Великий перелом [Дмитрий Шидловский] (fb2) читать онлайн

- Великий перелом (а.с. Самозванцы -2) 644 Кб, 335с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Дмитрий Шидловский

Настройки текста:



Дмитрий ШИДЛОВСКИЙ ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ

ПРОЛОГ

Полицейские микроавтобусы выскочили из-за поворота и перегородили улицу. Толпа подалась чуть назад, встала плотнее. Оказавшийся в первом ряду Янек поднял повыше плакат с красно-белой надписью «Солидарность» и что есть силы закричал:

— Убирайтесь прочь, коммунистические свиньи!

— Граждане, приказываю вам немедленно разойтись, — раздался жесткий скрежещущий голос из динамика, установленного на одном из микроавтобусов. — Демонстрация запрещена администрацией Варшавского воеводства. Лица, не подчинившиеся приказу, будут арестованы, и на них будет наложено взыскание.

Демонстранты ответили незримому оратору шквалом проклятий. И тогда полиция пошла в атаку. Ловко орудуя дубинками, полицейские пробили бреши в толпе и принялись вырывать из нее отдельных демонстрантов и тащить их к автобусам с металлической сеткой на окнах.

К Янеку подскочил один из полицейских, вырвал у него из рук плакат и бросил на землю. Озверевший Янек тут же нанес нападающему мощный удар ногой в живот и со всей силы ударил рукой по пластиковому щитку, закрывавшему лицо. Бронежилет и шлем выдержали, но не ожидавший такого отпора полицейский повалился на спину.

Драчуна заметили. Мгновенно трое полицейских из отряда специального назначения окружили парня. Он еще успел достать одного из нападающих боковым ударом ноги, когда удар дубинки заставил его колени подогнуться.

Янек упал на мостовую. Полицейские тут же подхватили его, заломили руки за спину. На запястьях щелкнули наручники. Кто-то несильно ударил парня в солнечное сплетение: мол, остынь.

— Этого в третий автобус, — распорядился оказавшийся рядом капитан.

— Ты, московский прихвостень! — задыхаясь, крикнул ему Янек. — На коммунистов работаешь, песья кровь.

— Что?! — Капитан со всей силы влепил Янеку оплеуху, так что у парня зазвенело в голове. — Этого, белобрысого, ко мне в кабинет. Я ему объясню, кто московский прихвостень.


Когда его ввели в кабинет капитана, Янек заложил руки за спину и, изображая бойца Армии крайовой на допросе в гестапо, надменно воззрился на сидевшего перед ним офицера.

— Та-а-к, — протянул капитан, заглядывая в лежащий перед ним листок. — Ян Чигинский. Пятнадцать лет. Родители неизвестны. Принят на воспитание семьей Гонсевских, проживающих: Варшава, улица. ну это не важно. Активный участник акций профсоюза «Солидарность». Неоднократно замечен на запрещенных демонстрациях. Восемь задержаний, в том числе за распространение листовок, содержащих клевету против ПОРП[1] и правительства Польской Народной Республики. Так это ты меня московским прихвостнем назвал?

— А кто же вы такой? — презрительно усмехнулся Янек. — Вся Польша за независимость от Москвы встала. Только вы с вашим Ярузельским в коммунистическое болото тянете.

Капитан встал и нервно походил по кабинету.

— Ты шестьдесят седьмого года рождения, — произнес он. — Стало быть, шестьдесят восьмого года не помнишь.

— А что шестьдесят восьмой? — усмехнулся Янек. — Мы-то не чехи. Это их австрийцы гнули, как хотели, Гитлер оккупировал без боя. Советы танки ввели, а они лишь утерлись. Польша за свою независимость всегда сражалась.

— Да, черт побери, сражалась! — Капитан рявкнул так, что у Янека зазвенело в ушах. — И теряла своих лучших сынов. Ты думаешь, Советы разрешили бы нам выйти из-под своего контроля? Ты думаешь, они остановились бы перед тем, чтобы ввести сюда танки? Ты думаешь, они побоялись бы залить всю Польшу кровью? Ты думаешь, Запад поможет нам хоть чем-нибудь? Ты думаешь, я хочу, чтобы Польша стала вторым Афганистаном? Может, тем, что генерал Ярузельский ввел военное положение, он как раз и спас польскую независимость. Подумай об этом, мальчик.

Янек стоял потупясь. Что-то в словах капитана смущало его. Нет, Янек точно знал, что во всем прав Лех Валенса, что коммунистов надо гнать из Польши поганой метлой. Но все же червь сомнения зашевелился в его душе. Капитан спецотряда полиции, только что разогнавшего митинг, и не думал читать арестованному лекцию о светлом будущем Польши под руководством ПОРП. Это был такой же патриот, как и Янек, только благо своей страны он понимал несколько иначе. И что было самое удивительное, капитан, кажется, серьезно обиделся на «прихвостня Москвы». Вот это были действительно чудеса!

— Здравствуйте, пан капитан, — раздался голос от входной двери.

Янек вздрогнул и съежился. Этой встречи он никак не ожидал. Как дядя Войтек оказался в полицейском участке в этот злополучный день? Да еще и капитан спецотряда его откуда-то знал.

— А, пан Басовский, рад вас видеть, — откликнулся офицер. — Заходите.

— А что это у вас за подпольщик на допросе? — усмехнувшись, спросил дядя Войтек, остановившись перед Янеком.

Он был по своему обыкновению одет в элегантный костюм и пальто из дорогой материи. На ногах у него красовались начищенные до блеска туфли. Лицо дяди Войтека обрамляла ухоженная эспаньолка.

— Да вот, оказал сопротивление при задержании, — пояснил капитан.

— И что, сильно сопротивлялся?

— Да уж, одного моего повалил. Спасибо, тот хоть в снаряжении был, а то травмы были бы серьезные. Этот, похоже, карате занимается.

— А ты его, значит, правилам применения карате в условиях социалистического общества обучаешь? — снова усмехнулся дядя Войтек.

— Да нет, — скривился капитан, — он меня московским прихвостнем еще обозвал.

— Абсолютно несправедливо, — сочувственно произнес дядя Войтек. — Что же ты такими оскорбительными словами ругаешься, Янек?

— Так вы его знаете, пан полковник?..

Капитан тут же осекся под жестким взглядом Басовского.

— Я друг семьи его приемных родителей, — сухо ответил пан Басовский. — Собственно, я и сюда приехал по их просьбе. Пани Гонсевская крайне обеспокоена пропажей своего пасынка и просила меня найти его. Посмотрев новости, я сразу понял, куда ехать. Вы позволите, я заберу его? Думаю, что внушение в семейном кругу будет эффективнее, чем административные меры.

— Разумеется, пан Басовский. Как прикажете, — засуетился капитан. — Бумагам я хода не дам.

— Это будет благородно с вашей стороны, — улыбнулся Басовский. — Идем, Янек.


— Значит, пан полковник! — произнес Янек, когда они вышли на улицу. — А я думал, что вы в Министерстве внешней торговли работаете, дядя Войтек.

— Да, теперь это внешней торговлей называется, — как-то рассеянно ответил Басовский.

— А пана капитана вы откуда знаете?

— Несколько лет назад я проводил у них семинары по рукопашному бою. Они ведь тоже в системе госбезопасности. — Дядя Войтек распахнул перед Нальчиком пассажирскую дверь своего «мерседеса», — Садись, революционер.

Пан Басовский сел за руль и завел двигатель. Автомобиль медленно поехал по варшавским улицам. Сколько помнил себя Янек, у пана Басовского всегда были великолепные западные машины: чаще всего «мерседесы», но бывали случаи, когда он «отвлекался» на БМВ, а однажды даже приобрел огромный, как корабль, «кадиллак». Рядом с микроскопическими польскими «фиатами» и даже советскими «Ладами» и «Волгами» его автомобили всегда выглядели монстрами, пришедшими из другого мира. Пан Басовский работал за границей, по линии внешней торговли. Так, по крайней мере, до сих пор думал Янек. Дядя Войтек не бывал в Варшаве по году и более и каждый раз приезжал к дому Гонсевских на новом авто и с кучей всевозможных подарков «с Запада».

Впрочем, не высокое положение и шикарные «тачки» привлекали Янека в дяде Войтеке. Мальчику нравился этот сильный, уверенный в себе человек. Он всегда был таким — самым сильным на свете, самым добрым и справедливым. Дядя Войтек увлекался восточными единоборствами, и, чтобы быть похожим на него, Янек в шесть лет пошел заниматься карате. Дядя Войтек увлекался историческим фехтованием — и Янек записался в секцию шпажистов. Дядя Войтек обожал лошадей — и Янек занялся верховой ездой. Дядя Войтек блестяще владел невероятным количеством иностранных языков — и Янек сел за учебники английского, немецкого, французского и даже русского. Хотя изучение последнего он считал абсолютно бесполезным, но уступил настоятельным «рекомендациям» дяди Войтека.

В одном только Янек никак не мог согласиться с паном Басовским. Дядя Войтек был до приторности аполитичным человеком. Он всегда уклонялся даже от обсуждений исторических событий, а уж при попытке заговорить с ним о современной политике просто отшучивался. Впрочем, после сегодняшних событий у Янека появилось подозрение, что такая «аполитичность» связана скорее не со взглядами пана Басовского на жизнь, а с его службой. Да, похоже в этом мире не все так просто, как казалось Янеку еще сегодня утром.

— Мораль будете читать? — насупясь, спросил Янек.

— Зачем? — хладнокровно осведомился дядя Войтек, выкручивая руль.

— Я ведь поступил плохо, — заметил Янек.

— Если ты сам знаешь, что поступил плохо, то какой смысл читать тебе мораль?

— А я не считаю, что поступил плохо, — с вызовом ответил Янек.

— Ну и дурак, — спокойно сказал дядя Войтек.

— А вам нравится, что наша страна — колония русских?

— Мне многое не нравится в нашем не лучшем из миров. Но, во-первых, ты еще не знаешь, что такое настоящая колония. Во-вторых, если у страны проблемы, то в первую очередь в этом виновата она сама, а потом уже внешние факторы. На гнилое дерево всегда порыв ветра найдется.

— Польша ни в чем не виновата! — вскричал Янек.

— Поговорим об этом чуть позже, — мягко улыбнулся пан Басовский. — Чтобы успокоить тебя, скажу, что через семь лет твой любимый Лех Валенса станет президентом Польши. Через двадцать два года Польша будет членом НАТО и Евросоюза. Будешь ты драться с полицейскими или нет, это ничего не изменит. Так что не трать свой пыл понапрасну.

У Янека от удивления отвисла челюсть.

— Откуда вы знаете? — изумленно спросил он.

— Позже, — отрезал дядя Войтек. — Мы еще не закончили с твоим предыдущим спорным утверждением. Так вот, в-третьих, я не имею ничего против русских.

— Оно и понятно, при вашей-то службе, — съязвил Янек.

— Служба здесь ни при чем, — спокойно заметил дядя Войтек. — Просто я знаю многих очень хороших русских. Кроме того, я сам русский. Мое настоящее имя — Игорь Петрович Басов.

— Что?! — От удивления Янек чуть не поперхнулся.

— Сегодня для тебя особый день, — почему-то печально вздохнул пан Басовский. — Тебе сегодня придется узнать очень много необычного. То, что русскими были и твои отец и мать, не самое удивительное из этого.

— Мои родители были русскими?.. То есть я сам русский? — Удивлению Янека не было предела. — Как я здесь оказался тогда?

— Твой отец, как я, странник. Он хотел, чтобы ты вырос в европейской стране и получил западное образование. Сам заботиться о тебе он, по ряду причин, не мог. По его просьбе я пристроил тебя на воспитание в польскую семью.

— Так, значит, мой отец жив?

— Да, и скоро ты его увидишь.

Сердце Янека учащенно забилось.

— А мать?

— К сожалению, она погибла триста восемьдесят лет назад.

— Шутить по поводу моих родителей слишком… жестоко, — обиженно пробормотал Янек и отвернулся, чтобы дядя Войтек не увидел его слез.

— Я сказал то, что сказал, — спокойно ответил Басов. — Твоя мать погибла в тысяча шестьсот втором году. Тогда в Речи Посполитой правил Сигизмунд Третий Август. Кстати, я знавал его. Редкая посредственность и при этом очень амбициозный человек. Но, как я уже сказал, твоя мать была русская и жила в Москве. Правил там тогда Борис Годунов. Сам ты родился двенадцатого октября тысяча шестьсот первого года. Дело в том, что мы с твоим отцом — странники во времени. В один не слишком прекрасный момент обстоятельства закинули нас в ту эпоху.

Басов припарковал автомобиль, вышел и распахнул дверь перед Янеком.

— Пошли, — скомандовал он.

— Куда? — спросил Янек, вылезая из машины.

Басов молча запер автомобиль и зашагал в ближайшую подворотню. Янек последовал за ним. Когда они вошли во двор, мальчик невольно поежился. Стало слишком холодно для второй половины апреля. У дальней стенки двора лежал аккуратно собранный сугроб. «Вроде двор-колодец, но сугроб-то уже должен был растаять», — подумал Янек.

Они прошли через двор, и Янек изумленно разинул рот. По мощенной булыжником мостовой грохотала груженная какими-то ящиками телега. На ней восседал облаченный в костюм начала века извозчик. Мимо пробежал мальчишка лет двенадцати в гимназической форме с кокардой на фуражке и допотопным кожаным рюкзаком за спиной. В отдалении на перекрестке гордо вышагивал городовой в форме русской дореволюционной полиции с шашкой и револьвером на поясе. Но самое главное — дома. Янек помнил эту улицу, но решительно не мог узнать ни одного строения на ней. Это была старая Варшава. Та, которую полностью разрушила Вторая мировая война. Изумленный Янек стоял, кутаясь в свою джинсовую курточку, на пронизывающем зимнем ветру и в смятении хлопал глазами.

— С Рождеством тебя, малыш, — повернулся к нему Басов. — Кстати, к твоему сведению, сейчас тысяча девятьсот двенадцатый год.

Часть 1 БОЖЕ, ЦАРЯ ХРАНИ

ГЛАВА 1 Встреча

Пан Басовский повернулся на каблуках и зашагал к парадной ближайшего дома. Янек поспешил за ним.

Пожилой швейцар с пышными бакенбардами почтительно склонился перед дядей Войтеком и загудел:

— Доброго дня, пан Басовский. Счастливого вам Рождества. А ты куда? Воровать задумал? — впился он железной хваткой в плечо Янека.

— Пропустите его, пан Станислав, — распорядился Басовский. — Мальчик со мной.

— Где же вы оборванца такого нашли? — проворчал швейцар, отпуская парня и брезгливо разглядывая его ультрамодный джинсовый костюм, привезенный из ФРГ. — Ладно, пусть проходит, только смотрите, чтобы ничего не стащил.

Янек, ошалевший в первую секунду при виде ослепительно чистой парадной с медными канделябрами в форме полуобнаженных женщин и ковровой дорожкой на мраморной лестнице, вприпрыжку бросился следом за дядей Войтеком. Нагнав Басовского на лестничном пролете, он тихо прошептал:

— Дядя Войтек, это все правда?

— Нет, я построил дома и нанял актеров специально для тебя, — усмехнулся Басовский.

Они подошли к дверям квартиры на третьем этаже, и дядя Войтек позвонил. Через минуту дверь отворилась, и на пороге возник гигант. Росту в гиганте было не меньше двух метров, и от неожиданности Янек даже отступил на шаг назад. Во всей фигуре великана чувствовалась огромная мощь. Казалось, что стоишь перед несокрушимым утесом.

— Привел?! — спросил гигант по-русски, разглядывая Янека.

— Привел. — Басовский тоже перешел на русский. — Позволь представить тебе, Янек. Мой давнишний друг Вадим Крапивин. Для тебя дядя Вадим. В недалеком прошлом — полковник войска Бориса Годунова. В чуть более отдаленном — подполковник Федеральной службы безопасности России, командир спецотряда.

— Что за служба такая у Советов? — наморщил лоб Янек.

Из вежливости он тоже стал говорить по-русски, хотя и с заметным акцентом.

— Не у Советов, а у русских, — поправил его дядя Войтек. — Она будет создана в России, когда СССР распадется на пятнадцать независимых государств.

— Ну, здравствуй, Янек, — протянул мальчику широкую ладонь Крапивин. — Рад тебя видеть.

Янек автоматически ответил на рукопожатие и, повинуясь жесту пана Басовского, вместе с Крапивиным вошел в квартиру, миновал полутемную прихожую и оказался в большой, ярко освещенной гостиной с мебелью начала двадцатого века. Там, приветствуя их, из мягких кожаных кресел поднялись двое. Один — на вид лет пятидесяти, невысокий, худощавый, седоватый. Второй — лет тридцати двух — тридцати трех, среднего роста, коренастый. Его лицо выдавало интеллигента, но от Янека не укрылись ни жесткость взгляда, более уместная для человека, привыкшего повелевать, ни манера двигаться, характерная для опытного фехтовальщика. При приближении вошедших этот человек странно поклонился, словно был не в обществе людей двадцатого века, а при дворе Людовика Четырнадцатого. Кланяясь, незнакомец прижал левую руку к бедру, словно придерживал несуществующую шпагу, и это придало его жесту еще большую несуразность.

«Странный какой-то, дерганый», — подумал вдруг Янек о молодом незнакомце.

Впрочем, и сам Янек чувствовал смятение. В один и тот же день он оказался сразу и арестованным, и русским, и путешественником во времени, и, мало того, ему предстояло сегодня увидеть отца, которого он много лет считал погибшим. Может быть, один из двух стоявших перед ним мужчин и есть его отец? «Который? — лихорадочно соображал Янек. — Наверное, тот, что постарше. Второй уж больно молодой».

— Позволь тебе представить еще двух моих спутников, — по-русски обратился к нему дядя Войтек. — Это, — Басовский указал на старшего мужчину, — Виталий Петрович Алексеев, изобретатель машины, которая позволяет нам перемещаться по мирам и историческим эпохам. А это, — он указал на молодого, — Сергей Станиславович Чигирев. В прошлом советник короля Речи Посполитой Сигизмунда Третьего. До этого сначала подьячий постельного приказа при Борисе Годунове, а потом личный советник и посланник в Ватикане русского царя Лжедмитрия Первого. А еще раньше, в две тысячи четвертом году, кандидат исторических наук, доцент Московского историко-архивного института. Кроме всего, это твой отец.

Ноги у Янека подкосились, к горлу подступил комок.

— Этого не может быть, — еле шевеля губами, произнес он по-польски, шатаясь, подошел к стоящему у ближайшей стены кожаному дивану, рухнул на него и закрыл голову руками.

Басов подошел к мальчику и положил руку ему на плечо. Янек затих.

— А ты еще спрашивал, почему я прислугу отослал, — сказал Басов, обращаясь к Крапивину. — Представляешь, такое на парня свалилось! Тут и взрослый не всякий выдержит.

— Что делать будем? — нервно покусывая губы, спросил Чигирев.

— Сейчас он спит, — ответил Басов. — Когда проснется, дайте нам поговорить наедине. Он мне доверяет, и я смогу ему все объяснить.

— Но как он уснул? — спросил Чигирев — После всего что услышал!

— Я просто надавил на нужную точку, — пояснил Басов. — Акупунктура.

— Да уж, Игорь, устроили вы встречу, — проворчал Алексеев. — Вывалить такое на пятнадцатилетнего парня — это, знаете ли…

— Я не записывался в няньки, — отрезал Басов. — Я лишь выполнил пожелания Сергея, чтобы его сын рос в Польше и воспитывался как европеец. Вы думаете, если бы он рос в семнадцатом веке и мы вывалили на него всю эту информацию, ему было бы легче? Так у него хотя бы есть определенное представление обо всех доступных нам эпохах. Да и идея о множественности миров и возможности передвижения во времени не вызовет у него шока.

— Но почему ему пятнадцать лет? — спросил Чигирев.

— Я навещал его один-два раза в год, — ответил Басов. — Чаще было нельзя, а обратного хода во времени машина не дает. Если я последний раз навещал его в восемьдесят втором, то и забрать его раньше было нельзя.

— Но ведь можно было сделать так, чтобы я забрал его раньше, — заметил Чигирев.

— Нельзя! — огрызнулся Басов. — Мы пополняли в этом мире запас аккумуляторов, и слишком часто появляться там было просто опасно. И вообще, давайте жить в той реальности, которая сложилась. Рассуждать, «что было бы, если бы», когда ничего не изменишь, — бесполезно.

ГЛАВА 2 Воспоминания

Янек открыл глаза. Он лежал на кровати в незнакомой полутемной спальне. Рядом на стуле сидел пан Басовский. Увидев, что Янек пришел в себя, Басовский мягко улыбнулся и сказал по-русски:

— С возвращением вас, сударь.

— Что со мной было, дядя Войтек? — на том же языке тихо спросил Янек.

— Теперь уже дядя Игорь, привыкай, — поправил его Басов. — Ты упал в обморок от стресса. Ничего удивительного. Я думал, будет хуже.

— Все, что было, — это правда? — чуть помедлив, спросил Янек.

— Да, — почему-то печально вздохнул Басов.

— Как это случилось?

— Мы жили в две тысячи четвертом году и не знали друг друга. Вернее, я был знаком с Крапивиным с восемьдесят второго, он учился у меня рукопашному бою. Но это уже совсем другая история. Так вот, Алексеев работал в засекреченном российском военном институте средств связи. В ходе одного из экспериментов он пробил «окно» в другой мир. Как выяснилось позже, этот мир соответствовал нашему по состоянию на тысяча шестисотый год. Но это не наше прошлое. Были расставлены радиоактивные маячки, которые должны были сохранить след до наших дней. Но в соответствующих местах мы ничего подобного в нашем мире не обнаружили. Наши руководители решили, что руки у них развязаны и никакие эксперименты в том мире не повлияют на наш. Была создана группа разведчиков из элитного отряда спецназа, которым командовал Крапивин. В этот отряд вошли также твой отец, как специалист по истории Средних веков, и я, как эксперт по историческому фехтованию. Однако события сразу пошли… как бы сказать помягче… не по плану. Кое-кто из наших политиков и генералов решил заполучить в обнаруженном мире власть и влияние.

— Русские всегда хотят порабощать других, — фыркнул Янек и покраснел.

— Не забывай, что и я и твой отец русские, — укоризненно заметил Басов. — И, кстати, не собираемся никого порабощать. Просто в любом народе и в любом времени найдется достаточно мерзавцев, дорвавшихся до власти. Так получилось и здесь. Подробнее я расскажу тебе эту историю позже. Тогда мы с Крапивиным решили закрыть это «окно», поскольку оно несло угрозу открытому нами миру. Мы вытащили в него Алексеева и закрыли проходы между мирами. К тому моменту Алексеев открыл уже проходы в десять разных миров. Они находились в диапазоне от тринадцатого века до семидесятого года двадцатого века. И все соответствовали нашему прошлому… или тому, как мы его представляем. Мы могли обосноваться в любом из открытых миров, но вернуться в свой уже не могли. Нас ждала бы там немедленная смерть.

— И что дальше? — с нетерпением спросил Янек.

— Мы расстались.

— Почему?

