их любви и семейного счастья. Глупо, конечно, иметь символ, который может запропаститься неизвестно куда, потеряться, подраться, да мало ли чего. И век собачий куда короче человеческого, получается, не будет Чака, и любви конец? Чушь какая-то, бабкины суеверья. Дмитрий все это понимал прекрасно, но вот Чак исчез из его поля зрения на минуту, а сердце уже тревожно забилось. Не может человек избавиться от остатков мифологического мышления, ну никак не может, хоть районным прокурором его назначь.

Совсем стемнело. Дмитрий обошел двор. В углу ему почудилась какая-то движущаяся тень.

— Чак! — позвал Самарин. В ответ раздалось тявканье.

Камень свалился с плеч, тревога уступила место раздражению.

— Ах ты, гад! Ты до смерти меня напугать решил? Ты почему не отзываешься?

Чак виновато заскулил.

— Пойдем домой. Мама ждет.

Но пес как будто не собирался слушаться. Он по-прежнему стоял в темном углу, не двигаясь с места.

Дмитрий сделал вид, что уходит. Обычно это действует безотказно, как на детей, так и на собак. Пес бросился за ним, покрутился вокруг ног, но затем с непонятным упорством вернулся в облюбованный темный угол. Делать было нечего, нужно посмотреть, что там обнаружил ушастый.

Сначала Дмитрий ничего не увидел. Ему приходилось полагаться на зрение, потому что нюхом Бог людей обделил. Но затем он различил нечто, похожее на старую тряпку, в общем какую-то порядочную пакость. Он бы повернулся и ушел, но пес поскуливал, видимо, настаивая, чтобы хозяин осмотрел находку. Дмитрий осторожно поднял предмет и перенес его к свету. У него в руках была оторванная часть собаки — бывший пушистый хвост и задняя лапа, вернее лапка, потому что при жизни это была совсем маленькая собачка.

— Господи помилуй, — сказал Самарин. Чак не отрываясь смотрел на страшноватую находку, которую хозяин держал в руках.

— Подорвалась, наверное, бедолага вместе с этим Савченко. Вот тебе наука — не подбегай к нехорошим дядям, опасно для жизни.

Самарин огляделся: собачка могла пролезть через чугунную ограду скверика, перебежать тихую Зверинскую, а. могла и выскочить из парадной. Многие нерадивые хозяева выпускают собак погулять, когда им лень выходить самим. Конечно, ротвейлера одного не отпустишь, но уж эту-то смесь болонки с козявкой можно отпустить без опаски, что она кого-нибудь загрызет. Ну, облает в худшем случае. А собаки и под машины попадают, и на чужих взрывчатках подрываются.

Самарин продолжал держать в руке бывший рыжеватый, а теперь покрытый грязью хвост. Что теперь с ним делать? Выбросить в мусорный контейнер? Рука не поднималась. Живое существо все-таки. Не оставлять же здесь на съеденье крысам.

— Ничего не поделаешь, брат, — сказал Самарин приунывшему Чаку, — Давай хотя бы завернем ее по-человечески.

Купив в ближайшем ларьке полиэтиленовый пакет, Самарин уложил в него то, что осталось от неосторожной собачонки и аккуратно уложил в мусорный контейнер.

— Не вешай носа, — увещевал Дмитрий то ли пса, то ли себя самого, — В конце концов это всего-навсего хвост.

Глава 8. Рустам, он же Фридрих Вайсгерц

В не слишком длинной, но и не такой уж короткой жизни, особенно, если ее мерить не временем, а насыщенностью событиями, этого человека звали разными именами: Антоном, Константином, Федором, Алексеем, а также Рустамом, Равилем, Фархадом, Шато, Ароном, бывали у него документы и на иные имена с фамилиями, например, Фридрих Вайсгерц, Пьер Дегейтер, Джордж Петерсон. Все они были со временем внесены в компьютеры Интерпола и потому отработаны. Теперь он проходил пограничный контроль в аэропортах под другими именами, как всегда, в зависимости от страны и обстоятельств. Здесь же, в этом городе и в эти месяцы, его называли Николаем.

Профессия международного киллера не нуждается в рекламе. Те, кому он нужен, отыскивают его через доверенное лицо, которое еще более скрыто от глаз общественности и государства. Эта цепочка между заказчиком и жертвой внедрилась в России с той же скоростью, с какой вошли в наш быт пепси-кола и иномарки. С той разницей, что пепси и иномарки видят все, а киллер высокой квалификации остается неузнанным и невидимым. А про существование доверенного лица вообще догадываются только те, кому это нужно знать.

Догадываются, но и только. После того как несколько киллеров исчезло из земной жизни сразу вслед за мишенями, они перестали выходить на прямые контакты не только с заказчиками, но даже и с доверенными лицами. Каждый из них выбирал свой способ связи, лишь бы не засветиться. И если на средневековом Востоке считалось неприличным, если гость изъявлял желание познакомиться с женой хозяина, то теперь предложение одного из двух тайных звеньев цепочки повидаться друг с другом стало таким же нарушением негласной этики. Однако правила для того и существуют, чтобы их нарушать. И Николай прочел однажды на экране своего супермощного, собранного умельцами одной из тайных лабораторий, микрокомпьютера, непривычный текст от доверенного лица:

— Дорогой друг! Я, конечно, нагло нарушаю все правила, но если Вы находитесь там, где я предполагаю, почему бы Вам всего только раз в жизни не зайти ко мне в гости? Тем более что я совсем один, а завтра мне сколько-то исполнится. Мое пристанище отмечено крестиком.

Вслед за текстом был нарисован кусок схемы города. А все послание многократно, как обычно перекодированное, летело сначала в Новую Зеландию, а уж оттуда через иных провайдеров достигало мобильника Николая, чтобы по кабелю перетечь в его ноутбук и снова дважды перекодироваться.

В принципе, доверенные лица могут жить в любой точке мира, и чем удаленнее от предполагаемого места событий, тем безопаснее. Вероятно, скоро так и будет. Но пока они живут в том же городе, или по крайней мере в той же стране, где планируется высокооплачиваемое убийство. Послание, полученное Николаем, не только впервые подтверждало, что его доверенное лицо живет в Санкт-Петербурге, но еще и раскрывало адрес.

С одной стороны, это могла быть примитивнейшая ловушка. Но с другой — уж очень текст походил на сигнал SOS.

Николай появился у нужной двери с утра и, нагнувшись так, чтобы не попадать под обзор глазка, посыпал невидимым глазу мельчайшим порошком пространство около дверей. Потом спустился вниз и оглядел окрестности, но нигде ничего подозрительного не высмотрел. Хотя подозрительное могло затаиться за квартирной дверью со вчерашнего вечера.

За несколько минут до назначенного часа он снова поднялся к стальной двери, в которую вместо глазка была вмонтирована видеокамера. И осветил порошок узким синим лучом фонарика. Порошок озарился ровным светом. Будь на нем следы, их очертания зияли бы черными провалами. Убедившись, что к двери в течение дня никто не приближался, кроме собаки, которая умудрилась оставить с краю одинокий след задней левой лапы, Николай шагнул к двери и встал перед камерой в полный рост.

В сумке у него были шампанское, букетик и RWшник — пишущий сиди-ром, который может записывать на диски книги, фильмы и музыку.

* * *

Электричка, проскочив городскую зону, окунулась в полную тьму Лишь освещенные фонарями платформы выплывали из ночи, словно корабли в море, и быстро исчезали вдали. Платформы были заснежены и пусты — кому взбредет в шесть утра отправляться в Лугу — небольшой город, отделенный от Петербурга тремя часами езды. Это летом пригородные поезда переполнены пожилыми дачниками и владельцами так называемых садово-огородных участков, которых по этому маршруту давнее, ленивое умом городское начальство нарезало сотни тысяч. Вот и мучаются теперь бедолаги-пенсионеры, чтобы вскопать, окучить или прополоть и полить несколько своих картофельных бороздок да огуречных грядок. Едут, стоя на одной ноге, несколько часов, тесно зажатые общей людской массой, задыхаясь от душной жары и передавая друг другу таблетки валидола.

Но это летом. Зимой же ранние электрички пусты, и в вагоне можно свободно расположиться у прохладного окна, поставить ноги поближе к электрической печке и дремать, думая о своем.

Так Геннадий и сделал. Тем более что подумать у него было о чем.

Он ехал в Лугу, чтобы посмотреть на свою бывшую собственность — обувную фабрику.

Когда-то в другой эпохе и, можно сказать, в другом государстве с названием Советский Союз, его отец, партийный функционер средней величины, помог ему своевременно зарегистрировать строительный кооператив. В отчаянном восемьдесят девятом году и начался путь Геннадия в бизнес.

Раньше он корпел с утра до вечера над кульманом в проектном НИИ. Оборжаться можно — они там все работали в нарукавниках. И он тоже — приходил утром, надевал темно-синие сатиновые нарукавники и выполнял порученную ему часть проема — рассчитывал и вычерчивал прохождение дымовых газов по вентиляционным трубам какого-нибудь задолбанного цеха. А вечером, болтаясь в трамвае и мучаясь изжогой от подливки, которую щедрой рукой наливала в институтской столовой раздатчица Шура на осклизлые макароны, возвращался домой в двухкомнатную хрущобу. Но еще около дома он покупал, рассчитывая каждую копейку и стоя в длиннющих очередях сначала в кассу, а потом в продовольственный отдел, батон, докторскую колбасу, пошехонский сыр, творожный сырок с изюмом, десяток яиц и бутылку молока. А в их обшарпанной пятиэтажке его ждала Ольга с двумя сопливыми пацанятами, его сыновьями — одного она подхватывала из яслей, другого из детского сада И глаза у нее были всегда запавшие от усталости. Вся та жизнь казалось нормальной, даже тогдашний вождь страны, неуклонно впадающий в маразм и с трудом читающий по бумаге свои речи, тоже казался нормой их жизни. И он, Геннадий, думал, что так будет всегда. И отец его, партийный работник, тоже так думал. Отец его и учил жить бедно, но честно. И сам после своих тягомотных совещаний тоже возвращался в такую же хрущобу.

— Что поделать, жилищная проблема — одна из самых трудных в нашем городе. Тем более что нам противостоит сильный и изощренный враг, — говорил он иногда сыну с таким важным видом, словно делился большой государственной тайной.

Но, видимо, к восемьдесят девятому году их Горбачев нечто такое им втолковал, что они вдруг все сразу перестроились. И стали хапать ссуды. Правда, не сами, а с помощью родни. Тогда-то отцовский помощник и предложил Геннадию зарегистрировать кооператив. Он и Ольге предлагал организовать что-нибудь типа предприятия по биологическому уничтожению отходов, — в первые месяцы кооперативного движения почему-то всех потянуло на дерьмоуборочные занятия. Ольга же презрительно сморщила нос. ее чистая наука интересует, а не презренные заработки, видите ли.

Верно почуял время отцовский помощник. Без него Геннадий сам не сориентировался бы. Так же, как без его влияния не провел бы через чиновников регистрацию документов, а уж тем более, никогда не получил бы ссуды.

Но дальше Геннадии уже сообразит сам. А может, снова помощник подсказал. Обменных пунктов тогда в помине не было. И быстро обесценивающиеся рубли никто официально на зеленые не менял. Многие боялись и думать об этом — за такой обмен еще год назад запросто могли посадить — как-никак незаконная валютная операция. Отец в те месяцы почти не выходил из реанимационных палат своей Свердловки. Он не мог поступиться принципами, отчего у него один инфаркт догонял другой. Помощник уже шустрил где-то на стороне со своими кооперативами, якобы превращающими дерьмо в конфетки. О нем даже была большая статья в газете, где его называли первой ласточкой нового времени.

Они однажды встретились на Невском.

— Ты отца-то навещай, Гена, а то он тоскует в палате. Кристальной души был коммунист. Жаль, конечно, не понял, что теперь другая эпоха, не сумел перестроиться Помнишь, в школе проходили, «лишние люди»? Так вот он и есть сейчас — лишний человек. А для нового времени нужны такие, как мы с тобой — новые люди.

В той же статье бывший помощник вовсю крыл партийную номенклатуру и, как тогда говорили, командно-административную систему.

Точно, именно он и помог Геннадию обменять рубли на баксы.

— Я тебя выведу на одного человечка, Гена. А дальше тумкай сам.

Человечек состоял в гостиничном ресторане официантом. Им там интуристы давали на чай мятые доллары и они их втихаря меняли. Халдей позвонил подпольному миллионеру Корейко и в выходной привет этого Корейку к Геннадию в хрущобу.

По расчетам, Геннадию нужно было получить в обмен около десяти тысяч баксов. Такая сумма в тот год считалось просто грандиозной, он стодолларовой купюры-то никогда не видел. Ему казалось, что миллионер должен подъехать на шикарном лимузине. Однако тот пришел пешком и имел весьма затрюханный вид — в старых дешевых сандалиях на босу ногу советских джинсах фабрики «Большевичка» и мятой майке. Валюту он нес в полиэтиленовом мешке с затертым изображением Адмиралтейства и надписью «Ленинград».

Геннадий опрокинул на стол полный портфель советских денег. Портфель был старый, с оторванной ручкой. Миллионер долго считал их складывая одну купюру с другой, и Геннадий впервые увидел, как хранят и пересчитывают деньги профессионалы. Потом пришелец вынул из брючного кармана редкий тогда калькулятор «Касио», быстро произвел пересчет на баксы и вытащил несколько тощих пачечек из полиэтиленового мешка.

Тогда еще никто не думал, что доллары бывают фальшивыми, и Геннадию не пришло в голову их проверить хотя бы на ощупь. Возможно, фальшивые тогда и не ходили по России. Эти первые доллары он хранил в батарее парового отопления. То была его гордость — однажды во дворе он нашел ржавую, но целую секцию и, действуя разводными ключом, закрепил ее и покрасил. Получился отличный тайник.

Потом в этом тайнике он хранил еще многое. Только всякий раз после очередного вложения или выемки оттуда ценностей приходилось подкрашивать батарею.

Следующие деньги ему удалось получить, подрядившись строить дачные домики по дороге к Выборгу. Это был девяностый год, когда страна щедрой рукой выдавала ссуды новоиспеченным дачникам. Некоторые сами мыкались на стройбазах в поисках материалов и даже кое-что строили. Другие несли деньги в такие же кооперативы, как у Геннадия. Несколько недель к бухгалтеру стояла очередь из желающих немедленно избавиться от полученной ссуды. Поначалу он честно собирался обеспечить их строениями, договорился с Карелией о поставке пиломатериалов и даже сбил бригады из городских хануриков Но события помчались с необыкновенной скоростью Пиломатериалы из Карелии стали исчезать неизвестно куда, но только не в Россию. Точнее, куда они исчезали — было хорошо известно. Туда же куда и бензин, а вслед за ними цветные металлы. Но сердится на это было бессмысленно. Деньги, которые он собрал, тоже скоро превратились в труху. Он-то, правда успел обменять и их уже по другому курсу, но у того же миллионера. Но клиенты не поняли его и стали подавать в суд. Выход подсказал все тот же отцовский помощник. Отец к тому времени уже лежал на кладбище рядом со своими родителями и последовавшей за ним материнской урной.

Выразив соболезнование помощник поинтересовался:

— Ты клиентам-то много чего построил, Гена?

— Ничего я им не построил. Теперь они все в суд подают.

— И правильно делают. Клиент, он, Гена всегда прав. По этому ты, не дожидаясь суда, должен с ними расплатиться. Сполна. Ты с них сколько брал? По пять тысяч? Вот по пять тысяч каждому верни. Ровно в том же рублевом выражении. Брали пять тысяч рублей — пять тысяч и возвращаем.

— Так на них теперь курицы не купить. Одна доска теперь стоит дороже.

— Это уже, Гена, их проблемы, что они станут покупать. А твое дело — честно вернуть деньги, не доводя до суда. Тебе новая власть подает пример, или ты не понял?

Совет был простым, но гениальным Геннадии ею исполнил мгновенно Для возвращения ссуд он призвал ту же бухгалтершу, которая когда-то их принимала, и она назначала клиентам встречи на улице около метро, чтобы труднее было скандалить.

В следующие годы в какие только игры он не играл! Но кончилось тем, что и его подставили.

Глава 9. Никто, и звать никак

Окна раскроечного цеха светились Геннадий прошел вдоль стены, несколько раз попытавшись заглянуть в высокие проемы окон — ему хотелось увидеть, что происходит внутри Это не удалось — этаж располагался слишком высоко, но по перемещению людей можно было понять, что работа идет в нормальном ритме В полуподвальном этаже, наверняка было то же, что и при нем, — склады сырья и готовой продукции В свое время, — это было именно его время, — он закрыл нижний этаж стальной дверью И все равно дважды воровали Причем он так и не смог найти, кто это делал, хотя понятно было, что кто-то из своих В остальных ДВУХ цехах, расположенных подальше от забора, свет тоже горел Его фабрика работала, так сказать, в полную мощь

Только теперь это была не его фабрика

Так же как и два обувных магазина в центре Питера — на Литейном проспекте и Старо-Невском, и кафе на Садовой. И отличная «бээмвуха», на которой он регулярно прикатывал сюда дважды в неделю. На электричке то он сегодня приехал впервые и тащился пешком от вокзала по узким улочкам, которые на машине когда-то проскакивал мгновенно. Да, опустили его капитально.

Геннадий и сам не знал зачем отправится сюда. Хотя кое-какие туманные планы у него были. Например, наладить что-нибудь похожее в другом областном городишке типа Тосно. Там наверняка толчется несколько сот людей без работы, и они будут счастливы приткнуться к любому занятию, которое даст им хотя бы крохи заработка но зато с гарантией. Когда-то это была его личная идея — открыть фабрику не в Петербурге, а в Луге, где у каждого работника по огородику и можно платить им раза в полтора меньше

Геннадий дошел до проходной. Через нее он входил лишь раз, когда приезжал осматривать пустующее здание. После этого его привозил сюда водитель Юра, останавливался перед черными разъезжающимися в разные стороны воротами, сигналил, и охранник, увидев начальственный автомобиль, нажатием кнопки открывал въезд, поспешно выскакивал и отдавал что-то вроде чести, приложив руку к козырьку допотопной полувоенной фуражки.

Фамилия нового директора была Измайлов. Вроде бы Андрей Петрович. Для начала нужно было пройти к нему.

Геннадий вошел в проходную и обнаружил того же самого охранника, даже на голове его была знакомая фуражка. Охранник окинул его ленивым, полным презрения взглядом и спросил:

— Ты чего опоздал? В каком цеху работаешь?

«Неужели не узнал?» — удивился Геннадий и растерялся.

— Я… в прошлом директор… Мне нужно увидеть Измайлова… — голос его звучал до противности нерешительно.

— Чего фуфло гонишь?! — перебил его охранник — Директор… Таких директоров с голой задницей до Москвы ставят… Директор он!.. — и охранник, смачно сплюнув в урну несильно оттолкнул его от вертушки, в которую Геннадий попытался войти. — Иди гуляй, тут не подают.

— Позвоните немедленно Измайлову и передайте ему, что мне необходимо с ним… — Геннадии попытался было сменить свои просительные интонации на железные.

Этого тона в прежние времена все мгновенно пугались. Но охранника он только разозлил.

— Ты еще поговори! Вали отсюда! Измайлов к нему побежал, как же!

А так как раздраженный Геннадий сделал еще шаг вперед, чтобы дотянуться до телефонного аппарата, то охранник пихнул его уже довольно грубо. Не ожидавший толчка Геннадии, отлетел к стене, потеряв по дороге шапку.

Тут в проходную со стороны фабричной территории вошли двое парней. Вроде бы их лица он тоже видел когда-то, когда ходил по цехам.

— Чё, Леха, опять дерешься? — весело поинтересовались они.

— Да вон гад какой-то меня задолбал. Я говорит, тут директором работал. А то я директоров не знаю! Я их всех перевидал.

— А чё ему нужно тут?

— Да ни хрена ему не нужно. Понт гонит, может, что высмотреть думает, чтобы украсть. На прошлой неделе опять сперли… Они прут, а я — отвечай.

— Так я его выведу, — предложил один из парней, тощий и длиннорукий.

Геннадий в эти мгновения как раз поднял шапку и решил выйти на улицу, чтобы дождаться у проходной кого-нибудь из знакомых инженеров.

Но длиннорукий неожиданно подошел к нему, присмотрелся. Геннадий даже обрадовался, надеясь, что сейчас его узнают и все сразу встанет на место. Но длиннорукий неожиданно цепко и больно ухватил его двумя пальцами за нос и повел следом за собой из проходной. В эту секунду как раз и вошел начальник раскроечного цеха. Однако он даже не взглянул на Геннадия, а, слегка посторонившись, прошел мимо, словно подобные унизительные сцены происходили здесь каждую минуту. А Геннадию тем более не хотелось его окликать: директор, выведенный за нос из проходной, — только такой легенды ему не хватает!

Обратная электричка отправлялась через сорок минут. Он специально проверил расписание на вокзале и теперь заторопился, чтобы не опоздать.

* * *

Отец Платона был известным профессором, специалистом по античности. Родился Платон в тот год, когда слово «профессор» в России окружала атмосфера почтительного уважения. Профессору исполнилось сорок пять, и после двух неудачных браков он женился на юной аспирантке. Через год аспирантка родила ему сына, и все шло хорошо, пока в семь лет сын не заболел полиомиелитом. Жена, поняв, что болезнь ребенка неизлечима, пришла в отчаяние. Прежде она обожала наряжать своего мальчика, как куклу, и таскать по музеям, а теперь стыдилась показывать его знакомым.

— Открылся отличный интернат для детей с поражением опорно-двигательной системы, — предлагала она мужу несколько раз, — ему там будет легче среди таких же, как он.

— Сама ты — опорно-двигательная система, — отмахивался он. — Кто его, кроме нас, поставит на ноги?

Муж вырос в деревне, где не гнали из дома ни дурачка, ни убогого, и держался, как кремень.

Однажды его угораздило привести в гости коллегу — американского профессора. Когда они успели перемигнуться с женой, неизвестно. Но только спустя полгода она отбыла на другой континент. А профессор остался с больным ребенком в одиночестве и потратил почти все свои сбережения на домашних учителей.

К счастью, мальчика Господь умом не обидел, и в шестнадцать лет ему выдали в школе-экстернате вместе с аттестатом зрелости золотую медаль. К тому же он страстно увлекся компьютерными технологиями и быстро стал популярной фигурой в виртуальном, тогда еще не столь необъятном мире. Свободного времени у него была прорва, и он стал высококлассным хакером уже тогда, когда само это понятие в России отсутствовало. Он научился взламывать пароли практически любых уровней сложности, проникая в закрытые базы данных. Правда, следов он не оставлял, денег на сберкнижку отцу не перечислял, поэтому и шалости его оставались вроде бы незамеченными.

А потом случилась трагедия.

В летний день, когда от жары на солнечной стороне Невского дохли мухи, профессора на той самой солнечной стороне в самом центре хватил сердечный приступ. Был он без документов, и, когда осел на плавящийся асфальт у стены здания, его приняли за пьяного. Через несколько часов кто-то сообразил и вызвал санитарную машину, но было уже поздно. Несколько месяцев он лежал, никем невостребованный, с картонной биркой на ноге.

Платон прождал отца до вечера. Потом еще день и еще. А спустя неделю подал в сеть сигнал «SOS». Компаньоны по общению, невзрослые юмористы, восприняли его сигнал о бедствии как удачный прикол и прислали длинный список бесполезных, но очень юморных советов. Среди них были приблизительно такие, «найти другого отца», «самому стать отцом», «сделать отцом маму». Он же, отделенный от мира запертой дверью, мог попросту умереть от голода. Но не умер.

В его квартиру, не взломав замки, вошли двое вежливых мужчин. Поговорив минут пять с молодым инвалидом, один, более пожилой, бросился в соседний магазин, откуда принес батон и пакет молока. И то и другое было тут же с благодарностью съедено и выпито.

Мужчины обстоятельно выспросили Платона о его жизни Платон, беседуя с ними, тоже сделал кое-какие открытия. Оказывается, они уже давно следили за многими его художествами в сети и были с ним, так сказать, заочно знакомы. Мало того, как сообразил позже Платон, вспоминая подробности разговора, по запрашиваемым с разных сайтов картинкам они довольно точно вычислили его тип личности. Тот, что помладше, — старший у него состоял на побегушках, — с доброжелательным вниманием осмотрел квартиру и предложил Платону несколько вариантов дальнейшей жизни. Он предположил, что отца нет в живых, что было сказано с должной интонацией соболезнования.

— Я, конечно, поспрашиваю в разных инстанциях, может быть, и помогут найти следы, — пообещал он, — каждый человек оставляет следы…

Затем он предложил заключить с Платоном договор о пожизненном содержании. Платон за это должен был переписать на фирму Ивана Ивановича, так звали молодого, квартиру, а фирма в ответ обеспечивала это самое содержание. Но что еще важнее, Иван Иванович предложил интересную работу, учитывающую талант и увлеченность Платона.

Платону так и было сказано: «работа с учетом вашего таланта и увлеченности».

— Вы будете менеджером в нашем большом и важном проекте: мы избавляем общество от различных мерзавцев и таким образом храним его чистоту. Само собой, дело это глубоко закрытое и преследует высшие государственные интересы, — объяснил Иван Иванович. — Сохранение тайны — абсолютное, общение — только через Интернет.

— А ежели какая падла стукнет, так мы ее под землей… — начал было пожилой, но Иван Иванович его оборвал.

— Вы уж не шутите так при юноше, Пал Палыч, а то он вас за уголовника примет.

В них чувствовалась опасная сила, хотя они и были добры. А Платон был беспомощен. И согласился. Да и кто в 16 лет прошел бы мимо благородной идеи очистки общества от негодяев! Пожилой мужчина снова сходил в магазин и загрузил его холодильник продуктами, потом навещал еще два раза, а потом появилась заботливая Анна Семеновна.

Заданий первое время было немного, все они поначалу казались странными, но Платон исполнял их с присущей ему энергией и энтузиазмом. Иногда ему хотелось побеседовать с руководителями проекта о смысле и содержании своей работы Как-никак он взрослел, а одиночество располагало к размышлениям. Но с тех пор, кроме Анны Семеновны к нему никто больше не приходил, и все остальное общение было лишь виртуальным. Если бы не она, он бы и вовсе мог усомниться в существовании реального мира. Анна Семеновна стала для него единственным человеком, так сказать, во плоти. Да еще многочисленные пользователи, которыми заполнился Интернет. До тех пор, пока не появился Николай.

Глава 10. Вещественное доказательство

— Ну что? — спросила Штопка, когда «мужчины» появились на пороге. — Осмотрели? Теперь можно и поужинать.

Вид у обоих был какой-то взъерошенный. Дмитрий не первый год работал в правоохранительных органах и, казалось бы, осмотр места происшествия не должен произвести на него особого впечатления. Странно, что Чак тоже казался подавленным.

— Что за происшествие? — поинтересовалась Штопка.

— Бизнесмена подорвали тут, на Зверинской. Дохлое дело. Черта с два что-нибудь накопаешь.

— Ничего не нашли?

— Почему ничего? Вот Чак кое-что нашел. Собачий хвост.

— Господи! Хвост-то тут при чем?

— Женщина с собачкой сидела на детской площадке, — начал Дмитрий. Он будто воочию представил себе мирную сценку. Дети качаются на качелях, играют в дочки-матери, тут же с собачкой на руках сидит пожилая петербурженка. «Утро в сосновом лесу». От дома по Зверинской, 16, их отделяет неширокая улица и чугунная ограда. Из парадного в глубине перекопанного двора в сопровождении двух плечистых парней выходит солидный человек и направляется к шикарной машине, появляющейся из-за угла словно по команде. Мужчина подходит к машине. И тут маленькая собачка спрыгивает с колен пожилой дамы и опрометью несется к «мерседесу». Раздается оглушительный взрыв. Люди падают. Погибает и собачка. Загорается автомобиль, пламя подбирается к бензобаку, и раздается новый взрыв.

Штопка молча смотрела на мужа, застывшего над тарелкой с вилкой в руках.

— Митя, — позвала она.

— Собачка, — только и сказал Дмитрий, бросил вилку и. не одеваясь бросился из квартиры.

— Совсем обезумел, — пожаловалась Штопка Чаку. Дмитрий вернулся через несколько минут с подозрительным полиэтиленовым пакетом в руках.

— Это неприятно, я понимаю, — сказал он жене, — Заверни как-нибудь получше, что ли… Положи в холодильник, лучше в морозильную камеру. Вещественное доказательство.

* * *

Платон разглядел щупловатого на вид мужчину, каких в толпе — тьма, с неприметным типом, в недорогой куртке, дешевой вязаной шапочке. На вид он не походил на легендарного «Дорогого друга», о котором ходили легенды в сети. «Дорогой друг» исполнял самые, казалось бы. невозможные заказы, причем не только от частных лиц. но и правительств. Из-за этого в виртуальном мире время от времени возникала большая сумятица. Когда правительство, например, Колумбии, сообщало, что заочно награждает его орденом Большого золотого креста и дает статус почетного гражданина города Картахена, правительство какого-нибудь Тамбу-Ламбу также заочно приговаривало его к смерти.

Он был неуловим для всех спецслужб, хотя ходили и противоположные слухи — о том, что он законспирированный агент не просто спецслужбы какой-то одной страны, а всей Большой восьмерки Великих держав и общается напрямую лично с их президентами. Правда, в Интернете Платон читал об отрицании самою существования этого человека и утверждения, что кое-кто, например, журналисты и писатели, с целью дезинформации создают некий типаж, чтобы валить преступные подвиги различных людей на вымышленного ими персонажа.

Так или иначе, но на экране наружного наблюдения, а значит, и перед дверью стоил именно тот человек, которого время от времени называли то Скунсом, то человеком, похожим на Скунса.

«Первым делом спрошу, как мне его называть», — подумал Платон, подавая команду компьютеру на открытие двери.

Он успел развернуть коляску и выехать в прихожую.

— Здравствуйте, дорогой Координатор! — сказал ему, улыбаясь отличными искусственными зубами, ничем не приметный легендарный человек.

— Здравствуйте, дорогой друг, — ответил Платон. — Раздевайтесь, вешалка рядом. И простите, что не могу лично принять вашу куртку. Видите, у меня вместо ног колеса, причем давно.

— Что поделаешь, дорогой Координатор, все же это лучше, чем сердце на батарейках, как у нескольких моих знакомых, да и у меня самого — вместо ребер — титановое железо в тефлоне.

Николай, он же человек, так похожий на Скунса, ничем не выдал своего удивления. По всем его представлениям Координатор должен был быть старше минимум лет на десять. Он не ожидал увидеть бледного тонколицего юношу-мальчика, зато успокоился, засада его явно не ожидала.

«Буду его называть «Дорогим другом», — подумал Платон, — это даже легче».

— Недавно я открыл такую истину, — проговорил Николай, проходя вслед за Платоном на просторную кухню, блистающую чистотой благодаря трудам Анны Ильиничны. — Неважно, сколько мы прожили, важно — сколько нам осталось жить. — Николай вынул из сумки шампанское, пять гвоздик и подарок. — А потому позвольте вам пожелать сравняться в долголетии со сфинксом, который охраняет Великие пирамиды в Египте или, по крайней мере, с Рабиндранатом Тагором и Львом Толстым вместе взятыми. Надеюсь, такую штуковину вы приобрести не успели, — и он вскрыл коробку с пишущим сиди-ромом. — Последняя модель, плюс набор чистых дисков.

— Дорогой друг, спасибо! Об этом я даже не мечтал! — Платон был явно потрясен подарком. — Вы просто попали мне прямо в душу!

— Да бросьте вы, — слегка смущенно проговорил Николай.

— Правда, мне после смерти папы никто не дарил подарков. И вообще… Дня рождения у меня тоже не было…

Платон неожиданно перешел с высокопарного слога на обычную речь и Николаю показалось, что его Координатор вот-вот всхлипнет. Но это длилось буквально мгновение.

— Пойдемте в комнату. У меня там все уже готово.

— Как я понял из вашего текста, дорогой Координатор, — проговорил Николай, минуя дверь, по-видимому, рабочей комнаты, и входя вслед за хозяином в другую, продолжая держать подарки в руках, — вы живете сами по себе, без родных и соседей.

— У меня есть мама, но она где-то в Штатах, я даже не знаю ее адреса… А отец — однажды ушел из дома и не вернулся… Мне сказали, что он, скорее всего, умер. В общем, никаких следов, даже могилы… Такие дела.

На столе стояли фужеры, большая бутылка кока-колы, ваза с яблоками и виноградом и несколько салатов, которые можно купить готовыми в дорогих магазинах.

«И все же кто-то за ним явно присматривает, — подумал Николай, — чья-то женская рука».

— Шампанское будем вскрывать или уберем в холодильник? — спросил гость.

— Это будет первое в моей жизни вино… Давайте откроем! Нужно же когда-нибудь…

— Смотрите, оно ударяет в голову. Правда, быстро проходит.

Николай наполнил фужеры ровно наполовину.

— Никогда не пробовал! — Платон посмотрел сквозь фужер на свет. — Пузырьки, как у лимонада.

— За вас, дорогой Координатор, и пусть вам чаще улыбается жизнь! — торжественно произнес Николай. Они выпили и минуту-две молчали.

— Угощайтесь, дорогой друг, в самом деле! — оживленно затворил сразу раскрасневшийся хозяин — Это мне Анна Ильинична принесла, я ей так и сказал. Анна Ильинична, выберите на свои вкус, но чтобы все самое лучшее.

— Ну что, должен отметить, у вашей Анны Ильиничны вкус отменный. Ваша родственница?

Николай потянулся за пластмассовой тарелочкой с салатом и неожиданно в зеркале увидел отражение большой фотографии. Фотография висела за его спиной на стене. И был на ней изображен человек с очень знакомым лицом. Этот человек стоял позади коляски, в которой сидел хозяин. Только был он тогда младше, лет так пятнадцати.

Сам же хозяин, впервые испытывая воздействие шампанского, оживленно рассказывал:

— Да нет. Пришла после того, как отец умер, и говорит: «Я буду за вами ухаживать». Я ее спрашиваю: «Как вы замок открыли?» А она удивилась и говорит: «Мне же ключ дали, когда на работу наняли ухаживать за вами»». Я ее так ни разу и не спросил, сколько ей платит фирма. Она наш универ кончала, филфак. Только представьте, дорогой друг, как-то раз спрашивает: «Я хотела купить философские труды Сократа, а их почему-то не издают. Платона издают, а Сократа — нет. Или их сразу расхватывают?» Так и спросила. Во — у нас на филфаке учат! А может быть, ее отчислили с первого курса за дремучесть?

«Это он рассказывает о женщине, которая помогает ему по хозяйству», — понял Николай и спросил мягко:

— На компьютере она умеет работать?

— Не знаю. Вроде бы нет… А так она вполне… Жалко, что старовата…

Действие шампанского, как и обещал Николай, постепенно проходило.

«Подливать не буду, чтобы не наговорил лишнего», — решил гость и показал на фотографию:

— Это на снимке вы с отцом?

— Да, это мы с папой. — Мальчик-юноша сказал это негромко, и в глазах его Николай увидел страдание. — А через год, как снялись, он пропал. Если бы хоть знать, где могила. Я бы цветы в день его рождения заказывал положить. По Интернету. Недавно открыли такой магазин. А еще есть сайт «Планета людей» — как раз сегодня наткнулся на адрес. Там можно заказать страничку памяти о любом человеке. Хоть о себе, хоть о друге или родственнике.

— Да? — удивился Николай. — Адрес сайта запомнили?

— Конечно. — И он продиктовал: — www.peopleplanet.ru. — А так даже из университета ни разу не позвонили. Правда, у меня потом телефон поменяли…

— Ну, мир не без добрых людей. Помогли все-таки…

— Ага. После того, как я в Интернете повесил информашку. А так мог бы и умереть. С голоду. Я уже собрался по телефону вызвать скорую помощь, милицию и пожарных. Смешно бы было…

— Это все было летом?

— Летом, два года назад. Разве я не сказал?

— Ясно, — проговорил Николай и, чтобы поменять тему разговора, подлил немного шампанского в фужеры. — Давайте, помянем вашего папу. Это делают, не чокаясь.

Они выпили. Снова помолчали. И вдруг юноша-мальчик хлопнул себя по лбу.

— Я же для вас сегодня получил три заказа. Поехали в кабинет.

Он развернул коляску и быстро покатил в соседнюю комнату, где мерцал лишь экран компьютера. У двери на непривычно низком уровне был закреплен выключатель.

— Это еще папа сделал, специально для меня, — объяснил Платон, включая большой свет. — Садитесь сюда, — и он показал на старый просиженный диван, на котором лежала подушка с пледом. — Я тут и сплю, когда Интернетом увлекусь. У меня же такое кресло — видите, все легко откидывается. Прямо с него на диван, и спать.

Николай уважительно оглядел старинные полки из мореного дерева, которые возвышались вдоль стен от пола до потолка и были забиты толстыми фолиантами.

— Это все отцовские, — объяснил Платон, перехватив взгляд Николая. — Он был специалистом по античности.

Все сходилось с тем, что он уже знал, но Николай, лишь слегка кивнув, спросил:

— Доцентом, наверное, был?

— Что вы, когда я родился, он давно был профессором. Доцент — это же первая ступенька.

Платон вывел на экран нужный файл.

— Вот, мишень номер один. Новосельская — вам такая фамилия знакома?

Николай не слишком интересовался российской политической суетой, и все же Новосельская не была совсем неизвестной ему Не так уж их много, женщин-политиков, а чтобы они еще и говорили разумные речи — так пальцев на одной руке будет многовато. Короче, знал Николай Галину Новосельскую, видел пару раз по телевизору и запомнил. А, может, она напоминала ему кого-то… Рыжеватые волосы, очки, округлое лицо. Есть женщины в русских селеньях…

В последнее время, как он слышал, она пошла на выборы и, конечно, от своего демократического блока. Сам Николай ни в какие блоки не верил, на выборы не пошел бы даже при наличии единственного паспорта с настоящим штампом о прописке. Но Новосельская была ему симпатична.

Так какого хрена ее имя возникло на экране у Платона? Ответ-то был понятен, но порождал неприятные вопросы.

— Подробности нужны?

— Пока нет, пойдем дальше.

— Пожалуйста. Есть и второе имечко. Некто Барханов Валентин Петрович, хирург по профессии.

— Заказчик тот же?

— Как вам сказать. Отправитель почты у нас всегда один, а насчет заказчиков — нам это знать ни к чему. Правильно?

Он даже заглянул в лицо Николаю, как это делали обычно младшие в их детском доме, когда советовались со старшими.

— Верно. Знания, как говорили древние, лишь умножают печали. Но если честно, очень мне первый заказ не понравился. Я по женщинам не работаю. Это все, кому нужно, знают. Будь хоть она трижды людоедкой. От того и ко второму как-то сердце не лежит.

— Тогда третий.

И он назвал фамилию, которая года три назад упоминалась почти в каждом телевизионном рекламном выпуске. А потом еще год на экранах страны показывали тысячи плачущих, а также разъяренных людей, которых владелец фамилии одурачил.

— Я считал, что его давно уже нет на свете, — сообщил Платон. — Выставить бы его, как в средние века, у позорного столба на площади. И чтобы каждый им обобранный мог бы в него плюнуть.

— А рядом с ним тех, кто ему помогал, — добавил Николай.

— Да неужели вы думаете, что эти люди без прикрытия сверху смогли бы обобрать всю страну? И потом, сколько такой мог потратить. Ну сотню-две тысяч баксов, а где остальные? Куда миллионы делись?

Оказывается мальчик-юноша умел размышлять.

— А куда, как вы думаете?

— Туда же, куда и многое — наверх. Поэтому и заказывают, чтобы никакой Интерпол его случайно не выволок на поверхность. А то как начнет давать показания! Смотрите! Он, по всем данным, в Бразилии, — удивился Платон. — Как насчет командировки в Рио-де-Жанейро? Там что, правда, все ходят в белых брюках?

— Если честно, то днем там ходят в шортах. А если какой прием, тогда можно и брюки… Какие там условия? Платон вывел на экран условия.

— Скажите им, чтобы удвоили цифру. Ведь ежа и этого клиента голыми руками не ловят. А тут спецсредства понадобятся.

— Я вам раскрою секрет. Дальше идет приложение, оно адресовано только мне. Там сказано, если вы выдвинете встречные требования, то цифру можно увеличить в три раза, но не больше.

— Сообщите, что я их выдвинул. На том и остановимся. А тех двоих лучше бы не обижать. Как бы про это намекнуть?

— Нет, дорогой друг, лучше не нужно. Пусть им намекает кто-нибудь другой! — сказал юноша.

«А мальчишку-то они пугнули», — подумал Николай.

Глава 11. Большие беды с маленьким сенбернаром

В те же часы в другом доме и другой человек тоже отмечал день своего рождения. Этим человеком была Римма Семеновна Мальцева.

Бывший муж Риммы, Олег Глебович, помнил об этом с утра, помнил в полдень и даже собирался заскочить в соседний магазинчик за подарком, но все, как обычно, спутал телефонный звонок. В трубке рыдала женщина.

— Умоляю, я оплачу все, только приезжайте скорее!

Олегу Глебовичу пора было бы привыкнуть к таким звонкам, однако он так и не научился сохранять равнодушие, когда рядом страдали люди. Или животные. Хорошо, хоть внешне он умел оставаться спокойным.

— Объясните подробно, что случилось.

— Нет! Нет! Ой, он умрет! Он сейчас умрет! Пожалуйста, я вас умоляю, приезжайте скорее!

Она назвала адрес и Олег Глебович, схватив докторский саквояж, который всегда стоял наготове в прихожей, бегом спустился по лестнице к своей замызганной «восьмерке», соображая, на каких улицах в это время меньше пробок.

Он часто ездил по вызовам и его особенно бесило отсутствие в родном городе самых необходимых опознавательных знаков. На поиски нужного дома или квартиры порой уходило столько же времени, сколько тратилось на дорогу. Словно все мы обитаем в засекреченном объекте, где на каждом шагу висят призывы типа «Осторожно! Враг подслушивает!», и в целях соблюдения государственной тайны, чтобы вражеские шпионы не могли никаких адресов найти, убрали все номера с домов. В результате по указанному адресу не могут добраться не только шпионы, для которых, благодаря Интернету раскрылись почти все государственные секреты, но подолгу, проклиная все, путаются врачи скорой помощи, шастают между безымянными корпусами обыкновенные гости в праздничной одежде и теряет дорогое время он, Олег Глебович. И сколько больных умирает только из-за того, что к ним всего на несколько минут опаздывает медицинская помощь!

Он уже давно перестал костерить губернаторов, которые не могут навести в городе порядок. В конце концов, губернаторы приходят и уходят, а народ остается. И не губернатор должен повесить на каждом доме номерной знак, а те самые жилконторские Марьи Васильевны и Иваны Ивановичи, которые здесь живут и к которым тоже приезжает скорая помощь. Но народ, как всегда, безмолвствует.

Так было и в этот раз. Он метался между тремя длинными домами без номеров, каждый из которых растянулся чуть ли не на квартал, спрашивал у прохожих, но все указывали в разные стороны, пока наконец слегка подпивший мужик не подвел его к нужному дому и подъезду.

Наконец Олег Глебович поднялся в полудохлом загаженном лифте на седьмой этаж и позвонил.

Дверь открыла рыхлая крашеная блондинка в ярком халате, в бигуди.

— Ой, это вы?! Я уже звонила снова, я думала, эти мучения никогда не кончатся!

Олег Глебович снял ботинки, потом вынул из саквояжа тапочки, упакованные в полиэтилен и сохранившие уличный холод.

— Он там, я закрыла его в комнате, чтобы не видеть эти мучения!

Хозяйка открыла дверь, и перед Олегом Глебовичем возник четырехмесячный сенбернар. Голова и лапы щенка, весь пол вокруг были забрызганы кровавой пеной и слюной. Пасть он держал широко раскрытой, дышал тяжело, глаза покраснели. Вид у него был жалкий, замученный.

— Кость! У него встала кость поперек горла! — запричитала хозяйка. — Умоляю, доктор! Сделайте хоть что-нибудь! Муж меня убьет, если собака погибнет!

Олег Глебович подошел к щенку, потрепал бедолагу по холке и, не говоря ни слова, быстрым движением сунул правую руку глубоко в пасть, нажимая так, чтобы приподнялась верхняя челюсть. Левой рукой он аккуратно и твердо отжал нижнюю челюсть, захватил кончиками пальцев кость, слегка повернул ее и вытащил наружу. Все это действие заняло секунды две, не больше.

Косточка была не так уж и велика, но зато заострена с обеих сторон.

— Можете сохранить на память, — протянул он ее хозяйке.

Такие, на первый взгляд, примитивные действия требовали не только опыта и отточенности движений, но и кое-чего еще, что их институтский профессор даже в атеистические времена называл даром Божиим.

— И только-то? — спросила женщина с удивлением. — А я думала, вы резать будете. А теперь что, у него горло долго будет болеть?!

— Ничего страшного. Сегодня и завтра дайте жиденькую кашку, вместо мяса — фарш.

— Такой пустяк, а я так напугалась! Надо же — из-за ерунды волновалась!

Все реакции хозяев были ему хорошо известны. Сейчас она думает, что за эту ерунду, которую он проделал с ее щенком, и платить не стоит.

— Мой приезд стоит восемьдесят рублей. Столько же стоит операция, которую я сделал щенку. Я бы мог воспользоваться скальпелем, но тогда это стоило бы дороже. Да и щеночку было бы больно. И, честно говоря, то, что я сделал собачке, не сделал бы никто другой. Да и гонорар мой самый минимальный по городу. Вызов обычного ветеринара вам обошелся бы в два раза больше.

Эти слова Олег Глебович выговаривал с трудом. Будь его воля, он бы бесплатно лечил всех зверенышей, котят и щенков. Только бензин постоянно дорожает, и остальное — тоже.

Только теперь он взглянул на часы и обнаружил, что на день рождения к бывшей жене уже опоздал даже, если в эту минуту войдет к ней в дверь. Однако ехать было нужно. В этом состоял его долг.

— Я могу от вас позвонить? — спросил он, пока хозяйка рылась в сумочке.

— А разве у вас не мобильник?

— Нет. У меня простой домашний телефон.

— Пожалуйста.

Хозяйка ввела его в другую комнату, обставленную, как она полагала, суперсовременно, указала на аппарат, который был одновременно и факсом и принтером, и встала рядом.

— Римма?

Там, куда он звонил, звучало сразу несколько голосов.

— Олег, ты? Как всегда, в своем репертуаре! Я же просила, не опаздывай!

— Прости, был срочный вызов, не мог отказать.

— Понятно. Думаешь, если бросил женщину, так можно ею пренебрегать?

— Через полчаса буду.

— Ну, смотри, Сергеев!

* * *

Больше о заказах они не говорили.

— У нас же еще торт! — вспомнил Платон.

— Всё, как в лучших домах Филадельфии! — пошутил гость.

— Или Рио-де-Жанейро. Знаете, как переводится это название?

— Знаю.

— Ой, извините. Я же забыл, что вы свободно говорите на всех языках мира.

— Не на всех, это уж слишком, — решил уточнить Николай. И они двинулись назад в гостиную, затем снова перешли в кабинет, где Платон, захлебываясь от восторга, опробовал подарок Николая.

— Все! Видаки — это теперь вчерашний день! Да у меня и компутер продвинутый. Кстати о языках, у меня такой переводчик — он не только изображение и звук дает, он мне еще пишет, кто и что там говорит. Это, если я глухой или еще чего. Вот сюда — клик — и титры уже не по-русски, а по-английски. Хотите, он вам на китайский переведет или японский. Сила! Но теперь благодаря вашему подарку я могу хоть всю библиотеку Конгресса к себе перекачать.

— Да, ничего, ничего, — одобрительно кивал Николай, знающий толк в хорошей технике.

— Книг только жалко, — покачал головой Платон. — Скоро их никто и читать не будет. Все перепишут на диски.

— Вы прямо, как вавилонский жрец, увидевший первый папирус. Он тоже охал: «Как можно божественные тексты записывать не на табличках, а на этом презренном материале!» Хотя, я думаю, книги-то будут, — сказал Николай, — никуда они не пропадут.

Они поболтали еще немного, затем Николай поднялся.

И только уже стоя в прихожей и натягивая кроссовки, он, как бы между прочим, напомнил:

— А насчет тех двоих отпишите хозяину, что я весьма сильно против. Или еще лучше — пришлите мне их почтой, будто я про них ничего не знаю, я отвечу, а вы мой ответ и перешлете. Лады?

Платон лишь молча моргнул, и в глазах его была такая тоска, словно они прощались навсегда.

— Ты особенно-то не куксись, — не сдержался гость. Платон нажал на кнопку и выпустил его из квартиры.

Глава 12. Такие разные женщины

Галина Николаевна Новосельская стала политиком случайно. Те, кто верит в судьбу и предназначение, могут считать, что к этому ее вела вся предыдущая жизнь. Может быть, так оно и было, но Галина Николаевна первые тридцать пять лет своего существования об этом и не помышляла. Да и о какой политике можно было говорить в брежневское время? Бросить все силы на то, чтобы стать секретарем райкома? Так это не политика, это карьеризм и желание урвать побольше. Впрочем, аналогичные соображения служат основной причиной бурной деятельности большинства современных политиков. Но Галина Николаевна была не из них. В этом и заключалась ее сила. На нее трудно было найти управу, потому что, как ни копай, не только чемодана, но и листка с компроматом на нее было отыскать невозможно.

Удивительный поворот судьбы: известный только в своей узкой области археолог вдруг становится известным политиком и имеет все шансы на пост главы города. Да еще баба, и опыта общественной работы никакого! Казалось бы, что она умеет? В яме копаться да древние черепки склеивать! И вот оказалось, что Галина Новосельская умеет и еще очень многое, и прежде всего четко формулировать идеи и отстаивать свою позицию. Люди это поняли. Неожиданно Новосельская внезапно стала опасным политическим противником для многих.

В тот вечер Галина Николаевна возвращалась домой поздно. Весь день они вместе с пресс-секретарем и помощником Тимуром Семицветовым крутились как белки в колесе. Даже в двух одновременно. Сначала была пресс-конференция, затем прием в губернатории, потом отправились на встречу с избирателями Колпинского района. В перерыве Галина Николаевна просмотрела почту, отправила несколько писем по электронной почте, не забыла позвонить сыну, семикласснику Кириллу, и узнать, все ли у него в порядке.

— Ну, чем ты сейчас занят? — спросила Галина Николаевна тоном самой обычной мамы. — Ты поел? Суп нашел в холодильнике?

— Да, нашел, поел А теперь читаю.

— Уроки сделал?

— Не все… — нахохлился на другом конце провода Кирилл. — Но я успею. У меня на завтра только инглиш и физика. Задачку я решил.

— Ладно, читаешь-то что? «Бежин луг», надеюсь?

Кирилл тяжело вздохнул и сказал правду:

— Нет, «Собаку Баскервилей», но я ее уже скоро заканчиваю. Знаешь, мам, я пока не дочитаю, все равно ни за какую физику не возьмусь. А у этого Тургенева скукотища.

— Нужно было ему присоветовать детективы писать. Не додумался, бедолага, а школьники мучайся теперь. Но собаку-то сколько можно перечитывать! И кино сколько раз смотрел!

— Все равно интересно.

— С тобой смех один. А еще семиклассник! Ну ладно, заканчивай с Баскервилями и берись за Тургенева. Целую.

— Я тебя тоже. Опасайтесь выходить на болота после наступления темноты, когда силы зла властвуют безраздельно.

— Чтобы физика была сделана, Шерлок Холмс! — улыбнулась Галина Николаевна, — Ладно, мне пора, машина ждет. Будь хорошим мальчиком, ложись спать, меня не жди. И не ходи по болотам.

— Это ты не ходи, — сказал Кирилл.

Галина Николаевна повесила трубку. Предстояло ехать в Колпино, встречаться с избирателями, затем в типографию, где печатались листовки их блока. Они должны были быть готовы три дня назад, но почему-то их никак не могли напечатать. Тимур несколько раз говорил по телефону с директором типографии, но тот только блеял в трубку нечто нечленораздельное насчет сломавшихся станков, нехватки расходуемых материалов и прочего. Это была очевидная чушь, потому что материалы других партий печатались точно в срок. В предвыборный период, как известно, дорог каждый день.

Ну а потом, уже поздно ночью, можно ехать домой на Петроградскую, но сначала на телевидение, участвовать в информационной передаче для утренних новостей. Там, разумеется, спросят и ее мнение об убийстве Савченко.

Галина Николаевна вздохнула. Ей уже сегодня задавали этот вопрос во время пресс-конференции. Встала корреспондентка, кажется, «Петербургского вестника» и спросила, что Галина Николаевна думает об убийстве кандидата Савченко. «Он ведь был вашим основным противником, претендентом на пост губернатора Санкт-Петербурга».

— Я никогда не разделяла взглядов Андрея Митрофановича, ни политических, ни экономических и никаких прочих, этого я не отрицала и не отрицаю. Но методы борьбы должны быть цивилизованными, я категорически отрицаю убийство, равно как и, другие уголовно наказуемые методы: запугивание, шантаж, подкуп. Это прежде всею преступления. В правовом государстве, в цивилизованном обществе этому не должно быть места. Поэтому я разделяю скорбь по убитому, как по жертве ненормальной ситуации, которая сложилась в стране и в нашем городе.

Галина Николаевна говорила чистую правду. Савченко ей не просто не нравился, он был ее противником, даже врагом Она имела достаточно ясное представление о его прошлых «заслугах». Кроме того, он позволял в отношении Новосельской и ее коллег совершенно неприличные выпады. Но все же словесные выпады, даже полные лжи и клеветы, — не взрывчатка и не свинец. Хотя в значительной степени нынешнее состояние общества, когда подобные убийства стали восприниматься безразлично, подготовлено как раз такими людьми, как Савченко. Но его убийство было ей отвратительно.

Обо всем этом Галина Николаевна думала, пока машина несла ее в Колпино. Стемнело, и, если бы часы не показывали без четверти семь, можно было бы подумать, что давно перевалило за полночь.

* * *

«За что мы любим женщин?» — спрашивал знаменитый современный писатель в книге, которую однажды читал Олег Глебович. Тут же был и ответ: «За то, что они любят нас».

Римма любила бывшего мужа так настырно, что он в конце концов этого не вынес. Однако дружеских отношений они не прервали. Он думал об этом, когда закрывал свою машину. Вдруг рядом возник долговязый мужчина в черной старомодной шляпе. Вид его был немного странен, к тому же он явно интересовался Олегом Глебовичем.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил он осторожно мужчину.

— Здравствуйте, Олег Глебович, — ответил мужчина. — Я тоже опоздал на день рождения к Римме Семеновне.

Они не были знакомы с этим непонятным человеком — Олег Глебович мог бы поклясться. И все же что-то не позволяло прервать странный разговор.

— Если вы тоже приглашены, что же, войдем вместе. Извините, мы, возможно, где-то встречались, но я не помню, как ваше…

— Олег Глебович! Вы же знаете, что мы никогда прежде не виделись. Просто, подходя к любому человеку, я уже знаю его имя — у меня такое свойство.

— А-а, так вы тот самый… Вас, кажется, зовут Савва. Римка мне говорила что-то.

— Римма Семеновна очень переживает, что вы решили разъехаться. Извините, что вмешиваюсь не в свое дело.

— Да уж, это, простите, и в самом деле сугубо мое…

— Теперь я понял и вижу, что она зря надеялась…

— Савва, — Олег Глебович старался говорить как можно мягче, — позвольте мне разобраться самому.

— Естественно, — смутился Савва. — Кстати, вы зря переживаете за собачку, которой ставили утром капельницу. Ей уже намного легче.

Они поднимались по лестнице.

— Откуда вы узнали, что я думаю про этого кобелька? — Олег Глебович даже приостановился. — И вообще, остальное откуда знаете?

— Я же вам только что сказал: у меня такое свойство. В этом нет ничего особенного. Зато я ничего не знаю про себя.

— Вы что же — провидец? Римма рассказывала, но чтобы так…

— Не обращайте внимания.

Они подошли к хорошо знакомой Олегу Глебовичу двери, за которой слышались голоса. Он хотел было открыть дверь своим ключом, по-прежнему болтавшимся в кармане куртки, но в последний момент передумал и нажал звонок.

— Ну, вот и Сергеев! Явился, не запылился! — услышал Олег Глебович голос бывшей жены из-за двери. — А я что говорила! И Савва с ним. Вы что, договаривались?

Бывший муж вручил Римме великолепную алую розу и духи — на первый взгляд настоящие французские, не поддельные.

— А поцеловать? — она подставила губы.

Но когда он чмокнул ее в лоб, то недовольно отстранилась.

— Фу, Сергеев! Я тебе что — покойник?! Савва в это время переминался с ноги на ногу.

— Ну, а ты что не раздеваешься?! — прикрикнула на него Римма. — И, кстати, я же предупреждала, что подарков не надо, эту привычку вообще нужно забыть.

Но Савва вручил ей многогранный хрустальный шар на старинной цепочке, который, вращаясь и отражая свет, засверкал многоцветными искрами

В большой комнате вокруг стола, уставленного тарелками с салатами, рюмками, початыми бутылками с водкой и вином, сидели гости: подруга Риммы Ольга и ее муж, который, насколько знал Олег Глебович, прятался от бандитов где-то в Европе.

— А мы вас давно ждем! — сказала Ольга.

— Да, знаете ли, глупейшая история, а могла закончиться трагедией.

— Сергеев! Ну что ты говоришь, какие трагедии могут быть у собаки?! Она что — человек? Вильям Шекспир? Вот у меня — трагедия. Сергеев, ты скоро назад вернешься? Долго еще женщину мучить будешь?

Римма говорила чересчур громко, и Олег Глебович понял, что она уже успела слегка перебрать.

— Вы не правы, Римма Семеновна. У животных, тем более у собак, могут случаться самые настоящие трагедии, — вмешался Савва.

— Для тех, кто не знаком, сообщаю: Савва — вот уникальный человек! — перебила Римма. — Потерял где-то семью, и не помнит — где, когда и как их всех звали. Даже не знает, есть у него дети или нет. А между прочим, все ваши тайные мысли может прочитать. Ну-ка Савва, скажи, что он сейчас обо мне подумал? — И она показала на Олега Глебовича. — Ладно-ладно, шучу.

Она успела положить гостям закуску, но как раз так, как Олег Глебович никогда не любил: салат, селедка под шубой и что-то из соленых грибов с сыром — все оказалось перемешанным в тарелке.

— Ешь, Сергеев, кто тебя накормит? Знаю же, что одну шаверму трескаешь. Или к тебе уже кто-то прибился?

— Да как-то все некогда, — неопределенно ответил Олег Глебович.

— А тост! Кто тост за тебя скажет? Генка с Олей уже сказали. Слушайте все, Сергеев будет говорить, как он меня любит!

— Римма Семеновна, мне кажется, у вас пирог подгорает, — негромко заметил Савва.

Римма бросилась на кухню и вскоре вернулась очень довольная.

— Ну, Савва! Первый раз у меня пироги не подгорели, неужели ты и это чувствуешь? Во мужик, уникум! — обратилась она ко всем. — Как ты это делаешь?

— Просто вошел в образ пирога…

— А в образ тех, что за мной охотились, вы можете войти? — спросил вдруг серьезно Геннадий. — Мне важно знать, их точно нет в Ленинграде или нужно по-прежнему остерегаться?

— Это трудно, но я попробую.

Савва стал смотреть ему в лицо, а все глядели на Савву.

— Расслабьтесь, пожалуйста, — сказал он тихо Геннадию. — А вы, если можно, не глядите сюда, — он повернулся к Олегу Глебовичу и показал на свой висок. — Странно, но вы меня сбиваете.

Несколько минут все посидели в молчании, а потом Савва произнес:

— У меня такое чувство, что у вас не осталось врагов. Их больше нет. Но в вас живет мстительное чувство по отношению к ним. И, не получив выхода, оно может найти цель. Если хотите, я попробую вас от него избавить. Обычно у меня это получается.

— Ну уж нет! — рассмеялся Геннадий. — Вы меня избавите, а враги как раз и появятся. Это все равно что в ожидании бандита раздеться догола. Уж увольте. И потом: как можно забыть про святую месть?

— Святой мести не бывает. Свято только прощение. Или смирение, — тихо проговорил Савва.

— Эх, сапожник ты наш без сапог! Лучше бы собствен семью увидел, если, конечно, она у тебя была. — И Римма взяла с журнального столика прозрачную полиэтиленовую папку. — Пока ты охранял Олину квартиру, я написала в газету бесплатных объявлений, «Из рук в руки». Так и написала: «Бабы! Потерялся мужик. У него, может быть, была жена, а может, и ребенок, но он этого не помнит и не может поэтому их найти. Пишите по адресу, к письму прикладывайте семейные фотки». Так что вы думаете? Я за месяц уже штук тридцать писем получила! Вон сколько мужиков потерялось. Так что, Савва, садись и гляди.

Савва присел на кресло к журнальному столику и начал сосредоточенно изучать письма и фотографии. Олег Глебович наконец произнес свой тост. Для него всегда это было мучительно, потому что все умные слова терялись, едва он поднимался с фужером в руках. И в итоге произносились одни банальности, из-за чего он потом долю переживал.

Через час гости начали расходиться, Савва тоже направился в прихожую.

— А ты куда? — удивилась Римма и повернулась к Геннадию: — Такого мужика спровадили! Он вам все ваше достояние сохранил!

— Да что, я не против, — начал было Геннадий.

— Нет уж, я его теперь никуда не отпущу. Он еще письма не дочитал. И вообще, женщине гораздо спокойнее, если мужчина рядом.

Слова прозвучали двусмысленно, но никто не обратил внимания.

Глава 13. Свидетели Пронькины

«Хороша парочка, Владлен и Леокадия. Впору мексиканский сериал снимать. Владлен, правда, не очень катит, лучше бы какой-нибудь Леонардо или Викторио. Нужно ж с такими именами всю жизнь кантоваться».

— Леокадия Петровна дома? — спросил Никита из-за двери в ответ на подозрительное «кто?».

Так и подмывало ответить как полагается: «Конь в кожаном пальто!», но Никита сдержался и прогремел: «Милиция».

Вообще-то прокуратура, но «милиция» понятнее, а что там с извилинами у Леокадии, пока неизвестно, может, склеились от неупотребления

— Удостоверение покажите, пожалуйста!

Ух какие мы бдительные!