— Видишь ли, все мы очень разные люди. Мы с Алексеевым исповедуем принцип: живи сам, как нравится, и не вмешивайся в дела других. Я редко отказываю людям, когда они просят меня о помощи, но считаю, что у меня нет права вмешиваться в их жизнь. Каждый сам должен решать, что ему делать, и нести ответственность за свой выбор. А вот твой отец и Крапивин решили вмешаться в историю и улучшить судьбу своей страны. Когда знаешь последующие события на четыреста лет вперед, очень велик соблазн подправить историю.

— Я бы тоже вмешался, — признался Янек.

Басов словно не заметил его реплики.

— К тому моменту твой отец уже обосновался в годуновской Москве. У него была жена и родился сын. Ты, Янек. Вернее, тогда тебя звали Иван. К сожалению, твоя мать погибла, когда тебе было два года. В Московии назревала смута, и твой отец собирался принять участие в грядущих сражениях. Он опасался за тебя и не мог заботиться о тебе сам. Поэтому он просил меня забрать тебя в Польшу.

— Почему?

— Видишь ли, твой отец большой поклонник всего европейского. Он хочет сделать Россию западноевропейским государством. Поэтому он хотел, чтобы ты вырос в Польше, получил европейское образование и стал европейцем по духу. Я выполнил его просьбу, проявив самодеятельность лишь в одном. Я поселил тебя не в семнадцатом веке, а в конце двадцатого. Я предполагал, что со временем нам придется переходить по мирам, и хотел, чтобы у тебя были наиболее широкий кругозор и наиболее полное представление об истории.

— Но сами вы переселились в Польшу?

— Да, мы с Алексеевым поселились в моем имении под Ченстоховой. Я стал торговать солью и пряностями. Закупал их в девятнадцатом и двадцатом веках, продавал в Средние века. Чрезвычайно доходный бизнес. Попутно я следил за тем, как растешь и воспитываешься ты. Алексеев изучал свой аппарат.

— Вы поселились в Польше ради меня?

— Нет. Просто на тот момент мне было там уютнее всего.

— Вам не нравится Россия?

— Мне не нравится Смута. А Речь Посполитая была на пике расцвета и могущества. Знаешь, малыш, у меня слишком много дел и интересов, чтобы привязываться к какому-нибудь конкретному пространству или времени.

— А моему отцу с Крапивиным удалось изменить историю?

— И да и нет. Видишь ли, они оба хотят добра своей стране… но видят его совсем по-разному. Твой отец хотел объединить ее с Европой. Крапивин, как профессиональный военный, желал оградить ее от любого чужеродного влияния. Так получилось, что твой отец поддержал пришедших на Русь поляков…

— Молодец! — воскликнул Янек.

— А Вадим поддержал сопротивление польскому вторжению, — продолжил Басов. — Ему удалось добиться восшествия на престол более достойного царя, чем те, что правили Россией в Смутное время. Они отбросили войска Сигизмунда, разбили русских мятежников, казаков и польских разбойников, грабивших страну. История сложилось менее кроваво, чем в нашем мире. В этой части она была изменена. Но потом, в ходе заговора, новый царь был свергнут династией Романовых, и все вернулось на круги своя. Так что в этом смысле ничего не изменилось. Вадим, правда, этого не увидел. Он погиб в одной из битв под Смоленском.

— Как погиб? — опешил Янек.

— Видишь ли, открылось такое свойство. Если мы гибнем в одном из миров, то нас просто выбрасывает в наш родной. В две тысячи пятый год. Потом можно вернуться в любой из миров, кроме того, в котором тебя убили. Так сложилось, что и я погиб в том мире. В каком-то смысле мы, странники во времени, бессмертны. Но гибнем при этом, как и все люди. После поражения поляков твоему отцу просто стало нечего делать в мире Смутного времени. Так что теперь мы собрались у меня в квартире на Рождество тысяча девятьсот двенадцатого года и решаем, что делать дальше. Перед нами открыто девять миров, кроме нашего собственного, увы.

— А я? — растерянно спросил Янек.

— Сейчас для тебя настало время познакомиться с отцом, — произнес Басов. — А после ты сможешь решать, идти ли с нами по мирам или возвращаться в Варшаву восемьдесят второго года.

— Извините, дядя Во… Игорь, — помявшись, проговорил Янек, — но мне показалось, что человек, которого вы назвали моим отцом, слишком… э-э-э, молод.

— Ты скоро привыкнешь к таким несоответствиям, — мягко улыбнулся Басов. — Дело в том, что, если миры не соединены постоянным каналом, время в них может идти не одинаково. Для тебя прошло двенадцать лет, для твоего отца — шесть. Но есть еще одно явление. После того как мы уничтожили «окно», обнаружилось, сто процессы биологического старения в наших организмах остановились. Биологически нам сейчас примерно столько же, сколько в начале эксперимента. Твой отец фактически прожил тридцать восемь лет, а физиологически ему тридцать два. Крапивин выглядит так, как выглядел в сорок шесть, а на самом деле ему пятьдесят. Алексееву пятьдесят семь, хотя выглядит на пятьдесят. Но вот что интересно. Ты, хотя и был оторван от своего родного мира, развиваешься абсолютно нормально. Ты прожил пятнадцать лет и выглядишь на пятнадцать. Мы полагаем, что на молодой растущий организм эти силы не действуют. Ничто не может сопротивляться энергии роста. А вот когда развитие превратится в старение, ты тоже «законсервируешься». Если, конечно, не решишь вернуться в свой родной мир.

— Скажите, а вам сколько лет? — спросил Янек.

— Физиологически — сорок семь.

— А фактически?

— Я много путешествовал в разных мирах, — ответил Басов.

— И сколько прожили?

Басов пристально посмотрел в глаза Янеку. Тот прекрасно знал, что дядя Войтек никогда не врет. Он рог уклоняться от ответа, замалчивать, недоговаривать, просто отказываться говорить. Но не было случая, чтобы мальчик слышал от него ложь. Янек не сомневался, что и сейчас он услышит правдивый ответ… или не услышит никакого.

— Я прожил, — медленно, растягивая слова, произнес Басов, — примерно девяносто лет. Точнее сказать не могу. Когда все время меняешь миры, сбиваешься со счета. Да срок и не важен, на самом деле.

— Здорово! — воскликнул Янек. — Вы, наверное, столько увидели!

— Когда видишь много, впечатления сливаются, — мягко улыбнулся Басов. — Уже не так важно, видел ты двести или двести пятьдесят стран. Со временем жизнь превращается в непрерывное коллекционирование опыта. Наверное, это самое увлекательное собирательство на свете. Да и коллекция, пожалуй, самая ценная из возможных.

Янек задумался.

— Как-то необычно все, — произнес он. — Нет, я вам верю, конечно. Но все же… поверить не могу. Хождение по мирам, другие века. Невероятно!

— Тебя не убедила прогулка по варшавской улице в декабре двенадцатого года? — усмехнулся Басов. — Что ж, мы можем повторить эксперимент. Кроме того, мы можем переместиться в любой из открытых нами миров. Но это позже. Когда глаза видят то, что мозг не в состоянии принять, разум протестует. Поэтому будет лучше всего, если ты просто вспомнишь, что было с тобой. Ложись на спину, закрой глаза и расслабься.

Непроизвольно подчинившись собеседнику, Янек вытянулся на постели и зажмурился.

— Со скольких лет ты себя помнишь абсолютно четко? — спросил Басов.

— С четырех, кажется, — неуверенно ответил Янек.

— Вспомни что-нибудь, — попросил Басов.

В мозгу Янека всплыл самый ранний эпизод из жизни, который он помнил. Не эпизод даже, а запечатлевшаяся в сознании картинка. Ему четыре с половиной года. Он сидит на траве посреди залитой солнцем поляны, а неподалеку от него дядя Войтек колдует над барбекю. Отчим и мачеха выгружают бутылки с пивом и всякую снедь из гигантского багажника «лупоглазого» «мерседеса» пана Басовского.

Басов положил ладонь левой руки на лоб Янеку, и картинка в сознании мальчика вдруг ожила. События побежали… назад. Янек вдруг вспомнил то, что, казалось, уже давно и прочно забыл: как заехал к Гонсевским в тот день дядя Войтек, как они вместе ехали по Варшаве и как долго искали место для пикника. Потом в голове пронеслись месяцы ожидания милого дяди Войтека. Вспомнилось, как впервые пан Басовский привез его в дом Гонсевских и о чем-то долго разговаривал с будущим отчимом на непонятном и незнакомом (!) языке с многочисленными «ш» и «пш».

Потом картинка поменялась. Они ехали в каком-то допотопном поезде. Совсем маленький Янек сидел на мягкой полке, играя подаренной ему Басовым яркой игрушкой, а напротив, умильно глядя на малыша, сидели Чигирев и Алексеев.

Картинка снова изменилась. От остроты воспоминаний Янек вздрогнул. Он сидел на руках у Басова посреди большой комнаты с бревенчатыми стенами, длинными скамьями, стоящими вдоль стен, и маленькими слюдяными окошками. Рядом лежали три тела в русских кафтанах. Низкая дверь в ближайшей стене открылась, и в нее вошел Чигирев с окровавленной саблей в руках, в залитом кровью кафтане, широких штанах и сапогах. Борода Чигирева была всклокочена, а в глазах читалась боль.

— Посмотри, тятя пришел, — елейно сказал Басов, указывая мальчику на Чигирева.

— Тятя. — Янек протянул вперед ручонки.

— Игорь, я умираю, — еле прошептал Чигирев и рухнул на пол.

Басов быстро посадил начавшего хныкать Янека на скамейку, подошел к историку, перевернул его на спину, осмотрел рану и негромко произнес:

— А вот умереть-то я тебе не дам.


События снова побежали назад. Янек увидел склонившуюся над ним мать в русском сарафане и кокошнике.

— Проснулся, милый мой, — широко улыбнулась она. — Ай-люли. Сейчас кушать будем.

Сзади к ней подошел Чигирев. Папа! Теперь Янек точно узнал его. У отца была широкая борода лопатой, а на поясе у него висел огромный кинжал. Он нежно обнял жену и прошептал:

— Как же я люблю тебя, душа моя.


События снова рванули назад. На мгновение мелькнул момент родов, когда Янек, нет, Ванечка только появился на свет, и вдруг перед ним предстало нечто особое: неведомые доспехи, блеск клинка, отчаянный вопль…

Басов резко толкнул Янека и снял наваждение.

— Что это было? — еле выдавил из себя совершенно ошарашенный Янек.

— Извини, — виновато произнес Басов, поднимаясь. — Я потерял контроль, и ты прошел чуть дальше, чем я хотел. В свою прошлую жизнь.

— Так вы умеете…

— Да, у меня было время научиться еще кое-чему, кроме фехтования, — произнес Басов, отходя к окну. — Но об этом поговорим позже. А сейчас переодевайся. Тебя ждет отец.

ГЛАВА 3 Планы

Янек, Чигирев и Алексеев вошли в столовую. Мальчик чувствовал себя неуютно в допотопном костюме, который заставил его надеть Басов. Да и вся информация, обрушившаяся на него за последние часы, повергала в шок. Только что они вместе с отцом гуляли по Варшаве тысяча девятьсот двенадцатого года. Янек был совершенно ошеломлен увиденным. Словно ожили картинки старой кинохроники, словно по мановению волшебной палочки восстал город, уничтоженный десятилетия назад. (Или тот, который будет уничтожен, здесь Янек не знал, как правильно выразиться.)

А отец все рассказывал ему невероятные подробности путешествий в иных временах и измерениях. Янек узнал захватывающую историю о том, как скромный преподаватель московского института попал в прошлое и попытался исправить судьбу своего народа, предотвратить кровавую смуту, превратить свою страну в процветающую европейскую державу. Чигирёв-старший не оправдывался, он последовательно объяснял сыну, почему поступил именно так, а не иначе, почему не было возможности остаться с семьей, почему он сделал выбор в пользу своих принципов, когда должен был решать: судьба собственной страны или сын. Янек слушал отца и понимал, что в аналогичной ситуации поступил бы точно так же. Обида, возникшая в нем после того, как он узнал, что отец жив, но бросил его на многие годы, улетучилась. Сейчас мальчика больше всего захватывала мысль о возможностях, которые открывал аппарат, созданный Алексеевым. Ведь можно было не только увидеть прошлое, или «возможное прошлое», как называл это Чигирев, но и самому стать участником исторических событий, изменить их, направить пути развития народов совсем по иному руслу.

А еще он требовательно расспрашивал отца, что произойдет, или, вернее, должно произойти с тысяча девятьсот восемьдесят второго по две тысячи четвертый год. Он с нескрываемой радостью узнал о грядущем развале Варшавского договора, об экономических реформах в бывших странах СЭВ, вступлении Польши в Евросоюз и НАТО. Грядущем? Отец рассказывал об этом как о свершившемся факте, как об истории! И это когда они шли по варшавской улице мимо городового, который и не подозревал, что всего через полтора года Европу захлестнет Первая мировая война, а через пять лет страна погрузится в пучину гражданской войны, и Варшава перестанет быть городом Российской империи, превратится в столицу суверенного государства, которое, казалось, навсегда исчезло с карты мира более столетия назад. Кругом шла голова от всех этих парадоксов.

А потом, когда они вдоволь нагулялись, их встретил Алексеев. Вместе они выехали на окраину Варшавы, и инженер открыл «окно» в шестнадцатый век. Изумленный Янек увидел, как по Краковскому тракту (не заасфальтированному шоссе, а по грунтовой дороге) в Варшаву едет магнат со своей свитой.

Выйти в тот мир отец Янеку не позволил, справедливо заметив, что мальчик не одет в соответствии с эпохой, и это может быть чревато большими неприятностями при контакте с местными жителями.

Теперь они вернулись в квартиру Басова. Швейцар уже весьма доброжелательно посмотрел на одетого «в полном соответствии с приличиями» мальчика. Когда они вошли в столовую, Крапивин сидел за обеденным столом и как-то рассеянно смотрел в поставленную перед ним пустую тарелку. Басов кочергой с витой ручкой ворочал горящие поленья в камине.

— Прислуга вернулась, — сообщил он. — Я попросил обед приготовить на четверых. Сейчас будет.

— Хорошо, — кивнул Чигирев, усаживаясь за стол.

Через пару минут миловидная горничная внесла в столовую супницу, из которой распространялся аппетитный запах. Чернина с клецками,[2] безошибочно определил изголодавшийся Янек, втянув носом воз-дух.

— Угощайтесь, панове. Приятного вам аппетита, — сказала горничная по-польски и удалилась.

— А прислуга у вас польская, дядя Игорь, — заметил Янек.

— Но мы же в Польше, — спокойно ответил Басов, принимаясь за суп.

— Но ведь вы русский, — не унимался Янек.

— Я человек, который живет, не вступая в противоречия с окружающей его действительностью, — уклончиво ответил Басов.

Несколько минут они молча ели. Янек украдкой разглядывал новых знакомых и сравнивал их про себя. Отец и Алексеев показались ему людьми умными, но немного занудными. Оба превыше всего ценили интеллект, оба видели цель своей жизни в реализации своих научных идей. Правда, если Алексеев был всецело погружен в себя и свои мысли, то Чигирев рьяно пытался обратить окружающих в свою веру, убедить в своей правоте. Да и сфера их интересов принципиально разнилась. Чигирева интересовали люди, их быт и образ жизни. Алексеева же интересовал только его аппарат и все явления, с ним связанные. Но при этом он оставался совершенно равнодушен ко всем историческим эпохам, да и самим возможностям передвигаться во времени ради переустройства мира.

Впрочем, надо признать, что наибольшее впечатление на мальчика произвел Крапивин. Рядом с ним казалось, что стоишь перед мощным утесом, вросшим в землю, на века застывшим в своем суровом величии. Без сомнения, это был сильный человек, возможно, даже не менее сильный, чем дядя Войтек. Впрочем, пан Басовский сильно отличался от Крапивина. Хотя он и был сильным бойцом, но казался Янеку океаном, все время менявшимся по какой-то понятной только ему логике. То он был спокоен и ласков, то становился вдруг бурным, беспощадным и всесокрушающим, то неудержимо стремился куда-то, то неожиданно застывал в неколебимом покое. Басовский был непредсказуем, а Крапивин несокрушим — вот что, пожалуй, можно было сказать, сравнивая этих двух людей.

Молчание затягивалось, и Янек заговорил первым.

— И что теперь будем делать? — обвел он глазами присутствующих.

Мужчины переглянулись. В комнате повисла напряженная тишина.

— Ты задал самый сложный вопрос, — сказал наконец Крапивин.

— Почему? — искренне удивился Янек.

— Мы обсуждали его два дня до твоего прихода и так не пришли к общему мнению, — ответил Чигирев.

— В чем же проблема? — спросил Янек.

— А почему ты задал этот вопрос? — вступил в разговор Басов.

— Так, — передернул плечами Янек. — Такие возможности открываются.

— Чем больше возможности, тем выше плата за их реализацию, — усмехнулся Басов. — Да и возможности каждый из нас по-своему оценивает. Вот ты какие увидел?

— Можно походить по разным эпохам, посмотреть, как там люди жили, — растягивая слова, проговорил Янек.

— Неплохое занятие на год-два, — одобрил Басов. — Пока не поймешь, что суть везде одинаковая, а меняется только форма. Дальше что?

— Может, и одна. — Янек с сомнением покачал головой. — Хотя, наверное, интересно посмотреть, как там в разные века жили.

— Хорошо, допустим, ты посмотрел, — настаивал Басов. — Все эпохи обошел. Как ты понимаешь, времени тебе на это хватит. Дальше что?

Янек ненадолго задумался а потом встрепенулся:

— Вы ведь говорили, что во всех мирах история развивается так же, как и в нашем мире?

— Насколько мы можем судить об этом, — заметил Чигирев.

— И насколько еще не вмешались в этот процесс, — добавил Басов.

— Вот и надо вмешаться, — решительно заявил Янек.

— И что бы ты хотел изменить? — с интересом спросил Крапивин.

— Все! — запальчиво заявил мальчик.

— А поконкретнее? — попросил Басов.

— Матерь Божья, да все! — взмахнул руками Янек. — Чтобы коммунизма этого проклятого не было. Чтобы Вторая мировая война не начиналась. Чтобы раздел Польши предотвратить…

— Подскажи еще, как это сделать, — прервал излияния юноши Басов. — Ведь это ты считаешь, что знаешь будущее. Для тех, с кем ты будешь говорить в других эпохах, это будет лишь одна из точек зрения. При том она будет очень раздражать их, если не совпадет с их собственными воззрениями.

— Так ведь не обязательно переубеждать, — предположил Янек. — Пристрелить того же Ленина в семнадцатом — и не будет никакого СССР.

— Это только кажется, что, если бы в сражении при Ватерлоо маршал Груши пошел по другой дороге, вся мировая история поменялась бы на двести лет вперед, — возразил Басов. — Глобальные изменения связаны с состоянием самого общества. Если какая-то страна оккупирована или распалась, значит, она прогнила. Если бы это был здоровый организм, то территория, потерянная дураком-генералом, была бы вскоре отвоевана. Если бы народ ценил свою дер-лову, он бы не дал продажным политикам разорвать ее на части. Мерами, о которых ты говоришь, можно изменить форму, но суть остается неизменной. Народ, который хочет завоевывать и покорять, всегда найдет способ развязать войну. А произойдет это под коммунистическими, имперскими или религиозными лозунгами — не суть важно.

— Так что же, ничего нельзя сделать? — упавшим голосом спросил Янек.

— Почему же, можно, — ответил Басов. — Только для кардинального изменения истории нужны глобальные преобразования, которые изменят менталитет народа. Чтобы предотвратить русскую смуту, менять надо как минимум политику Ивана Грозного еще до начала Ливонской войны. Ты хочешь не допустить раздела Польши? Но Россия, Пруссия и Австрия воспользовались тогда гражданской войной в Речи Посполитой. А чтобы предотвратить ее, еще в семнадцатом веке надо было строить централизованное государство и не допускать всевластия магнатов. Реформировать страну надо было как минимум при Яне Собесском. Вот так-то, малыш. Непростое это дело — менять историю. И неблагодарное. Поколение, совершившее великий перелом, никогда не видит подлинных результатов своего труда. Так уж повелось, что проявляются они только при жизни следующих поколений.

В комнате повисла гнетущая тишина. Бесшумно открылась дверь, и в столовую вошла горничная. Она поставила перед собравшимися тарелки с аккуратно разложенным на них бигусом,[3] забрала супницу и пустую посуду и так же тихо вышла.

— А знаешь, Игорь, я не соглашусь с тобой, — ска-зал Чигирев, когда дверь за горничной закрылась. — С одной стороны, ты, конечно, прав. Но с другой, говоря о том, как добиться заданного результата, мы опять придем к необходимости конкретных действий. Надо предотвратить убийство какого-то политика или способствовать свержению другого. Надо содействовать назначению одного генерала и отставке другого. Ведь не только сознание нации влияет на события, но и происходящие с народом коллизии влияют на его менталитет. И что греха таить, все мы дети своего времени. Мы живем представлениями и надеждами, бытовавшими в ту эпоху, которую мы считаем своей. На самом деле нас не очень волнует, как жили наши предки, нас волнует, как живем мы в своем времени. Обрати внимание, как Ваня выбрал цепочку событий, которые предложил изменить. Ведь он себя вполне ощущает поляком, живущим в тысяча девятьсот восемьдесят втором году. Больше всего ему не нравится в Польше социализм, Ему претят власть коммунистов и экономические неурядицы. Вот он и предложил предотвратить появление коммунизма. Полякам коммунизм был принесен извне, в ходе Второй мировой войны. Он предложил предотвратить и ее. И наконец, Ваня прекрасно знает, что слабость Польши перед началом Второй мировой во многом связана с тем, что это было очень молодое государство. До восемнадцатого года оно было разделено между тремя великими державами, «Вот если бы не было раздела Польши в конце восемнадцатого века, может быть, она и в тысяча девятьсот тридцать девятом отстояла бы свою независимость», — думает он. И предлагает предотвратить раздел. Правильно я говорю, Ваня?

Янек мрачно кивнул и, помолчав, добавил:

— Если можно, называйте меня Янеком, пожалуйста.

— Хорошо, Сергей, и что ты всем этим хочешь сказать? — спросил Крапивин.

— Только то, что, выбирая точку для изменения истории, мы с вами прежде всего исходим из интересов жителей России начала двадцать первого века, — ответил Чигирев. — Сознательно или нет, но мы хотим обеспечить наилучшие условия тем, кто родится в открытых нами мирах в конце двадцатого века в России. Самим себе то есть. Когда мы попали в семнадцатый век, у нас не было выбора. Но сейчас перед нами девять миров. Как мы можем повлиять на условия восьмидесятых и девяностых годов двадцатого века? Действовать из тысяча девятьсот восемьдесят второго поздно. Для Советского Союза ситуация патовая: или отринуть идеологические догмы и начать демократизацию и рыночные реформы, или идти прямым ходом к фатальному кризису. Собственно, первый вариант и опробует Горбачев всего через три года. Но это уже не спасет. Поздно. Реформировать надо было как минимум с шестидесятых годов. Ты сам об этом только что сказал, Игорь. А тогда советское руководство испугали чешские события. Потом поднялись мировые цены на нефть, и СССР смог решить проблемы неэффективной экономики благодаря притоку нефтедолларов. Все как специально сложилось, чтобы начался застой.

— А что, кризис этот не Горбачев со своей перестройкой породил? — недовольно проворчал Крапивин.

— Нехорошо перебивать лектора, Вадим, — усмехнулся Басов. — Ты что, не видишь, человек на любимого конька сел. А насчет кризиса ты не прав. Еще в начале восьмидесятых толковые экономисты знали, чем все это закончится. Занимался у меня тогда карате один парень из НИИ при Минфине СССР. Он мне много чего рассказывал. Да и идеологически уже народ готовили. Помнишь, сколько тогда разговоров было, что экономические проблемы СССР связаны с последствиями Великой Отечественной? Будто ФРГ, Австрия и Япония во Второй мировой меньше пострадали. Грамотные люди вовремя просчитали, что будет с экономикой через несколько лет, и начали готовить идеологическое обоснование. Да и Горбачев, пожалуй, перестройку неспроста затеял. Кто абсолютную власть по доброй воле отдает, если она сама из рук не вырывается?

— Не скажи, Игорь, — возразил Чигирев. — Многие реформаторы…

— Конечно, ты демократ, — перебил его Басов, — Но вот станешь абсолютным диктатором России, что делать будешь? Продуманные тобой реформы железной рукой проводить или с оппозиционной Думой их обсуждать?

Чигирев заметно смутился.

— То-то, — усмехнулся Басов. — Продолжайте, профессор. Не смею больше вас прерывать.

— Я быстро. — Чигирев заметно сник. — В общем, через канал, ведущий в восемьдесят второй год, мы вряд ли сильно сможем повлиять. То же самое с тридцать пятым годом. Режим Сталина крепок там как никогда. Внутренняя оппозиция разгромлена. Сталинизм может привести только к тому, к чему он привел в нашем мире. Единственной внешней силой, способной свергнуть диктатора, является гитлеровская Германия. Но помогать нацистам — это уже ни в какие ворота не лезет и в любом случае не на пользу России. А вот тысяча девятьсот двенадцатый год — самое то. Хотелось бы начать чуть пораньше, но и это время вполне устроит.

— Складно, — ухмыльнулся Басов. — А отчего не возникло желания залезть в более ранние эпохи?

— Мне кажется, что воздействие с более близкого расстояния более эффективно, — ответил Чигирев. — В более ранние периоды в игру вступит огромное количество факторов.

— Хорошо, но может, все же начать пораньше? — предложил Крапивин. — Скажем, с Русско-японской войны. Мы ведь можем выйти в это время в любом из миров.

— Но тогда мы не сможем потом воспользоваться выходами в более ранние периоды, — возразил Чигирев.

— А зачем они тебе? — удивился Крапивин.

— Видишь ли, — почему-то смутился Чигирев, — те изменения, которые мы сделаем в этом мире, никак не повлияют на другие миры. Они так же будут полным ходом идти к катастрофе. Возможно, получив опыт в этом мире, мы придем к выводу о необходимости более раннего вмешательства. Кроме того, мы ведь можем помочь и людям, живущим задолго до нас. Почему бы не предотвратить Крымскую войну или не помочь Руси избавиться от татарского ига на двести лет раньше? Естественно, хочется в первую очередь повлиять на свое время. Но стоит ли отказываться от помощи другим поколениям?

— Значит, все же не только свое время, — съязвил Басов.

— Ну да, открыв такие возможности, скучно жить как простой обыватель! — оживился Чигирев. — Я решил пройти по всем открытым нами мирам, чтобы помочь тамошним людям.

— Заставить людей, живущих в Средние века, принять твою систему ценностей? — уточнил Басов. — Ты ведь хочешь построить для них общество, идеальное с твоей точки зрения. То есть с точки зрения московского интеллигента начала двадцать первого века.

— А я согласен с Сергеем, — вдруг объявил Крапивин, — С такими возможностями и знаниями мы просто не имеем морального права не вмешаться в со бытия. Я думаю, что нам надо немедленно отправиться в Петербург и приступить к активным действиям.

— Да, в Петербург, — подтвердил Чигирев. — В столице будет легче повлиять на ход истории.

— Воля ваша, — развел руками Басов. — Исправляйте, спасайте. Меня только в это дело не втягивайте.

— Разве вы не хотите поменять историю? — удивился Янек.

— Не хочу, — покачал головой Басов.

— Но почему? — искренне удивился Янек. — Мы ведь хотим добра всем людям.

— И что ты будешь делать сейчас, в двенадцатом году? — поинтересовался Басов.

— Я буду бороться с коммунистами, — объявил юноша. — Я помогу Польше обрести независимость. Я поддержу Пилсудского и помогу ему добиться успеха во всех его начинаниях.

— Погоди! — воскликнул Чигирев. — Так резко Польшу отделять нельзя. Это дестабилизирует Россию. Я думаю, что если нам удастся предотвратить революцию, то для Польши стоит ограничиться предоставлением особых прав, как для княжества Финского.

— А что мне Россия? — фыркнул Янек. — Я за Польшу стою, за ее независимость.

— Но неужели тебе не хочется помочь и России? — воскликнул Чигирев-старший.

— Хотелось бы, — ответил Янек, — но, чтобы жить иначе, русским надо перестать быть рабами. А пока они будут избирать то одного сатрапа, то другого, им ничего не поможет. И пока не займутся устройством собственной страны, они всегда будут пытаться поработить Польшу. Так что если у них будет смута, нам это только на руку.

Несколько секунд Чигирев сидел с открытым ртом, а потом закатил сыну звонкую оплеуху.

— Поуважительнее говори о своем народе! — воскликнул он. — Не забывай, что твои мать и отец — русские.

— Сначала бросит на тринадцать лет, а потом руки распускает! — огрызнулся Янек. — И вообще в споре первым распускает руки тот, кто его проиграл.

— Брейк, — развел руки в стороны Басов. — Первый раунд закончен. По крайней мере планы Янека ясны. Я думаю, Сергей, тебе стоит изложить свои.

— Хорошо, — кивнул Чигирев-старший, — я расскажу.

Историк был многословен и велеречив, но суть его слов сводилась к простому постулату о том, что будущее Земли — в демократии и принятии общечеловеческих ценностей. Соответственно, если удастся предотвратить наступление коммунистического диктата, который отбросит страну на десятилетия назад и заставит ее свернуть с магистрального пути прогресса, то к началу двадцать первого века весь мир может иметь совсем иные очертания, а Россия будет вполне способна играть в нем ведущую роль.

Как показалось Янеку, во время этого выступления Басов и Алексеев понимающе переглянулись.

Однако вскоре монолог перешел в ожесточенную дискуссию. Как только Чигирев обмолвился о том, что России необходимо установить демократический порядок и обрести независимый парламент, Крапивин сразу перебил его едким замечанием, что демократия — это всегда бардак и власть воров, а порядок может быть обеспечен только при строгом единоначалии. Далее последовал жаркий спор, и Чигирев-старший все время приводил примеры из истории СССР семидесятых-восьмидесятых годов, а Крапивин лупил оппонента аргументами из истории России девяностых, из которых Янек понял, что жизнь у восточного соседа после падения коммунизма была совсем не сладкой.

Спор прервал Басов, который спросил Крапивина, чего, собственно, хочет добиться он.

— Сейчас в России есть крепкая власть, ее и надо поддерживать, — объявил Вадим. — Раз стране нужны реформы, то лучше всего, если их проведет царь при поддержке народа. Любая революция — это бардак и торжество непрофессионалов и демагогов. Я хочу удержать царя у власти.

— Значит, свернуть все демократические преобразования! — воскликнул Чигирев. — Это путь к гибели!

— Царь на престоле — это стабильность и процветание России, — ответил Крапивин.

— И порабощение Польши! — вскричал Янек. — Я сделаю все, чтобы русская монархия пала.

— Я рад, господа, что вы так быстро нашли общий язык, — меланхолично заметил Басов. — Я думаю, после вашей содержательной дискуссии вы не удивитесь, что я не последую за вами. Хорошо ты, Сергей, о готовности России к демократии говоришь, только вот не верится что-то. История как-то не так повернулась, чтобы слова твои подтвердить. В пути бывают случайности, но итог всегда закономерен. Февральская революция — это путч петербургской и московской интеллигенции, который поддержали солдаты, которым очень не хотелось на фронт. Увы, разрыв в менталитете столиц и провинции здесь не меньший, чем в нашем мире. И кончиться это может либо разделом страны, либо большой дракой… либо тем и другим одновременно. На что ума хватит. Здесь столичные либералы решили предложить стране те ценности, которые ей милы. Сознание большинства жителей страны общинное, монархическое. Царь уже будет дискредитирован и свергнут. Белые кандидата в «природные цари» не предложат. Поэтому народ поддержит коммунистов, с их первобытнообщинным пониманием равенства. А потом Сталина, который вполне отвечал представлениям об отце народов, природном царе. Поддерживать правящий дом, уж извини, Вадим, я тоже смысла не вижу. Поздно. Да и не готов он меняться вместе со страной, а значит — обречен. Тем более, Янек, я не готов поддерживать Пилсудского в его стремлении прибрать побольше украинских, белорусских и русских земель. Мы с Виталием Петровичем на ближайшее время решили перебраться в Париж. Мне так проще будет заниматься торговлей солью и специями в тринадцатом веке, а Алексеев сможет глубже изучить открытый им феномен. Сергей и Вадим, я так понимаю, отправятся в Петербург и предпримут очередную попытку изменить историю. У меня только вопрос к Янеку. У тебя три варианта, малыш: мы можем вернуть тебя к опекунам в восемьдесят второй, ты можешь поехать со мной, а можешь отправиться с отцом. Выбирай.

Янек задумался. В нем боролось два противоречивых чувства. Он хотел остаться с «дядей Войтеком», учиться у него боевому искусству, языкам, да просто умению жить так, как жил этот человек: не вмешиваясь в чужую жизнь, но сохраняя собственный статус-кво, не задевая чужих интересов, но всегда выходя победителем из любой ситуации. Но еще он хотел поменять историю, которая так несправедливо обошлась с его любимой Польшей. А для этого требовалось поехать с отцом: было ясно, что Басов не только не будет вмешиваться в происходящие события, но и не позволит этого своему подопечному.

— Я поеду с отцом, — решил он наконец. — Не обижайтесь, дядя Войтек, я обязательно буду приезжать к вам…

— Не оправдывайся, — прервал его Басов. — Твой выбор — это твой выбор.

ГЛАВА 4 Петербург

Путешествие из Варшавы в Петербург показалось Янеку безумно длинным. В своем мире он еще ни разу не ездил на поезде более шести часов, а вот для местных обитателей двухдневное путешествие не казалось особенно продолжительным. Все было для мальчика внове. И спальный вагон, и еда в вагоне-ресторане, и чай, который проводник приносил в стаканах с металлическими подстаканниками. Впрочем, вагоны первого класса в поездах российской железной дороги были отменно комфортабельны, и путешественники не испытывали особых неудобств.

За последние дни Янек уже привык к костюмам начала века. Его больше не удивляли ни чадящие паровозы, ни допотопные автомобили, за которыми волочились клубы зловонного дыма, ни огромное количество ломовых извозчиков и лихачей, наводнявших города. К чему он не мог привыкнуть, так это к манере поведения людей, социальное положение и профессия которых ясно отпечатывались на лицах, определяли любое действие и каждое оброненное слово. Можно было подумать, что здесь вся жизнь строго регламентирована сословными рамками и общественными понятиями о благопристойности. Только теперь Янек смог увидеть «господ»: мужчин в дорогих костюмах и пальто и женщин, с ног до головы закутанных в меха, степенно несущих себя среди суетной толпы и надменно взирающих на простонародье, маленьких барчуков, одетых в меха и бархат, с которыми сюсюкались и над которыми тряслись дородные няньки и кормилицы. Только теперь его глазам предстали офицеры старой русской армии, с великолепной выправкой, преисполненные собственного достоинства, неизменно обходительные дамами… и чрезвычайно надменные с низшими чинами, попадавшимися им на пути. Впрочем, и крестьяне, и мастеровые неизменно старались блюсти свой статус, двигались и разговаривали нарочито степенно, с достоинством. А еще поразило Янека, как часто здоровались друг с другом даже незнакомые люди, как представлялись они друг другу, прежде чем начать даже малозначительный разговор. Отметил он про себя и то, что русские, далее очень молодые, неизменно называли друг друга по имени-отчеству.

Как понял Янек из разговоров, его попутчиками в вагоне первого класса были по большей части предприниматели средней руки и крупные дельцы, преимущественно поляки, часто в сопровождении жен, а также генералы и старшие офицеры царской армии, расквартированной в Польше. Эти подчеркнуто сторонились поляков.

В Вильно в вагон подсел занятный тип. Толстый русский купец с окладистой бородой, в собольей шубе и шапке, в валенках с галошами. Мгновенно все пространство вокруг наполнилось его басовитым голосом, отдававшим распоряжения и сыпавшим простонародными шутками-прибаутками по всякому поводу. Хотя новый пассажир, несомненно, располагал немалым капиталом и прямо-таки сорил деньгами налево и направо, Янек заметил, что дамы, проходя мимо купе, где он разместился, брезгливо отворачивались и принимались нюхать надушенные кружевные платочки, а мужчины морщились, как от зубной боли, и холодно отказывали купчине, когда тот навязчиво приглашал их разделить его компанию.

Не менее интересным для Янека было поведение его собственных спутников. Его отец, как и сам Янек, вел себя немного скованно, с интересом разглядывал окружающую обстановку и людей, явно старался запомнить как можно больше подробностей. Крапивин же, погруженный в какие-то свои мысли, словно не замечал ничего происходящего. Басов, все же решивший съездить с друзьями в Петербург, вел себя очень свободно. Он непринужденно общался и с польскими предпринимателями, и с русскими офицерами, ухитрялся кокетничать со всеми дамами, а однажды в вагоне-ресторане даже пропустил пару рюмочек водки под осетрину с Антипом Семеновичем, тем самым купчиной, подсевшим в Вильно.

То, что Басов вел себя в этом мире, словно родился здесь, Янек объяснял тем, что «дядя Войтек», в отличие от его спутников, уже несколько лет прожил в Варшаве начала двадцатого века. Вполне объяснимо было и напряжение отца. Янек знал, что несколько последних лет жизни тот обитал в семнадцатом веке. Уже одно это должно было отразиться на нем. А уж необходимость переселиться в мир, где люди живут совсем по иным правилам, никак не способствовала раскованности.

Более всего Янека смущал Крапивин. Угрюмый гигант то и дело впивался в мальчика взглядами, от которых у Янека кровь стыла в жилах и возникало непреодолимое желание съежиться и убежать подальше. Янек знал, что Крапивин был некогда советским офицером, сотрудником КГБ, а после служил в той организации, которая пришла ей на смену в некоммунистической России. Уже это в глазах Янека служило худшей характеристикой для человека. Впрочем, не признавать и не уважать его силу было невозможно.

Вначале Басов не хотел ехать в Петербург. В течение суток он раздобыл всем присутствующим документы Российской империи, лишь отшутившись в ответ на недоуменные вопросы Крапивина о происхождении этих бумаг. В дополнение Басов выдал каждому из странников по три тысячи рублей, пояснив, что сто рублей в Санкт-Петербурге — это среднемесячная зарплата начинающего инженера, высококвалифицированного рабочего или денежное содержание офицера в чине штабс-капитана.

— Этих денег вам хватит, чтобы неплохо жить первое время, — сказал он. — А если не сможете обеспечить себе доход потом, то, боюсь, вам уже ничего не поможет. Если беретесь обустраивать жизнь целой страны, свой быт вы уж точно должны организовать без проблем.

Басов отверг робкую попытку Чигирева разрешить ему самовольное перемещение во времени. Свое решение Игорь объяснил тем, что постоянное использование ресурсов из других миров может создать опасную диспропорцию в этом.

— Какой ты умный! — съязвил Басов. — Из более поздних времен танки и самолеты притащишь. Из ранних — золото. Вооружишь армию и пойдешь свои порядки устанавливать. Ты и так обладаешь оружием, которого здесь нет ни у кого. Ты знаешь наиболее вероятное развитие событий на девяносто лет вперед. Этого и так достаточно, чтобы большого шороху наделать. А насчет того, как опасно нарушать мировой баланс сил, мы с тобой говорили, еще когда ты Отрепьева спасать пытался.

— Так ведь сам-то ты здесь перец по гривеннику покупаешь, а Людовику Святому[4] продаешь на вес золота.

— Так ведь я себе на хлебушек. Здешнюю историю никак не изменит, если один человечек на тысячу рублей в год жить будет, — словно оправдываясь, ответил Басов и тут же перешел на жесткий тон: — А пулемета я вам, ребята, не дам, как сказал известный киногерой. По крайней мере пока вам историю менять не расхочется.

Басов с легкостью придумал всем трем странникам легенды. Было очевидно, что Вадим, Сергей и Янек не имеют возможности представляться жителями Российской империи. Во-первых, любой абориген мгновенно поймал бы их на незнании множества мелочей российской жизни начала двадцатого века. Во-вторых, существовало опасение, что исправно работающая полиция может легко проверить подозрительных приезжих в любом из уголков империи.

Басов предложил представить Крапивина как золотодобытчика, сколотившего капитал на Аляске, вернувшегося на родину, но заехавшего по дороге в Варшаву, чтобы попытаться найти свою родню, некогда жившую там. Такая легенда с легкостью объясняла и неординарные боевые навыки спецназовца, и наличие у него солидных денег.

Сложнее было с Чигиревым-старшим. Интеллигентность у историка была, что называется, на лице написана, и это вовсе не позволяло причислить его ни к старателям, ни к охотникам из джунглей. Нельзя было «поселить» его и ни в один из зарубежных университетов, поскольку незнание иностранных языков не дозволяло Чигиреву-старшему уверенно сыграть роль человека, несколько лет прожившего в Западной Европе. Крапивин с легкостью извернулся, «присвоив» Сергею звание личного друга вождя одного из африканских племен, в котором историк скрывался от цивилизации, начитавшись Руссо.

Еще труднее было придумать легенду Янеку. Во-первых, заметный польский акцент обращал на себя внимание. Во-вторых, мальчик упорно отказывался играть роль православного, в то время как его отец намеревался выступать именно в этой роли. В-третьих, Янек совсем не походил на мулата, а именно таким должен был бы быть сын человека, почти с гимназической скамьи уехавшего в Африку и жившего там среди диких племен. Поэтому, во избежание подозрений в сходстве фамилий, Янеку были выданы документы на фамилию Гонсевский. Он был объявлен родственником Чигирева. Басов заявил, что здесь, в Польше, любой гимназист с легкостью «расколет» Янека, а вот в Петербурге его необычные для этого времени повадки вполне могут быть списаны на чужеродные обычаи, особенно если мальчик будет представлен как выходец из маленького городка. Поэтому Янек был «поселен» в местечко Ломжа и объявлен сиротой, которого принял под свою опеку вернувшийся из дальних странствий дядя.

Подготовив таким образом странников, Басов пожелал им приятного пути в столицу и объявил, что сам намерен отправиться на постоянное место жительства в Париж. Однако чуть позже, поддавшись на уговоры Крапивина, все же согласился сопровождать их в Петербург.

Состав медленно вкатился под своды Варшавского вокзала. Янек все никак не мог привыкнуть к тому, что в здешнем мире поезда заходят в крытые помещения. Ему казалось, что перроны устроены прямо посреди огромного зала неведомого замка, вот только суета вокзала совсем не настраивала на торжественный лад.

На привокзальной площади Басов нанял двух лихачей для перевозки путешественников и их багажа.

— В «Асторию», — распорядился он.

По дороге Янек с интересом рассматривал город. В своем мире он ни разу не бывал здесь, поэтому не имел возможности сравнивать имперский Санкт-Петербург с советским Ленинградом, как сравнивал Варшаву тысяча девятьсот двенадцатого и тысяча девятьсот восемьдесят второго годов.

Столица Российской империи встретила странников крепким морозом, безоблачным небом и сияющим на ярком зимнем солнце белым снегом. Столица ошеломила Янека: широкие и прямые проспекты, разительно отличавшиеся от узких кривых улиц Варшавы, ярко раскрашенные дома, празднично одетая публика. Позади виднелись своды Варшавского вокзала, а впереди сиял золотом шпиль Адмиралтейства.

Когда путники ехали по проспекту мимо огромного православного собора с синими куполами, их обогнали трое саней, в которых сидела празднично одетая публика. Бородатые купцы в собольих и песцовых шубах крепко обнимали дородных румяных девиц и что-то орали, размахивая бутылками. Визг и крики, сопровождавшие процессию, просто оглушили Янека.

— Что это они так разошлись? — удивленно посмотрел он на Басова.

— Так ведь Святки нынче, — спокойно отозвался тот. — Новый год на подходе. Сегодня двадцать девятое декабря. Так что народ еще дней десять вовсю гулять будет.

Удивлению Янека не было предела. Он точно помнил, что, когда попал в этот мир, было двадцать шестое декабря тысяча девятьсот двенадцатого года. Без малого две недели они провели на квартире у Басова, встретив там Новый, тысяча девятьсот тринадцатый, год, потом два дня ехали поездом.

— Мне казалось, что сейчас десятое января, — прошептал он на ухо Басову.

— Это к западу от границы империи, — поправил его Игорь, ничуть не смущаясь тем, что его может услышать извозчик. — В Берлине, в Риме. В Варшаве католики Рождество и Новый год тоже встречают по григорианскому календарю. Но вообще в России действует юлианский. Так что у тебя есть возможность встретить Новый год дважды.

Перевалив через мост, сани поехали по более узкой улице, и Янек сумел прочитать под номером одного из домов: «Вознесенский проспект». По богатству фасадов чувствовалось, что путники въехали в центральную, фешенебельную часть города.

Все же поездка на открытых санях петербургской зимой стала испытанием для людей, привыкших к автобусам и метро. Чигирев-старший принялся растирать заиндевевший нос. Янек поглубже закутался в гимназическую шинель, поправил шерстяной шарф и с завистью посмотрел на Басова, одетого в толстую соболью шубу, и Крапивина, на котором красовалась меховая куртка. Ничего не поделаешь, одежда странников должна была соответствовать легенде.

Проскочив еще два моста через реки с гранитными набережными и несколько перекрестков, сани свернули налево и двинулись по Малой Морской улице. Вскоре они застыли перед сверкающим новогодним убранством зданием в стиле модерн. У входа красовалась табличка: «Астория». По левую руку от вышедших из саней путников располагалась огромная площадь с православным собором невероятной красоты. Его золотой купол ярко сиял на солнце.

— Что это? — спросил завороженный Янек.

— Исаакиевский собор, — пояснил Басов, степенно перекрестившись на сияющий в небе православный крест.

Янек обвел глазами площадь, и взгляд его задержался на стоявшем поблизости конном памятнике. Сила, экспрессия, державная мощь читались в скачущем на бронзовом коне неведомом всаднике.