Никита поднес раскрытую книжечку к глазку — пусть Леокадия любуется на его фото 3x4. А что, парень хоть куда, взгляд туповат, но это ничего. Никита не понимал, почему на всех фотографиях он получается или тупым, или заспанным. На документы, конечно, снимаемся, а не для любимой девушки и не для мамы, чтобы на тумбочку поставила изображение сыночка. И все-таки неприятно, когда с удостоверения на тебя смотрит угрюмый недоумок Никита пытался найти оптимальное выражение лица для съемок и даже пошел на эксперимент. Он зашел в кабинку моментального фото и сделал четыре фотографии с разными выражениями лица. Результат вышел такой интересным, что веселился весь отдел. Снимки могли служить прекрасной иллюстрацией к известным четырем типам нервной системы, правда типажам умственно не вполне полноценным.

Сначала Никита решил улыбаться, не так, конечно, как на американских документах, где непременно демонстрируют квалификацию своего зубного врача, а слегка — мол, у нас все в порядке, держи хвост пистолетом. На фото вышел все тот же недоучившийся идиот, но еще и развязный. Его лицо говорило: «Все путем! Нормалек, братишка!» Следующий экспериментальный экземпляр являл картину буйного помешательства. Картина «Перед грозой»: брови сдвинуты, губы поджаты, глаза мечут громы и молнии, но заметно, что идиот. В действительности Никита хотел изобразить на лице строгость и бдительность.

— А это! Это! — заливалась Катя Калачева, когда Никита показывал в прокуратуре результаты своего эксперимента: — У тебя что, конфетку украли?

— Какую конфетку! — возмущался Никита, — Здесь у меня на лице сочувствие написано.

— А тут что? Тут-то? Ты что, мыло проглотил? Или тебя палкой по голове стукнули?

— Сама ты мыло проглотила! Здесь я «совершенно спокоен»!

В конце концов все снимки пошли в дело — фотографии-то постоянно требуют, не напасешься. Развязный весельчак украсил читательский билет в Публичную библиотеку, куда Никиту иногда посылали смотреть подшивки газет. Буйный помешанный пригодился для пропуска в бассейн, а «съевший мыло» флегматик был сейчас предъявлен прекрасной Леокадии вместе со служебным удостоверением.

Даму фотопортрет устроил, и она отперла дверь, сняв с нее тяжелый крюк.

— Чего так поздно-то? — бурчала она.

— Значит, нужно, — ответил Никита, который до конца рабочего дня сидел в «Россане». — Работы много.

Наконец дверь открылась, и он смог войти в прихожую.

— Леокадия Петровна Пронькина? — уточнил Никита.

— Да, я самая, — ответила та. Она была в розовом фланелевом халате, надетом на свитер с высоким горлом. Что ж, ясное дело, топят везде плохо. — Вот видите, какой у нас холод! Стекла-то повылетели. А кто вставлять будет? Я на вас жалобу напишу.

— А я при чем?

— Кто стеклить будет, я вас спрашиваю? — взвилась Леокадия Пронькина, — В жилконторе говорят, мы ваших стекол не колотили и стеклить не обязаны! И вы туда же, прохвосты! Нам чего ж теперь, подыхай? Вон у меня и ноги посинели!

— Погодите, разве я ваши стекла колотил? — возмутился Никита.

— А что? Так и есть! Вы же милиция, распустили тут бандитов этих, мафию развели! Они безобразят, а отвечать кто-то должен. Милиция отвечает! Значит, вы и стеклить обязаны!

— Я хотел с вами поговорить насчет убийства. Сосед ваш погиб.

— Вот сначала застеклите, а потом и поговорим! — отрезала Леокадия.

Взять сейчас и уйти, и пусть сидит. Получается, милиция бандитов развела, а не такие «замечательные» свидетели! Попробуй раскрыть преступление, когда только и слышишь: «Не видел, не в курсе, не знаю!»

Никита порой терял ощущение реальности. Так случилось и в этот раз. Нужно бы махнуть рукой на склочную тетку, а не спорить с ней, но разве удержишься?

— А я при чем, — Пронькина перешла на визг, — что, я свои стекла колошматила! Вова-а! — истошно крикнула она.

Примчался мужичонка в трениках и свитере с залатанными локтями.

— Вова! Корвалол! — визжала Леокадия, делая вид, что готова рухнуть на пол

Владлен (он и был Вовой) бережно усадил супругу на табурет, бросился в комнату и бегом вернулся с пузырьком и стаканом воды, видимо, не в первый раз.

— Тридцать капель, — прохрипела жертва мафии.

— А я слышал, что все эти капли ни хрена не помогают, — простодушно заметил Никита, — просто самовнушение срабатывает. И потом, пока считаешь капли, успокаиваешься.

Пронькина тем не менее демонстративно выпила лекарство, а затем долго дышала, схватившись рукой за левый бок.

— Ну, ладно, я пошел.

Никита повернулся к двери. В этой квартире ему было противно решительно все, начиная от круглого лоскутного половичка у двери, и кончая самими Пронькиными. Все, включая хозяев, было старое и застиранное, чистое и залатанное. А между двойными дверьми располагался целый склад трехлитровых банок. «Ненавижу банки», — подумал Никита.

— Ой, молодой человек! — ожила Пронькина.

— Ну?

— Вы куда это?

— За стеклом пошел! — буркнул Никита, но остановился.

— Ну ты, эта… не нужно, — подскочил к нему Владлен-Вова. — Эта… Щас. Ты погоди. Так не эта… Вот.

Речь была убедительной. Никита повернулся и уставился на Пронькину:

— Я слушаю.

— А вот, молодой человек, — она вдруг сделалась любезной и даже кокетливой, — Вот скажите, если этого бандита поймают, ну который взрывал тут, то с него можно вычесть деньги за ущерб? Владлен Сидорович купит стекло и вставит, но ведь дороговизна же какая, семьдесят три рубля за квадрат! Это же уму непостижимо! А у нас всего, если посчитать, будет квадратов сорок.

— Да двадцати не наберется, — пробормотал под нос Пронькин. — И побиты не все…

— Ну а вдруг поколотится что, пока будешь тащить, да и работа! — Пронькина выразительно зыркнула на мужа, и тот поспешил согласиться: — Ну, эта… может, и сорок… Это как считать…

— Ну так как, возместят? С индексацией, конечно? — снова спросила Леокадия.

— Вы иск напишите, — ответил Никита. — Но только, Леокадия Петровна, поймите, чтобы он вам возместил убытки, его нужно поймать, а для этого нужны свидетельские показания. Я за тем к вам и пришел, а вы мне отвечать не хотите.

— Ответь, Лидуша, ответь, — вдруг взялся за уговоры Владлен. — Не зря же человек пришел.

Видно, Пронькина уже и сама согласилась, но хотела, чтобы ее поуговаривали.

— Может, из-за твоих показаний и преступника поймают, — продолжал Владлен, — Помнишь, как маньяка изловили в том году? Тоже ведь мы помогли, а не пошли бы тогда в милицию, может, он и до сих пор женщин потрошил бы.

— Ну, хорошо, — кивнула Леокадия, — Но это в последний раз.

— Может, на кухню пройдем, — засуетился Владлен Сидорович. — Чайку…

— Там стол есть? Мне протокол писать нужно.

Окна на кухне были целехоньки, они выходили на другую сторону. «Да какие тут двадцать квадратов!» — подумал Никита, но спорить не стал.

— Значит, позавчера, шестнадцатого ноября, во вторник, во дворе вашего дома произошло убийство. Вы что-нибудь видели?

— Было дело, — кивнула Пронькина. — Я как раз из булочной шла, купила зерновой батон, мы его с мужем любим. Прошла по двору, только в квартиру вошла, слава Богу запереться успела, а тут как пальнет! Стекла повылетели, вот пойдемте в комнаты, я вам покажу, если не верите.

— Да верю я, верю. Продолжайте.

— Ну так вот. Сверху-то этот новый жилец спускался, ну, которого подорвали. Между нами говоря, он со странностями. Никогда я его одного не видела, с ним постоянно шпана бритоголовая. Страшные такие, и все время около его двери торчат, я даже ходить боялась, просила, чтобы Вова меня встречал от метро, когда поздно возвращаюсь. Бывает, — пояснила она, — еду от мамы…

— Ну и что, они шумели, ругались?

— Да нет, стояли всегда тихо, курили, вот. Но окурки, правда, в банку складывали, врать не стану. Но все равно страшно.

— Охрана, говорят, — вступил в беседу Владлен. — А зачем охрана, когда консьержка есть, день и ночь сидит? У нас тут народ такой подобрался, эта…

— Понаехали в наш дом, квартир напокупали! — завизжала Пронькина, обуреваемая чувством классовой ненависти, — И консьержку эту посадили. А ей деньги плати! Как пришли к нам первый раз на нее собирать, я их сразу отбрила: нам она не нужна, и мы на нее сдавать не будем. Так-то! Пусть кому нужно, тот и платит.

— А толку от нее, как от козла молока, — заметил Пронькин.

Никита с этим в принципе был согласен. Он уже опрашивал дежурившую с утра бабку и получил извечное: «Не видела, не знаю». Да она ничего и не могла видеть, сидя в своей каморке под лестницей.

— Мы теперь с ними только так! Хотят домофон какой-то вешать, пусть вешают, но от нас они на него ни копейки не дождутся!

— Вы разговаривали с вашим соседом? — прервал словесный водопад Никита.

— Нет, — не задумываясь ответила Пронькина, — ни разу. Даже лицом к лицу не сталкивалась. Бывает, иду с рынка или из магазина, только дверь закрою, слышу: спускается. Я уверена, он не хочет… то есть не хотел ни с кем встречаться. Больно много о себе понимает, вот мое мнение. Вишь, кандидат в депутаты, вот нос и воротит от простого человека, а потом хочет, чтобы за него голосовали. Приходила тут какая-то фифа, пыталась нам рассказывать, какой он хороший. Вова-то дверь ей сдуру открыл, но я ее сразу выставила, неча нам мозги пудрить.

— Во-во, — сказал Вова.

— И позавчера то же самое. Только я крюк накинула, слышу — спускаются. Я к окну: идут, голубчики. Этот-то кандидат посередке в пальто таком хорошем, а по бокам двое бритоголовых. Сначала один из них вышел, осмотрелся, мол, нет ли кого, а потом и своего барина вывел. А тут и машина ихняя подрулила, будто знали, что он сейчас появится. Встала вон там.

— Выезд эта… со двора закрыл, — добавил Пронькин. — Всегда выезд закрывает.

— Да-да, — радостно поддержала мужа Леокадия, — другой бы проехал немножко, а этот встал прямо на дороге, им до других людей и дела нет.

— А откуда вы знаете, что они сразу стали спускаться? Здесь такая слышимость? — спросил простодушно Никита.

— Ну, — замялась Пронькина, — я в прихожей стояла, завозилась там, чего-то мне нужно было между дверей поставить. Вот и услышала.

— И сразу к окну, — кивнул Панков.

— Ну, да, — неохотно согласилась любопытная соседка, — поглядеть, что там и как.

— Так ведь, эта… — попытался помочь супруге Вова. — Мало ли чего…

— Да все понятно, продолжайте.

— Ну, значит, он к машине подходит, а оттуда шофер выскакивает, бежит ему дверцу открывать. Прям, холуй. Вот они, слуги народа! Барин-то наш важно идет, будто так оно и нужно, чтоб ему прислуживали. Ну, тут и шарахнуло. Я едва присесть успела, а то, может, и без глаз бы осталась.

— Уши заложило, — добавил Владлен.

— А вы тоже находились у окна?

— Ну да, стоял. — признался Пронькин.

— И никто не подходил к машине? Может быть, кто-нибудь рядом крутился?

— Не, никого не было.

— Хорошо. А вот еще такой вопрос. Не в тот момент, а раньше, вы не видели, чтобы кто-нибудь возился на том пятачке, где обычно останавливается машина Савченко? Вы ведь говорите, она всегда парковалась в одном и том же месте.

Пронькины задумались.

— Лично я не видала, — наконец сказала Леокадия. — Но ночью-то я сплю. А ты, Вова? Понимаете, у него иногда бессонница, он ночами на кухне чаи гоняет, — пояснила она.

— Да не, вроде. Только эта… перекопали все во дворе, много кто тут ковырялся. Может, эта… и выходили. Всех не упомнишь.

— Ладно, — кивнул Никита, — что еще вы можете сказать о вашем соседе?

— А что о нем скажешь? — пожала плечами Леокадия, — Он с нами не то что здрасте-досвиданья, а на лестнице встречаться не желал.

— А собаку-то как эта… — напомнил муж.

— Да-да, — закивала Пронькина, — К нему собачка подбежала, маленькая такая рыженькая, а он ее прям ногой отшвырнул. Что о таком скажете? Я не собачница, у нас в квартире животных нет, понимаете, я чистоту соблюдаю. Не люблю зверья, но ведь и не обижу.

— А этот как вдарит! — сказал Вова.

— Значит, собачка, — повторил Никита, — Хорошо.

— В такой курточке. Смех да и только, — Леокадия хмыкнула. — Дурость! Оденут, бантиков навяжут. Лишь бы только детей не иметь. Понятное дело, с собакой-то легче, ни тебе уроков проверять, никакой ответственности. Я бы их всех, собачников этих…

— Это к делу не относится, — махнул рукой Никита. — А вот скажите, вокруг никого не было? Во двор, может быть, кто-то вышел или на улице стоял?

— Да не было никого! На детской площадке, вон там, — Пронькина махнула рукой в сторону, — какие-то малолетние хулиганы крутились. Они вечно кричат, мы с Владленом Сидоровичем даже участковому жаловались, он обещал разобраться, но пользы от него… сами знаете. Ну еще… женщина сидела на скамейке, приличная такая, пожилая.

— Собачка-то ейная была, — вставил Пронькин.

— А ты почем знаешь? — напустилась на него супруга.

— Ну как же, эта… Собака-то побежала через улицу, а она на нее смотрит.

— Ну и смотрит! И что с того?! Была б ее собака, она бы позвала или пошла за ней. Что ты за чушь сочиняешь! — Леокадия повернулась к Никите, — Ну сами рассудите, вот я даже не собачница, а и то понимаю. Моя бы собака побежала через улицу, что, я бы так спокойно стояла и смотрела? Да ни в жизнь! Может, машина, может чего. Не, эта выскочила неизвестно откуда, вот я как думаю. Убежала от хозяина, что с собаки взять — мозгов-то нету.

Никите надоел бестолковый спор.

— Значит, больше вы никого не видели?

— Нет, больше никого.

— Ну, тогда давайте протокол оформим.

— А заяву-то, заяву насчет остекления? — напомнила Леокадия.

— Само собой.

Глава 14. Случайный попутчик

Парик, рыжеватая бородка, перископическая трость занимали в сумке не так уж много места. Выйдя из квартиры Платона, он поднялся этажом выше и за минуту неузнаваемо изменился. В сумке было и зеркальце. Николай взглянул в него и, подмигнув плешивому старикашке, сделал несколько мазков спецгрима, чтобы, с одной стороны, еще более подчеркнуть возраст, а с другой — сделать более незаметным переход от лба к лысине.

За дверями квартиры, возле которой он преображал свой облик, послышались голоса, и на площадку вышла семья — мать, отец и сын-подросток. Это было очень кстати. Он вошел с ними в лифт, опираясь на палку, и сразу же завязалась оживленная беседа, не прекратившаяся и на улице.

Дед доказывал преимущество отечественных автомобилей, а мужчина, по всей вероятности, его сын, отстаивал удобство иномарок. Так они и вышли со двора на улицу, где тепло распрощались. Так что, если кто и хотел выследить знаменитого международного киллера, то сильно ошибся.

Уличные фонари горели вполнакала, и машины двигались со слепящим ближним светом Николаю повезло — уже вторая из проезжавших мимо затормозила, он назвал адрес и сел рядом с водителем. Заднее сидение уже занимала пара.

По дороге он проверялся несколько раз — хвоста не было.

Сидевшие сзади, видимо, муж с женой, ехали из гостей и негромко препирались.

— Ну как тебе в голову могло взбрести такое! — упрекала жена. — Человек сохранил нам квартиру, спас мальчика, а ты!..

— А я знаю, что ни один мужик этого задаром делать не станет. Если же у тебя не было денег, значит, ты расплачивалась другим.

— Иди ты, знаешь куда?! Не было тебя год, и, ничего, пережили! Мне только мальчишек жалко. Они так тебя ждали!

— А ты, значит, не ждала?

— И я ждала Хотя ты нас бросил в самую трудную минуту.

— У меня минуты были еще трудней. Меня гнали, как зверя!

Николай остановил машину у метро и вышел, так и не узнав, чем кончился разговор супругов. Да он и не очень вникал л их разговор, иначе мог бы услышать имя одного знакомого чудика — Саввы. Это его муж-ревнивец подозревал в нехороших намерениях.

Николай же думал о юноше-мальчике и том летнем дне, когда другой человек, кстати, тоже инвалид, переслал ему заказ на некоего профессора античности, а в действительности очень большого мерзавца и растлителя старшеклассников, с которыми он встречался у себя. Какая-то в том заказе была несообразность, из-за чего Николай послал заказчика подальше. Об этом можно было бы забыть, если бы не фотография, на которой были изображены отец и сын — профессор и нынешний юный Координатор. Похоже что заказчиком, судя по всему, был тот же человек, который пас теперь Платона. Это наводило на весьма неприятные размышления.

В метро он еще несколько раз проверил наличие слежки и лишь потом поехал к себе В дом, где этажом ниже жил человек, которого ему в этот вечер тоже предложили в качестве мишени.

* * *

Нужно сказать, что и в Германии Геннадию не особенно что светило. Не говоря уже о том, что он обосновался там по полуфальшивым документам. Из России Геннадий стремительно уехал по еврейской линии, хотя ни мать, ни отец даже капли еврейской крови не имели. Иначе отец не стал бы партийным работником. Там это дело просматривали особым рентгеном. Евреем был двоюродный брат по отцу. Дядька Геннадия женился на волоокой сокурснице по имени Ревекка, и они произвели двоюродного братца Мишку. Как ни странно, этому не раз удивлялись родственники на семейных праздниках, Мишка и Геннадий с детских лет были похожими. К тому же они дружили да и жили по соседству. Правда, потом их судьбы разошлись. Мишка резво рванул в науку, а Геннадий закис в своем проектном НИИ. Несколько лет назад, когда Германия объявила, что в знак вины перед еврейским народом готова принять на полное обеспечение двести тысяч евреев из России, Мишкина жена, Наталья Ивановна Дмитренко, рожденная в тверской деревне, отнесла бумаги в немецкое консульство. Это случилось после того, как кто-то у их двери нарисовал свастику и написал рядом: «Бей жидов — спасай Россию! Дело Гитлера-Сталина победит!»

— Ну ее на фиг, эту страну! Ничего хорошего тут уже не будет, — объявила Наталья Дмитренко, — разваливается империя, дураку видно. Вся прогнила, проворовалась. Скоро только шваль тут и останется. Такой, как у нас, возможностью только ленивый не воспользуется.

— Ну, спасибо, — с шутливой серьезностью ответил тогда Геннадий. — А я-то как раз хотел вам предложить: «Ребята, давайте, обустроим Россию».

— Иди ты, Солженицын нашелся, — отмахнулся Мишка. — Тебе-то что, а мне на днях после моего выступления на защите докторской диссертант комплимент выдал: «Хороший вы, — говорит, — человек, хоть у вас и мать еврейка». Он, кстати, у нас был секретарем комитета комсомола. При советской власти.

— На каждого дурака внимание обращать!

— Да я бы не обращал, только они обращают.

Потом, правда, пришел Гольдман — сосед по площадке, с которым Мишка дружил. Оказалось, надпись сделал его шестилетний сын, обученный кем-то в детском саду.

— Этот придурок у нас в квартире все стены той же гадостью исписал! — жаловался сосед.

Но документы были поданы, а спустя пару лет пришел вызов. Однако уезжать они передумали.

— Здесь пошла пруха: один грант за другим. У меня своя лаборатория, и я в ней делаю все, что мне интересно. А там я кто буду — жалкая личность на иждивении?

Мишка всю свою сознательную жизнь присоединял одно высокомолекулярное соединение к другому и наблюдал, что из этого получится. Он был доктором наук в Институте Высокомолекулярных соединений Академии наук, что у стрелки Васильевского острова. Правда, сразу после вуза он мечтал о другом, но это проехало мимо из-за его анкеты, а теперь и вовсе забылось.

Как раз в дни, когда им пришел вызов, у Геннадия весь его бизнес рухнул, причем именно потому, что он решил от внезаконного периода первоначального накопления перейти к респектабельному законопослушному капитализму. Открыл фабрику и магазины. Ну кто мог подумать, что некий Северо-Западный торгово-промышленный банк — такая же липа, как его строительный кооператив, не построивший даже собачьей будки! Только полет и размах у банка явно был повыше.

В роскошном офисе он подписал протокол о намерениях и договор на первую ссуду. Поговаривали, что банк был теневой структурой двух магнатов — неких Беневоленского и Бельды. Однако это даже вселяло уверенность — магнатов не раз показывали рядом с различными министрами. Тем более что ссуду-то Геннадий брал у них, а не они у него. Какие это были месяцы эйфории! В Китае он закупил сырье, в Германии — лекала и подержанные станки. Десяток рабочих были посланы в ту же Германию на две недели для обучения. Оказалось, правда, что четверо едва не допились там до белой горячки, зато остальные шесть могли уверенно стать сменными мастерами.

Он и про себя не забыл. Наконец купил отличную квартиру, расселив коммуналку. Сделал ремонт, как теперь говорят, по евростандарту. Заказал мебель по индивидуальному проекту.

Первая продукция пошла в его двух магазинах очень неплохо, и он уже думал о расширении — о второй фабрике, о магазине в Москве. По его расчетам, срок окупаемости проекта исчислялся одним годом. Год — и его фабрики начнут качать чистую прибыль. Поэтому он без особой печали смотрел, с какой скоростью утекают деньги, взятые в банке. По договору банк был обязан дать ему со дня на день вторую ссуду для покрытия первой, а также для закупки новых партий сырья. И тут выяснилось, что банк ему ничего не обязан давать, а вот он — был обязан вернуть ссуду. Тот самый договор о намерениях, который он столь скрупулезно обсуждал, оказался бумажкой, никого ни к чему не обязывающей. «Я был намерен стать председателем Земного шара, да как-то передумал».

Как потом он понял, банк таким образом раздел не одного его. В день возврата ссуды остатки на счетах его фирмы арестовали, и он перестал владеть всем, что у него было. Хорошо, хоть хватило ума записать квартиру на Ольгу. Мало того, поскольку на бумаге стоимость фабрики была вдвое занижена, то изъятое имущество не покрыло и половину ссуды.

Тогда за ним и началась охота. И если бы не двоюродный брат, лежал бы Геннадий где-нибудь в бетонном основании нового дома.

— Почему бы тебе не смыться по моему паспорту? — предложил Мишка, узнав о его страданиях.

В первую минуту эта идея показалась безумной. Однако Мишка составил вполне реальный план действий.

В результате через три недели Геннадий пересек границу. Только был он теперь Михаилом Петровым. А Мишка сразу после его звонка из Берлина понес в районную ментовку заявление о пропаже паспорта.

Глава 15. Там лучше, где нас нет

Геннадия поселили в международной общаге на втором этаже двухярусной койки. Здесь в нескольких домах жили эмигранты из всех городов бывшего Союза, а заодно шриланкийские «тигры», афганцы — противники нынешнего режима, жертвы эфиопской диктатуры и разноплеменные авантюристы, каким был и он сам.

— С общаги начинают все. Наймешь маклера, он найдет пустую квартиру, — советовали опытные люди.

У него был неприкосновенный запас — десять тысяч баксов на карточке, которые он решил тронуть разве что под угрозой смерти. На полученное социальное пособие в пятьсот марок нанять маклера было невозможно. Несколько раз эмигрант из Косова, который жил с семьей в той же общаге, водил его на ночные работы в гаражи — мыть машины. Работодатель — веселый пузатый немец, приняв работу, расплачивался сразу — выдавал по двадцать марок. Эта сумма Геннадия не радовала. Он уже подумывал, не рвануть ли назад, как нежданно работа нашла его сама. Он шел в глубоком унынии по улице и вдруг услышал оклик:

— Эй! Мужик! Тебя, тебя зову!

Оглянувшись, Геннадий не увидел ни одного из прохожих, которых можно было бы принять за русских. Прохожих вообще не было рядом. Зато у бара «Русский медведь» стоял переодетый в медведя зазывала. Он Геннадия и звал, даже призывно махал ему.

— Вы меня? — нерешительно спросил Геннадий.

— Давно из Питера? — отозвался тот.

Со стороны сцена могла показаться идиотской: человек беседовал с медведем. Но мысли Геннадия были о другом.

«Достали и тут!» — вот что он подумал, ощущая, что сердце у него в прямом смысле научилось замирать. Но ответил довольно спокойно:

— С чего вы это взяли? — Геннадий старался говорить как можно беспечнее…

— Да узнал я тебя! — радостно откликнулся медведь-зазывала. — Степу Мыльникова помнишь?

— Какого еще Степу? — проговорил, по-прежнему осторожничая, Геннадий.

Года два назад рэкетир Степа Мыльников дважды пытался на него наехать, но потом его вроде бы убили в разборке.

— Так это ж я! — И медведь хлопнул его по плечу. — Значит, так. Никуда не исчезай, есть дело. В двадцать три я сменяюсь. Стрелку забиваем тут за углом. Ладушки? Вот встреча, так встреча!

Похоже, что от Степы пакости можно было не ждать. И все же Геннадий пришел на стрелку, предварительно оглядевшись. Степа стоял один Сам по себе. И уже без шкуры. Зато у припаркованного «опеля»

— Тебя вроде бы Геной звали? — спросил он, когда они сели в его машину.

— Тут у меня имя слегка другое.

— Ага. Попросил Абрам Мойшу: «Мишенька, не зови меня больше Ваней».

Они поговорили про Питер, вспомнили нескольких знакомых.

— А был слух, что тебя замочили, — не удержался Геннадий.

— Правильный слух! — обрадовался Степа. — Я этот базар сам заказывал. Значит, помнят, жалеют? — продолжал веселиться он. — А я тут — и здоровый, как пряник!

Степа предложил ему работу — быть тем самым медведем — стоять за углом у входа в бар и приглашать прохожих. Он окучивал несколько похожих мест, на которые ставил русских нелегалов. Хозяева платили ему раза в полтора меньше, чем своим, Степа забирал еще двадцать процентов, но все были довольны.

— Я тут числюсь поволжским немцем из Казахстана, мне работа разрешена, — похвастался он.

— Кем-кем? — удивился Геннадий.

— Немцы жили на Волге, слыхал? Их еще вроде бы Екатерина туда позвала. Потом в войну Сталин услал их в Казахстан. А теперь это соединение с исторической родиной. Ну, я фуфло купил у одного мудилы, шпрехен слегка подучил — и вперед!

— Халява, сэр! — прокомментировал со смехом Геннадий.

— Это место сейчас — самое халявное в Европе, — согласился Степа. — Как раз для наших, которые при карло-марксизме привыкли жить. Для немцев главное, чтобы русских до работы не допускать. Они считают, что раз из России, так только улицы мести пригоден. Они рады все дать: и социал тебе и льготы, лишь бы ты не работал и не портил то, что они сами делают. Во страна! Кому — кайф, кому — хоть назад беги. Ну я-то тут, как немец, у меня все другое…

— Так у тебя право работать есть? — спросил с завистью Геннадий.

— А то! Марок накоплю, бар открою. — И он передразнил: — Вас вуншен зи? Немен зи пляц, битте. Ну, пойдешь зазывалой в медвежьей шкуре? Я сегодня, как хрен моржовый, тут отстоял вместо подставного. Он в Мюнхен уехал, а меня не предупредил.

Так постепенно дела Геннадия стали налаживаться. Он старательно занимался на языковых курсах, мечтал найти квартиру и копил на маклера. Особенно дела устроились, когда он встретил Ксанку из Воронежа.

Веселая тридцатилетняя девка Ксанка мечтала стать женой немца. Они познакомились, когда получали очередное пособие. Геннадий числился там, естественно, как Михаил, для Ксанки он таким и остался. В Воронеже она работала, как и он когда-то, в проектном бюро. И это их сразу сблизило.

— Контора закрылась — и хоть в гроб ложись. У кого огород, тем еще ничего, — рассказывала она. — Соседка, тоже уволенная, к подруге в заведение позвала, так там с первого раза такой гад попался — требовал, чтоб я шампанское открыла и себе вставила. Исследователь хренов!

— Тут-то жить можно спокойно! — сказал Геннадий для поддержания беседы.

— Эх, Мишенька, за немца бы выйти! — мечтательно проговорила она ему, словно близкой подружке. — Я бы такой фрау заделалась! В таком бы орднунге дом содержала, какой и немкам не снится!

Жизненные соки ее распирали, что она и подтвердила на другой день. Здесь, в Германии, Геннадий был у нее не первым. Прежде к ней приходил молодой эмигрант-курд, хотевший превратить ее однокомнатную квартиру в потайной штаб местного отделения Курдской рабочей партии. Из-за этого они и разошлись.

— Я в партиях дома не участвовала, мне еще тут их не хватало, — рассказывала Ксанка. — Только грязь наносили. А вообще, Мишенька, кайфовая же у нас с тобой жизнь! Нет, ну скажи: работать нельзя, а деньги выдают! И квартиру оплачивают, и транспорт. Во, где коммунизьма-то, а, Мишенька?! В Воронеже рассказать, весь город бы сюда рванул.

Она наслаждалась легальным бездельем, писала длинные письма родственникам, несколько раз на дню убирала свою однокомнатную квартиру, и не скучала.

Вся эта идиллия чуть не сорвалась, когда ему померещилась слежка. Однажды, когда он шпацирничал взад-вперед у бара в медвежьем облике, на другой стороне улицы остановились два типичных российских быка. С толстыми шеями, короткими стрижками — будто только что свалили с какой-нибудь улицы Ивановской, чтобы настичь его здесь.

Геннадий с трудом дождался конца смены — покинуть пост раньше времени было равнозначно прощанию с работой. Быки куда-то убрались, но ему казалось, что они высматривают его из ближних окон. Сдав костюм, он рванул через черный ход на вокзал, озираясь, снял-таки в ближайшем банкомате денег с кредитки, которую всегда держал при себе, и купил билет в первый же уходящий поезд. Поезд должен был привезти его в Голландию. Что он станет делать потом — соображалось плохо. Главное, было уйти от слежки.

Геннадий быстро шел вдоль поезда. До отправления оставалось десять минут. Он вскочил в нужный вагон и двинулся по узкому коридорчику, куда выходили стеклянные двери сидячих купе. Отыскав свое место в середине вагона, он взялся за ручку, чтобы открыть дверь, и вдруг увидел, что в соседнем купе сидят те самые быки.

«Выследили! Теперь конец!» — понял он. Быки делали вид, что спокойно разговаривают друг с другом и в его сторону не смотрели.

Он быстро повернулся к ним спиной и, стараясь не бежать, с солидным выражением лица, проскользнул к выходу, соскочил на платформу и, оглядываясь, перешел на другую платформу. Там стояла электричка до Дрездена.

Слежки за ним вроде бы не было. Хотя, кто знает, если эти быки сумели узнать, в какой поезд он взял билет и даже в какой вагон, они могли настичь его и тут.

Наконец поезд, уходящий в Голландию, тронулся. Через несколько минут отправлялась электричка, около последнею вагона которой Геннадий стоял. Киллеров на платформе видно не было, но он впрыгнул в вагон в последнюю секунду перед отходом. Здесь билеты можно было брать внутри поезда, он сидел в полупустом вагоне и со страхом ждал соотечественников Они пока не появлялись. Или его опять обманули, сев в другой вагон. С дрезденского вокзала среди ночи он позвонил Степе и объяснил ситуацию.

— Придурок ты, — сказал Степа — Это не за тобой, за мной приходили. Нужен ты им… Но я разобрался

Проболтавшись в поездах, Геннадий даже успел к нужному часу вернуться на свой пост у «Русского медведя»

Эта встряска помогла ему заново обдумать свою жизнь Новая ничего хорошего не обещала. Нужно было осваивать другие орбиты или возвращаться домой. Здешняя халява давала примерно то же, что и брежневский социализм, — жрачку без напряга, жилье и свободу ездить туда-сюда по Европе. Но не больше. Тогда же он и прочитал про убийство двух магнатов, которые его подставили с помощью собственного банка.

Глава 16. Семейные посиделки

— Что ты такой смурной? — спросила Штопка, когда аккуратно завернутые в газету и три пакета останки собачки были уложены в морозильную камеру.

— С чего веселиться-то?

— Пока вас не было, звонила Агния, они с Глебом обещали зайти. Собираются в Усть-Нарву, между прочим. Там будет какой-то съезд или конференция журналистов стран северо-западной Европы. Шведы, эстонцы, латыши. Вот и ее пригласили.

— Ну, слава Богу. Я рад за нее.

Чак внимательно наблюдал за хозяевами и внезапно совершенно отчетливо кашлянул. Настоящим собачьим кашлем.

Самарин и Штопка застыли в ужасе. Чак кашлял, и теперь это, увы, не казалось.

— Завтра же поеду к ветеринару, — сказала Штопка, — Придется лекцию пропустить, ну ничего, студенты отдохнут.

— Знаешь, за те деньги, которые тебе платят, ты можешь появляться раз в месяц, не чаще. Я вообще не понимаю, что ты там делаешь…

— Знаю, — перебила Дмитрия Штопка, — могу то же самое сказать и о тебе. Меня вообще восхищает наша страна. Сколько народу работает бесплатно или практически бесплатно! Институты, школы, больницы. Как ты думаешь, можно было бы на Западе набрать целый штат университетских преподавателей, которые все поголовно будут работать бесплатно? Я что-то сомневаюсь.

— Но лекцию можно пропустить без зазрения совести, — закончил Дмитрий. — Я правильно понял твой оправдательный монолог?

— Ну, ты и зараза, — покачала головой Штопка и снова посмотрела на собаку. — Бедный ты мой песик, что это ты вдруг закашлял? Прав был тот тип в шляпе.

— Что за тип? — насторожился Самарин, совершенно забывший, что он уже слышал об этом.

— У тебя какое-то избирательное внимание, ты не замечал? — сказала Штопка. — Ты в курсе, я же говорила, что собака кашляет.

— Говорила, — согласился Дмитрий, — но ни о каком типе в шляпе ты не упоминала. Кто это?

— Ты ревнив, как турок, — засмеялась Штопка.

— Понятия не имею, насколько ревнив турок, но ему далеко до меня!

— Я и вижу. Ну, хорошо, не буду тебя мучить.

Штопка снова рассказала о странном человеке в шляпе.

— Какой-то он не от мира сего. Колдун…

— Скорее всего, опытный ветеринар, вот и все. Обратил внимание на собаку. Ничего загадочного.

— Ну, может быть, — согласилась Штопка, оставшись, впрочем, при своем мнении.

Вскоре пришли сестра Дмитрия Агния с мужем Глебом. Когда они появились, Штопка не могла уже в который раз не подумать о том, что все-таки они очень смешная пара — конечно, с художественной точки зрения. Агнесса — невысокая полноватая розовощекость, а Глеб, напротив, — тощая, сутулая бледность. Что, впрочем, не мешало им быть совершенно счастливыми вместе.

— Добрый вечер, — глуховатым голосом сказал Глеб.

— Митенька! Леночка! Чак, собачка моя хорошая! — Агнесса бросилась целовать всех по очереди, как всегда все преувеличивая.

Как приятно встречаться с сестрой, когда она живет отдельно! Даже когда она начала рассуждать о голубых кровях и степени благородства происхождения Самариных и Пуришкевичей (Пуришкевичем был Глеб), Дмитрий больше не ощущал того дикого раздражения, какое испытывал от этой тематики раньше, когда они с сестрой жили под одной крышей.

— Теперь, — вдохновенно продолжала Агнесса, — «Самарина» — это мой литературный псевдоним. Я же не могу подписывать статьи «Агния Пуришкевич», читатели меня знают как Самарину. И вообще такое имя годится разве что для газеты «Завтра». А в жизни я, разумеется, взяла фамилию мужа. Не понимаю женщин, которые держатся за свою. По-моему, это просто поза: мол, я хоть и замужем, но сама по себе. И вообще, это означает, что они выходят замуж без серьезных намерений.

Глеб, улыбаясь, смотрел на супругу.

«Интересно, — подумал Дмитрий, — а если бы фамилия Глеба была Пронькин? Она бы с такой же готовностью взяла фамилию мужа? Или вообще бы за Пронькина замуж не пошла? Трудновато было бы доказать, что это благородная фамилия. А впрочем, кто ее знает…» После событий прошлого года Дмитрий пересмотрел свое отношение к сестре. Он уж думал, что она никогда не выйдет замуж. Удивляло и еще одно: интересно, как она умудряется уживаться со свекровью. Сам Дмитрий был убежден, что с его сестричкой ужиться не мог бы и ангел.

— А мы с Глебом уезжаем на неделю в Усть-Нарву!

— Теперь это место называется Нарва-Йисуу, — заметил Дмитрий. — Нужно уважать права эстонского народа.

— Традиционно по-русски этот город называется Усть-Нарва! — с вызовом заметила Агнесса. — Мы же не называем Пекин Бейджином, хотя по-китайски правильно будет именно так.

— Видишь ли… — начал кипятиться Дмитрий.

Штопка и Глеб переглянулись. Обычная встреча брата с сестрой. Всякий раз все тот же сценарий. Пять минут — и они уже сцепились. Просто непонятно, как они жили вместе все эти годы.

— Как Гера? — спросила Штопка Глеба, оставив брата и сестру спорить о загадках топонимики.

— Прекрасно. Мы, кстати, хотим ее взять с собой. Мы узнавали, можно приехать с собакой, если маленькая.

— Надо же, до чего дошла демократия! Раньше мне бы и в голову не пришло даже узнавать, можно ли приехать с собакой. Хоть с большой, хоть с маленькой!

— Тлетворное влияние Запада. В Москве теперь даже в метро можно с собакой ездить.

— Поразительно! А у нас Чак покашливает. Говорят, плохой признак, завтра поведу его к ветеринару.

— Может, лучше на дом вызвать…

— А я тебе говорю совершенно о другом! — донеслось до них. Дмитрий явно превышал тон, допустимый для светской беседы. — Тогда зови Стокгольм Стекольной, а Осло Христианией!

— Не пойму, — отвечала Агния с ядовитой иронией, — ты же в Рим собираешься, а не в Рому и в Париж, а не в Пари. Вот что удивительно!

Топонимика явно не требовала человеческих жертв, и Штопка поспешила вмешаться:

— А что, мы в Париж собираемся? Митька, это было бы здорово! Остановимся у Анны Бошан!

— Да, только нужно до отпуска дожить, — сразу же пришел в себя Самарин.

— Обещали же в январе.

— Теперь неизвестно, после убийства Савченко. Наша верховная власть взяла дело под личный контроль.

— Серьезно? — спросил Глеб. — И что это значит? Я имею в виду, в чем это выражается?

— Да ни в чем. Будут по телефону названивать, нервы трепать. Бумажек вагон писать придется. А так… Отпуск могут задержать. Только и всего. Да ты что, нашей системы не знаешь?

Глеб систему знал даже слишком хорошо.

— Значит, тебе и Савченко поручили? — Агния уже забыла и Стокгольм, и Стекольну. — Сегодня я была на пресс-конференции Новосельской и спросила ее об убийстве Савченко. Он был настоящий бандит, вы же знаете! Таких убирать нужно. Сначала нажился на пенсионерах, которые несли ему последние крохи. И, заметьте, о нем все как-то сразу забыли. Ему удалось все свалить на Бориса Бельды, а начинали-то они вместе! Теперь угодил в скандал вокруг Вашингтонского банка. Я слышала от очень знающих людей, что вот этот его фонд, как он там называется… «Отечество в опасности»… Нет, это политический блок, который его выдвинул. Тоже неплохо бы с ним разобраться. А фонд называется «Мое отечество». Так вот, компетентные люди говорят, что этот фонд — просто прачечная.

— Как это? — не поняла Штопка. Дмитрий и Глеб расхохотались.

— Ничего смешного, — недовольно заметила Агнесса. — Отмывал он денежки через него, вот и весь смех. Большие деньги через него проходили, между прочим. Так что мое мнение: угробил этого Савченко кто-то, и слава Богу, одной мразью меньше. Жалко, что не всех их перебили, а то дышать бы легче стало.

— Это твое мнение, — перебил сестру Дмитрий. — Ты мнение Новосельской изложи. Твое мы знаем.

— При чем здесь ее мнение? — Агния пожала плечами. — Что она может на пресс-конференции сказать? Она же умный человек. Сказала то, что обычно говорят в таких случаях. Что, мол, Савченко был нехороший человек, но и убивать нехорошо. Нужно все решать правовыми методами.

— Но это в принципе верно, — сказала Штопка, — ведь если мы можем убивать тех, кто нам не нравится, значит, и они тоже имеют полное право убивать нас. Мне не нравится, когда меня убивают.

Дмитрий взглянул на нее так, будто умолял: «Не продолжай!» Все слишком хорошо знали, что скрывается за этими словами.

— Все это очень красиво на словах, — заметила Агнесса. — Цивилизованное общество, правовое сознание, достойное существование. Да нет его, этого правового сознания. И такие, как Савченко, будут править бал!

— Да что там Савченко, — мрачно вставил Глеб. — Его хозяева.

— Именно! — продолжала Агния. — Он в данном случае пешка, подставное лицо. Получается, они могут поступать с нами, как угодно, потому что ИМ закон не писан, а мы должны все делать в рамках законности. Вот они и будут давить нас, как тараканов.

— С волками жить — по-волчьи выть?

— Именно!

— Но есть опасность самому превратиться в того волка. Штопка решила перевести разговор на другую тему:

— А Новосельская вообще как, понравилась? Я давно заметила, если человека видишь в реальной жизни, от него другое впечатление остается. Даже с артистами. Казалось бы, сто раз видел на экране телевизора, а потом увидел на сцене — совершенно другое дело.

— Ничего удивительного, — пожала плечами Агния. — Энергетика. Телевизор ее передать не может, а настоящий актер, когда он выходит на сцену, наполняет своей энергией зал. Большой актер — тот, у кого это получается. Шаляпин, например, был почти гипнотизер. Сейчас мы слушаем его пластинки и понять не можем — почему от него с ума сходили?

— Так ты про Новосельскую.

— Она очень мне понравилась. Умная, толковая. И главное: умеет формулировать свои мысли четко и определенно. Смотришь на нее и понимаешь: она действительно честный человек. Вот таких только и следовало бы пускать в политику. Людей с честными лицами. Кстати, я тебе не сказала самого главного. В Усть-Нарву, или как там ты ее называешь, из всего Петербурга пригласили только меня и Бориса. С семьями. Вот так. Ты и не знал, какая у тебя сестра знаменитая.

— Алю сегодня по телевизору покажут, — вставил Глеб, — в материале о пресс-конференции.

Дмитрий посмотрел на него с удивлением. Да уж, точно муж и жена — одна сатана.

— Давайте посмотрим, — сказала Штопка, чтобы погасить разногласия.

Чак не принимал участия в споре о правовом государстве. Он чувствовал себя неважно и тихо лежал на своем коврике.

Глава 17. Ну и мужик!

Даже после нескольких гостей остается куча грязной посуды.

— Ненавижу, когда мужики заняты бабским делом, — отклонила Римма предложение Саввы помочь ей с уборкой и мытьем посуды. — Тебе дали письма с фотографиями, вот и изучай.

Она собрала часть грязной посуды и унесла на кухню. А когда вернулась за новой партией, спросила:

— Ну что, нет там твоей женушки?

— Пока нет, — отозвался Савва.

— А вообще-то жена у тебя была? Ты все-таки напрягись, вспомни? Может, искать и не нужно. Будешь ты у нас молодым и неженатым.

— Я не помню, Римма Семеновна.

Рассказывать про сны, которые преследуют его время от времени, не хотелось.

— Нет, у такого красивого мужика, не может быть, чтобы не было. Ну что ты смущаешься-то! Мне бы такого Бог послал вместо этого кошкореза!

— Олег Глебович — очень хороший человек. И вы тоже — замечательная женщина, Римма Семеновна. Просто вы не подходите друг к другу.

— Да? А медики уверяют, что любой мужчина может подойти любой женщине.

Она унесла на кухню следующую партию посуды, оставив недопитую бутылку шампанского и несколько фужеров. Но через несколько минут появилась вновь.

— Слушай, а что это ты меня на «вы». Даже неприлично как-то. Я — тыкаю, а ты — все «вы» да «вы». Тебе сколько лет? — Она спросила и тут же, увидев растерянность на лице Саввы, засмеялась. — Никак не могу усвоить, что ты все забыл.

Она подошла к нему ближе и положила теплые, мягкие ладони ему на плечи.

— Ну-ка повернись. Так. Еще повернись. Савва послушно повернулся.

— Нет, ну тридцать-то лет тебе точно. Или больше. По крайней мере, не меньше. Слушай, а давай мы с тобой на брудершафт выпьем, и уж тогда точно можно не «выкать». — Она налила шампанское в фужеры.

— Я же не пью вина, Римма Семеновна! — взмолился Савва.

— Один-то раз можно?! Если женщина просит.

— Я лучше воды…

— Ну, один только раз.

— Римма Семеновна, я не могу!

— Ой, Савва, с тобой один смех! Такой мужик, и чтоб не пил! Ладно, вот я тебе воду наливаю, смотри. Но только, чтобы после брудершафта честно поцеловаться!

По ее команде они сплели руки, потом выпили: он — воду, она — шампанское.

— Теперь говори, мне «ты». Просто произнеси: «ты».

— Ты, — выговорил не сразу Савва.

— Ну, видишь, получилось! Получилось же! Все вас учить нужно. — И она захлопала в ладоши. — Чур, я тебя целую! Ладно? А ты меня обнимаешь — вот так и вот так, понял? — И она взяла его руки, одну положила на свое полуобнаженное плечо, вторую на спину. — Господи, ты что, женщин никогда не обнимал, что ли? Давай, делай это по-мужски. А я тебя буду целовать. Я жутко целоваться люблю! — Она звонко, игриво рассмеялась, потом добавила: — Целоваться положено в губы

И. обхватив Савву за шею. она крепко, как мощный пылесос, впилась в него губами.

— Ой, ну тебя, у меня даже голова закружилась, — произнесла она, оторвавшись. — У тебя кроме жены женщины были? В смысле сексуального опыта?

Савва растерянно пожал плечами.

— Ну мужик! — восхищенно проговорила Римма. — Даже этого не знает. — Слушай, Савенок, мы же взрослые люди, ну что мы, правда, как дети! На фиг эту посуду, я иду в душ и сразу ляжем, ладно? Остаться вдвоем с мужиком и не переспать с ним — это просто аморально!

* * *

В гимназии, где преподавала биологию Ольга Васильевна, протекла крыша. Возможно, люди, сбрасывавшие недавно снег, делали это чересчур усердно или сама она прохудилась от времени, но в нескольких классах на верхнем этаже потолок покрылся быстро набухающими грязными пятнами, а потом началась настоящая капель. Так что пришлось подставлять ведра и организовывать специальное дежурство. Понятно, что учебный процесс сорвали. Их гимназия, которой гордилась Академия наук, о которой мечтали одаренные школьники всего города, и так перегружена — занятия шли в две смены, даже пришлось ввести нулевой урок.

Растерянного директора футболили из одной инстанции в другую. Бюджет на этот год был исчерпан, а в плане на следующий строительство нового школьного здания не предусматривалось.

— Ищите спонсора, — давали всюду бесполезный совет.

А то они сами не знали про спонсора.

Эту проблему Ольга Васильевна и обсуждала с Петром Владимировичем по дороге с уроков. Было скользко, на ее итальянских сапожках были высокие каблуки, и, чтобы не грохнуться, Ольга взяла собеседника под руку.

Ольга Васильевна педагогического образования не имела, она была биологом, ведущим специалистом в академическом НИИ. Но однажды в городе образовался коллектив энтузиастов, мечтавший внедрить в российскую школу с помощью современных методов обучения самые что ни на есть новейшие научно-естественные знания. Это был год, когда в стране осуществлялись самые на первый взгляд безумные проекты. Их проект осуществился тоже — им даже здание дали. Правда, довольно обветшалое и замызганное. И все лето они приводили его в более или менее приличный вид. Работали за поломоек, стекольщиков, электриков, штукатуров и маляров.

Муж Ольги Васильевны тогда очень на нее обиделся, Он как раз ушел из инженеров в собственный бизнес и настаивал, чтобы она, раз уж оставила свой высокоученый институт, закончила бы в темпе бухгалтерские курсы. Ему срочно был нужен бухгалтер, которому он бы мог доверять.

— Во всех частных фирмах муж — генеральный директор, жена — главный бухгалтер, — убеждал он.

Но она оставила лабораторию ради иного дела. Через год их школу стали восхвалять, а спустя несколько лет — травить. Им довольно долго удавалось отбиваться, ведь именно их школа поставляла городу основной контингент победителей всероссийских и международных олимпиад и вела совместно с академическими институтами вполне серьезные научные разработки.

Но чем дальше, тем становилось хуже. Получалось, что руководители районного и городского управления образования менялись один за другим, и каждый следующий, как будто специально, обладал все меньшим энтузиазмом по отношению к непростой школе.

— Оля, это нормальная ситуация. Давно известно, что, например, в армии в мирное время прославленных боевых генералов вытесняют бездари. Их так и называют «генералы мирного времени». Так же и с нами. Нынешней власти нужны не талантливые энтузиасты, а послушные исполнители. Это нужно понять и спокойно делать свое дело.

Они шли, беседуя, к автобусной остановке, как вдруг столкнулись с мужем Ольги.

Она сначала даже образовалась, не прилив значения его кривой ухмылке

— Гена! Познакомьтесь, это мой муж, Геннадий Алексеевич, а это — мой коллега, Петр Иванович, — представила она их друг другу.

Петя протянул руку для приветствия, но Геннадий свою демонстративно не подал. И ухмылка у него была не ироническая, а скорее нервная, даже губы дрожали.

— Значит, вот как? Значит, мне не зря говорили!.

— Геннадий! — попыталась одернуть его Ольга Васильевна. Но он ее не услышат

— Ну прямо как в анекдоте про мужа в командировке.

Мимо шли дети из их школы, кто-то оглянулся, а Геннадий, неожиданно подмигнув Петру Ивановичу, спросил:

— Ну, и как она в этом деле — ничего?

Губы его затряслись.

— Если бы вы не были мужем Ольги Васильевны, я бы влепил вам сейчас звучную пощечину, — проговорил медленно и четко Петр Иванович. — Я советую вам немедленно уйти с дороги, тем более, здесь наши ученики, а вечером как следует извиниться перед женой.

Странно, но Геннадий неожиданно послушался. Он повернулся и побрел, пошатываясь, между домами.

— Боже мой, какая гадость! — негромко проговорила Ольга, закрыв лицо руками и отвернувшись к стене дома, у которого они остановились, — Идите, Петя, я приду в себя и потом поеду.

Глава 18. Опасайтесь выходить на болота…

Галина Николаевна вышла из машины. Ноги были как свинцовые, хотя с чего бы? Вроде сидела весь день, а ноги как у продавщицы после рабочего дня. Ну да ладно, назвался груздем… Раз пошла в политику, теперь поздно жаловаться, в том числе и на усталость.

Запись на телевидении для утренних новостей прошла успешно. Измучил ее разговор в типографии. Человек, отвечающий за соблюдение графика выпуска печатной продукции, крутился, как уж на сковородке, пытаясь объяснить, почему именно ее материалы задерживаются. Было достаточно очевидно, что ему заплатили, да и в конце концов, ей было безразлична честность этого человека, ей только нужно было, чтобы завтра все было сделано. Обещание она получила, но вот сдержат ли его — неизвестно.

Тимур решил проводить ее до дверей.

— Поезжайте домой, Тимур, кому я нужна! Я в войне мафиозных структур не участвую, — смеялась Новосельская. — Я для киллеров интереса не представляю.

— Алена Ветлугина тоже не представляла, — заметил Тимур.

— У меня другие сведения, — подняла брови Галина Николаевна, — Насколько я знаю, ее убили за деньги, причем немалые. Делили доход от рекламы на телевидении. А я и к телевидению отношения не имею. Наши политические противники и так знают, что мы получим свои пять процентов. Так что я могу ходить спокойно. Мне охрана не нужна.

— Но я просто обязан вас довести до дверей.

— Хорошо, Тимур, давайте найдем паллиатив, как говорится. Вы провожаете меня до арки, а там уже я сама. Если хотите, можете постоять и посмотреть, как я пересеку двор. Ну что, договорились?

— Вообще-то я бы довел вас до дверей…

— Тимур, этот спор продолжается уже не первый день. Если уж очень хочется, можете мне позвонить и узнать, что я благополучно пью чай.

Тимур пожал плечами.

— Сегодня очень поздно, обычно мы раньше возвращались.

— И поэтому было опаснее.

— Наоборот…

— Жить вообще вредно. Жизнь всегда кончается смертью. Кстати, знаете ли вы, какая профессия самая опасная в мире? Глава государства. Их по статистике убивают чаще всего. Ну ладно, долгие проводы — лишние слезы.

Это были последние слова, которые произнесла в своей жизни Галина Николаевна Новосельская. Она быстро перешла темный двор с черными руинами фонтана, украшавшего его когда-то, а теперь, напротив, придававшего двору совершенно запущенный вид. Галина Николаевна думала о Кирилле, которому приходится почти каждый вечер сидеть дома в одиночестве. Вспомнилось почему-то: «Опасайтесь выходить на болота после наступления темноты, когда силы зла властвуют безраздельно».

Сильный порыв ветра закачал деревца у руин, срывая с ветвей последние мертвые листья, и Галина Николаевна испугалась. Не так, как политик боится за будущность России, не как бомж боится замерзнуть холодной ночью. Тот страх рационален. Ее же внезапно охватил безотчетный первобытный ужас, не имеющий ничего общего ни с разумом, ни с рассудком. Наваливалась жуть.

Галина Николаевна ускорила шаг, осталось пробежать мимо арки, ведущей в следующий двор-колодец, и нырнуть в спасительную дверь подъезда с кодовым замком. Вот и черная дыра арки. Где-то там, в следующем дворе тускло светит лампочка, но пространство под аркой залито глухой тенью. «Господи, нервы совсем никуда», — подумала Галина. И тут до нее донесся звук. Странный, совсем не тот, какой ожидаешь услышать в городе темной ночью. Какое-то большое животное отряхивалось, как будто только что вылезло из реки. Его скрывала тьма подворотни, но теперь Галина была совершенно уверена: она не ослышалась. В кромешной мгле ее ждало что-то жуткое. Не реальный киллер, который тоже страшен, но он понятен, он человек. Здесь же было что-то из области потустороннего и необъяснимого. Галина прибавила шаг и почти перешла на бег.

— Галина Николаевна, у вас все в порядке? — раздался сзади голос Тимура. Оказывается, он все еще стоит и смотрит, как она переходит двор. Он заметил, что она побежала, и потому окликнул ее.

Страх сразу отпустил. Ну, что она в самом деле? От какого-то шороха в подворотне готова в обморок упасть. Галина повернулась и помахала Тимуру — иди, мол, все в порядке и успела заметить, как помощник двинулся к машине, рассудив, что ей осталось до парадной каких-то метра три. И тут из темноты подворотни послышалось ворчанье. Он был там, сомнений не оставалось, огромный и свирепый. И он пришел сюда за ней.

Опасайтесь выходить на болота…

Галина рванулась вперед, но сзади к ней уже неслась огромная черная тень. Женщина успела обернуться, чтобы встретить опасность лицом к лицу. Перед ней мелькнуло огромное покрытое шерстью тело, оскаленный рот с желтыми клыками, налитые кровью глаза. Галина пыталась заслониться от чудовища рукой, но громадный пес подпрыгнул и всем весом навалился на нее, сбивая с ног. Несколько секунд человек и зверь боролись в полном молчании, потом Галина закричала:

— Тимур!

Он ведь еще не успел уехать, даже не дошел до машины.

Собака с рычанием схватила ее за горло, и следующий крик захлебнулся, превратившись в хрип.

Подбежавший Тимур увидел только, как огромный черный пес продолжает терзать тело мертвой женщины, а из зияющей раны на горле хлещет алая кровь.

Услышав шаги, пес повернулся к человеку. Тимур почувствовал, что волосы в буквальном смысле встали дыбом у него на голове. Повернувшись, он бросился бежать из двора на набережную. Больше всего это было похоже на страшный сон, когда бежишь, а ноги стоят на месте, пытаешься крикнуть и не можешь. Тимур не замечал, что давно уже кричит дичайшим голосом.

Пес кинулся на него сзади и повалил. Тимур упал ничком, инстинктивно понимая, что необходимо защитить шею. К счастью, было холодно, и воротник его дубленки был обернут шарфом. Собака остервенело рвала одежду, стараясь добраться до тела. Тимур почувствовал острую боль в плече. Силы были неравными, и если никто не придет на помощь…

Послышался шум автомобиля, через несколько секунд раздались выстрелы. Рычание пса перешло в жалобный визг. Еще выстрел. Визг прекратился, и зверь затих, продолжая лежать на спине Тимура.

— Жив? Вставай! Ну и псина! Прям Баскервилий! А покусал-то как! Во, блин, дает! Зверюга!

Обычная милицейская речь казалась музыкой. Чьи-то руки помогли Тимуру подняться.

— Кровища-то как хлещет. Сейчас скорая придет, вызвали уже по рации. Держись.

— Там, — сказал Тимур, — во дворе…

Говорить было трудно, голос не слушался, пропадал, все вокруг словно покрылось пеленой.

— Крови много потерял, — услышал он как сквозь вату. — Не перетянешь никак, после покусов-то.

— Там, — из последних сил сказал Тимур, — Новосельская.

Он потерял сознание.

Глава 19. Предсказания будущего

Выйдя из ванной, Римма обнаружила стоящего у окна Савву, вглядывающегося в огни противоположного дома.

— Савеночек, ты что это загрустил? — она подошла ближе и поцеловала его в щеку. — Я готова. Полотенце там, прими душ, а я пока тут расстелю.

— Римма Семеновна, я так не могу, — проговорил извиняющимся голосом Савва. — Извините меня, я лучше пойду.

— Ну что ты, милый! Ты что, испугался меня? — И она ласково рассмеялась. — Вот уж мужики пошли! Давай принимай душ, — стала она уговаривать его, словно ребенка, — а я постелю. Хочешь, я тебе массаж сделаю? Я, правда, ни разу не делала, но читала… Ну, иди, милый, не пугайся, все будет хорошо…

Он пошел в ванную, а когда вернулся, обнаружил, что на диване разложена постель.

— Ложись тут, а я лягу там, — и она указала на другую комнату. — Ты что уж думаешь, я совсем!

Римма погасила большой свет, оставив лишь маленькую настенную лампу под розовым пластмассовым абажуром, и вышла.

Савва, продолжая смущаться, поспешно разделся, укрылся одеялом и замер.

Римма вошла к нему минут через десять.

— Не спишь, милый? — спросила она тихо и присела на край дивана. — Мне тоже не заснуть.

Она была в легком халатике с расстегнутой верхней пуговицей, и, когда руку подняла, чтобы положить ему на лоб, Савва понял, что под халатиком на ней ничего нет.

— Ты что, правда, не можешь? — спросила она хриплым голосом, проведя ладонью вдоль его тела. — Боже мой, Савеночек, как же это с тобой случилось?

— Я не знаю, Римма Семеновна Правда, я ничего не знаю. Как-то я об этом не думал.

— Ладно, Савенок, спи — Она нагнулась к его лицу и поцеловала мягкими губами. — Я тебя вылечу. У моей подруги врач как раз по этим делам. Завтра после работы пойдем к нему. Слышишь? Я тебя обязательно вылечу. Такой красивый, такой хороший Савенок и без бабы — это грех! Ну, спи! — Она еще раз поцеловала его, погасила свет и вышла.

* * *

Предсказание будущего — занятие крайне неблагодарное. Дар истинного пророка столь редок, что их имена помнят столетиями. Прогнозы остальных не сбываются никогда. А все потому, что жизнь развивается по неведомым человеку законам. Предсказывали, например, в двадцатом веке окончательную смерть эпистолярного жанра. Да и в самом деле, кому приходило в голову писать пространные письма в конце семидесятых годов? Разве что одиноким бабушкам да солдатам срочной службы, упражнявшимся в изъявлении любовных чувств звездам экрана, манившим их взоры с журнальных обложек. Кто мог предсказать тогда явление Интернета и электронной почты, которую нынче называют то емелей, то мылом? На переломе тысячелетия околоземное пространство заполнилось миллионами электронных посланий. По Интернету знакомятся, торгуют, ревнуют, соблазняют, обогащаются и разоряют конкурентов, по Интернету занимаются сексом, пока не рожают. Хотя уже существуют фирмы, создающие мемориальные Интернет-кладбища.

Человек, «так похожий на Скунса», считал Интернет самым надежным, конспиративным и быстрым видом связи И был прав.

Вернувшись домой после посещения координатора, он отправил такое послание:

«Уважаемый Координатор!

Во время последнего контакта мы коснулись портрета пожилого мужчины Этот человек мне кого-то очень напоминает. Не могли бы вы прислать мне его изображение?»

Николай хотел бы написать больше, но береженого, как известно…

Двухкомнатная квартира, в которой он недавно поселился, принадлежала знакомому автомеханику. Этому механику около года назад Николай оказал серьезную услугу, спас его от бандитов. И когда спасенный засобирался к престарелым родственникам в Австралию (куда только не заносит нынче судьба русского человека!), он предложил Николаю пожить в освободившейся квартире

— Ты закрой одну комнату, — попросил Николай — Зачем мне две. А квартплату я внесу за год вперед…

На том они и порешили. И уже полтора месяца у Николая было как бы собственное жилье, причем нигде в его добротно сделанных, но фальшивых документах не зафиксированное.

Переслав текст, Николай не стал выключать компьютер, а пошел на кухню, чтобы поджарить яичницу Однако он только успел открыть холодильник, как раздался характерный сигнал компьютера. Заглянув в комнату, Николай обнаружил на экране ноутбука изображение отца Платона. Координатор понял правильно и сканировал изображение отца, прикрыв остальную часть фото белым листом.

Вот за что знаменитый киллер любил электронную почту — за возможность получить мгновенный ответ.

Теперь можно было предпринимать кое-какие действия.