— Кто это? — спросил Янек.

— Это памятник Николаю Первому, — вступил в разговор Чигирев-старший.

У Янека в ярости сжались кулаки. Не было для него во всей истории Российской империи более ненавистного персонажа, чем этот царь — душитель польской свободы. Только образ Иосифа Сталина, человека, уничтожившего независимость воссозданного Польского государства, вызывал в нем большее отвращение.

— Пошли в гостиницу, что ли? — прогудел Крапивин, заботливо оглядывая компанию. — Морозец-то знатный. Замерзли небось?

Швейцар при входе низко поклонился гостям. Выбежавшие на улицу носильщики бодро подхватили багаж вновь прибывших. В холле у стойки регистрации перед путешественниками предстал господин средних лет.

— Чем могу быть полезен? — осведомился он.

— Я Игорь Петрович Басов, — чуточку надменно сообщил Басов. — Для меня и моих спутников заказаны апартаменты.

— Так точно-с, — легко поклонился господин, раскрывая лежавший на стойке журнал и заглядывая в него. — Две комнаты класса «люкс» вас ожидают. Изволите занять немедленно?

— Разумеется. И распорядитесь об обеде.

— Прикажете подать в номер?

— Да, и побыстрее.

— Меню вам принесут в номер. Не желаете ли чего с дороги, пока заказ приготовят? Есть великолепная астраханская осетрина. Только поутру привезли.

— Распорядитесь. И водки на всех. Пусть доставят свежие газеты и репертуар императорских театров.

— Слушаюсь-с, — низко склонился распорядитель.


При виде апартаментов у Янека перехватило дыхание: он сроду не видел такой роскоши. Вышколенная прислуга в мгновение ока доставила багаж и принесла все заказанное. Небрежно скинув на обитый шелком диван соболью шубу и шапку, Басов сменил валенки на лакированные туфли, подошел к стоявшему посреди комнаты столу, на котором уже помещались два полуштофа водки и тарелки с тонко нарезанной осетриной, наполнил рюмки и произнес:

— Ну что же, с прибытием вас, господа, — и, быстро выпив, крякнул от удовольствия.

Янек даже сморгнул, до того разительно отличались манеры Басова от привычных. Еще два дня назад перед ним был лощеный европеец, неизменно вежливый, педантичный, чуточку надменный, а теперь — ни дать ни взять разбитной русский купец.

Крапивин тоже подошел к столу, одним махом опрокинул в себя рюмку, прикрылся рукавом и выдохнул:

— Хорошо пошла. Ядреная водочка.

Чигирев сел за стол, поднял свою рюмку и провозгласил:

— За успех нашего дела.

— Ты лучше пей, — усмехнулся Басов, уплетая кусок осетрины. — Промерз же весь насквозь. О делах после поговорим.

Янек нерешительно подошел к столу.

— Давай, герой, причастись, — ободрил его Крапивин. — Оно и для здоровья полезно.

Янек присел на краешек стула, нерешительно поднес ко рту рюмку и выпил. Яростный пожар тут же охватил всю его гортань. Он поперхнулся и закашлялся. Мужчины весело рассмеялись. Крапивин похлопал мальчика по спине:

— С крещением, парень.

— Закуси, — сочувственно посоветовал Басов, разливая всем по второй.

— Игорь, ты здесь часто бываешь? — после небольшой паузы спросил Чигирев.

— Нередко.

— Я, однако же, полагал, что у тебя здесь квартира.

— Зачем? — Басов искренне удивился. — В гостинице очень недурное обслуживание. А постоянного жилья я и в Варшаве не покупал. Та квартира, где мы были, — съемная.

— Только не говори, что тебе денег не хватает, — усмехнулся Чигирев.

— Не буду, — пообещал Басов. — Это принцип. Такие люди, как мы, не могут позволить себе роскошь осесть на одном месте.

— Военные — это понятно, — заметил Крапивин. — Но тебе-то что мешает? Ты вроде в политику и войну зарекался влезать.

— Не что, а кто мешает, — буркнул Басов. — Я сам себе не даю. Когда хочешь свободы, не можешь себе позволить привязываться ни к чему.

Он поднял рюмку:

— За то, чтобы каждый из нас добился того, о чем мечтает… либо вовремя сумел остановиться.

Произнеся этот своеобразный тост, он лихо осушил рюмку.

— Эк, завернул, — усмехнулся Крапивин, поднимая свою.

Сглотнув кусок нежнейшей осетрины, Янек потянулся к своей рюмке, но его руку перехватил отец:

— Не хватит ли тебе, друг мой?

— А я и вообще уйти могу, — обиженно отозвался парень.

— Не обижайся, Янек, — ободрил его Басов. — Надо же твоему отцу почувствовать себя родителем. Хотя в чем-то он прав.

Торжествующий Янек поднял рюмку и, громко выдохнув, опорожнил ее, еле удержавшись, чтобы снова не закашляться. Недовольно фыркнув, Чигирев-старший тоже выпил и сказал:

— Ну, так что мы будем делать?

— Что делать? — переспросил Басов. Он встал из-за стола и развернул одну из лежавших на журнальном столике газет. — Положим, в Мариинском сегодня дают «Аиду». Дирижер Эдуард Францович Направник. Грех не послушать.

— Да я не про то, — разочарованно протянул Чигирев, — И я не про то, — ответил Басов. — В разведке есть такой термин: «легализация». Вадим знает. Надо освоиться в новой обстановке, завести знакомства, а уж потом начать действовать. Дней десять вживаетесь в образ. Гуляете, общаетесь с людьми. Я вас познакомлю кое с кем. Потом я уеду… и делайте что хотите.

— Однако, Игорь, я бы хотел снова поговорить об участии в грядущих событиях, — заметил Чигирев. — Я знаю твою позицию о невмешательстве в историю. Но подумай, сколько смертей можно предотвратить. Подумай, как мы можем повлиять на будущее всей планеты на столетия вперед.

Янеку стало неинтересно. Он уже знал, что ответит отцу Басов. Подобные разговоры за последние несколько дней Чигирев-старший заводил уже который раз. Все они неизменно заканчивались решительным отказом Басова принять участие в предстоящих событиях.

Слегка пошатываясь на неожиданно ватных и непослушных ногах, мальчик подошел к окну и облокотился на подоконник. Слева от него через заснеженную, застывшую на морозе площадь скакал царственный всадник. Скакал усмирять Польшу. Внезапно парню почудилось, что за спиною грозного повелителя поднимается тень другого, еще более страшного и кровавого. Того, кто через двадцать семь лет вновь утопит в крови любимую Полонию.

«Не выйдет у вас, — зло подумал Янек по-польски. — Я вам не дам».

В дверь номера постучали.

— Войдите, — распорядился Басов, прервав многословные излияния историка.

— Не прикажите ли подавать к столу? — осведомился возникший на пороге лакей.

— Подавай, любезный, — разрешил Басов.

Слуги вкатили в номер несколько тележек и принялись накрывать на стол. Обилие блюд привело Янека в полное замешательство. Мальчик уже вполне насытился осетриной, однако, как выяснилось, с точки зрения местных рестораторов, путешественники лишь отведали легкой закуски перед настоящей трапезой. Теперь на столе разместились тарелки с кислыми щами, телятина, вареная картошка, жареная утка, несколько салатов в огромных салатницах, блюдо с пирожками, чайный сервиз и весело попыхивавший самовар.

— Дядя Войтек, — нерешительно проговорил Янек, усаживаясь за стол, после того как слуги удалились, — вы уверены, что все это можно съесть за один раз?

Крапивин весело расхохотался:

— По сравнению с тем, как нас потчевал Константин Острожский, здесь, считай, на голодный паек посадили!

— Какой Константин Острожский? — не понял Янек.

— Князь. Магнат. Тот самый, который в начале семнадцатого века жил, — по-деловому пояснил Басов, наливая водку себе, Крапивину и Чигиреву-старшему. — Хлебосолен князь Константин. Но вот, ребята, довелось мне однажды в Кенигсберге на приеме у гроссмейстера Тевтонского ордена Вильгельма фон Уренбаха побывать. Вот это, я вам скажу, обжираловка была. Одних перепелов больше сотни только для затравки подали…

Перед глазами у Янека все поплыло.

— Игорь, а мальчишка-то вроде скис, — донесся до него сквозь сон голос Крапивина.

— Похоже, — отозвался Басов. — Отнеси его в ту комнату. В театр нам только через четыре часа выезжать. Кстати, пойду закажу билеты.

— Да парню, по-моему, театр и не нужен, — заметил Крапивин. — С дороги-то умаялся. Пусть лучше поспит.

— И то верно, — согласился Басов. — Я три закажу.

После этого Янек провалился в сон и уже больше ничего не слышал.

Когда путешественники вошли в зал Мариинского театра, он был еще полупуст.

— Кажется, мы рано, — неловко оправив на себе смокинг, проворчал Крапивин.

— Тем лучше, — заметил Басов. — Осмотримся.

Вадим подумал, что Басов, пожалуй, единственный из них, кто по-настоящему умеет носить смокинг и смотрится в нем действительно элегантно.

— Где наши места? — поинтересовался Чигирев.

— Девятый ряд, двенадцатое, тринадцатое и четырнадцатое, — ответил Басов.

— Не близко? — спросил Чигирев.

— Здесь сцена никого не волнует, — усмехнулся Басов. — Здесь же ярмарка тщеславия. А в моем положении я просто не могу себе позволить сидеть в Мариинке дальше десятого ряда партера.

— Ах, Игорь Петрович! Добрый вечер. Какими судьбами в Петербурге?

Перед путешественниками возник невысокий лысоватый и полноватый генерал с аксельбантом и двумя звездами на погонах.

— Здравствуйте, Сергей Афанасьевич, — приветливо улыбнулся ему Басов. — Рад вас видеть. Только сегодня прибыл из Варшавы. Позвольте представить вам моих спутников: Крапивин Вадим Васильевич, Чигирев Сергей Станиславович.

— Честь имею представиться, — щелкнул каблуками генерал. — Генерал-лейтенант Покровский. Сергей Афанасьевич.

Отрекомендовавшись, он с явной опаской провел взглядом по мощной фигуре Крапивина и мельком скользнул глазами по Чигиреву.

— Так какое у вас ко мне дело, Сергей Афанасьевич? — осведомился Басов.

— Дело? — Генерал заметно смутился. — Разве я сказал — дело? Ах, ну да, правда, конечно, дело. Я вас, видите ли, и в Париже разыскивал, и в Берлине. А вы как нельзя кстати приехали в Петербург.

— Почту за честь оказаться полезным вам, — произнес Басов и добавил: — Прошу меня простить, господа.

Вместе с генералом они отошли к оркестровой яме и о чем-то оживленно говорили минут пять. Устав от ожидания, Крапивин как бы невзначай приблизился к разговаривающим и встал чуть поодаль. До его слуха донеслись слова генерала:

— Вот спасибо, голубчик. Вот выручили.

Басов остановился:

— Однако же услуга за услугу, ваше превосходительство. Мой старый друг, Вадим Васильевич, всю жизнь провел в путешествиях. Не так давно он вернулся с Аляски, где жил некоторое время. Годы странствий чрезвычайно утомили его, и теперь он мечтает прочно обосноваться на родине. Не могли бы вы посодействовать ему в получении чина и приличной должности?

— Я, право, не знаю. — Генерал был явно озадачен. — Я, вы же знаете, скорее по военной части… А если господин Крапивин не служил в регулярной армии…

— Однако он участвовал в англо-бурской войне и служил в армии Северо-Американских Соединенных Штатов, — заметил Басов.

— Ах, эти туземные войны, — всплеснул руками генерал. — Вы же понимаете, Игорь Петрович, воевать с индейцами — это одно, а служить в регулярной армии — совсем иное.

— Хотел бы заметить, что американская армия очень неплохо показала себя в войне с Испанией и Мексикой.

— Да помилуйте, Игорь Петрович, — недовольно выпятил губу генерал. — Можно ли сравнивать армии Нового Света с военной мощью европейских держав!

— Ваша правда, — сдался Басов. — Однако же я не знаю более меткого стрелка, чем господин Крапивин. Он в совершенстве владеет абсолютно всеми видами огнестрельного оружия.

— Это хорошо. Я слышал, что в Академию Генерального штаба требуется наставник стрелкового дела, — схватился за спасительную соломинку генерал. — Я похлопочу. Хотя отбор там невероятно строгий, бог знает чего требует от кандидатов комиссия! Боюсь, не оказались бы мои старания тщетными. Тогда самое большее, чего я смогу добиться, — это место наставника стрелкового дела в каком-нибудь из провинциальных пехотных училищ или даже кадетских корпусов.

— О, не сомневайтесь, перед меткостью моего друга не устоит ни одна комиссия, — заверил генерала Басов.

— Вот и превосходно, — промурлыкал тот. — Должность, однако же, штатная, требуется чин. Господин же Крапивин выслуги лет совершенно не имеет. Опасаюсь, что получить чин выше поручика будет решительно невозможно.

— Помилуйте, Сергей Афанасьевич, — обиженно произнес Басов, — как можно? Человек давно уж пятый десяток разменял, во многих битвах участвовал. Можно ли его на одну доску с молодежью?

— Но позвольте, Игорь Петрович. — На лице генерала появилось плаксивое выражение. — Выслуги-то совершено нет. Выше штабс-капитана решительно невозможно.

— Штабс-капитан — это еще куда ни шло, — снисходительно согласился Басов.

— Вот славно. — Генерал довольно потер ручки. — Пусть послезавтра в Военное министерство ко мне придет. Я протекцию исполню.

— Еще одна просьба, ваше превосходительство, — остановил Басов явно вознамерившегося улизнуть генерала. — У господина Чигирева есть пятнадцатилетний племянник Ян Гонсевский. Увы, в силу трагических обстоятельств юноша остался круглым сиротой. Нельзя ли устроить его в какое-либо из военных учебных заведений? Не обязательно в столице.

Генерала аж передернуло:

— Поляк? Католик?

— Да, сестра Сергея Станиславовича некогда вышла за поляка и приняла католичество, — пояснил Басов.

— Помилуйте, Игорь Петрович, решительно невозможно. И не просите, — замахал руками генерал.

— Ну, на нет и суда нет, — вздохнул Басов. — Не смею более вас задерживать, Сергей Афанасьевич. А чек пришлю завтра же, поутру.

— Буду вам премного благодарен, — просиял генерал.

Когда Сергей Афанасьевич скрылся в толпе, Басов подошел к Крапивину. Тут же рядом с ними оказался Чигирев.

— Ну вот, Вадим, тебе и зацепка. Завтра явишься к этому Покровскому в Военное министерство. Он составит тебе протекцию. Погоны наденешь, в систему войдешь, а дальше — все в твоих руках. Ты, Сергей, тоже не тушуйся. Завтра свожу тебя в салон к одной скучающей даме бальзаковского возраста. Наплетешь там публике историй про кровожадных африканцев и можешь считать, что обеспечил себе интерес полусвета. Сына твоего тоже пристроим. Военная карьера ему, как понимаешь, заказана. Но постараюсь оформить его во французскую гимназию.

— То, что ему погоны не светят, я даже рад, — проворчал Чигирев. — Чай, война на пороге. А вот почему именно французская гимназия, объясни мне, ради бога?

— Десять к одному, что твой Янек ни в русской, ни в немецкой не уживется. Горяч больно и рвется Польшу от оккупантов спасать. Да и католичество свое напоказ все время выставляет.

— Да, это неудачно вышло, что он поляком оказался, — вздохнул Чигирев.

— А я тебя предупреждал, — напомнил Басов, — Всех последствий своих поступков невозможно предвидеть. Поэтому чем меньше крайностей вначале, тем легче расхлебывать потом.

ГЛАВА 5 Экзамен

Крапивин вошел в помещение тира. Перед ним стояли трое: генерал-лейтенант и два полковника с аксельбантами выпускников Академии Генштаба. Уже с первого взгляда на них Вадим понял, что все трос совершенно не в восторге от предстоящего общения с протеже какого-то высокопоставленного министерского интенданта («парашютиста», как сказали бы в конце двадцатого века) и будут рады избавиться от него при первой же возможности.

«Что ж, пройдем через это, — подумал Крапивин, — так даже интереснее, когда есть чем рискнуть». Встав по стойке смирно, он отдал честь и доложил:

— Ваше превосходительство, штабс-капитан Крапивин прибыл для прохождения отборочного испытания.

— Какими видами стрелкового оружия вы владеете? — Генерал даже не удосужился как-либо поприветствовать вошедшего.

— Любыми, ваше превосходительство.

— А какие предпочитаете?

— Предпочитаю не иметь предпочтений, ваше превосходительство. Непростительная роскошь для стрелка привязываться к какому-либо виду оружия. В этом случае он может погибнуть, если у него в руках в нужный момент не окажется оружия любимой им системы. Я предпочитаю поражать цели тем оружием, которое имеется в моем распоряжении.

— Но все же какие-то системы вам нравятся больше?

— Надежные, ваше превосходительство. Все остальное определяется характером предстоящих задач. Оружие, которое наилучшим образом подходит для боя на большом открытом пространстве, теряет свои преимущества в условиях уличного боя, и наоборот.

— Хорошо, что можете сказать об этих системах? Какие бы вы выбрали для себя?

По знаку, поданному генералом, один из полковников выложил на стол три пистолета.

— Первым лежит немецкий маузер тысяча восемьсот девяносто восьмого года, ваше превосходительство, — ответил Крапивин. — Пистолет хороший с точки зрения дальнобойности и прицельности, но слишком тяжелый для условий, в которых стрелок не имеет возможности как следует прицелиться. Кроме того, его система очень сложна и слишком чувствительна к попаданию в нее посторонних элементов Вторым лежит «люгер» тысяча девятьсот восьмого. Его прицельность при стрельбе на больших расстояниях даже выше, чем у маузера. Кроме того, он надежнее. Хотя имеет меньшее число зарядов, чем пистолет маузера, я бы предпочел его. Третий пистолет — «спрингфилд» одиннадцатого года. Его любят в американской армии, но, с моей точки зрения, он уступает «люгеру». Он также излишне тяжел, и это ограничивает возможности его применения.

— Уж не любитель ли вы дамских браунингов, штабс-капитан? — усмехнулся один из полковников.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — ответил Крапивин. — Армейское оружие должно обладать максимальным поражающим эффектом. Однако оно также должно быть удобно в примении в любых условиях. Для вооружения офицеров полевых частей данные образцы вполне подходят. Но вот отправляясь на разведку или переходя линию фронта для захвата пленного или ликвидации одного из командующих противника, я бы предпочел револьверы: «кольт» или «смит и вессон».

— Однако же они обладают меньшим количеством зарядов и не столь скорострельны, — заметил полковник.

— Зато надежны. Что же касается скорострельности, то я готов продемонстрировать вам истинные возможности револьвера. Уверяю вас, для меня этого будет вполне достаточно. Для выполнения задач, о которых я вам говорил, хватит шести-семи зарядов в барабане. Если разведчику или диверсанту требуется стрелять больше без перезарядки, считайте, что он погиб. На территории противника разведчик всегда в меньшинстве, а значит, должен рассчитывать на скрытность и скорость, а не на огневую мощь. А вот гарантированный единственный выстрел на опережение может решить судьбу операции.

— Хорошо, мы приняли ваше мнение к сведению, — проворчал генерал. — А теперь извольте разобрать и собрать эти пистолеты.

— Дозвольте произвести сборку и разборку с завязанными глазами, ваше превосходительство.

Генерал с интересом посмотрел на экзаменуемого:

— Разрешаю. Полковник, завяжите глаза штабс-капитану.

Когда через несколько минут Крапивин снял повязку, перед ним лежали три разобранных, а затем снова собранных пистолета.

— Хорошо. — Генерал, кажется, был раздражен тем, что у выскочки все получилось без сучка и задоринки. — Теперь возьмите обычный офицерский револьвер системы «наган» и ступайте на огневой рубеж. Ваша мишень номер пять.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Крапивин взял поданный ему полковником револьвер, вышел на огневой рубеж, вскинул оружие и трижды выстрелил. Потом резко опустился на одно колено и сделал еще три выстрела. Поднявшись, он перехватил пистолет в левую руку, выпустил по мишени последнюю пулю и положил револьвер на столик рядом с позицией для стрелка.

— Семьдесят очков из семидесяти возможных, — доложил вышедший к мишени полковник.

— Продемонстрируйте теперь, насколько знакомы с винтовкой Мосина, — потребовал генерал, яростно покусывая ус. — Ваша мишень четвертая.

Второй полковник подал Крапивину винтовку с примкнутым штыком и двумя обоймами.

— Три выстрела из положения стоя, три — с колена и четыре — лежа, — распорядился он.

— Слушаюсь.

Крапивин зарядил первую обойму, встал на огневой рубеж и открыл огонь. Когда он окончил стрельбу, вышедший к мишени полковник доложил:

— Сто очков из ста возможных.

Крапивину показалось, что генерал тихо матюгнулся.

— А имеете ли вы опыт боевых действий в составе строевых частей русской армии? — резко спросил он.

— Увы, нет, ваше превосходительство.

— В таком случае…

Генерал на секунду замялся, и Крапивин воспользовался паузой:

— Если позволите, ваше превосходительство, могу провести небольшую свободную демонстрацию. Займет она не более пяти минут, однако даст самое полное представление о том, чему я готов обучить слушателей Академии Генштаба. Нет никакого сомнения, что это лучшие офицеры армии, и преподавать им обычную стрельбу с огневых рубежей бессмысленно. Однако мне известны определенные навыки, с которыми полевые офицеры вряд ли знакомы и которые могут быть очень полезны для них при некоторых условиях.

— Что же, извольте, — пожал плечами генерал. Кажется, он уже определил судьбу испытуемого, но не возражал посмотреть представление. — Что вам для этого потребуется?

— С вашего позволения, ваше превосходительство, я возьму эту винтовку, два револьвера «наган» и пистолет «люгер».

Генерал переглянулся с полковниками:

— Извольте.

Один из полковников выложил на стол перед Крапивиным второй револьвер «наган» и осведомился:

— Сколько патронов вам потребуется?

И Крапивин назвал. Назвал столько, что полковники чуть не прыснули со смеху, а генерал, степенно погладив усы, произнес:

— Да такое количество патронов, голубчик, за пять минут способен выпустить только пулемет системы Максима! Впрочем, извольте. Но если через пять минут у вас останется хоть один неизрасходованый патрон, считайте, что вы меня очень разочаровали.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — козырнул ему Крапивин.

Вадим долго рассовывал по карманам и за голенища многочисленные обоймы и патроны. Часть выложил на столик рядом с огневой позицией. Потом зарядил оружие, вложил «люгер» в кобуру, пристроил за поясом револьверы, закинул за спину винтовку и объявил:

— Прошу вас дать мне команду для начала стрельбы.

— Засеките время, полковник, — приказал генерал одному из своих подчиненных. — И дайте сигнал к началу стрельбы.

Полковник достал большие командирские часы, а Крапивин встал на огневой рубеж спиной к экзаменаторам.

— Огонь! — скомандовал полковник.

Еще не успели смолкнуть звуки его голоса, а Крапивин уже сделал первый выстрел. С невероятной скоростью он успел сдернуть с плеча винтовку, передернуть затвор и спустить курок. За первым выстрелом последовали второй, третий, четвертый, пятый. Крапивин перезарядил оружие, перекатившись при этом по полу и уходя от воображаемого ответного огня. Встав на колено, он разрядил новую обойму и снова ушел в перекат. Теперь Вадим катился вдоль огневой позиции, стреляя всякий раз, как оказывался на животе или на спине. Пули неизменно ложились в черные круги на мишенях. В очередной раз разрядив оружие, Крапивин вскочил на ноги, выполнил несколько выпадов штыкового боя, ударил воображаемого противника прикладом, снова ушел в перекат, перезарядил оружие и вновь открыл стрельбу. Теперь он постоянно менял положение, стреляя то стоя, то с колена, то лежа, а то и просто на бегу.

Разрядив таким образом все имеющиеся в его распоряжении винтовочные патроны, Вадим отбросил винтовку, выхватил «люгер» и снова открыл огонь. Скорость стрельбы была такая, словно тарахтел пулемет. Небольшой перерыв на перекат, во время которого Крапивин сменил обойму, — и снова ураганный огонь по мишеням. Когда все припасенные Вадимом патроны для немецкого пистолета были использованы, центральные круги мишеней уже представляли собой сплошные дырки.

Теперь Крапивин выхватил револьверы. Вначале он вел огонь с двух рук. Потом, когда барабаны опустели, он отбросил один из револьверов, одним движением перезарядил второй, и в тире вновь зазвучали частые выстрелы. Пороховой дым застилал глаза, но Вадим все стрелял и стрелял, неизменно поражая цели. Наконец патроны оказались полностью израсходованы, а команда прекратить стрельбу все еще не прозвучала. Перекатившись в сторону, Вадим подхватил винтовку, снова перекувырнулся и, когда вышел на колено, с силой метнул отомкнутый штык в одну из мишеней. Сталь с треском впилась в истерзанное «яблочко».

— Прекратить огонь, время вышло, — скомандовал державший часы полковник.

Крапивин медленно поднялся с колена, подобрал и надел упавшую во время стрельбы фуражку, строевым шагом подошел к генералу, отдал честь и доложил:

— Ваше превосходительство, стрельбу окончил. Кроме продемонстрированных навыков, готов обучать слушателей академии скрытному перемещению по пересеченной местности, разведке, ведению огня из засады, оборудованию позиций для засад. А также искусству уничтожения высших офицеров и захвата пленных в расположении частей противника. Штабс-капитан Крапивин, честь имею.

В тире повисла тишина, которая особо остро ощущалась после стоявшего здесь недавно грохота выстрелов.

— Однако, ни одной пули в «молоко», — заметил подошедший с линии огня полковник.

Генерал метнул на него гневный взгляд.

— Господин штабс-капитан, извольте подождать нашего решения в соседней комнате, — обратился он к Крапивину.

Вадим снова отдал честь и вышел. Минуты ожидания тянулись бесконечно долго. Впрочем, Крапивин почему-то не испытывал волнения. «Я показал, что хотел показать, — думал он. — Пусть теперь решают. Если уж и после этого не примут, то, значит, я точно здесь не ко двору. Ничего, прорвемся. Сказано же: „Не думай о том, какой пост занимаешь, а думай о том, какого поста ты достоин“ и „Лучше быть, чем казаться“».

Наконец дверь открылась, и Вадима пригласили в тир. Генерал встретил его куда более теплым взглядом, чем в первый раз.

— Что же, голубчик, убедили, — проговорил он. — Этаких стрелков, признаться, в жизни мне встречать не приходилось. Хвалю. Хоть ваши навыки более свойственны для ведения войн туземных и колониальных, думаю, и нашим офицерам они будут полезны. Тем паче что неизвестно еще, какая судьба у нас впереди. Война с турками на Кавказе, положим, совсем иная, чем на Балканах, оказалась. Как раз в таких боях ваши умения были бы весьма уместны. Так что в состав преподавателей академии вы приняты, с окладом и подъемными согласно штату.

ГЛАВА 6 Расставание

В форме гимназиста Янек чувствовал себя неуютно. Не в том дело, что эта одежда стесняла его движения. Просто мальчику претил сам статус, с кото-рым она была связана. Менее всего ему хотелось выглядеть школяром, подростком, которого может наставлять каждый встречный. Хотя наличие классического образования уже само по себе придавало определенный вес в здешнем обществе, в мечтах мальчик видел себя совсем в иной роли. Он уже представлял, как командует полками и дивизиями. Он мечтал о военном мундире — польской армии, разумеется. Армии, которой в этом мире еще не существовало. Планы у Янека были наполеоновские, и та квартирка в Ковенском переулке, в которую они переехали с отцом неделю назад, казалась ему еще более временным жилищем, чем номер в «Астории».

В отличие от Янека Крапивин гордился своей формой. Он явно считал себя пришедшим в армию Российской империи всерьез и надолго. Бывший подполковник ФСБ, судя по всему, был чрезвычайно доволен тем, что вновь смог надеть военный мундир. И хотя звание штабс-капитана соответствовало в его мире только капитану, Крапивин ни в коей мере не чувствовал себя обделенным. Жизнь снова обрела смысл: старый вояка вновь ощутил себя включенным в армейскую систему, получил четкую задачу, осознал себя как часть огромной военной машины, призванной защищать самое дорогое на свете — Россию.

Отношение к Крапивину у Янека было двойственное. Для мальчика-поляка русская армия была армией оккупантов. Неважно, шла ли речь о царской армии, квартировавшей в покоренной Польше, или о советской группе войск, танками удерживавшей Польскую Народную Республику в социалистическом лагере. Крапивин же волей случая являл собою представителя обеих этих сил: бывший офицер КГБ, а ныне штабс-капитан царской армии — живое воплощение угнетателей Польши.

Но в то же время сила и боевые навыки этого человека внушали Янеку уважение, особенно после того, как Басов рассказал ему об экзамене, который выдержал Крапивин в Академии Генштаба.

Услышав эту историю, Янек твердо решил, что обязательно научится у дяди Вадима его боевому искусству.

Но сегодня даже самые радужные мечты и самые дерзкие планы не радовали Янека. Басов покидал Петербург. В своем желании он был непреклонен. Он сделал для своих подопечных все, что мог, и намеревался выехать в Париж еще до Крещения.

В прощальный вечер друзья заказали себе отдельный кабинет в ресторане «Астории». Крапивин и Янек явились в точно назначенный срок. Басов, одетый в дорогой элегантный костюм, сообщил им, что Чигирев присутствует на каком-то важном приеме и просил начинать без него.

Когда официанты подали первую смену блюд и удалились, а Басов с Крапивиным осушили по первому бокалу вина «за удачную поездку», Янек спросил:

— А все же, дядя Игорь, как вас искать в Париже?

— Я же оставил адрес, — ответил Басов.

— Но это координаты почтового отделения, — заметил Крапивин. — Адрес-то у тебя там будет?

— Да, где вы остановитесь? — добавил Янек.

— Я нигде не останавливаюсь, — усмехнулся Басов. — Не обижайтесь, я серьезно. Такой уж я непоседа. Я и в одном мире долго сидеть не могу, а вы меня спрашиваете о постоянном адресе. Даже вам в ближайшие годы такая роскошь не светит. Сами понимаете, о чем я. Но обещаю, что, возвращаясь в этот мир, я обязательно буду справляться о вашей корреспонденции.

— Так ты хочешь уйти в другое время? — переспросил Крапивин.

— Может быть. Я же не привязан к этому миру, как вы. Могу и попутешествовать.

— Значит, тебе плевать на то, что здесь произойдет, — оскалился Крапивин. — Ты даже не хочешь попытаться ничего изменить.

— Мне не плевать, но пытаться менять я ничего не хочу, — ответил Басов. — Просто рукой не остановишь горного потока. Ты мог бы уже это усвоить. У тебя был опыт.

— Мне не повезло, — сумрачно возразил Крапивин. — Кстати, во многом мне помешал ты.

— И ты знаешь почему. Я тебе уже объяснял, почему я вмешивался. Согласись, как только твои замыслы перестали угрожать тому миру, я ушел с твоей дороги.

— Да. Но сейчас-то ты не будешь вмешиваться?

— Обещаю, что не вмешаюсь… Ситуация такова, что сделать ее хуже вряд ли получится.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Крапивин после небольшой паузы. — А ведь и не скажешь, что все плохо. Ходишь по городу — блестящая столица великой империи. Разговариваешь с офицерами — великолепные специалисты, патриоты. Беды-то вроде ничего не предвещает.

— То-то и оно, — вздохнул Басов. — Семена катастрофы часто вызревают на фоне внешнего благополучия.

Дверь кабинета открылась, и на пороге возник Чигирев-старший.

— Приношу свои извинения, — легко поклонился он и присел к столу. — Я должен был задержаться у супругов Пистолькорс. Вы знаете, успех оглушительный. Надо признать, Игорь, ты неплохо подковал меня по вопросам жизни в саванне. Мои россказни про африканских дикарей хочет выслушать буквально весь Петербург.

— Разумеется, — усмехнулся Басов. — Здешний высший свет так устал от однообразия. А тут что-то новое, оригинальное, неизбитое. Еще пару месяцев популярности тебе гарантированы.

— Да мне и не нужно пару месяцев, — гордо объявил Чигирев. — Мне бы еще пару недель. В пятницу мадам Пистолькорс обещала представить меня Анне Вырубовой.

— Что-то знакомое, — наморщил лоб Крапивин.

— Фрейлина императрицы. Ближайшая сподвижница Распутина, — заметил Басов. — Перед тобой открываются неплохие перспективы, Сергей. Поздравляю!

— Ах, эти. — Крапивин брезгливо поморщился. — Хлопнуть бы этого Распутина побыстрее, глядишь, и революцию предотвратить удастся.

— Не скажи, — покачал головой Чигирев. — У революции куда более глубокие корни. Одним убийством Распутина ее не предотвратишь.

— И ты туда же, — огрызнулся Крапивин.

— О чем ты? — удивился Чигирев.

— Да вот Игорь мне только сейчас говорил, что Российскую империю уже не спасти.

— Ну, это ты хватил. — Чигирев повернулся к Басову. — Почему же не спасти? Россказни коммунистов! Хочешь, я тебе статистику приведу? Экономика на подъеме. Страна в мировых лидерах и в военном отношении, и в культурной сфере. Становится все больше образованных людей. Россия стоит на пороге создания гражданского общества…

— Экономика здесь ни при чем, — прервал друга Басов. — Экономические неурядицы приводят лишь к экономическим революциям. К социальным революциям приводят противоречия социальные. А в социальном плане Российская империя прогнила. Ладно, ребята, не хочу я об этом больше говорить. А то снова все переругаемся. Давайте лучше выпьем за нас, хороших. А еще за то, чтобы всем нам целыми в грядущей переделке остаться.

Они сдвинули бокалы с вином.

— Убивали меня уже однажды, — заметил Крапивин. — Мы ведь в каком-то роде бессмертные. Хоть это радует.

— Умирать, даже если знаешь, что все равно останешься жив, — дело неприятное, — ответил Басов. — Так что экспериментировать с этим не советую.

— Да и задачу свою хотелось бы выполнить, — добавил Чигирев. — Ведь если не выживем, вход в этот мир для нас будет закрыт. Кстати, Вадим, мог бы я у тебя немного поучиться стрельбе?

Крапивин внимательно посмотрел на Сергея.

— Отчего же, — медленно произнес он. — Приходи.

— И я, — подал голос Янек. — Можно, я тоже буду учиться у вас стрельбе, дядя Вадим?

— Ну хорошо, — довольно усмехнулся Крапивин. — Мужчина должен уметь владеть оружием.

— Ты бы лучше на латынь подналег, — укоризненно посмотрел на мальчика Басов.

— Да выучу я эту латынь, — проворчал Янек.

— Вот выучишь, тогда и стреляй в свое удовольствие.

— Зачем мне эта латынь, если война надвигается? — вспыхнул Янек. — Да и кому она вообще здесь нужна в двадцатом веке?

— Ну, положим, если захочешь стать врачом, она тебе очень пригодится, — заметил Басов.

— Я буду офицером!

— Жаль, — вздохнул Басов. — В ближайшие сто лет на этой планете будет слишком много тех, кто разрушает и убивает, и слишком мало тех, кто созидает и лечит. Впрочем, вольному воля, спасенному рай. Я лишь хочу, чтобы ты получил хорошее образование. Давай заключим договор. Ты обещаешь прилежно учиться, а Вадим тебя за это учит стрельбе.

— Согласен, — кивнул Янек.

— Значит, так, Вадим, — повернулся Басов к Крапивину, — каждую неделю проверяешь у этого сорванца дневник. Если по латыни неуд, никаких ему стрельб. Пусть отметку исправляет.

— Хорошо. — Крапивин насмешливо посмотрел на притихшего Янека. — Будь спокоен, камрад.

— А не отведать ли нам, господа, телятинки, под бордо третьего года? — азартно потер ладони Басов. — А то мне от салата из политэкономии да винегрета из политики что-то кисло стало.

Остаток ужина протекал спокойно. Словно заключив друг с другом молчаливое соглашение, друзья больше не заговаривали ни о грядущих событиях, ни о вариантах изменения истории. Басов весело балагурил, сравнивая кулинарное искусство поваров «Астории» и их коллег из парижских отелей. Чигирев с юмором рассказывал о чопорности петербургского высшего света и невероятных формальностях, с которыми связано там общение. Янек поделился наблюдениями о проказах местных гимназистов. Один лишь Крапивин сидел погруженный в себя и не принимал участия в беседе.

Когда ужин закончился, Басов взглянул на часы, поднялся из-за стола, пожал руку Чигиреву, крепко обнялся с Крапивиным и сказал:

— Что ж друзья, рад был с вами провести сегодняшний вечер. Однако до поезда всего три часа, а у меня вещи еще не все сложены. Провожать меня не надо. Долгие проводы — лишние слезы. Если только не возражаешь, Сергей, Янек чуть задержится и поможет мне упаковать чемоданы. Я дам ему потом денег на извозчика.

— Конечно, Игорь, — улыбнулся в ответ Чигирёв. — Счастливого пути.

— Удачи тебе, Игорь, — поддержал его Крапивин.

Когда Чигирев с Крапивиным вышли, Янек хитро посмотрел на Басова и заметил:

— Мне кажется, я знаю, дядя Игорь, почему вы отказали нам в поддержке.

— Почему, позволь узнать? — спросил Басов.

— Вы не согласны с тем, чего мы хотим.

— Что ты имеешь в виду?

— Крапивин хочет сохранить Российскую империю, а вы считаете, что она должна погибнуть. Отец хочет построить в России демократическое государство, а вы не верите, что Россия может быть демократической страной. Поэтому вы не участвуете в их затеях. И вы русский. Поэтому вам безразлично, обретет Польша независимость или нет. Поэтому вы не хотите помогать мне. Я прав?

— Нет. — Басов сделал небольшую паузу. — Я тебе могу точно сказать, что империю можно сохранить, Россия вполне может стать демократической страной. И я искренне поздравлю поляков, если они обретут независимость. Просто все это мне… безразлично.

— Неужели вас не волнует грядущая гибель миллионов?! — воскликнул Янек. — Неужели безразлична предстоящая тирания?!

— Это мне небезразлично. Но, видишь ли, дело в том, что форма не имеет значения. Если люди хотят диктовать свою волю другим, неизбежна война. Если хотят жить за счет других, неизбежна социальная несправедливость. Все зло кроется в основных человеческих пороках: жадности, трусости, честолюбии. Для людей, живущих здесь, это более чем актуально. Значит, будет большая драка, много жестокостей и несправедливости. В какие одежды будет рядиться насилие, произойдет оно под флагом религии, империи или коммунизма, не суть важно.

— Почему же вы здесь остаетесь? — удивился Янек.

— А ты думаешь, в других веках иначе? — расхохотался Басов. — Каждому кажется, что те времена, которые выпали на его долю, — самые худшие. В Средние века гвельфы дерутся с гибеллинами. В двадцатом веке — Запад с коммунистами. В основе одно — желание власти и денег. Я не в силах вразумить все человечество. Мне достаточно одного малолетнего балбеса, который так и рвется в гущу драки. Ладно, заболтались мы с тобой, а время идет. Давай поднимемся ко мне в номер.

Понурясь, Янек последовал за Басовым. Вместе они прошли через роскошный, наполненный богато одетой публикой ресторан, поднялись по устланной красным ковром лестнице и вошли в номер, который занимал Басов. К удивлению мальчика, ни упакованных, ни раскрытых чемоданов, ни каких-либо вещей, которые следовало собирать, в номере не было.

— Где же ваш багаж? — повернулся он к Басову.

— В пути, — неопределенно буркнул тот, закрывая дверь.

— Зачем же вы меня позвали?

— Я хотел с тобой поговорить.

— О чем?

— О твоем будущем.

— Я сам решу, что мне делать и как жить, — насупился Янек.

— Безусловно, но, если позволишь, я дам тебе несколько советов. — Басов сел в кресло перед журнальным столиком и жестом предложил Янеку сесть напротив. — Ты знаешь, я просмотрел карту твоей личности.

— Что?!

— Гороскоп. Расшифровку психотипа. Называй как хочешь. Короче, я собрал все данные о твоих наклонностях и способностях. Ты знаешь, из тебя может получиться блестящий врач.

— Я вам уже говорил: я не хочу быть врачом, я хочу быть воином! — запальчиво ответил Янек.

— Военным, ты хотел сказать, — возразил Басов. — Воин — это отношение к жизни. К профессии оно отношения не имеет. Ты можешь быть врачом, коммерсантом, ремесленником и идти по пути воина. А можешь служить в армии и вести себя, как торгаш. Впрочем, это не о тебе. На путь воина ты уже встал. Но я сейчас говорю о твоей профессии.

— Сейчас моей стране нужна моя помощь, чтобы обрести независимость, — гордо заявил Янек.

— Сейчас — это когда? — мягко поинтересовался Басов. — В начале или в конце двадцатого века? Она обретет ее и без тебя. А хочешь, я проведу тебя в пятнадцатый или семнадцатый век? Там Польша свободное и сильное государство. Освобождать его вообще не требуется.

— Здесь Польше нужно освободиться, — упрямо повторил Янек. — Может, она и получит независимость без меня. Но потом утратит ее. Я смогу предотвратить это. Это будет великий перелом в ее истории.

— Попытайся, — безразлично бросил Басов. — Но есть и иная возможность. Хочешь, я возьму тебя в путешествие? Мы проедем по множеству стран в различные эпохи. Увидим, как менялись представления людей о мире. Ты поймешь кое-какие исторические последовательности, узнаешь, почему те или иные страны прошли именно своим путем. Постигая множество форм, можно начать разбираться в сути вещей. Потом ты осознанно выберешь профессию и свой путь. Решайся.

Янек встал из кресла и нервно походил по комнате. Предложение Басова было заманчивым и тем более привлекательным, что путешествовать предстояло с самим дядей Войтеком, кумиром и примером для подражания. Но как все это противоречило тому, о чем мечтал мальчик! Его душа требовала действия. Немедленного, решительного.

Янек подошел к окну и облокотился на подоконник. Перед ним, посреди заснеженной площади, освещенной тусклым светом фонарей, несся на бронзовом коне российский император — угнетатель и поработитель.

— Я останусь здесь. — Янек решительно повернулся к Басову. — Я хочу попытаться все изменить.

— Как хочешь. В конце концов, еще никто не пришил к себе по прямой дороге. — Басов поднялся из кресла, достал из портмоне десять рублей и положил на столик: — Это тебе на извозчика.

— Это много, — заметил Янек.

— Деньги не имеют значения. Мне пора. Удачи тебе.

— Можно, я поеду с вами на вокзал?

— Зачем эти несовершенные приспособления, когда есть значительно более удобные средства? — делано усмехнулся Басов и двинулся к противоположной от входа стене.

На глазах у изумленного мальчика стена словно растворилась в воздухе, а за ней возникла поляна, покрытая мягкой зеленой травкой. На горизонте маячили горы, покрытые сверкающими шапками белого снега. Пропустив Басова, стена, словно по мановению волшебной палочки, возникла снова, заслонив открывшийся было величественный вид.

ГЛАВА 7 Распутин

Чигирев поднялся по лестнице. Эти парадные подъезды петербургских домов он помнил еще по своему миру. Только в начале двадцать первого века они были грязными, обшарпанными и неизменно воняли какой-то гадостью, а здесь подъезд был чист, хорошо убран и не беспокоил обоняния прохожих неприятными запахами. Впрочем, в сравнении с теми подъездами, где уже побывал Чигирев, этот был весьма невзрачный. Не было здесь дорогих ковровых дорожек на лестнице, затейливых искусных витражей на окнах, цветов в вазах на подоконниках. Да и сам дом, расположенный на Гороховой улице ближе к ипподрому, совсем не входил в список привилегированных. Но надо было видеть, с каким благоговением поднималась по этой невзрачной лестнице госпожа Пистолькорс. Словно восходила к святилищу, к храму великого божества. Добравшись до нужного этажа, она позвонила в дверь и многозначительно посмотрела на спутника, словно проверяя, испытывает ли он должное благоговение перед обиталищем святого человека. Чигирев поспешил изобразить на лице гримасу паломника, трепещущего перед святыней.

Дверь открыла женщина средних лет, низко поклонилась и сообщила:

— Григорий Ефимович ждет вас.

В приемной толпилось множество народу, однако вновь прибывших проводили прямо в кабинет с плотно зашторенными окнами и освещенный одной лишь лампой. Там, из полутьмы, из дальнего угла на них взглянули колючие, словно прошивающие насквозь глаза. Невероятную психическую силу человека, скрывавшегося в глубине комнаты, историк ощутил едва ли не кожей.

Следом за своими спутницами Чигирев истово перекрестился на образа и… потупился, настолько тяжело было чувствовать на себе взгляд Распутина.

— Вот, Григорий Ефимович, привели к вам Сергея Чигирева, — произнесла госпожа Пистолькорс. — многие годы он жил в землях языческих, африканских. Многие чудные дела и обряды нехристианские видывал. Ныне же, вернувшись в отчизну, порешил он к благодати православия припасть. Вот мы с Анной и присоветовали ему к тебе явиться да вразумление от тебя услышать. Может, поможешь ты ему скверну языческую очистить. А может, и тебе интересны будут рассказы его об обычаях языческих.

— Аннушка прислала, говоришь? — Распутин поднялся с дивана и вышел на свет. — Добро.

Чигирев теперь смог лучше рассмотреть «старца». Тот был высок, но почему-то не производил впечатления физически сильного человека. Более того, взглянув на Распутина глазами фехтовальщика, Чигирев вдруг понял, что не побоялся бы вступить в бой против этого гиганта. Не было в нем ощущения цельности, готовности к схватке. Двигался Распутин как-то скованно, особенно в пояснице и плечах. Впрочем, все это с лихвой покрывала невероятная психическая энергия, присутствовавшая в этом человеке. Его глаза словно прошивали насквозь, буравили, приковывали к себе.