Глава 20. Бешеный пес охотится за кандидатами в депутаты

Следователь Катя Калачева была девушкой исполнительной и, что женщинам свойственно несколько реже, чем мужчинам, терпеть не могла опаздывать. Это особенно трудно, если ты сова, и не спишь до часу, а то и двух ночи, и утром чувствуешь себя так, будто твое тело за ночь неизвестные злоумышленники ухитрились накачать свинцом, поэтому поднять его с постели не представляется возможным.

Но нужно на работу, о чем противно напоминает говорящий будильник. Это орудие пытки, сработанное из розовой пластмассы, стоит на тумбочке и гнусным голосом повторяет: «Восемь часов пятьдесят две минуты». «Ну будильничек, еще минуточку!» А когда ты еще девушка, неуродливая и одновременно незамужняя, теоретически полагается вставать еще раньше, чтобы успеть навести хотя бы незатейливый марафет.

Сидевшая в приемной прокуратуры Тамара говорила, что у нее каждый день уходит ровно час на то, чтобы привести себя в порядок. Катя всякий раз с изумлением смотрела на эту даму (Тамарой без отчества она звалась, чтобы подольше походить в девочках, хотя давно уже выглядела на Тамару Сергеевну): неужели вот эта шпаклевка на лице и ресницы, каждая толщиной в карандаш, стоят целого часа утреннего сна!

Сама Катя обычно дотягивала до минуты, когда оставалось только как ошпаренной вылететь из кровати, метнуться в ванную и, уже одеваясь, на ходу проглотить то, что окажется под рукой (если окажется), и выскочить на автобусную остановку. И если автобуса нет, мчаться, ноги в руки, до «Парка победы». В метро после кросса вниз по эскалатору можно будет отдышаться.

Так было и сегодня. Жаль, что скромным следователем не интересуются издатели книги Гиннеса. Катя была уверена, что поставила мировой рекорд по кроссу в полушубке и зимних сапогах да еще с тяжелым портфелем в руках в придачу. Очнулась она, как всегда, уже в набитом до отказа вагоне Прямо перед ней оказалась первая страница «Петербургскою вестника», половину которой занимала огромная фотография Сначала Катя не могла разобрать, что на ней изображено, да и внимания не обращала, но все-таки разглядела лежащую фигуру Господи, да что с ней! Это была женщина, но ее горло, подбородок, грудь были превращены в месиво, словно прошли сквозь чудовищную мясорубку. Хорошо, снимок не цветной. Интереса у Кати он не вызвал — она насмотрелась подобных кадров на работе. Но там это долг службы, а желания рассматривать это по собственному почину или для удовольствия не возникало.

Вспомнился корреспондент газеты «Спид-инфо», который как-то сказал: «Статью о проститутках я могу заставить себя прочесть, только если это очень нужно по работе».

А других за уши не оттянешь. Проститутка, путана — это же красивая жизнь, а про нее всегда заманчиво и интересно. Да, вот они, издержки профессии…

Доехали до «Московских ворот». Поезд метро резко затормозил, всех встряхнуло, как сухой горох в банке. И тут глаза Кате бросился заголовок:

БЕШЕНЫЙ ПЕС ОХОТИТСЯ

ЗА КАНДИДАТАМИ В ГУБЕРНАТОРЫ.

ТРАГЕДИЯ НА КАРПОВКЕ

Теперь до Кати дошло: Новосельская! В нашем городе она самая известная из всех женщин-кандидатов. Она снова всмотрелась в снимок, но уже совершенно по-другому. Перед ней была не неизвестная пострадавшая с характерными ранениями, а знакомый, в каком-то смысле, даже хорошо знакомый человек. Катя прекрасно помнила, как совсем еще молодая Галина Новосельская впервые обратила на себя внимание во время Первого съезда народных депутатов. Катя тогда ходила в школу и не очень интересовалась происходящим, но ее дедушка, боявшийся пропустить хоть слово, купил небольшой транзисторный приемник, чтобы слушать дебаты, даже стоя в очереди. Да, тогда еще были очереди…

Новосельская была одной из немногих, кто впоследствии не разочаровал ни Катю, ни ее дедушку.

И вот ее нет. Политическое убийство? Но зачем было делать это с такой чудовищной и бессмысленной жестокостью? Что это? Желание запугать, показать, на что они способны? Катя на миг потеряла способность рассуждать логически, хотя у следователя эта способность должна быть врожденной, как способность дышать. Эмоциональный следователь — это в лучшем случае доктор Ватсон.

Катя вчиталась в то, что ей удавалось разглядеть. Итак, собака застрелена, темно-серая кавказская овчарка, молодая, примерно двух с половиной лет. Видимо, пес специально натренирован для убийства людей. Трагедия произошла ночью во дворе дома по набережной Карповки, где жила Новосельская. Она не успела дойти до двери своего подъезда всего нескольких шагов.

Пострадал и Тимур Семицветов, помощник Новосельской и ее пресс-секретарь. Собака набросилась на него сзади, и к тому времени, когда на место происшествия подоспела милиция, успела порвать на нем дубленку и впиться зубами в плечо. Семицветов потерял много крови, но врачи считают, что его жизнь вне опасности. Следствие пока не располагает его показаниями.

Все это не умещалось в голове. Такому с трудом веришь, даже когда читаешь романы про темное Средневековье или детективы. В какой-то африканской республике президент во второй половине двадцатого века съедал своих политических противников. Мы до каннибализма еще не опустились (или не поднялись?), но уже травим собаками… Да, недалеко ушла от каннибальского племени самая читающая страна в мире.

Интересно, что по этому поводу думают на Мариинской площади? Или наш глава опять в отъезде?

Фантастичность происходящего переходила все границы. Катя бы совсем не удивилась, если бы все напечатанное в газете оказалось идиотским розыгрышем. Что Новосельская жива-здорова и уже подает в суд на газету с требованием принести извинения и возместить моральный ущерб. Редакция извинится, может быть, даже заплатит тысячу-другую деревянных. Но газета уже продала тройной тираж, сообщение перепечатали другие печатные издания, и слух понесся по городам и весям. Был уже однажды бред какой-то про крыс-мутантов в Московском метро. А ведь все поверили. Катю сколько раз потом спрашивали, не завелись ли подобные зверюшки и в питерских подземных коммуникациях.

Может быть, снова «газетчики шутят»? Это был бы, пожалуй, перебор, но все-таки Катя предпочла бы именно такой вариант.

А потом вдруг пришла спокойная и очень обычная мысль: «Так. Карповка. Это наш район». Значит, не шутка.

* * *

Выкладывая из саквояжа подарки, Олег Глебович в прихожей у Риммы оставил большую записную книжку, без которой не мог прожить и дня. Пришлось ему поутру отправиться за ней.

Подойдя к двери, которую сам когда-то обивал темно-коричневым крепким материалом под названием дермантин (не путать с кожным названием дерматит), он снова заколебался: звонить в дверь или доставать свой ключ. Но так как Римма наверняка уже ушла на работу, Олег Глебович решился и отпер дверь собственным ключом.

В прихожей стоял Савва. В куртке и своей старомодной черной шляпе.

— Я не знал, что в доме кто-то есть, иначе бы позвонил, — начал было оправдываться Олег Глебович. — Ага, вот моя записная книжка! — обрадовался он.

— Да уже и нет никого. Я знал, что вы сейчас придете и решил выйти вместе с вами. Римма Семеновна говорила, что замок запирать не нужно, он просто захлопывается.

— Есть у него такое свойство.

— А я хотел попроситься к вам в ассистенты. Вам ведь иногда нужен помощник? Я бы с удовольствием. К тому же благодаря моему учителю я умею чувствовать душу зверя…

— Как интересно! — рассмеялся Олег Глебович. — А я по дороге сюда думал, где бы вас отыскать и пригласить к себе в ассистенты! Вот она, судьба. У меня можно и поселиться. Буду рад.

— Я с удовольствием, — ответил Савва, поправляя шляпу.

— А Римма? Она не обидится, что вы так внезапно?..

— Мы ей вечером позвоним.

— А может быть, лучше написать сейчас? Она, знаете, такая обидчивая! — И Олег Глебович протянул Савве ручку.

«Уважаемая Римма Семеновна!

Спасибо Вам за кров. Олег Глебович любезно пригласил меня остановиться в его доме, и я переселяюсь к нему. У вас замечательные друзья, Римма Семеновна, они вас любят, и вы сами — очень хороший и самоотверженный человек.

Ваш Савва».

Савва положил записку около телефона и вышел вслед за Олегом Глебовичем.

Глава 21. Отпуск на Красном море

Хирург Валентин Петрович Барханов предпочитал по утрам сбегать по лестнице, не дожидаясь лифта. Какое-никакое, а движение. Когда от дома до клиники едешь в машине, а потом стоишь неподвижно по десять часов у операционного стола, то даже спуск по лестнице превращается в мышечную радость. Но в этот раз в лифте стоял недавно поселившийся в их доме сосед с верхней площадки. Придерживая двери, он гостеприимно сообщил:

— Карета подана, прошу!

И Валентину показалось невежливым отказаться. Поэтому он тоже вошел в кабину. Как оказалось, это решение было для него спасительным.

Сосед — человек непонятного возраста, с лицом под тридцать, с коротким светлым ежиком (а может быть — седым?) и главное — с микродвижениями, интонациями пятидесятилетнего, вез полиэтиленовый мешок с мусором. И Валентин успел подумать про то, как быстро вошли эти мешки в жизнь — все детство ходить с мусорным ведром к помойке было его обязанностью.

— Сегодня включил радио, — внезапно заговорил сосед, — у нас — не погода, а одно дерьмо, зато на Красном море — и воздух и вода — двадцать четыре градуса. Вот где благодать!

— Да? — удивленно спросил Валентин. Он как раз подумывал о том, чтобы улететь куда-нибудь в приятное место недели на две. — И что — есть путевки?

— Да прямо зазывают. Оформляете — и утром в полет. И что актуально — дешевле, чем Крым.

— Телефон не записали?

— Положу вам в почтовый ящик.

Когда лифт остановился внизу, сосед посторонился, пропуская Валентина вперед, и вышел следом.

Барханову оставалось пробежать лишь короткую лестницу от лифта до уличных дверей, и тут-то он обнаружил, что внизу на площадке, где сквозь открытые двери просматривалась часть двора, их поджидал киллер. То есть поджидал киллер, конечно, одного, причем именно его Барханов это знал точно. Самый обыкновенный парень в куртке нацелил ему в голову пистолет с глушителем, а Барханов как завороженный смотрел вдуло пистолета и даже успел подумать: «Вот как это делается!»

Допрыгнуть до парня и выбить у него оружие было невозможно. Он стоял на верхних ступеньках лестницы, а киллер — на площадке у дверей.

В это время сосед, оказывается, не дремал. Он сделал единственное, что мог — швырнул мешок с мусором в пистолет. Однако курок был уже нажат, и пуля, ударившись о пустые консервные банки из мешка, изменила траекторию и пролетела мимо Барханова. Валентин физически ощущал, как она просвистела около уха. Вместо головы Барханова пуля ударила в стену, так что посыпались мелкие брызги. Сосед, не дожидаясь второго выстрела, резко толкнул Барханова к стене и прыгнул на киллера. Валентину даже показалось, что он почти не касается ногами ступенек, а летит в чудовищно долгом прыжке. Однако киллер успел выстрелить в Барханова вторично. Но тут в пространстве между ними появился сосед, и киллер, сообразив, чем все это может закончиться, выронил пистолет на каменный пол у входных дверей рядом с рассыпавшимся мусором и бросился во двор.

— Легко отделались, — проговорил сосед, вставая на ноги и наклоняясь к пистолету — Я же говорил, в отпуск нужно, на Красное море. Хотя, почему на Красное? Морей у нас много и даже несколько океанов.

— Это как раз тот случай, когда принято говорить: «Благодарю вас, вы спасли мне жизнь, теперь я ваш должник», — весело отозвался Валентин. — Чтобы так точно бросить мешок, нужно тренироваться много, долго и постоянно. А чтобы так прыгнуть, необходимо быть профи.

Он помнил это свое состояние веселья еще со времен Афгана. Все по-разному реагируют на экстремальные ситуации — кто замолкает, кто плачет, а его тянет на веселую болтовню. Нормальная парадоксальная реакция. Валентин нагнулся, чтобы помочь собрать мусор с пола и только теперь по неловкому движению соседа понял, что тот успел-таки схватить пулю. Вторую, предназначенную ему, Барханову. К нему вернулось ощущение реальности.

— Покажитесь-ка, — скомандовал он уверенно. — Выпрямитесь, я посмотрю.

— Да что показывать, я и так ее чувствую. Пуля тут, — сосед попытался дотронуться до раны.

— Не нужно. Расслабьтесь и поехали наверх ко мне, я ее достану.

Он нагнулся за пистолетом, так и лежавшим на полу, и завернул его в газету, выпавшую с мусором.

— Где вынете? На кухонном столе? — спросил сосед, внимательно следящий за его манипуляциями. — Не нужно бы вам ствол брать домой — за ним такой длинный хвост может быть…

— Я его утоплю. В Обводном канале. А сейчас прошу быстро ко мне, выну вашу пулю — и на работу. Для вас я найду специальный стол. Поверьте, это и вам со всех точек зрения лучше. Не в травмпункт же идти. Придется писать сто объяснений. С огнестрельным ранением не шутят.

— Да уж какие шутки, — подтвердил сосед, улыбнувшись. — А пуля эта не моя, ее вам посылали.

— Ну вот, видите. Поехали ко мне. Даже у себя в клинике я немедленно сообщаю…

Он тут же достал мобильник.

— Валюша? Барханов, минут на сорок задержусь. Готовьте плановых.

— Убедили, — проговорил сосед. — Поехали. Забирайте себе свою пульку.

* * *

Когда Катя, запыхавшись вбежала в здание прокуратуры, Тамара (Сергеевна), уже восседавшая при полном марафете, сказала:

— Опять опаздываешь. Про Новосельскую слышала? Давай к Самарину, там летучка.

Катя взбежала на второй этаж и распахнула дверь Самаринского кабинета. Действительно, все уже собрались.

Лица пасмурные, даже не обернулись, только Дмитрий Евгеньевич кивнул на стул.

Ничего неожиданного Катя не услышала. Мир взбудоражен, из Москвы уже звонили, скорее всего Сам возьмет и это дело под личный контроль. О Савченко уже все забыли. Было не до него.

— А вот мне говорили, — сказал Никита очень мрачно, — что в Кремле какой-то зловредный вирус обнаружили. И тот, кто там сидит слишком долго, заболевает, и у него развивается слабоумие. — он посмотрел на Самарина, потом на Катю, — Нет, ты прикинь?

— А другие чего ж не болеют? — спросила Катя, — Там же куча народу? Обслуга всякая, политики. Или он не всех поражает?

— Ха, политики, они что же, нормальные? — ответил Никита, — А про обслугу нам просто не говорят. Сдадут в Дом инвалидов или вообще…

Самарин посмотрел на Панкова:

— Никита, мы здесь не анекдоты травить собрались.

— А я тоже слыхал, — серьезно поддержал Панкова Иван Платонович Треуглов, — Есть такой вирус. Американцы специально заражают наших. Бактериологическая война, вот как это называется. Не хотят они, чтобы Россия стала процветающим государством.

Треуглов был следователем предпенсионного возраста, который так и не смог подняться по иерархической лестнице. Сам он считал, что это было следствием его особой неподкупности и честности, но имелось и другое мнение.

— Это к делу не относится, — сурово оборвал его Самарин. — Кстати, Иван Платонович, вам поручается опросить жильцов дома по набережной Карповки. Обойдите все квартиры, узнайте, кто что видел и слышал. Найдите вызвавших милицию. Я проверил — сигнал поступил из телефонной будки, расположенной у соседнего дома. Звонил мужчина. Попробуйте его найти.

Треуглову часто поручали отрабатывать возможные связи по месту жительства, особенно когда можно было спокойно обойтись справкой, что опрос не дал положительных результатов. Еще его коньком считалась борьба с наркоманией, особенно профилактическая. Нужно же как-то использовать кадры. Иногда его сажали за макулатуру, то есть за писание вороха необходимых бумажек. Каждый посетитель прокуратуры мог полюбоваться на солидного седовласого мужчину с красноватым лицом, который, сосредоточенно глядя то на листок перед собой, то на клавиатуру, тычет по клавишам двумя пальцами, одновременно вполголоса бормоча под нос:

— У-го-лов-ное де-ло за… эх, ё-моё, где ж он есть, этот номер-та?

— Теперь, Никита, ты, — Самарин обернулся к Панкову, похоже, по-прежнему думавшему о кремлевских вирусах. По крайней мере вид у него был отсутствующий. — Эй, проснись, замерзнешь!

— Чего это вы, Дмитрий Евгеньевич? — буркнул Никита. — Я слушаю внимательно.

— Весь обратился в слух, — пояснила Катя.

— Похвально, — кивнул Самарин, — Так вот, Никита, выясни пока адреса собачьих питомников. Нужно их все проверить, разузнать, что там делают, к примеру, той-терьеров выращивают или собачьи бои проводят. Нас интересуют те и другие.

— Терьеры-то вам зачем, Дмитрий Евгеньевич? — поинтересовалась Катя.

Самарин вспомнил об останках маленькой собачки, до сих пор покоящихся в глубине морозильной камеры.

— Той-терьеры тоже могут пойти в дело. Катя, повернувшись к Никите, покрутила пальцем у виска. Дмитрий только рукой махнул и продолжал:

— Так вот, Никита, нужно проверить по всей области.

— По области?! — не поверил ушам Никита, — В Лодейное Поле кататься? Между прочим, на дворе конец ноября, чтоб вы знали, Дмитрий Евгеньевич. В электричках можно дуба дать.

— А в газете писали, что нынче зима на редкость теплая выдалась, — вставил Треуглов без всякой задней мысли.

— Вот видишь, что Иван Платонович говорит.

— Так вот пусть он и катается от Тихвина до Приозерска!

— Никита, — Самарин сделал очень строгое лицо, — у Ивана Платоновича своя задача.

— Теперь Катя… У Галины Николаевны сын остался, Кирилл. Сейчас его забрала бабушка. Хорошо бы поговорить с мальчиком и с бабушкой. Может быть, не захотят с нами встречаться, может, им и сказать нечего, но попробовать нужно. Ты человек тактичный…

Никита громко фыркнул.

— В отличие от других, — продолжал Самарин, — Кате можно поручить такое тонкое дело.

— А что?! Что?! — вспыхнул Никита, — Я виноват, что эта дура жалобу накатала, будто я ей чего-то пообещал застеклить? Я ей в следующий раз так застеклю!

— Вот тут ты не прав. Учись работать с населением.

— Дебилы, — проворчал Панков.

— Не дебилы, а сограждане, — сказал Треуглов. Все замолчали.

— Я в больницу к Семицветову.

Глава 22. Человек-кокон

Тимур Кибирович Семицветов находился на излечении в Клинике военно-полевой хирургии Военно-медицинской Академии. Знаменитая клиника специализируется на огнестрельных ранениях, но ведь в Петербурге не существует лечебного заведения, занимающегося исключительно покусами. Нечасто нападают на граждан дикие звери, скорее сами граждане нападают на них.

Обычными покусами занимаются травматологические пункты, но тут случай особый, и пострадавший тоже непрост.

Пока Самарин наряжался в непременный белый халат, он увидел пожилого, но сильного чуть сутуловатого мужчину, думавшего о чем-то сосредоточенно, засунув руки в карманы огромной белой хламиды. Буквально через пару секунд Дмитрий узнал своего старого знакомого из «Добрыни». В голове всплыло и имя-отчество: Осаф Александрович. Человеческая память устроена в принципе так же, как компьютерная, — нажимаешь кнопку и получаешь файл с нужной информацией. Данный файл назывался «Дубинин».

Похоже, криминалист из «Эгиды» пожаловал сюда по тому же поводу, что и Самарин. Раз покорно стоит внизу, значит, наверх не пускают.

В этот момент Дубинин заметил Самарина, продолжавшего бороться с халатом, сшитым на подросшего пигмея.

— Молодой коллега! — улыбнулся Дубинин. — И вы сюда? Рад вас видеть в добром здравии…

— Здравствуйте, — Дмитрий пожал протянутую руку.

— До чего мы дожили! — в обычной манере начал свою речь Дубинин. — Два человека, коллеги, симпатизирующие друг другу, встречаются не за чашкой кофе или чего угодно другого, а только во время ЧП.

— Жизнь такая, — развел руками Дмитрий, — вот закончим это дело, может, и встретимся в иной обстановке.

— Вашими бы устами… — начал было Дубинин, но тут на лестнице показался медбрат. Осаф Александрович повернулся к нему:

— Ну что? Как он? Мы сможем поговорить с ним?

— Буквально две-три минуты. У него большая потеря крови, вследствие этого слабость. Хотя могло быть значительно хуже. Он мужчина крепкий, молодой. Безусловно, оклемается, возможно, даже скорее, чем можно предположить в данных обстоятельствах.

Самарин шагнул вперед.

— Вы тоже к Семицветову? — нахмурился Медбрат.

— Я из прокуратуры.

— Мой коллега, — пояснил Дубинин, — Мы можем пойти вместе, это займет меньше времени. Зачем мучить пациента дважды?

Они поднялись на третий этаж и вошли в отделение. У палаты, где лежал Семицветов, на табуретке сидел сонный охранник. Скучная работа, что ни говори. Ладно еще, магазин охранять, там хоть народ входит-выходит, а уж в больничном коридоре сидеть — тоска смертная, тем более что читать или телевизор смотреть охране не положено. Сиди и бди.

Дубинина и Самарина он пропустил, прочитав их документы от корки до корки, а пропуска — дважды, видно, соскучился парень по чтению.

— Проходите, — буркнул он, недовольный тем, что чтение закончилось.

Самарин и Дубинин вошли.

Тимур Семицветов был похож на кокон тутового шелкопряда с человеческой головой. Как только посетители вошли в палату, он открыл глаза.

— Здравствуйте, Тимур Баягирович, — приветливо сказал Дубинин и присел на стул у кровати. — Как вы себя чувствуете?

— Нормально, — ответил Семицветов потусторонним голосом.

Дмитрий попытался представить, что должен пережить человек, на которого бросается пес-убийца. Наверное, чувство не из приятных.

— Вы могли бы ответить на несколько вопросов? — продолжал Дубинин, — Мы из прокуратуры. Вы политики понимаете, что нападение на вас и убийство Галины Николаевны вызвало большой шум. Дело взято под контроль Кремля.

Лицо, выглядывавшее из кокона, презрительно скривилось.

— Это мы обсуждать не будем, тем более что у нас две минуты, — продолжал Осаф Александрович, — скажите, пожалуйста, вы стояли у въезда во двор и видели все, что произошло?

Тимур качнул головой:

— Нет, я пошел к машине. Потом услышал крик и вернулся. Я видел, что идет борьба, не сразу понял, что это собака. Господи, — прошептал он, — как он рычал.

— То есть вы сначала подумали, что на нее напал человек? — уточнил Дмитрий.

— Нет, — покачал головой Тимур. — Я думал, это зверь. Пантера. Тигр. Медведь. Страшный кто-то.

— Что ни страница, то слон, то львица, — задумчиво проговорил Осаф Александрович.

— Только когда он бросился на меня, я понял, что это пес. Я хотел убежать, не мог.

— Скажите, а людей вы не видели рядом, не обязательно во дворе? На набережной Карповки, например?

— Не было никого. Я бы заметил.

— Собака ведь туда не на метро приехала, — сказал Самарин. — И хозяин, не знаю, как его называть, находился поблизости. Кому-то ведь нужно было сказать «фас».

— В подворотне…

— Скорее всего, — кивнул Дубинин.

— Стоял и смотрел, хорошо ли его питомец справляется с заданием.

— Вы собачник, Дмитрий Евгеньевич? — спросил Дубинин.

— Вроде того.

— То-то я смотрю, вы к собакам неровно дышите.

— Обидно за пса, — сказал Самарин, — Ведь они не люди, они злыми не рождаются, их такими специально воспитывают. Чудовищно!

— Эмоции оставьте, Дима, мы расстраиваем Тимура Баягировича. Скажите, почему вы пошли к машине, а не дождались, пока Галина Николаевна войдет в подъезд?

— Сам не пойму, — сказал Тимур, — Она уже почти дошла, у самой двери была. Оглянулась и рукой мне махнула, мол, иди. Ну, я и пошел.

— Начальство велело, он пошел, — задумчиво сказал Дубинин. — Она была у самой двери?

— Конечно. Оставалось набрать код и войти.

— А если по существу, — спросил Самарин, — кого вы подозреваете? Я имею в виду не эту мразь с собакой, а заказчика.

— Так ведь… — начал Тимур, — многих, и никого конкретно…

В дверях появился медбрат. Аудиенцию пора было заканчивать.

— Ну, поправляйтесь, — сказал Самарин. — Если вспомните что-нибудь, вот телефон. Звоните.

— Обязательно.

Самарин с Дубининым вышли в больничный коридор.

— А кодовый замок там старорежимный. — заметил Самарин, — я утром зашел, осмотрел. Несложный — набираешь цифры, опускаешь колечко. Они часто заедают, и вообще с ними больше возни. Его вмиг не откроешь.

— И преступник об этом знал. Впрочем, ясно и так, — оборвал сам себя Дубинин, — что действовала преступная группа, и они все продумали до мелочей. Они знали, что жертве понадобится некоторое время, чтобы открыть дверь, пусть небольшое. Счет шел на секунды. Я уверен, они заранее все просчитали, что, впрочем, естественно. Профессионалы.

Они спустились вниз, сдали казенные халаты и вышли на улицу.

— Василий Александрович, давайте дойдем до метро, там на Витебском есть хорошая кафешка. Поболтаем немного

— С превеликим удовольствием! — кивнул Дубинин.

Они пересекли площадь перед Витебским вокзалом и вошли в уютное кафе на три столика.

— Дороговато, зато можно спокойно поговорить, — сказал Самарин. Он подошел к стойке и заказал два кофе. — Я, как вы понимаете, все о собаках думаю, — добавил он.

— Понял, вы фанатик. Ладно, валяйте.

— Произошли два убийства…

— Да, даже для нашего города это перебор, — кивнул Дубинин, пригубив кофе. — Норма одно громкое убийство в неделю, а туг два подряд. Куда катимся!

— И в обоих случаях были задействованы собаки. Дубинин посмотрел на него с подозрением.

— А при чем тут случай с Савченко? Его же просто подорвали? Старый дедовский способ.

— Я осматривал место происшествия и кое-что нашел, — ответил Дмитрий. — А потом очевидцы это подтвердили. Перед самым взрывом в ноги к Савченко бросилась маленькая рыжая собачка, одетая, заметьте, в курточку. Савченко пнул ее ногой…

— Какой милый человек! — вставил Дубинин.

— И тут раздался взрыв. Собачка тоже подорвалась. Я нашел ее фрагмент. Вернее, пес мой нашел.

— Собаки-преступники и собаки-детективы. Интересно, — хмыкнул Дубинин и посерьезнел. — Значит, вот как они решили к нему подступиться. Остроумно. Думали, на собаку никто не обратит внимания.

— Да, наверное, расчет был таков: пожилая женщина с собачкой на руках сидела на скамейке у детской площадки. Оттуда хорошо просматривается дом, где жил Савченко, и подъезды к нему. Еще одна характерная черта. Савченко никогда не выходил из дома в определенное время. Видимо, из соображений безопасности. Ни для кого не секрет, что начинают обычно с наблюдения за распорядком жизни жертвы. Поэтому он постоянно менял расписание. Подловить его у дома было непросто, нужно было сидеть и дожидаться. Савченко свою безопасность обеспечивал серьезно. Машина подкатывала ровно в тот момент, когда он выходил на улицу, так что ни ему, ни водителю не нужно было ждать у въезда во двор.

— Значит, у убийц была минута-полторы, — кивнул Дубинин, — пока он пройдет от крыльца до машины и сядет в нее.

— Совершенно верно. Именно в момент, когда Савченко с охраной появляется в дверях, собачка срывается с колен пожилой дамы и бросается прямо к нему.

— Остроумно, — покачал головой Дубинин. — Башковит русский народ!

— Вот и получается, — резюмировал Самарин, — что в этих убийствах общего гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Оба осуществлены с помощью специально натренированных собак.

— А маленькая собачка на что тренировалась?

— Бежать в определенном направлении. На запах, к автомобилю, не знаю, какую они задали ей цель, но что-то подобное.

— Значит, убирают кандидатов в губернаторы, да еще при помощи собак. Ваши соображения? — сказал Дубинин.

— Первое, что приходит в голову, — предвыборная гонка, — пожал плечами Дмитрий.

— Естественно. Но уж как-то слишком очевидно. В лоб. Будь я кандидатом, пожалуй, побоялся бы такими методами расправляться с соперниками.

— И тем не менее, Осаф Александрович, мне кажется, стоит повнимательнее приглядеться к остальным кандидатам. У вас ведь есть такая возможность? Посмотрите, может, что и придет в голову.

Дубинин имел доступ ко всем сведениям, в том числе к личным досье, хранившимся в анналах ФСБ.

— Разумеется, я все просмотрю, — кивнул Дубинин. — Покопаю под кандидатов. И под еще одного человека, ныне действующего губернатора. О нем вы не забыли?

— Это отчасти и в его интересах. Он лишился самых опасных противников. Теперь некого избирать, кроме него.

— Да, — согласился старый криминалист. — Скандал в городе накануне выборов уж точно ни к чему. Скажут, что при старом губернаторе творится! Нужно выбирать нового.

— А вы как считаете, Осаф Александрович? — улыбнулся Дмитрий. — За кого будете голосовать?

— Мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться, — ответил криминалист, подняв вверх указательный палец.

— Быть или не быть, вот в чем вопрос, — кивнул Самарин.

— Спасибо, юноша, обрадовали. Люблю начитанных. Запишите мой новый телефон. Если назовутся «Добрыней», не смущайтесь. Это тоже мы.

Глава 23. Массовый психоз

Елена Штопина не была любительницей газет, а по телевизору смотрела только интересные фильмы, да и то редко. Ей казалось странным, как люди могут проводить время, тупо уставившись на экран, пусть даже не тупо, но уставившись. Как будто нет в жизни ничего более интересного. И уж тем более ей в голову не приходило включать «ящик» утром и смотреть новости. Поэтому она еще не знала о зверском убийстве Галины Новосельской.

Ночью Штопка спала плохо, ей казалось, что где-то рядом в темноте кашляет Чак Норрис Второй, любимый пес, залог семейного счастья.

Чак действительно покашливал Дмитрия ни свет ни заря вызвали на работу, и Штопка осталась с собакой. Ей казалось, что пес чувствует себя неважно. И прыгает не так, как обычно, и хвостом виляет без прежней энергии. Похоже, нужно ехать к ветеринару. Она вспомнила вчерашнего незнакомца — ведь он сразу заметил неладное. Но благодарности к нему она почему-то не почувствовала, уж очень странным он казался. Будь на месте Елены суеверная бабка, она бы сказала — сглазил собаку.

Тревога за пса ее не покидала. Не зная, что перед визитом к ветеринару животное лучше не кормить, Штопка открыла Чаку его любимые консервы, которые он получал только по праздникам. Аппетит вроде неплохой, может, все нормальна…

Но все-таки она решительно сняла с вешалки поводок и сказала:

— Чак, гулять!

Штопка вспомнила, что на одной из соседних улиц, видела вывеску ветеринарной клиники. Нужно сходить туда. Если окажется, что пес здоров, будем считать, что просто погуляли.

Вместе с собакой они вышли из дому и пошли по двору. Елена спустила Чака с поводка, чтобы он немного побегал, и тут случилось нечто неожиданное. Какая-то пожилая женщина, стараясь не подходить к собаке близко, пронзительно закричала:

— Ах ты, гадина!

А затем замахнулась на Чака сумкой. Отраженный стенами домов крик многократно усилился, и нес струхнул не на шутку: Он бросился к хозяйке и прижался к ее ногам, что не помешало ему на всякий случай заворчать, обнажая клыки.

— Ах ты, падаль! Еще рычать на меня! — разъярилась женщина. — Развели тут пакость! Перестрелять бы их всех. Я щас милицию вызову! А ты, шалава рыжая, чего глаза пялишь!

— Вы что, сумасшедшая? — Штопка была так потрясена, что даже не успела рассердиться.

— Что?! — заорала баба. — Я щас тебе покажу, кто сумашедший! Чего псина твоя не в наморднике? Хочешь, чтобы они всех нас перекусали? Жиды проклятые! Понаехали тут!

Жиды были уж совсем не к месту. Тем более понаехавшие. Просто бабе, видно, вспомнилась молодость времен развитого социализма.

— Пойдем, Чак, — Штопка пристегнула поводок и повела испуганного пса мимо крикуньи, сообразив, что «жиды» пришли на ум дворовой скандалистке из-за цвета Штопкиных волос. С точки зрения подобных истеричек, рыжий — значит, еврей. Тем более если одет хорошо. А уж если музыкой занимается или в шахматы играет, то вообще двух мнений быть не может: махровый!

Елена совершенно не умела скандалить и всегда терялась, когда на нее начинали орать. Не было случая, чтобы ей захотелось «отбрить» или «заткнуть» кого-то, напротив — лишь бы уйти подальше, не слышать и не вспоминать.

Бабе такой поворот дела не понравился. Ей хотелось битвы, сражения, дворовой романтики.

— Ах ты, стерва! Узнаю твой адрес, найду на тебя управу! Загадили собачьим говном весь город! Ступить некуда! Мало им, теперь людей травить начали!

Штопка старалась не слушать. «Не нравится, что собаки гадят», — нашла она наконец разумное объяснение безобразной сцене. Она-то носила с собой полиэтиленовый пакетик, чтобы, словно в какой-нибудь Швеции, аккуратно убрать за собакой. Действительно, загадили город. Если бы одни собаки…

— Ладно, Чак, побегаешь в скверике, — Штопка потрепала пса по голове, но он продолжал испуганно жаться к ее ногам. — Да не обращай на нее внимания. Мало ли на свете дур.

Однако настроение было испорчено вконец. Мало того что пес кашляет, еще дуры какие-то попадаются на пути. Вообще все пошло наперекосяк. Обычно, когда они с Чаком шли по улице, прохожие обращали на него внимание и улыбались. Но сегодня почему-то все равнодушно проходили мимо, а кое-кто даже косился. Или показалось?

Кто изменился, мы или мир?

Они вошли в сквер, и Штопка по обыкновению отстегнула поводок. В тот же миг мамаша, гулявшая с ребенком, схватила свое чадо, мирно игравшее рядом, и, прижав к себе, поспешно унесла подальше, словно Штопка с Чаком были людоедами, пожирающими маленьких детей. Возможно, все это происходило только в Штопкином воображении, просто маме с ребенком пора было возвращаться домой… Кто их знает.

Тем не менее Елена решила пристегнуть Чака — о спокойной прогулке речи и быть не могло.

Провожаемые косыми взглядами прохожих, Штопка с Чаком добрались до двери с табличкой «Ветеринарная клиника». Еще вчера эти слова были выведены аккуратными буквами на белом фоне. Сегодня табличка покосилась, на ней появились слова, выведенные чем-то грязным. Слова были обычные, короткие, не имевшие прямого отношения к ветеринарии. Матерные, конечно.

Штопка потянула за ручку, потом заметила звонок и позвонила.

— Вам кого?

— Мне… — растерялась Штопка, — нужна ветеринарная помощь. Собака кашляет.

Дверь открылась, и они с Чаком оказались в приемной. Перед ними стояла девушка в зеленой хирургической одежде.

— Простите, я думала, это снова они, — пояснила она.

— Кто они?

— Комиссия так называемая! А вообще просто хулиганы. Лучше бы за своими детьми смотрели. Видели, как они нашу дверь разукрасили?

— Комиссия? — удивилась Штопка.

— Ну да, хотят нас выселить отсюда. Мол, разносим инфекцию. Думаю, наше помещение приглянулось кому-то. А теперь еще с этими событиями…

— Какими событиями? — спросила Штопка. — Вообще что-то странное происходит. Мы идем, и все на нас косятся. Или у меня галлюцинации?

— Так вы же с собакой! Это все из-за этого убийства. Теперь будут от собак шарахаться. Что у нас за люди! Им скажут «взять», они кидаются как ненормальные.

— Подождите, что за убийство? — спросила Штопка.

— Так Новосельскую собака загрызла,, вы разве не слышали?

— Как? Что вы говорите? Насмерть?

— Ну да, — махнула рукой медсестра. — Говорят, заказное убийство. Веселовский по телевизору панику разводит, вчера показывал какие-то жуткие снимки искусанных детей. Бывают случаи, кто спорит. Но среди людей тоже есть убийцы и преступники, мы же не требуем, чтобы всех поголовно уничтожили. В общем, ужас какой-то.

Дверь открылась, и в приемную вышел Доктор Айболит, по крайней мере, он с успехом мог бы выступать в этой роли на детском утреннике.

— Ну, что у нас? — обратился он к Чаку.

— Да вот кашляет, — сказала Штопка. — И невеселый какой-то.

Через полчаса они с Чаком вышли обратно на неприветливую улицу. Теперь в аптеку за лекарствами и одноразовыми шприцами. У Чака подозревалась аденовирусная инфекция, правда, в начальной стадии. Диагноз уточнят, когда будут готовы анализы.

— Удивительно, как рано вы заметили, — сказал на прощанье Айболит. — Обычно приходят значительно позже, когда сделать что-либо уже очень трудно. Это болезнь нешуточная. Нужно было не трех-, а сразу четырехвалентную прививку делать.

— Но Чак поправится? — насторожилась Штопка.

— Будем надеяться. Многое зависит от вас.

— Поверьте, — добавила медсестра и с любовью взглянула на врача, — Олег Глебович очень хороший доктор.

Елена поняла, что, если она хочет спасти Чака, нужно делать все, что сказал врач. Они шли по Большой Пушкарской, и Штопка вглядывалась в прохожих. Она бы не удивилась, если бы перед ней возникла странная долговязая фигура или раздался глуховатый голос: «Как собака?»

Но прохожие, если и обращали внимание на Чака, то лишь злобно косились на него или обходили стороной. Гулять не хотелось, и Елена с собакой вернулись домой. Странный незнакомец не появился. «Не смог, а может, не захотел», — подумала Штопка, а потом сказала:

— Глупая у тебя хозяйка, Чак. С чего-то взяла, что этот тип должен непременно появиться снова…

Глава 24. Человек, похожий на Скунса

Покупка творога на Кузнечном рынке была семейной обязанностью начальника подразделения «Добрыня» Андрея Кирилловича Светозарова. Два раза в неделю он ставил свой красный «Фольксваген» на Владимирской площади, не забывая включить сигнализацию, и исчезал в недрах рыночного здания минут на двадцать Творогом торговали женщины, от которых исходило ощущение аккуратности и уюта. Он с удовольствием шел вдоль ряда, пробуя с ложек и палочек творог у каждой, пока наконец интуиция не подсказывала, возле кого нужно остановиться. Ему отвешивали килограмм влажноватой массы, которая порой стоила дешевле, чем в магазине, но при этом имела отменный вкус. Женщины его уже узнавали, одни здоровались, другие перешучивались. А уж он благодаря своей натренированной памяти знал их всех в лицо. Но тайных умыслов, связанных со служебной деятельностью, он не имел — никого не подстерегал, не высматривал. Он просто отдыхал на рынке, заодно приобретая важный для семьи продукт питания.

Но в этот раз, когда Андрей Кириллович с возвращался от рынка на площадь, он обнаружил, что на переднем пассажирском сидении его машины кто-то сидит.

Автомобиль охраняла сигнализация, считавшаяся довольно продвинутой, и посему находиться там никто не мог. Однако человек не только сидел, но самым нахальным образом почитывал газету, оставленную на сидении.

Андрей Кириллович, естественно, скандалить не стал: если незнакомец сумел так нагло устроиться в его машине, следовательно, причина у него была. Подойдя к «Фольксвагену» вплотную, он узнал наглеца.

— Привет, — сказал Андрей Кириллович, усаживаясь на водительское место.

После того как однажды этот человек спас в вагоне-ресторане покойного шефа, а заодно и службу безопасности от позорища, продемонстрировав при этом настолько высокий класс приемов рукопашного боя, какой можно было увидеть лишь в фантастическом боевике, Андрей Кириллович по поручению шефа долго и безуспешно пытался на него выйти. У шефа возник тогда полубредовый план взять его на службу, не постояв за ценой. Поиски закончились тем, что начальник службы безопасности однажды очнулся в собственной машине недалеко от Павловского парка с расквашенным затылком и запиской: «Извини, Андрей. Не ходи за мной больше». А теперь человек, которого Андрей Кириллович обозначал именем Скунс, судя по всему, нуждался во встрече.

— Привет, — как ни в чем не бывало, словно они дружески расстались три дня назад, отозвался человек, так похожий на Скунса.

Наконец Андрей Кириллович мог разглядеть его с близкого расстояния. Хотя разглядывать было особенно нечего — обыкновенная куртка, обычное лицо, короткий светлый (может быть, седой?) ежик волос.

— Дело есть, точнее, просьба.

— Говори.

— Здесь ориентиры одного человечка, — гость достал из кармана половинку листа бумаги с напечатанным на принтере коротким текстом. Остальное место занимало изображенное тем же черно-белым принтером мужское лицо.

— Ты помельче не мог подобрать шрифт? У меня после двух контузий зрение не того, — проворчал Андрей Кириллович, всматриваясь в изображение.

Этого человека он точно не встречал.

— Кого ты тут нарисовал? Президента Тумбу-Юмбу или лидера преступного мира Шепетовки?

— Профессор. Этот человек исчез в летний поддень два года назад. Хотелось бы знать подробности: сам он это сделал, или ему помогли. А если помогли, то как и когда.

— Знаешь, сколько нынче такие справочки стоят?

— Потому и прошу.

— Ладно. Как я тебя найду?

— Я объявлюсь через недельку.

Он широко улыбнулся, продемонстрировав искусственные зубы, и вышел из машины.

Андрей Кириллович посмотрел в зеркало заднего вида, как гость уходит к метро. Потом вышел из машины, проверил сигнализацию: она работала идеально.

— Специалист чёртов, — с восхищением сказал он и завел двигатель.

* * *

В конторе Мила значилась заместителем Андрея Кирилловича по информационному обеспечению, ей и доверил он листочек бумаги, переданный человеком, похожим на Скунса.

Сведения, на добычу которых он потратил бы недели две, она принесла на другой день. Полученные данные говорили о расхлябанности и безалаберности в их бывшей системе.

— Все понятно, — прокомментировал Андрей Кириллович, просмотрев полторы страницы текста — Нет человека, нет проблемы. И никаких следственных действий. Так и закрыли.

— Проблему можно возобновить, если нужно клиенту… — Эмилия не любила неясностей, хотя именно из них-то и состояла вся жизнь

— Конечно, а потом она обратным концом, да нас же и по затылку… — он даже показал, как это физически может произойти. — Ладно. Спасибо тебе, я не ждал так быстро. В общем, молодец ты, Эмилия Петровна.

После ее ухода он посидел несколько минут в легкой полудреме. Всю ночь он провел, отрабатывая довольно неприятный, но денежный заказ клиента, и теперь ему хотелось спать.

* * *

Телефон зазвонил в ту же секунду, когда по радио заиграли гимн. Это значило, что наступила полночь, и, следовательно на метро она опоздает.

Взяв трубку левой рукой, Ольга Васильевна правой стала регулировать подачу жидкого азота.

— Оленька, у тебя как? Я сворачиваюсь.

— Спасибо. Буду внизу через десять минут.

Она положила трубку и начала постепенное выключение приборов. Стрелка самописца, был у них еще и такой ветеран, задрожав, вместо красивых синусоид принялась рисовать зигзаги с немыслимыми амплитудами и наконец замерла.

Осталось проверить водопроводные краны, розетки. Иногда кто-нибудь чересчур забывчивый оставлял открытым кран, подключенным к прибору, ночью напор воды увеличивался, тонкий резиновый шланг срывался со стеклянного патрубка, и в результате вода, растекшись по полу, тонкими струями падала на головы соседей снизу. Такое за годы ее работы случалось лишь дважды, но с тех пор, уходя последней, она скрупулезно выполняла все инструкции — проверяла краны и электроприборы.

Погасив свет, Ольга закрыла дверь на контрольный замок, вставив внутрь бумажный лоскуток со своей подписью. Теперь оставалось пройти по затихшему полутемному коридору до лестницы. Кое-где в лабораториях горел свет, слышались голоса и смех. Ее институт был в этом смысле особенным. Здесь в любое время суток кто-нибудь да работал — некоторые эксперименты длились по семьдесят, а то и больше часов, и поэтому даже в самые дикие дисциплинарные времена, о которых теперь помнят лишь старожилы, у них был вольный режим.

Подходя к лестнице, Ольга с удовольствием затянулась запахами, характерными тоже только для ее института — это была невероятная смесь паров сухого льда и кипящего жидкого азота, разложившегося хлорофилла, дешевых сигарет и озона, — чего тут только не было. Этот запах много лет назад они перевезли с собой из старого корпуса, он, словно верный домовой, всегда присутствовал в их институте.

Институт Ольга любила. Она проработала в нем двадцать лет — всю сознательную жизнь.

Внизу ее ждал Константин, недавно остепенившийся докторской. Они жили на соседних улицах, и он ее подвозил на своих «жигулях», когда она засиживалась в лаборатории.

Уже несколько недель подряд Ольга Васильевна сразу после школы ехала к метро «Политехническая». Там поблизости было здание Института цитологии. Она, «биолог милостью Божьей», как ее когда-то назвал сам знаменитый академик Писаржевский, участвовала в грандиозном проекте, о котором раньше можно было только мечтать.

Когда она вместе с десятком старых друзей и единомышленников, — их старость была, правда, понятием относительным, некоторым не исполнилось и тридцати, — бросилась очертя голову создавать гимназию, чтобы нести современным детям свет новейших естественно-научных знаний, даже тогда свой институт она не считала покинутым навсегда. Просто в те годы наука впала в некий анабиоз, и как она сама же сказала, если сон разума может рождать только чудовищ, ей лично стоит попробовать себя в другом направлении. Хотя бы временно. Нельзя сказать, что наука воспряла. Ученые, как дети, — хорошего им всегда мало. Дали денег на один эксперимент — немедленно оказалось, что требуется ставить десять. Это всегда так. И все же началось в их институте заметное оживление.

А потому ее бывший завлаб, который, кстати, сам шастал несколько лет по заграничным институтам, призвал ее телефонным звонком к новому делу.

— Хватит, Ольга, погуляла на стороне, теперь возвращайся в стойло. Есть идеи.

Бросать школу, которой она отдала в последние годы столько любви, энергии и страданий, Ольга, конечно, не собиралась. Это было бы хуже, чем предательство. Но работать по вечерам в лаборатории — с удовольствием. Ей и так постоянно снилось, словно она возвращается за рабочий стол, чтобы ставить эксперимент, а вокруг незнакомые лица, ее никто не знает и не верит, что она человек не посторонний.

Вообще-то все эти годы ее из института никто и не увольнял. В своей лаборатории Ольга продолжала числиться на четверти ставки и находилась как бы в бессрочном отпуске.

Заявку на грант писали в ее квартире впятером — где еще найдешь столько свободного места? Процесс занял три вечера Каждый из них в одиночку сделал бы это быстрее. Впрочем, две головы лучше одной, но пять — уже тормоз. Ольга не особенно верила, что им улыбнется удача. Однако все свершилось, и она снова начала ставить эксперименты за тем самым рабочим столом, который несколько раз снился ей.

Глава 25. Колоритные Масленниковы

Иван Платонович Треуглов к каждому заданию подходил вдумчиво и методично. Сначала он все хорошенько осмысливал, оценивал ситуацию со всех сторон и только затем начинал действовать в соответствии с выработанной системой. И сейчас, получив от начальника (Самарина) поручение опросить жильцов дома по набережной Карповки, где жила Новосельская, он взялся за выполнение задания с полной ответственностью.

Во-первых он набросал план двора, что всегда помогало ему лучше сориентироваться. Художником Иван Платонович был неважным, но в данной ситуации его мастерства было достаточно вполне.

Двор, где жила Новосельская, имел неправильную форму с выступом напротив подъезда, куда направлялась Галина Николаевна. Посередине находился разрушенный фонтан, окруженный газоном, давно пришедшим в такое же запущенное состояние. Если смотреть со стороны Карповки, то справа напротив фонтана находилась низкая темная арка, ведущая в соседний двор. Оттуда, если знать путь, проходными дворами можно было выйти на Чкаловский проспект. Был еще один выход со двора — с левой стороны за уступом, который в этом месте образовывал дом. Арка выходила на узкую улочку, упиравшуюся в набережную Карповки. Именно на этом углу и находился тот самый телефон-автомат, из которого в ту ночь позвонили, вызвав наряд. До сих пор не было известно, кто это сделал.

Это и предстояло выяснить Ивану Платоновичу.

Первым делом он направился в районное отделение милиции, рассудив, что информация информацией, но лучше обо всем порасспросить самому. И теперь он удобно расположился в кабинете своего хорошего знакомого капитана Селезнева. Треуглов не пил, во всяком случае, в рабочее время, они с приятелем ограничились крепким чаем.

— Ну, рассказывай, Иван, какими судьбами? Убийство кандидатши копаешь? — спрашивал Селезнев.

— Его, — ответил Иван Платонович, прихлебывая горячий чай. — Ты-то небось доволен, что дело сразу в город перевели, у вас и так головной боли достаточно.

— Спрашиваешь! Только этого убийства нам не хватало.

Они еще некоторое время говорили о женах, детях и внуках, вспоминали старых друзей, сошлись во мнении о том, что раньше все было не так, а значительно лучше, и наконец Иван Платонович подошел к тому, зачем он, собственно, и пожаловал.

— Слушай, Петро, ваши ведь по вызову ехали в тот самый дом. Какая же собака их вызвала?

— Ну не та, что грызла! — капитан Селезнев расхохотался собственной шутке.

Иван Платонович тоже вежливо улыбнулся, а потом сказал серьезно:

— Посмотри, когда зарегистрирован звонок.

— Капитан Селезнев по внутреннему телефону соединился с дежурным. Ответ соответствовал полученному прокуратурой: звонок от неизвестного лица поступил в десять сорок шесть вечера.

— А что конкретно он говорил, этот неопознанный объект? — спросил Треуглов. — Кто, кстати, принимал звонок?

— Дак, наверное, Полищук. Он тогда дежурил, он и принимал. Но он сейчас дома После ночи спит небось.

— Давай позвоним ему. Если разбудим, ничего страшного: проснется, снова заснет. Зато дома застанем.

Слава Полищук действительно оказался дома и уже не спал, хотя после ночного дежурства ему удалось прикорнуть всего часа на два, потому соображал он медленнее обычного.

— А? Что? Да. Когда? — сказал он, когда капитан Селезнев разъяснил ему, в чем дело.

— Что это с тобой, не выспался, что ли?

— Никак нет, товарищ Селезнев!

— Он что, больной? — тихо поинтересовался Иван Платонович, слушавший по параллельному аппарату.

— Умный больно. Шутит все, — прикрыв трубку рукой, ответил Селезнев, а затем рявкнул: — Ты, Олег, по делу давай. Кто наряд вызывал, как говорил, что сказал?

— Звонил мужчина, судя по голосу, лет… я бы сказал, от тридцати до сорока, ну, может, сорока с чем-то. Не молодой, но и не старый. Голос с хрипотцой, низкий. Кто его знает, вот вы сейчас опросили, Петр Иванович, и я подумал, может, голос был изменен…

— Почему подумал? — коротко спросил Селезнев.

— Тогда нет, это сейчас я так думаю. Ну, может быть, показалось… Не знаю. Дышал тяжело, будто запыхался.

— Что он сказал?

— Сказал, что у Масленниковых шум, крики, кто-то на помощь зовет. Сказал, что нужно срочно вызвать наряд, похоже, есть жертвы. Я спросил, что он видел. Он говорит, я мимо проходил, видел, как кому-то проломили голову, в общем, нужно ехать немедленно Я и послал ребят разобраться. Честно сказать, меня удивило, что один только звонок был. Обычно если серьезный шум во дворе, то сразу несколько человек звонят. С другой стороны, сейчас всем на все наплевать.

— Это уж точно, — проворчал Треуглов.

— Скажи, Олег, ребята сразу выехали по вызову?

— Да не совсем, — задумался Полищук, — может, минут через десять-пятнадцать…

— А то и все двадцать! Вот орлы, — прокомментировал капитан Селезнев, — приезжают, а там уже труп окоченевший, все пьяные валяются, никто ничего не помнит.

— Вы же сами знаете, Петр Иванович, пока сели, пока мотор завели, пока доехали.

— Знаю, конечно, не маленький! Ну, и что Масленниковы?

— Так до них же не сразу доехали. Мужика по дороге подобрали, которого собака грызла. Пока с ним разбирались, пока вызывали скорую по рации, еще время прошло. Потом Новосельскую обнаружили. А уж когда пришли к Масленниковым, у них уже никто и лыка не вяжет. Пьянка-гулянка была. Так это у них каждый день. Их спрашивают, кто кричал, никто ничего не помнит. Может, и кричали. Там женщины были, кто знает, что им могло в голову прийти с пьяных глаз. Сами знаете, как это бывает.

— Да уж знаю, — вздохнул Селезнев. — А насчет головы как? Ну, мужик-то по телефону сказал, что голову кому-то проломили?

— Головы вроде у всех целы. Ребята проверили у присутствующих документы, непрописанных выставили. Одного мужика, который права качать начал, в обезьянник на ночь посадили. А так все тихо. Я думаю, у них орали, грозились голову проломить, а соседи услышали и решили, что кого-то убивают, ну и позвонили.

— Это все?

— Вроде да.

— Ну ладно, Олег, досыпай. Если еще чего в голову придет — звони, у меня тут начальство из прокуратуры сидит, — Селезнев оглянулся на Ивана Платоновича и подмигнул, — проверяют вашу работу.

— А что? — сразу стал в оборонительную позицию Олег. — Выехали максимум через десять минут, даже через пять…

— Я понял. Выехали на три минуты раньше вызова. Ладно, бывай.

Капитан Селезнев положил трубку.

— Видишь, Иван, что получается. Звонил какой-то мужик, причем не из дома, а с улицы. Значит, мимо проходил, может быть, у них под окнами. Эти Масленниковы на первом этаже живут. У них пьяная драка, угрожают, кричат. Он вышел на улицу, стал звонить, сказал, голову проломили. Тут он правильно рассчитал. Нужно сразу на мокрое дело звать, тогда быстрее приедут.

— Еще вопрос, — подумав, спросил Треуглов. — Звонок был сразу в отделение или позвонили по «02» и уже оттуда передали к вам?

— Сразу в отделение, это наверняка

— Значит, звонивший знал ваш номер. Скорее всего, местный житель.

— Да наверняка их сосед! — выдвинул свою версию капитан Селезнев. — Эти Масленниковы у всех в печенках сидят! В среднем каждую неделю-две обязательно к ним выезжаем. Раньше их бы выслали из Ленинграда на сто первый километр, и дело с концом. А теперь нельзя, демократия! Нарушение прав человека. Они и за квартиру уже третий год не платят. И живут, никто их не трогает. Теперь такие у человека права: пей, не работай, дебоширь, а тебе еще гуманитарную помощь принесут!

— Значит, мужик шел по двору. Слушай, это же было за несколько минут до нападения на Новосельскую, — сказал Треуглов. — Может, он видел чего? Собака наверняка уже была где-то рядом. Хорошо бы его отыскать! Где там ваши Масленниковы живут? Нужно в первую очередь их соседей опросить.

— Сейчас дам тебе заветный адресочек, — усмехнулся капитан Селезнев. — У нас этих красавцев все знают. Там, значит, расклад такой: старики-родители и два сыночка неработающих, одному двадцать три, другому двадцать восемь. Сама-то Масленникова вроде сейчас уборщицей нанялась, а мужика, я слышал, опять поперли, он сторожем служил. В общем, сходи к ним. Колоритная публика!

Глава 26. Экскурс в прошлое

Не нужно было бы ему влезать в это дело — узнавать подробности о смерти отца Платона. Но ничего он не мог с собой поделать, а все оттого, что ощущал свое родство с сиротами. Однажды даже поймал себя на мысли, что подобно марксистам мог бы выставить собственный лозунг типа «сироты всех стран, объединяйтесь!».

Кстати, одним из таких сирот был Андрей, которого он, нынешний Николай, помнил по их общему детскому дому в Павловске, что километрах в сорока от тогдашнего Ленинграда. Это Андрей Кириллович Моню едва помнил, потому что старшие редко обращают внимание на младших. А Моня Зельцер-8 не просто помнил — Андрей был его кумиром. Соломоном Зельцером под номером восемь, а других Моней в их детском доме не было, он числился, потому что прибыл восьмым из детей, которых под колпаками доращивал гений педиатрической науки Соломон Давидович Зельцер. Это были дети юных матерей, зачатые по недоразумению, рожденные недоношенными; дети, которых матери подарили державе, подписав соответствующий акт. Малюток травили еще в утробе — аборты тогда запрещал уголовный кодекс — но плоды скорой любви цепко держались за жизнь, и при появлении на свет тогдашняя медицинская парадигма признавала их нежизнеспособными. Однако Соломон Давидович соорудил боксы с необходимой температурой и влажностью, где под прозрачными колпаками доращивал их до состояния, когда их могли уже считать человеческими младенцами. В своем отделении клиники он жил сутками, там у него была раскладушка. Все его подопечные были безымянными, числились под номерами и, дорастив, профессор Зельцер одаривал их своим именем. Правда, девочки все же становились не Монями, а Манями.

От профессора их, уже грудными младенцами, перевозили в Дом малюток. Все это, если разобраться, звучало довольно забавно. Даже само понятие — грудной младенец на искусственном вскармливании. Никто из них ни разу в жизни не прикоснулся к материнской груди. Все они выглядели довольно слабыми, отставали в развитии, но при этом обладали поразительной стойкостью. А по достижении семи лет переводились в Павловский детдом. За этим следил сам Соломон Давидович, потому что директор был его другом и лишь про этот детский дом он мог сказать уверенно, что там не воруют.

Уже в первый день детдомовской жизни он, Моня Зельцер-8, в метриках которого на месте матери и отца стояли прочерки, убедился, что в человеческой жизни есть место подвигу. Этот подвиг совершил на его глазах старший детдомовец Андрей.

Моню доставили в последних числах августа. Директор, отметив его малые рост, вес и общую хилость, сразу поставил его на «УДП» (усиленное детское питание), а это значило, что к общей для всех еде Моне были положены дополнительный кусок белого хлеба с кубиком сливочного масла и стакан молока.

Он ходил по коридорам, слегка ошалев от обилия взрослых людей. Там, где его выращивали прежде, Моня сам считался взрослым ребенком. Здесь же неожиданно оказался самым младшим. А такого количества больших ребят одновременно он пока не встречал.

Здание готовили к осени. Старшеклассники мыли в палатах полы и окна. Моню привели в палату, показали кровать Он подошел к распахнутым окнам, увидел перед собой с высоты третьего этажа большой, освещенный солнцем мир, и в этот момент дверь в палату захлопнулась.

Другой ребенок заплакал бы, замолотив в дверь, стал звать взрослых, а Моня вскарабкался на подоконник. И когда встал, касаясь рукой скользкого стекла, ему и стало по-настоящему страшно. Его зашатало, и он упал вниз головой. Но улетел недалеко, так как подол рубашки зацепился за гвоздь. Если бы он весил чуть больше, скорей всего, рубашка или гвоздь не выдержали бы, и полет закончился трагически. Но получилось так, что он повис над землей, слегка раскачиваясь и видя перед собой уходящую вниз стену дома.

Воспитатели были непонятно где, они привыкли к самостоятельности воспитанников и не слишком беспокоились. Однако всеобщий крик быстро привлек их внимание, хотя все длилось несколько минут. В эти минуты Андрей, мальчик, старше Мони лет на семь, убедившись, что дверь Мониной палаты заперта, рванулся в соседнюю и вылез через окно на карниз. Увидев его, медленно, но уверенно продвигающимся по карнизу к Моне, все замолчали. Моня молчал тоже, медленно раскачиваясь на подоле рубашки. Взгляды всех, кто стоял, задрав головы, на земле, были сосредоточены на них, как лучи прожекторов на мишени в ночном небе.

— Не бойся, пацан, слышь, сейчас я тебя сниму, — приговаривал тихо Андрей, приближаясь к испуганному малышу. — Все будет хорошо, не бойся.

Слова успокоили Моню. Он перестал размахивать в воздухе руками и ногами, и рубашка, уже начавшая было трещать, все-таки выдержала.

Самое трудное началось, когда он приблизился к Моне вплотную. Ему мешало открытое окно, да и за висящего Моню было не зацепиться. Однако он изловчился: кончиками пальцев перебирая край рамы, перегнувшись и упираясь босыми ногами в узкий карниз, он все же обошел, преодолел раскрытую створку окна и, обняв Моню, рухнул на подоконник. Все с облегчением вздохнули. К этому времени директор успел взбежать на третий этаж, открыть своим ключом дверь палаты и протянуть руку Андрею. Через несколько мгновений спасенный стоял на полу, а совершенно обессиленный спасатель сидел рядом. Директор поднял его, обнял и повернулся к Моне.

— Молодец, что не орал, — похвалил он.

И решив, что воспитанники получили главный урок, умчался по своим делам.

С тех пор Моня узнавал Андрея издалека. Андрей же, как ни странно, скоро забыл про тот случай — слишком он был ничтожным в ряду его приключений. Сильный, широкоплечий, он казался идеалом для хилого малыша, и не счесть, сколько раз, засылая, тот мечтал: «Вот бы и мне таким вырасти!» И Моня сам, без наставлений и советов, стал делать из себя человека. Жаль только, Андрей не увидел его успехов. Примерно через полгода он исчез, чтобы возникнуть в одном очень специальном учебном заведении, где сирот превращали в профессиональных разведчиков или, по крайней мере, сверхсекретных «рыцарей плаща и кинжала». Спустя годы похожий путь проделал и сам Моня Зельцер-8.

И даже теперь, когда он, давно выросший из тела Мони, заочно награжденный орденом Золотого меча за спасение японской принцессы, заочно получивший статус почетного гражданина города Картахена государства Колумбия и также заочно приговоренный к смерти в нескольких странах, в том числе и в той, которую называл Родиной, даже теперь в разговоре с Андреем он на мгновение ощутил в себе знакомое детское чувство, с каким младшие смотрят на старших.