— Ну что же ты стушевался, милый? — Распутин подошел почти вплотную к Чигиреву и ладонью разгладил свою бороду.

— Да вот, как-то непривычно здесь, Григорий Ефимович, — промямлил Чигирев, с трудом заставив себя взглянуть в глаза «старцу».

— Что же необычного? — усмехнулся Распутин, внимательно разглядывая Чигирева, и вдруг замолчал, впившись глазами в гостя.

Несколько секунд длилась пауза, после чего Распутин вдруг широким жестом перекрестил Чигирева и проговорил, медленно растягивая слова:

— Нету в нем беса. И не было. Чист он. Хоть и в язычестве пребывал, но чище многих, кто кажное воскресенье в церкви поклоны бьет. Но человек сей не от мира сего.

— Что же значит сие, батюшка? — тихо спросила госпожа Пистолькорс.

— Выйдите все, — резко потребовал Распутин. — Меня с Сергеем оставьте.

Не проронив ни слова, женщины покинули комнату, прикрыв за собой дверь. Распутин медленно подошел к столу, взял стоявшую там бутылку и разлил из нее красное вино в два хрустальных бокала.

— Пей, — указал он Чигиреву на один из бокалов. — Мадера.

Историк подошел к столу, взял бокал и сделал несколько глотков. Вино показалось ему слишком сладким.

— Не видел я еще такого. — Распутин одним глотком осушил свой бокал. — Откуда ты?

— Издалека.

— Так и знал, что не скажешь, — проворчал Распутин после непродолжительной паузы. — Зачем пришел? На погибель или на спасение?

— На спасение, Григорий Ефимович.

— Говори, — потребовал Распутин.

— До революции осталось четыре года, — заплетающимся языком произнес Чигирев. — Погибнет вся императорская семья. Страна будет разрушена. На семьдесят с лишним лет в ней установится кровавый режим. Потом снова хаос. Из великой империи мы превратимся в отстающую страну на задворках цивилизации.

— Как предотвратить?

— Через полтора года начнется мировая война. Россия вместе с Англией и Францией выступит против Германии и Австрии. Это будет началом конца.

Распутин с силой запустил свой бокал в дальнюю стену, и тот разлетелся на множество осколков.

— Говорил я Папе, не надо с германцем воевать.

— Я знаю, Григорий Ефимович, что вы хотели предотвратить войну, но вам это не удалось. Теперь мы должны суметь. Это единственный способ предотвратить революцию.

— Так, стало быть, ты из будущего, — протянул Распутин. — По доброй воле сюда попал али нет?

— Не по доброй. Но раз уж здесь, то хочу предотвратить катастрофу.

Распутин нервно походил по комнате.

— То-то чую, не из этого ты мира. Дух от тебя не ангельский, не дьявольский, но и не нашенский. Чужой, — и вдруг вплотную подошел к Чигиреву: — скажи, меня убьют?

— Убьют, — чуть помедлив, ответил Чигирев. — Перед самой революцией. В декабре шестнадцатого

— Кто?

— Никто не узнает, — уверенно соврал Чигирев, — Вас просто найдут застреленным на улице.

— Это все они, родственнички императорские, — прорычал Распутин и снова заметался по комнате.

— Григорий Ефимович, — подал голос Чигирев, — я постараюсь вам помочь. Но и вы помогите стране. Если мы не предотвратим войну, погибнут десятки миллионов. Страна погибнет.

— Ты уверен, что если не будет войны, то и революции не случится? — остановился Распутин.

— Я уверен, что, если начнется война, революция неизбежна. Реформы, конечно, нужны будут в любом случае. Но если начнется война, и они окажутся бессмысленны.

— Надо, чтобы император чаяния народные сам слушал, а не через дворян правил, — воздел узловатый палец к потолку Распутин. — Чтобы болтуны эти думские власти не имели. Надо, чтобы правил государь не по воле толстосумов да худых советников, а глас одного лишь Бога слушал.

— Ну да, это конечно, — замялся Чигирев. — Но сейчас главное — предотвратить войну.

— Сам знаю. — Распутин пятерней взъерошил свои волосы. — Да как? Все императорские родственнички лишь о войне и говорят. Уломают они Папу, ой уломают.

— Надо придумать, Григорий Ефимович. Иначе всем нам не жить. Россию потеряем.

— И то верно. Ну да обмыслим еще. Нынче что-то я себя плохо чувствую. Ты завтра ко мне приди. Обговорим. Да почаще ко мне ходи. Нам с тобой много еще о чем поговорить надобно.

— Конечно, Григорий Ефимович, непременно приду. — Чигирев начал медленно отступать к выходу.

— Погодь, — окликнул его Распутин. — Тебе-то самому чего надо?

— Мне? Ничего.

— Ты при службе?

— Нет пока.

— Так не годится. В Петербурге все при службе быть должны. Ну-ка я тебе отпишу. Сам решишь, к кому с ентой бумаженцией идтить.

Распутин схватил листок бумаги, карандаш и принялся что-то писать, потом сунул свою писульку в нагрудный карман пиджака Чигирева и почти вытолкнул его в приемную:

— Ну, ступай, милый. Мне нынче одному побыть надобно. Завтра приходи. Господь с тобой.

Когда двери кабинета закрылись, к историку подскочила госпожа Пистолькорс.

— Что же вам поведал старец? — дрожащим от волнения голосом спросила она.

— Благословил, — ответил Чигирев. — Велел почаще заходить.

— Ах, какая благодать! — всплеснула руками Пистолькорс. — Вам надо непременно воспользоваться этим предложением и почаще бывать у старца.

— Да, конечно, — пробурчал Чигирев. — Извините, мне надо ехать. Свидание со святым старцем — такое потрясение для меня. Я хотел бы немного побыть один.

— Как я вас понимаю, — сочувственно покачала головой Пистолькорс. — Конечно, поезжайте. Всего вам доброго.

Спешно натянув в прихожей галоши и пальто, Чигирёв выскочил на лестницу и только здесь вытащил записку Распутина. Чудовищными каракулями там было написано: «Милай дарагой памаги Серегею».

«Что же, с такой рекомендацией можно в любое министерство устроиться, — подумал Чигирев. — Уже неплохо».

Он сбежал по лестнице, миновал трех господ крепкого телосложения, со скучающим видом околачивающихся на площадке, выскочил на улицу и почти сразу поймал лихача.

— В Ковенский! — скомандовал Чигирев, усаживаясь в сани.

— У Гришки, у Распутина, что ли, был, барин? — оскалился извозчик, указывая на дом.

— Не твоего ума дело, — буркнул Чигирев.

— Как скажете, барин. — Извозчик подхлестнул лошадей и, сплюнув на землю, процедил: — Тьфу, нечистая.

ГЛАВА 8 Совещание

Сани свернули со Знаменской улицы и остановились у дома в Ковенском переулке, где снимал квартиру Чигирев. Историк расплатился с извозчиком и буквально взлетел на третий этаж. Успех сегодняшнего дня окрылил его. Теперь ему срочно хотелось что-то делать, лететь куда-то, реализовывать проекты, свергать и назначать правительства. Сейчас он решил срочно заняться составлением плана преобразования страны, который можно было бы воплотить с помощью Распутина. Никогда еще судьба не давала ему столь великолепного шанса изменить историю отечества.

Дверь ему открыла горничная и, присев в глубоком реверансе, сообщила, что их благородие господин штабс-капитан Крапивин уже полчаса дожидаются господина Чигирева. Сергей хлопнул себя по лбу в досаде, что забыл о назначенной встрече, быстро скинул пальто и галоши и прошел в гостиную, где ему навстречу поднялся Вадим. В очередной раз историк отметил про себя, что форма чрезвычайно идет Крапивину, а сам он заметно приободрился. Чигирев не видел Крапивина таким энергичным с тех пор, как спецназовец потерял свой отряд и вынужден был пуститься в скитания.

— Здравствуй, Сергей, опаздываешь, — прогудел гигант.

— Извини, совершенно забыл о том, что мы договаривались сегодня. Дела, — пожал ему руку Чигирев, — Какие у тебя могут быть дела? — недовольно фыркнул Крапивин.

— Можешь себе представить, имеются.

— Пожалуй. — Лицо Крапивина внезапно посуровело. — Вот об этом я пришел к тебе поговорить.

— Нельзя было обсудить это в тире?

— Нет, там слишком много народу. Нам могли помешать.

— Хорошо, давай поговорим. — Чигирев плотно закрыл дверь и уселся напротив Крапивина. — Хочешь чаю… или чего покрепче?

— Нет, спасибо.

— Хорошо. Тогда я тебя слушаю.

— Ни для тебя, ни для меня не секрет, что мы остались здесь, чтобы поменять историю, — начал Крапивин. — И ты, и я желаем добра России, хотя видим ее благо по-разному. И для тебя, и для меня начало гражданской войны — это полный провал. Хотя бы здесь ты со мной согласен?

— Вполне. Но к чему ты все это говоришь?

— К тому, что, реализуя наши планы, мы с тобой можем помешать друг другу. А этого не хотелось бы. Ведь наша ближайшая цель — не допустить революцию. Или ты считаешь, что это благо?

— Ни в коем случае. И ты, и я знаем, что у Временного правительства мало шансов удержать власть. Если ее возьмут большевики, всему конец.

— Хорошо. Хоть здесь мы мыслим одинаково. Давай договоримся: наша с тобой цель — остановить революцию.

— Все так, — кивнул Чигирев. — И я уже предпринял кое-какие шаги для этого.

— Интересно. Позволь узнать какие.

— Непосредственным толчком к революции явилась Первая мировая война. Если удастся избежать вступления в нее России, то революционный взрыв можно хотя бы отсрочить.

— Интересно, как ты собираешься это сделать, — усмехнулся Крапивин.

— А тебе эта задача кажется невыполнимой?

— Как минимум непростой. Я сейчас очень много общаюсь с офицерами. Штабными, полевыми, несущими службу в столице и прибывшими с периферии. Все они буквально бредят войной. Армия желает смыть с себя позор неудачной японской кампании. Это касается всех, от прапорщиков до генералов. Когда вся армия рвется в бой, остановить ее не так просто. Большинство офицеров Генштаба считают, что в случае победы над Германией, Австрией и Турцией Россия может усилить свое влияние на Балканах и получить контроль над Босфором и Дарданеллами. Кроме того, монархисты считают, что война позволит укрепиться самодержавию, а либералы — что она продемонстрирует преимущества конституционного строя. Буквально все общество за войну.

— И революционеры в том числе, — поддержал его Чигирев. — Эта публика только и мечтает о войне, поскольку надеется, что война приведет к революции. Да и остальное похоже на правду. По крайней мере то, что я узнал сегодня, подтверждает твои слова.

— А что ты узнал? — насторожился Крапивин.

— Я получил подтверждение, что существует влиятельная партия войны в самом семействе Романовых.

— От кого?

— От Распутина, — чуть помедлив, ответил Чигирев.

— Значит, ты связался с Гришкой, — фыркнул Крапивин.

— А что в этом плохого?

— Вот как раз об этом я и хотел с тобой говорить.

— О Распутине?

— Да. Знаешь, я недолго здесь, но уже понял, что Распутин чрезвычайно дискредитирует царскую семью. Его имя на устах буквально всех офицеров и даже низших чинов. Если это не прекратить, то императорская семья окончательно потеряет авторитет и в армии, и в обществе. Это уже начало революции.

— И что ты хочешь?

— Убить Распутина. И немедленно. Пока не поздно.

Чигирев похолодел:

— Его неплохо охраняют.

— Да что ты говоришь? — Крапивин иронично посмотрел на собеседника. — Три филера — это, конечно, серьезный эскорт.

Чигирев осекся. Действительно, предположить, что для подполковника спецназа, который двадцать лет посвятил разведке, диверсиям и покушениям, три филера начала двадцатого века представят серьезное препятствие, было, мягко говоря, опрометчиво.

— Пожалуйста, не убивай его, — попросил историк.

— С какой стати?

— Это наш единственный шанс предотвратить войну.

— Почему?

— Единственная придворная партия, которая выступает против войны, — это партия императрицы. Она немка. Конфликт России с Германией чрезвычайно невыгоден ей. Кроме того, она интуитивно чувствует угрозу престолу, которую несет предстоящая война. Распутин — очень сильная карта в придворном пасьянсе. Вместе с императрицей они могут убедить Николая Второго не вступать в войну.

— Логика здесь есть, — недовольно поморщился Крапивин, — Хотя очень хочется шлепнуть этого шарлатана. Послушай, а нельзя ли изменить политику?

— Что ты имеешь в виду?

— До начала войны еще полтора года. Если Россия вступит в союз с Германией? Подумай, ведь в нашем мире Германия наступала первые полтора года войны и выдохлась лишь к шестнадцатому году. А ведь она сражалась на два фронта. Представь теперь, что было бы, если бы Россия подпитывала ее своими ресурсами и не оттягивала части на восточном фронте! Париж и Лондон пали бы за год-полтора. Мы могли бы выйти к Индийскому океану и получить английские колонии. Чем не компенсация проливов? Армия получила бы победу. Общество бы консолидировалось. Революцию можно было бы отсрочить минимум на десять лет и за это время провести нужные реформы.

— Красиво говоришь, — усмехнулся Чигирев. — Может, оно было бы и лучше. Тебя, кстати, не волнует судьба Англии и Франции под немецкой оккупацией?

— Плевал я на них! — отмахнулся Крапивин. — Меня Россия интересует. Кстати, если бы Германия не проиграла в Первой мировой войне, глядишь, нацисты там к власти не пришли бы.

— Складно. Только не выйдет ничего.

— Думаешь, опоздали?

— Да. И как минимум лет на пятьдесят. Россия давно уже хочет объединить под своим скипетром все славянские народы. На это нацелена вся политика на Балканах. И Австрия хочет прибрать Балканы, А Австрия — ближайший и естественный союзник Германии. Спор зашел уже так далеко, что вряд ли в обозримом будущем Россия сможет стать другом Австрии, а значит, и союзником Германии.

— Жаль, — вздохнул Крапивин. — А могло бы получится недурно. По крайней мере и у нас, и в Берлине сохранились бы монархии…

Крапивин осекся. Чигирев проследил за его взглядом и увидел, что на пороге гостиной стоял Янек.

— Здравствуйте, — сказал мальчик.

— Здоров, — ответил ему Крапивин.

— Ты почему так поздно? — насупился Чигирев.

— Латынью занимался, — буркнул Янек. — У меня, кстати, четыре. Так что, с вашего позволения, я завтра у дяди Вадима в тире.

— Покажи дневник, — потребовал Крапивин.

Янек достал из портфеля дневник и, подойдя, протянул его штабс-капитану. Однако тот неожиданно перехватил его руку и, молниеносно подставив подножку, бросил парня на ковер.

— Вы что?! — тут же вскочил Янек.

— Это тебе наука, не зевай, — усмехнулся Крапивин. — Опасный противник о своих намерениях никогда не предупреждает, запомни это. Ладно, верю, что у тебя четверка. Завтра в тир приходи.

— Иди пока в столовую, Янек, — сказал Чигирев. — Мы скоро придем.

Когда Янек вышел, Чигирев повернулся к Крапивину:

— Ужинать будешь?

— Нет, мне пора, — отозвался штабс-капитан. — А за парнем присмотри. Что-то у него глаза больно бегают.

— О чем ты?

— Да так. Не верю я, что он латынью занимается. Внимательнее будь. Горяч он. А настоящая опасность никогда не видна. Это и тебе запомнить не мешает.

ГЛАВА 9 Подготовка

Эхо выстрелов стихло под сводами тира.

— Сносно, — одобрил Крапивин. — Технику ты вполне освоил. Только что-то ты сегодня очень напряжен. Выбрось все мысли из головы. Без этого меткой стрельбы не будет.

— Да, ты прав, — согласился Чигирев. — Семейные проблемы, знаешь ли.

— Большие детки — большие бедки, — усмехнулся Крапивин. — Оно и понятно.

— Вроде того. С сыном никак контакт наладить не могу. Полтора года уж вместе, а он все волком смотрит. По сути, только день, когда мы познакомились, был нормальным. Потом пошли проблемы.

— А мне твой парень нравится. Боевой такой. Да и со стрельбой и рукопашным боем большие успехи делает. Хотя, конечно, в шестнадцать лет каждый думает: «Как это у таких бездарных родителей мог появиться такой талантливый ребенок, как я?» Так что тебе могу только посочувствовать.

— И это тоже. Хотя, знаешь, я слишком многое упустил. Все политикой занимался, смуту прекращал. А собственного сына в чужие руки на воспитание отдал.

Чигирев судорожными движениями перезарядил пистолет и остервенело, почти не целясь, выпустил несколько пуль по мишени.

Отметив, что все выстрелы попали в край черного круга, Крапивин проговорил:

— Если я не ошибаюсь, Игорь еще тогда тебя предупреждал: нельзя с полной отдачей заниматься и семьёй, и политикой. Что-то должно быть главным. А значит, чем-то нужно поступиться. Ты выбрал политику. Значит…

— Сам знаю, — прервал его Чигирев. — Не трави душу.

Он снова поднял пистолет, тщательно прицелился, мягко спустил курок и всадил пулю точно в «десятку».

— Меня не только это волнует, — продолжил он. — Сам знаешь, сейчас июнь. Четырнадцатый. Мне неспокойно. Хоть и меры я принял, но все же…

— И какие же это меры? — насмешливо поинтересовался Крапивин.

Чигирев воровато оглянулся и понизил голос до шепота:

— Распутин! Ты ведь знаешь, он считает меня своим другом.

— Да, это серьезно, — состроил комическую гримасу Крапивин.

— Куда больше? Мы с тобой еще полтора года назад поняли, что все общество здесь просто рвется к войне. Я не вижу других возможностей.

— Да и это невеликий шанс. Ты сам говорил, что и в нашем мире Распутин пытался предотвратить войну и добиться союза с Германией, но у него ничего не вышло. Когда в игре интересы империй и миллиарды золотых монет, истерики даже горячо любимой Николашкой императрицы значат немного.

— Тогда скажи, что делать. Или предлагаешь сидеть сложа руки?

Крапивин молча начал заряжать свой револьвер.

— Ты что-то предпринял? — догадался Чигирев.

Крапивин загадочно улыбнулся.

— Вадим, мы же договаривались рассказывать друг другу о своих действиях! По крайней мере пока угроза большевизма не будет предотвращена.

— Если друзья не могут помочь, надо заставить врагов стать союзниками.

Крапивин вскинул пистолет и семью точными выстрелами с пулеметной скоростью поразил семь мишеней.

— Вадим, пожалуйста, расскажи мне, — попросил Чигирев.

— Я слил австрийской разведке информацию о покушении, готовящемся на эрцгерцога Фердинанда в Сараево.

— Что?!

— Что слышал. Только не расспрашивай меня в подробностях. У меня полтора года ушло на эту операцию. Я приступил к ней сразу после нашего с тобой разговора тогда, в Ковенском переулке. Я изобразил из себя любителя выпивки, женщин, игрока и мота, которому катастрофически не хватает денег. Естественно, мной сразу заинтересовалась иностранная резидентура. Мы, преподаватели академии, все под пристальным вниманием иностранных разведок. Из всех поступивших предложений я выбрал, разумеется, австрийское… И тут же доложил начальству о вербовке. Сейчас я участвую в достаточно сложной игре, в ходе которой наш Генштаб дает всякую дезинформацию немцам. Впрочем, это тебя не касается. Важно то, что австрийцы считают меня своим агентом. И вот несколько месяцев назад, среди других сообщений, я подсунул информацию, что, по моим данным, сербские террористы готовят покушение на эрцгерцога в Сараево. Ну, и чтобы добавить гарантий, я сообщил в сербское посольство, что некая террористическая группа в Сараево готовит покушение на Фердинанда. Якобы я получил эти данные от своего родственника — радикально настроенного петербургского студента.

— Неглупо, — похвалил Чигирев.

— Еще бы, — самодовольно усмехнулся Крапивин. — Если не будет покушения, не будет и повода к войне.

— Положим, таких поводов может создаться еще много, — заметил Чигирев.

— В нашей ситуации несколько месяцев отсрочки — уже благо. Может, твой Распутин свое дело успеет сделать. Может, обстановка переменится. Да даже если армия хоть немного лучше подготовится, уже хорошо.

— Однако сегодня утром я прочел в «Биржевых ведомостях», что завтра начинается визит эрцгерцога Фердинанда в Сербию.

— Что?! — Чтобы не выдать своих эмоций, Крапивин прикусил нижнюю губу. — Ты уверен?

— Абсолютно.

— Странно, — протянул Крапивин. — Впрочем, может быть, они предприняли необходимые меры безопасности. Может, Гаврила Принцип и его группа уже арестованы.

— Я надеюсь на это.

— А что может быть еще? Как офицеры австрийской разведки могут подставить наследника престола под пули?!

— Могут. Если очень хотят, чтобы началась война. Возможно, там тоже идет своя политическая игра, в которой наследник — лишь разменная монета. У сербов тоже могут быть свои интересы. Не забывай, что совсем недавно окончились две балканские войны. Может, они хотят спровоцировать новую, перетянуть на свою сторону Россию и получить свои выгоды. Или ты думаешь, что только в России все общество стремится к войне? Если бы это было так, думаю, мировой войны не получилось бы. В конце концов, австрийская разведка и сербская полиция могут просто проигнорировать твои сообщения. Мало ли что говорит какой-то офицерик в Петербурге.

— Надеюсь, что ты не прав. Впрочем, если это и так, то нам надо хотя бы максимально отсрочить вступление России в войну. Пусть хотя бы будет произведено достаточно оружия и подготовлена армия. Здесь твой Распутин может оказаться незаменим, чтобы оттянуть войну. Хотя, если честно, противно в эти игры играть. Да и «старца» этого шлепнуть побыстрее не мешало бы. Я ведь не шучу, когда говорю, что каждый день его пребывания при дворе подрывает основы престола.

Дверь тира скрипнула, и оба собеседника повернулись навстречу вошедшему. Перед ними стоял высокий статный кавалерийский генерал-майор.

— Здравия желаю, ваше превосходительство, — откозырял ему Крапивин.

— Здравствуйте, — ответил на приветствие генерал. Он говорил по-русски весьма четко, но с заметным акцентом. — Не вы ли штабс-капитан Крапивин, наставник по стрелковому делу?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Очень приятно. Я — Карл Густав Эмиль Маннергейм, командир лейб-гвардии уланского полка, расквартированного ныне в Варшаве. Прибыл в Петербург по делам службы и зашел в академию повидать старых сослуживцев. Я здесь некогда верховую езду преподавал, знаете ли. Вот мне и рассказали, что появился некий преподаватель, поражающий всех невиданным искусством стрельбы. Не соблаговолите ли провести небольшую демонстрацию?

— К вашим услугам, ваше превосходительство, — Если я не вовремя, могу зайти попозже. — Маннергейм посмотрел на Чигирева.

— Что вы, ваше превосходительство. Ко мне просто зашел старый друг. Простите, что не представил его вам. Сергей Чигирев — профессор истории Санкт-Петербургского университета. Однако он уже собирался уходить.

— Да, конечно, — засуетился Чигирев. — Мне действительно пора. Всего доброго.

Выходя из здания тира, Чигирев лихорадочно прикидывал, какие грандиозные возможности открывает знакомство с будущим президентом Финляндии и сможет ли Крапивин в должной степени воспользоваться ими.

Лихач быстро довез Чигирева до дома. С тех пор как, воспользовавшись запиской Распутина, историк устроился в Петербургский университет, они с Янеком переехали на Васильевский остров. Так уж было заведено в здешнем Петербурге, что все, от разнорабочих до наиболее высокооплачиваемых специалистов, стремились селиться поближе к месту работы, экономя время и деньги на дорогу. Городской транспорт стоил дорого. Одна поездка на трамвае обходилась от десяти до пятнадцати копеек. Это при том что фунт копченой колбасы двадцать копеек стоил. Накладно. Проще было поменять жилье, чем каждый день добираться до работы и обратно на извозчике или трамвае. Благо проблем с арендой жилья любого класса здешний Петербург еще не ведал и, в отличие от других европейских столиц, не был разделен на районы престижные и непрестижные. Бедные люди селились на чердаках и в подвалах в самом центре, а инженеры и промышленники часто обосновывались на окраинах, поближе к заводам. По набережным Малой Невы, на Петроградской и Выборгской сторонах, рядом с бараками и частными домиками рабочих уже вовсю росли роскошные особняки хозяев и управляющих заводов, а в подвалах доходных домов на Невском, Литейном, Гороховой сушились портянки и пахло махоркой крестьян, пришедших в столицу на заработки.

Разумеется, с запиской Распутина Чигирев мог получить куда более значимый пост, устроиться в любом министерстве, занять видную государственную должность. Однако менее всего он хотел быть связан с режимом, доживающим свои последние годы. В отличие от Крапивина Чигирев считал, что империя обречена. Обречен ее устаревший бюрократический государственный аппарат. Более того, время, когда он мог бы быть реформирован, оказалось безвозвратно упущено. Революция неизбежна, считал Чигирев. Как и всякая революция, она не обойдется без крайностей, и представителям старого административного аппарата будет заказан путь к власти в новом обществе. А историк хотел власти. Он жаждал ее, но не из честолюбия. Он мечтал увидеть Россию демократической, сильной, богатой. Чигирев не верил, что старая, прогнившая имперская бюрократическая машина будет способна к каким-либо кардинальным реформам. Внедряться в нее вдвойне бессмысленно. Сейчас это означало бы обречь себя на бесполезную борьбу с неповоротливой бюрократической машиной, которая работает лишь ради самосохранения. В будущем это означает клеймо приспешника старого режима. Нет, Чигирев не пойдет на это. Он сумеет дождаться своего часа.

Увидев записку Распутина, университетское начальство с чрезвычайной легкостью «поверило», что все документы об образовании потеряны Чигиревым вследствие несчастного случая, и зачислило его ассистентом на кафедру истории российского средневековья. Впрочем, историк даром времени не терял и за год с небольшим написал и с блеском защитил диссертацию по истории Смутного времени. Получив ученую степень, историк (опять же не без помощи Распутина) быстро добился профессорской должности и непринужденно вошел в круг либеральной интеллигенции.

«Африканские подвиги» были забыты, благо Чигирев сам разорвал отношения с большинством людей, которые принимали его полтора года назад как великого путешественника. Свои связи с Распутиным историк тоже не афишировал, поскольку это могло дискредитировать его в глазах либеральной общественности. Он исподволь готовил свою будущую политическую карьеру. Основной круг его общения сейчас составляли члены кадетской партии. Чигирев уже сумел наладить достаточно близкие дружеские отношения с несколькими депутатами Государственной Думы и был даже представлен лидеру кадетов — Павлу Николаевичу Милюкову.

Впрочем, все грандиозные планы по преобразованию России не стоили бы и медного гроша, если бы события пошли тем же путем, что и в мире Чигирева. Там либеральное правительство, на реформы которого так рассчитывал Чигирев, не выдержало напора большевиков и потеряло власть. Этого допустить было нельзя: жизнь показала, что гражданская война окончится не в пользу демократов. Конечно, Чигирев знал несколько поворотных точек в этой войне, с которых мог бы начаться отсчет иного хода событий, однако лучше всего было предотвратить саму войну. Таким образом, следовало предпринять все меры, чтобы буржуазная революция произошла в значительно более благоприятных условиях, чем те, которые должны были сложиться к февралю семнадцатого, В то, что войну удастся предотвратить, Чигирев не верил, но предпринимал все усилия, чтобы отсрочить ее. Теоретически это могло бы дать шанс для более успешного вступления в нее России. Уже это само по себе должно было предотвратить грядущие революцию и приход к власти большевиков. Шанс, конечно, был невелик, но его стоило использовать.

То, что Чигирев услышал сегодня от Крапивина, чрезвычайно порадовало его, но все же на сердце у историка было неспокойно. Приближался роковой день, когда в Сараево должны были прозвучать выстрелы, положившие начало всеобщей бойне.

Расплатившись с извозчиком, Чигирев взбежал по лестнице на третий этаж. Появившееся еще утром чувство тревоги почему-то стремительно нарастало в нем. Впрочем, теперь уже ему казалось, что плохое предчувствие связанно не с предстоящими грандиозными историческими событиями, а с какой-то иной опасностью, куда более близкой, грозящей ему лично. Отмахнувшись от назойливого внутреннего голоса, Чигирев нажал на кнопку звонка своей квартиры. Дверь открыла горничная. Ее лицо было бледным, а в глазах застыл ужас.

— Сергей Станиславович, — с трудом выдавила девушка, — у нас полиция. Комнату Янека обыскивают.

— Что?! — Историк ринулся в комнату сына.

Там его глазам предстало ужасающее зрелище: в углу, вжав голову в плечи, стоял дворник Пахом, разглядывая, как двое грузных жандармов перерывают личные вещи Янека, а жандармский поручик, усевшись за стол мальчика, с интересом изучал какие-то бумаги.

— Что здесь происходит? — насупив брови, спросил Чигирев.

— Если не ошибаюсь, профессор Чигирев? — поднялся ему на встречу поручик. — Ян Гонсевский ваш племянник?

— Именно так. С кем имею честь беседовать?

— Поручик Спиридонович, — жандарм отдал честь, — имею предписание на обыск личных вещей вашего племянника. Извините, что не дождались вас до начала обыска. Вы слишком долго отсутствовали, а дело срочное.

— По какому праву?

— Видите ли, профессор, ваш племянник арестован на явочной квартире польской боевой подпольной организации.

— Помилуйте, поручик, какая еще боевая организация?! — вскипел Чигирев. — Он же всего лишь гимназист.

— Насчет организации можете не сомневаться, — усмехнулся поручик. — Вот, извольте полюбопытствовать, если читаете по-польски, — устав боевой организации «Армия крайова», найденный в бумагах вашего племянника. А вот пособие по террористической деятельности. Вот револьвер со спиленными номерами и двумя десятками патронов.

Чигирев подошел к столу, словно в тумане отстранил рукой револьвер и взял в руки листки, исписанные латинскими буквами. «Мы, члены Армии крайовой, — прочитал он по-польски, — поклялись бороться с поработителями нашей родины…»

— А насчет молодости вашего племянника мы бы и рады были сделать послабление, господин профессор, — прозвучал над его ухом голос поручика, — но, к сожалению, в момент ареста он оказал сопротивление. Более того, голыми руками несколько минут удерживал полицию на пороге квартиры, что позволило его сообщникам уничтожить списки членов организации. На его счастье, у нас был приказ не применять оружие и взять всех живыми. А мальчишка, однако, прыткий оказался. Трем чинам жандармерии серьезные увечья нанес. Одному даже весьма серьезные, с переломом ключицы и ребер. Насилу его два дюжих жандарма скрутили. Так что при всем к вам уважении, профессор, мерой пресечения избран арест. Да и на простое порицание в качестве наказания можете не рассчитывать. Племянник ваш всю вину на себя принял и объявил себя главой организации.

— Поручик, я прошу вас временно приостановить обыск, — упавшим голосом произнес Чигирев. — Я должен сделать один очень важный звонок.

— Воля ваша, профессор.

Мысленно проклиная свою недальновидность и Крапивина с его преподаванием рукопашного боя, Чигирев выскочил в коридор, сорвал трубку телефонного аппарата и выкрикнул телефонистке цифры номера, словно код спасения. Когда на другом конце провода ответили, историк уже с трудом выдавил из себя:

— Говорит профессор Чигирев. Григория Ефимовича, пожалуйста. Срочно.

— Григорий Ефимович в отъезде, — ответил ему женский голос. — На родине, в селе Покровском. Будет через неделю-другую.

Рука историка, державшая трубку, бессильно опустилась вниз.

ГЛАВА 10 Спасение утопающих

— Прошу вас, передача для Янека Гонсевского, — положил Чигирев узелок на стол перед жандармом, Тот неспешно разобрал содержимое передачи, — Ничего недозволенного нет, — наконец степенно произнес он. — Передача принята.

Чигирев немного помялся, потом как бы невзначай выложил на стол несколько серебряных монет.

— Вы не скажете, как он там?

— Кто? — с прищуром посмотрел на него жандарм.

— Племянник мой, Гонсевский.

— Ах, этот. — Жандарм покосился на монетки. — Грубит, ваше благородие. Сообщников не выдает. Всю вину на себя принимает. За Польшу, говорит, свободную жизнь отдам. А насчет содержания будьте покойны, ваше благородие. Тюрьма, она, ясное дело, не Минеральные Воды, но содержание у нас приличное. Так что на этот счет не извольте беспокоиться.

Чигирев тяжело вздохнул.

— Вот так-то, ваше благородие. — Жандарм насмешливо посмотрел на чудака-профессора, который не сумел разобраться с собственным племянником. — Распустили! Пороть надо было смолоду, чтобы мысли дурные в головы не лезли. А теперь, видишь, в революционеры пошли, молокососы. Теперь полиции разбираться надобно. Вам бы раньше строгость проявить, так нет же, либеральничали. Ну а инородцев этих уж точно к ногтю надо. Иначе они нам на шею сядут.

— А может, перепороли? — Чигирев строго взглянул на жандарма. — Может, оттого за револьверы и хватаются, что не ждут от нас понимания?

— Никак нет, ваше благородие, — ухмыльнулся жандарм. — Я вот своих сызмальства лупил, так они теперь в люди вышли. Один в приказчиках, двое, как я, на службе царю и отечеству. А кто смолоду не порот, тот уж точно в революционеры пойдет, потому как страха в нем не будет.

— А без страха нельзя? Так, чтобы люди сами друг другу вред причинять не хотели?

— Не бывало так, чтобы без страха порядок был. Человек без страха, он, ясное дело, другого обокрасть да обидеть норовит. Вон те же революционеры. Службу государю императору им справно нести не хочется, через это и бунтуют, чтобы власти и добра чужого прибрать. А инородцев, их уж точно в ежовых рукавицах держать надо. Иначе в одночасье к врагам переметнутся.

— Может, оттого и переметнутся, что в ежовых рукавицах держали?

— Так иначе же с инородцами нельзя, — искренне удивился жандарм. — Им волю дай, они такого сотворят. Они от века России враги.

— Так, может, отпустить их? Пусть живут, как хотят.

— Да как же так можно? — возмутился жандарм. — Почто же деды наши их воевали?

— Может, оно и так, — пробурчал Чигирев и двинулся к выходу.

«Ну вот, два классических типажа этого времени, — думал историк, проходя по коридорам тюрьмы. — Первый — Янек. Подавай скорее революцию. „Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…“ Кровью умоются — и ничего больше. С другой стороны — жандарм. Пороть, душить, не пущать — вот и вся философия. Философия здешней власти. Как говорит Басов, каждая проблема имеет простое, доступное для понимания неправильное решение. Проще заставить, чем уговорить или убедить. Конечно, в ответ на насилие возникает ответная реакция. Зреет революция. Вроде все просто. Прекрати давление, и проблема снята. Ан нет. За столетия народ так привык не доверять власти, что любое ослабление нажима воспринимает как ее слабость, как возможность начать бунт. Котел уже доведен до такой стадии кипения, что человек, который отважится открыть клапан, будет неизбежно обварен кипятком. Но и не открывать клапан нельзя. И уж тем более противопоказано усиливать давление. Тогда произойдет взрыв, который погубит всех. И что же делать в такой ситуации? Ясно, что в стране нужно проводить реформы. Но как только их начнешь, сразу спровоцируешь революцию. Становиться на сторону радикалов нельзя. Это путь к гражданской войне и хаосу. Да, прав Басов, с экстремизмом надо завязывать. Больно уж последствия пагубные получаются. Значит, реформы. Медленные и постепенные, при сохранении стабильности. Но стабильность здесь — это тот самый жандарм, для которого решение всех вопросов — шпицрутены. И как реакция — усиление позиций радикальных революционеров. Где же выход? Опять Распутин? Другого не дано».

Дверь квартиры Распутина Чигиреву открыла уже знакомая ему женщина.

— Григорий Ефимович только что из Царского прибыл, — заговорщическим тоном сообщила она. — Расстроен очень. Вы бы в другой день зашли.

— В другой день никак невозможно, — умоляюще проговорил Чигирев. — Вы бы ему доложили обо мне. А уж он пусть сам решает, примет меня или нет.

— Ну ладно, побеспокою, — после непродолжительных колебаний ответила женщина.

Она скрылась в кабинете «старца» и через несколько секунд распахнула дверь перед Чигиревым:

— Проходите. Григорий Ефимович ждет.

Чигирев решительно вошел в кабинет. Распутин в расслабленной позе сидел на диване у дальней стены.

— Явился! — недовольно буркнул он. — Что-то редко ты у меня бываешь. Брезгуешь? А сейчас, видать, хвост подпалили.

— Что вы, Григорий Ефимович! — Чигирев опустился на стул рядом со «старцем». — Вы же знаете, дел много.

— Знаю, — усмехнулся Распутин. — Всем вам от меня что-то надо, но всем вам стыдно показать, что ко мне бегаете.

— Но вы же знаете, Григорий Ефимович, что я не ради себя стараюсь, а за Россию радею. Если бы я захотел, я бы в Америку уехать мог и жить там в свое удовольствие. Но у меня ведь за Россию душа болит. И насчет своего племянника я в первый раз за полтора года обратился.

— Да, это верно, — согласился Распутин. — С племяшом-то твоим дело плохо. Полиция в него вцепилась. Он же людишкам ихним бока намял. Прыткий, видать, мальчонка. Вот они и взъелись. Я уж Джунковского[5] просил. Тот взялся вроде. Но племянник-то твой на каждом допросе про свободу полякам кричит. А жандармские-то генералы, они, сам знаешь, недруги мне. Докладную Папе составили да слух пустили, будто мы с Джунковским этих поляков против государя поддерживаем. Тьфу, твою мать. И угораздило же тебя сестру за католика выдать. Теперь не отмоешься. Так что вытащить твоего племянничка не получится. Но ты не тушуйся. Ни тюрьмы, ни каторги он не получит. Мал еще. Сошлют куда-нибудь на пару лет — и дело с концом. Пусть там ума-разума наберется.

— Ясно, — приуныл Чигирев. — Ну, в любом случае, за заботу спасибо.

— Бог с тобой, — отмахнулся Распутин. — Не в том наша с тобой беда нынче.

— Государь все же решил объявить мобилизацию? — встрепенулся Чигирев.

— Сегодня объявят. Доконали Папу родственнички. Да и сам он, по-моему, войны хочет.

— Зачем ему-то? — тяжело вздохнул Чигирев. — Вы же сказали ему, что за войной революция придет.

— Слабый он, — развел руками Распутин.

— Я понимаю, великие князья на него давят, но императрица-то против. Неужели императрицу он не послушает, коли и вы на ее сторону встанете?

— Да я не про то. Коль человек слаб, так он во всех горестях своих других винит. И вот мнится ему, что если обстоятельства по-иному сложатся, то все его слабости силой обернутся. Вот Папа с Думой совладать не может, с великими князьями в разладе. Так мыслит, что коли войну зачнет, то все по-иному сложится, как он хочет. Так-то.

— Значит, шансов нет. — Чигирев откинулся в кресле.

— А точно кайзер войну объявит? — сумрачно взглянул на нею Распутин.

— Объявит, в ответ на мобилизацию, — А коли ты знал, как оно содеется, отчего же молчал? Ежели известно тебе было, что серб ентот в Фердинанда стрелять будет, отчего же не упредил? Или все на меня надеешься, а сам в кусты?

— Нет, Григорий Ефимович. Я предупредил австрияков о готовящемся покушении. И сербов предупредил. Но не сделал никто ничего — то ли не поверили, то ли сами войны хотели. Если страны хотят начать войну, то поссорятся обязательно. Один повод устранишь, они другой найдут. У меня вся надежда была на то, что мы сможем отсрочить вступление России в войну. Послушайте, Григорий Ефимович. А может, у нас есть последний шанс? Может, вы представите меня при дворе? Может, если я расскажу государям о том, какое будущее грозит стране, они одумаются?

— Пустое, — буркнул Распутин. — Не поверят они тебе. Они как в золотой клетке живут, жизни не ведают. То, что ты мне о будущем поведал, и в страшном сне им не пригрезится. А коли пригрезится, так за неправду сочтут. И в то, что ты из будущего, не поверят. Не для их это ума. Не услышат тебя.

— Но вы же поверили.

— Я-то ведаю, что мир не таков, каким его себе люди рисуют. Хоть не знал я, что люди сквозь время ходить умеют, а почуял в тебе человека не от мира сего. Но я-то душой живу, сердцем вижу, а не головой измышляю. А Папа с Мамой от ума живут. Они и видят то, что хотят увидеть или готовы увидеть. Не поверят они тебе, Сергей. Правду говорю.

— Жаль. — Чигирев начал подниматься. — Что ж, не смею больше отнимать вашего времени, Григорий Ефимович.

— Постой, — окликнул его Распутин. — Не все еще обговорили. Скажи мне, моя кончина точно в декабре шестнадцатого случится?

— Было так.

— А убийц-то ты точно знаешь? — Цепкие глаза Распутина впились в Чигирева. — Правду мне скажи, Что с того, что ты мне день назвал. Вон про Фердинанда ты и убийцу знал, ан не вышло у тебя ничего. Ты мне скажи. Может, у меня что получится. Мы же с тобой, Сергей, сейчас одной веревкой связаны. Куда я, туда и ты. Без меня пропадешь.

Под пронизывающим взглядом Распутина Чигирев чувствовал себя очень неуютно.

— Возможно, это были Феликс Юсупов и Пуришкевич, — произнес он наконец. — Говорили, что к убийству мог быть причастен и великий князь Дмитрий Павлович. Но это слухи…

— Ясно, — оборвал его Распутин. — Завтра же они из Петербурга уедут. Не боись, гноить их не буду. Но береженого Бог бережет.

ГЛАВА 11 Провал

Утро выдалось ясным. Отодвинув штору, Чигирев с наслаждением наблюдал, как ласковые солнечные лучи освещают уже сильно пожелтевшие кроны деревьев. На улице по случаю воскресного дня народу почти не было. Лишь дворник лениво подметал мостовую, собирая опавшие листья в небольшие кучки у тротуара.

«Тишь, гладь да божья Благодать, — подумал Чигирев. — Скоро это все изменится. Выстроятся очереди у хлебных лавок, по улицам пойдут демонстрации. И все это будет только началом большой и кровавой смуты, которая растянется на годы. Я должен это предотвратить. Любыми средствами. Впрочем, и средств-то у меня — один Распутин. Хотя и это немало. Если удастся хотя бы немного изменить ход военных действий в пользу России, то революционный взрыв можно будет как минимум отсрочить или ослабить. Здесь мне нужно два человека: Крапивин с его знанием военной истории и трезвым анализом положения на фронтах и Распутин, через которого мы сможем проводить назначения нужных генералов и внушать царю нужные решения в военной сфере. Ничего, мы еще поборемся».

Из прихожей донесся звонок. Чигирев быстро накинул халат и вышел в гостиную. Тут же впорхнула горничная.

— Сергей Станиславович, к вам Вадим Васильевич пришли.

— Проси, конечно.

Крапивин был подтянут и явно в приподнятом настроении. Поздоровавшись, он скороговоркой выпалил:

— Извини, никак не мог вчера к тебе вырваться. Служба. Чем закончился процесс над Янеком?

— Ссылка на три года.

— Жаль. Я надеялся, что обойдется.

— Ничего страшного. Думаю, через полгодика я вытащу его оттуда.

— Интересно, как?

— Не догадываешься?

— Через Распутина? — Крапивин почему-то погрустнел.

— Конечно. Главное, чтобы Янек за это время новых дров не наломал.

— Ну и каких таких дров он может наломать в медвежьем уголке?

— Да уголок-то уж больно специфический. Туруханский край. Ничего не напоминает?

— Вообще-то нет, — пожал плечами Крапивин.

— Ну да ладно. Я с тобой поговорить хотел… Да, кстати, а что это ты ко мне в такую рань?

— Да вот, попрощаться пришел.

— Как попрощаться? — опешил Чигирев.

— Отбываю в действующую армию. На Юго-Западный фронт, под командование Брусилова.

— Ах, Вадим! — Чигирев тяжело опустился на стул. — Как это тебя угораздило на фронт попасть?

— Спроси лучше, какого черта мне здесь делать. Там я попробую создать специальные диверсионно-разведывательные отряды, по образцу моего «Граната». Думаю, это сыграет свою роль.

— Жаль, — приуныл Чигирев. — Вообще-то ты мне нужен здесь. Конечно, спецназ — вещь хорошая. Но еще больше ход войны изменится, если мы с тобой через Распутина будем влиять на назначения толковых генералов. Я не успел через него снять Ренненкампфа и предотвратить разгром Самсонова. Все произошло слишком быстро, а царь не хотел менять генералов в первые дни войны, даже под давлением Александры Федоровны и Распутина. Но теперь, после разгрома в Восточной Пруссии, он точно прислушается к нам. Впереди еще много работы. Целая война еще впереди. И здесь мне очень нужен ты, со своим знанием положения на фронтах и оценкой каждого из генералов.

— Гм, об этом я не подумал, — еще больше помрачнел Крапивин. — Конечно, можно было бы сыграть неплохую партию. Впрочем, ты знаешь, мне все равно претит распутинщина. Может, конечно, ты и смог бы продвинуть толковых генералов. А может, и нет. Может, действительно немецкая разведка взяла бы под контроль Распутина. Об этом недаром говорят в офицерской среде. Сам понимаешь, дыма без огня не бывает. Да и само присутствие Распутина при дворе ведет империю к гибели. В нашем-то мире Гришка не сильно в войне помог.

— Распутин — это наш единственный шанс повлиять на ход истории, — возразил Чигирев.

— Чего уж теперь говорить. Что сделано, то сделано. Авось не пропадем. — Крапивин любовно погладил кобуру своего пистолета. — Прости, у меня очень мало времени.

— Ну, раз так, удачи тебе. — Чигирев поднялся и обнял Крапивина.

— И тебе удачи.

Когда Крапивин ушел, в комнату вошла горничная с утренними газетами.