* * *

Вернувшись в свой город, знакомый до слез, Геннадий обнаружил, что по улицам ходит немало таких же, как он, однажды хапнувших шальные деньги, вкусивших на мгновение кайф богатства и тут же потерявших все.

— Стой, кто идет?! — окликнул его как-то раз на Невском человек, при ближайшем рассмотрении оказавшийся бывшим начальником Геннадия по проектному институту. Поразительно, что он по-прежнему оставался тем же самым начальником отдела.

— Я слышал, ты высоко взлетел, фабрику построил. — Начальник явно ждал подтверждения своих слов. — Вспомнил! В газете видел твое фото и интервью: «Российскую обувь будет носить весь Северо-Запад». Ну как, обул?

— Меня обули. И умыли, — невесело отмахнулся Геннадий.

* * *

Этот самый начальник остановил Геннадия около магазина, из которого Геннадий только что вышел. Там по-прежнему продавали обувь. Но только уже другую, не ту, что делали на его фабрике. И не было ни одного знакомого лица.

— Вам помочь? — спросила продавщица (он их тогда называл менеджерами по продаже). — Только что пришла новая партия итальянских туфель.

— Да нет, спасибо, — неопределенно ответил он. — У вас директор не Галина Федоровна Николаева?

— Нет, — удивилась продавщица, — такого директора у нас не было.

— Был. Но очень давно, — проговорил он.

Продавщица наморщила лоб и вспомнила:

— Так это та, которую посадили?

С тоски он зашел в первую попавшуюся кафешку, выпил сто грамм водки и решил встретить жену. Его осенила удачная мысль: квартира — вот где деньги зарыты. Спасибо этому чудику, который у них жил. Продать квартиру — вернутся деньги.

На радостях он выпил еще стопарик и поехал к школе жены.

Глава 27. Муки тети Пани

— А это на помойку, — Валентин махнул рукой на большой черный мешок для мусора, доверху набитый одеждой.

— Как же на помойку! — возмутилась тетя Паня. — Вещи-то какие хорошие, их еще носить и носить. Если вам не нужны, можно ведь и в комиссионку сдать, за них хорошие деньги дадут!

— Господи, какая комиссионка! — отмахнулся Валентин. — Ну, подумайте сами, Апполинария Сидоровна, как это будет выглядеть: знаменитый хирург сидит в очереди с мешком старого тряпья, чтобы сэкономить какие-то гроши. Просто курам на смех!

— Так может, себе оставите, Валентин Петрович? Наденете когда, мало ли чего. На дачу, в лес по грибы, машину чинить, вдруг сломается. Да хоть дома донашивать. Мой старик завсегда…

— На дачу я в спортивном костюме поеду, по грибы я так давно не ходил, что, наверное, не вспомню, как это делается, а если машина сломается, на это у меня есть механик и водитель.

— Так дома…

— Дома старое пальто, уж извините… Все-таки не блокада у нас пока.

— Ну как хотите.

Тетя Паня вынесла мешок в прихожую и там неспешно и внимательно рассмотрела вещички. Кое-что (рубашки, свитера) пойдет внучке Аленке, хорошо сейчас одежка пошла одна для всех — издали посмотришь, не поймешь, девка или парень. А вот костюмчик да пальтишко придется выбросить, на зятя маловаты будут.

Тетя Паня аккуратно сложила костюм и пальто обратно в мешок и положила в кладовку. Завтра с утра будет убираться и выбросит вместе с остальным мусором. А Аленка-то как обрадуется свитерам!

* * *

Когда ученик седьмого класса и житель деревни Малые Выселки Валентин Барханов решил, что станет врачом, над ним смеялась даже мать.

— Да ты что, Валюха, перекрестись! Ты сам-то хоть одного доктора видел?

И вправду, Валентин видел лишь фельдшера, точнее, фельдшерицу, да и то несколько раз в жизни. Однажды, правда, в соседнюю деревню, что была за большим оврагом и называлась соответственно Большие Выселки, прилетал вертолет, набитый докторами. Это случилось, когда какой-то большой начальник неизвестного происхождения забрался в их леса на охоту, а там его, словно сохатого, прострелили насквозь. Тогда из области был вызван санитарный вертолет, вызволивший начальника из беды.

Валентин ничего этого не видел, потому что отсыпался после ночной рыбалки на сеновале, где внизу по ночам шумно вздыхала корова да негромко квохтали куры, спавшие на насесте. Он проснулся, когда зеленый вертолет с большими красными крестами на бортах уже улетал. Начавшиеся потом рассказы о вертолете, о десанте суровых врачей-спасателей, которые якобы прямо в воздухе сделали начальнику первую операцию, Валентина впечатляли еще больше. Врачи предстали в его воображении в облике то ли посредников Божиих — ангелов, то ли космонавтов и водолазов одновременно. С точки зрения мальчика, они явно были необычными земными людьми. Поэтому к вечеру Валентин знал: он тоже станет врачом.

К счастью, его мать была учительницей, правда, начальных классов. Но все же она иногда ездила в райцентр и, поддавшись уговорам сына, привезла из тамошней библиотеки книгу старинного писателя Вересаева «Записки врача». За две недели Валентин прочитал книгу столько раз, что выучил наизусть. Заодно он еще и узнал, чем врачи занимаются в жизни. Скоро из-за сына мать стала самой активной читательницей районной библиотеки. Она привозила книги про Авиценну, Пирогова, Роберта Коха, «Справочник фельдшера» Валентин выучил наизусть.

Увлеченный человек редко остается в одиночестве. Постепенно слух о том, что в деревне Малые Выселки есть школьник, который запоем читает книги про врачей и даже выучил наизусть фельдшерский справочник, пошел по райцентру и достиг ушей главврача местной больницы. Тот был человеком занятым, но нашел несколько минут, чтобы увидеться с матерью интересного школьника и передать ей несколько годовых подшивок журнала «Медицина и фармакология».

В их и соседней деревне средней школы не было. Чтобы получить аттестат зрелости, полагалось ходить за семь километров в село Большой двор. Но даже и там не учили иностранный язык и литературу. Приехавшая из столицы юная учительница, сумела спустя месяца полтора перебраться куда-то в центр, и в аттестате Валентину и его сверстникам вместо оценки поставили прочерк. Так что ежедневное хождение за семь верст в школу дало Валентину немного пользы, но аттестат он все же получил и поехал с ним в Петербург, который тогда еще носил совсем иное имя.

Приемную комиссию медицинского института он искал полдня, а когда горделиво предъявил девушке-секретарю свой аттестат с пятерками почти по всем предметам, она странновато хмыкнула и пошла звонить по телефону. Но документы у него приняли и даже дали место в общаге, в комнате на шестерых.

— Парень, не надейся! — убеждали его — Здесь медалисты режутся. У них первый экзамен — сочинение. Это такая заруба!

Почти все соседи Валентина поступали уже по третьему разу, причем дома занимались с репетиторами Он же о таком слове услышал впервые.

Говорили еще, что списки зачисленных составляются чуть ли не за годы вперед и нужен серьезнейший блат, чтобы уверенно пройти все экзамены.

Он и должен был провалиться сразу. Почему определяющим для будущих врачей было сочинение, никто не знал. Но этот порядок существовал всегда. Когда в большой аудитории им назвали темы, он понял, что не справится ни с одной. И решил написать о другом: «Семь теорий происхождения рака».

Через три дня он в толпе абитуриентов изучал списки допущенных к следующему экзамену. Счастливчиков было немного. Остальные с печальными лицами шли в приемную комиссию за документами. Но когда туда заявился и он, та же девушка-секретарь сказала:

— Барханов? Вам нужно пойти к ректору.

Зачем идти к ректору, если с ним все кончено, он не понимал, но шел с бьющимся, как колокол, сердцем.

Оказывается, накануне ректор заглянул в приемную комиссию, и ему как смешной казус показали сочинение какого-то полуграмотного деревенского паренька. Ректор перелистал странички, исписанные старательными каракулями, и унес их к себе.

С тех пор прошло более двадцати лет. Кто мог подумать, что деревенский мальчишка станет одним из лучших хирургов города…

Глава 28. Суета сует

Сидеть первые пять минут в остывшей машине — небольшое удовольствие, пока воздух из печки не согревает ноги, а потом расходится по салону. И то ли от перехода из холода в тепло, тс ли просто от усталости Ольгу бросило в сон. Константин, ведя машину, продолжал говорить о судьбах российской фундаментальной науки, про то, что багаж, накопленный в шестидесятые и семидесятые годы, скоро себя исчерпает. В общем, «с чем жить будем дальше, господа?» Ольга, выныривая из полудремы, поддакивала ему и тут же отключалась вновь. Но и полусонные мысли ее были о делах, о семье.

Конечно, просто безобразие с ее стороны — так запустить дом. Вчера она тоже пришла поздно, и Геннадий встретил ее с угрюмым лицом, но сдержался. Она видела, что его продолжает преследовать неудача, и понимала, что от сидящего над разбитым корытом человека трудно ждать жизнерадостной улыбки и участия. Он и раньше большой чуткостью не отличался. Но то, что он учинил днем, когда встретил ее по дороге из школы, не въезжало ни в какие ворота. Радость от возвращения мужа продлилась лишь первые час-два, довольно быстро она почувствовала его, нарастающее с каждым днем раздражение. Дурные эмоции и мысли, как известно, вызывают аналогичную ответную реакцию. Постепенно Ольга тоже прониклась неприязнью. Тем более, она никогда не одобряла странного бизнеса Геннадия.

— Если в стране богатство не нарастает, то одни люди могут увеличить свой капитал только за счет других, — говорил он, когда еще создавал свой первый строительный кооператив и убеждал ее бросить науку, чтобы пойти в его кооператив бухгалтером.

Слава Богу, ей тогда хватило стойкости. Иначе кем бы и где они были сейчас?

Однажды летом с ней разговорилась в электричке женщина, оказавшаяся жертвой аферы Геннадия, — у нее он взял пять тысяч рублей, а вернул, так ничего и не построив, спустя два года те же деньги, к тому времени не стоившие и пяти старых рублей. Когда Ольга поняла, что женщина рассказывает о кооперативе ее мужа, ей стало стыдно и страшно. Ей казалось, что женщина как-то по-особенному приглядывается к ней, словно догадываясь, кто сидит напротив. Дома она немедленно сказала все, что думала об этой афере Геннадию. Но на него гневная речь не произвела никакого впечатления.

— А государство как с нами поступило? Представь, она бы эти деньги положила на книжку. Что с ними бы стало? То же самое — она бы все потеряла. А так хотя бы нам польза. Между прочим, деньги она не зарабатывала, ей банк выдал. И, кстати, назад с нее никто ту ссуду и не попросит. Все уже забыли.

Все их разговоры на тему честного бизнеса заканчивались примерно так же. В противовес Ольгиной логике у Геннадия выработалась своя. Они оба чувствовали в последние годы, что подобные разговоры и споры по поводу зарабатывания денег уводят их все дальше друг от друга.

И все-таки жаль его. Она, конечно, правильно поступила — не побежала следом после постыдной сцены, а поехала в институт и теперь возвращается за полночь. Теперь нужно наводить мосты, так сказать, согласия.

Ночью она все перестирала своим мужчинам, одновременно готовя обед. Закончила дела в половине четвертого, а в девять — первый урок. Поэтому Ольга не стала гладить, оставив целую кучу мятой одежды на диване: времени нет, придется ей лежать до завтра.

Усталость проявилась уже на первом уроке. Интереснейшую тему она рассказывала настолько тусклым голосом, что ей самой противно было себя слушать. Дети, как водится, мгновенно почувствовали ее настроение и начали перешептываться.

— Урок — это спектакль. Педагог должен относиться к каждому уроку, как к своей премьере, — говорил ей когда-то учитель, из-за которого почти весь ее класс устремился на биофак.

Учитель жил далеко, на другом конце города, но она несколько раз ездила к нему посоветоваться.

— Оленька, проснись и пой! — неожиданно проговорил Константин.

— А я думала, мы еще едем, — проговорила она, очнувшись, — просто на перекрестке остановились. Спасибо тебе, Костя. Извини, что заснула. Небольшое удовольствие — возить спящую бабу.

— Сказать честно, я подглядывал: ты и спящая очень хороша, правда, говорящая — еще лучше.

— Да ну тебя! — Ольга рассмеялась и вышла.

Как немного нужно для поднятия настроения — всего-то мужской комплимент!

* * *

К Масленниковым Иван Платонович решил пока не ходить. С ними все с самого начала было ясно, такая семья живет практически в каждом доме. Их можно для острастки время от времени забирать, сажать в обезьянник, но, вернувшись оттуда, они снова принимаются за свое. Они не умеют жить по-другому, не могут, даже если бы захотели. Но, как правило, не хотят.

Интереснее был оставшийся неизвестным сосед, который проходил по двору за несколько минут до убийства Новосельской. Он мог что-то увидеть Подъезжающую машину, человека, выгуливающего огромного пса… Поэтому, вооружившись списком жильцов, Иван Платонович начал методично обходить квартиру за квартирой, начав с подъезда, где на первом этаже жили те самые Масленниковы.

Он начал с квартиры напротив, где, судя по списку, проживала Валентина Константиновна Журавлева с сыном Аркашей. Она оказалась приятной женщиной лет тридцати семи. О Масленниковых она, похоже, могла говорить часами — наболевшая тема.

— Каково мне, вы только представьте себе! У меня мальчишка растет, а под боком эти… Что он слышит, вы и представить себе не можете. Мат-перемат целыми днями. Слышимость у нас — сами знаете. Ругань еще ладно, так парни водят своих девок и, бывает, тут же на подоконнике могут с ними и устроиться. Я однажды вечером вышла с мусорным ведром, — сидят: она с голым задом, он… без штанов. И что, вы думаете, смутились? Куда там! Эта шалава только захихикала, а он мне говорит: «Что, мужика не видала? Небось сына прижила, так знаешь, как это делается». Я мимо прошла, не знала, куда глаза прятать.

— Нужно было сообщить участковому, — наставительно сказал Треуглов.

— А вы думаете, я не сообщала? И я, и другие соседи. Уж писали на них, писали… Если все собрать, «Война и мир» получится. А толку? Ну, знает про их фокусы участковый, а что он может сделать? Ничего. Понимаете, ни-че-го. В самом крайнем случае заберут их в милицию, а на следующий день выпустят. И все. Нет на них никакой управы.

— Тюрьмы переполнены, — покачал головой Иван Платонович, — административные меры не действуют… Да и какой с них штраф возьмешь, если они не работают…

— Вот именно, — махнула рукой Валентина. — Я же говорю, милиция бессильна.

— Кстати, вы слышали, позавчера вечером к Масленниковым вызывали наряд милиции? Вы не знаете, кто звонил?

— Помню, подъезжала сюда машина.

— И у них действительно было очень шумно в тот вечер?

— Да не то чтобы очень. По-моему, ничего из ряда вон выходящего. Попойка, конечно, но это же у них каждый день. Вот видите, — она невесело усмехнулась, — мы уже ко всему привыкли. Если просто кричат, поют, падают, это уже — ничего особенного, в порядке вещей.

— А на помощь никто не звал? Не было ли криков, что, мол, убивают?

— Кто его знает? Не помню, может, и кричали. Это у них каждый Божий день. Но позавчера… Нет, не помню.

— То есть вам не показалось, что позавчера у Масленниковых шумели больше обычного?

— Да, пожалуй, нет… — покачала головой Валентина. — Шумели, конечно, ругались, может быть, даже дрались, но не больше, чем обычно. Я, по крайней мере, ничего сверхъестественного не слышала. У меня, правда, телевизор работал, но когда они совсем расходятся, любой телевизор перекрикивают.

— Тем не менее кто-то вызвал милицию. Это был мужчина, говорил из автомата с набережной. Не знаете, кто это мог быть? — продолжал Иван Платонович.

— Из автомата? — пожала плечами Валентина. — В нашем подъезде у всех есть телефоны. Зачем же звонить из автомата? Тут нужна телефонная карточка. Почему не подняться к себе?

Приблизительно то же самое сказали Треуглову и другие жильцы. Он так и не нашел того, кто вызвал милицию.

Глава 29. Он же Моня…

— Значит, вы никого не нашли, Иван Платонович, я правильно понимаю? — прервал длинную речь старого опера Самарин.

— Погодите, Дмитрий Евгеньевич, я еще не досказал, — с достоинством ответил Треуглов.

Никита закатил глаза к потолку, Катя нарочито тяжело вздохнула. Обстоятельные отчеты Треуглова превращали летучки в пытку. Утренние встречи становились уже не летучками, а длинными собраниями вроде отчетно-перевыборных. У Ивана Платоновича обнаружились все данные идеального оратора для таких собраний: он умел говорить монотонно, бесцветно и очень длинно.

— Все опрошенные мною соседи Масленниковых утверждают, что милицию не вызывали и не знают, кто это сделал. Какие из этого следует сделать выводы? Вывод первый. Вызов мог быть произведен только самими Масленниковыми или кем-то из их гостей, если можно так выразиться. В тот день в их квартире соседи не заметили ничего необычного, хотя следует заметить, что для этой семьи пьяный дебош является нормой жизни.

Дмитрий поймал себя на том, что начинает клевать носом. Сказались бессонные ночи рядом с больной собакой и безутешной женой. Он сделал над собой усилие и прислушался к тому, что говорил Иван Платонович.

— …приписывая это временной амнезии, сопровождающей состояние алкогольного опьянения.

— Как это? — наконец не выдержал Никита. — Сам вызвал и забыл начисто?

— А почему нет? — ответила за Треуглова Катя. — Бывает, такого в пьяном виде натворят, а наутро — «часовню тоже я развалил?»

— Но звонил-то трезвый, — заметил Самарин.

— Неизвестно, — ответил Треуглов. — Голос был странный, возможно, измененный, как показалось дежурному по отделению. Потому и звонок был произведен из телефона-автомата. Кто-то из гостей, а может быть, из своих решил подшутить или, наоборот, напугать собравшихся, вышел под благовидным предлогом и вызвал милицию.

— Нам-то какое до того дело? — сердито буркнул Никита, который не мог дождаться, когда закончится эта тягомотина.

— Он же вышел из дома во время «Ч», — объяснила непонятливому Панкову Катя Калачева.

— В какое время? — не расслышав, переспросил Треуглов. Никита расхохотался.

— Хватит цирк устраивать! — сказал Дмитрий, которому рассказ Треуглова надоел не меньше, чем всем остальным, но в отличие от Никиты и Кати, он не мог этого показывать. — Иван Платонович, — обратился он к пожилому оперу, — ваши выводы, и покороче, пожалуйста.

— Если покороче, то должен быть свидетель, — ответил Треуглов. — Возможно, правда, этот свидетель не сможет вспомнить того, что видел. Либо один из Масленниковых, либо кто-то из их гостей.

— Вы опросили Масленниковых?

— Еще нет.

Катя прыснула, Никита Панков скорчил зверскую физиономию.

— Что же, вот вам очередное задание, опросить всех Масленниковых и их гостей на предмет того, кто и что видел. А теперь все свободны.

Никита и Катя вскочили.

— Да, Катя, за тобой визит к сыну Новосельской. Понимаю, что тяжело, но нужно.

— Дмитрий Евгеньевич, это же скорее всего ничего не даст.

— Но сделать нужно. Причем сегодня, Катя. Сейчас же позвони ее сестре и договорись о встрече. Вечером чтобы отчет был у меня.

* * *

Николай обнаружился на следующий день, словно кто ему доложил о готовности заказа. Едва Андрей Кириллович вышел из дома, как во двор въехала «восьмерка» и встала рядом с его «фольксвагеном». Выглянув из машины, Николай приветственно помахал рукой.

— Ну как? Удалось что надыбать? — спросил он, едва Андрей Кириллович присел рядом.

— Удалось. Правда, ничего веселого я тебе не скажу.

— Давай грустное.

— Профессор вышел пятого июля из троллейбуса десятого маршрута на остановке Гостиный двор, приблизительно в четырнадцать тридцать, почувствовав себя плохо. В троллейбусе была давка, к тому же жара.

— Классно работаете! — с восхищением отметил Николай.

— В тот день в университете всем выдавали отпускные, и он въехал в троллейбусе вместе с коллегой. Коллегу мы нашли, побеседовали, — объяснил Андрей Кириллович. — Предположительно профессор перешел Невский по подземному переходу. Приблизительно в восемнадцать часов прохожие из телефона-автомата с Невского вызвали скорую помощь, по их словам, пожилой мужчина уже несколько часов лежал на тротуаре у магазина «Ткани».

— Знаю такой магазин.

— Приехавший фельдшер, студент четвертого курса, зафиксировал смерть, но на всякий случай повез его в больницу. В приемном покое еще раз зафиксировали смерть и отправили профессора в морг Документов при нем не было, зато были деньги — видимо, те самые отпускные. Проведено паталогоанатомическое исследование: в крови обнаружены следы паратринитрофенол-диоксина.

— Так, — проговорил Николай. — Известное снадобье. Полный паралич?

— В бумагах значится остановка сердца. При осмотре тела в поясничном отделе обнаружен едва заметный след от укола. Хотя жалоб на сердце или прописанных врачом инъекций у профессора не было. В морге его хранили, сколько могли, ждали, не объявится ли кто для проведения опознания. Обычно в течение недели за такими приходят. Морг там слабенький, к тому же жара. Двенадцатого августа по акту переправили в крематорий. Номер захоронения есть. Да, еще, если тебе интересно…

— Мне все интересно.

— У профессора были жена и сын, инвалид. Жена после развода уехала в Штаты. Если нужно, поищем.

— Пока не знаю.

— Сын вроде бы оставался с ним. Но когда коллеги вернулись из отпуска, перед сентябрем, а профессор не объявился, они позвонили ему домой. Звонил тот самый коллега. Трубку сняла секретарша какой-то фирмы, объяснила, что профессор давно умер, ребенка забрали родственники, а квартира продана их фирме. Коллега проявил беспокойство о научном архиве, библиотеке, но секретарша сказала, что ничего об этом не знает.

— Картина ясна, — проговорил Николай. — Ему вкатили такую дозу снадобья, что оно даже не все распалось. И никаких следственных действий?

— Да нет, все в отпуске. Дело как открыли, так и закрыли. Хочешь, попробуем еще покопать. Со стороны жены. Но это уже другой уровень.

— Спасибо, — отозвался Николай, — не нужно.

— Тогда держи, тут все, о чем я говорил, — и Андрей Кириллович протянул два листочка. — Слушай, теперь от меня вопрос, так сказать, сугубо личный, в порядке бартера.

— Давай, если не слишком личный, — улыбнулся Николай.

— Что тебя в нашем детдоме звали Моней — это я уточнил.

— Допустим.

— А сейчас-то мне тебя как называть — Скунсом или иначе?

— Хочешь Скунсом — можешь так, — ответил тусклым голосом Николай. — Хочешь иначе — есть словарь имен народов мира. Открой его на любой странице, куда ткнешь пальцем — так и зови.

— Понял, — проговорил Андрей Кириллович. — Могила неизвестного солдата.

— Кстати, насчет тебя-то я не уточнял. Я тебя, Андрей, узнал сразу, еще в поезде. Помнишь, пацанье в масках, с калашами хотело всех пошмонать. И ты сидел со своим шефом, царство ему небесное. Он пресного судака пережевывал, а ты смотрел на томатный сок и темнел от стыдобищи. Я, кстати, из-за тебя тогда и задрался, чтобы помочь.

— Так ты меня узнал?! А я, как мудила, потом всю осень тебя отлавливал, выполнял указание шефа. Он, увидев, что ты шестерых бандюганов чайными ложками и тарелками положил, сразу возжелал тебя взять на службу.

— Приходи к нам, тетя кошка, нашу мышку покачать…

— Значит, имени у тебя нет и полевой почты тоже.

— Зачем, есть электронная. Записывай, диктую. Позовешь — отзовусь.

Андрей Кириллович записал несколько цифр и латинских букв с «собакой» посередине.

На том они и расстались.

Глава 30. Телевизионная вакханалия

Журналисты любят сенсации. Это их основной хлеб. Конечно, не хлебом единым… Бывают и другие материалы, приглашающие зрителя или читателя в мир прекрасного, в мир животных, в путешествия, но скандалов в них почти не бывает. Имеются, конечно, политика и спорт, но их лучше сдабривать сенсационными материалами.

Хлеб тоже бывает разный. Некоторые следуют рекомендациям Марии-Антуанетты и едят пирожные, но человеку для жизни нужен черный. Черным хлебом журналиста служат сенсации — катастрофы, стихийные бедствия, массовые убийства, серьезные преступления и так далее. Главное, чтобы стало страшно. Чтобы поезда сходили с рельсов, падали в море самолеты, пропадали в тумане корабли, наваливались непонятные болезни, исполинские крысы хозяйничали в Москве… а на Петербург напали бешеные псы.

Вот уж новость, так новость. Сколько народу жадно прилгнет к экранам и газетным страницам, торопясь узнать леденящие душу подробности о хвостатых убийцах! Человека хлебом не корми — дай поужасаться, особенно если лично его беда не касается. Если бы таких полоумных любителей сенсаций поубавилось бы — кто знает, может, и журналисты начали думать о том, что творят? Перестали бы людей стращать и обманывать, и так ведь в несладкое время живем.

По поводу собак слегка позубоскалило «Давеча», сказав, что в России, судя по всему, проводили опыты по превращению собаки в человека, и эти опыты оказались весьма удачны, но, к сожалению, часть наиболее продвинутых экземпляров умудрилась покинуть стены клиники, открыв лапами хитроумные замки.

Большая часть населения, страдающая повышенной доверчивостью к слову, произнесенному с экрана, в эту информацию поверила, а потому в студии стали раздаваться звонки:

— В нашем районе живет такой пес. Кавказская овчарка Рекс, с ним гуляет девочка, я своими глазами видела, что эта собака понимает не хуже, чем человек.

— Не удивлюсь, если лучше, — заметил ведущий, рыжеволосый и косматый, как орангутанг.

— Но злющая, как не знаю кто!

— Очеловечилась, — пожал плечами ведущий.

В это же время по другому каналу с горящим взором выступал записной обличитель и выводитель на чистую воду Веселовский.

— Нас травят. Теперь нас травят в прямом смысле этого слова! — вещал он. — Греховно и невозможно радоваться тому, что случилось с Галиной Новосельской, но это кошмарное, бесчеловечное убийство раскрыло нам глаза. Нужно было, чтобы погиб Человек, для того чтобы мы заметили, сколько уже было нападений на незаметных, простых, таких, как мы с вами, людей!

Веселовский явно кривил душой, причисляя себя к незаметным и простым, но зато всем потрафил. Отрадно чувствовать, что такой персонаж, как Веселовский, с тобой в одной упряжке, и сам это признает.

На экране появились жуткие фотографии истерзанных людей.

— Елизавета Ивановна Панкратьева, рабочая совхоза «Цвелодубово», была искусана собаками летом 1998 года. Врачи долго боролись за ее жизнь, но нескольких пальцев на руках Елизавета Ивановна лишилась навсегда. А вот Петя Столетии, трех лет, был загрызен собакой в марте 1997 года в собственном дворе города Тосно Ленинградской области.

Список был длинным, фотографии пугающими, кроме того, все продемонстрированные обличителем случаи укусов приходились на последние три с половиной-четыре года, с тех пор, как во главе города встал нынешний губернатор. Впрямую Веселовский его не обвинял, но намекал, что приход к власти нового отца города развязал руки ненавистникам рода человеческого.

— Кто знает, что скрывается за этими фактами? — вопрошал Веселовский, и его глаза горели праведной ненавистью. — Простое попустительство или корысть? Заговор, нити которого тянутся за океан, или началась откровенная и неприкрытая травля русского народа?

— Господи, какая гадость, — Штопка выключила телевизор. — Иди сюда, Чак, пора делать укол.

Чак без радости наблюдал, как хозяйка раскладывает на столе предметы с очень неприятным запахом. У них был противным не только запах, но и вид. И главное, Чак отлично знал, что последует дальше: хозяйка возьмет что-то в руки и начнет колоть его в верх задней лапы. Будет очень больно. Конечно, можно спрятаться, но Чак понял по собственному, опыту, что бороться с людьми — дело пропащее, они все равно всегда сделают по-своему. Лучше уж мучение быстрее закончится, тем более раз хозяйка так делает, значит, нужно. Да и сил сопротивляться почему-то не было. Хотелось попить и полежать, а больше ничего.

Потому Чак продолжал лежать, когда Штопка подошла к нему со шприцем в руках, и только слегка дернулся, когда лекарство начало рассасываться.

Эта покорность доводила Штопку до слез.

— Бедная ты моя собачка, — говорила она, растирая уколотое место.

Прошло уже несколько дней лечения, но собаке становилось хуже.

* * *

Катя вошла в кабинет Самарина как-то бочком. Ни слова не говоря, села на стул и положила перед Дмитрием исписанный лист.

— Катя, что с тобой?

— Задание выполнено, Дмитрий Евгеньевич, — ответила Катя Калачева. — Я могу идти?

— Что-нибудь удалось нарыть по существу? — спросил Самарин, бегло проглядывая отчет.

— По существу — ничего, — коротко ответила девушка.

— Да что с тобой? — Дмитрий поднял на нее глаза. — У тебя что-то случилось?

— Нет, — пожала плечами Катя, — просто я никогда не думала, Дмитрий Евгеньевич, что вы садист. А теперь начинаю склоняться к этому мнению.

— Это почему же, интересно?

— Зачем было посылать меня или кого угодно к сыну Новосельской? Зачем заставлять его снова вспоминать про все это? Я не хочу сказать, что он должен забыть. Он этого все равно никогда в жизни не забудет, но зачем сейчас заставлять его снова рассказывать все по порядку? У него серьезный невроз, если хотите знать, ему полный покой нужен! А тут появляется тетка из милиции. А появляется она, потому что ее послало начальство!

— Не понял, какую еще тетку послало начальство?

— Да меня, меня послало! Для него я — тетка. А разницы между милицией и прокуратурой он не знает. И послали меня вы!

— Понятно, Катюша. Как ты говорила сегодня? Часовню тоже я развалил? И я взял это преступление под свой контроль и требую, чтобы все ежедневно что-то предпринимали и сдавали отчеты… И я же организовал убийство… Изверг рода человеческого!

Катя продолжала молчать.

— Ладно, успокойся. Хочешь, овсяного печенья погрызи. Овес успокаивает нервы.

Катя послушно взяла из пакета кругляшок печенья и начала грызть.

— Действительно помогает, Дмитрий Евгеньевич! Я и не знала.

— Старинный бельгийский рецепт.

— Нужно Никите присоветовать, а то он по этим собачьим питомникам мотается, сам стал злой, как цепной пес.

Самарин нажал на кнопочку электрического чайника, выглядевшего в его обшарпанном кабинете пришельцем из далекого будущего.

— Ладно, я понимаю, — Катя сменила гнев на милость. — Короче, можно было к Кириллу не ездить. Ничего нового я от него не узнала. Но он, к сожалению, все видел, потому что ждал мать у окна. И свет выключил, чтобы она не ругала его за то, что он еще не лег спать. А он все равно не мог заснуть, пока она не вернется.

— И он все видел? — спросил Дмитрий.

— В общих чертах — да. Двор у них темный, и он видел тень, которая бросилась к Новосельской, слышал, как она закричала, как собака напала на Тимура.

— Катюша, это очень важно. Он же очевидец! Слушай, а он долго ее ждал?

— Долго. Часа полтора, наверное. Он по часам подсчитал, сколько времени у нее может уйти на типографию и на телевидение, ну, и конечно, ему очень хотелось, чтобы она вернулась поскорее…

— В тот день он этой собаки во дворе не видел? А в предыдущие?

— Нет, — твердо сказала Катя, — я сама его пытала, как фашист коммуниста, он не видел такой собаки. Дверь открылась, и в кабинет вошел Треуглов.

— Иван Платонович, погодите, Катя расскажет об опросе Кирилла, сына Новосельской.

— Во-во, интересно, слышал ли он, как шумели Масленниковы?

— Вам эти Масленниковы, видно, спать не дают! — рассердился Дмитрий, хотя давно взял за правило на Треуглова не сердиться никогда. Какой смысл пенять на дождь, что он мокрый.

— Мне-то как раз дают, — серьезно ответил Треуглов, — я далеко от них живу, а вот соседям их не позавидуешь. — Он обратился к Кате: — Ничего ваш мальчик не говорил? Мол, Масленниковы из сорок пятой квартиры всю ночь дебоширили, нарушали общественный порядок?

— Нет, об этом он не упоминал.

— Может быть,, вы позвоните ему, спросите, — предложил Иван Платонович.

— Ну уж нет! — отрезала Катя. — Я уверена, что он ничего не слышал. А если вам очень нужно еще раз травмировать и без того травмированного ребенка, звоните сами!

Она встала и вышла из кабинета.

— Во взрывчатая! — покачал головой Треуглов. — И у меня, Дмитрий Евгеньевич, неудача. Масленниковы не знают, кто к ним вызвал милицию, но подозревают некоего Гришку, которого тогда в отделение увезли. Ищем этого Гришку, нужно, что ли, в розыск объявить.

— Погрызите овсяного печенья, Иван Платонович.

Глава 31. Короткое счастье бомжа Вени

Тети Панины обязанности в доме хирурга Барханова были несложными. Прийти, убраться, помыть посуду, пыль стереть… Гостей у него практически не бывало, так что горы грязи вывозить не приходилось, не то что у некоторых…

Платил Валентин Петрович хорошо и вовремя, к праздникам подкидывал купюру-другую, одним словом, работать у него было одно удовольствие. Иной раз и вещички перепадали, вот как нынче. Аленка была рада-радешенька свитерам и рубашкам, жаль только, что костюм и пальто все-таки пришлось выбросить. Утром тетя Паня снесла их на помойку.

Впрочем, изрядно похудевший мешок венчал гору мусора в контейнере не дольше минуты. Тетя Паня еще не успела подняться обратно в квартиру, когда содержимое мешка уже было разложено на окне в соседнем подъезде. То, от чего Валентин Петрович отказался, как от старого барахла, было в глазах Вени Войтенко не просто хорошими вещами, а настоящим кладом. Как хрустальные туфельки для Золушки. Он смотрел на темный в неброскую полоску костюм, на зеленоватое пальто — это были добротные и практически неношенные вещи, которые может позволить себе только новый русский. Поэтому Веня, считавший свою старую синтетическую куртку вещью вполне пригодной к носке, просто глазам не верил.

Бывает и на нашей улице праздник!

Веня примерил костюм. Небеса сегодня были снисходительны к нему, или он наконец получил от них компенсацию за все свои мытарства? Размер подходил. Веня снял куртку и облачился в пальто горохового цвета. Оно сидело, словно сшитое специально для него каким-нибудь Юдашкиным.

Веня представил себе лица корешей, коротающих время на скамейках напротив «Чернышевской», когда он выйдет к ним этаким франтом. Нужно им лапшу на уши навешать! Мол, в фирму устроился американскую. Да ведь не поверят. Веня редко где удерживался больше недели. Трудолюбие не было его сильной стороной. Лучше сказать им, что нашел невесту-миллионершу. Даже так: женился на миллионерше. Делать ничего не нужно, сыт, одет и нос в табаке.

— Завтрак в постель приносят, — бормотал себе под нос Веня, поднимаясь на последний этаж, чтобы переодеться. Ему хотелось облачиться в костюм и немедленно дунуть на бульвар. Веня знал, что завтра костюм и пальто потеряют вид, а через неделю превратятся в такие же грязные тряпки, как и все остальное, что он обычно нашивал. Он и сам толком не понимал, отчего это происходит.

Костюм был не хуже пальто. «Юдашкин для Вени-с-Кирочной». Бросив старую одежку в угол, Веня покрутился, пытаясь разглядеть себя в отражении оконного стекла, а затем не спеша, как подобает хорошо одетому господину, спустился вниз.

Было утро. Жаль, что бульвар перед «Чернышевской» еще пуст, но ничего, можно прогуляться по Кирочной, зайти на Литейный. Интересно, а в казино пустят? Несколько дней назад Веня, которому в тот день повезло, и он был слегка навеселе, решил зайти в казино «Олимпия», привлекшее его внимание яркими лампочками. Но внутрь его не пустили, а когда он начал качать права, доказывая, что вход должен быть открыт для всех, так и вовсе выбросили на улицу, предварительно вдарив пару раз под дых.

«Теперь-то, поди, в три погибели будут спину гнуть, нужно мужиков наших позвать, пусть полюбуются», — мечтал бомж, забыв, что грязная голая шея все равно выдаст его с головой.

В любом случае в казино следовало идти с вечера, времени оставалось много, и его можно было посвятить добыванию средств на пиво насущное. Как и у большинства его корешей, Вениной основной статьей дохода был сбор бутылок. Подвижная работа на свежем воздухе, приносящая неплохие деньги.

Местные мусорные бачки на колесиках он уже обшарил (в результате чего приоделся), ничего ценного там не оставалось, значит, нужно идти дальше. И тут Веня услышал музыку сфер — кто-то вываливал мусор. Звякнули бутылки, а может быть, банки. Это было тоже неплохо, ибо Веня, как настоящий профессионал, знал все тонкости бутылосборочного дела и был прекрасно осведомлен о том, где можно сдать любую стеклотару, а где и банки вплоть до майонезных.

Он неспешно вышел из подъезда и вразвалочку, как по его представлениям, полагается новому русскому, пошел через двор к мусорным бачкам, делая при этом вид, что он просто прогуливается. Двор был большой, и путешествие заняло некоторое время.

Веня видел, как медленно бредет с пустым ведром сухонькая старушка в накинутом наспех пальто, затем из подъезда напротив вышел невысокий, но очень представительный мужчина лет тридцати пяти. Вот на такого Веня хотел бы походить: уверенность в себе, целеустремленность, в общем, всякое такое. Мужчина вынул связку ключей, и его тут же электронным голосом поприветствовала иномарка, в которых Веня не разбирался. Он даже остановился, чтобы посмотреть, как этот тип будет садиться в машину, вот бы научиться все делать так же — не то чтобы небрежно, а как-то свободно. Веня не заметил, что парень, увидев его, слегка усмехнулся, он не подозревал, что стоит посреди двора в одежде, которая еще вчера днем висела в шкафу в квартире этого человека.

Внезапно все трое — старушка с ведром, бомж и знаменитый хирург замерли: где-то совсем рядом послышался лай, рычание, и во двор выскочили сразу три собаки: ротвейлер, боксер и немецкая овчарка. Они бежали молча, но их свирепые морды излучали ненависть.

— Ваймэ! — пожилая женщина уронила ведро. Собаки неслись прямо на нее. Теперь все отчетливо увидели их оскаленные пасти, из которых капала слюна.

Женщина прижала руки к груди, но затем, будто спохватившись, схватила с земли ведро и замахнулась, готовясь отразить нападение.

Но собаки не обратили на нее внимание, они неслись дальше, в глубь двора. Секундой раньше хирург выхватил из кармана пистолет — тот самый, что подобрал несколько дней назад, и выстрелил. Отставший на полшага боксер хрипло и зло взвизгнул, будто выругался, но продолжал движение.

Все это произошло в считанные секунды. Веня, реакция которого и так была замедленной, по-прежнему продолжал стоять. И лишь когда собаки оказались прямо перед ним, он повернулся, чтобы бежать. Но тренированные звери оказались проворнее: немецкая овчарка вцепилась в воротник, боксер — в правую руку, а ротвейлер, забежав вперед, бросился на горло жертвы.

Шея у Вени была голой, и зубы страшного зверя сомкнулись на ней, мгновенно перекусив артерию. Потекла кровь, заливая так и не ставшее грязной одежкой бомжа зеленоватое пальто.

Раздались сухие пистолетные хлопки. С визгом отскочил от тела боксер, упала овчарка, и только ротвейлер продолжал стискивать зубами горло жертвы, хотя в него был выпущен убойной силы заряд.

К Вене подбежал хирург

— Господи, — только и сказал он.

Овчарка открыла глаза, сделала попытку броситься на человека, но упала бездыханная.

Валентин тронул ротвейлера. Тот был мертв. Было очевидно, что несчастному бомжу невозможно ничем помочь, и хирург подошел к пожилой женщине, которая продолжала стоять неподалеку, так и не выпустив ведра из рук.

— Вы можете идти? — спросил Валентин.

— Могу, — ответила пожилая женщина и вздохнула. — А вот реакция стала уже не та. Старость — не радость. И сердце что-то закололо.

— Стойте здесь, я сейчас вызову «скорую».

— Не нужно.

Но сердце действительно закололо, и стало тяжело дышать.

Хирург вынул сотовый телефон и позвонил на работу:

— Барханов говорит. Две перевозки, немедленно, Кирочная улица…

В наше время такое может только удивить, но машины прибыли буквально через несколько минут. Одна из них увезла останки погибшего бомжа, а вторая — пенсионерку, которую, как выяснили врачи, звали Земфира Абдулвагибовна Машаннаева.

Теперь можно звонить в милицию.

Тем более что разрешение на ношение оружия у него было выправлено давно. Правда, номер у пистолета был иным, но кто станет разбираться, когда он стрелял лишь в собак!

Валентин подошел к трупам собак. Никакой злости на зверей у него не было. Виноваты были люди. И эти люди хотели убить вовсе не бомжа. Они продумали и верно рассчитали время, когда Барханов обычно выходит из дома. Они не могли знать, что сегодня он решит надеть новое пальто, а старое попадет в руки совершенно другого человека.

Пора, пожалуй, последовать совету соседа и уехать отдыхать на Красное море!

* * *

— Тетя Зифа! — раздался в комнате голос соседа. Николай держал в руках огромную корзину. Старушка-соседка всегда была дома, и Николай иногда заходил к ней, понимая, что бдительная пенсионерка лучше любой службы наблюдения. А поскольку долг платежом красен, он время от времени являлся к Зефире Абдулвагибовне с чем-то вкусным. Вот и сейчас в его руках была корзина с бастурмой, зеленью и фруктами. Однако Николая с порога удивила тишина, царившая в комнатах. Обычно его слух улавливал неслышные другим шорохи, по которым он легко устанавливал, чем сейчас заняты жильцы квартиры. И он точно знал, что Фарида что-то жарит на кухне, а маленький Рустамчик тихо посапывает в своей кроватке…. Но не слышно характерного дыхания тети Зифы. Куда же она могла деться?

Николай распахнул дверь, которая вдобавок еще оказалась незапертой. Это уже ни в какие ворота не лезло. Наблюдательная и осторожная тетя Зифа никогда бы не оставила дверь квартиры открытой, разве что собиралась куда-нибудь не дальше мусорного бака во дворе.

Все это Николаю очень не понравилось. Он огляделся. На стуле у телефона лежала раскрытая книга, из тех, к которым последнее время пристрастилась тетя Зифа. Николай повертел ее в руках. «Коронация, или Последний из Романовых». В книге было множество закладок, очевидно, ее не просто читали, а прорабатывали.

Николай улыбнулся и отложил книгу. Вот что значит бывший учитель истории! Не может читать просто так, развлечения ради.

Но все это не объясняло исчезновения соседки.

Николай подошел к окну и внимательно оглядел двор. Одно ему очень не понравилось. У стены стояло хорошо знакомое ему пластиковое темно-синее ведро с красной ручкой.

Николай пошел на кухню, где у плиты суетилась невестка тети Зифы Фарида. Работало радио. Диктор картонно-взволнованным голосом говорил:

— Город, похоже, становится ареной кровавых собачьих боев. Только что нам передали, что новая трагедия разыгралась сегодня утром на Кирочной улице. Три пса-убийцы напали на ничего не подозревающих граждан, вышедших во двор своего дома. Двое госпитализированы в тяжелом состоянии. Подробности в следующем выпуске «новостей».

— Доброе утро, — улыбнулась Фарида и запнулась, увидев, как побледнело лицо соседа. — Николай, что с вами?

Суп на плите угрожающе зашипел, намереваясь сбежать.

Когда Фарида снова обернулась, на кухне уже никого не было.

Глава 32. Где добыть крутую псину?

— Мне бы собаку, такую… — молодой человек развел руками, отчего на его безымянном пальце сверкнула здоровая печатка, — крутую, чтобы могла задавить кого нужно без лишнего базара.

Женщина в ватнике затянулась папиросой и криво усмехнулась.

— Это вы не по адресу, молодой человек. Мы таких собак не тренируем.

— А вот этот? — парень ткнул пальцем в клетку, откуда на него злобно взирал мускулистый ротвейлер. — Чё, неужели ему слабо будет какого-нибудь козла завалить?

— Это смотря что вы имеете в виду под козлом, — сухо ответила женщина в ватнике. — Если копытное животное, то способен.

— Понял, — разочарованно протянул парень, — уж я сколько километров намотал от одного питомника к другому. В одном даже поводырей для слепых предложили! Курам на смех!

— Ну это кому смех… — сурово сказала женщина и бросила окурок в стоявшее у вольера ведро.

— Ладно, — махнул рукой обладатель печатки. — Что делать, не знаю. Может, вы кого посоветуете, вы же все знаете друг друга. У кого можно добыть настоящую крутую, в натуре, псину? Все говорят — есть где-то, а где — никто не знает. Может, подскажете. Достану пса и вам отстегну, как полагается. Ну, серьезно, мамаша! Я за базар отвечаю!

— Заманчивое предложение, — все так же криво усмехнулась дама, — но… должна вас огорчить. Я действительно не знаю, где готовят тех собак, которых вы ищете, сыночек!

— Ну это, да вы не обижайтесь, это же я так… ну, уважительно, что ли…

— Я поняла. Лестно иметь подобного отпрыска. С печаткой.

Парень хмыкнул.

— А адресок?

— Я не знаю, честное слово. Даже если вы меня начнете пытать, — при этих словах обладатель печатки поморщился, как от зубной боли, — я все равно не смогу вам назвать того, чего не знаю.

— А как же эту завалили, кандидатшу? Там же конкретный пес работал?

— В каком смысле конкретный?

— Ну, такой нормальный, сильный, что ли, тренированный…

— Раз работал, значит, есть где-то и такие конкретные люди, — женщина пожала плечами. — Я слышала, что есть, но где именно, не могу сказать.

Парень окинул взглядом ряд одинаковых вольеров, из-за решеток которых на него смотрели пары очень неласковых глаз. Этот питомник ему рекомендовали как очень суровый, готовящий псов, совмещавших службу телохранителя и охранника. Больше всего его поразило стоявшая здесь полная тишина без лая, тем более легкомысленного тявканья. Собачий народ в вольерах сидел очень серьезный. И встретиться с кем-нибудь из них один на один совершенно не хотелось.

И тем не менее эти молчаливые звери, следившие сейчас за ним из своих казенных жилищ, были малыми детьми по сравнению с теми, воспитателей которых он искал.

— А ваши, значит, не могут…

— Наши — нет.

* * *

Открывая дверь, Ольга приготовила улыбку и одновременно фразу, типа: «Мальчики мои бедные, совсем заждались!»

Но по напряженной тишине в прихожей она поняла, что улыбаться будет некому, точнее — нечему. Тишина продлилась всего несколько секунд. Не успела она снять сапоги, которые, кстати, давно пора отнести в мастерскую поставить новые набойки, как, резко распахнув дверь своей комнаты, в прихожей появился Геннадий. Он был опять под градусом или все еще не протрезвел со времени их встречи у школы.

— Ты что ж, сука, делаешь? — начал он негромко, неожиданно писклявым голосом. — Я тут бьюсь ради вас лбом о стену, а ты?! Даже при мне с кобелями никак не расстанешься! У тебя же двое детей растут!

Ей только хватило сил, чтобы крикнуть:

— Геннадий!

На душе стало сразу черным-черно.

Из своих комнат появились сыновья.

— Отец, — неодобрительно, даже с легкой угрозой проговорил Петруша. И его девятнадцатилетний бас прозвучал контрастом по сравнению с визгливым пьяным голосом отца. — Я же тебе сказал, сиди в комнате и не высовывайся!

Видимо, и до нее тут происходили баталии.

— Во! — навел на нее палец Геннадий. — Это ты их так воспитала. Вы в чьей квартире живете, сучата? — Он рванулся к детям, потом снова к ней. — Иди, тварь, к своим педерастам, спи с ними сколько угодно, мне это все до лампочки. Поняла?!

Он схватил с пола сапог, хотел бросить в приоткрытую дверь, но промахнулся. Сапог полетел Ольге в лицо, и она с трудом успела увернуться. Да так и осталась стоять, не отнимая рук от лица.

— Ну, уж это совсем! — проговорил Петруша.

Павлик исчез ненадолго в своей комнате и вернулся с наручниками, которые одноклассники со смехом подарили ему недавно на день рождения. Ольга еще тогда слегка рассердилась на них «Ну и шутки» Петр приблизился к отцу и В одно мгновение, словно тренировался всю жизнь, застегнул наручники на его руках.

— Предупреждал же, маму тронешь — всё!

Это даже Ольге показалось излишним, и только она хотела строго велеть сыну немедленно снять наручники с отца, как Геннадий повел себя еще более идиотским образом. Он заорал:

— Сговорились тут?! А у меня ноги есть!

Видимо, он собирался проучить Петра и ударить его ногой. Однако движение опять получилось неточным, и, потеряв равновесие, Геннадий с размаху грохнулся об пол.

— Ну вот, доигрался, — назидательно произнес Петр, словно эти безобразные сцены происходили в их квартире каждый вечер и он к ним давно привык.

А Геннадий, лежа на полу, вдруг бессильно заплакал.

— Мальчики, положите его на диван, — попросила Ольга, чувствуя, как наваливается безнадежная усталость от всей этой мерзости.

Она наконец сняла второй сапог, повесила пальто, сунула ноги в шлепанцы и, не переодеваясь, пошла на кухню.

Ольга не обедала, перехватывала что-нибудь на бегу и представляла, с каким наслаждением спокойно поужинает дома. Но аппетит исчез. Осталась только тупая тяжесть.

— Наручники снять с него? — спросил Петр, появившись на кухне. — Он вроде бы успокоился. Хочешь, я тебе что-нибудь разогрею? Или яичницу поджарю?

Из-за его спины выглядывал Павлик.

— Не знаю, — ответила она не сразу, а потом добавила: — простите за отца, мальчики. Я так устала.

Глава 33. Соломенная вдова

Ольга не верила в разделение людей на сов и жаворонков хотя бы потому, что сама легко переходила из одной категории в другую. Много лет она безо всякого будильника просыпалась ровно в семь утра, чтобы собирать мальчишек сначала в детский сад, потом в школу, чтобы и самой тоже успеть. Зато во время отпуска летом она с удовольствием засиживалась до трех-четырех ночи и вставала часов в десять. Однако жить так, как в последнее время — засыпая каждую ночь в четвертом часу, а поднимаясь в семь, — было непросто.

Утром она заглянула к Геннадию и ужаснулась увиденному: муж спал на боку в неудобной позе, прислонив соединенные руки к груди. Так, возможно, спят в вытрезвителе разбуянившиеся задержанные. Пришлось поднимать Петра, хотя обычно она будила его минут на сорок позже.

— Сними, пожалуйста, с отца наручники.

Сын сначала не сообразил, о чем она говорит, но потом вышел из своей комнаты уже одетый и отправился к отцу.

— Спит, — сообщил он, появившись на кухне, таким тоном, каким говорят о напроказничавших детях. — Разбудить, чтобы извинился?

Наручники Петр держал в руке.

— Не нужно, пусть уж хотя бы выспится.

Ей сейчас только извинений не хватало. Нужно было успеть хотя бы в общих чертах продумать сегодняшние занятия, найти несколько ярких моментов, которые привлекут внимание учеников. Тогда весь материал покажется им интересным, даже увлекательным.

Ольга перемешивала в кастрюльке слабо пузырящуюся геркулесовую кашу на молоке и думала об уроках.

Когда спустя час она, пробегая в прихожую, заглянула в комнату к Геннадию, тот продолжал спать. Потом — как всегда, давка в автобусе, где ехали люди со знакомыми лицами, — поездишь несколько лет в одном и том же автобусе, невольно запомнишь многих пассажиров. Потом — чуть ли не бегом от остановки к школе. И только в учительской она слегка расслабилась — до начала первого урока оставалось семь минут.

Она вспомнила о муже, когда у нее между третьим и четвертым уроком началось окно. Педагоги разошлись по классам, в учительской стало свободно. Она любила этот час: сидя за большим круглым столом, Ольга спокойно заполняла классные журналы, потом спускалась в буфет, покупала винегрет, пирожок с капустой и компот. А сейчас, разложив перед собой журналы, она подумала о муже. Как он там, проснулся после вчерашней идиотской сцены, если запомнил то, чем она кончилась? После такого позора, когда собственные сыновья утихомиривают наручниками, мало ли что можно с собой сделать… Она набрала домашний номер, долго слушала гудки, но к телефону никто не подошел Неужели по-прежнему спи г не раздевшись на диване? С этой минуты смутное чувство беспокойства не оставляло ее даже, когда она вела два последних урока.

Ольга решила после школы хотя бы на минуту заскочить домой, убедиться, что все в порядке, и лишь потом ехать в институт. И чем ближе она подходила к дому, тем тревожнее становилось у нее на душе.

Открыв дверь, она увидела, что в прихожей горит свет. Обычно рачительный Геннадий, уходя, всегда гасил его. Однако навстречу ей никто не вышел. Дверь в его комнату была полуоткрыта. Не раздеваясь, Ольга подошла поближе. Комната была пуста.

— Геннадий! — позвала она.

Но отклика не было. Ольга обошла квартиру, заглянула на кухню. Чайник был холодным, в доме никого не было.

Ну и ладно. Главное, она убедилась, что с ним ничего не произошло. Раз уж она оказалась дома, можно перекусить. Что она и сделала, не снимая пальто. Если бы мальчишки увидели свою мать, они бы сильно удивились: Ольга приучила их с раннего детства к застольному ритуалу, чтобы даже и мысли не было о поедании наспех, стоя.

Она позвонила домой из института, когда уже начала опыт, и все приборы работали в автоматическом режиме.

К телефону подошел Павлуша. На вопрос об отце он ответил, что тот не приходил и не звонил.

«Ну и ладно! — решила Ольга. — Лишь бы очередной скандал не закатил вечером».

Однако вечером он не пришел. И даже под утро. Не появился Геннадий дома ни на следующий день, ни через двое суток. Она не знала, что подумать и что предпринять. Может быть, его снова стали преследовать и ему пришлось срочно укрыться, как уже было однажды? Но тогда он хотя бы позвонил, предупредил, что даже города, где спрятался, назвать не может. А вдруг он где-нибудь поблизости в чужой квартире, прицепленный такими же наручниками к батарее, как показывают в сериалах, и его пытают? Как быть? Заявлять о пропаже мужа в милицию или подождать еще несколько дней, чтобы не навредить ему?

Несколько раз она брала трубку и начинала набирать номер отделения милиции, но в последний момент клала ее на место. Однако какое-то решение нужно было принять.

* * *

Никита ввалился в кабинет Самарина в самом конце рабочего дня. На его лице застыло скорбное выражение.

— Ну? — не отрываясь от бумаг, спросил Дмитрий.

Панков молчал, и Самарин поднял голову:

— Что ты корчишь из себя оскорбленную добродетель? Давай отчитывайся.

— В общем, объехал я их, питомники эти. Если кратко — все это херня собачья.

— Что собачья, я догадывался, — кивнул Самарин. — А если конкретнее?

— Куда уж конкретнее? — буркнул Никита и вдруг добавил: — Вуф-вуф.

— А это еще что?

— Это «гав-гав» по-английски.

— Слушай, ты делаешь успехи! Больше ничего не узнал? Никита вздохнул, сел за стол и вынул из кармана измятую карту города и области, испещренную фломастерами.

— Все эти питомники недалеко от города, если не считать Карельского перешейка. Вот тут я был, видите. И не то чтобы я не хотел съездить в Лодейное поле, просто там нет ни хрена. Все они недалеко от города.

— Ну правильно, покупают собак горожане. В деревне кому придет в голову за жучку еще и деньги выкладывать? Это понятно.

— Ну так вот, — продолжал Никита, — объехал я их. Сначала по собачьим клубам походил, выяснил адреса собачников профессиональных. Они почти все на чем-нибудь специализируются, кто кокер-спаниелей выводит, кто шарпеев. Во собаки, вы бы их видали, Дмитрий Евгеньевич! Уроды первостатейные! Смотришь на них, думаешь, чуден белый свет, кому ж такое страшилище нужно? Складки одни, рожи за ними почти не видать. А потом присмотришься, что-то в них есть.

— Про шарпеев я понял, дальше, — сказал Самарин, продолжая писать.

— Есть и другие породы. Потом есть тренеры, дрессирующие служебных собак. Этих я тоже обошел, не всех, конечно, а по рекомендации. Я сразу говорил, что мне нужен особый пес, вроде телохранителя. Чтобы защитил если надо, но и напасть бы мог. Это я чтобы не ходить туда, где левреток обучают лапку подавать.

— А что, такие тоже есть?

— Ну спросили! Да все что угодно есть! Нужен пес-поводырь — получите! Нужно за младенцем присматривать, он будет как нянька с ним сидеть. Лапу подавать, служить? Элементарно!

— Ватсон. Ну и?

— Чтобы зря-то не ходить, я сразу стал наводить справки, где, мол, такую «конкретную» собачку раздобыть. Или выдрессировать. Я даже у сеструхи цепочку золотую выпросил, чтобы выглядеть натуральнее. Между прочим, очень ничего. Светка даже заставила меня с ней на дискотеку пойти, хотела покрасоваться, что у нее хахель из крутых.

— Молодежь пошла, — пробурчал Самарин. — Раньше выдавали себя за космонавтов, за подводников…

— Ага, за сотрудников КГБ. Так один хрен. Главное — крутые ребята и денежные, а этим шмакодявкам чего еще нужно? Теперь у космонавтов какая крутизна? Да их и самих нет уже. Я вот по ящику смотрел…

— Что-то тебя сегодня несет. Давай к собачникам поближе.

— Ну вот, я ж говорю, я всем им намекал очень прозрачно, что мне собачка-киллер надобна. Посылают туда-то, там, увы, только сторожевые или, скажем, телохранители. А это совсем другое дело. Эта зверюга будет своего хозяина или барахло его до последней капли крови защищать, и только-то. Ее, конечно, можно натравить, они возбудимые, бросятся на кого нужно, но сработает ли такая собака профессионально — не факт. Вот так, Дмитрий Евгеньевич. Нулевая информация, как говорится, тоже информация.

— Не скажи, — Самарин поднял голову. — По-моему, ты узнал нечто существенное. Есть такой питомник. Все о нем что-то слышали, но никто не знает, где он находится, и кто им руководит. Значит, они серьезно законспирированы, просто так их не найти. Возникает вопрос, как же их находят потенциальные клиенты? Ведь должны быть к ним какие-то подходы, обязательно. Но не с улицы. Значит, нужно внедряться. Не миновать тебе, Никита, обзавестись ротвейлером. Или даже бультерьером.

— Тогда уж лучше сразу стаффорд, — проворчал Никита. — Чего мелочиться? Хороший бойцовый пес.

— Бойцовый, ну-ну… Кстати, вот овсяное печенье, грызи, от нервов помогает.

Глава 34. Новые проблемы

Николай любил животных. И они любили его и безоговорочно подчинялись, интуитивно угадывая его силу и отсутствие подлости.

Его друзьями были собаки. Не мелкие брехливые шавки, норовившие издалека, из-под крылышка хозяина, облаять пса покрупнее или любого не понравившегося человека.

Это, скорее, даже не собаки, а домашние любимцы. Настоящий пес полон достоинства и знает свое дело. Пес с большой буквы способен лечь костьми, но выполнить поставленную задачу. Николай знал и безгранично уважал таких.

Потому истерия, поднявшаяся в городе по поводу собак, раздражала.

Последней каплей стала трагедия, разыгравшаяся во дворе, том самом, который Николай считал в каком-то отношении и своим. В сущности, пожилая женщина отделалась испугом, правда, не совсем легким — плохо стало с сердцем. Храбрость, как говорится, храбростью, а возраст дает о себе знать.

Очень не понравилось Николаю также и то, что происшествия с собаками объединили две фамилии: Новосельская и Барханов. Он уже слышал эти фамилии вместе, и вывод напрашивался сам собой.

Получив в свое время из достоверных источников исчерпывающую информацию по Барханову, Николай убедился, что его первое интуитивное ощущение не подвело: он правильно сделал, что не взялся за это дело. С самого начала ему не понравился заказ, а полученные сведения показали, что хирург не совершил ничего, за что его следовало бы приговорить к казни. Но кто-то упорно хотел от него избавиться. Кто?

Николая это весьма заинтересовало.

* * *

Хворь не проходила. День ото дня Чаку становилось все хуже. Теперь Штопка поняла слова ветеринарного врача, говорившего, что надежда есть всегда. Надежда еще оставалась, хотя было ее очень мало.

Легкие болели так сильно, что Чак едва мог глотать, да и аппетита никакого не было. Губы покрылись белесым налетом. Ему было худо, очень-очень худо.

Штопка более-менее оживлялась только, когда приходило время делать уколы, менять подстилку или еще что-нибудь. Это было хоть каким-то занятием, потому что в остальное время она могла только смотреть в окно или на экран телевизора, постоянно думая о Чаке. Глупо, конечно, так убиваться из-за собаки, не человек все-таки — животное. Все это Штопка понимала и повторяла самой себе, но не могла сдержать слез, глядя на Чака. Самым чудовищным было ощущение собственной беспомощности. Пес страдал молча, не скулил и не жаловался — он тихо угасал. Чак вел себя не просто как человек, а как достойнейший и мудрейший из людей — ждал смерти спокойно и не роптал.

Штопка была в отчаянии, но улучшения не наступало. Хотелось рыдать от бессилия, видя, какими глазами Чак смотрел на хозяев. Ведь для собак люди — почти что боги, сильные и всемогущие. Но если они не могут помочь, значит, спасения нет и быть не может. Нужно принять все покорно — такова судьба…

Штопка не выдержала и позвонила доктору, который уже не казался ей Айболитом. Везти Чака к нему было немыслимо, на руках не донести, а машины у Самариных не было. Ей долго не отвечали, и Штопка уже хотела положить трубку, как, наконец, услышала какое-то странное «алло».

— Олега Глебовича? А кто его просит? — спросил голос, показавшийся знакомым.

— Я была у вас несколько дней назад с золотистым ретривером. Аденовирусная инфекция.

— А, да-да, помню, — ответил голос. — Сейчас он подойдет. Совсем плохо собаке?

— Совсем.

К счастью, врач согласился посмотреть Чака без лишних разговоров и скоро приехал вместе с медсестрой.

Они долго и тщательно мыли руки в ванной, потом очень внимательно осмотрели собаку: доктор прослушал Чака, измерил температуру, проверил язык и горло собаки.

Наконец доктор взглянул на сестру, а та на него.

— Капельницу, — кивнула она, словно прочитав его мысли.

— А разве собакам ставят капельницы? — спросила Штопка. — И как же?

— Они от нас мало отличаются, — ответил врач. — Размерами только. Потому и капельница детская.

Он открыл портфель, достал одноразовую капельницу, какой-то раствор в большой бутыли, резиновые жгуты.

— Найдите что-нибудь, к чему можно подвесить бутыль с раствором. — обратился доктор к Штопке.

Та заметалась по комнате, схватила бамбуковую вешалку с рожками, на которой в спальне висели халаты.

— В самый раз, — сказал доктор, снова ставший для Штопки Айболитом. — Теперь придется нам всем подождать. Минут сорок пять-час, не меньше.

— Почистим ему кровь, — сказала медсестра Таня.

— Таня, глюкозу, — время от времени говорил он, и сестра подавала ему нужную ампулу.

Пес покорно лежал на боку, позволяя людям, пахнущим болезнью, делать с ним все, что им заблагорассудится. Ведь рядом стояла Хозяйка, а раз она считает, что так нужно, значит, так и есть. Чак даже не шевельнулся, когда человек с неприятным запахом туго перетянул ему лапу, и только слегка дернулся, когда он больно уколол ее иглой.

— Умница, хороший песик, — Штопка гладила Чака по голове. — Молодец. Теперь нужно лежать.

Лежать на боку было неудобно, мешала капельница, болела от укола лапа, но сил на сопротивление не было. Постепенно боль притупилась, сильно захотелось спать.

— Теперь ему уже не больно, но придерживать нужно, а то игла выскочит и все наши труды пропадут даром.

Чак лежал, чувствуя, что постепенно дурнота исчезает, а приходит усталость. Он закрыл глаза и вспомнил себя щенком. Какой же он был тогда глупый и ничего не понимал в жизни! Иногда даже не мог понять, кто живой, а кто нет. Малышом он думал, что машины — это большие вонючие звери, а лифт — грозное страшилище, и только потом понял, что вещи неживые, просто люди умеют заставить их двигаться, как они умеют открывать белый шкаф на кухне, в котором лежат всякие вкусные вещи. И все-таки забавно вспоминать себя маленьким и глупым. Одно Чак знал точно — ему повезло, как ни одной другой собаке на свете. У него были самые лучшие на свете хозяева.

Постепенно боль и жар спали, стало легче дышать, и Чак задремал.

— А я думала, нужно выбривать шерсть, чтобы капельницу ставить, — сказала Штопка.

— Многие так делают, — отозвалась Таня, — но это потому, что не могут сразу найти вену. Олег Глебович — виртуоз.

— Перестаньте, Танюша, — сказал Айболит. — Мало ли чего не умеют делать дилетанты.

— Коновалы, — кивнула Таня.

— А вот это вы зря. Коновал — старое название ветеринара. Я и есть коновал, и тем горжусь, — засмеялся Айболит.

Штопка видела, что, по мере уменьшения уровня жидкости в бутыли, Чак дышит ровнее, и отчаяние стало отступать. Жаль, что Митя, как всегда, на работе. Вдвоем было бы легче.

Наконец час прошел. Доктор быстро выдернул иглу из лапы и помазал место укола.

— Спасибо вам, доктор, — сказала Штопка.

— Но вы понимаете, что лечение нужно продолжать. Мы очистили кровь, снизили температуру, поддержали сердце, но до выздоровления далеко. Возможно, капельницу придется поставить еще раз, а может быть, и не один.

— Да сколько угодно, только бы спасти его! — воскликнула Штопка, провожая доктора и его помощницу. — Может быть, сразу день назначим?

— Нет, звоните, — покачал головой доктор, и, помолчав, добавил задумчиво. — Как еще дело повернется. Медсестра потрепала Чака по голове.

— Красивая собака!

Они с доктором переглянулись, и Таня сказала:

— На всякий случай оставьте бутыль и все ампулы, мало ли, кому-то другому придется работать, он будет знать, что было сделано.

— Но разве… — удивилась Штопка…

— Ну, конечно, мы приедем, если сможем, — улыбнулась Таня. — Поверьте мне, все будет хорошо.

Штопка вернулась в комнату как на крыльях. Чак выглядел значительно лучше. Он стоял посреди разгрома в гостиной, виляя хвостом.

Теперь Штопка была уверена — Олег Глебович и Таня спасут Чака. И оттого хотелось кружиться по комнате, подпрыгивать до потолка, совершать еще какие-нибудь невообразимые глупости, хотя собственной собаке демонстрировать дурашливость и несерьезность хозяйки, пожалуй, было бы несолидно.

— Прорвемся, Чак! — сказала Штопка псу. — Все будет хорошо.

В тот день Дмитрий вернулся домой раньше обычного и в хорошем настроении. В конце концов, преступники — это часть работы, но может быть у сыщика не мировая скорбь, а просто хорошее настроение. Хотя бы потому что выдался солнечный день, или по другому несерьезному поводу.

Вечером позвонила Агния и сказала, что они с Глебом и Герой уезжают в Усть-Нарву. Ну что ж, должна же им улыбнуться судьба.

Глава 35. Усть-Нарва

То, что у природы нет плохой погоды, верно далеко не для всех мест. Бывают такие, где нет как раз хорошей. Например, если вы идете или едете по набережной Фонтанки в час пик. Там, что жара, что холод — одинаково противно. Усть-Нарва, или как ее правильно теперь называют, Нарва-Йисуу, принадлежит к местам с противоположной «ПОРОДНОСТЬЮ». Здесь всегда хорошо.

Вообще, кто бы ни придумал провести конференцию журналистов северо-западной Европы в этом месте, был совершенно прав. Двухэтажные уютные корпуса бывшего санатория Министерства обороны бывшего СССР выглядели весьма живописно в прозрачном сосновом лесу. Дорожки ветвились среди черничников, вереска и зарослей малины, вливаясь в центральную асфальтированную аллею. Она вела от главного здания к воротам. Другой конец терялся в песчаных дюнах, плавно переходивших в широкий пляж. Песок здесь мелкий и очень светлый, в нем часто попадаются раковины балтийских моллюсков. В общем, рай на земле!

А какой контраст с оставленным на несколько дней Питером! Ни обшарпанных фасадов, ни бомжей, ни злобной милиции, ни бесконечного Веселовского с Жириновским по телевизору. Вежливость, чистота, порядок А то, что спонсорами были шведы, добавляло еще один штрих — роскошный с точки зрения современного россиянина стол.

— Глеб, ты посмотри, это же копченый угорь!

— Угу, — соглашался Глеб, — очень вкусно.

Агнии приходилось только вздыхать, вспоминая о том, что незадолго до приезда сюда она села на особую китайскую диету и, как ей казалось, действие ее уже начало сказываться. Диета была хороша тем, что ее можно нарушать. Но Агния подозревала, что недельное обжорство на конференции вряд ли можно квалифицировать как нарушение. Видимо, придется отложить похудение до возвращения в Питер. В конце концов, жила же она и раньше не балериной!

Кроме потрясающей еды, были еще рабочие совещания, выступления, доклады. Семинар назывался «Журналистика и культурное наследие». Поэтому сюда попала именно Агния, журналистка не совсем безызвестная, а не Зинкин. Бориса Синельникова пригласили, как корифея жанра.

Агния была, конечно, с ним знакома. Кто ж в Питере, как известно, городе маленьком, не знает друг друга, особенно в журналистике? Правда, знакомство их было шапочным. Много раз встречались они на пресс-конференциях да презентациях-вернисажах, но только репликами перебрасывались. Впрочем, Агния читала статьи Синельникова и считала его журналистом неплохим. В устах Агнии Самариной это была серьезная похвала, так как с ее точки зрения в Питере не имелось ни одного журналиста высокого класса, и насчитывалось всего два-три «неплохих». Она, Синельников, вот, пожалуй, и все. Вот они и попали на семинар в эту самую Нарву-Йисуу.

Борис Дмитриевич приехал с Олегом, которому в это время следовало бы быть в школе, но в последнее время Олег так много занимался, что жена Синельникова даже начала опасаться за его здоровье. Теперь она со вздохом вспоминала времена, когда Олег много гулял.

Ни отец, ни сын так и не посвятили ее в то, чем могли закончиться те прогулки. Олег попросту не ходил в школу, спутавшись с компанией бездельников. Но пусть мать спит спокойно. Борис Дмитриевич больше не напоминал о бывших друзьях Олега, веря, что сын все осознал. И действительно, теперь Олег ударился в учебу, правда, тоже с перехлестом. Все время сидел дома за книгой или перед экраном компьютера. Чтобы хотя бы немного изменить образ жизни сына, мать уговорила Бориса Дмитриевича взять его с собой на конференцию. Тем более что сама она поехать не могла, а упустить возможность выбраться на время из экстремального Петербурга было бы жаль.

Правда, Олег немного скучал. Он не посещал рабочие группы: его нисколько не интересовали ни «Постмодернизм и современная журналистика», ни «Неоклассика», ни даже «Технический прогресс и искусство», как и все остальные темы. В первый день он исследовал территорию пансионата и пляж, второй день ушел на осмотр города, в действительности вряд ли оправдывавшего это понятие. Деревня-деревней, только курортная и эстонская. Дня на нее многовато, хватило бы и двух часов, даже если тщательно изучать все достопримечательности.

Затем делать стало решительно нечего. Хорошо еще, что Олег взял с собой книги и учебники (несмотря на протесты мамы), а потому сидел на балконе их с отцом двухкомнатного номера и ломал голову над нестандартными задачами.

В последний день конференции организовали экскурсии в Нарву и Лэхсемяэский национальный парк. Олег, как истый горожанин, предпочел Нарву, а Борис Дмитриевич, которого волновали вопросы экологии, решил посмотреть парк. Сначала он хотел уговорить сына присоединиться к нему, но вовремя вспомнил, что Олег уже не ребенок и может сам выбрать программу развлечений. Да и Агния с мужем также со--брались в Нарву.

Автобус, шедший в национальный парк, был заполнен до отказа — большинство зарубежных гостей интересовалось природой. Поэтому никто не стал возражать, когда Агния подошла к автобусу с собакой на руках — места было достаточно, да и Гера привыкла ездить в машинах и особого беспокойства доставить была не должна.

Сначала все шло не так уж плохо. Дама-экскурсовод долго и немного нудно объясняла, что Нарва-Йисуу — излюбленный курорт жителей независимой Эстонии. Она говорила по-русски, поскольку официальными языками конференции были объявлены английский и русский и большая половина участников свободно владели русским. Кстати, не только журналисты из Эстонии, Латвии и Литвы, не говоря уже о Белоруссии, по-русски говорили также несколько шведов, почти все финны и два норвежца.

Дама говорила с характерным эстонским акцентом, но Олегу не поэтому хотелось выключить громкоговоритель, который как назло (почему всегда что-нибудь да портит удовольствие!) находился над головой. Из-за назойливого голоса невозможно было не обращать внимания на то, что говорила экскурсовод.

— Фо фременна правленийаа русских эти прекрасный сданиийа пыыли оттаны советской паартокраатии.

Нечто в этом роде повторялось около каждого санатория и пансионата. Первым не выдержал Глеб Пуришкевич.

— Извините, пожалуйста, — сказал он, — но, по-моему, вы допускаете ошибку. Это было правление коммунистической партии, и, поверьте мне, русский народ страдал не меньше других. Если бы это было правление русских, они наверное пользовались бы особыми льготами, но ничего подобного нет и не было.

Дама поджала губы, но ничего не сказала, видимо, усмотрев в лице Глеба поборника коммунистов. Однако «правление русских» она перестала поминать по любому поводу. Она медленно и громко разъясняла значение природы в жизни человека и весьма обстоятельно — и еще громче — рассказывала о мерах, которые правительство независимой Эстонии принимает для восстановления экологии, варварски нарушенной. Кем именно, она не упоминала, но было понятно и так. Олег попробовал все-таки отключить динамик, но бесполезно. От многократно усиленного теткиного голоса начала болеть голова. Он попробовал было отрешиться от него, вспомнив условие задачи, над которой бился вчера, но не получалось.

Похоже, не он один страдал в экскурсионном автобусе. Все чаще и чаще подавала голос беленькая Гера, сидевшая на коленях Агнии Самариной. Такое поведение собаки было совершенно неожиданным, обычно в транспорте она спокойно спала и в тявканье также особо замечена не была. Но тут в собаку словно вселилась душа какого-то пакостного пса. Она стала рваться из рук хозяйки, а потом визгливо залаяла высоким собачьим «сопрано», совершенно непереносимым для ушей, особенно в автобусе.

Дама-экскурсовод громогласно сделала замечание тем, кто в нарушение всяких норм поведения берет с собой истеричных собак.

— Пескультуурье! — воскликнула она, стараясь заглушить Герино тявканье. Хор вышел таким, что у Олега заныли барабанные перепенки. — И вы еще теелать замеечаний! — Это уже был удар по Глебу, недавно выступавшему против русского господства — мужу, а значит, совладельцу некультурного животного, мешавшего проводить экскурсию.

В общем, злополучное русское господство принимало все менее привлекательную окраску.

Гера и не думала униматься, ей честь нации хозяев была, как видно, до лампочки. Она отчаянно взвыла, вырвалась из рук Агнии и бросилась по автобусному проходу. Когда она пробегала мимо Олега, тот ловко подхватил пуделиху и, взяв ее на руки, пошел к выходу.

— Агния Евгеньевна, — сказал он хозяйке, — поезжайте, а я останусь. Вы когда примерно будете возвращаться? — он обернулся к гиду.

— Экскуурсия продлится тваа часаа, — важно ответила та.

— Я лучше пару часов погуляю, — сказал Олег. — К реке схожу. Да не переживайте, не потеряюсь и собаку не потеряю. Действительно, они были уже недалеко от Нарвы.

— Поверьте, со мной ничего не случится. А если не хотите отпускать со мной Геру, я уйду один. В конце концов доберусь до пансионата на автобусе. Остановитесь, пожалуйста, — попросил он экскурсовода.

Та что-то сказала шоферу, и автобус начал тормозить.

— Ой, я даже не знаю, — развела руками Агния, — не замерзнет она?

— Сегодня довольно тепло. — покачал головой Глеб. — Может быть, действительно выйти и нам? Погуляем вдоль реки и вернемся в пансионат на автобусе. Совсем неплохая мысль.

Действительно, день выдался на редкость теплым и сухим. Осеннее солнце золотило еще не облетевшие листья, и даже трава казалась не пожухшей, а засушенной для букетов.

Агния взглянула на гида. Та внимательно следила за их разговором, и на ее серьезном лице, казалось, застыла легкая усмешка: «Как я вас, проклятые оккупанты, ненавижу!» И Агния твердо сказала: — Нет, мы останемся. А Олег пусть погуляет с Герой и дождется нас. Да, совсем забыла, возьми поводок.

Олег взял поводок, и они с Герой с большим облегчением покинули пыточный автобус.

Глава 36. Такой вот доктор Мориарти

В «Добрыне» тоже не спали. Криминалист Осаф Александрович Дубинин метался по кабинету, который делил с майором Барковой.

— Нет, Эмилия Викторовна, душечка, уверяю вас, это один и тот же человек. Такой вот доктор Мориарти.

— Бросили бы вы, Осаф Александрович, читать детскую литературу, пора взрослеть.

— Для детей нужно писать так же, как для взрослых, только лучше. Кто это сказал? Не помню. И вы наверняка не помните. Да и Бог с ним.

— Это сказал Алексей Максимович Горький, — заметила Баркова. — Правда, до него то же говорил Станиславский, но про актерскую игру.

— Неважно! Эмилия Викторовна, голубушка! — деланно взмолился Дубинин.

— Да что вы так выламываетесь? Это помогает вам думать? Тогда другое дело.

— Другое-другое, — скороговоркой подхватил Осаф Александрович, продолжая бегать по комнате.

Он совершенно не мог мыслить в состоянии покоя. Ему нужно было перемещаться в пространстве, чтобы мысли перемещались в голове, и скорость второго процесса находилась, по-видимому, в прямой зависимости от первого. Поэтому, чем серьезнее оказывалась проблема, над которой бился Дубинин, тем с большей скоростью ему приходилось вышагивать по кабинету.

— Подумайте, Эмилия Викторовна, кому нужна была смерть Савченко, Новосельской и хирурга Барханова? Что между ними общего? Головоломка какая-то…

— Во-первых, это хороший козырь против губернатора. — сказала Баркова, — мол, губернатор у нас такой-сякой, и творится при нем невесть что. Мало того, что он себе дворцов настроил во всех странах, включая Уругвай, мало того, что он прибрал к рукам все прачечные, так теперь он избавляется физически от неугодных ему людей. Да что я говорю, включите телевизор и хотя бы раз послушайте Веселовского. Там вы услышите такие вещи, что вам представится небо в алмазах!

— Не нужно нам никакое небо — махнул рукой Дубинин. — Вы думаете, я его не слушал? В небольших, разумеется, дозах, ибо его убойная сила такова, что капля непременно убьет лошадь. Куда уж губернатору.

— Самое удивительное, что его слушают и ему верят.

— У нас привыкли верить всему плохому. — пожал плечами Осаф Александрович. — Если о ком-то сказать хорошее, то засомневаются, а плохому верят безоговорочно. Это только подтверждает общую идею о том, что взяточник на взяточнике сидит и таким же погоняет. То, что дискредитация губернатора станет следствием произошедшего, очевидно. Тут действуют силы, одним ударом сбивающие несколько мишеней. Одним махом, как говорится, семерых убивахом. Но почему именно этих троих? Почему Новосельскую, Барханова и Савченко? Для демонстрации, что наш губернатор мерзавец и сам заказывал убийства или лично науськивал собаку из-за кустов, можно было убить кого угодно. Любых известных людей. Почему именно этих?

— Ну, предположим, Новосельская могла быть выбрана именно с этой целью. Для создания трагического колорита, я бы так сказала. — задумчиво произнесла Эмилия: — Ее любили, она была человеком популярным и, что немаловажно, честным. Лучшей кандидатуры для того, чтобы взволновать народ и, фигурально выражаясь, поднять его на штурм Зимнего, не придумаешь. Кто мог ее убрать? Только злодей. Зачем? Чтобы не делала добра. Тем более что она мешала ему хапать. Вспомнить случаи, когда Галина Николаевна не соглашалась с губернатором, нетрудно. Кстати, уверена, что Веселовский эту версию уже муссирует.

— Да что-то такое, кажется, было. — кивнул Дубинин. — Хотя я и не любитель телевидения. Между прочим, я читал, что телевизор признан наркотиком наравне с героином или алкоголем. Происходит привыкание, человек не может без него жить, потребляет но все больших количествах, становится инертным, утрачивает другие интересы. Ему уже ничего не нужно, только сидеть, развалившись, перед голубым экраном.

— А с экрана ему будет вещать Веселовский, и он, даже если не поверит сразу, задумается, мол, тут что-то есть…

— Хорошо, как рабочую гипотезу я принимаю, что Новосельская была убита просто так, ни за что. С целью создания паники и недовольства. Но вы подумайте, голубушка, какая это должна быть мразь, чтобы вот так хладнокровно…

— Да, Осаф Александрович, да. Поэтому давайте проанализируем. Начнем, пожалуй, с Савченко. Какую информацию о нем выдаст компьютер? Какие у него связи? Их должно быть много, нужно изучить. А там, глядишь, и на Барханова выйдем, и, возможно, поймем, зачем была убита Новосельская.

Глава 37. Отчаяние

Оказалось, радоваться было рано, и хозяева Чака скоро поняли: Айболит, он же Олег Глебович, сделал все, что мог, но чуда не произошло, он был врачом, а не волшебником. После улучшения Чаку опять стало плохо. Он лежал на мягкой подстилке, которую Штопка сделала дня него из старого шерстяного одеяла, и дышал тяжело и часто. Его бока вздымались и опадали, язык был высунут. Животные переносят высокую температуру ничуть не легче людей.

Дом стал похож на лазарет. На столе были разложены одноразовые шприцы, в холодильнике лежали лекарства. Штопка была готова забить весь холодильник лекарствами, если бы это помогло. Но что могло помочь? Организм продолжал бороться с недугом, но было похоже, что борьба становилась неравной.

На стене висело расписание, когда и что делать. На работе в каждую свободную минуту она буквально глотала книги по собаководству и ветеринарии. Она и не подозревала, что не только собаки болеют и болеют тяжело, а что есть недуги, против которых наука бессильна. Но особенно поразило ее другое.

Оказалось, собаки — достаточно хрупкие существа. «Зажило, как на собаке» — фикция, собака гораздо слабее кошки, тем более человека. Надежды, что пса спасет природа и он выживет, совершенно не оставалось, более того, спасти его было очень и очень трудно.

Штопка старалась не включать телевизор, не слушать радио, потому что там разворачивалась самая настоящая травля собак. Каждый вечер на одном из питерских каналов возникало мрачное и какое-то зловещее лицо Веселовского, демонстрировавшего новые свидетельства зверств. Параллельно показывались ужасающие снимки жертв бандитских расправ, то и дело мелькали жертвы киллеров. Все они неизменно произошли в последние три с половиной года, получалось, что именно в этот период Петербург заслужил славу криминальной столицы России. Он открыто не говорил ни слова, но, смачно повествуя об очередном преступлении, показывая залитых кровью жертв, коротко упоминал, что губернатор в этот день опять отсутствовал в городе. «Алиби», с мрачной усмешкой говорил Веселовский.

Штопка не выносила сцен насилия, а сейчас в связи с болезнью Чака, ее просто добивал ажиотаж, поднявшийся вокруг собак. Собаки стали очередным коньком Веселовского, и свою новую программу он так и назвал «Бешеные псы».

К сожалению, Митька все время пропадал на работе, приходил домой измотанный, но сразу бросался к собаке. К сожалению, теперь и дома все было плохо. Поэтому Штопка старалась хотя бы для мужа сохранять хоть какой-то оптимизм, ресурсов которого уже не оставалось.

В тот вечер Митька вернулся из прокуратуры совершенно разбитый. По отрывочным фразам Елена поняла, что его снова вызвали на ковер и потребовали усилить, ускорить, напрячь. Как будто прокуратура не работает на грани своих возможностей! Другое дело, что возможности их, увы, не безграничны. Поэтому Штопка старалась если не казаться веселой, что было невозможно, но по крайней мере она пыталась не плакать.

— Ну что, брат, совсем плохо? — спросил Дмитрий, склонившись над Чаком.

В ответ пес слабо вильнул хвостом и попробовал приподнять голову, но тут же без сил уронил ее на коврик.

— Да, — только и сказал Дмитрий и пошел на кухню. За столом молчали. Наконец Дмитрий сказал:

— Позвони завтра с утра доктору. Пора ставить капельницу.

— Да я уж и сама думала. Сегодня утром он еще ничего был, а к вечеру что-то совсем… Я звонила, но там никто не снимает трубку.

— Как дети, — сказал Дмитрий, у которого детей, правда, никогда не было.

— Слушай, Митька, мне ужасно надоел этот Веселовский со своими бешеными псами. Неужели действительно так много случаев, когда люди гибнут из-за собак? Раньше мы об этом и не слышали.

— Да всегда все было, — ответил Самарин. — Вот собаки-киллеры, специально наученные, это новость. Не совсем, конечно, я уверен, где-нибудь когда-нибудь такое делалось. Например, в Древнем Риме. Но для нас это нечто свежее. Новое, как известно, хорошо забытое старое.

— Ну да, какой-нибудь римский император мог держать злых псов. Плавали же у них в бассейнах мурены.

— Вот именно, — невесело усмехнулся Дмитрий. — Так что ничто не вечно под луной. Это все «общечеловеческие ценности». Человек каким был, таким и остался.

— Разным, — подытожила Штопка.

Скоро легли спать. Дмитрий заснул моментально, как только голова коснулась подушки. Подумать только, ко всему человек привыкает, а ведь в первые несколько недель, даже месяцев, он не мог заснуть — как можно спать, если рядом лежит прекрасная женщина, каких просто не бывает. В это чудо невозможно было поверить, и Дмитрий просыпался, чтобы проверить, действительно ли она с ним или это ему только пригрезилось.

А потом начал спокойно спать всю ночь до утра. Привычка свыше нам дана. Не может человек всю жизнь жить в состоянии острого счастья. Так и до психушки недалеко. И все же Дмитрий, даже заваленный по горло неотложными делами, которые какой-нибудь очередной САМ непременно брал под личный контроль, все равно просыпался и первая его мысль была о том, что на свете есть она, Елена Штопина, единственная и неповторимая его жена

Именно это ощущение и помогало вставать и продолжать бесконечное не продвинувшееся ни на йоту дело, которому, казалось не будет конца Просто бочки данаид или сизифов камень! Временами казалось, что смысла в жизни вообще не осталось: на смену одним висякам приходили другие, начальство менялось, но не менялось его тупоумие. Да что там, в России живем. И все-таки — можно было просыпаться утром и видеть, что в твоей жизни есть сокровище, которого нет ни у кого. И находились силы жить дальше.

Но в ту ночь Дмитрий спал плохо. Он было задремал, но внезапно проснулся, шестым чувством поняв, что жены рядом нет. Хотел заснуть, но не мог, встал и пошел в гостиную. Штопка, не включая света, в ночной рубашке и накинутом на плечи халате сидела, скорчившись, в углу рядом с Чаком. Она сидела так тихо, что Дмитрий не сразу ее заметил Зато дыхание несчастного пса было слышно даже слишком Он дышал тяжело и часто, часто с хрипом, который казался предсмертным

— Лена, — шепотом позвал жену Дмитрий.

В ответ послышались сдавленные всхлипывания. Было видно, что Штопка сдерживалась, но, когда появился Митька, ее просто прорвало.

Она продолжала сидеть на полу, и ее худые плечи сотрясались от рыданий.

— Митя, нужно что-то делать! Я уверена, что есть круглосуточная ветеринарная помощь.

— Наверняка, — кивнул Самарин. — Я сейчас узнаю в платной справке.

Дмитрий сел за телефон и стал дозваниваться до справочной. Он даже почувствовал облегчение от того, что может хоть чем-то заняться, потому что безделье было мучительным.

Наконец ему удалось найти телефон ветеринарной скорой. Он по телефону изложил симптомы, и девушка ему сказала:

— К сожалению, вам придется ждать до утра. Позвоните в девять.

— В девять, — сказал Дмитрий Штопке.

— А он… — Она хотела спросить: «А он дотянет до девяти?», но не договорила, только спрятала голову в колени.

— Иди спать, — не зная, что сказать, сказал Дмитрий. Штопка отрицательно покачала головой.

— Если я уйду, он… — она снова не договорила.

Дмитрий посмотрел на часы. Было семь минут четвертого. На следующий день ему в девять нужно быть на работе в прокуратуре. Или фиг с ней? Пусть ловят своих преступников сами или делают вид, что ловят. У него дома несчастье.

* * *

Дмитрий начал звонить в ветеринарную службу без пятнадцать девять. Глаза слезились от бессонной ночи, в горле першило от выкуренных на кухне сигарет. В обычной жизни Самарин курил мало, можно сказать, совсем почти не курил, но в экстремальной ситуации всегда тянулся к сигарете, оттого и держал их про запас. Кто знает, когда понадобятся.

— У нас выезжает бригада на специализированной машине, — сказала ему вежливая дама. — Приблизительная стоимость вызова от восьмидесяти долларов. В вашем случае наверняка будет больше. Будете вызывать?

— Подождите.

Дмитрий сдержался, чтобы не швырнуть трубку в стену. Ночью они не могли этого сказать? Он бы обзвонил всех и деньги были бы уже здесь. Глупо об этом говорить, но нет у него сейчас в доме этой суммы, НЕТУ. Они со Штопкой не то чтобы бедствовали, но не имели лишних денег, это было не в характере их обоих. Агнесса всегда говорила, что какая-то сумма обязательно должна лежать на черный день. И вот такой день пришел, а у них пусто.

— Слушай, может, пойти к Олегу Глебовичу? Он ведь уже, наверное, на работе.

Штопка набрала номер и долго ждала, прикрыв трубку рукой.

— Не отвечает никто. Наверное, его еще нет, хотя я помню, что у него прием с девяти. Может быть, с телефоном что-то случилось…

В этот момент Чак дернулся. Задние ноги быстро и беспорядочно задвигались.

— Судороги, — сказал Дмитрий, и повернувшись к Елене, сказал: — Немедленно одевайся и иди к своему Айболиту, я останусь с ним. Приводи его, если не придет, возьмем машину и довезем собаку. Давай скорее.

Дмитрий был почти уверен, что не часы, а минуты Чака уже сочтены Сейчас он хотел только, чтобы жена этого не видела. Пусть она уйдет, а когда все случится, он завернет несчастного пса в простыню и похоронит его там, где уже хоронил одного…

Штопка поспешно оделась и выбежала из квартиры. Дмитрий думал, что, когда она вернется, надобности в Олеге Глебовиче не будет

Он присел на корточки рядом с Чаком и положил руку ему на голову

— Бедный ты мой Прости меня, прости нас за то, что не смогли тебя уберечь Такие мы глупые люди, а думаем, что все знаем и умеем.

Чак, казалось, уже ничего не видел и не слышал, но слегка шевельнул хвостом или это только померещилось? Он слышал или чувствовал, что любимый хозяин рядом с ним в последнюю минуту. И был благодарен за это.

На миг глаза его немного прояснились, но тут же снова помутнели. Теперь судороги свели передние лапы, хрипы усилились.

Глава 38. Шерлок Холмс Синельников-младший

На свежем воздухе пуделиха быстро пришла в блаженное расположение духа. Она перестала истерично тявкать, и запрыгала по сухой траве вокруг Олега.

— Дай-ка я тебя пристегну, — сказал мальчик собаке. — А то мне перед твоими хозяевами отвечать. Тут шоссе рядом.

Он пристегнул собаку к поводку и пошел в направлении, противоположном Нарве. Город перестал его интересовать, наверное, из-за экскурсии. Недалеко за облетевшими зарослями ивняка поблескивала река. Та самая Нарва, или по-русски Нарова, по которой, как объяснил Олегу отец, и был назван город, принадлежавший когда-то Тевтонскому ордену.

Нарова была широкой и красивой, и странной казалась мысль, что на другом берегу, ничем не отличающемся от этого, уже другое государство — Россия.

Внезапно его окликнули, и перед удивленным Олегом возник солдат в эстонской форме. Он что-то сказал на родном языке, а затем перешел на довольно сносный русский. Оказалось, что близко подходить к пограничной реке нельзя. Олег, как всякий постсоветский ребенок, успел прослышать о доблестном Джульбарсе и других героях, охраняющих границы, и сразу подчинился. Он понимал, государственная граница — дело серьезное. Поэтому им с Герой пришлось вернуться на шоссе.

Некоторое время они шли в направлении к пансионату. За два часа они, пожалуй, смогут добраться туда пешком без всякого автобуса. Но это, наверное, будет неправильно, ведь Олег обещал встретить автобус в этом месте. Да, не самая удачная идея: какой смысл околачиваться тут на пятачке? Да и собаку с поводка не спустишь — шоссе все-таки, мало ли что ей в голову взбредет…

Впереди показалась дорога, неширокая, но аккуратно асфальтированная. К счастью, она вела в сторону от границы, значит, по ней можно идти и отпустить собаку побегать.

Олег пошел по дорожке, которая скоро начала петлять и привела к лесу. Гера, как всякая нормальная собака, что-то вынюхивавшая в траве, вдруг замерла и навострила уши. Олег также приостановился, услышав шум мотора. Судя по всему, им навстречу ехала солидная машина.

Дорога совсем сузилась, Олег сошел с асфальта и, на всякий случай взяв Геру на руки, прошел немного и присел на пенек на полянке среди сосен. Шум мотора приближался, и, наконец, из-за поворота показался огромный черный «мерс», занимавший собой все пространство. Интересно, что будет, если два таких чудища встретятся на узенькой дорожке? Затем у Олега возникло довольно странное чувство: он обрадовался, что был далеко от дороги в своей серо-зеленой куртке и серых джинсах и что Гера вела себя тихо и не рвалась из его рук. Из машины их, скорее всего, не заметили — с непонятным облегчением подумал Олег. Правда, и он не успел рассмотреть номер. Да и Бог с ним.

Пора было возвращаться на шоссе. И если бы не «мерс» Олег, скорее всего, так бы и поступил, но теперь ему почудилась какая-то тайна. Олег спустил Геру на землю и они двинулись дальше: собака бежала рядом, а мальчик шел, придумывая, что может скрываться в тихом лесу и почему туда ездят дорогущие иномарки. Может быть, там прячется глава эстонской мафии (есть такая?) или какой-нибудь российский воротила устроил себе загородную резиденцию за самой ближайшей границей. Сидит там и денежки отмывает. А может, все наоборот: это база Интерпола, с которой современный Джеймс Бонд следит за передвижениями наиболее опасных мафиози. Как бы то ни было, впереди скрывалось что-то секретное, следовательно, необычное и притягательное. По крайней мере, это все можно вообразить, пусть даже там окажется просто дача какого-нибудь нового эстонца. Но можно же пофантазировать… И тогда и два часа пройдут быстрее.

Олег пошел дальше, но уже не скучающе-ленивым шагом, а пружинистой походкой сыщика или по крайней мере журналиста, ведущего расследование. Скоро стало ясно, что впереди действительно что-то есть. Слышались смягченные лесным шумом лязг железных ворот, выкрики, лай собак. Гера также прислушивалась, то и дело замирая на месте.

Скоро снова послышался звук мотора, на этот раз автомобиль шел не от таинственного объекта, а приближался к нему. Олег схватил Геру на руки и бросился в кусты. Он спрятался совсем рядом с дорогой, чтобы все рассмотреть хорошенько.

Появилась роскошная «ауди» темно-вишневого цвета. Машине приходилось тащиться с черепашьей для иномарки скоростью — слишком узкой и извилистой была дорога — и Олегу удалось увидеть номерной знак. Рассмотреть и запомнить, тем более что он оказался питерским: с кодом «78».

Когда машина скрылась, они с Герой снова вышли на дорогу и двинулись дальше. Голоса становились все разборчивее, стало слышно, что говорят по-русски, весьма неформально, употребляя блатную лексику и мат.

Скоро из-за деревьев показалась высоченная бетонная стена с колючей проволокой но верху. Место выглядело очень серьезно. «Не Интерпол», решил Олег, услышав, как один из невидимых стражей говорит другому:

— Слы, Мишань, опять этот прикатил к шефу, блин.

На что Мишаня густым басом ответил:

— Шиза он, вот что. Скоко ж можно этих псин покупать. С десяток увез, нет, ты прикинь!

Первый страж пробурчал нечто одобрительное.

Гера внезапно заволновалась и начала жаться к ногам Олега. Она заворчала, обнажая клыки; шерсть на загривке вздыбилась. Олег удивился — не может собака так реагировать на человеческие слова.

И тут он услышал вой. Такой протяжный, страшный и заунывный, что ему самому захотелось прижаться к кому-нибудь сильному. Это выл, похоже, крупный пес, в голосе которого слышались угроза и одновременно тоска. Вой стих, двое у ворот снова заговорили.

— Опять этот Упырь, твою мать! Хоть бы его забрал этот псих. Как завоет, прямо сердце заходится, никак привыкнуть не могу. Жуть!

— Это все имя, блин, Упырем назвали, и теперь все: кранты по жизни, — назидательно разъяснил Мишаня. — Мне Надька говорила, не эта белобрысая, ну помнишь, а та, честная давалка.

— А-а, — понимающе протянул Мишанин собеседник.

— Так вот, оказывается, как тебя назовут, такой и жизнь будет. Имя влияет, блин! Она мне книгу показывала. «Тайна твоего имени» называется. Надька и про меня прочитала, ну, блин, все сходится! Я прям ошизел. Выходит, вся эта дребедень потому, что Серегой назвали. Был бы какой-нибудь Емеля, я бы тут сейчас не стоял. Во как, блин!

— Емеля — это Емельян, что ль? — напряг извилины Мишаня. — Был бы ты, как Емельян Пугачев, разбойником.

— Он не разбойник был, а за бедных.

— Разбойник он был, браток по-нашему. Это тебя в школе парили насчет бедноты. Он на персов наезжал и возвращался не пустой. Понял?

Разговор оборвался. Заскрипели металлические ворота. Кто-то выезжал. Олег снова спрятался за куст, думая увидеть «ауди», но это был «джип», причем с эстонским номером.

Джип проехал, и внезапно Гера с заливистым лаем бросилась вслед за ним, словно какая-нибудь глупая деревенская дворняжка, облаивающая все проходящие машины.

— Гера! — крикнул Олег, пожалев, что спустил собаку с поводка. — Гера, ко мне! Фу! Ко мне, я сказал!

Но было поздно. Собаку заметили. Первыми отреагировали, правда, довольно вяло, охранники.

— Глянь, не наша шавка?

— Вроде нет.

Олег вздохнул с облечением, но рано, потому что Геру все-таки заметили. «Джип» резко дал задний ход и быстро (назад он ездил ничуть не хуже) оказался рядом с собакой. Дверь открылась, оттуда показался человек. Впоследствии Олегу не раз пришлось описывать его внешность, и всякий раз он представлял эту картину: человек-гора, весь в коже и золоте с красноватым и очень жестоким лицом приоткрывает заднюю дверцу, и Гера в остервенении заливается лаем. Дверца захлопывается, а затем уже другой человек, не такой важный, идет к собаке. Гера хочет убежать, но он хватает ее за волочащийся по земле поводок, тащит упирающуюся собачку к воротам и резко приказывает

— Номер три!

Потом «джип» уехал. Олег не смог разглядеть лица хозяина за тонированными стеклами.

Олег очнулся словно от столбняка. Как могло случиться, что он не бросился к машине и не отобрал собаку? Он в буквальном смысле не мог двинуться с места, будто человек-гора превратил его в камень или соляной столб. И только когда «джип» исчез, Олег понял, что потерял чужую собаку. Мало того, теперь придется смотреть в глаза Агнии Евгеньевны. Лучше умереть. Он не мог себе представить, что будет.

Ничего не оставалось. Он шагнул на асфальтированную дорожку, ведущую в неизвестное, но очень страшное место (в этом Олег не сомневался). Он и не думал прятаться, какой в этом теперь был смысл? Он шел прямо к охранникам, которые выглядели так, как он и представлял, слушал их беседу: один — крепыш с красноватым лицом, второй повыше, но не такой внушительный — плечи, пожалуй, узковаты. Они молча уставились на приближавшегося к ним мальчика без всякого намека на дружелюбие. Стало ясно, что собаку у них будет получить тяжело, а если он начнет настаивать, то проблемой может стать и возвращение в пансионат.

Выход нашелся, вернее, его подсказал крепыш Мишаня:

— Во, чудь белоглазая, чё пришел?

Олег не знал, с чего начать. Все, что крутилось сейчас в голове, совершенно не годилось..

— Да он по-русски не Копенгаген, — заржал Сергей. — Вишь, уставился, чего тебе? — обратился он к Олегу. — Ни бельмеса, да?

— У них мозги так устроены, — поставил диагноз Мишаня. — Не даются им русские буквы.

И тут Олег заговорил.

Впоследствии он не смог повторить этот номер, ничего не получалось. Но, как известно, в экстремальной ситуации человек становится способным на такое, о чем в нормальной жизни не может и подумать. Люди сдвигают чудовищно тяжелые сейфы, мешающие им выбраться из горящего помещения, на лету цепляются за перила балконов, а потом легко подтягиваются на одной руке. Переплывают реки, полные крокодилов, существенно улучшив мировой рекорд по плаванию. Список можно продолжить. Олег заговорил по-эстонски. Он говорил очень убедительно, показывая руками, что речь идет о заблудившейся собачке — во-о-т такой маленький, которая забежала куда-то сюда. Собака на его «эстонском» называлась «тууси», и он старательно растягивал гласные для полной убедительности.

Охранники сразу поняли, о чем он.

— Да пошел ты, — сказал Мишаня, — пока цел! Все! — заорал он, размахивая руками перед лицом Олега. — Нету! Понял? Нету твоей псины!

За забором снова раздался душераздирающий вой.

— Ты чего развопился? — одернул товарища Серега. — Сейчас они тебе такой концерт устроят.

В действительности Мишаня вопил, считая, что так Олегу будет понятнее. Иностранец ведь вроде глухого. А погромче скажешь, глядишь, и поймет.

Но Олег твердо стоял на своем. Ему был нужен его «тууси», и без него он не собирался уходить.

За воротами послышался шум, словно от движения. Створки были глухие, но их неплотно закрыли, и в порядочную щель между ними Олег увидел, что мимо провозят тележку, на которой лежит что-то ужасное. Он даже не сразу понял, что это была окровавленная куча непонятного тряпья. Приглядевшись, он похолодел: из этой кучи свисала рука. Самая настоящая человеческая.

— Хорош смотреть! — гаркнул Мишаня и с лязгом закрыл ворота.

— Может, его… того? — спросил Серега.

— Ну да, — огрызнулся Мишаня, — это тебе не Расея. Нам только ихней полиции не хватало. Ну, — он грозно пошел на Олега, — долго ты тут будешь воздух портить?

— Тууси, — не дрогнув ответил мальчик.

— Во сволота. Тузика ему подавай.

— Тууси, — кивнул Олег и добавил: — Полииция!

Этот ход ему снова подсказал Мишаня. Сам автор подсказки этого не понял, но пришел в ярость:

— Ах ты, чухна поганая! Кураты недорезанные!

— Так гляди, ведь приведет полицаев. Копов этих. А тут знаешь какие. Их ничем не проймешь, ни водкой, ни баксами.

— Это точно, — кивнул Мишаня. — Куда шавку-то дели?

— Да тут бросили, наверно, в каптерке.

— Ладно, придется отдать, хотя будь моя воля, не дождалась бы мамочка сыночка.

— Не жди меня мама, хорошего сына… — фальшиво пропел Серега.

Мишаня удалился и скоро вернулся с испуганной Герой. Увидев мальчика, она рванулась из чужих рук. И тут Олег чуть не совершил роковую ошибку

— Гера! — крикнул он. — Как ты?

Недоумение, отразившееся на лице Мишани, заставило его опомниться. Олег склонился к собаке и ласково заговорил:

— Тууси, тууси, пойка тюдрук пуунане тяхт, — и для убедительности добавил: — каалевала.

— Проваливай со своим тузиком, — прикрикнул на него Мишаня, — шоб тебя больше тут не видели.

Дважды повторять не пришлось.

Олег, продолжая держать Геру на руках, быстро пошел к шоссе, но впереди снова послышался звук мотора. Видно, заведение за бетонным забором было весьма популярным или просто день такой выдался…

Как бы там ни было, но Олег, не размышляя, бросился в сторону. Теперь он уже не играл ни в Шерлока Холмса, ни в Агента 007. Сейчас ему очень не хотелось встретиться с кем бы то ни было, имевшим отношение к заведению, где воет Упырь.

Он отпрыгнул как раз вовремя. Машина шла быстро, и Олег сразу увидел, что это новенькая «Волга». Она на рискованной для узкой дорожки скорости промчалась мимо и скрылась за поворотом, но Олег успел увидеть российский номер вообще без цифр, обозначающих регион, — только российский флаг и три буквы «А». Правительственная машина.

— Вот тебе и Упырь, — вполголоса сказал Олег, а Гера фыркнула в ответ.

Что здесь может делать машина из Москвы?

И тут, казалось бы, окончательно развенчанный Шерлок Холмс и повергнутый на обе лопатки Агент 007 подняли в Олеговой душе свои буйные головушки. Поутих страх, да и собака была рядом, и Олега больше не терзал воображаемый укор в глазах Агнии Евгеньевны.

Вместо того чтобы выйти на шоссе и дождаться автобуса с экскурсантами (не так уж много времени оставалось), Олег свернул в лес с намерением обойти бетонное заведение по периметру. Впрочем, было очевидно, что обход не даст ничего. Место, где живет чудовище Упырь, где на тележках развозят окровавленные людские останки и куда наведываются новые «волги» с правительственными номерами, не может иметь неизвестного пролома в стене или неохраняемого входа. Все, что мог увидеть Олег — это глухой высокий забор. Конечно, кое-что можно услышать, но звуки не дают информации. Как говорится, лучше сто раз увидеть…

Заведение оказалось немаленькое, одна сторона метров на четыреста, если не на все пятьсот, то есть четверть квадратного километра. Дала же независимая Эстония в аренду… Или продала? Наверное, деньги заплатили хорошие.

Олег, продолжая нести Геру на руках, дошел до очередного угла и заметил подходящее для его целей дерево. Редкую для леса сосну с мощными боковыми ветвями. Обычно они растут прямыми и гладкими, как мачты (оттого и идут на изготовление последних). Эта, видимо, выросла на опушке, где потом возвели бетонное сооружение. Одна из боковых ветвей нависала прямо над колючей проволокой, змеившейся по верху забора. Олег долго разглядывал дерево, прикидывая, что залезть на него совсем несложно. Наверное, даже Агния Евгеньевна забралась бы, если нужно. Но нужно ли? Вот в чем вопрос. А Гера? Не тащить же ее на сосну. Вспомнился детский стих:

И на крышу за веревку
Тащит бурую коровку,
Чтоб немножко попаслась
Там, где травка разрослась.

Конечно, собаку можно привязать внизу. В общем, Олег собрался лезть на дерево, хотя понимал, что делать этого не стоит. Это в лучшем случае бессмысленно, а в худшем — опасно.

Но человек не всегда поступает так, как ему подсказывает разум. И Олег, привязав собаку к стволу соседней березки, подпрыгнул, схватился за ветку, подтянулся и скоро уже медленно полз по той самой, нависшей над забором. Полз не потому, что боялся упасть — по ветке можно было бы идти в полный рост. Просто не хотелось бы, чтобы из-за забора его заметил какой-нибудь очередной Мишаня. Тогда, пожалуй, эстонский язык не выручит. И будет тебе «каалевала».

Хорошо, что Олег лежал, крепко вцепившись в шершавую кору, потому что увиденная им картина могла бы заставить его упасть, находись он на ногах. Прямо перед ним на обнесенной частой сеткой площадке размером с теннисный корт происходило медленное убийство. Травля людей. Мужчина в огромном ватнике с длинными рукавами пытался уклониться от бультерьера, который медленно, но верно подбирался к его шее, раздирая слой за слоем толстый воротник. Стоявшая вокруг тишина пугала. Собака не лаяла, а лишь изредка ворчала негромко. Это ворчание было страшнее самого кровожадного рычания. Собака не пугала и не предупреждала о нападении, она убивала. Молча и сразу.

— Штучка посильнее «Фауста» Гёте, — пробурчал Олег.

Но самым страшным была все же не собака, а люди Те, кто стоял вокруг проволочного ограждения, спокойно наблюдая за происходящим. Хищный азарт или садистическое удовольствие — все было бы лучше, чем это олимпийское спокойствие. Для наблюдавших то, что происходило перед ними, было обычными трудовыми буднями. Они смотрели не на то, как собака убивает человека, а на то, хорошо ли их питомец справляется с поставленной задачей. Справлялся он хорошо.

— Нож, — негромко скомандовал один в черной кожанке.

И в тот же миг потерявшему всякую надежду человеку в ватнике перебросили нож с наборной ручкой. Холодное оружие выглядело серьезно. И пес это сразу понял. Он отошел от жертвы на безопасное расстояние и глядел маленькими глазками, примериваясь и ожидая, когда жертва сделает первый шаг. Но человек медлил. Он был измотан и теперь радовался возникшей передышке. Сжимая в руке нож, не сводя глаз с бультерьера, он привалился к проволочной стене.

«Взял бы и полоснул себя по горлу, — подумал Олег. — Все равно конец один».

Но недаром в природе человеческой заложено огромное желание жить. Почему-то вспомнились гладиаторские бои. Но там, по крайней мере, было зрелище, а гладиаторы — почитаемые и часто знаменитые артисты. Ими восхищались, им дарили дорогие подарки. За каждого из них кто-то болел. Человек в ватнике, сжимавший нож с наборной рукояткой, был абсолютно безразличен для зрителей. Все до одного были на стороне его врага. Все болели за того, кто хотел лишить его жизни. Вот оно — космическое одиночество. И Олегу захотелось заорать во все горло: «Держись! Я с тобой!»

Но он не заорал, понимая, где тогда окажется сам. Называйте это малодушием, если хотите.

Наконец бультерьеру надоело ждать, и он бросился на человека с ножом, стремясь впиться зубами в запястье правой руки.

От несчастного, который всего несколько минут назад едва не погиб, трудно было ожидать молниеносной реакции. Но жажда жизни взяла свое. Он оказался быстрее собаки и полоснул ножом по темно-бурой полосатой шкуре. Пес увернулся, и нож оставил неглубокую царапину.

— Стоп! — хлопнул в ладоши тот в черной кожанке — Осмотреть собаку. Хватит на сегодня. Он повернулся к стоявшему рядом мрачному типу с длинными усами: — Ветеринара сюда.

Он подошел к псу, который при виде него заулыбался по-собачьи, отчаянно виляя хвостом и выказывая радость.

— Порезали маленького, — потрепал его по голове кожаный. — Ну ничего, до свадьбы заживет.

У загородки появился еще один человек. В белом халате и шапочке, со стетоскопом на груди. Добрый доктор с картинки из детской книжки. Только лицо у него было не румяным, как на картинке, а зеленовато-бледным.

— Осмотрите собаку, — приказал ему кожаный.

Врач подчинился. Он осмотрел рану, обработал ее жидкостью из бутылки, что-то сказал кожаному. Он говорил так тихо, что Олег ничего не расслышал.

— Не нужно перевязывать — так не нужно, — кивнул кожаный.

Затем доктор сказал что-то еще, указывая на человека в ватнике, обессилено сидевшего на том же месте, привалившись к сетке. Кожаный, следуя за жестом доктора, повернулся, посмотрел на него и равнодушно махнул рукой.

— Да с ним ничего! — громогласно изрек он. — Если бы Коршун до него добрался, он бы так не сидел. В штаны наложил, а это не лечится! — захохотал он, а потом поморщился, будто что-то вспомнив. — Нож! — приказал он кому-то из подручных. — Не забудьте забрать. А доктора можно увести.

Немедленно два качка встали по обе стороны от врача и повели его куда-то. Другой отправился на «ринг» забирать у жертвы нож.

Человек в ватнике все так же расслабленно сидел, пока помощник кожаного шел к нему. Но в последний момент он отчаянным рывком вскочил на ноги и всадил нож в грудь парня. Тот негромко вскрикнул. Крик заглушили сразу несколько выстрелов. Человек в ватнике начал медленно оседать на песок.

Олегу стало плохо Не чувствуя ног и рук, он сполз вниз и его начало рвать, как никогда в жизни. Голова звенела, в глазах плыли желто-зеленые круги.

— Пойдем отсюда, Гера, — сказал он и испугался собственного голоса, показалось, что он звучит слишком громко, что сейчас сюда придут они и утащат его.

Олег отвязал собаку и бросился в лес подальше от проклятого места. Он бежал Бог знает сколько времени и Бог знает куда. И только запнувшись за торчавшие из земли корни, он пришел в себя. Лес вокруг был незнакомый, шоссе слышно не было, и Олег понял, что они с Герой заблудились.

Глава 39. Вы, случайно, не колдун?

Штопка мчалась по улице как безумная, не разбирая пути, налетая на людей, перебегая дорогу прямо перед несущимися машинами. Для нее ничего вокруг не существовало, вообще ничего не существовало, кроме одного: Чак умирает! Поэтому нужно бежать, потому что тогда, может быть, вдруг случится чудо, и он останется жить.

Вот наконец заветная дверь. Штопка остановилась, словно перед ней разверзлась земля. Вывески «Ветеринарная клиника» не было. Ничего не было. Была обычная зеленая дверь, за которой — ничего. На миг пришла спасительная мысль, что это ошибка, просто дверь не та, а нужная окажется рядом, за углом. Она огляделась. Нет, ошибки быть не могло: дверь та самая.

— Скажите пожалуйста, — она рванулась к какой-то женщине с мусорным ведром, — тут, застой дверью принимал ветеринар.

— Выселили, слава тебе Господи, — лениво ответила старуха. — Тока нам тут заразы лишней не хватало. С человечьей не знаем, что делать, а тут еще собачья, будь она неладна. Мы уж писали, писали…

Все это Штопка пропустила мимо ушей.

— А куда они? — ее интересовало только это.

— А хто ж их знает? Нашли какое-нибудь место, но только не тут, не у нас. И зачем они тут? Мы так и писали: есть, мол, официальная ветстанция…

— А где она? — в отчаянии спросила Штопка.

— А вот это я вам не скажу. Мне без надобности. Еще чего нашли — собак да кошек лечить. О людях бы подумали…

И старуха со своим ведром пошла дальше, продолжая что-то бормотать про собак, кошек и людей.

«Районная ветслужба уже должна работать, — крутилось в голове у Штопки, когда она бежала обратно. — Можно на такси… повезет ли такси собаку?.. больную?.. нужно… обязательно… бедный Чак!»

Она бросилась через Пушкарскую, не заметив, что машины, визжа тормозами, резко останавливались в нескольких сантиметрах от нее. Ничего не имело значения. И когда она уже собиралась нырнуть в подворотню, перед ней выросла фигура, появившись настолько внезапно, что она едва не сбила ее. Похоже, человек нарочно преградил ей путь. В другое время Елена, возможно, испугалась бы, но сейчас страха не было. Появилась только досада, что кто-то мешает ей идти домой.

— Простите, — услышала она смутно знакомый странный глуховатый голос, — Вижу, вы торопитесь. А я все же хотел спросить, как ваша собака?

От неожиданности Штопка вздрогнула. Она неотрывно думала о Чаке, но менее всего ожидала услышать такой вопрос на улице от постороннего человека. Она подняла голову. Перед ней стоял тот самый странный тип в черной шляпе, с тем же непроницаемым выражением лица.

— Плохо, — односложно ответила Штопка и хотела пройти, но незнакомец пошел рядом, и она против своей воли даже сбавила шаг, хотя делать этого не собиралась. Ей нужно было спешить…

— Действительно аденовирус?

Штопка не ответила.

— Я могу его посмотреть?

Это было уже слишком. Штопка остановилась и, подняв голову, заглянула в темные непроницаемые глаза незнакомца.

— А вы кто? С какой стати вы будете его смотреть?

— Я помощник ветеринарного врача, — спокойно ответил человек. — И, возможно, смогу оказать помощь. Если еще есть такая возможность.

Возможности, вероятно, уже не было, но утопающий, как известно и соломинке рад. Штопка выговорила только:

— Хорошо.

Только теперь взгляд ее упал на большой черный портфель, чем-то смахивающий на докторские саквояжи из старых фильмов, который незнакомец держал в руке. Точно такой же был у Олега Глебовича.

— Пойдемте, — сказала Штопка, — вот сюда.

* * *

Дмитрий не ожидал, что жена вернется так скоро. Олега Глебовича, о котором говорила жена, он никогда не видел и потому принял пришедшего за него, удивившись только, что доктор оказался моложе, чем он представлял его по рассказам Штопки, да и на Айболита не походил.

— Здравствуйте, Олег Глебович, — тем не менее сказал он.

— Я не Олег Глебович. Меня зовут Савва, — безо всяких эмоций сказал пришедший и поставил на пол портфель. — Где я могу помыть руки?

— Пожалуйста, в ванной, — показал Дмитрий, а когда ветеринар удалился, повернулся к Штопке: — Где ты выкопала это пугало?

— Это тот самый, — шепотом ответила она. — Помнишь, я тебе про него рассказывала. Он увидел Чака в сквере и сразу определил, что тот болен, когда мы еще ничего не замечали. Я его больше не видела, а сегодня он встретился мне снова и спросил, как собака.

— Вовремя, нечего сказать.

— Мне кажется, он знал, — прошептала Штопка, но тут дверь ванной отворилась и появился Савва с закатанными выше локтей рукавами.

— Через час помогать было бы поздно, — сказал он.

Силы еще не оставили Чака, но были на исходе. Он никого не узнавал и находился в коме. Человек присел рядом и стал медленно прощупывать каждый участок его тела.

— Помогите мне перенести его на стол.

Хозяева бережно взяли собаку и положили на обеденный стол в гостиной. Странный человек молча продолжал пальпирование. Штопка пыталась прочесть по его лицу, что он думает, к каким выводам пришел, но лицо хранило бесстрастное выражение.

— Олег Глебович смотрел его, насколько я понимаю? — наконец сказал Савва. — Это ведь вы звонили?

Штопка быстро рассказала, как и чем она лечила собаку. Странный человек кивнул.

— Все правильно. Но недостаточно. На этой стадии болезнь практически не лечится. Почти стопроцентный смертельный исход.

— Как же это… В наше время…

— И у людей бывают такие заболевания, хотя бы рак или СПИД.

— Значит, надежды нет?

— Надежда есть всегда. Ведь и от рака излечиваются.

«Надежда есть всегда». Так же говорил и Айболит со Зверинской. Это у них, ветеринаров, присказка такая?

Савва тем временем выпрямился, закрыл глаза и вытянул вперед руки ладонями вниз. Он застыл, полностью сосредоточившись на собаке. Чак умирал, не нужно было иметь ветеринарное образование, чтобы понять это. Никакие лекарства, капельницы, уколы помочь не могли. Организм ретривера полностью израсходовал свои ресурсы.

И все-таки его можно было вытащить, затратив столько же энергии, как и для того, чтобы вернуть с того света человека. А это всего лишь животное.

Но об этом Савва сейчас не думал. Умирало живое существо, а он был в силах помочь. В таких случаях он не пускался в рассуждения.

Савва сосредоточился. Внутренние органы были в отвратительном состоянии. Печень бездействовала, легкие почти не двигались, и только сердце продолжало биться, поддерживая уходящую жизнь. Но и оно работало неровно, срывалось с ритма и грозило вот-вот остановиться.

— С него и начнем — пробормотал Савва.

Штопка и Дмитрий заметили, что дыхание собаки чуть выровнялось, хотя продолжало оставаться таким же тяжелым. Что-то происходило. Лицо Саввы напряглось, на лбу выступил пот. А Чак дышал все ровнее, затем исчезли хрипы, а еще минут через пять он стал похож на обычного спящего пса, а вовсе не на умирающего.

Штопка перевела изумленный взгляд на странного доктора. Тот был бледен как полотно.

— Что с вами? — воскликнула Штопка.

— Сейчас, — глухо отозвался Савва, — попробую прочистить легкие

Савва почти воочию видел, как больные воспаленные клетки, словно опасный микроб, пожирают здоровые ткани легких, и без того забитых слизью. Воспалительный процесс захватил почти все органы, уничтожая собаку.

Савва вздохнул, открыл глаза и в изнеможении опустился на стул.

— Ну вот, еще укол для повышения иммунитета, и пока все.

Он открыл портфель и достал одноразовый шприц.

— Придется вам подержать его. Берите заднюю лапу, а вы — переднюю.

Дмитрий отвернулся. Он с детства не выносил вида уколов, и годы работы в правоохранительных органах нисколько этого страха не уменьшили. «Никогда бы не смог стать наркоманом, — почему-то подумал он, — они эти иглы каждый день видят». Когда игла проколола кожу, Чак дернулся. Он уже был способен ощущать боль. Штопке пришлось еще крепче сжать лапы, и в этот миг она поняла, что Чак будет жить. Он почувствовал боль, он отреагировал!

Потом Савва сделал еще несколько уколов, которые у него получались легко, будто это простейшее дело, и наконец сказал:

— Я приду через два дня. И помните, сейчас все зависит только от вас.

Штопка хотела спросить, будет ли Чак жить, но не спросила. Ответ был ясен. Никто не знает, что будет дальше. Но надежда есть всегда.

* * *

Чаку казалось, что он сидит в черной холодной яме, настолько узкой, что нельзя пошевелиться. Он ничего не видел и не чувствовал, только временами до него долетали неясные звуки, но ответить он тоже не мог. Все собачье тело налилось свинцовой тяжестью, было трудно дышать, словно воздух стал тяжелым и густым, как вода.

Из этого состояния его вывела острая боль, его кольнуло что-то изнутри. Боль заставила его встрепенуться, почувствовать свое оцепеневшее тело, прислушаться к тому, что происходит вокруг.

Ему еще было плохо, лапы не слушались, все внутри горело, дышать было почти так же тяжело, но все-таки что-то изменилось. Чак снова жил, тяжело и мучительно, но жил. И глубокое безразличие ко всему, упадок духа, свойственный животным перед смертью, сменился слабым желанием жить дальше.

Как сквозь вату, он слышал голоса. Вот незнакомый голос сказал:

— Надеюсь, я вам больше не нужен. Теперь пусть работает он сам и природа.

— А чем кормить?

— Что будет есть, то и хорошо. Нельзя давать грубой пищи, костей, а потом никакой особенной диеты.

— Спасибо вам! — воскликнула Штопка. — Сколько я вам должна?

— Вы мне ничего не должны, — по-прежнему бесстрастно констатировал врач. — Вы же не вызывали меня. Я пришел сам. Но у меня есть к вам просьба.

— Да? — с готовностью спросила Штопка.

— Вернее, это просьба к вашему мужу. Дело в том, что Олег Глебович, врач, лечивший вашу собаку, пропал. Понимаете, ушел из дома и не вернулся. Вы не могли бы помочь его найти?

— Давно это произошло? — спросил Дмитрий.

— Несколько дней назад, — ответил Савва. — И я уверен, что с ним случилось что-то плохое. Думаю, его похитили, но он жив. Пока.

— Какие у вас есть факты?

— Никаких, — пожал плечами Савва. — Кроме того, что он пропал.

— А как вас найти, если понадобится, — спросила Штопка. — У вас есть какой-то контактный телефон?

— Тот, что и у Олега Глебовича, — ответил Савва, — Так получилось, что я живу у него.

Ветеринар надел шляпу, взял портфель. Несмотря на моложавое лицо, он снова показался Штопке пришельцем из прошлого, ненастоящим. А может быть, он маг.

Не будешь же спрашивать у человека, не колдун ли он случайно? Хотя то, что он сделал, было настоящим волшебством. Штопка подумала, что, пожалуй, удивлена тем, что у этого человека есть телефон и ему можно позвонить. Она не особенно верила в сверхъестественные возможности людей, вернее, верила, но не по отношению к своим знакомым, а теперь поняла, что Савва совсем не такой, как все остальные.

Глава 40. Жаль только, жить в эту пору прекрасную…

Чем дальше шла экскурсия, тем Агния все больше жалела, что не поступила так же, как этот симпатичный мальчик, сын Синельникова. Ничего интересного не было, кроме трескучих речей, так или иначе сводившихся к проблеме «неграждан». И было совершенно невозможно убедить экскурсовода, что русский, допустим, врач, пришедший к русскому пациенту, совершенно не обязан беседовать на эстонском языке. И писать на нем же историю болезни, которую потом будет читать другой русскоязычный врач. «Государственныый ясыык!» возражала дама. Так скучно и неинтересно прошла поездка.

Экскурсия продлилась немного дольше, и, когда на шоссе Олега с Герой не оказалось, Агния и Глеб не особенно взволновались, решив, что мальчик уехал в пансионат, благо автобусы ходят исправно.

В пансионате, однако, ни Олега, ни Геры не обнаружилось, и Агния с Глебом забеспокоились. Вскоре вернулся автобус из национального парка, куда ездил Синельников-старший. Агния разнервничалась.

— Он заблудился в лесу, я уверена, — твердила она. — Нужно немедленно организовать поиски. Есть же отряды спасателей.

— Никто не станет искать мальчика, не вернувшегося вечером домой. Ищут, когда человека нет несколько дней, неделю, — вздохнул Борис Дмитриевич, принимая корвалол. Ему самому хотелось схватить телефон и начать названивать в полицию, службу спасения и прочие организации. Но он по опыту знал, чем это обычно кончается.

— Но это же Эстония, а не Россия, — заметил Глеб, — может, у них по-другому…

Начался прощальный банкет. Стол буквально ломился от деликатесов, которых раньше было невозможно достать, а теперь — купить. В другое время Агнесса, пожалуй, предалась бы чревоугодию, но сегодня она едва притрагивалась к еде. Борис Дмитриевич произнес витиеватый тост в благодарность устроителям конференции. Все остались очень довольны, и только Глеб и Агния понимали, каким вымученным было его красноречие.

Банкет продолжался. Участники конференции разбрелись по залу. Кто-то танцевал, кто-то отчаянно дискутировал по кардинальным вопросам современности, некоторые продолжали бродить у стола, подливая в бокалы. Питерская делегация покинула банкет, как только это стало удобно. Праздновать никому не хотелось.

Чтобы хоть чем-то занять себя, Борис Дмитриевич пошел ко входу в пансионат и спросил сторожа, не проходил ли мальчик с собакой. Мальчик не проходил.

— Вы как хотите, — заявила Агния, — но лично я звоню в полицию. Отфутболят — пусть. По крайней мере, я сделаю все, что можно.

С ней никто не спорил.

Агния сняла трубку и на сносном английском языке начала объяснять, что потерялся мальчик, его приметы…

На другом конце полицейский, владевший «всемирным» языком существенно хуже Агнии, пытался строить корявые фразы, долженствующие означать: «Во что был одет?» и тому подобное.

— Джинз, джэкет, — перечисляла Агния, — Потом, этот, как его…

— Вы говорите по-русски? — радостно возопил полисмен на русском языке. — Так что ж мы мучаемся! Во что, говорите, был одет ваш мальчик?

Разговор пошел быстрее.

Наконец полицейский записал все необходимое и сказал:

— Я разошлю данные всем окружающим постам. Если мальчика найдут, мы вам сообщим немедленно.

— Спасибо большое, — растроганно сказала Агния. — Тэнк ю вери мач!

— А знаете, — заметила она повернувшись к Глебу и Борису Дмитриевичу, — стыдно жить в стране и даже не пытаться выучить язык ее народа.

* * *

Больше всего Олег беспокоился за Геру. Он не мог все время держать ее на руках, потому что сам порядком вымотался, но время от времени нес ее, потому что маленькие собачьи лапки должны были ступить несколько раз, пока он делал один шаг. К тому же оба давно не ели, а Олег, что было еще хуже, не пил. Гера-то прикладывалась к лужицам, и ей было легче. Олег вспоминал рассказы отца о пустынях, где заблудившемуся грозила смерть от катастрофической потери жидкости. Обезвоживание в эстонском лесу, к счастью, не грозило, но пить все равно хотелось. Правда, еще не до такой степени, чтобы, уподобившись своей спутнице, утолять жажду из «коровьего копытца, полного водицы». Перспектива стать теленочком или заработать зловредные сальмонеллы или лямблии пока еще перевешивала.

Олег заблудился вконец. Он был уверен, что идет по направлению к шоссе на Усть-Нарву, но, по его представлениям, он прошел уже как минимум три таких расстояния, а шоссе было не видно и не слышно. Вспомнились все рассказы о потерявшихся и заблудившихся, которые питались ягодами и грибами. В это время года и то, и другое уже благополучно отошло. С другой стороны, подобные злоключения обычно происходили в Сибири, где на сотни километров вокруг нет жилья. Эстония в этом отношении цивилизованнее. Поэтому и странно, что он до сих пор не вышел к какому-нибудь хутору. Олег подозревал, что ходит по кругу, и это не радовало.

Гера терпеливо следовала за ним или сидела на руках. Наконец мальчик не выдержал, сел на траву и погрузился в самые мрачные раздумья. Стало стремительно темнеть и перед ними появилась малоприятная перспектива страшной и холодной ночевки в лесу. Олег поежился при одной мысли, что можно уснуть посреди леса, когда вокруг будут неслышно ступать невидимые ночные существа. И хотя он знал, что в местных лесах не водятся саблезубые тигры, пещерный медведь или другие звери, излюбленной добычей которых бывают человеческие существа и их домашние любимцы, все равно было не по себе. Не хотелось проверять эти знания на практике.

И вдруг откуда-то издалека, почти с другой планеты, раздался вой. Тот самый знакомый голос Упыря. Олег вздрогнул, настолько неприятен был этот заунывный звук, но затем вскочил на ноги.

Звук шел со стороны, противоположной той, где, по мнению Олега, остался страшный питомник. Судя по всему, до него было довольно далеко.

— Ну и забрались мы с тобой, Гера, — сказал Олег громко. В ответ собака тявкнула.

— Ищи, ищи, — сказал Олег, — ты же собака все-таки. Ищи дорогу какую-нибудь Машину!

Гера будто поняла его, навострила уши, потянула носом воздух

— Ищи! — приказал Олег. — Ну, веди меня.

Пуделиха оглянулась на человека, понюхала кочку, а затем пошла по лесу в том направлении, куда Олег точно не пошел бы. Он не был уверен, что они идут правильно, но несколько часов подряд дорогу выбирал он, и ничем хорошим это не кончилось. Почему бы для разнообразия не пойти за собакой?

Скоро совсем стемнело, но небо еще оставалось светлым, и белую Герину шубку было хорошо видно на фоне жухлой травы. Зимой было бы труднее.

Они шли медленно Олег молчал. Им овладело безразличие. В сущности, все закончилось хорошо. Он спас собаку от живодеров и сам ушел от них. Теперь дело за малым. А Эстония не Сибирь, скоро они выйдут на дорогу. Даже если в Сибири идти очень долго, обязательно выйдешь к жилью.

Его размышления прервал звук, прозвучавший для скитальцев как бетховенская «Ода радости». Где-то впереди проехала машина. Они выходили на дорогу.

* * *

Борис Дмитриевич в сотый раз обошел пансионат. Это было единственное, что он мог делать. Ни о каком осмысленном занятии, включая сон, не могло быть и речи. Он услышал где-то наверху звук телефона. И сразу успокоился. Удивительная вещь — шестое чувство. Не зная еще причины звонка, он сразу понял, что сын нашелся.

Действительно через минуту с балкона раздался голос Агнии:

— Борис Дмитриевич, Гера и Олег нашлись! Собака в этом списке стояла первой. Прыгая через три ступеньки, Синельников буквально взлетел на нужный этаж.

— Агнесса Евгеньевна, Алечка, где он, то есть они? Кто звонил?

— Звонили из полиции, — обстоятельно объяснила Агния. — Видите, как они могут работать, не чета нашим. Они действительно сообщили всем постам, и одна из машин увидела мальчика с собакой. Скоро их привезут.

— Машина увидела? — уточнил Глеб. — Техника на грани фантастики.

— Автомобильсканер! — веселился Борис Дмитриевич.

— Мужчины… — презрительно сказала Агния, — неспособны даже на сострадание. Я так беспокоилась, что у меня все смешалось в голове…

— Как в доме Облонских, — закончил Синельников. Теперь, когда стало известно, что мальчик и собака нашлись, на всех напало легкомыслие.

— Но я все-таки взгрею мерзавца, — Синельников погрозил пальцем ни в чем не повинному телефону. — Что за комиссия, создатель, быть отцом!

Минут через сорок к воротам пансионата подъехала полицейская машина, из которой выпрыгнула Гера, а за ней выбрался Олег. Все заинтересованные лица были в сборе и тут же бросились каждый к своему: кто к сыну, кто к собаке.

— Тэнк ю вери мач! — от всего сердца сказала Агния.

— Талекко собраался ваш маальчик! — улыбнулся полицейский. — В Таллинн хотел уйти. Эмигрировать.

— Как в Таллинн? — трое взрослых воззрились на Олега.

— Шел по Таллиннскому шоссе.

Еще раз поблагодарив полицейских, взрослые набросились на Олега с расспросами. Он рассказал, что они заблудились в лесу, и Гера вывела его к дороге.

— Ты моя маленькая! Моя умничка! — Агния с такой силой прижимала к себе собаку, что становилось страшно, сможет ли несчастная пуделиха самостоятельно двигаться после подобных ласк. Но привычная Гера все сносила героически.

— Было темно, — продолжал Олег, — и я чего-то не сориентировался.

— Но как тебя так далеко занесло? — спросил Глеб.

— Сам не знаю, — пожал плечами Олег, радуясь, что его спутницей была собака, которая хоть и все понимает, но говорить, к счастью, не может.

— Ладно, все хорошо, что хорошо кончается, — сказал Борис Дмитриевич, которому все время казалось, что сын не договаривает.

Прежде чем разойтись, Глеб задумчиво сказал:

— Может быть, и наша милиция когда-нибудь станет такой.

— Все может быть! — парировала Агния, — только увидеть ту пору прекрасную, дорогой мой, не доведется ни мне, ни тебе…

Глава 41. Можно ли доверять интуиции?

— Ну, теперь рассказывай, — сказал Борис Дмитриевич, оставшись с сыном вдвоем.

Олег посмотрел на отца и понял, что рассказать нужно. И не только для того, чтобы оправдать себя.

— Мы пошли по дороге, и она привела нас к высокому бетонному забору… — начал Олег.

По мере того как он рассказывал, Борис Дмитриевич хмурился все больше, а когда Олег дошел описания поединка собаки и человека, Синельников вскочил со стула и нервно заходил по комнате.

— Ты о чем думал? А если бы они тебя заметили? Ты на секунду представь себе, что бы тогда было? Что бы они сделали с тобой?!

— Нарядили в ватник, — усмехнулся Олег, — и напустили бы на меня Упыря.

— Кого?

— У них собака есть такая по кличке Упырь. Я ее не видел, но слышал. И Гера слышала. Достаточно слышать, как он воет, чтобы держаться от него подальше. Поверь, я осознавал степень риска.

— Он осознавал степень риска! — воскликнул Синельников. — А я бы вернулся домой без сына, который пропал без вести. Ты это понимаешь? Тебя бы никто и никогда не нашел. Никакая славная эстонская полиция.

— Думаешь, они тоже купленные? — серьезно спросил Олег

— Не знаю. Если бы ты был их гражданином, тогда, возможно, было бы другое дело. А ты ведь гражданин бандитского государства. Оно тобой вряд ли стало бы интересоваться. Это Штаты готовы за каждого своего гражданина весь мир перетрясти. Ну, хорошо, что дальше было?

Олег рассказал отцу обо всем, что видел в этом страшном питомнике.

— А потом я не мог найти шоссе. По их дороге не хотелось идти.

— Да, — задумчиво сказал Синельников, когда Олег закончил, — интересное ты нашел заведение. Питомник, где выращивают собак-убийц. Причем тренируют их серьезно — на живых людях, в том числе вооруженных. Интересно только, зачем им понадобилась Гера. Они ведь ее тоже хотели забрать. Из нее-то убийца аховый.

— Зачем-то она была им нужна, это точно, — сказал Олег.

— Это не укладывается в общую картину, — покачал головой Борис Дмитриевич. — Если поймем, зачем им была нужна такая собака, мы узнаем, что они такое.

* * *

Когда в дверь позвонили, Штопка удивилась. Кто бы это мог быть? Времена, когда в гости заходили без звонка, давно канули в Лету. Теперь заходят разве что сборщики подписей за какого-нибудь Кривошапкина, баллотирующегося на очередных выборах, ставших в нашем Отечестве постоянным развлечением для граждан. «Хлеба и выборов!». Неплохой опиум для народа. Пошел, поставил галочку или крестик, где нужно, и уходишь довольный. Поработал на свое будущее.

Прежде чем открыть, умудренная опытом Штопка посмотрела в дверной глазок. На площадке было темно (лампочку опять кто-то приватизировал), и она увидела, что стоит девушка. Одна. Все-таки правила техники безопасности требовали спросить: «Кто?»

— Это я, Таня, медсестра. Мы с Олегом Глебовичем приходили к вам, капельницу ставили.

— Да-да, конечно!

Штопка открыла дверь и впустила Таню. Та казалась очень расстроенной, даже не похожей на себя.

— Проходите, — пригласила Штопка.

— Да нет, я на минуту. Я, собственно… Вы говорили, у вас муж в Уголовном розыске…

— Он вообще-то в прокуратуре, — ответила Штопка, совсем сбитая с толку. — Но при чем… Хотя да, здесь был другой ветеринар, его помощник, он говорил, что что-то случилось…

— Олег Глебович пропал, — сказала Таня, и из ее глаз брызнули слезы. — А милиция…

Дальше можно было не продолжать. Что делает милиция, когда пропадают люди, всем известно.

— Да вы пройдите на кухню. Вам кофе, чай? — принялась хлопотать Штопка

— Мне бы водички

— Сейчас. Вот, видите, фильтр «Брита» купила. — Штопка старалась разговором успокоить неожиданную гостью.

Таня выпила воды и утерла слезы. Наконец она смогла связно рассказать, что произошло, хотя рассказывать было особенно нечего.

— Все началось с того, что наш ветпункт закрыли. Бывало и раньше, что какие-то склочные жильцы жаловались, писали в губернаторию, но у нас ведь все было в порядке. Приходила комиссия, видела, что у нас все условия соблюдены, и нас оставляли в покое. Но тут началось что-то несусветное. То эпидемстанция, то пожарники, то налоговая. В конце концов постановили оштрафовать на миллионы рублей или закрываться. Что нам было делать? Олег Глебович сразу сказал: это неспроста. Мы кому-то перешли дорогу. Это не жильцы. Ну, мы закрылись. Через несколько дней он пропал. Я ходила тогда, искала помещение под ветпункт в другом районе. Позвонила ему — нет дома. Еще раз — снова никого. Пришла сама, уже поздно было — открыл Савва, сказал, что его нет уже несколько дней.

— Простите, если не считать Саввы, он один жил? — спросила Штопка.

— Один, — кивнула Таня, — он с женой развелся.

— Но может быть, он нашел подругу, — пыталась улыбнуться Штопка.

— На него непохоже. Савва такой странный, говорит, дня три его не видел, но почему-то уверен, что Олег Глебович жив. Я пришла на другой день. Мне вообще никто не открыл. Понимаете? Он пропал. Или его похитили.

— Но он мог уехать куда-нибудь, на дачу… — предположила Штопка.

— Вот-вот, — махнула рукой Таня, — то же самое и в милиции твердят. Да понимаете, не мог он уехать и мне не сказать. Савве бы сообщил, если на то пошло. И вообще у нас были не такие отношения… — она запнулась.

Штопка деликатно промолчала, хотя можно было бы и спросить: а чего же тогда не жили вместе? В конце концов, мало ли какие у людей обстоятельства.

— Муж вообще-то будет поздно, я ему, конечно, передам. Может быть, он пригласит вас к себе в прокуратуру…

В дверь снова позвонили

— Опять попросят поставить за кого-нибудь подпись, — сказала Штопка, — каждый день ходят.

На этот раз она не посмотрела в глазок, что, конечно, было совершенно неосмотрительно, ведь из Тани вряд ли бы вышел хороший телохранитель.

Штопка распахнула дверь. И сразу увидела старомодную черную шляпу. Перед ней стоял Савва.

— Не ожидала, что вы придете. Вроде у нас все хорошо… — растерялась Штопка.

Она осеклась, зная теперь по опыту, что этот странный человек появляется, когда нужно. В глубине души она была уверена, что он материализуется, если необходимо, а потом исчезает, просто растворяется в воздухе. И раз он пришел… Она оглянулась, ища глазами Чака. Господи, неужели опять…

— Я не по поводу собаки, — глуховато сказал Савва, очевидно, прочитавший ее мысли. — С ним все в порядке. Успокойтесь.

— А… — начала Штопка и замолчала.

— Я хотел видеть вашего мужа, у меня есть к нему один разговор, — также без эмоций продолжал странный человек. — Кроме того… — он взглянул на прикрытую дверь кухни, и Штопка поняла, что он знает о Тане, кто она такая и с чем пожаловала.

Но вслух не заявишь: «Я знаю, кто у вас в гостях». Нельзя. Так говорили только в НКВД. А этот человек не оттуда.

Савва посмотрел Штопке в лицо и сказал:

— Я знаю, где он. Но я не могу ему помочь один.

Этого Штопка не ожидала услышать. Он не стал придумывать никакого рационального объяснения, а сыграл в открытую. Сказал то, что есть. И она, что самое странное, ему сразу поверила. Что он действительно что-то если не знает, то чувствует. Но нужно было как-то реагировать, а как — она не знала. Штопку никто никогда не учил, что принято говорить человеку, который знает то, чего знать не может.

— Чаю предложите мне, — на лице Саввы возникла улыбка, и он стал похож на школьника, надевшего шляпу, чтобы казаться солиднее и взрослее. Или так и есть… — Или водички из фильтра «Брита».

Штопка вздрогнула и снова взглянула на этого странного человека Улыбки уже не было, он был совершенно серьезен Как всегда

— Хорошо. Проходите, — тихо сказала она, кивнув на прикрытую дверь кухни

Таня продолжала плакать, вытирая глаза. Не заметив Савву, она продолжала:

— Я даже не знаю, жив ли он…

— Жив, не волнуйтесь, — ответил Савва. — Я же говорил вам.

Таня подняла удивленное лицо

— Да вы ведь и сами чувствуете, что жив. — смотря на нее своими темными глазами, продолжал помощник ветеринара

— Да, — успокаиваясь, кивнула Таня. — Что-то такое подсказывает, что жив. Но… — она помедлила, — еще я чувствую, что ему плохо, что ему помощь нужна. Вот так бы я сказала.

— Женщины тонко чувствуют тех, кого любят, — Савва обернулся на Штопку. — Ведь не только ваша собака, но и вы сами прекрасно знаете, когда должен появиться ваш муж. Вы чувствуете его приближение за секунду до того, как услышите шум открываемой двери. — И, не ожидая реакции Штопки, спросил: — Когда придет ваш муж?

— По-разному, — начала Елена, — иногда очень поздно. А сегодня… сегодня, я думаю, он вряд ли придет очень рано. Вы его не дождетесь.

— Я так и думал, — кивнул Савва.

Таня внезапно расплакалась.

— Я ведь его так давно знаю, еще когда он был женат на этой… Он был такой хороший врач! То есть я не хотела сказать «был»…

— Да, он лечил нашего Чака.

— Он действительно, что называется, врач от Бога, — кивнул Савва. — К сожалению, это знали не мы одни. Простите, мы зайдем к вам позже, когда вернется ваш муж.

Он подал Тане руку, и та встала, хотя еще секунду назад не собиралась уходить. Теперь же она послушно прошла в прихожую, взяла со столика перчатки и удалилась с человеком, которого видела второй раз в жизни.

Штопка только плечами пожала, хотя в глубине души совершенно не была уверена, что, скажи Савва ей самой «пойдемте», она послушно не последовала бы за ним.

Но факт оставался фактом — Олег Глебович, добрый доктор Айболит, пропал. Причем его ветпункт закрыли враги явно с какой-то целью. Странный человек в шляпе (так Штопка продолжала именовать про себя Савву) считает, что доктор жив. Можно ли в таких вещах доверять интуиции? Его интуиции можно. Но вряд ли это произведет впечатление на милицию.

Глава 42. Хеопс спит спокойно

Похоже, в этот раз он улетал навсегда.

У Геннадия не было с собой багажа, лишь полупустая сумка через плечо. Даже таможенник у стойки, обычно имевший неприступный вид, спросил с веселым удивлением:

— И это все?

— Перевозкой хлама не занимаюсь, — в тон ему ответил непринужденно Геннадий, хотя на душе его, как говорится, скребли кошки.

— Это правильно, — подтвердил таможенник.

Дальше было несколько минут холодного страха, когда слишком внимательно исследовали его документы. Но и это кончилось благополучно.

Теперь Геннадий сидел в самолете и смотрел в иллюминатор на крыло с уходящими вдаль рядами заклепок да на то, как их аэроплан выруливает на взлетную полосу.

Решение улететь по-английски пришло к нему, когда он проснулся среди ночи от боли в руках и увидел, что соединены они накрепко наручниками. Он перекатился на другой бок, но сон больше не приходил, а воспоминания о вчерашнем были весьма смутными. Было только ощущение, что его унизили не только чужие, но и собственная семья. Эта огромная квартира, в любой цивилизованной стране стоившая бешеных денег, оказалась по его же глупости Ольгиной, а он — словно квартирант с ограниченным правом собственности. Вот баба теперь и наверстывает прежнее — живет, как может, даже присутствие мужа ее не тормозит. Во всякие там сверхурочные работы, НИИ и лаборатории он не очень-то верил. Он и сам когда-то был ходоком, у самого месяц подряд ежевечерне проходили то совещания, то военные сборы. Его не проведешь. К тому же он несколько раз видел в окно, как ее подвозит на грязных «жигулях» один и тот же мужик.

И все же утром, когда он притворялся спящим, мысль об отъезде созрела еще не окончательно. Она крутилась в голове как одна из возможностей. Сколько их, таких мыслей, приходит, уходит и забывается навсегда! Все изменил телефонный звонок.

— Геннадий Алексеич? — спросил мужской голос в трубке.

Голос показался слегка знакомым, что сразу и подтвердилось.

Звонившего звали Иваном Ивановичем. То был отцовский помощник, можно сказать, крестный отец по бизнесу. Когда-то он помог быстро провернуть регистрацию самого его первого строительного кооператива. Да и потом выручал не раз.

— А я вчера проезжаю мимо, гляжу — ты стоишь совсем смурной. Я даже водителю велел просигналить, но ты не заметил.

Отцовский помощник говорил с веселым напором. Это и в прежние времена было его отличительной чертой.

— Ты сейчас один дома? А я тут рядышком проезжаю. Слышишь, Алексеич? Я к тебе загляну. Деловое предложение есть, в память об отце.

Геннадий посмотрел на себя в зеркало, ужаснулся тому, что увидел, потом подошел к окну.

Бывший отцовский помощник как раз вылезал из шикарного «мерседеса» и что-то говорил водителю.

Бриться было уже некогда. «Ладно, — решил Геннадий, — полюбите нас черненькими».

Он включил чайник, отыскал банку с кофе и пошел открывать дверь.

Помощник выставил на кухонный стол бутылку конька «Бержерак».

— Как насчет стопарика? Больше с утра не будем, а стопарик для разрядки нужен. Согласен, Алексеич?

Геннадий достал хрустальные рюмки.

— Я твоего отца часто вспоминаю, Гена. Кристальной души был человек!

Помощник даже поднялся с кухонного табурета. Они выпили молча, не чокаясь. Потом, оглядев кухню, он спросил:

— Как я понимаю, это единственное, что у тебя осталось?

— И то чуть не отняли. Пока я прятался, приходили к жене с паяльником. Если бы не чудик один, она бы им генералку подписала.

В каких местах он прятался, Геннадий раскрывать не стал.

— Леший с ними, с этими чудиками, Гена. Нужно было сразу меня найти, когда тебя опускать собрались. Я бы тебе все сделал. В память об отце. А ты решил быть самостоятельным. Вот и влетел.

— Неловко было как-то. Да я и не знал толком, как вас найти.

— Мы что, в дремучем лесу живем? Подумал бы, нашел.

Помощник зачерпнул одну за другой несколько чайных ложек кофе. И Геннадий вспомнил, что он и прежде клал себе кофе щедрой рукой, объясняя, что у него низкое давление.

— Давление низкое, — проговорил помощник, словно услышал его мысли, — приходится поддерживать. Ладно, хрен с ним с давлением. Мы сейчас, Гена большое дело организуем, можно сказать масштабное. И нам нужны люди, которым можно доверять.

Геннадий понимающе кивнул, хотя не понял пока ничего.

— Одного очень серьезного человека мы должны провести в губернаторы. Я как раз формирую теневой штаб. Пойдешь ко мне? Работы будет много, но и получишь ты соответственно.

— Теневой — это какой? — переспросил осторожно Геннадий.

— Ты в этом деле пацан, я и забыл. У серьезных людей в таких делах несколько штабов. У каждого свои функции, — начал объяснять помощник. — Официальный уже работает. Он на виду. Но главное дело будем проводить мы. А поэтому, после победы, нам и наград больше, правда, не без риска.

Они проговорили минут двадцать. Точнее, говорил в основном помощник, а Геннадий лишь слушал. И от слов помощника у него разболелась голова. Видимо, той дозы коньяка, которую они только что приняли, было мало, чтобы после вчерашнего расширить сосуды. Он с трудом сдерживался, так хотелось немедленно налить по новой. И, не вдаваясь в смысл разговора, думал только, унесет с собой гость начатую бутылку или оставит? Поэтому Геннадий не заметил, как помощник перевел разговор совсем в другую плоскость. Он заговорил о пересадке органов. Каким боком это примыкало к выборам и к будущему губернатору, он прослушал, но как-то оба дела совмещались. И ему, Геннадию там тоже уделялась роль.

— Губернатор — это, так сказать, средство, инструмент, которым мы будем хорошо пользоваться, — талдычил помощник. Геннадий снова согласно кивнул. Даже добавил:

— Но цель не оправдывает средства.

— Молодец, если средства дорого стоят, а цель — фуфло, — весело подтвердил помощник. — Я в тебя, Гена еще тогда поверил, только потому и привлекаю к нашему делу. Ну, и сам понимаешь: с одной стороны у тебя будет все, о чем ты мечтаешь, даже больше. С другой — одно лишнее слово, и — адью. Какая у тебя была фамилии, люди не вспомнят.

Геннадий чуть было не сказал, что он уже и теперь, проснувшись среди ночи, не всегда знает, под какой фамилией числится. Но одернул себя и снова стал кивать раскалывающейся от боли головой, продолжая думать лишь о коньяке.

Он толком и не понял, что за дело предлагает помощник, при чем тут Геннадий, губернатор и какой-то банк органов, а также транспортировка их за границу, но от всей этой мешанины на него дохнуло космическим ужасом. Не такой уж он был идиот, чтобы не понять, что в случае облома попахивает это дельце вышкой. Правда, сейчас вроде бы не расстреливают. Но и сидеть пожизненно в камере — тоже не сахар.

— Значит, Гена, все мы с тобой решили. Завтра приходишь в десять утра по этому адресу, спросишь Ивана Ивановича, — собеседник положил на стол визитную карточку, — и начинаем работать.

Бутылку помощник все же оставил. Едва Геннадий закрыл за ним дверь, как немедленно налил себе. Стоя у окна, он смотрел на помощника, подходящего к «мерсу». Видимо, тот сделался и в самом деле важной шишкой, потому что водитель, который был заодно и телохранителем, выскочив из машины, услужливо распахнул перед ним дверцу, одновременно озирая окрестности в поисках подозрительного. Когда машина отъехала, Геннадий выпил вторую рюмку. Наконец-то ему полегчало.

До завтрашнего утра тянуть он не собирался. Лучше всего рвать когти немедленно.

Самолет наконец взревел двигателями, мелко трясясь, помчался по взлетной полосе и оторвался от земли. С мыслями о Родине можно было распрощаться. И похоже, что надолго, если не навсегда. Теперь оставалось думать лишь о том, как стать полноценным германским жителем.

«Нужно это с Ксанкой обсудить», — решил он, еще не зная, что его место в квартире Ксанки успел занять другой человек.

* * *

Файл, посвященный Андрею Митрофановичу Савченко, оказался весьма объемным. Было даже удивительно, как всего за сорок два года жизни можно столько успеть. Савченко имел незаконченное высшее образование, учился в Ленинградском финансово-экономическом институте, который не успел закончить, так как был арестован за валютные операции. Выпущен досрочно, но в институт не вернулся, а устроился сначала заместителем директора, а затем и директором овощной базы. Как это удалось сразу после тюрьмы, было не вполне понятно, но факт оставался фактом. Видимо, сработали все те же «экономические» рычаги. Правда, потом немного не повезло. Настало андроповское закручивание гаек, и Савченко снова оказался на скамье подсудимых. Экономические рычаги не спасли, и пришлось снова отправляться в колонию. Но трубить от звонка до звонка ему снова не пришлось. Его быстро освободили, несмотря на то, что судимость была уже второй. Время Андропова пришло и ушло, а экономические рычаги остались.

Дальше началась воля. Сначала знаменитое кооперативное движение, в котором Андрей Митрофанович принял самое активное участие, причем, когда эра производства самопальной вареной джинсы канула в Лету и большинство ларечников разорились, Савченко оказался в числе выигравших. Он не просто остался на плаву, он вышел из кооперативной эпохи с хорошим капиталом, как денежным, так и человеческим. Как известно, человеческие отношения — это богатство. Связи, то есть отношения, не чуждые экономическим интересам, — богатство вдвойне.

Началась ельцинская эпоха первоначального накопления капитала, которое даже в цивилизованных европах происходило весьма бурно. Развитие капитализма в России открыло множество ранее неведомых талантов и способностей у вчерашних инженеров, так и просидевших бы свои дешевые штаны за кульманами в КБ. Мир узнал Мавроди и Бельды, Асиновского, Властилину. А во втором эшелоне, причем в части, постепенно перетекавшей в первый, был и Андрей Митрофанович Савченко. Никто не знает, в какой момент обычный деляга и спекулянт, по-современному, честный предприниматель, превратился в предпринимателя нечестного. Способного хладнокровно разорить вдову и сироту, купившихся на его предложение легкого заработка по схеме «Мы сидим а денежки идут».

Встав на этот путь, Савченко фактически бросил свою основную специальность, ту самую, за которую был когда-то даже готов отправиться в тюрьму, — торговлю. Он снова стал спекулянтом, делягой и акулой, но уже в новом смысле. При этом старался держаться на виду и в то же время не светиться. Сразу забылось, что это он стоял рядом с Борисом Бельды, когда тот открывал свой знаменитый «банк» ННН. Жизнь показала, что Андрей Митрофанович был прав, стараясь не особенно высовываться Когда пирамиды рухнули одна за другой, все забыли, что он имел к ним какое-то отношение. Только компьютерный файл помнил об этом. Собрать бы все их да стереть!

В послепирамидное время, как будут писать историки, в эпоху позднего Ельцина, Андрей Митрофанович развернулся вовсю. Теперь сферой его интересов стал строительный бизнес, но он не особенно интересовался жильем и тому подобными мелочами. Он стал подрядчиком на возводимых заводах, которые финансировались иностранными компаниями: завод «Пепси», фабрика по производству аптечных товаров от «Проктор энд Гэмбл». Замаячила вполне реальная возможность построить для фирмы «Якобс» завод по расфасовке растворимого кофе. Дело хорошее. Особенно, если именно ты распоряжаешься огромными выделенными на строительство средствами. Конечно, иностранцы страшные буквоеды — проверяют каждую закорючку в финансовых отчетах, но русский человек на то и пережил семьдесят лет советский власти, что умеет выкручиваться. Его уже не одну сотню лет от суровости законов спасает их неисполнение. Куда уж немцу уследить за тем, как расходуются денежки. Тем более что завод будет построен в срок и качественно, а что рабочая сила у нас в десять раз дешевле, а стройматериалы по крайней мере в три-четыре, это не их ума дело.

Постепенно Андрей Митрофанович начал ощущать себя не просто бизнесменом, а благодетелем родного города. Подумать только, ведь он, получая контракты, давал людям рабочие места. Обеспечивал им достойную жизнь. Постепенно он сам почти поверил в это И тут уж само собой пришло решение баллотироваться. Савченко недолго колебался, выбирая уровень. В Думу он решил пока не торопиться Дума — это обязательный переезд в Москву, там придется налаживать дела почти заново. К тому же в первопрестольной водичке такие рыбы плавают, что даже ему рядом с ними может оказаться неуютно.

Поэтому Андрей Митрофанович решил ограничиться городом. «Губернатор Санкт-Петербурга» — звучит приятно. И какие возможности! Конечно, он уже не сможет быть официальным главой строительства той же «Якобс», но имеются ведь и подставные лица. Эти вопросы решаются просто.

Конечно, на этом пути случались всякие неприятности. Например, ушла жена. Это было неприятно. Эта пустышка, «никто и звать никак», ничего не имела, кроме длинных ног и смазливой мордочки, но умудрилась уйти от него, сначала вытянув порядочное количество денег. Познакомилась на Лазурном берегу (куда поехала за его же денежки!) с каким-то иностранным идиотом и махнула к нему. Андрей Митрофанович был очень рассержен, но в глубине души ощущал даже облегчение. Очень уж тягостно было со Светланой (так звали его жену), он-то всегда знал, что она в нем любит только счет в банке. В действительности развод с Ниной, которая была его первой женой и тоже сама ушла, когда он начал раскручиваться всерьез, он перенес значительно тяжелее.

Конечно, для имиджа отца города нестабильное семейное положение не очень подходит, потому нигде и не фигурировало. В агитационных листовках написали «имеет сына», что было чистой правдой.

Шансы на губернаторство сам Савченко оценивал как неплохие. Еще чуть-чуть поднажать… Ставку Андрей Митрофанович сделал вовсе не на свою программу; он давно понял, что россиянин в программы не вчитывается, и голосует чем угодно, но не умом. А чтобы он прильнул именно к нему, следовало не только и не столько упирать на то, какой хороший он сам, сколько на то, как плохи все остальные. В нашей стране принято выбирать меньшее из зол, вот и следовало показать, что он-то как раз таковым и является.

Властитель дум и слова — это уже не газета и не радио, а только телевидение. Поэтому стали появляться передачи, где «независимые» журналисты выводили на чистую воду других кандидатов в губернаторы города, и чем больше было у ник шансов, тем яростнее становились атаки. Хуже всего, разумеется, приходилось ныне действующему губернатору, которого явно или косвенно не обвинили разве что в занятиях черной магией и некрофилии.

— Ну вот, Эмилия Викторовна, извольте видеть, — Куделин картинным жестом указал на экран, — много могло быть супостатов у славного Андрей Митрофановича. Во-первых, конкуренты, желающие баллотироваться в губернаторы. Тут также может быть несколько линий: либо его хотели убрать, как реального победителя гонки, либо кто-то всерьез стал опасаться разоблачений, которые Савченко организовывал. Иногда ведь можно и пальцем в небо попасть, а он старательно раскапывал компроматы. Люди быстрее верят, когда за нападками скрывается какая-то часть правды. А тут вдруг оказалось, что у кого-то компромат и есть правда.

— Мне кажется, убивать бы из-за этого не стали, — возразила Баркова. — Вы, кстати, заметили, что статистически в нашем отечестве самой опасной оказывается профессия предпринимателя. Их гораздо чаще стреляют, чем политиков.

— Возможно, — кивнул Куделин, — но политические убийства также случаются. Да куда далеко ходить, следующей была Новосельская.

— Верно. Я и не говорю, что убивают исключительно коммерсантов. Больше всего гибнет бандитов. Это самая опасная профессия, следующая — коммерсант. И раз Савченко был одновременно политиком и коммерсантом, я бы скорее присмотрелась к его деловым проблемам. Вот у вас написано, что он хотел взять подряд у фирмы «Якобс». А были ли еще претенденты? Это, как я понимаю, довольно жирный кусочек, и вряд ли Анатолий Митрофанович был единственным, кто пытался его заполучить. Это нужно обязательно выяснить. Затем его прошлые дела с пирамидами.

— Ну это уже быльем поросло, — отмахнулся Куделин, — Вы думаете, убийство совершили облапошенные вкладчики? Внезапно спохватились. Сварганили у себя на кухне пластиковую взрывчатку… Нет, не верю!

— Этого я не имела в виду, — ответила Эмилия Викторовна, — что-то другое. Ведь не один же Бельды был во всем этом задействован. Какие-то наверняка остались хвосты, возможно, вполне ощутимые. В виде счетов в швейцарских банках. Может быть, Савченко взял слишком много, больше, чем ему было положено по штату.

— И они только сейчас об этом узнали и решили поквитаться? А раньше что им мешало? Нет, любезная Эмилия Викторовна, мне кажется, эпоху великих пирамид ворошить нечего. Пусть Хеопс спит спокойно. Тут должно быть нечто более современное. Хотя бы «Якобс».

— А личная жизнь? Вы о ней забыли, Василий Александрович?

— Месть бывшей жены? Я имею в виду, — Куделин пощелкал клавишами по клавиатуре, и на дисплее появилась фотография немолодой уже женщины. Она выглядела недовольной и одновременно требовательной. — Вот она, Нина Николаевна Савченко, урожденная Крылова. Думаете, она сидела на скамеечке у детской площадки с собачкой на руках, ожидая, пока бывший муженек выйдет из подъезда?

— Нина Николаевна… — Баркова внимательно всмотрелась в лицо на дисплее.

— История отличалась от хрестоматийной. Обычно старую жену, добрую и порядочную, бросают и женятся на манекенщице. История нашего фигуранта несколько отличается от этой затасканной схемы. Старая жена не была ни доброй, ни тем более порядочной. Благородство проявлял сам Анатолий Митрофанович. Она была и, кстати, продолжает быть главным бухгалтером самых разных предприятий. Одно время она работала под непосредственным руководством Савченко, перед его второй посадкой. Он частично взял ее вину на себя, и Нина Николаевна отделалась легким испугом, вернее, условным сроком. Они продолжали некоторое время работать вместе, но, как говорится, в берлоге двум медведям тесно. Нина Николаевна решила открыть собственную фирму, муж стал ей мешать, и она покинула его, удачно разделив при этом совместно нажитое имущество. Кстати, она и сейчас предприниматель. О ней не так давно писал Борис Синельников. Статья называлась «Новая Васса Железнова».

— Можно подумать, кто-то сейчас знает, кто такая Васса.

— Значит, есть такая гипотеза. Савченко убирает Васса, вернее Нина. Мотив?

— Недоделили имущество. Хочет, чтобы он перестал дурно влиять на сына. Ревность. Мало ли что. В семьях за время семейной жизни, бывает, столько грязи накопится — Авгиевы конюшни. Просто ненависть. Незачем, мол, такой пакости коптить белый свет. Тоже мотив.

— Принимается. Тогда вот вам, Эмилия Викторовна, второй вариант. Убийство заказала вторая жена Савченко Светлана. Мотивы те же, кроме дурного влияния на сына, поскольку общих детей у них не было.

Куделин пощелкал клавишами. Нина Николаевна исчезла, а ее место заняла брюнетка с гладко зачесанными волосами и выражением некой брезгливости на лице.

— А вот вторая супружница Андрея Митрофановича Светлана Валерьевна Савченко, урожденная Сиськова.

— Василий Александрович!

— Что вы, Эмилия Викторовна, читайте сами и убедитесь. У вас нездоровая фантазия.

В кабинет заглянул Андрей Кириллович:

— Василий, тебя спрашивают. Из прокуратуры!

— Интересно, интересно, — покачал головой Куделин. — Давайте-ка его, батенька, сюда пред мои светлы очи. Он ни минуты не сомневался, что это Самарин.

Глава 43. Совпадения продолжаются

Дмитрий вернулся в восемь, к приходу Агнессы с Глебом. Они только что вернулись из Усть-Нарвы, и сестра не могла удержаться, чтобы не явиться с потрясающим рассказом сразу же в первый день по приезде. Геру на всякий случай оставили дома — сестра боялась всякой заразы, а Чак только что переболел.

Дмитрий успел умыться, переодеть рубашку, когда в дверь позвонили. Агния бросилась брату на шею, а Глеб стоял сзади с сумкой в руках. В сумке были подарки. Агния считала своим долгом что-нибудь привозить из каждой поездки. Впрочем, в эстонских подарках было нечто ностальгическое, напоминающее о застойных восьмидесятых, когда ездили в Таллин (еще без двух «нн») и привозили оттуда полузаморские диковинки, вроде мармелада в тюбике, который можно было выдать за настоящую пищу космонавтов. Еще были конфеты фирмы «Калев», всякие интересные мелочи, трикотаж, который потом, когда появились настоящие западные вещи, казался вовсе не таким уж сногсшибательным…

Агнесса помнила это еще лучше, потому что была старше.

— Там все так изменилось! — щебетала она. — Прямо Швеция!

— Ну не совсем, — ухмылялся Глеб, — постсоветская Швеция.

— Ну все-таки! — возражала Агнесса. — А как у них милиция, то есть полиция работает!

— Вы и это успели выяснить за четыре дня? — иронически поинтересовался Дмитрий. — Неужели была экскурсия в полицейское управление?

— Представьте себе, познакомились, — кивнул Глеб, прихлебывая чай, — благодаря собаке.

Выслушав рассказ Глеба, которого Агния все время перебивала, вставляя замечания и уточнения, Дмитрий только покачал головой.

— Да, оперативно работают. Наверное, у них каждый следователь не завален нераскрытыми делами и его не заставляют писать горы бумаг.

— У них просто нормальный подход, — возразила сестра. — Человек пропал, заявление сразу приняли, а не стали тянуть месяц, как у нас. Поэтому у них и преступности нет.

— Так уж и нет? Таких стран не бывает.

— Есть, конечно, но не то что у нас. У них бандиты на «мерседесах» не разъезжают, дворцов себе не строят, не живут у всех на виду.

— Это вообще-то происходит во всех странах, даже в Швеции, — заметил Дмитрий. — Богатство неприкосновенно. Нужно просто успеть его очень быстро сколотить.

— У нас десять тысяч долларов уже порог богатства, за которым ты неприкосновенен, — сказал Глеб.

Поболтали еще. Агнесса рассказала об экскурсии в Нарву. Наконец чета Пуришкевичей удалилась. Только тогда Штопка сказала мужу:

— Митя, сегодня Таня приходила, ветеринарная медсестра, которая, помнишь, Чаку капельницу ставила.

— Да, конечно, помню, — речь шла о чем-то серьезном, иначе, Дмитрий это знал, Штопка не стала бы ждать, пока Агния и Глеб уйдут.

— Она тоже утверждает, что Олег Глебович пропал, а в милиции не хотят брать заявление.

— Может быть, он… — начал было Дмитрий.

— Она говорит, что не может. Наверное, так многие говорят. Но, понимаешь, когда она была здесь, пришел Савва.

— Слет ветеринаров, — усмехнулся Дмитрий

— Да, просто удивительно, — кивнула Штопка, — он тоже пришел к тебе поговорить о пропаже Олега Дмитриевича. Ушли они вместе, — добавила она, — но приходили порознь

— То есть они договорились заранее, так тебе показалось?

— Нет. Похоже, они встретились случайно… вернее… — Штопка пыталась разобраться в мыслях. — Таня пришла сама, а он следом за ней.

— Они знакомы?

— Виделись однажды.

— Тогда это вообще не имеет никакого смысла!

— Вот я тебе и говорю все очень странно. И этот Савва. Он тебе не кажется… необычным?

— Замкнутый человек, — проговорил Дмитрий. — Но врач хороший.

— А тебе не кажется, что он… колдун?

Дмитрий посмотрел на Елену с улыбкой:

— Вот художники! Все время у вас что-то потустороннее на уме… Услышал, как собака кашляет, предупредил. Потом увидел, как ты бежишь по улице, не разбирая дороги, и спросил, не случилось ли что с собакой. Он ведь догадывался, что это за болезнь, и как она может протекать…

— Ладно, а как насчет Тани? Он знал, что она здесь. И сказал, что догадывается, где может быть Олег Глебович… Он считает, что его похитили.

— Хорошо, я сейчас пойду погуляю с Чаком и обо всем подумаю.

Елена немного обиделась Неприятно, когда тебя считают глупой, даже если не всерьез, даже на миг. Хотя, если подумать, действительно ее слова выглядят странно.

Дмитрий оделся и взял поводок. Чак тут же бросился к хозяину. Гулять — это всегда так здорово! Чак не знал, что живут на свете собаки, которые могут гулять, сколько угодно, и днем, и ночью, но что они, в свою очередь, отдали бы все, лишь бы оказаться на месте Чака.

Когда дверь за ними закрылась, Штопка подумала, что «слет ветеринаров» был настолько неожиданным, что она сама начала сомневаться, а точно ли все происходило именно так, как ей показалось. И только одно ее убеждало: Савва не ошибался Если бы он жил лет двести назад, его бы точно считали колдуном.

* * *

Про человека можно сказать: «знает двор, как свои пять пальцев». О собаке так выразиться можно разве что в перенос-Ном смысле, лучше бы сказать «как свой нос», еще вернее — «он знал каждый запах в своем дворе». Чак действительно знал и помнил в своем дворе все запахи до самого незначительного, например, какого-нибудь мха, растущего в темном глухом углу. Знал он и всех обитателей двора, выходивших на прогулку. Двортерьера по кличке Зим, маленького, приземистого и умного, красавца добермана, жившего этажом ниже, появившуюся совсем недавно истеричную крошку чихуахуа, которую он и за собаку бы не принял, если бы не запах. Запах был нормальный, собачий, а потому пигалицу принимали: хоть и странная, но все же собака.

Чак знал свой двор, и все-таки пытливо обнюхивал каждый кустик снова и снова. Кто здесь был последним? Не забредал ли какой-то незнакомый пес? В общем, было что узнать.

Хозяин его чувств не разделял. Он-то знал двор как свои пять пальцев и решительно ничего интересного в нем не находил. Поэтому, если было время, они шли куда-нибудь, и, только если нужно было скоро возвращаться, толклись во дворе.

Так было и сегодня. Они никуда не двинулись, а потому Чак знал: скоро домой. Внезапно ветер донес до него знакомый противный запах. Чак застыл на месте, он не ожидал учуять этот запах во дворе. Обычно он появлялся в квартире перед приходом человека с большой черной сумкой. Собственно, сумка-то и пахла, особенно когда ее открывали, а потом Чака кололи, связывали, делали с ним что-то непонятное, он засыпал тяжелым сном, и снилось ему, что его снова колют и режут. С запахом черной сумки ассоциировалась боль, хотя Чак все-таки понимал, что боль была необходима, поэтому терпел. Ведь рядом всегда были хозяева, а им он доверял безгранично: если они считают, что так нужно — значит, нужно. Но запах этот он все равно терпеть не мог. Вряд ли есть люди, кому нравится, как пахнет больница, пусть даже самая замечательная?

Неприятно знакомый запах настиг Чака во дворе. Ему не нужно было даже поворачивать голову, чтобы знать: к ним приближается человек, приносивший противную сумку. Но сейчас он без нее, поэтому запах не такой сильный. Кроме того, он помыл руки, и запах мыла перебивал впитавшийся в него запах сумки.

— Чак, ты чего насторожился? — спросил хозяин.

— Он меня учуял, Дмитрий Евгеньевич. От стены отделилась тень, которую было легко опознать по той самой шляпе.

— Здравствуйте, — сказал Дмитрий после паузы. Не хотелось показывать, что его застали врасплох.

— Я к вам приходил сегодня… — на лицо говорящего продолжала падать тень, и Дмитрий подошел к свету. Он предпочитал видеть лицо собеседника.

Савва был таким же, как обычно. Суховатым, немногословным, с непроницаемым лицом.

— Мне жена сказала, — ответил Дмитрий и стал ждать продолжения.

— Дело в том, что пропал ветеринар. Сергеев Олег Глебович, вы его знали. Я некоторое время назад поселился у него, так получилось, и помогал ему в работе. Он очень хорошо разбирается в костных болезнях. В инфекциях — хуже. Но я не об этом. Он очень хороший врач, я уверен. — Последняя фраза прозвучала, словно вердикт главного ветеринара Вселенной. — И вот его похитили.

— Почему вы так решили? — спросил Дмитрий. — Может быть, он куда-то уехал?

— Нет, он не мог уехать. Я не могу вам объяснить, откуда все это знаю… Я вам как-нибудь расскажу, но позже.

— Чего же вы от меня хотите? — спросил Дмитрий, которому после целого дня в прокуратуре и вечера, проведенного с Агнессой, меньше всего хотелось заниматься разгадыванием шарад.

— Чтобы вы мне помогли, — ответил ветеринар.

— Вы хотите, чтобы я нашел вашего Сергеева?

— Да.

— Боюсь, вы неважно представляете себе специфику работы прокуратуры… — беспомощно начал Дмитрий. — Мы…

Он хотел сказать «людей не ищем», но промолчал, хотя по сути это было бы правдой. И преступления не раскрываем, то есть и ищем, и раскрываем, но… Очень трудно объяснить постороннему это «но».

— Не нужно искать, — так же ровно продолжал Савва, — я знаю, где он.

— Вы хотите, чтобы мы помогли его освободить? — предположил Дмитрий

— Нет, — покачал головой человек в шляпе, — я бы сам это мог сделать. Освободить одного человека легко. И второго. И третьего. Но потом появится четвертый, которому я не смогу помочь. Я к вам обратился ради этого четвертого.

Ну неужели сложно выражаться яснее! Яснее, правда, получалось более плоско. «Плоше», по Маяковскому.

— Вы хотите, чтобы я помог разгромить всю лавочку? Так? — попытался внести ясность Дмитрий.

— Да. Именно.

— И сами вы этого сделать не можете? — это уже была ирония, но человек в шляпе ее не понял или проигнорировал.

— Сам я не смогу. Их слишком много.

Он замолчал, ожидая ответа. Господи, какой ответ может дать работник российской прокуратуры в городе на Неве? Он, подневольный и крепостной, несущий барщину бумагописания? Он же не распоряжается ни собой, ни своим временем. Он не может сам задать себе задание. Или может? Вообще-то, но большому счету…

— Где расположен…

— В Эстонии, недалеко от границы.

— Но уже у них? — уточнил Самарин.

— Конечно.

— Тогда вряд ли. Здесь еще можно дать команду, не оповещая начальство, но за границей… Вряд ли. Так что, — Дмитрий не знал; что сказать этому странному человеку, — если вы можете освободить хотя бы его одного, сделайте это.

— Когда в организм проникает инфекция, она проявляется в различных местах. Начинается насморк. Мы лечим насморк и избавляемся от него. Но инфекция идет глубже и захватывает другой орган, скажем, бронхи. Начинается бронхит. Мы лечим отдельный орган, а не боремся с инфекцией, и она проникает еще глубже.

«И без вас понятно», — подумал Дмитрий и спросил:

— А если с инфекцией мы бороться не можем, то лучше и насморк не лечить, так, что ли, по-вашему?

— Нет, не так. Но вы все-таки подумайте.

Он повернулся, и Дмитрию показалось, что он сейчас растворится в воздухе.

— Погодите, — остановил он ветеринара, — что именно находится у границы с Эстонией, вы не сказали

— Собачий питомник, — в голосе Саввы прозвучало удивление, словно о питомнике говорилось с самого начала.

Чак тявкнул, Дмитрий взглянул на него. А когда снова поднял голову, Саввы рядом уже не было

«Эстония. Приграничная зона», — подумал Дмитрий и сразу вспомнил Агнессу Только что битых два часа беседовали об Эстонии. Но уж сестра-то вместе со своей конференцией точно ничего не может знать ни о каких питомниках и пропавших ветеринарных врачах Вот ведь совпадение.

* * *

Совпадения продолжались. Дмитрий успел лишь снять ботинки, как зазвонил телефон. Бросив удивленный взгляд на часы (кто это так поздно?), он взял трубку.

— Дмитрий Евгеньевич, — раздался незнакомый голос, — телефон мне дала ваша сестра, Агния Самарина. Вы, возможно, слышали обо мне. Моя фамилия Синельников.

— Борис Дмитриевич? Я, конечно, слышал о вас…

— Мы с сыном только что приехали из Усть-Нарвы, и я хотел бы поговорить с вами.

— Пожалуйста.

— Только не по телефону. Завтра к вам можно будет зайти? Я знаю, где вы работаете, — предупредил вопрос Синельников.

— Конечно. В десять у нас летучка, в одиннадцать приходите, — механически говорил Дмитрий, у которого вдруг вспотели ладони, как бывало когда-то на экзаменах.

— Хорошо, я буду.

Самарин долго сжимал в руках пищавшую трубку. Значит, в Эстонии, на границе с Россией. А вовсе не в Лодейном поле и не в Колтушах. Что ж, остроумно. И не далеко, и дороги хорошие, да не укусишь. В своей стране можно тишком досмотр устроить без санкции прокурора и подослать казачка. В другом государстве это куда сложнее. Молодцы… А Синельников, видимо, что-то разнюхал, вот что значит журналист, не то что некоторые. Дмитрию повезло, что этих мыслей не могла прочесть сестра. Хотя — с чего он взял, что Синельников звонил по этому поводу. Он ведь даже не упомянул собак. И все-таки Дмитрий был уверен, что известный журналист пожалует завтра в прокуратуру с сообщением о питомнике. Масть шла к масти. Головоломка начала складываться, разрозненные кусочки начали образовывать картину. Впрочем, совсем непривлекательную, скорее страшную.

— Что-то случилось? — спросила Штопка, вытирая Чаку лапы.

— Да нет, журналист один хочет зайти завтра. Синельников.

— Тот, о котором Агнесса сегодня рассказывала? Его сын потерялся вместе с Герой, а отважные эстонские полицейские его нашли. Уже забыл? Вроде бы для склероза рановато.

— Что ты говоришь, его сын потерялся? В Эстонии?

— О, Господи! — Штопка рассмеялась. — Ты как будто проснулся. Вместе же за столом сидели.

— Да-да, я все вспомнил, — кивнул Дмитрий. Он уже знал, о чем будет говорить Борис Синельников.

* * *

— Понимаете, и маленькая собачка им тоже была нужна. Я теперь понял, для чего.

— Ну, конечно, когда взрывается машина, никто не станет обращать внимание на то, крутилась ли в это время у ног мелкая шавка. Пнут ногой, и дело с концом.

Дмитрий вспомнил показания Пронькиных. Во время убийства Савченко все так и происходило.

— Интересно, существуют ли какие-то особые методы дрессировки, чтобы собака бежала к определенной машине?

— Да уж не сложнее, чем научить ходить по цирковой арене на задних лапках. Собака — она друг человека.

— Это к делу совершенно не относится, — сказал Синельников, — но есть обоснованная теория, что не только человек создал собаку, а в каком-то смысле собака создала человека. Ведь это приручение произошло Бог знает когда. До этого человек рассматривал животное как объект охоты или никак, безразлично. То, что он смог приручить животное, поделиться с ним добычей, приласкать, погладить по голове дикого еще вчера зверя, своего злейшего врага, перевернуло всю его жизнь. Он стал способен на добро. Вот что с человеком сделала собака, понимаете?

— К делу не относится, говорите, — улыбнулся Дмитрий. — В данном случае, насколько я понимаю, превратить этих подонков в людей не смог даже целый собачий питомник.

— Да, — вздохнул Синельников, — в современном мире превращения необратимы, как правило мы не раз наблюдали, как человек превращается в сволочь, а обратных примеров что-то не видно

— Тот, кто в сволочь превратился, был уже ею с самого начала, просто не сразу проявился, — заявил Самарин.

— Ну, уж очень вы категоричны, друг мой, — улыбнулся журналист, — хотя, пожалуй, вы правы

С минуту они сидели молча, затем Синельников спросил:

— Так что вы думаете делать относительно этого, с позволения сказать, питомника?

— Честно? — поднял на него глаза Дмитрий. — Не знаю. Я такими возможностями не располагаю. Я могу обо всем доложить начальству. Вы ведь знаете, конечно, что самые громкие собачьи дела взяты на контроль. Это значит прежде всего, что вся информация сразу будет передаваться куда следует. А туда-то ее передавать, скорее всего, и не следует. Убийства ведь эти не простые.

— В них скорлупки золотые.

— Во-во: ядра — чистый изумруд. Короче, тот или те, кто их заказывал, скорее всего сами птицы не низкого полета, и, возможно оперативную информацию получают на блюдечке с голубой каемочкой. Они нас и накроют, если поймут, что мы пронюхали что-то.

— Мрачная картина получается, — покачал головой Борис Дмитриевич. — Наверное, я все-таки просто старый дурак. Каждый день меня бьют по лбу, а я снова удивляюсь. Наверное, пора меня сдавать в Дом престарелых. Отстал от жизни.

— Не вы один, — невесело усмехнулся Самарин, — имя нам легион. Может, именно поэтому что-то у нас иногда да получается…

— Вашими бы устами да мед пить, — сказал журналист. — Лично я уже совершенно не уверен, что получается, пусть даже иногда.

— Как бы там ни было, Борис Дмитриевич, — Самарин встал, чтобы проводить гостя до двери, — это между нами, но давайте все-таки подумаем, если во всех трех громких случаях заказчик — одно лицо, «Кому это выгодно?» — как говорили древние римляне.Pro quem?

— Вы думаете все-гаки, что заказчик один? — надевая пальто, сказал Синельников, и у него на лице появилось конспиративное выражение. Честно говоря, я тоже так думаю, хотя оснований, в сущности, никаких. Но почему-то думается именно в эту сторону. Если так, то человечек перед нами хитрый. И в каждом случае причина и логика иные. Но…

— Докладывать начальству, которое доложит своему начальству и так далее — все равно что опубликовать открытое письмо, мол, хотим возвести напраслину на хорошего человека…

— А потому просим освободить нас от наших должностей по собственному желанию…

— Лучше эвтаназия, — закончил Дмитрий.

— На этой веселой ноте… — сказал Синельников, пожимая Самарину руку, — принужден вас оставить.

— Да, нота превеселая, — кивнул Самарин. — И все же давайте взвесим все «за» и «против», pro et contra, раз уж мы сегодня перешли на латынь. А я проконсультируюсь в одном месте.

Глава 44. Разговор с тетей Паней

— Вот, все решаем наши задачки, — сказал Дубинин после приветствий. — Мы сейчас с Эмилией Викторовной Савченко под микроскопом разглядываем. До его второй жены добрались. Или как лучше выразиться? Его второй половины?

— Я думаю, нужно отрабатывать не личные, а деловые связи, — сказал Самарин.

— Слышу глас не мальчика, но мужа! — воскликнул Осаф Александрович. — Честно говоря, тоже так считаю, но для очистки совести нужно бы поглядеть, что собой представляет эта Света Сиськова.

Дмитрий подошел к экрану.

— Проживает вместе с новым мужем Франсиско де лас Касас в Барселоне. — прочитал он вслух. — И с чего бы ей вдруг заказывать убийство бывшего мужа? А если зачем-то и понадобилось его убрать, можно бы обычным образом — контрольный выстрел в голову — и всего делов. Зачем ей воротить всю эту историю с собаками? Совершенно невероятно.

— Абсолютно с вами согласен, — кивнул Дубинин. — А ведь вы, наверное не с пустыми руками к нам, а, Дмитрий Евгеньевич?

— Нет, — кивнул Дмитрий.

— Давайте, Эмилия Викторовна, послушаем подрастающее поколение Выкладывайте, что там у вас.

— Моя сестра недавно вернулась из Усть-Нарвы, — начал Самарин — Кроме нее, там был известный журналист Борис Синельников с сыном.

По мере его рассказа Осаф Александрович мрачнел. Несколько раз он хотел было перебить Дмитрия, но затем махал рукой — мол, продолжай. Когда Самарин закончил, старый криминалист заметался по кабинету, запустив пятерню в остатки волос.

— За границей, значит. Умно.

— А у нас руки коротки.

— Не то чтобы коротки, а укорочены, — кивнул Дубинин. — Трудновато убедить эстонских коллег, что мы имеем право действовать безо всяких ордеров, постановлений и тому подобного. А если попробуем только пальцем до них дотронуться — первые и будем виноваты. Разбойное нападение.

— Как будто наши мафиози там не орудуют! — заметила Эмилия Викторовна — Эти самые собачники или не знаю, как их назвать, они же купили участок или взяли в аренду, проложили дорогу, к ним всякие шишки ездят, и ничего — полиция смотрит сквозь пальцы.

— Ну знаете, если мальчик не ошибся, шишки, которые туда ездят, такого размера, что и эстонская полиция будет при встрече с ними помалкивать в тряпочку. Это с лишенными гражданства бывшими шахтерами из Кохтла-Ярве можно носом крутить, а когда является машина из окружения президента, член «семьи», то сразу язык прикусишь

— Погодите, погодите, — Осаф Александрович резко остановил свой бег по комнате, — машина из Москвы, государственный номер. Проверяли, на кого зарегистрирован?

— На администрацию президента, — развел руками Дмитрий. — Там их целый парк. Другими словами, из тех, что на подхвате. Сегодня Семен Семеныча в аэропорт подбросит, завтра жену Сидора Сидоровича отвезет на дачу.

— Для поездки в эстонский питомник использовали именно такую, ничейную машину, — покачал головой Дубинин и снова добавил. — Умно. Очень умно. Тут, знаете, действовала птица высокого полета

— Я же вам говорю, Осаф Александрович! — заметила Баркова — А вы все про месть разгневанной жены. Это несерьезно… Никакая жена не станет расправляться с мужем таким странным способом.

— А вот того, замешаны сюда или нет бывшие жены Савченко, мы не знаем. Я согласен, скорее всего нет, не замешаны. Но вовсе не потому, что за собаками приезжают те, кто может воспользоваться машиной из Кремля. Пути Господни неисповедимы. Все может быть связано самым странным образом.

— Я вот как раз думал, — заметил Дмитрий, — ну, Савченко и Новосельская — понятно. Оба политики, хотя и совершенно разные Оба баллотировались в губернаторы и были, пожалуй, самыми опасными противниками нынешнего. Но Барханов! Это совершенно меняет ситуацию. К политике он вроде отношения не имеет, или я не прав?

— Осаф Александрович, посмотрите, кстати, что у вас там на Барханова, — сказала Баркова.

* * *

Отправляясь к молодому, но уже весьма известному хирургу Валентину Петровичу Барханову, Самарин вновь и вновь прокручивал в голове информацию, полученную в «Добрыне». Сведения, которые можно было получить там, были самыми полными. Если не знают в «Добрыне» — не знают нигде.

Барханов, 1963 года рождения, закончил Первый медицинский институт. Не был женат, два года назад купил бывшую коммунальную квартиру на Кирочной улице, где жил один, если не считать домработницы. Тут все было чисто. Эта Апполинария Сидоровна Мамина, 1941 года, была прописана в деревне Детскосельского района, а потому приезжала сразу на пять дней. Она ходила по магазинам, готовила, убирала в квартире. Никаких очевидных личных отношений между ней и Бархановым не было.

Барханов вообще не имел постоянных подруг, ограничивался непродолжительными связями, обычно за границей. В Питере старался не следить В принципе его заграничные, главным образом курортные романы можно было отследить, но это Самарин пока отмел: Получалось уж слишком много.

В Петербурге Валентин работал в Институте Скорой помощи в отделении общей хирургии, и, как следовало из его характеристики, был хирургом очень высокого класса, можно даже сказать, выдающимся. Причем специализировался он по травмам, ножевым и огнестрельным ранениям, говорили, что он вынимал пули едва ли не прямо из сердца, а затем сшивал поврежденные ткани Это, конечно, были легенды, но они свидетельствовали о том, какая слава ходила в профессиональных кругах о Барханове Чудо-хирург, волшебник, человек, умеющий делать то, чего никто не может Его даже несколько раз приглашали в Финляндию и Германию, где он показывал свое удивительное мастерство

Вот это уже было кое-что Слишком близко лежала сфера деятельности хирурга Барханова к криминальным разборкам, заказным убийствам и другим результатам активности преступного мира. Именно среди деятелей этого мира услуги Барханова находили самое широкое применение И за такие услуги, особенно если они предполагали некую конфиденциальность, можно было получить очень много Так что хватило бы и на квартиру на Кирочной, и на иностранные курорты, и на тетю Паню. И на много чего еще.

Дмитрий вошел через подворотню во двор. Судя по всему, подъезд, где жил Барханов, находился справа В дальнем углу рядом с аркой, ведущей в следующий двор, стояли мусорные бачки на колесиках, возле которых несколько дней назад развернулась трагедия

Пострадала еще пожилая женщина, с мусорным ведром в руках направлявшаяся к этим самым бачкам Самарин на минуту остановился, чтобы как следует оглядеться В этот момент во двор вышел мужчина со светлыми волосами «ежиком» Самарин заметил его угловым зрением. Человек выглядел совершенно обычным, но Дмитрию вдруг показалось, что он пронзил его взглядом, глядя внимательно и цепко Словно чем-то ледяным повеяло на Самарина.. Но мужчина повернулся и неспешно вышел на Кирочную Дмитрий почти сразу забыл о нем, хотя смутное беспокойство продолжалось еще некоторое время

Он нашел квартиру Барханова и позвонил

— Хто эта? — послышался голос из-за двери, и Дмитрий сразу понял, почему Барханов и Мамина были вне подозрений

— Апполинария Сидоровна, — сказал он, — откройте, пожалуйста Валентин Петрович дома?

Имя и отчество названные незнакомым человеком, всегда располагают к нему, подчас напрасно.

За дверью завозились. Наконец она отворилась, разумеется, удерживаемая цепочкой. В образовавшейся щели возникло лицо. Тетя Паня оказалась точно такой, какой Дмитрий себе ее представлял.

— А он вам зачем? — поинтересовалась она.

— Я звонил ему вчера, мы договорились о встрече. Я следователь. — Самарин помедлил, наблюдая, какую реакцию вызовет это сообщение у тети Пани. Реакции не было. — Вот мое удостоверение. — Дмитрий вынул книжечку и поднес ее к глазам бдительной домработницы. — У вас во дворе произошло убийство. Собаки загрызли человека, — продолжал Самарин, стараясь растопить бдительный айсберг за дверью.

— Валентина Петровича нету дома, — наконец прозвучал ответ.

— Очень жаль, — покачал головой Самарин. — Я же договаривался с ним.

— Когда это было? — спросила Апполинария Сидоровна.

— Вчера. Часов в восемь вечера.

В ответ тетя Паня только поджала губы.

— Не знаю, — наконец, сказала она, — мне он ничего не говорил, ни о чем не предупреждал. Вот так.

— Жалко… Тогда могу ли я побеседовать с вами? — неожиданно для самого себя спросил Самарин.

— Со мной? — удивилась тетя Паня. — О чем нам беседовать-то?

— Об убийстве. Может быть, вы видели или слышали что-либо важное.

— А чего я могла видеть? Я в комнате была, а там окна на улицу. Я сама-то только из телевизора узнала. А потом и Валентин Петрович сказали. Говорила я ему, не нужно бы пальто выбрасывать, хорошее еще. Я-то еще хотела для зятя взять, но ему сильно мало будет.

— Апполинария Сидоровна, может быть, все-таки пустите меня, что, так и будем разговаривать через цепочку?

В глазах тети Пани промелькнула тень сомнения. Промелькнула, но тут же исчезла. Она категорически не могла впустить постороннего на вверенную ей жилплощадь. Даже следователя из прокуратуры. Да будь перед ней сейчас сам Ельцин, она и его не пустила бы на порог.

— Может быть… — Самарин хотел сказать «посидим в кафе», но осекся, представив, как это будет выглядеть. Вряд ли пожилая женщина когда-нибудь бывала в кафе. Может, в ресторане лет тридцать назад…

— Давайте, что ли, на лавочке посидим у метро, — предложила сама домработница. — Хоть и холодновато сейчас, но я душегрейку поддену.

— Вот-вот, на лавочке у метро, — обрадовался Самарин.

— Так я сейчас.

Дверь бархановской квартиры захлопнулась.

Самарин начал медленно спускаться по лестнице. Все-таки странно: вчера Барханов назначил ему встречу, а сегодня его нет дома, и судя, по поведению домработницы, не предвидится.

Он вышел во двор и стал прохаживаться перед дверью подъезда в ожидании, когда Апполинария Сидоровна наденет душегрейку.

Наконец тетя Паня вышла — в дубленке, которая совершенно не вязалась с большим клетчатым платком и суконными ботами «прощай молодость». Ни слова не говоря, они двинулись к метро.

Погода была действительно неважная, и на скамейках, стоявших на бульваре, не было никого. Самарин поднял воротник, чтобы хоть немного укрыться от холодного ветра, и предложил спутнице присесть на скамейку напротив обменного пункта.

— Так вот, — тетя Паня начала с того места, на котором их разговор оборвался, — я бы взяла это пальто для зятя, да Бог спас. Представьте, если бы его вот так собаки разорвали, как того бедолагу. Что бы дочка моя делала с ребятами-то? Старшая, Аленка, и то на ноги еще не стала — учится. Но Господь отвел. Зять-то и повыше будет и куда здоровее. А так, конечно, жалко было выбрасывать.

— А ваш хозяин, Валентин Петрович, разрешил бы вам взять эти вещи? Он как вообще, человек нежадный?

— Жадный? Да куда там! — махнула рукой тетя Паня. — Наоборот даже, ужасно неэкономный. Целая семья могла жить на том, что он выбрасывал. Прямо сердце заходилось всякий раз. Мы-то каждую крошку считать приучены. Сами понимаете, сколько голода да холода навидались.

— Это понятно, — кивнул Самарин, — я имею в виду — для других. Если кто-то что-нибудь попросит у него. В долг, например.

— А вот я когда только устроилась к нему, просила. Говорю, дайте вперед за три месяца, потому как зятю зарплату тогда полгода кряду не платили. И он сразу дал, без разговору. На следующий месяц снова дал, я говорю, так я же не отработала еще, а он говорит, ничего, то будет вроде как подарок. Вот такой он. А вы не думайте, что это потому как зарабатывает хорошо. Я у богатых убиралась как-то в поселке Александровская. Ну и чего? Они еще будут думать, как бы дать поменьше. Богатый — он потому и богатый, что денежки хорошо держит. Но вот Валентин Петрович, они не такие, нет.

— У такого человека, наверное, друзей полон дом, — осторожно стал приближаться к интересующей его теме Самарин. — Убирать-то вам, наверное, немало приходилось. Да и приготовь на всех.

— А вот это нет, — покачала головой Апполинария, — такого не заведено, чтобы компании ходили. Нет, проходного двора Валентин Петрович не терпел. Бывало, конечно, заходил кто-то. Бывало, больного привезут посреди ночи. Чаще всего это и происходило ночью. Больницы-то закрыты, вот они к нему, — наивно объяснила тетя Паня. — Нынче скорой-то не дождешься. А бывало, операция срочная.

— Так что, он прямо на кухонном столе операции делал? — изумился Самарин, переходя на тон провинциального трагика.

— Почему это на кухонном? — возмутилась Апполинария Сидоровна. — У него комната целая под врачебный кабинет оборудована. Там все, что нужно, да не во всякой больнице такое сыщешь. — Самарин промолчал, и тетя Паня приняла это молчание за недоверие. — Да-да, Фома неверующий! Из-за границы получил все эти машины. Когда зять-то мой руку топором разрубил, халтурил по субботам-воскресеньям, ставил сруб кому-то, так его в травму отправили, а мне Аленка позвонила, внучка. Я только заикнулась Валентину Петровичу, он сразу по трубке своей позвонил куда-то, и через полчаса Гена уже был здесь. И так ему Валентин Петрович все залатал, что и шрама почти не осталось. Ну, если только очень приглядеться, видно беленькую полосочку. А после травмы, может, и вообще Генка бы без руки остался.

— Да… — покачал головой Самарин — Непонятно, как же он один работает. Серьезную операцию в одиночку сделать трудно, ладно еще — руку зашить Какое уж тут качество?

— А вот и качество! — бросилась на защиту любимого хозяина тетя Паня. — Не знаешь, так и не говори! Если очень нужно, он Любу вызывал, она живет дверь в дверь. Я так думаю, — она понизила голос, — что у них любовь.

— Да ну?

— У меня на это глаз наметанный, — заявила Апполинария Сидоровна, — Я это за версту чую. Они вели себя всегда, как чужие. Ну, доктор и сестра. Никогда ничего. Он ее даже на чашку чая не звал никогда. Но чувствую — есть тут чего-то, и все.

— А как это она дверь в дверь жила? — недоуменно спросил Самарин, скатываясь на роль деревенского дурачка.

— Чего, не понимаешь что ли? Ну, на нашей же площадке.

— Так что же, он ее там поселил?

— А вот этого не скажу, не знаю. Может, познакомились, когда он сюда переехал. Такое тоже бывает. Я со своим, царство ему небесное, тоже так познакомилась. На фабрику в Красном селе устроилась, в общежитии поселилась. Обед стала готовить, а соли-то нет. Пошла в соседнюю комнату, а там он сидит. Вот и познакомились. Может, Валентин Петрович тоже за солью зашел.

— Может быть, — покорно кивнул Дмитрий.

Соседку Любу, по счастливой случайности оказавшуюся хирургической медсестрой, следовало проверить. Вот тебе и отсутствие связей.

Апполинария Сидоровна еще долго рассказывала о благородстве Барханова, а Самарин думал, что это очень умный человек. Действительно, очень умный. Делал дома операции, оборудовал современный кабинет, поселил рядом хорошую (в этом Самарин не сомневался) медсестру, которую можно вызвать в любое время дня и ночи. И вот — нападение во дворе. Ведь очевидно, что хотели убить именно Барханова, а не того бомжа, который на свое горе надел чужое пальто. И сам хирург должен был это понимать лучше всех остальных. Знал ли он, чьих это рук дело? По крайней мере, догадывался. Хотя при его клиентуре, скорее всего, могли быть варианты. И что же он делает? Продолжает жить, как жил, не пытаясь защититься? Нелогично. Скорее всего, его хотели убрать из-за того, что он владел какой-то информацией. Похоже, так. Значит, он либо договорился с теми, кто пытался его убрать, либо постарался как-то защититься от них. Ведь ясно, что они не остановятся.

— И завсегда звонил, где бы ни был, куда ни уехал, — прислушался Самарин к тому, что продолжала рассказывать тетя Паня. — Всегда спрашивал, как там дома, все ли в порядке. И о здоровье обязательно, «как чувствуете себя, Апполинария Сидоровна», меня завсегда по имени-отчеству…

— И часто он уезжал? — спросил Дмитрий.

— Ну, бывало, — неопределенно развела руками тетя Паня, — уезжал.

— А куда обычно?

— Да кто ж его знает? Говорил, в командировку ненадолго. Куда у людей командировки бывают? Но звонил исправно.

— А вы на субботу-воскресенье домой уходите, когда он в отъезде? — осторожно спросил Самарин.

— Нет, тогда спала тут, — тетя Паня подозрительно покосилась на него, — а чего это ты так интересуешься? Говорят тебе, Валентин Петрович — честный человек, кристальный. Таких еще поискать! А что какие-то звери хотели на него собак напустить, так это небось завистники. Завидуют люди, когда кто-то живет лучше их самих. Вот и спускают собак! А несчастные, которые вообще ни причем, гибнут.

— Завистники, значит… — покачал головой Самарин. — А может быть, кто-то из его бывших клиентов? Вынул из него пулю, а тот поправился и забеспокоился — доктор-то знает, что пуля была.

— Можа, и они… — нехотя согласилась тетя Паня. — Но им большого интересу в том нет. А вдруг снова? Что тогда? В травму ехать? А оттуда в милицию сообщат, это уж как пить дать…

Судя по всему, тетя Паня разбиралась в делах своего любимого работодателя значительно лучше, чем хотела показать. И дальнейшие вопросы Самарина уводили ее в опасную сторону. Поэтому она решительно поднялась со скамейки.

— Ладно, хватит тут лясы точить. У меня уборка стоит. Я почитай кажинный день влажную уборку делаю. Потому как хирургия!

— Спасибо вам большое, Апполинария Сидоровна, за то, что уделили мне время, — Самарин также поднялся.

— Ну ладно, прощевайте, — тетя Паня махнула на прощанье рукой, повернулась и быстрой, совсем не старушечьей походкой пошла в сторону дома на Кирочной.

Дмитрий остался стоять Что-то во всем этом разговоре было ужасно неправильным Нужно было немедленно проанализировать всю беседу и вычислить причину беспокойства. Ощущение было довольно стойким.

Он медленно двинулся к остановке автобуса, по пути пытаясь сообразить, что было странного в тети Паниных словах. И, когда раздолбанный Львовский автобус со скрежетом распахнул пред ним двери, Самарин понял. Она говорила о Барханове в прошедшем времени.

Глава 45. Странная интонация

— Докладываю, Дмитрий Евгеньевич, — Катя Калачева углубилась в распечатку. — Любовь Егоровна Борская, 1972 года рождения, по образованию хирургическая медсестра, закончила медицинское училище номер семь с отличием, работала в Институте Скорой помощи до 1998 года. Затем уволилась по собственному желанию, с тех пор числится временно неработающей. Проживает: улица Кирочная, дом три.

— Катюша, выясните, пожалуйста, когда она переехала по этому адресу и при каких обстоятельствах. Поменялась, купила квартиру или что. Уточните параметры и описание квартиры и так далее.

— Вы совсем за дурочку меня принимаете, Дмитрий Евгеньевич, — хмыкнула Катя. — Конечно, я посмотрела. Она переехала на Кирочную из Веселого поселка в том же 1998 году, когда оставила работу. Квартиру купила. Пятьдесят шесть квадратных метров, двухкомнатная. Я сразу обратила внимание. Медсестры у нас не то чтобы очень богатый народ. А тут квартиру покупает и с работы увольняется. Не понимаю, почему таких сразу не проверяют, чем они занимаются.

— А как насчет презумпции невиновности, Катя? А права человека? А гражданские свободы? То, о чем ты говоришь, может интересовать только одно ведомство: налоговую инспекцию. А мы в ней пока не служим.

— Ну вот и гуляют такие Борские по свету. Теперь ее ищи-свищи.

— То есть? — не понял Самарин.

— Она же уехала. Пять дней назад улетела в Амстердам самолетом «KLM». Одна из самых дорогих авиакомпаний в мире, между прочим

— Так… B Нидерланды.

— У нее Шенгенская виза. Она может быть где угодно, хоть в Португалии.

— Катюша, тогда вот что. Проверь, пожалуйста, список пассажиров. Не было ли там нашего Барханова.

— Вы же с ним по телефону два дня назад разговаривали.

— Разговаривал. Но лично его не видел. Я же не знаю, где он был, у себя в квартире или, как ты сама предположила, где-то в Португалии?

— Да как же это… — начала Катя, но остановилась. — Ну да, спутниковая связь…

— Вот почему эта цепная Апполинария просила меня перезвонить.

— Она за это время сообщала ему и соединяла вас.

— Что-то в таком роде.

— Но зачем им это? — задумалась Катя. — Значит, Барханов хочет, чтобы никто не знал, что его в Питере уже нет.

— Похоже, он всерьез опасается за свою жизнь. Причем его враги настолько сильны, что могут найти его и за границей. Он решил выгадать время и делает вид, что по-прежнему сидит дома, хотя и отказывается от личных встреч, предпочитает общаться по телефону. Это пока не вызывает никаких подозрений. А к тому времени, когда они сообразят, что к чему, он уже и за границей сумеет замести следы. Шенген — вещь хорошая. Жить ему наверняка есть на что. Он мне представляется человеком очень неглупым и дальновидным. Так что, Катя, с вас список пассажиров того рейса. Скорее всего, фамилии Барханов среди них не окажется. Нужно посмотреть всех, кто подходит по году рождения. Хотя на его месте я бы летел другим рейсом и в другую страну.

— И из Москвы.

— Возможно, — согласился Самарин. — Вернемся к Любе Борской. У нее родственники остались.

— Мама, младшая сестра. Так и живут в Веселом поселке. Мать — учительница, сестра учится на вечернем отделении и работает в той же школе, что и мать Вы считаете, нужно их отрабатывать?

— Разве что на предмет взаимоотношений Барханова и Борской. Судя по всему, хирург держал их в секрете. Борская была для всех обычной медсестрой, причем, насколько я могу судить, он каждый раз вызывал ее, как будто в первый раз и случайно. Он не хотел, чтобы их имена как-то связывались. Даже тетя Паня могла только догадываться, что происходит между ними. Но своим родным, матери и сестре, она вполне могла проговориться. Никогда не поверю, что женщина способна хранить секреты. Так что, пожалуй, съезди к ним, разузнай, что там и как.

Когда Катя ушла, Самарин встал и подошел к окну. Совершенно очевидно, что по крайней мере один человек наверняка знает, кто заказывал убийства. Более того, с ним можно связаться по телефону А что, если действительно позвонить и спросить вот так, в лоб? Ответит Барханов или нет? Скорее всего, нет.

Дожили мы. Скрываясь от преступников, которые уже всерьез покушались на твою жизнь, человеку и в голову не приходит обращаться в милицию или в прокуратуру. Он бежит, запутывает следы, переезжает по чужому паспорту из страны в страну. А о милиции даже и не думает. И уж тем более не собирается с ней сотрудничать. И в этом виноваты сами правоохранительные органы. Им не верят.

Самарина просто подмывало позвонить и попросить к телефону Валентина Петровича. Апполинария скажет, что он сейчас занят и нужно перезвонить, а затем соединит со своим работодателем, который будет находиться вовсе не в своей квартире на Кирочной, а в отеле на берегу Средиземного моря. Но ты об этом даже не будешь подозревать. Хитро.

Дмитрий протянул руку и снял трубку. Набрал номер квартиры на Кирочной, три Сначала трубку долго не брали, затем раздался голос:

— Але?

— Апполинария Сидоровна? — спросил Самарин, не узнавший голоса Бархановской домработницы.

— Она самая, — ответили ему, — а кто спрашивает?

Что-то было явно не так. Судя по всему, это была тетя Паня, но говорила она как-то странно, словно была простужена.

— Вы меня не знаете, — Самарин вдруг решил не напоминать тете Пане о их встрече у метро — Я хотел бы поговорить с Валентином Петровичем.

— Его сегодня не будет, — ответила тетя Паня, и ее голос снова показался Самарину не таким, как обычно.

«Что за чертовщина? — подумал он. — Неужели с бабкой что-то случилось?»

Как бы проверить…

— Жалко, — сказал он, пытаясь протянуть время, — может, я попозже… Я и в двенадцать могу. Он когда обещал вернуться?

— Сегодня не будет его, — как-то равнодушно сказала Апполинария Сидоровна. — И вообще…

Больше она ничего не добавила.

— А то ведь я от Гены, Аленкиного отца, — Самарин вспомнил имена тети Паниных родственников, — помните, ему руку штопали. Вот у нас тут снова надобность, один парень палец оттяпал, а ваш доктор, говорят, пришить может.

— Пришить-то он может, — в голосе тети Пани зазвучали непонятные нотки. — Но когда? Занят он сейчас. Уехал на срочную операцию, а когда будет — не сказывал. Может, оно, и несколько дней не будет его, кто ж знает. Его такие люди увезли серьезные, все на черных машинах больших. Так что пока он там со всем не справится, его назад не отпустят. То-то, милок. Так и передай. И еще ему скажи, Генке-то, чтобы Пальму, собаку, кормил. Ну и прощевай.

Разговор оборвался, в трубке раздалось короткие гудки. Самарин застыл ненадолго, а потом быстро набрал другой номер.

— Осаф Александрович? Дмитрий Самарин беспокоит. Срочно нужно послать группу захвата на квартиру Барханова. Я только что говорил с его домработницей. Судя по всему, там засада. Нужно взять их всех. Что? Да, уверен. Еду туда же. Встретимся там. Сверим часы. Значит, ровно через полчаса.

Самарин выскочил из кабинета, на ходу надевая куртку. По дороге встретился Никита Панков, шедший по коридору, нагрузившись папками с делами. Он не успел увернуться от мчавшегося на всех парах шефа, и папки рассыпались по коридору.

— Ну, Дмитрий Евгеньевич! — укоризненно промычал Никита.

— Прости, — бросил ему через плечо шеф и выбежал из здания прокуратуры.

«Бабка узнала меня, — метались в голове мысли. — Говорила не для меня, а для них… Они не знают, что Барханов за границей. Ждут, пока вернется… Засада… Бабка к худшему приготовилась… Последнее «прости»… Наказ последний про собаку… Зятю».

Дмитрий вошел в уже знакомый двор на Кирочной. У подъезда, где была квартира Барханова, стояли две одинаковые машины, черные джипы. Один принадлежал добрынинской группе захвата, внутри него виднелась массивная фигура Андрея Кирилловича. Обладатели второго, по-видимому, уже лежали лицами вниз в просторной бархановской квартире. Интересно бы знать, кто же они такие и каким ветром их занесло в дом на Кирочной.

Они, конечно, оставили в машине водителя, но сейчас он беспомощно лежал на полу. Прежде чем войти в подъезд, Дмитрий обернулся, будто почувствовал на себе взгляд. Но все было спокойно, только по двору не торопясь проходил какой-то мужик со светлым ежиком. Его лицо показалось Дмитрию знакомым, но размышлять, где и когда он его видел, времени не было.

Он бросился к бархановской двери, на ходу выхватывая пистолет. В это время послышались выстрелы, сопровождаемые оглушительным грохотом.

Теоретически считается, что металлические двери, оборудованные сейфовыми замками, вскрыть невозможно ни при каких обстоятельствах. На это жалуются спасатели и пожарные, которые не могут попасть в квартиры и спасти запертых там людей. Для группы захвата «Эгиды», а стало быть «Добрыни» такой проблемы не существовало. Они справлялись с любой дверью за пять — десять секунд.

Изнутри раздались одиночные выстрелы, затем раздался голос Саши Привалова:

— Всем лежать! Руки за головы!

Самарин вошел в квартиру. Трое бритоголовых качков лежали на паркетном полу гостиной. Их держала под прицелом Мила Баркова. Но не они интересовали Самарина. Он искал глазами тетю Паню. В гостиной ее не было. Дмитрий бросился по комнатам. Квартира была обставлена с большим вкусом. Апполинарии Сидоровны не нашлось ни в спальне, ни на кухне, ни в библиотеке. «Хирургический кабинет! — сообразил Самарин. — Наверняка рядом с ванной», — почему-то пришло ему в голову. — Рядом с водой».

И действительно, возле двери в ванную комнату имелась еще одна, плотно обитая снаружи. «Чтобы во время операции ничего не беспокоило», — понял Самарин. Сейчас это было как раз на руку. Он бесшумно подошел к двери и толкнул ее. Запертая дверь не поддалась, но его заметили. Дмитрий едва успел отскочить в сторону, когда из-за двери раздался выстрел. Пуля прошла насквозь, значит, дверь под обивкой была обычной, деревянной.

Можно было бы выстрелить в замок и открыть дверь, но внутри его ждали.

Стоя за косяком с пистолетом наготове, Дмитрий снова дотянулся до дверной ручки.

В ответ раздались выстрелы, а затем голос:

— Еще сунешься, из бабки мозги выбью.

«Значит, Апполинария жива», — понял Самарин.

Значит, нужно действовать осторожно.

Внезапно дверь распахнулась — и в проеме показалась тетя Паня в съехавшем набок платке. Высокий носатый мужик прижимал дуло пистолета к ее виску. Он был совсем не похож на обычных качков с бритыми затылками, которыми сейчас занималась группа захвата. В его лице читалась не тупая агрессия, а осмысленная ненависть, ярость и желание жить.

Он резко подтолкнул тетю Паню вперед, и она поддалась, как большая тряпичная кукла. «Неужто опоздали?» — пронеслось в голове у Самарина, но словно в ответ его мыслям Апполинария издала слабый стон. По-видимому, носатый ее оглушил, когда услышал, как крушат дверь квартиры.

— Освободить проход! — приказал носатый. — Или я стреляю.

Саша Привалов, Мила и Петя Сидоров молча смотрели на преступника. Одно неосторожное движение — и женщина будет убита.

— Бросить оружие! — приказал носатый. — Быстро.

Самарин покосился на бритоголовых шестерок. К счастью, те были закованы в наручники. Не входя в гостиную, он остался в коридоре вне пределов видимости для преступника.

Мила Баркова, Петя Сидоров и Саша Привалов опустили оружие. Носатый, продолжая прикрываться пожилой женщиной, как щитом, не спуская полного ненависти взгляда с бойцов группы захвата, медленно двигался по направлению к двери. Резко отбросив тетю Паню в сторону, он прыгнул к двери, успев захлопнуть ее за собой Через полсекунды Петя Сидоров выпрыгнул на лестницу. Раздались сухие хлопки. Как и следовало ожидать, бандит бросился не вниз, в закрытое пространство двора-колодца, где его уже поджидал Андрей Кириллович, а наверх, в надежде выбраться на чердак.

Саша Привалов и Петя Сидоров бросились за ним, а Самарин склонился над тетей Паней.

— Апполинария Сидоровна, вы слышите меня? Пожилая женщина открыла глаза.

— Помните, я к вам приходил? Я следователь из прокуратуры, вы меня узнаете? Тетя Паня кивнула.

— Вы можете говорить?

— Вы же сами видите, может она говорить или нет, — прокомментировала Мила Баркова. — Дайте ей воды, в кресло посадите.

Самарин перенес тетю Паню в библиотеку и усадил в роскошное широкое кресло, налил воды. Она сделала несколько глотков, затем тяжело вздохнула.

— Апполинария Сидоровна, вам нет смысла меня обманывать. Я знаю, что Барханова нет в Петербурге. Молчите, я буду рассказывать, а вы кивайте, прав я или нет.

Тетя Паня кивнула в знак согласия.

— Валентин Петрович не хотел, чтобы об этом кто-нибудь узнал, а потому разработал такой план. Когда ему звонили, вы брали трубку и просили перезвонить через некоторое время. Затем вы звонили Барханову по спутниковой связи, предупреждали, чтобы он был готов к разговору, а затем соединяли его с тем, кто звонил. У собеседника создавалось впечатление, что Валентин Петрович здесь. Так, Апполинария Сидоровна?

Пожилая женщина кивнула и произнесла слабым голосом:

— Тока не знаю про спутник-то. Он про это не сказывал.

— Это неважно. Вы ему звонили по сотовому телефону. Но не по обычному с проводом, а по трубке, так? Тетя Паня кивнула.

— Он уехал на следующий день после гибели у вас во дворе бомжа, надевшего его пальто. В тот же день отправил за границу Любу Борскую, медсестру.

— Про это не знаю. Ничего не говорил, — сказала тетя Паня. — Я вчера только узнала, что ее нет. Звоню-звоню, никто не открывает. А то мне чего-то уж очень худо стало тут одной. Все не могла понять почему вдруг такая жуть нападает, а теперь поняла: чуяло, видать, сердце-то.

«Правильно, — подумал Самарин. — Умный человек Барханов. Чем меньше людей о чем-то знают, тем лучше. Зачем тете Пане лишняя информация про Любу?»

— Водички дай еще, — попросила пожилая женщина. — Дак он уехал не на следующий день, а только через день. Мне все показал и говорит: я уеду в Москву выполнять очень важное задание Кремля и не нужно, чтобы о нем знали.

— Значит, в Москву… А когда вы звонили ему, ничего не слышали, каких-то шумов посторонних? Может, машина проехала или телевизор рядом работал?

— Да вроде… было один раз. Как будто море. Я еще удивилась, думаю, какое же в Кремле море-то. Спросила у него. А он говорит, тут фонтан такой особенный. Кто его знает, что у них там в Кремле напридумывают.

— Понятно. Сейчас приедет скорая, наверное вас в больницу отвезут.

— Да что вы! Какая еще больница! — возмутилась тетя Паня. — Как я квартиру оставлю?

— Ее опечатают.

— Все равно, — решительно сказала домработница. — Знаю я ваши печати. У меня от Валентина Петровича и доверенность есть на присмотр за жильем, по всем правилам составленная. Так что нахожусь я здесь на полном основании!

— Обязательно расскажите обо всем Валентину Петровичу, — сказал Самарин.

— Уж конечно! Я ему скажу, чтоб приехал.

— Из Кремля его могут просто так и не отпустить, — усмехнулся Дмитрий, — но вы ему скажите, что следователь хочет с ним поговорить. Когда позвонить? Я вам позвоню, и мы поговорим. Добро?

— Ладно уж, — кивнула тетя Паня и стала медленно вставать с дивана. — Вишь, сколько набезобразили… — она вошла в гостиную, где Мила продолжала держать под прицелом бритоголовых качков. — Стул сломали, — укоризненно сказала тетя Паня.

Дверь распахнулась, появился Петя Сидоров.

— Упустили, — бросил он. — С чердака по крышам, потом в слуховое окно, снова по чердакам. Ушел, в общем.

Еще через несколько минут, собрав связанных качков, группа захвата удалилась вместе с Самариным.

Тетя Паня осталась одна в гостиной.

— Все поломали, напачкали… — бормотала она. — Прямо по ковру в ботинках… Ну что за люди… Молодежь пошла!

И она пошла к телефону — вызывать рабочих, чтобы починить сломанную дверь.

Глава 46. Чему равняется одна убойная сила

В «Добрыню» Самарин поехал вместе с группой захвата. Было интересно узнать, что скажут братки. Впрочем, Дмитрий очень сомневался, что они знают истинную причину, мало ли что им могли сказать. Они же используются, как оружие или домашний скот. Кто будет посвящать их в тайны!

Пока их личности выяснялись, Дмитрий зашел в кабинет Василия Александровича Дубинина.

— Как хотите, молодой человек, но ваша концепция «третий лишний» не верна в корне! — встретил его старый криминалист. — Устранение хирурга им очень нужно, просто необходимо.

— Я попробую связаться с ним, — сказал Самарин. — Он наверняка знает или хотя бы догадывается, из-за чего стал объектом охоты. Недаром же он сразу уехал за границу, делая вид, что он по-прежнему находится здесь. Думаю, он действительно выиграл таким способом несколько дней, а это очень важно. Можно хорошо замести следы.

— Думаете, он станет с вами разговаривать?

— Если он выдаст информацию, из-за которой ему хотят заткнуть рот, он в сущности перестанет представлять для них интерес. Только если из чувства мести… Разыскивать человека в Гватемале или Новой Зеландии для того, чтобы сказать «стучать нехорошо», они вряд ли будут.

— Да, главное поле игры здесь. И розыгрыш состоится очень скоро.

— Вы имеете в виду выборы губернатора, Осаф Александрович?

— Его, батеньку, его самого. Хорошая, видно, должность, раз за нее так борются. Поглядишь — каждый губернатор жалуется, что, мол, тяжело, трудно, а как на это место рвутся.

— Во-во, — кивнул Самарин, — а посмотрите на президентов. Каким был Клинтон, когда избирался в первый раз? Молодой человек, в волосах ни сединки. А сейчас? Постарел ужасно.

— Постарел… — хмыкнул Дубинин. — Вы про нашего вспомните.

— У нас, — Самарин вспомнил шутки Никиты Панкова, — понимаете, в Кремле особый вирус сидит. Кто там слишком долго засиживается, теряет координацию движений, речь становится замедленной…

— Знают это, а все равно рвутся! — поддержал его Дубинин. — Так кто же наш фаворит?

Зазвонил телефон местной связи. Старый криминалист извинился и взял трубку:

— Так-так. Ну прямо ничего не знают, голубчики. Пусть посидят подумают. Не вредно. А имя старшего, убежавшего? Понятно. Да, пожалуйста, данные ко мне.

Он положил трубку и повернулся к Самарину.

— Ну вот, опросили убойную силу. Я бы даже ввел это понятие в качестве меры измерения. Существует же «лошадиная сила» или «один грамм тротила». А у нас будет «убойная сила», за нее примем силу качка средней упитанности, тренированности и дебильности. Скажем, Брюс Ли обладает пятьюдесятью убойными силами.

— Эти не очень мощные, — заметил Самарин. — По полторы-две силы, упитаны выше среднего.

Вошла секретарша и положила перед Дубининым распечатку.

— Спасибо, дорогуша, — поблагодарил ее Дубинин, но девушка только сморщила хорошенький носик и бросила искоса взгляд на Самарина. Старые мужчины ее не интересовали. Дмитрий же почему-то недолюбливал добрынинскую секретаршу и сделал вид, что ничего не замечает. Та снова сморщила носик и удалилась.

— Интересно, интересно, — Дубинин надел очки, которые использовал только для чтения мелкого шрифта. — Значит, вот какие они, наши фигуранты. Такими мы их себе и представляем. Макашенко Геннадий Петрович, Бадюк Денис Юрьевич и Ковалев Василий Валерьевич, годы рождения соответственно 1978, 1977 и 1980. Молодежь совсем, небось не помнят, как Брежнев выглядел. Уроженцы города и области. Из области у нас как раз Ковалев. Родился в городе Тосно. В общем, все предсказуемо. Явились выколачивать долг. Все трое говорят в один голос. Сговориться у них времени не было, разве что их проинструктировали заранее. Но думаю, что эти три убойные силы действительно считали, что идут выколачивать долг. Сумму называют в сто тысяч, которые хирург, по их словам, взял в долг «у одного хорошего человека», а отдавать отказывается. Легенда, естественно.

— А что они говорят о убежавшем?

— Кличка «Волк». Без особой оригинальности образована от фамилии Волков. Школьное такое прозвище. Зовут Виталий. Отчества они не знают, равно как года и места рождения. Но примерно с 1973 по 1980. Конечно, в нашем городе Виталий Волков не один, но давайте поищем.

Дубинин подошел к компьютеру, защелкал клавишами.

— Вот они, Волковы Виталики. Не так уж их и много… — Он пробежал глазами список. — Этих троих, пожалуй, стоит рассмотреть повнимательнее. Особенно не нравится мне один, посмотрите, коллега.

Самарин подошел и прочел:

«Волков Виталий Сергеевич, 1974, г. Ленинград, не работающий. Кличка «Волк». Член пулковской преступной группировки. В последнее время связь с группировкой утратил. Задерживался неоднократно». Далее шли даты и номера отделений милиции. Всякий раз повторялся один и тот же сценарий: Волкова задерживали, затем отпускали, не предъявив ему никакого обвинения. Мало улик? Нет состава преступления? В нашей милиции быстро соберут и улики и состав преступления придумают. Но не для Волкова. Значив стоит за ним кто-то, способный одним звонком по телефону вызволить своего подопечного, чего бы он там ни натворил. Судя по всему, у Виталия Волкова такой добрый дядя имелся. Вернее, он сам имелся у этого дяди в качестве исполнителя. Судя по всему, Волков был не просто «одной убойной силой» средней упитанности и дебильности, а исполнителем более высокого класса.

— Жалко, что упустили. — сказал Осаф Александрович.

— Ушел лихо, ничего не скажешь. Птица он непростая, похоже.

— Главное, он, в отличие от этой троицы, знает кого-то и повыше. Вряд ли он знаком со своими «небожителями», скорее всего ему неизвестны даже их имена, но к среднему звену он бы нас привел.

— Объявляем всероссийский розыск на Волкова? — спросил Дмитрий.

— Объявляйте, — кивнул старый криминалист, — а мы тут по своим каналам пошустрим.

Глава 47. Волк в западне

Когда Спотыкач давал задание Волку, все выглядело проще пареной репы.

— Он, сученыш, думает, если за дверью укрылся, так мы его не достанем. Дверь откроешь, хозяина замочишь. Он такой долг накрутил — там больше ноликов, чем от земли до солнца. Если с ним какая телка, не один же он страусится, ее тоже мочи. Вещи раскидайте, чтобы менты не сомневались: ограбление. Теперь так, зелень, что найдете, — ваша, но присмотри за парнями, чтоб вещи не брали: засветятся, траться потом на адвоката. И чтоб бутылки тоже не трогали — за этим следи особо. Во-первых, отпечатки, во-вторых — кто его знает, яд тоже спиртом пахнет. Ну а если у него телка такая, что все при ней, — Спотыкач даже подмигнул, — воспользоваться разрешаю. Но чтобы потом замочить.

Инструкции Спотыкача закончились.

Пришить терпилу — чего может быть проще! Да еще предварительно побаловавшись с его телкой. Потому, когда они въехали во двор и поставили джип напротив подъезда, Волк пошутил:

— Кто первый, с болтом наперевес, вперед!

Но все пошло не по инструкции, едва они позвонили. Вместо обещанной Спотыкачом телки металлическую, обшитую вагонкой дверь приоткрыла, не снимая цепочки, старуха.

О старухе Спотыкач не говорил, но ежу понятно, что ее тоже придется мочить. Цепочку они сорвали сразу, однако в квартире ни телки, ни самого лоха не нашли. От старухи тоже толку было немного.

Она упрямо твердила, что хозяина нет и скоро не будет, ничего другого выбить не удалось. Решили ее кончать, но помешал телефон. Волк обрадовался было, решив, что звонит хозяин, но оказалось — просто клиент. Как Волк ни следил за бабкой, какой-то тайный сигнал она сумела передать. Так что очень скоро мочили уже не они, а их.

И все же Волку грех было жаловаться. Пока что он, как колобок, ото всех уходил. И оттуда тоже ушел.

Когда они еще только вели переговоры со старухой через щелочку, Волк зафиксировал, что с чердака мимо них прошкандыбал бомж. Вонищи он напустил — воз и маленькую тележку! Но потом сверху повеяло свежестью. И Волк понял, что дверь на чердак осталась отрытой.

Он и бросился туда по лестнице вверх, когда толканул старуху в руки омоновцев. По дороге Волк чуть не сбил мужичонку с бородкой интеллигента и кудрями вокруг небольшой лысины. Мужичонка как раз выходил из квартиры, Волк даже подумал — не затолкнуть ли его назад, а самому влететь следом. Но тут как раз на лестницу выскочили два омоновца. Пришлось быстро уходить наверх.

Пробежав по длинному чердаку мимо грязного матраса и кучи драных пальто, которыми укрывался бомж, — там была даже электроплитка с помятым алюминиевым чайником, Волк увидел, что дверь на другую лестницу тоже приоткрыта. По ней он и закувыркался, предварительно захлопнув ее на замок и для верности засунув в скобы ржавый напильник, валявшийся на полу. Те, что поджидают внизу во дворе, вряд ли станут дежурить у соседнего подъезда: они глядят на лестницу, где квартира терпилы. Только на это он и рассчитывал.

На этом его пруха и закончилась. Неожиданно он обнаружил, что сидит, точнее, стоит в клетке.

* * *

Эх, волчара ты волчара! Дурная у тебя жизнь! Все против тебя, даже лестницу превратил в собственный капкан. Сиди теперь, как мышь в мышеловке! Выше — стальная дверь, ведущая на чердак — ее теперь динамитом или автогеном разве что возьмешь, но ни того ни другого у Волка не было. Снизу — клетка от пола до потолка, наверное, какой-нибудь новый русский поставил, чтобы оградить свою берлогу от чердака. Волк пробовал поработать напильником, который сдуру засунул в скобы двери, но этот напильник в задницу бы Спотыкачу, чтоб у него разведка толком работала!

Сиди теперь тут, как в карцере, и баланды никто не принесет. Хоть самому себе ментов заказывай.

Сначала, когда он слышал шаги и голоса тех, кто его сюда погнал, было даже весело.

— Ты на крышу, на крышу посмотри! Он за трубой затаился, куда еще ему деться.

Волк услышал, как один из них полез на крышу. Оттуда прозвучал голос:

— Тут уже сто лет никто не ходил — пылищи, жуткое дело. Ни одного следа.

— Не по воздуху же он пролетел. Говорил шефу, нужно кинолога с собакой. Ну ладно, пойдем. Эта дверь задраена, здесь он не мог проскочить.

Голоса звучали совсем рядом, и Волк с другой стороны двери подначивал их про себя:

— Давай, давай, дергай, оторви руку, пинкертон хренов!

Но дверь дергать не стали.

— Кинолога обязательно нужно!

— Кинологи есть, собак нет хороших. С виду зверь зверем, а нюха нет. Обещали немецких овчарок, настоящих, из Германии. Их знаешь, как там сейчас называют — компьютер с клыками.

— Нам-то где ж их взять!

Голоса удалились, Волк посидел на каменном полу под дверью — не о клетку же лбом биться — даже подремал, а потом решил выбираться. И только тогда он понял, в какую попал мышеловку.

Можно выстрелить из пистолета по замку. Хотя, если дверь сделана из хорошего металла, пуля не возьмет. Да и глушака нету. После грохота, который разлетится по лестнице, жильцы сразу закажут для него конвой. А если пуля замок не пробьет — пиши явку с повинной.

Волк снова взялся за напильник, но даже заметных царапин не оставил.

Но слишком грустить он не стал — решил дожидаться хозяина, который отгородился от чердака сначала стальной дверью, а потом еще и решеткой. С новым русским, если он не жлобяра, всегда можно договориться.

* * *

Голос появился с другой стороны. Вроде Волк и не спал, но шагов не слышал.

— Эй, друг! Как тебя, Волчара? Хорошо сидишь?

Волчарой его называли лишь несколько доверенных людей. Для остальных он был Волком. А также Витькой Волковым. Но голос был незнакомым, хотя и веселым.

Он даже подумал, не чудится ли ему. Но вроде бы все было наяву.

«Отозваться, нет? — думал он напряженно. — А вдруг менты его вычислили и берут на арапа?»

— Да не напрягайся, ты меня не знаешь. Я тебе пришел чейндж предложить. Примешь — открою. Нет — подыхай, как крыса.

— Ну? — решил отозваться Волк. — Какой еще чейндж?

— Простой: ты мне — того папу Карлу, который тебя сюда напарафинил, а я тебе — свежий ветер и все четыре стороны. Усек?

— Не, это мне в лом.

— Тогда сиди, — голос проговорил это очень доброжелательно. — Да, забыл сказать, эта лестница — нежилая. На ней все двери кирпичом заложены. Кроме одной. Но тот хозяин далеко. В Австралии. Так что ты из своего ствола пали, тренируйся.

Это, конечно, меняло дело.

— Слышь, голосок! Ты мне квас не гони! — решил вступить в переговоры Волк. — Ты сначала дверь отвори, а там, если нужно, потолкуем.

Волку даже весело стало от того, какое имя он придумал этому голосу.

— Уже дело.

— Ты только своим ментам скажи, чтоб вниз спускались. — В последний момент Волка обуяли подозрения. Уж больно легко у них все происходило. — Или думал, своим понтом меня раздерманил?

— Скажу, если снова сюда надумают подняться. А пока я тут один с тобой держу разговор.

— Да ладно, голосок, открывай, чего там! Волк приготовил ствол. Если за спиной у этого доброхота в самом деле никакого омона не стоит, что похоже на правду, то ему же, доброхоту, хуже. И не Волк станет у него выкупаться, а наоборот, причем цену Волк назначит сам.

В двери стал медленно поворачиваться ключ.

Наконец она распахнулась. В то же мгновение Волк прыгнул в свободное пространство и направил в пустоту ствол.

— Да ты не скачи! — произнес со смехом тот же голос. — Мне твоя жизнь не за надобностью, мне от тебя только чейндж нужен.

Волк повернулся на голос и в тени большой кирпичной трубы, оставшейся от прежних времен, увидел силуэт того самого мужичонки-интеллигента, который стоял в дверях своей квартиры, когда он, Волк, рванул на чердак. Мужичонка был в спортивном костюме и стоптанных кроссовках, словно собирался на прогулку.

Было с кем базар вести! Этого-то он одним ударом по макушке расплющит о пол, только слякоть останется. Только сначала выяснит, откуда мужичонка проведал его имя.

Он даже ствол хотел опустить — понял, что за спиной доброхота никто не маячит. Но в последний момент решил нагнать на него страху.

— Чейнджа тебе? — теперь у Волка был совсем другой голос.

Одно дело сидеть в клетке и ждать милости от природы, другое — самому управлять этим придурковатым доброхотом. В голосе появилась сила и злая ярость.

— Чейнджа тебе? — переспросил Волк. — Ладушки. Будет чейндж. Руки за голову! — прикрикнул он так, как кричали несколько раз на него при арестах.

Он хотел было положить мужичонку мордой в пол, но потом подумал, что тогда, обыскивая, придется нагнуться. А это он не любил — спина с детства была у него негнущаяся, жесткая.

— К стене!

— Ой, Волчара, зря ты так пристебываешься! В голосе мужичка не было страха, наоборот, он звучал уверенно и весело, что Волка слегка смутило.

— К какой стене-то вставать?

— К этой, — показал он стволом на ближнюю.

Внезапно мужичок взвился в воздух и, совершив немыслимый прыжок, сразу очутился рядом. Следующим его движением был резкий удар носком правой ноги по колену Волка. Удар был настолько резким, словно Волка били топором. И, выронив пистолет, Волчара шагнул было в сторону, чтобы удержать равновесие, но, ощутив, как колено его разламывается на части, повалился на угольную гарь.

— Предупреждали тебя, не ходи в нашу калитку, так ты через забор полез, — также весело, словно ничего не происходило, произнес мужик, шагнул к пистолету и подбросил его ногой ближе.

«Добьет сейчас», — подумал Волк. Он-то сам добил бы обязательно, если б был сейчас на месте мужика.

— Итак, чейндж? — беззаботно спросил, как теперь выяснилось, далеко не придурочный доброхот. — Имя?

— Да ладно тебе, уж и пошутить нельзя. Слышь, мужичок, зачем ногу-то поломал? — Когда нужно, Волк умел и поскулить. — Я как теперь по лестнице спущусь, меня ж мусора заметут. Мне что, на одной ноге теперь прыгать?

— А ты не прыгай, ты ползи. Не скажешь, кто послал, на вторую ногу калекой сделаю. Ну?!

— Скунс меня послал, вот кто. Понял? А потому базар отменяется. Если ты слыхал про такого.

Волк, кривясь от огня, полыхавшего в колене, наблюдал за реакцией мужика: сейчас-то он и вздрогнет, услышав имечко, раз такой конкретный. Но реакция мужика была неожиданной.

— Скунс? — Он развеселился, даже присел на старое кресло, стоявшее у стены. — Кто же у нас нынче себе надумал такую кликуху? Уж не твой ли Спотыкач?

Спотыкача мужик знать не мог. Но выходило, что знал. И тогда получалось, что мужик — тот самый, на кого любил намекать сам Спотыкач, поднимая глаза к потолку. Он и в этот раз, инструктируя, тоже говорил:

— Тому человеку нужно удружить.

Значит, мужик и был последним в их цепочке, при больших погонах. Каким-нибудь генералом. И даже не простым генералом, а с двумя или тремя звездами. С таким человеком и разговор должен быть другим.

— Скунс такой мелочевкой не занимается, Волчара, — доброжелательно, по-начальственному сообщил мужик. — Это тебе Спотыкач лажу удружил? Так?

— Он, — смущенно согласился Волк, — кому же еще. Сами знаете.

— Первую остановку проехали, едем к следующей. Спотыкача кто надоумил?

— Так вы же! — Волк даже удивился вопросу и попробовал перекатиться на другой бок, чтобы поутихла боль в колене. — Спотыкач сам говорил: по вашему указанию.

Эти слова мужика развеселили еще больше.

— У тебя, Волчара, крыша совсем далеко уехала. Я-то зачем буду твоему Спотыкачу указывать?! Он тебе так и доложил, что по моему указанию?

— Ну, намекал. Говорил, тому человеку удружить.

— Тому, значит, — переспросил мужик. — А как он меня называл?

— Никак. Как сказал: «тому человеку», я сразу понял, какому. Что я, пальцем деланный.

Мужик несколько секунд помолчал, возможно, хотел еще о чем-то спросить, но передумал.

Он нагнулся, подобрал с пола тряпку, обернул ею валявшийся пистолет, разрядил и уже пустым бросил Волку.

— Живи, если сможешь. Спустишься, в травму не езди, езжай в Институт травмотологии, там тебе колено соберут. Но хромать будешь. Сам нарвался.

— Да я ж понимаю, — отозвался Волк, благодарный, что мужик подарил ему жизнь.

Глава 48. Чистый четверг

Валентина Игнатьевна любила четверг. Этот день у нее был свободным от уроков, и она посвящала его домашним делам. Таким образом, он у нее превращался в «чистый четверг», правда, не по-христиански — она была воспитана в материалистическом духе, — а в силу обстоятельств.

Когда дочки были маленькими, она работала на две ставки, крутилась с утра до вечера и еще ночь прихватывала. Теперь дочери выросли, но и она не помолодела и, хотя за нагрузкой больше не гонялась, все равно ничего не успевала. И ей постоянно казалось, что любое дело, за какое она бы ни бралась, получалось теперь намного медленнее.

Выросшими дочерями она была довольна. Лену, младшую, ей удалось устроить к себе в школу библиотекарем. Девочка серьезная, она училась на вечернем в Педагогическом. Валентина Игнатьевна сначала переживала, сумеет ли дочь совмещать работу с учебой. Но вот дочь уже добралась до четвертого курса. Даже подменяет заболевших педагогов, и при этом учится только на отлично. Одна беда — влюбилась в мужчину намного старше себя Такое уж, видимо, у них у всех устройство генной системы. У Любы, у той — тоже человек на десять лет старше. Да и сама Валентина Игнатьевна прижила обеих дочек от пожилого профессора.

Пришла когда-то на лекцию в Институт повышения квалификации учителей, а ушла с лекции с едва знакомым профессором, прямо до пустующей квартиры его родителей. И прожила в той квартире всю жизнь.

Это теперь их район считается вполне приличным местом, всего три остановки на трамвае от метро. Из окон виден лесок. Хотя и край Петербурга, но проблема транспорта решена. А сначала ей казалось, что она попала в страшную даль, у которой и название было подходящее — поселок Веселый. Кругом все изрыто, как после атомной войны, и лишь отдельными зубьями стояли недостроенные коробки домов. Но повезло с работой — на их улице сразу открыли школу, скоро уже тридцать лет будет, как Валентина Игнатьевна работает в ней. Почти тридцать лет прожила она в квартире, принадлежавшей когда-то родителям ее профессора.

Даже смерть профессора через восемь лет после той первой лекции, этому не помешала. Профессора она и в постели называла Егором Ивановичем. У него была своя семья, взрослеющие дети, и Валентина Игнатьевна думать ему запретила о разводе. Только разрешила переоформить эту кооперативную квартиру на себя с дочками. Жена профессора обо всем, конечно, догадывалась. Они даже у гроба на панихиде стояли рядом — две вдовы в черном: одна пожилая, другая — моложе. А потом, когда после похорон и поминок все разошлись, обняли друг друга и проплакали весь вечер. И на кладбище стали ездить вместе. А спустя еще несколько дет у могилы Валентине Игнатьевне был дан наказ, который скоро пришлось исполнить.

— Здесь ты меня, Валя, и похоронишь. Сама понимаешь, дети уехали, — пока они прилетят из Америки… Ты осталась одна из всех, кто нас соединял с Егором Ивановичем. И сама, если потом пожелаешь, можешь здесь лечь…

Валентина Игнатьевна стала было убеждать, что такие страшные мысли нужно гнать прочь, нельзя и думать на эту тему, но та только грустно посмотрела на нее и проговорила:

— Тебе — верно. Тебе об этом думать рано, а мне — самое время. И вообще, человек всегда должен быть подготовлен к своему концу.

Полугода не прошло, как пришлось Валентине Игнатьевна сделать все, о чем они разговаривали.

Теперь вот и младшая дочь, Люба, влюбилась в тридцатичетырехлетнего доцента и ведет себя так, словно больше никого, кроме этого доцента, на планете не существует. Летит к телефону на каждый звонок. А уж если он и в самом деле позвонит — немедленно секонд-хендовскую дубленку в руки, сапоги на ноги — и бегом.

Так что приходится Валентине Игнатьевне опять тянуть на себе всю домашнюю работу. Но она не обижается — помнит, какая сама была в молодости.

Белье для стирки было замочено еще с вечера. И только она включила стиральную машину, как в дверь позвонили.

Вот-вот должна была забежать поесть Лена, благо школа находилась рядом — через три дома, и Валентина Игнатьевна спросила, открывая дверь:

— Лена?

Но отозвался незнакомый мужской голос. Дверь уже была открыта, она даже испугалась. Однако человек, стоявший за дверью, был вполне интеллигентного вида. Даже назвал ее по имени-отчеству.

— Простите меня, Валентина Игнатьевна, могу я к вам зайти на несколько минут для доверительного разговора?

«Господи, неужели родственник Любкиного доцента!» — подумала она испуганно и ответила, поджав губы:

— Да, пожалуйста, чем могу быть полезна? Вы, извините, кто?

Она предложила человеку снять куртку, но тот даже разулся, оставшись в носках. У них были всего две пары тапочек: ее и Леночкины, но дочкины предлагать незнакомому человеку не хотелось. Еще где-то хранились Любины тапки, но Люба так редко к ним заезжала, что они были убраны куда-то на антресоли.

Человек сел на стул в ее комнате рядом с рабочим столом, Валентина Игнатьевна извинилась за беспорядок — мол, уборка, и приготовилась его слушать.

— Я — коллега Валентина Петровича и, можно сказать, друг.

— Очень приятно, — перебила Валентина Игнатьевна. — Только какого Валентина Петровича?

Она прекрасно поняла, о ком речь, но лишняя осторожность никому еще не помешала при встрече с незнакомыми людьми, даже если у них очки и интеллигентная бородка.

— Барханова Валентина Петровича.

— Ах, вот какого! — как ей показалось, вполне искренне удивилась она. — И что же?

— Да я, собственно, всего-навсего спросить у вас какие-нибудь координаты Валентина Петровича и Любы.

— Координаты? — снова очень естественно переспросила она. — Любины я вам сказать не могу… Они были где-то записаны, но я сама к ней ни разу не приезжала на новую квартиру, так что даже не помню, и где. А уж Валентина Петровича Барханова — и тем более я не знаю. Разве вам не известно, что они уже два года, как не работают вместе? Раньше работали. Люба мне рассказывала, какой он хороший хирург, он вроде бы ухаживал за ней, так это когда было, а что сейчас — я понятия не имею.

Ей казалось, что она сказала все, как лучше для Любочки. К чему афишировать их связь перед незнакомыми людьми. Мало ли, что он представился другом и коллегой, — чем это докажешь, удостоверением? Да и какое может быть удостоверение у друга.

— Все вы знаете, Валентина Игнатьевна! — устало проговорил гость. — И, поверьте, я бы не потащился к вам, если бы Валентину Петровичу не грозила крупная неприятность. Мне нужно немедленно с ними связаться, чтобы он об этом знал. Я повторяю: немедленно. Потому что потом может быть поздно.

— А разве он не в командировке? — сменила тон Валентина Игнатьевна.

Грозящая неприятность ее испугала.

— Какая разница — в командировке он или, так сказать, в самовольной отлучке. Я знаю, что их вместе с Любой сейчас нет в Петербурге, и мне нужно успеть их предупредить, чтобы они сами решили, как поступать. Валентина Игнатьевна, это нужно сделать как можно скорее! Я должен позвонить или послать телеграмму, факс — что возможно.

— У меня есть номер Любочкиного телефона… Мобильного. Но она запретила его давать посторонним.

— Я не посторонний — вы сами видите! Или, если хотите, наберите этот номер сами прямо сейчас, а потом дайте на минутку телефон мне. Самое важное — установить с ними связь.

Валентина Петровна представила, как она сейчас позвонит в чужую далекую страну, а там как раз середина ночи. Нет уж, не станет она тревожить людей, приютивших ее дочь и Барханова. С другой стороны, гость говорил искренне и был заметно встревожен. Поэтому она приняла нелегкое решение. Порывшись в шкатулке, где хранились самые важные документы, она нашла листочек бумаги с рядом цифр.

— Сейчас я надену очки и перепишу.

— Переписывать не нужно, — попросил гость. — Вы просто покажите мне, а я уж запомню. У меня такая память с детства. С одного раза все запоминаю, — объяснил он.

— Так вы, наверно, были отличником? — подобрела Валентина Игнатьевна,

— И вам я советую тоже эти цифры запомнить. А бумажку лучше уничтожить. И больше никому номер не сообщайте. Ни под каким видом.

Человек мельком взглянул на ряд цифр, поднялся и направился в прихожую.

— Что, уж такая страшная неприятность? — спросила Валентина Игнатьевна. — Неужели Валентин Петрович кого зарезал… на операции? У хирургов это иногда случается.

— Нет, — гость даже улыбнулся. — С этим все в порядке. Никого он не зарезал. Тут другое. Пусть лучше они сами вам расскажут, когда вернутся.

— Да ведь они не приезжают ко мне вдвоем-то. Теперь, когда она поделилась с ним тайной телефонного номера, все остальные тайны казались уже мелкими.

— Люба, и та бывает очень редко. Но звонит обязательно. Два раза в день.

— Оттуда, где они сейчас, тоже звонила?

— Из Мексики-то? — переспросила Валентина Игнатьевна и, как сказали бы раньше, едва не прикусила язык. Хотя, какие уж теперь тайны. — Вчера звонила.

— Ну, слава Богу! — сказал человек с облегчением. — Значит, с ними пока все в порядке! Своего телефона я вам оставить не могу, но я тоже вам буду звонить, если что. Меня зовут Николай… Николай Алексеевич. Спасибо, Валентина Игнатьевна, вы своей дочери сейчас очень помогли!

Она хотела спросить, за что ж спасибо, но он уже был в дверях, и она вдруг всхлипнула.

— Если бы вы знали, сколько я из-за нее пережила! Вы не представляете, ее однажды бандиты выкрали. С виду приличные молодые люди, попросили выйти на площадку и увезли, в чем была. Ну хорошо, она объяснила, что это по ошибке. Потом даже назад привезли и ничего дурного не сделали. Но репутация! — Валентина Игнатьевна, может быть, впервые в жизни доверяла свои семейные тайны незнакомому мужчине, но она чувствовала — он поймет. — Вы представляете, как это может отразиться на репутации молодой девушки! А потом начались эти тайны. Как можно уволиться с работы и одновременно купить квартиру, да еще в центре! На какие шиши? Ясно, что не за одни красивые глазки. Или в эту весну — приходит и говорит: «Мама, я вам с Леной купила путевки в Турцию». Прямо так и сказала. Мы были в Анталии целых десять дней. — Валентина Игнатьевна подтвердила это с гордостью, потому что на ее учительскую зарплату даже путевку в местный Дом отдыха купить невозможно. — Условия, конечно, изумительные, но я даже не стала спрашивать, на какие шиши? И вот — расплата. На днях приехала, вся издерганная. Говорит: «Мамочка, прощай, на сколько уезжаю, пока не знаю». Я ей: «Сними хотя бы пальто, посиди минутку, я чайник поставлю». А она поцеловала — и бегом. Сразу в машину и на самолет.

Она спохватилась, что держит человека в дверях, смутилась, снова всхлипнула, улыбнулась и махнула рукой:

— Извините меня, Николай Алексеевич, я хоть выговорилась.

* * *

Хорошо, что стиральная машина выключается автоматически. Хотя и старая, куплена при рождении Любы, но тянет свою лямку исправно. Валентина Игнатьевна совсем забыла про стирку из-за гостя.

С минуты на минуту должна была прийти Леночка, и Валентина Игнатьевна пошла на кухню, чтобы подогреть ей суп. Лишь два дня в неделю они и могут вот так пообедать вместе. О том, что будет, когда Леночка переедет к своему доценту, мать даже и не загадывала. Доцент, в отличие от хирурга Барханова, навещал их часто, и на днях попросил руки ее дочери. Так прямо и выразился:

— Уважаемая Валентина Игнатьевна, я прошу у вас руки вашей дочери и постараюсь сделать все, чтобы она была счастлива.

А Валентина Игнатьевна, чинно кивнув в ответ, произнесла:

— Лена, а что скажешь ты? Ты согласна на вступление в брак? Но та, дурочка, не выдержала сценарий и вместо достойного рассудительного ответа взяла да брякнула:

— Мамочка, мы уже заявление подали!

Валентина Игнатьевна, естественно, сдержалась, не стала выговаривать им насчет того, что сначала все-таки положено спросить мать, а уж потом заявление…

Суп уже согрелся, и Валентина Игнатьевна решила закончить стирку, раз уж Леночка задерживалась.

Она заторопилась включила машину на отжим, но снова раздался звонок в дверь.

«Неужели Николай Алексеевич что оставил?» — подумала она и, не спрашивая, открыла дверь. На площадке стояли трое незнакомых парней. Первый, постарше, ни слова не говоря, сразу ее отпихнул, вошел в прихожую, за ним двое других.

— Где она? — спросил первый.

Валентина Игнатьевна с нахалами обращаться умела. Мало ли каких она повидала старшеклассников! Поэтому строго сказала:

— Для начала нужно поздороваться, молодые люди. И позвольте спросить, что вам нужно в моей квартире?

— Мать, что ли? — спросил один из более молодых того, что постарше, словно о посторонней.

— Она, — согласился старший.

— Дочь твоя, спрашиваем где?

— Я вам еще раз напоминаю о вежливости. Дочь сейчас на работе, в школе. Если желаете, можете убедиться сами. Школа находится рядом, через три дома.

Валентина Игнатьевна не могла объяснить, почему у нее вырвались именно эти фразы. Она уже хорошо поняла, о какой дочери идет речь. И все же надеялась потянуть время, направить их по ложному следу. Лишь бы они вышли на лестницу, чтобы она закрыла на замок дверь, позвонила в школу и вызвала милицию.

Но неприятная троица на уловку не поддалась.

— Кончай базар, бабка. Нам твоя младшая писюха, как зайцу стоп-сигнал. Жить хочешь? Ответь: жить хочешь?

Старший приблизился вплотную, навис над ней и встряхнул за плечи так, что зубы у Валентины Игнатьевны лязгнули.

— Хочу, — неуверенно проговорила она.

— Во! Правильные слова, — смягчился старший. — Давай адрес, телефон своей старшей и живи спокойно. Только Гаврилу нам не крути, у нас время поджимает.

— Вы спрашиваете про старшую дочь? — Валентина Игнатьевна, как могла, изобразила удивление. — Но она со мной не живет. Разве вы не знаете?

— Ну дает, чего ей с тобой-то жить!, — загоготал один из молодых. — Она ж не эта, не курочка. Она с мужиком живет.

— Кончай! — одернул его старший и снова повернулся к Валентине Игнатьевна. — Мы вам, бабушка, ясно сказали: жить хотите, давайте скорей адрес. Неохота же вас уродовать, а придется. Все равно, что нужно, из вас вытрясем.

Валентина Игнатьевна старательно отводила глаза от бумажки с телефонным номером, лежавшей на столе. Только бы они не обратили на нее внимания! И еще она молилась про себя, чтобы Леночка не торопилась из школы домой, чтобы не коснулась ее та беда, которая вот-вот могла начаться.

Но молитвы ее были не услышаны или не поняты, потому что как раз в эту секунду в дверь и позвонили. Так звонить могла только Леночка.

— Кто это? — спросил ее старший.

— Из жилконторы должна прийти комиссия, — исхитрилась она, подумав, что, может быть, незваные гости испугаются этой самой комиссии.

— Так. Меня назовешь племянником, это — мои друзья. Поняла, бабушка? — сразу сориентировался старший. — Поднимешь ор — всех порежем!

Она согласно кивнула головой.

Старший пошел открывать дверь и по тому, как у него расслабилась напрягшаяся было спина, Валентина Игнатьевна догадалась, что пришла Леночка.

— Смотрите, кто пришел?! — прогоготал старший бандит, грубо схватил ее за руку, быстро втянул в прихожую и втолкнул в комнату.

— Младшенькая появилась! Нам адресок твоей сестренки нужен. Или телефончик. Ты-то уж их помнишь?

— Я же сказала, у нас нет ни адреса Любы, ни телефона. Домашний ее вы и так знаете, а других — нет, — Валентина Игнатьевна проговорила это намеренно твердо, чтобы Леночка поняла, что сестре угрожает опасность.

— А ты, бутончик, что скажешь? — спросил старший. Лена пожала плечами.

— То же, что и мама.

Она раскраснелась после пробежки по холоду и Валентина Игнатьевна подумала, что дочь и в самом деле похожа на распускающийся цветок. При других обстоятельствах, взглянув на нее, и залюбоваться было бы не грех.

— Утю-тю-тю, какие мы сердитые! — рассмеялся один из молодых, перехватив Леночкин возмущенный взгляд. — Целочка ведь, наверно, а?

— Ты что, какие щас целки! — проговорил второй. — Они уже с яслей трахаются.

— А мы проверим, — предложил тот, что старше.

Он подошел к Лене и галантно взялся расстегивать ее пальто.

— Пустите!

Лена дернулась, но один из молодых перехватил сзади ее руки.

— Молодые люди, моя дочь через несколько дней выходит замуж и я не потерплю!.. — проговорила Валентина Игнатьевна, как она считала, суровым голосом.

— Пугач, ты первый, — сказал старший второму и повернулся к Валентине Игнатьевне, словно они собирались исполнить самое заурядное дело. — У него хер меньше, а то я свой как вставлю, кровищи напущу. Я потому целки и не люблю ломать. Мой контингент — рожавшие. — Расстегнув пальто девушки, он двумя руками дернул за ворот блузки так, что сразу посыпались пуговицы. — О, задрожала! — отметил он обрадовано. — Люблю, когда бабы дрожат. Сейчас он тебя оттрахает, потом этот, потом, может, и я, а там, если телефон не вспомнишь, снова по кругу.

— У меня, вообще-то, трипперок, — сказал тот, который держал Леночку за руки. — Я как раз утром таблетки купил.

— Опять схватил? — удивился старший. — Тогда я второй, а ты — третий. Мне твой насморк не в лом.

— Возьмите телефон, — деревянным голосом проговорила Валентина Игнатьевна, — он лежит на столе перед вами.

— Во, смотри, сразу и вспомнила! — удивился тот, что держал Лену за руки. — Так что, стриптиз отменяется?

Старший в это время рассматривал цифры.

— Вроде бы похожие, — проговорил он. — Ну, бабка, если не тот номер, мы тебя в гробу найдем, поняла? Отпусти ее, ладно, — скомандовал он тому, что продолжал удерживать Лену. — Иди в ванну, сучара, подмойся! — сказал он, грубо вытолкнул Леночку из комнаты и взял в лапы телефонный аппарат.

Именно в лапы, потому что только сейчас Валентина Игнатьевна с омерзением обнаружила, какие у него широченные ладони и бурые волосы, словно у орангутанга, на корявых толстых пальцах.

Он набрал номер, послушал, а потом не очень уверенно положил трубку.

— Автоответчик. Что-то говорит на своем языке. По-английски, что ли. Бабка, у них там по-английски разговаривают?

— Нужно было лучше учиться в школе, — не выдержала Валентина Игнатьевна, — тогда бы и спрашивать не пришлось. Естественно, по-английски.

Хотя, насколько она знала, государственным языком Мексики был испанский.

Парни захлопнули за собой дверь, и только теперь она ощутила, как у нее подскочило давление. Но она все же добрела до ванны, убедилась, что с Леночкой все в порядке, а потом села на кухонный табурет и вместе с дочерью заплакала от пережитого унижения и беспомощности.

В этот момент в дверь позвонили опять.

* * *

Добираться в час пик на машине из Петроградского района в поселок Веселый — удовольствие небольшое. Пожалуй, у пешехода времени на преодоление этого расстояние уйдет меньше. А все оттого, что пешеходы не маются в автомобильных пробках. На этот раз перекрыли мост Александра Невского — самый молодой и самый трухлявый. Поэтому Дмитрий Самарин поехал на старую квартиру Любови Егоровны Борской, где, судя по сводке «Добрыни», по-прежнему жили ее мать и сестра, своим ходом — на метро, потом на трамвае. Он довольно быстро нашел нужный адрес. У подъезда трое парней пытались завести «с толчка» джип. Один, постарше, сидел за рулем, двое других толкали машину сзади, упираясь ногами в скользкий размокший снег, но не могли придать ей нужную скорость. Дмитрий, не дожидаясь приглашения, встал рядом с ними и «джип» наконец набрал нужную скорость, чтобы двигатель завелся.

Парни, вежливо поблагодарив, влезли в машину, а Дмитрий вошел в подъезд и поднялся на лифте к нужной квартире.

На звонок долго никто не открывал, хотя за дверью слышалось передвижение одного или нескольких людей, тихий разговор.

Наконец женский голос спросил:

— Кто здесь?

«Мать» — понял Дмитрий и громко произнес:

— Валентина Игнатьевна, откройте, пожалуйста, это из жилконторы!

Открывать явно не торопились.

— А как вы докажете, что из жилконторы? — спросил тот же голос.

— У меня удостоверение есть. Или, если хотите, я кого-нибудь из ваших соседей попрошу подтвердить.

Такой довод обычно воздействовал. Говорить сразу, что он из милиции или прокуратуры Дмитрий в таких случаях не спешил. Дверь приоткрылась. Теперь нужно было успеть поставить ногу в образовавшийся проем и после этого показывать удостоверение.

Он так и сделал.

— Я из прокуратуры.

Реакция женщины оказалась неожиданной.

— Что вам всем от нас нужно! — выкрикнула она с отчаянием. — Хватит с нас! Убивать пришли — убивайте! Насиловать — насилуйте! Я ничего больше не знаю. Уроды! Подлецы! Мерзавцы!

В ее крике было столько ненависти, что Дмитрий даже отшатнулся на мгновение, хотя ногу из проема все же не убрал.

По лестнице шла пожилая пара, видимо, муж с женой. Они остановились напротив двери и с любопытством стали прислушиваться к происходившему. Из двери напротив выглянул сосед и тоже встал рядом.

— Чем это вы Валентину Игнатьевну так обидели? — проговорил он укоризненно, когда женщина смолкла. — У нее, между прочим, весь наш дом учится. И ножку-то уберите от дверей. Она, если найдет возможным, сама с вами побеседует. Валентина Игнатьевна, это он вас обидел?

Слова соседа, как ни странно, подействовали на женщину.

— Не знаю, — сказала она. — Я его впервые вижу.

— А вы, собственно говоря, кто? — И сосед повернулся к Дмитрию. — Сейчас эти корочки в любом метро можно купить. — Вы уж нам представьтесь сами, чтоб и мы знали, с кем имеем честь…

— Дмитрий Евгеньевич Самарин, из районной прокуратуры, — проговорил Дмитрий.

— Ага, — понимающе проговорил сосед. — И желаете допросить Валентину Игнатьевну на предмет чего?

Он мог бы послать этого соседа подальше и вызвать истеричную мамашу повесткой. Но соседу он был благодарен за установившуюся тишину, а у мамаши нужно было получить телефон доченьки, чтобы ее же и уберечь. К тому же сосед своей спокойной уверенностью внушал Дмитрию уважение.

— Мне всего-то нужно узнать телефон старшей дочери Валентины Игнатьевны.

— Вот! — проговорила женщина горестно, но уже без крика. — Им всем нужен телефон Любы. Нет его у меня. Уже отняли ваши бандиты только что!

В конце концов Дмитрию удалось, правда, вместе с соседом войти в квартиру. И выяснить, что за координатами медсестры в это утро шла сущая охота, а он опоздал. А те три вежливых молодых парня, которым он помогал десять минут назад толкать джип, были, судя по всему, бандитами. И вместо того чтобы их задержать хотя бы на трое суток, скажем, за попытку изнасилования, он лично способствовал их быстрому исчезновению. Вместе с телефонным номером Любы, который ее мамаша вспомнить была не в силах.

— Если Люба вам позвонит, расскажите ей подробно все, что произошло, — проинструктировал Дмитрий мамашу, предварительно записав ее показания, — и попросите ее обязательно связаться со мной, — он положил на стол записку с телефоном, — или с Осафом Александровичем, это мой коллега. — На стол была положена другая записка с телефоном «Добрыни»

* * *

Дмитрий вернулся домой совершенно разбитым после разговора с Апполинарией, событий в квартире Барханова, сидения перед компьютером в «Добрыне». Затем пришлось вернуться в прокуратуру, написать рапорт начальнику об объявлении Волкова во всероссийский розыск. Потом пришла Катя с отчетом о визите к сыну Новосельской. Как и предполагал Самарин, ничего нового следствию это не дало, но осадок даже всего-навсего от рассказа был неприятным. Катя была необычно тихой и неразговорчивой.

— Так мальчика жалко, — сказала она наконец.

— Значит, нужно продолжать искать, — сказал Самарин, — иначе от нашей жалости проку мало.

— Представьте себе, чтобы у вас на глазах дикий пес разорвал бы близкого вам человека. Ой, Дмитрий Евгеньевич, простите, — она прижала ладонь к губам, поняв, что сморозила что-то не то.

Но слово — не воробей, и Дмитрий вспомнил то, о чем старался не думать никогда.

— Ладно, Катя, — махнул он рукой, — будем работать дальше.

Потом его вызвал Зотов. Долго и нудно говорил о необходимости повышать раскрываемость, будто Дмитрий считал, что ее нужно понижать.

— Нужно найти Барханова, — сказал он в конце беседы. — Это происшествие у него на квартире так оставлять нельзя. Какая-то там домработница, темная женщина, хозяина нет, и неизвестно, где он. Возможно, связан с криминальными структурами… И потом, незаконная практика. Дома делать операции — это же подсудное дело. А там такой кабинетик, что любая больница позавидует. Короче, на Барханова я уже объявил всероссийский розыск.

— Погодите, Вячеслав Петрович, — Самарин был изумлен, — это вам «сверху», как вы говорите, сообщили про кабинетик и домработницу?

Обычно информация доходила до Зотова значительно медленнее. Но кроме бойцов «Добрыни», самого Самарина и Куделина, никто подробностей о событиях в квартире Барханова не знал. Интересная получается картина. Откуда начальству все это стало известно? Не от того ли самого доброго дяди, который выручал Волкова?

Ну что ж, ниточка тянется наверх. А там, глядишь, и яркий шарик на ней. Но не достанешь его. Дернешь за ниточку слишком сильно, и он улетит себе в прозрачное голубое небо…

Но снизу сейчас к этой самой ниточке привязан начальник городской прокуратуры. А он, бедолага, даже об этом и не догадывается, считает, что стоит на страже законности. Что ж, его в этом разубеждать не стоит. Но все-таки ошиблись в доблестном генерале Зотове. Слишком он честный и недалекий. Не нужно бы ему показывать, что он знает подробности. Проговорился. Спасибо, дорогие товарищи преступники в министерских креслах или где вы там заседаете!

— Я вас понял, Вячеслав Петрович.

— Вот и отлично, Самарин. Значит, действуй.

— Действую.

Значит, нужен им Барханов, ой как нужен. Прямо позарез. Нужно срочно связаться с ним, если связь через Апполинарию еще работает. Телефон, конечно, прослушивается, и они будут пытаться выяснить место пребывания Барханова. Что, кстати, почти бесполезно при телефоне со спутниковой связью и роумингом. Не определишь даже, Камчатка это или Мадагаскар.

Значит, позвонить Апполинарии можно. И впрямую спросить хирурга, почему его в прямом смысле слова «с собаками ищут»? Как только он скажет — может вздохнуть спокойно, так что ему это даже выгодно. Только тогда он, Самарин, станет персоной нон грата. Значит, разговор лучше записывать на магнитофон, имея свидетелей на параллельном аппарате. И хорошо бы еще, чтобы нельзя было вычислить, с какого телефона говорит следователь Самарин. Так, на всякий случай. Значит, звонить нужно из «Добрыни». Василию Александровичу и Эмилии Викторовне также будет интересно послушать, что скажет знаменитый хирург-виртуоз.

Поэтому вместо того чтобы ехать домой и наслаждаться отдыхом в компании любимой жены и собаки, Дмитрий второй раз за сегодняшний день отправился в агентство «Добрыня». Предупрежденные звонком Дубинин и Баркова ждали его.

— Успеха не обещаю, — сказал Дмитрий, набирая телефон квартиры Барханова, — но попытка — не пытка.

Апполинария взяла трубку сразу.

— Але?

— Апполинария Сидоровна? Вас Дима беспокоит, был я у вас. И с Валентином Петровичем разговаривал. Он меня просил позвонить. Его можно к телефону?

— Сейчас он занят, — сказала верная тетя Паня. — Перезвоните через двадцать минут. Только точно, а то он уйдет. Она повесила трубку.

— Они, разумеется, прослушивают, пусть думают, что это какой-то клиент его бывший, хочет сломанный нос подправить. Иначе ведь не соединят. Умельцев телефонных сейчас хватает.

— Поэтому говорить с ним через квартиру не следует, — предупредил Дубинин.

— Совсем меня за идиота держите, Осаф Александрович!

— В действительности нарушений у него немного, — вступила в разговор Баркова. — Статья о незаконной медицинской практике касается тех, у кого нет диплома о медицинском образовании, а они открывают лечебные центры. Я выясняла, у него лицензия была, и все комиссии и инстанции пройдены. Так что с этой стороны все в порядке. Они просто не знают, за что схватиться.

— А Зотов верит. Причем совершенно чистосердечно, корысти ему от этого никакой, — заметил Дмитрий.

— На таких, как ваш Зотов, нынешняя Россия и держится, — сказал Дубинин. — В спайке с неким «добрым дядей», который за ниточки дергает.

Время тянулось поразительно медленно. Наконец ленивые стрелки отсчитали двадцать минут, и Самарин снова набрал номер Бархановской квартиры.

— Это снова я, Апполинария Сидоровна.

— Ага, ну вот он, тута, поговорите с ним.

— Я вас слушаю, — раздался в трубке спокойный голос Барханова, звучавший спокойно и ясно, словно он сейчас сидел, удобно устроившись в кресле в своей шикарной квартире на Кирочной. Впрочем, обманываться не стоит. С Америкой слышимость обычно существенно лучшего качества, чем с Ленинградской областью.

— С вами говорит Дмитрий, — сказал Самарин, надеясь, что Барханов сообразит, кто он такой. Называть себя открыто не хотелось. — Мы договаривались с вами о встрече… Вы не могли бы перезвонить по телефону 738, — Самарин еще раз повторил номер сотового телефона, лежавшего перед ним. — Буду премного благодарен.

Телефон зазвонил практически сразу. Дмитрий нажал кнопку «ON».

— Ну ты, скот! — услышали все, кто был в кабинете, поскольку телефон был подключен одновременно к динамикам и магнитофону. — Замочить тебя — да и все, чтобы воздух не портил!

На этом связь прекратилась.

— Гневаются, — покачал головой Дубинин, — Недовольные, что их так ловко вокруг пальца обвели.

Разговор с сотового телефона на сотовый, ведущийся через спутниковую связь, можно прослушать, только если точно знать, где находятся говорящие. Благодаря роумингу установить это по номеру совершенно невозможно. Разве что констатировать: планета Земля.

Дубинин немедленно подошел к обычному телефонному аппарату и попросил установить, откуда произошел сейчас звоночек на его сотовый телефон. На всякий случай.

Снова раздался звонок на сотовый.

— Здравствуйте, Барханов.

— Здравствуйте, Валентин Петрович. С вами говорит Дмитрий Самарин, я из городской прокуратуры, но связь с вами мне обеспечивает агентство «Эгида-плюс». Может быть, слышали о таком?

— Наслышан, и премного, — голос Барханова неуловимо изменился. Он стал внимательнее.

— Так вот, не знаю, сказала ли вам ваша героическая домработница, но на вашу квартиру было совершено нападение. Троих мы взяли, но они, по-видимому, ничего не знают. Считали, что прибыли к вам выколачивать долги. Главный скрылся. Я понимаю, что вам есть чего бояться. Скажите, вы догадываетесь, кто за ними стоит и что все это значит?

Барханов промолчал, затем ответил, стараясь взвешивать каждое слово:

— Я не знаю. Вариантов много.

— На вас покушались уже дважды. В первый раз с собаками, одной из версий было то, что вы были выбраны просто «для кучи», чтобы эти нападения выглядели не просто дико, а еще в чем-то бессмысленно. Так страшнее. Но после вчерашних событий я понял, что вы, возможно, были важнее, чем Савченко и Новосельская. Подумайте, вы обладаете какой-то информацией, компроматом, вещью, наконец предметом, магическим кристаллом… Нужно заткнуть вам рот, и покрепче. Что это может быть?

— Поверьте, я сам все время думаю об этом, — ответил Барханов. — Не очень-то приятное чувство, когда на тебя охотятся…

— К какому выводу вы пришли?

— Вы уже знаете немного о моих занятиях и имеете представление о том, какие у меня бывали клиенты. Фактически каждый или каждый второй приходил с такого рода ранением или травмой, что милиции было бы интересно узнать ее происхождение. Я никогда ни о чем не спрашивал. Меньше знаешь, крепче спишь. Но бывало, что спрашивай — не спрашивай, а перед тобой такого рода факты, что догадки сами собой в голову приходят. Автоматы, которые могли бы делать операции без человеческого вмешательства, пока не изобрели, так что риск есть всегда.

— И вы не боялись…

— Я же говорю: роботов-хирургов нет. Не могут же они убирать врача после каждого обращения к нему. Врач — он как бы вне досягаемости. Знаете, говорят, братки выезжают на стрелку, берут с собой врача, и он спокойно идет безоружный, потому что его не тронет ни та, ни другая сторона. Главное — не задавать вопросов, не распространяться ни о чем. Делаешь свое дело, и все.

— Понял. Значит, среди ваших клиентов не было таких, кого вы можете подозревать?

— Подозревать я могу всех.

— Кстати, вы, конечно, понимаете, что телефон на Кирочной прослушивается. После того как я продиктовал вам свой номер, мне сразу позвонили с угрозами.

— Мне звонят с угрозами по нескольку раз в день. По-видимому, хотят выяснить, где я нахожусь.

— Значит, вы не знаете.

— Я подумаю. Я могу с вами связаться по этому телефону?

— Да, конечно, в любое время. Если никого не будет, все запишет автоответчик.

— Договорились.

Глава 50. В студии был Михаил Осокин

Дмитрий добрался до дома совершенно без сил. Было около одиннадцати, и Штопка с Чаком сидели перед телевизором. Вечерние «Новости» вел Михаил Осокин.

— Я тебе сейчас борщ разогрею, — вскочила Штопка.

— Погоди. Так устал, что есть не могу. Посижу немного.

— Митька, ну нельзя же так надрываться, — покачала головой Штопка. — Бог с ними, с бандитами. Тебе тоже отдыхать нужно.

— Да, — согласился Дмитрий, — нужно. Разве я спорю?

— До выборов в губернаторы в Санкт-Петербурге остался месяц. Сегодня последний день регистрации кандидатов. Никто не ожидал появления новых кандидатур, однако сегодня городской Избирком зарегистрировал еще одного кандидата на пост губернатора города, представившего необходимое количество подписей. Им стал Тимур Кибирович Семицветов, который только вчера выписался из госпиталя Военно-медицинской Академии. Свою избирательную кампанию Тимур Кибирович начал, еще находясь на больничной койке. Он поклялся, что будет верен тем принципам, которые исповедовала зверски убитая недавно Галина Николаевна Новосельская.

Камера крупным планом показала знакомое Самарину лицо Тимура Семицветова, которого они с Куделиным, кажется, еще совсем недавно навещали в клинике.

— Они хотели расправиться с теми, кто хочет перемен в стране. Они выбили из наших рядов Галину Николаевну, вечная ей память. Теперь ситуация на выборах сложилась такая, что люди будут голосовать по принципу, который, увы, стал обычным для России: «за плохое против худшего». Я не хочу сказать, что способен заменить Галину Николаевну. Ее нам не сможет заменить никто. Но я могу обещать избирателям, что буду идти тем путем, которым шла она. Поэтому я призываю петербуржцев голосовать за меня.

И он улыбнулся немного виновато.

— Тимуру Семицветову удалось набрать необходимые сто тысяч подписей в свою поддержку. Беспрецедентный случай: многие сборщики подписей работали бесплатно, в то время как обычная практика, как мы знаем, иная. Сборщики получают по пять рублей за каждую из собранных подписей. Именно так в подписные листы проникают недостоверные сведения.

Сегодня городской Избирком на внеочередном заседании утвердил кандидатуру Тимура Кибировича Семицветова в качестве кандидата в губернаторы Санкт-Петербурга.

— Сумасшедший, — тихо сказал Дмитрий.

— Да уж, — покачала головой Штопка. — Слушай, а может, вы к нему охрану приставите? Дмитрий невесело усмехнулся.

— Охрана! Во-первых, это очень дорого, а во-вторых, никакая охрана не спасет, если они всерьез захотят его убрать. У Савченко была очень сильная охрана. Машину каждое утро обыскивали на предмет взрывчатки, хотя она всю ночь стояла в гараже под присмотром. Уж он был очень осторожным. А понадобилось его убрать — никаких проблем. Пустили к ногам махонькую собачку. Кажется, пекинес это был. Сволочи! — вдруг взорвался Самарин. — И пекинес погиб. Собаку жалко, она-то, бессловесная, при чем!

Он выключил телевизор.

— Ладно, что у тебя там, борщ? Пойдем поедим. Ты меня прости, что-то я совсем дерганый стал.

— Ну как борщ, Митька? — Штопка, облокотившись о край стола, смотрела, как муж ест.

— Замечательный. Прекрасный. Как и ты сама.

— Да ну тебя!

Она подала мужу запеканку из гречки с мясом.

— У тебя сегодня день русской кухни, — засмеялся Дмитрий.

— Само собой получилось. Опять сегодня Пуаро показывали, — сказала Штопка.

— А-а, — улыбнулся Дмитрий, — его бы к нам в прокуратуру. Чтобы Лейстред или кто там у него…

— Инспектор Джепп.

— Ну вот, инспектор Джепп был бы его прямым начальником и заставлял по каждому поводу писать отчеты и планы. Кроме того, он занимался бы пятью делами сразу и у него ежедневно спрашивали бы с пристрастием, почему он не продвинулся ни в одном из них.

— Я думаю, он все равно бы многие раскрывал, — заметила Штопка.

— А я думаю, — сказал Дмитрий, — что Губернатори Поппинс была бы лучшей воспитательницей детского сада, чем Марья Степановна.

— Кто такая Марья Степановна?

— Это неважно. Но Губернатори Поппинс наверняка была бы лучше. Да и Пуаро вместе с мисс Марпл — это же герои сказок. Иван Царевич и серый волк. И доктор Айболит лучше Олега Глебовича.

— А вот в этом я очень сомневаюсь. Доктор Айболит попался в руки Бармалея, и никто его не может освободить. А Олег Глебович…

— Мы запросили Эстонию о возможности проверки собачьего питомника.

— Вот-вот. Правительство запросило Африку, можно ли наведаться к Бармалею в логово? Долго ждать придется, бегемотики уже умрут от дизентерии или что там у них было.

— Хочешь, чтобы мы с отважным ветеринаром поехали туда вдвоем?

— Конечно, нет. Мне ты дороже всего. Я хотела сказать совсем не о том. Просто у Агаты Кристи всегда совершается второе убийство, которым преступник себя и выдает. Поэтому я и думаю, что если сейчас на Тимура Семицветова будет совершено покушение, это может выдать их. Нужно быть начеку.

— А мы баклуши бьем, — ответил Дмитрий.

— Я же говорю, нужно выставить вокруг него охрану, лучше даже не явную, скрытую.

— Он будет у нас как сыр в мышеловке.

— Хорошо, оставь сыр без присмотра. Мышь его все равно съест, но вы, по крайней мере, ее поймаете.

— Как ты ужасно рассуждаешь «все равно съест»! Ты считаешь, его точно убьют?

— Сам подумай, Митька, они убрали двоих кандидатов в губернаторы. Я не знаю, как там насчет Савченко, но Новосельская имела очень большие шансы на победу. Они специально сделали эти убийства такими громкими, чтобы началась паника. Веселовский по телевизору призывает чуть ли не губернаторию брать, губернатора на фонарь вешать. Понятно, что старого губернатора не переизберут после таких событий, он, мол, во всем виноват. И, думаешь, они теперь потерпят, чтобы какой-то Семицветов им дорогу перебежал? Убьют запросто.

— Оказывается, мы в прокуратуре действительно баклуши бьем, а настоящий цвет сыскной мысли находится в совершенно другом месте! — засмеялся Дмитрий.

— Ты совсем не можешь воспринимать меня серьезно, да? — обиделась Штопка, а Чак, внимательно прислушивавшийся к разговору хозяев, на всякий случай положил ей голову на колено — в качестве моральной поддержки.

— Могу, — кивнул Дмитрий. — Все, что ты сказала — наша первая версия. Что тут не увязывается? Савченко не имел шансов на победу в выборах. Абсолютно никаких! Поэтому убирать его как кандидата не имело смысла.

— Для кучи, — сказала Штопка, — чтобы началась паника.

— Согласен, — кивнул Дмитрий. — А как насчет Барханова, который к политике вообще никакого отношения не имел и баллотироваться не собирался? Тоже для кучи? Интересная получается куча.

— Нужная для того, чтобы понизить рейтинг нынешнего губернатора.

— Ты правильно рассуждаешь, что реальных жертвы не три, а четыре. Двое погибших, Барханов плюс губернатор. И выходит, что Савченко и Барханов были убиты просто для того, чтобы посеять в народе панику. Так?

Штопка кивнула,

— А может быть, как раз наоборот. Новосельскую убили для того, чтобы посеять панику и скинуть нынешнего губернатора. И точка. Савченко был убран по совершенно иной причине. Кстати, его убийство могло остаться нераскрытым. Если бы я не пошел осматривать место преступления с Чаком, я бы никогда не обнаружил хвост этого несчастного пекинеса. А вероятность того, что место преступления будут осматривать с собакой, по нынешним временам равна нулю. Это была случайность. Поэтому можно предположить, что именно убийство Савченко было наименее громким и, следовательно, более техническим, так сказать. С его именем ассоциируется только теневая экономика. Предпринимательство с криминальным уклоном: пирамиды, липовые банки, отмывание денег, в том числе и за рубежом. Это означает, что у него были связи с местными воротилами самых темных видов бизнеса. А они люди такие… Он был им нужен, зарабатывал через них хорошие деньги, но боялся. Савченко очень боялся. Если бы не этот фокус с собакой, неизвестно, как бы его еще можно было подорвать.

— Снайпер из чердачного окна.

— Савченко всегда носил бронежилет, тоже интересная подробность. Короче, он боялся. Поэтому, как мне кажется, он был основным из тех, в кого метили убийцы. Для раздувания паники в городе Савченко годился не очень. Ну кто знал его имя? Допустим, тысячи людей, даже десятки тысяч. И только-то. В нашем городе такие убийства происходят каждую неделю. Одним больше — одним меньше, все уже привыкли. Для скандала нужна была Новосельская, которую знают все. И любят. Это убийство уже совершенно иного рода, в одном ряду с убийством Алены Ветлугиной. Цель? Первая и основная, как мне представляется сейчас, — посеять панику. Так что скорее Новосельская «для кучи», как ты изволила выразиться. Ты понимаешь, что из этого следует?

— Не очень.

— То, что ставка в этой игре, вполне возможно, не на пост губернатора. Замешаны большие теневые деньги и их отмывание.

— Бэнк оф Нью-Йорк?

— Примерно.

— А Барханов? Он при чем?

— Барханов способен помочь нам разгадать загадку. За ним охотятся очень серьезно, и он им безусловно нужен, очень нужен. Он что-то знает, причем нечто важное, что может серьезно нарушить их планы. Но беда в том, что Барханов сам не знает, что именно это за информация. Надеюсь, он сопоставит факты и догадается. Думаю, так и будет, он очень умный человек.

— А вдруг они до него доберутся?

— Это нелегко. Он понимает, насколько серьезная опасность ему грозит, и, я уверен, принимает все необходимые меры предосторожности. На Барханова я очень надеюсь.

— С чего ты решил, что он легко выдаст своих? — спросила Штопка.

— Во-первых, не своих. Он на них зарабатывал, но они ему не свои. И знать он ничего лишнего не хотел, видимо, случайно вышло. Ему самому выгодно обо всем рассказать. Как только информация станет достоянием многих, он никому будет не нужен. И сможет спокойно жить себе на Ямайке или в Чили.

— Так далеко?

— Я бы на его месте держался подальше.

— Слушай, неужто это такие высокие структуры?

— Возможно, но не обязательно. Ирландская республиканская армия — разве высокие структуры? А скрыться от них очень трудно, если ты приговорен. Наверное, тут все же заинтересованы птицы высокого полета… — Дмитрий вспомнил рассказ Олега о машинах, виденных им у собачьего питомника под Усть-Нарвой. — Так что Барханову есть резон напрячь память и сообразить, что к чему.

— Не хотела бы я быть на его месте, — поежилась Штопка.

— Ему нужны были хорошие деньги, а что в нашей стране может заработать хирург, даже высочайшего класса? Тысячу рублей? А он зарабатывал тысячи долларов. Ни с того ни с сего никто не станет тратить на тебя сразу трех хорошо обученных дорогих собак.

— Ужас, — сказала Штопка и снова погладила Чака по голове. — Но все-таки вы бы присмотрели за этим Тимуром. Ты все правильно объяснил, что никто не станет на него покушаться, потому что он никому не нужен. Панику уже устроили, и теперь он может быть спокоен. Но все-таки он может быть в опасности.

Дмитрий и сам так считал, но понимал, что ни милиция, ни ФСБ не станут выделять людей для охраны Семицветова. Он вспомнил, каким видел Тимура в последний раз, когда он был похож на белый кокон с головой человека. Ну надо же — только из больницы — и снова на рожон. Неудивительно, что на них покушаются. Заразная эта штука, политика. Вот и Новосельская жила бы себе, занималась своей археологией, искала бы новые берестяные грамоты, так нет же, в политику нужно. С другой стороны, что же, одним только Савченко становиться политиками? Тоже не вариант…

— Сидел бы этот Тимур и не высовывался, — сказал он вслух.

— А я его понимаю, — Штопка тряхнула рыжими волосами. — Ему обидно, понимаешь, что вот так взяли и убили человека, и теперь от демократов нет вообще ни одного кандидата. И он решил, раз ее нет, ее должен кто-то заменить, сейчас же.

— А ты требуешь, чтобы мы его охраняли?

— Если вы патриоты в хорошем смысле этого слова — да. Если вы действительно хотите, чтобы у нас был достойный губернатор — конечно.

— Хорошо бы тебя услышал Зотов, — засмеялся Самарин. — Я, кажется, знаю, с кем нужно поговорить. Утром позвоню, обещаю.

Глава 51. Внезапное сообщение

Самарин помнил о звонке Дубинину, но прямо с утра обнаружил в своем кабинете Ивана Платоновича Треуглова, жаждавшего отчитаться о проделанной работе. Он методично обошел все квартиры в доме на Карповке и побеседовал с каждым из жильцов. И вот теперь перед ним лежал пухлый отчет, на печатание которого ушло еще дня три, если не меньше.

— Большое спасибо, Иван Платонович, — сказал Самарин, глядя на грандиозную папку. — Ознакомлюсь обязательно. Ну, а в двух словах? Что вытанцовывается?

— В двух словах непросто, — обстоятельно начал Треуглов, и Самарин внутренне застонал. Первый час уйдет на объяснение того, почему нельзя уложиться в час.

— Лай собаки и крики слышали многие, и описывают их сходно, — продолжал Иван Платонович, — но подошли к окну далеко не все. Видите ли, двор имеет неправильную форму, и справа, если смотреть от входа во двор, имеет выступ. Вот здесь на странице третьей у меня приведен чертеж. Те, у кого окна выходят на…

Самарин отключился. Делать было нечего. Единственным спасением от Треуглова могло быть только новое задание. Такое же кропотливое и не требующее больших затрат ума. «Что бы ему такое поручить? — размышлял Самарин. — Изучить деловые бумаги Савченко — слишком ответственно, лучше пускай Катя продолжает. Тогда… Может, кандидаты? Пусть выяснит биографии, подробности, что сможет…» В действительности Треуглов был хорош только в одном: когда речь шла о простой оперативной работе среди людей своего возраста. Он умел разговаривать с мужиками за сорок, делился житейскими невзгодами, которые у него были такими же точно, как и у них. Но в данном деле это пока не находило должного применения.

Самарин посмотрел на Треуглова. Тот продолжал неспешно и обстоятельно излагать:

— Вот, значит, какая картина получается, Дмитрий Евгеньевич. Новосельская упала в нескольких шагах от двери. Почему? Потому что побежала назад. Она громко крикнула. Это все слышали, во всех квартирах, даже те, у кого окна выходят в ту часть, за выступом. Эхо, понимаете, отражение звука о стены, все-таки двор-колодец. И, представьте, ни одна собака…

— Собака-то как раз была там.

— Я образно выражаюсь, в переносном смысле, — серьезно ответил Треуглов, не понявший иронии, — ни один из жильцов не подумал даже спуститься вниз и оказать помощь.

— Они бы не успели.

— Неважно, успели бы или нет, но они и не подумали. До чего наш народ довели, — констатировал Иван Платонович.

Дмитрий с тоской посмотрел на часы: Треуглов просидел уже сорок минут и просидит еще столько же, если его не остановить. А ведь нужно звонить Дубинине.

— Иван Платонович, — прервал старого опера Самарин, — я вас понял.

— Это еще не все, — запротестовал Треуглов. — Самое главное…

— У вас это написано в отчете? — спросил Самарин.

— Конечно. Все свои соображения я высказал в конце.

— Вот и отлично. Давайте сюда отчет. Я прочту сегодня же, а сейчас мне нужно сделать несколько очень важных звонков. И вот еще что, Иван Платонович. Поскольку Новосельская была кандидатом в губернаторы, я думаю, имеет смысл проверить биографии всех остальных кандидатов. Точно ли они указали факты биографий, может быть, скрыли судимость, да мало ли что. Вот такое вам задание.

Треуглов продолжал что-то бормотать себе под нос, когда зазвонил телефон. Дмитрий снял трубку, звонки прервались. Через минуту раздались новые звонки. Это был Дубинин.

— Осаф Александрович?

— Вы? — заревел на том конце провода сотрудник «Добрыни». — Где вас черти носят? Немедленно сюда.

Голос его был до того странным, что Дмитрий понял, случилось что-то очень и очень серьезное.

— Немедленно к нам. По телефону не могу, — только и сказал Дубинин.

Самарин сорвался с места и побежал к двери, стараясь опередить медленно шествовавшего к ней же Ивана Платоновича.

— Вас к себе Вячеслав Петрович! — крикнула ему вдогонку секретарша Зотова Тамара, но Дмитрий уже несся по улице.

Он примчался в «Добрыню», и его сразу пропустили в кабинет к Куделину, где уже сидели Эмилия Викторовна Баркова и сам руководитель агентства Андрей Кириллович, которого Дмитрий прежде видел лишь мельком.

— Новости неважные, — сказал Дубинин, опуская приветствия. — Они добрались до Барханова.

Дмитрию понадобилось несколько секунд, чтобы переварить эту новость.

— Как вы узнали? — наконец спросил он.

— От него самого, — ответил Дубинин.

— То есть? — не понял Дмитрий.

— Он оставил сообщение, записанное на наш автоответчик, — разъяснила Эмилия Викторовна. — Сейчас вы его услышите.

Пока она включала магнитофон, Осаф Александрович сказал:

— В Петербурге было пять часов утра. Разумеется, никого не было, он это знал.

Баркова нажала на клавишу, и в динамиках Самарин услышал знакомый голос Барханова. Хирург говорил быстрее обычного и казался очень взволнованным.

— Я узнал его. Я каждый день просматриваю русские сайты в Интернете и вдруг увидел лицо, которое я безусловно знаю, причем совершенно в ином качестве. Вот при каких обстоятельствах я его увидел. Это было три года назад, если точно, то три года два месяца. Я тогда только начинал, и квартиры этой, не говоря уже о медицинском кабинете, у меня не было. Я принимал в больнице. И вот тогда мне позвонили очень серьезные люди и попросили, чтобы я сделал аборт какой-то женщине на большом сроке. Я им ответил, что криминальными абортами не занимаюсь, что это не моя специализация. Зашить рану в нерабочее время — пожалуйста, вынуть пулю — согласен, но не это. Они сказали, что предлагают мне подумать, но я ответил весьма резко, что это совершенно не в моих правилах, и пусть обращаются, куда хотят.

Глава 52. Криминальный аборт

Валентин повесил трубку и пошел мыть руки, внезапно ощутив необходимость помыть их, причем с мылом, будто только что коснулся чего-то невероятно грязного.

Он знал, что совершает противозаконные поступки. Вряд ли больничное начальство обрадуется, узнав, что в хирургическом отделении по ночам производятся незапланированные операции, записей о которых не сохраняется. Это были главным образом огнестрельные и прочие ранения, о которых врачи обязаны немедленно сообщать в милицию.

Началось это так. Валентин Барханов, тогда еще молодой хирург, дежурил в воскресенье. Кроме него, в отделении была дежурная медсестра, крепко спавшая в перевязочной. Судя по запаху, распространявшемуся по тесному помещению, она перед тем как залечь на жесткую перевязочную койку, как следует приняла. Никого это не удивляло. Все об этом знали, но мер не принимали: работает — и спасибо, заменить все равно некем.

Валентин не мог отделаться от неприятного впечатления, произведенного телефонным звонком. Аборт, да еще произведенный на большом сроке, больше смахивал на убийство. Валентин в принципе не одобрял абортов, а уж хамский тон телефонной просьбы выходил за рамки всяческих приличий. Поэтому он отказался резко и категорично.

Его не поняли. Его и не старались понять — такие вещи были не в их правилах. Именно тогда Валентин и понял, что для них он просто исполнитель, умелый робот, инструмент — и ничего больше. А что делают с машиной, которая отказывается служить? Чинят, или выбрасывают на свалку, предварительно разбив, чтобы она занимала поменьше места.

Так же сейчас поступали с Валентином. Его нужно было заставить работать. И они это сделали. Незадолго до этого в больнице, где он работал, появилась новая хирургическая сестра Люба Борская. Валентин раньше серьезно не влюблялся, но Люба ему понравилась, он стал за ней ухаживать и пару раз пригласил в кафе. По-видимому, за ним следили, потому что он еще не успел вытереть руки полотенцем, как телефон зазвонил снова.

— Мы просим о простой операции, — сказал голос. — Отказывайся, если хочешь, эскулап, но тебе сегодня все равно придется поработать. Мы тут пригласили к себе твою телку. Она хочет с тобой поговорить.

Пока он передавал трубку, Валентин не понимал, о ком речь. Какая еще «телка»?

В трубке раздался голос Любы:

— Валентин? Это я. Я ничего не понимаю. Они позвонили в дверь, сказали, что от тебя. Я открыла, они ворвались в квартиру, связали меня, сказали, что куда-то повезут.

— Не куда-то, а на операцию, — хохотнул рядом с Любой неприятный голос, который уже говорил с ним. — Мы ей личико попишем, а ты зашьешь, договорились? Ты согласна с нами ехать, красавица?

Люба ничего не сказала, но, видимо, вела себя недостаточно сговорчиво, поскольку в трубке послышался шум, а затем ее сдавленный вскрик.

— Короче, Склифосовский, — тон изменился. — Мы сейчас к тебе девочку привезем. Если ты не сделаешь, о чем просят, просят по-человечески, заметь, то придется нам с Любочкой разобраться по-другому. Пока мы тут просто кофеек пьем, а потом все от тебя зависит.

Только теперь Валентин понял, как дорога ему Люба. Ему претило насилие, но мысль о том, что что-то страшное может случиться именно с ней, с Любой Борской, была непереносимой. И он сказал:

— Приводите. Но имейте в виду, на таком сроке ни я, ни любой другой врач за последствия ручаться не может. Велика вероятность бесплодия.

— Это ты ей скажешь, мне-то до ее бесплодия, как до Луны, — ответил голос.

Разговор закончился.

Прошло минут сорок, не больше, когда ему позвонили снизу и сказали, что к нему пришли. Валентин спустился вниз и увидел довольно приличную пару. Женщина, правда, казалась усталой и измученной, но спутник так бережно поддерживал ее под локоть, что ни у кого не могло возникнуть сомнений, что перед ним любящая семейная пара. Правда, для визитов было поздновато, но Валентин сказал вахтеру:

— Потапыч, это ко мне на УЗИ. Я с тобой рассчитаюсь. Вахтер кивнул.

Вместе с ним пара поднялась наверх. Женщина смотрела на Валентина жалобно.

— Что вы будете делать? — спросила она в ужасе, увидев надпись «Первое хирургическое отделение».

— Как что? — не понял Валентин. — Аборт,

— Что? — женщина резко обернулась к своему спутнику. — Не позволю! Нет!

— Тише, — спокойно ответил он, — лучше бы ваш муж заплатил то, что должен. За все нужно платить, мадам. Это в ваших же интересах. Мы могли бы вас убить, изуродовать, изнасиловать. Мы лишаем вас всего лишь зародыша, чего-то совершенно нереального. Это предостережение вам и вашему супругу. Если он не расплатится с долгами, будет хуже. Мы действуем в рамках необходимости, но не забываем и о гуманизме. Во всем есть необходимый уровень гуманизма.

— Вы же прекрасно знаете, что Гриша собирает деньги.

— Поверьте, мадам, — так же спокойно продолжал ее спутник, — мы все знаем. И считаем, что, как вы его называете, Гриша, не очень старается. Он мог бы сразу продать квартиру. Вам необходима четырехкомнатная? Многие коренные петербуржцы живут в коммуналках — и ничего. Почему же вы, приехавшие недавно, хотите жить лучше? Не понимаю. Тем более, если вся ваша роскошь — в долг? Я доходчиво все объяснил?

Валентин старался больше никогда не вспоминать деталей этой операции. Анестезиолога рядом не было, и пришлось обходиться местным наркозом в сочетании с эфиром. По крайней мере, женщина почти не мучилась, но под конец, уже почти придя в сознание, она расплакалась: «Ребенка жалко».

Сопровождавший ее «гуманист» все это время сидел в смежном помещении. Валентин даже хотел не делать ничего, а потом сказать, что все закончено. Но он вспомнил Любу и понял, что это невозможно. Он мог жертвовать собой, но адский расчет был точным: труднее жертвовать близким человеком, чем собой.

Потом он долгими бессонными ночами думал, что он мог бы сделать тогда, но не сделал. Мог вызвать милицию, мог пришить этого подонка, мог не делать операции, даже так, чтобы женщина думала, что операция была. Постепенно стало легче, но спустя месяцы и даже годы он иногда возвращался к тому дню и думал, что мог бы найти выход. Хотя его не было.

Та ночь изменила все. На следующий день, сидя в квартире Любы, он решил, что никогда больше не поставит ее под удар. Для этого нужно было сделать так, чтобы об их отношениях не знал никто.

Кроме того он решил, что должен сам диктовать условия, а потому позвонил Андрею Журбе — предводителю, так сказать, шефу Тихвинской группировки. Валентин попросил принять его под крышу, чтобы к нему больше не приставали с тем, чего он делать не может и не хочет. За это, естественно, тихвинцы получили право первой очереди и к тому же практически бесплатную медицину уровня Кремлевки. Хирург также предупредил Журбу, что работает по восстановлению, а не по уничтожению. Таковы его принципы. Убивать он не будет. Журба отнесся к взглядам Валентина Барханова сочувственно, и тому больше не приходилось делать ничего подобного.

Но тот день Валентин Петрович Барханов запомнил навсегда. Равно, как и лица: женщины и ее спутника, поигрывавшего пистолетом рядом с помещением, где проходила операция. Некоторое время Валентин мечтал встретить его на улице, проследить, где он живет, а потом… Но человек этот не встречался, и Валентин вспоминал о нем все реже. Как вдруг увидел его снимок в Интернете.

Теперь он знал, почему его хотели затравить собаками. Те, кому многое известно, знали о его ненависти к этому человеку. Он и не скрывал этого, особенно поначалу, в беседах с тем же Журбой или его братвой. А кто кому базар передает, кто ж его знает…

Они знали, что он молчать не станет, и у них было мало времени.

Поэтому Барханов бежал очень далеко, где, как ему казалось, его не смогут отыскать…

* * *

— Они тут! — вдруг воскликнул Барханов. — Это был… — крикнул он. Послышался шум борьбы, и все стихло. Запись оборвалась.

— Прослушаем еще раз, — попросила Эмилия Викторовна.

Снова в динамике зазвучали последние фразы, сказанные Валентином Бархановым. Самарин представлял, как это было. Хирург сидел с трубкой в руке и совершенно не опасался быть услышанным. Иначе он не стал бы так спокойно и подробно рассказывать свою историю. Он не ждал нападения и был уверен в том, что его не найдут, что ему удалось спрятаться достаточно далеко. Они появились незаметно, он хотел сообщить главное — имя человека, из-за которого за ним охотятся. Но не успел. Они оказались быстрее.

— Ну, что скажете? — спросил Дубинин, обводя взглядом собравшихся.

— Он не успел назвать имя.

— Не успел. Они подскочили очень вовремя.

— Где это происходило? — спросил Андрей Кириллович.

— Этого мы не знаем, уважаемый Андрей Кириллович, — усмехнулся Дубинин, — хотя ваш покорный слуга старался, даже очень старался. Но, как видите, «Добрыня» не всегда оказывается на должной высоте. Нас опередили. Кто-то нашел его первым.

— Опять этот Скунс-два? Вернее человек, похожий на Скунса? — Баркова задала вопрос, который вертелся на языке не только у нее. — Этот может кого угодно найти. От него и в Африке не спрячешься.

— Там-то как раз белому спрятаться довольно сложно, — задумчиво сказал Андрей Кириллович.

Бог знает, о чем он размышлял сейчас, но, покрутив правый ус, что бывало с ним только в самой крайней задумчивости, он, сказал:

— Все-таки это не он. Не знаю почему, но, по-моему, не его это дело.

— Кто может сравниться с Матильдой моей… — гнусавым голосом пропел Дубинин. — Как будто этот так называемый Скунс — единственный в своем роде!

— В каком-то смысле да, — все так же задумчиво ответил Андрей Кириллович. — Именно поэтому я считаю, что он не имеет отношения к тому, что случилось с Бархановым.

— С тем, что он убит, — уточнила Баркова.

— Этого мы не знаем, — вступил в разговор старый криминалист. — Вы меня удивляете, Эмилия Викторовна, вы же сами знаете, что лицо считается умершим, когда признано таковым после опознания трупа, проведенного со всеми формальностями, после того, как вследствие исчезновения оно будет признано мертвым в судебном порядке. Оттого что вы слышали, как кто-то зажал ему рот и оборвал телефонную связь, еще не следует, что его убили. Не удивлюсь, если он еще выйдет на связь.

— Во всяком случае, не для того, чтобы назвать интересующее нас имя, — сказал молчавший до сих пор Самарин.

— Согласен, — кивнул Осаф Александрович. — Какие еще будут выводы? Никаких? Я так и думал. Обосрались мы, дорогие мои коллеги, и весьма жидким образом!

Глава 53. В отсутствие Геннадия

Несколько раз Геннадия спрашивал по телефону требовательный мужской голос.

— Его нет дома, — отвечала Ольга Васильевна.

Человек звонил ночью и рано утром.

— Это его жена говорит, Ольга Васильевна? — наконец спросил он. — Где его найти, не можете ли подсказать? Он у женщины или уехал куда?

— Я не знаю, — Ольге не хотелось рассказывать незнакомому человеку о своих опасениях и подозрения*.

Наконец она решила позвонить Мише, двоюродному брату Геннадия.

— Миша, мне неловко вас об этом спрашивать, но, может быть, вам хоть что-то известно? Я, конечно, могу пойти в милицию, написать заявление, но боюсь, не навредить бы ему…

Миша ничего определенного не сказал, но Ольге показалось, что он знает что-то такое, чего не знала она.

Спустя час он перезвонил:

— Могу вам, Оля, сказать лишь одно: ни в какие милиции ходить не нужно, Генки в городе нет, но, полагаю, он в безопасности. Расскажите мне, Оля, лучше про ваши дела. Грант получили?

Она стала рассказывать ему про свои последние новости, он внимательно ее слушал, иногда вставляя веселые замечания, потом она спросила о его новостях, и так они проболтали около часа.

Вот за кого ей нужно было выйти двадцать лет назад замуж! Самое нелепое, что ведь она сначала и познакомилась с Мишей и он привел ее на день рождения к Гене. А там с ним начала жутко кокетничать Наташа Дмитренко, вроде бы девушка именинника. И когда все решили немного прогуляться, Оля пошла рядом с Геннадием, чтобы он не чувствовал себя брошенным. Наташа же, подхватив Мишу, увела его куда-то в сторону

Так и вышло, что ей достался пустоватый Гена, а взбалмошной Наташке Дмитренко — Миша. Хотя поначалу имении Гена ходил в «удачниках». Его отец был партийным начальником и определил сына на престижное место. А Мишу из-за анкеты не брали ни в один почтовый ящик, хотя у него был красный диплом. Он устроился лаборантом и несколько лет получал крохотную зарплату. Был довольно забавный момент, когда он защищал диссертацию.

— Вы только учтите, — сказал ему тогдашний заведующий лабораторией, — что после защиты вам придется уволиться. Другого места у меня для вас нет, а держать лаборантом кандидата наук я не имею морального права.

К счастью, Мишу перетащил к себе другой завлаб, и там у него начался быстрый рост. Да и времена начались другие.

Миша рассказывал об этом на дне рождения. Оля тогда только закончила кормить Павлика и первый раз вышла в люди. Все та же Наташка пошла танцевать с Геннадием, а Миша пригласил ее. Они разговорились — он о своей работе, она о своей, и долго, полуобнявшись, переминались под музыку.

Какая-то искра, конечно, между ними тогда проскочила. Но потом Ольга увидела угрюмое лицо Геннадия и села с ним рядом.

Странно — ведь говорили только о работе, однако что-то еще случилось. Да так, что потом Ольга часто вспоминала тот вечер. А несколько лет назад Миша оказался почти в том же положении, в каком последнее время живет она. Наташка, закончив бухгалтерские курсы, устроилась в шикарную иностранную фирму, где нужно было обязательно знать язык. С английским у нее было все в порядке, она там быстро прижилась и даже сумела окрутить американца, на десять моложе ее. На его деньги она открыла ресторан под названием «Анна Каренина», потом купила половину этажа на Невском и сделала там гостиницу. Теперь она роскошная бизнес-дама, встречает Рождество на Канарах, а бедный Миша — лишь полузабытый эпизод ее яркой жизни.

Ольга думала обо всем этом в половине второго ночи, жаря котлеты для своих мальчишек. И когда зазвонил телефон, она услышала не сразу.

«Опять этот человек! Нужно сказать ему, что я знать не знаю, где находится Геннадий, и не желаю, чтобы меня об этом расспрашивали по ночам», — решила она, поэтому ее «алло» прозвучало довольно сухо.

— Оля, вы ведь еще не спите? — Это был Миша.

— Конечно, нет, Миша!

— А я набрался смелости и звоню снова. Завтра в Доме ученых презентация одной очень интересной книги, потом еще и фуршет. У меня билет на два лица. Вы слушаете, Оля?

— Конечно!

— Я подумал, почему бы этими двумя лицами не стать нам с вами?

Можно было, конечно, покапризничать, но Ольга просто сказала:

— Я с удовольствием. Во сколько начало?

— В шесть часов вечера.

В это время она должна была ставить очередной опыт. Но Мише об этом знать было ни к чему.

— Я за вами заеду, Оля, или лучше вас встретить у входа?

— Лучше у входа. Спасибо, Миша. Вы — замечательный человек!

— Это вы, Оля, замечательная.

Они простились, пожелав друг другу спокойной ночи.

* * *

Дмитрий совершенно не имел возможности просматривать газеты, а потому дал задание ближайшим родственникам — жене и сестре, тем более что последняя и сама была известной журналисткой.

Задание было несложным: отмечать все упоминания о убийствах, захватах в заложники и просто пропаже российских граждан за рубежом, прежде всего молодых мужчин, но на всякий случай и всех остальных.

Таких происшествий оказалось значительно больше, чем Дмитрий мог предположить. На всякий случай дамы вырезали и сообщения об аресте российских граждан, что происходило чуть не ежедневно в самых неожиданных уголках мира от Аляски до Южной Африки. Дмитрий узнал много неожиданного для себя вроде того, что все игорные дома Кейптауна контролируются русской мафией. На миг даже появилась ложная гордость: знай, мол, проклятый Запад, что от Москвы до Британских морей русская мафия всех сильней.

Но ни в одном из сообщений не говорилось о человеке, похожем на Валентина Барханова. Его как будто след простыл.

Все застопорилось. Не было новостей ни по делу Савченко, ни по Новосельской. Только Иван Платонович Треуглов пыхтел, как паровоз, заваливая Самарина все новыми и новыми справками, отчетами, копиями и прочим, что ему удавалось накопать.

— Прямо Лев Толстой какой-то, — жаловался Дмитрий Штопке, когда они вышли в скверик с Чаком. — Вот что значит — неверно выбрать специальность. Писал бы романы, и все были бы довольны.

— Ты так говоришь, потому что не работаешь в издательстве, — засмеялась Штопка. — Тогда бы ты его определил куда-нибудь подальше.

— Но он такие факты выкапывает! Кандидаты наши, конечно, один лучше другого. Помнишь кто-то кого-то чемоданами компромата пытался пугать? Наш Треуглов может на кого угодно набрать если не чемодан, то саквояж. Один Савченко чего стоит.

— Так по физиономии видно, что прохиндей, — хмыкнула Штопка.

— Прохиндей — слишком мягко сказано. Когда человек устраивает фальшивые инвестиционные фонды, затем получает за границей гранты на разные нужды и все забирает себе, мы его называем симпатичным словом «прохиндей», потому что он никого не убил. У нас вообще — если не убил, значит, еще не очень плохой человек. Всего лишь в карман забрался.

Они завернули за угол и резко остановились, прямо перед ними неожиданно появился Савва.

— Здравствуйте, — сказал он, будто они договорились встретиться здесь заранее, — я хотел поговорить с вами, Дмитрий Евгеньевич.

— Мне отойти? — поинтересовалась Штопка.

— Как хотите, — пожал плечами Савва. — Мне кажется, пора начинать действовать.

— Вы говорили об этом питомнике с теми, с кем собирались поговорить?

Глава 54. Андрей и Андрес

Дмитрий Самарин торопился домой. Можно было бы сказать, что он мчался на всех парусах, если не шквальный ветер, который бил в лицо с такой бешеной силой, что приходилось поворачиваться к нему спиной, пережидая очередной порыв. Нева вздулась, забурлила огромными серыми валами, синоптики передали штормовое предупреждение. Наводнение могло начаться в ближайшие часы, а на Васильевском острове полуподвалы были уже затоплены.

Дмитрий Самарин спешил домой и думал о том, как бы это нежданное стихийное бедствие не сорвало завтрашнюю операцию — в случае наводнения люди, которые должны в ней участвовать, будут находиться совсем в иных местах, и уж никак не по дороге к Эстонии.

Но пока пушки Петропавловской крепости не палили, и, стало быть, Нева удерживалась в своих берегах.

Дмитрий Самарин спешил домой на конспиративную встречу с журналистом Борисом Синельниковым и его сыном. С этого начиналась операция, которая не имела названия и, мало того, проводилась скрытно от руководства, за что все ее участники могли сильно поплатиться.

Когда он наконец вошел в свой подъезд, преодолев могучее сопротивление двери, с грохотом захлопнувшейся прямо перед его носом от очередного порыва ветра, от лифта ему навстречу шагнул Савва в своей старомодной черной шляпе. «Как при таком ветре он ее не потерял? — успел подумать Дмитрий. — Не тесемками же привязывает?»

— Я вас поджидаю, Дмитрий Евгеньевич, — негромко произнес Савва. — Позвольте мне участвовать во встрече. Думаю, я буду полезен.

— Кто вам сказал о том, что сейчас я с кем-то встречаюсь? Быть может, я просто иду с работы домой. Или у вас есть осведомители?

— Я знаю, что у вас сейчас будет встреча. Знаю, с кем и зачем. Разве этого мало? Мне осведомители не нужны.

— Что же, пойдемте, — только и оставалось ответить Дмитрию.

Борис Синельников и его четырнадцатилетний Олег уже сидели на кухне, и Штопка поила их чаем. Чак Норрис Второй, как всегда, радостно встретил хозяина, подпрыгнул, в надежде, что ему выпадет счастье лизнуть хозяйскую щеку, а потом, дружелюбно обнюхав ноги Саввы, побежал к кухне, показывая, что гости находятся именно там.

Для нее беседа на собственной кухне с известным журналистом была большим событием, потом она долго еще будет рассказывать подругам о каждом его слове, брошенном невзначай.

— Простите, что зазвал вас домой, — еще раз извинился Дмитрий, — но на работе нам не дали бы возможности поговорить.

— Здесь и нам гораздо удобнее, — Синельников-старший привстал для приветствия и строго посмотрел на сына, сразу же вскочившего с табурета.

В действительности, Самарин с некоторых пор перестал в своем кабинете обсуждать детали «собачьего» дела, но известному журналисту знать об этом не полагалось. В лучшем случае, он узнает об этом когда-нибудь позже.

Собственно, главным действующим лицом в их сегодняшней встрече был не сам журналист, а его сын. Самарину важно было узнать подробности от самого Олега. Они молча выслушали весь его рассказ, Дмитрий даже записал кое-что.

— Как ты думаешь, этот человек, ветеринар, еще жив? — спросил он Олега напрямик.

Олег, впервые участвовавший в серьезном разговоре, немного смутился, но, подумав секунду, ответил:

— Судя по тому, что я видел, он им очень нужен, как специалист. И пока они не забеспокоятся, его не тронут.

— Я тоже чувствую, что он жив, — вмешался Савва, — но он очень страдает.

Олег дважды начертил план дорог, ведущих к питомнику, а также то, что он смог увидеть за высокой стеной. Дмитрий сличил планы и похвалил:

— Отличная память — все сходится, словно на ксероксе.

— Вы его спасете? — спросил Олег

— Это не так просто… Но думаю, что освободим.

Гости покинули квартиру, а через полчаса сюда же прибыли Куделин с Милой.

* * *

Теперь уже мало кто помнит, что соседняя Эстония была многие десятилетия для всех, кого неофициально называли невыездными, своего рода Меккой, заменителем заграницы. А улица Виру — большим, как бы растянутым во времени и пространстве, очень удобным универмагом. Андрей Кириллович в советскую эпоху не мог даже мечтать о заграничной поездке. Но не по анкетным или диссидентским причинам, как некоторые, — тут у него было все в полном порядке, а по иным — его служба считалась слишком секретной. Его коллеги тоже сидели запертыми за железным занавесом. Максимум, о чем он мог мечтать — о командировке в ГДР, и то с фиксированным выходом из гарнизонного городка. Зато хотя бы раз в году Андрей Кириллович выбирался в гости к эстонскому другу Андресу Аарма, который жил в самом историческом центре Таллина — в Вышгороде.

После штурма дворца Амина они стали братьями по крови. Как всегда в таких операциях, командование многое прошляпило. Например, никто не подумал, как быть с ранеными. И пока длилась та непроглядная кабульская ночь, пока московские газеты срочно тиражировали липовое обращение Бабрака Кармаля к советскому руководству о помощи, пока сам Бабрак еще только готовился влезть в советский самолет, чтобы прилетет