— Тут почту принесли, — сообщила она каким-то странным голосом.

— Хорошо, положи на стол, пожалуйста.

— Сергей Станиславович, вы слышали? Распутин застрелился.

— Что?!

Чигирев схватил одну из газет. Буквы запрыгали перед глазами: «Вчера ночью, в своей квартире на Гороховой улице из револьвера застрелился крестьянин Тобольского уезда Г.Е. Распутин. По словам очевидцев, самоубийство произошло около двух часов ночи. Сбежавшиеся на звук выстрела постояльцы квартиры посторонних людей в комнате покойного не обнаружили. Рядом с телом был найден револьвер системы „наган“, из которого и был произведен выстрел. Несмотря на то что ни один из очевидцев не видел раньше оружия у застреленного, полиция в качестве основной версии случившегося рассматривает именно самоубийство…»

Чигирев швырнул газету в дальний угол.

— Эх, Вадим, — тихо произнес он. — Воин ты невидимка. Ниндзя проклятый. Твои это штучки. Больше некому. Перед отправкой на фронт решил одним ударом все проблемы решить. Вернее, одним выстрелом. Если бы все было так просто. Ну кто тебя просил? Все мои планы теперь пошли прахом. Война началась. Повлиять на ее ход я не могу. Впереди годы экономических неурядиц, великое отступление и миллионы убитых и искалеченных. Страна не простит этого венценосцу. Она идет прямым ходом в революцию. Все. Мой последний шанс — поддержать Временное правительство. Монархию уже не спасти.

ГЛАВА 12 Поворот

— Все же я решительно не согласен с вами, Янек. — Локтаев поправил очки. — Вы видите решение всех проблем в отделении Польши. Конечно, Российская империя — тюрьма народов. Многие общественные язвы порождены именно имперскими амбициями России. Но ведь не все. Вот отделитесь вы, положим. Допустим, вам даже удастся создать демократическую по форме систему. Вроде тех, что существуют в Северо-Американских Соединенных Штатах или, положим, в Англии. Но сохранится главная причина социального неблагополучия — эксплуатация человека человеком. Знаю, что вы скажете. Эксплуатация человека государством не лучше, чем эксплуатация частным собственником. Но ведь это только в случае, если речь идет об эксплуататорском, буржуазном государстве. Я же вам говорю, что социалистическое общество никого не эксплуатирует. Оно является объединением равноправных тружеников. Да и само государство с приходом социализма должно отмереть.

— Кто это вам сказал? — фыркнул Янек.

— Ну, это же ясно как день. Это основа марксистской доктрины. Государство — это инструмент подавления трудящихся эксплуататорскими классами. Социализму оно не нужно. Те ужасы, о которых вы рассказываете мне уже без малого год, не более чем плод вашей больной фантазии. При социализме ни тирания, ни… как вы это называете, концлагеря невозможны. Что же касается религии, то я совершенно уверен, что по мере повышения грамотности народов люди сами откажутся от этого пережитка мрачных веков. Никаких гонений на церковь не будет. Я вообще не понимаю, откуда в вашем воображении взялись столь мрачные картины будущего.

— Это у вас чрезвычайно развито воображение, Василий, — возразил Янек. — С чего вы взяли, что все состоится так легко и просто? Почему вы думаете, что, как только отнимете собственность у промышленников, все проблемы решатся сами собой?

— Конечно, обобществления средств производства недостаточно. Нужно еще просвещение народа. Но как только давление эксплуататорского государства будет устранено, как только люди, оболваненные религией, смогут узнать правду, они обязательно поймут свою выгоду. Поймите, после уничтожения эксплуататорской системы дальнейшее насилие не потребуется. Народ сам осознает, что социализм — это общество, созданное на благо человека. Конечно, практики строительства социализма еще не было. Все это лишь теория…

— Почему же не было? — усмехнулся Янек. — А коммуны Оуэна и других социалистов-утопистов? Все они распались. Притом по внутренним причинам. Никто из представителей эксплуататорских государств не чинил им препятствий. Просто сами коммунары перессорились. И заметьте, в итоге все эти коммуны разорились. Это к нашему разговору о том, что социализм прогрессивнее с точки зрения экономики. По вашей логике, эти коммуны должны были оказаться значительно прибыльнее частных ферм и фабрик. Уровень жизни коммунаров должен был стать существенно выше, чем у наемных рабочих. Потом окружающие, поняв свою выгоду, сами должны были начать объединяться в коммуны, а частные собственники неизбежно разорились бы. Никаких революций! Победа социализма сугубо экономическими методами. Но ведь все вышло с точностью до наоборот.

— Не преувеличивайте, Янек, — поморщился Локтаев. — Эксплуататоры так просто свою власть не отдадут. Вот почему мы, социалисты-революционеры, стоим за то, чтобы сначала свергнуть власть буржуазии. Потом, в ходе революции, ликвидировать частную собственность как основу эксплуатации, а уже потом строить социалистическое общество.

— Конечно, чтобы сравнивать не с чем было. А когда поймете, что никому, кроме вас, социализм не нужен, тут ваше человеколюбие и кончится. Начнете штыками в социализм загонять. Сразу границу закроете, потому что все нормальные люди из вашего рая побегут.

— Янек, социализм победит в ходе мировой революции, которая продлится максимум пять — восемь лет. — Локтаев смотрел на собеседника, как взрослые обычно смотрят на маленьких детей, говорящих несусветную чепуху. — Буржуазных государств не останется вообще.

— Еще как останутся, — возразил Янек. — Не все же свихнутся одновременно.

— Мне очень жаль, что наши с вами разговоры пропадают втуне, — тяжело вздохнул Локтаев. — Целый год я вам толкую про преимущества социализма, но вы никак не хотите меня услышать.

— Да слышу я вас, Василий, прекрасно. Знаете, я даже благодарен вам за ваши рассказы. Я хоть начал понимать, каким образом социализм стал таким популярным. Вы знаете, теоретически все звучит даже убедительно. Вот только практика совсем другая у вас получится.

— Да ладно вам, с вашим будущим, — добродушно усмехнулся Локтаев. — Тоже мне, выдумали. Прямо как Жюль Верн. Оно, конечно, про технические достижения вы складно рассказываете, это да. Может, я бы вам и поверил. Но вот все ваши социальные построения, простите меня, — сущий бред. Ну не может быть в двадцатом веке концлагерей. Не может быть тираний. Это же не Средняя Азия времен Тамерлана. Это просвещенная цивилизация. Конечно, сейчас она запуталась в военном конфликте. Идет самая жестокая из войн, которые когда-либо знало человечество. Но поверьте, это последние судороги капитализма перед наступлением светлой зари социализма.

— Да идите вы к черту со всеми своими «измами»! Меня интересует только независимость Польши. Вот отделимся мы — и творите в своей России что угодно. Так ведь нет, опять к нам полезете. Все вам своей земли мало.

— Да никто к вам не полезет! — Локтаев тоже начал горячиться. — Просто сам польский пролетариат поднимется и свергнет эксплуататоров.

— Это мы еще поглядим.

Собеседники замолчали. Дискуссия, которая длилась между ними без малого год, совершила новый виток и заглохла ввиду явного нежелания сторон искать согласия друг с другом.

— Холодает. — Локтаев поплотнее закутался в свою студенческую курточку и с завистью посмотрел на толстый свитер, который был надет на Янеке. — Да и на улице уже стемнело. Может, ложиться будем? Завтра чуть свет на охоту.

— Пожалуй, — согласился Янек. — Только я еще разок ружье почищу, а потом уж спать.

Он подкрутил фитиль в керосиновой лампе, висевшей над столом, снял со стены свою двустволку и принялся ее разбирать.

— Везет вам, Янек. — Локтаев, склонив голову набок, рассматривал, как парень любовно чистит свое оружие. — Один дядя вам из Петербурга деньги шлет, продукты, теплые вещи. Другой — то из Лондона ружье, то из Парижа шубу. А у меня только мама в Казани, да и та на один пенсион еле концы с концами сводит.

— Но я же, кажется, всегда делился с вами, Василий, — заметил Янек и тут же озорно подмигнул: — Вот только ружье не просите. Оно мое. К оружию у меня страсть. — Он бросил беглый взгляд на патронташ. — Вон, пять патронов со стальными сердечниками на медведя всегда с собой ношу. Авось хоть завтра встретим хозяина тайги. Очень мне хочется медведя подстрелить.

— Да пожалуйста, я на ружье не претендую. — Локтаев снял со стены свою дешевенькую двустволку и тоже принялся ее чистить. — И за шубу спасибо, что зимой мне одолжили, когда я болел. И деньгами вы мне помогаете. Это я так, про себя заметил.

Несколько минут в комнате слышались только звуки разбираемых ружейных механизмов, но потом Локтаев снова не выдержал:

— Об одном жалею. Вот сидим мы с вами в этой сибирской глуши, и жизнь мимо нас проходит. Люди борются с самодержавием, распространяют нелегальную литературу, организуют стачки против войны. А мы тут и никак не можем повлиять на ход истории.

— Это верно, — согласился Янек. — Только наше время еще придет. Ждать недолго осталось. — Он закончил чистить оружие, резким движением закрыл ружье и хищно улыбнулся, словно ждал, что вот-вот перед ним предстанет злейший враг, которого можно будет уничтожить выстрелом из этого оружия. — Постреляем еще.

— Ну почему же именно постреляем? — Локтаев тоже закончил чистить оружие и отложил его в сторону. — Почему вы так привязаны к насилию?

— Потому что в отличие от вас я знаю, каким будет двадцатый век.

Дверь избы открылась, и на пороге возник долговязый Федор, сын хозяина соседней избы.

— Янек, выдь-ка, — прогнусавил он. — Разговор есть.

Янек молча кивнул, повесил свое ружье и патронташ на гвоздь и последовал за Федором.

На улице было темно, и Янек с трудом увидел, как белая рубаха идущего впереди Федора скрылась за углом дома. «Что ему надо от меня?» — раздраженно подумал Янек, проходя за поленницу.

Внезапно ему стало тесно. В слабом свете, пробивающемся из окна, Янек разобрал, что его окружили семеро деревенских парней.

— Чего надо? — Не имея возможности бежать, Янек отступил к стене.

— Послушай, гимназист, — Федор сделал шаг к своей жертве, — сестра-то моя, Фроська, от тебя брюхата.

«Вот ведь черт, — пронеслось в голове у Янека. — А я думал, что пронесет».

— Так может, и не от меня, — попробовал оправдаться Янек.

— Ах ты, сволочь, думаешь, она со многими гуляет? — Федор рванулся вперед, но его схватили за руки и удержали двое товарищей. — Она сама мне сказала, что от тебя понесла.

— И что с того?

— Что с того?! Позор на всю деревню! Да еще от иноверца! Кто же ее теперь замуж возьмет?

— И ты решил всю деревню об этом позоре известить. — Янек насмешливо обвел глазами собравшихся.

— Да деревня и так узнает. А пока мы с братьями тебя научим, как чужих девок брюхатить.

«Черт, они же здесь все родственники», — пронеслось в голове у Янека.

Но развить эту мысль ему не дали. Вырвавшись из рук товарищей, Федор ринулся на Янека. Инстинктивно тот шагнул вперед и вбок и встретил противника прямым встречным в челюсть. Явно не ожидавший этого Федор со всего маху напоролся на кулак и повалился навзничь.

— Братцы, что же это деется?! — заорал он, схватившись за челюсть. — Нехристи одолевают!

Мгновенно все вокруг пришло в движение. Не дожидаясь новых атак, Янек резко сместился влево и ударил ногой ближайшего парня, тут же рванул вперед и со всей силы двинул кулаком другому.

— Эх, православные, разойдись! — Откуда-то сбоку надвинулся третий детина, вращая над головой оглоблю.

Янек присел, и оглобля со свистом пронеслась у него над головой. Янек отступил, и тяжеленная палка со стуком ударилась о бревенчатую стену дома. Воспользовавшись общим замешательством, Янек прыгнул вперед и с силой ударил в лицо детине. Тот покатился по земле, закрывая руками разбитый нос, но Янеку было уже не до того. Кто-то из деревенских обхватил его сзади и принялся душить. Извернувшись, Янек ударил его в солнечное сплетение, но тут же мощный удар в голову бросил его на землю. Перед глазами поплыли круги. Деревенские тут же обступили его и принялись избивать ногами, сопя и отталкивая друг друга.

Выстрел прозвучал словно гром среди ясного неба.

— Отойди! — приказал чей-то знакомый голос.

Избиение тут же прекратилось. Деревенские расступились.

— Студент, не лезь не в свое дело! — раздраженно крикнул Федор.

Янек приподнялся на локте. В отдалении у стены стоял Локтаев и целился в Федора из своей двустволки. На плече у него висела двустволка Янека и его ратронташ.

— Уйдите, а то перестреляю всех, — заявил Василий.

— Всех не перестреляешь, — с насмешкой бросил один из парней. — Патрон у тебя один остался, а второе ружье взять не успеешь. Сомнем.

— Не успею, — согласился Локтаев. — Но одного уложу, это точно. Ну, кто смелый, выходи.

Переглянувшись, деревенские инстинктивно отступили на один шаг. Не теряя времени, Янек поднялся на ноги и подошел к Локтаеву. Тот, не отводя оружие от противников, скинул на землю второе ружье и патронташ. Янек быстро подобрал оружие и загнал в оба ствола по патрону со стальными сердечниками.

— Ну что, сиволапые, — хищно улыбнулся он, — съели?

— Мы тебя еще достанем, — пообещал Федор, — Живым не будешь.

— Уходить отсюда надо, — тихо произнес Локтаев. — Здесь тебя точно убьют. Я с тобой пойду. Иначе тебя в лесу догонят. В участок явимся, доложим как и что. Там нам другое место ссылки определят.

— Уходим, — согласился Янек.


Птицы громко пели, радуясь солнечному дню. Янек и Локтаев шагали по лесной дороге.

— Слушай, может, привал сделаем? — предложил Локтаев.

— Минут через пятнадцать, кажется, полянка будет, — ответил Янек. — Там и отдохнем.

— Хорошо, — согласился Василий. — Как думаешь, деревенские нас преследовать не будут?

— Если бы хотели, давно бы уже догнали. Только кому охота под пули лезть? Одно дело семеро на безоружного, да с кольями, а другое дело — в перестрелку. Когда противник ответить может, тут каждый еще подумает, встревать ему или нет.

— Оно верно. Хотя на кулаках ты тоже горазд. Двое-то так и не встали после твоих ударов. Мы когда уходили, я видел. Лежали на земле, скрючившись.

— Ну, видать, не так горазд, раз не отбился. Если бы не ты, избили бы меня, может, и до смерти. Так что спасибо.

— Пожалуйста, — безразлично передернул плечами Василий. — А все же, где ты так драться обучился? В гимназиях этому не учат. Вроде на французский бокс похоже. Угадал?

— Нет. Это японское карате.

— Не слышал.

— О нем мало еще кто слышал.

— А у кого учился?

— У дяди, который сейчас во Франции. А когда тот уехал, у его друга, который в Академии Генштаба преподает.

— Так твой дядя монархист?

— Нет.

— Кадет?

— Нет.

— Ну, так кто? Не революционер же, раз с офицерами знается.

— Да он сам по себе.

— Но убеждения-то политические у него есть?

— Ты знаешь, по-моему, нет. Он всегда говорил, что политика его не интересует.

— Ну и беспринципный же тип твой дядя.

— Это почему еще?

— Но как же можно не интересоваться политикой? Это значит наплевать на людей. Ведь надо быть очень циничным человеком, чтобы считать, что существующий сейчас в мире порядок вещей справедлив. А значит, всякий порядочный человек должен сражаться за свободу. Стало быть, заниматься политикой. Ну, вот ты борешься за свободу Польши. Положим, я не согласен с тобой по целому ряду вопросов, но позицию твою понять могу. А вот от принципиальной беспринципности, которую исповедует твой дядя, меня просто воротит.

— Ни я, ни он не собираемся навязывать никому своих взглядов, — запальчиво возразил Янек. — Этим мы от вас и отличаемся.

— Но ведь и мы не собираемся.

— Это как сказать. Вы же хотите отменить частную собственность. То есть отобрать у людей их имущество. Это что — не навязывание? Не насилие?

— Но ведь это восстановление справедливости. Частная собственность буржуазного сословия в принципе украдена у народа.

— С вашей точки зрения. А с моей — вы хотите ограбить честных предпринимателей.

— И это после того, как я без малого год излагал тебе учение Маркса?

— Как говорит мой дядя, ни одно учение не может быть лучше, чем те, кто его проповедует.

— И чем же мы, по-твоему, плохи?

— Вы? Да ничем, кроме того, что готовы людей миллионами убивать ради своих идей. Такой режим устроите, что буржуазные эксплуататоры ангелами без крыльев покажутся. Все потому, что умные больно. Вы считаете, что за других вправе решать. А знаешь что, не пойду я сейчас в полицию. Надоели вы мне все со своими разговорами. Сейчас в стране такой бардак из-за войны, что потеряться не сложно. В поезд сяду и поеду на перекладных в Варшаву.

— Там же немцы!

— А мне один черт, что немцы, что русские. Я хочу, чтобы Польша свободной была. Через фронт перемахну, уж не сомневайся. И не ходи за мной со своим Марксом. Я против вас до последней капли крови сражаться буду.

— И не пойду. Иди своей дорогой. Связался я с тобой на свою голову. Прощай.

Локтаев развернулся и зашагал назад в деревню.

— Прощай! — крикнул ему вслед Янек. — Когда свои же тебя на расстрел поведут, еще вспомнишь мои слова.

Несколько минут Янек шел по дороге, перебирая в голове весь разговор с Локтаевым. Ему было очень обидно, что буквально через несколько часов, после того как Василий спас его, они рассорились по пустяковому поводу. «И как объяснить человеку, что он неправ? — раздраженно думал Янек. — Ведь я точно знаю, что будет. Я точно описал ему все предстоящие события до восемьдесят второго года. Даже сказал, что видел будущее. Но все рассказанное не укладывается у человека в голове, и он мне не верит. Чуть сумасшедшим не объявил. А уж как обижается, когда я его Маркса критикую. Правильно говорил дядя Игорь, нет смысла раскрывать людям знания, пока они не готовы к их восприятию. Или просто не заметят, или извратят. Вот бы было здорово: вышел, рассказал — и все образумились. Так ведь нет, каждый слышит только то, что хочет услышать. А в итоге все идут к гибели. Убеждать бесполезно. Надо вмешаться в события. Сделать так, чтобы история изменилась резко и бесповоротно. Но как?»

Лес вокруг дороги расступился, и Янек вышел на поляну. На правой обочине стояла телега без одного колеса, около которой возились двое: крестьянин и еще какой-то черноволосый низкорослый усатый мужчина лет тридцати пяти — сорока, в широких штанах, сапогах, пиджаке и картузе. Ссыльнопоселенец, решил Янек. Завидев Янека, крестьянин окликнул его:

— Эй, парень, подсоби! Колесо, вишь, отвалилось.

Янек подошел и отложил в сторону ружье.

— Поднимите-ка, ребята, телегу, — попросил крестьянин, — а я колесо прилажу.

— Становись сюда! — властным голосом с заметным кавказским акцентом приказал ссыльнопоселенец.

Только теперь Янек заметил, что ссыльнопоселенец здорово смахивает на грузина. Парень раздраженно посмотрел на него. Маленький, рябой, со следами оспы на лице. Но было в этом человеке нечто, что подавляло, заставляло подчиняться его воле. Не в силах совладать с внезапно охватившей его робостью, Янек покорно подошел к телеге и навалился на нее всем весом. Грузин тоже подналег, и крестьянин ловко приладил слетевшее колесо к оси.

— Ну, вот и сладили, — довольно сообщил он, — Ты куда путь держишь, парень?

— В полицию, отметиться, — ответил Янек.

На всякий случай он быстро отошел на два шага в сторону и прихватил двустволку.

— С ружьем-то в полицию? — удивился крестьянин.

— А что? На обратном пути, глядишь, дичи какой подстрелю.

— И то верно. — Крестьянин достал кисет и принялся скручивать самокрутку. Ему явно хотелось поговорить. — То-то, я смотрю, ты из ссыльных. А я вот тоже ссыльного возил. На комиссию. Да не годен он к службе. Рука, вишь, сухая. Тебя-то в армию не берут? Молод еще?

— Молод, — отмахнулся Янек.

Теперь грузин целиком захватил его внимание. Что-то напомнили ему слова крестьянина о высохшей руке. Присмотревшись, Янек заметил, что ссыльнопоселенец действительно держит левую руку как-то неестественно согнутой.

— То-то, молод, — осуждающе проговорил крестьянин. — Супротив царя озоровать-то не молод. Тебя за что сослали?

— За агитацию, за свободу Польши, — ответил Янек и повернулся к грузину: — Поляк я. Послушай, тебя как звать?

— Иосиф, — ответил ссыльный, мрачно глядя на Янека.

— Грузин?

— Да.

— Не из большевиков ли?

— А тебе зачем?

— Да так, интересно. Я Дзержинского встречал.

— Не знаю такого, — отрицательно покачал головой ссыльный.

— Да большаки они, — вновь вступил в разговор крестьянин. — Они на моем дворе с Яковом живут. Так только и слышно: большаки, меньшаки, РСДРП, тьфу, будь она неладна.

— Слушай, ты не Сталин? — решился наконец спросить Янек.

Грузин, прищурясь, устремил на Янека такой тяжелый взгляд, что у парня мурашки побежали по коже.

— Да не, обознался ты, парень, — снова подал голос крестьянин. — Точно не Сталин. На «Д» евонная фамилия. Дугашили, кажись.

— Джугашвили? — предположил Янек.

— Точно.

Тяжелый взгляд грузина буквально придавил Янека. Ссыльный был явно недоволен, что его инкогнито раскрыто. С трудом скинув с себя оцепенение, Янек Снял с плеча ружье и с показной веселостью обратился к ссыльному:

— А я-то думаю, чего я сегодня патроны на медведя в стволы зарядил. Видать, для тебя, Иосиф Виссарионович, убийца ты чертов.

Вскинув оружие, он дважды почти в упор выстрелил в грузина.

— Ты что?!

Ошарашенный крестьянин метнулся к Янеку, но тут же получил мощный удар прикладом в живот. Развернувшись, Янек со всех ног бросился в лес.

Янек бежал долго, не разбирая дороги, не обра-Чая внимания на хлеставшие его по лицу и рукам ветки. Наконец он споткнулся и упал ничком. Подниматься сил не было. Его била мелкая дрожь. Всего несколько минут назад он убил человека! И какого человека! Тирана, который должен был уничтожить миллионы, поработить его любимую Польшу. Теперь мир спасен от этого чудовища. Можно сказать, что миссия, ради которой Янек пришел в этот мир, исполнена. Неожиданно быстро, одним, а вернее, двумя выстрелами. Но все же Янек не мог отделаться от ужаса, охватившего его после убийства. Все мысли о том, что он сделал благое для человечества дело, разбивались о воспоминание о тяжелом взгляде Сталина и о том, какой страх появился в его глазах за мгновение до смерти. Оказывается, это тоже был человек, и он способен был испытывать все те же эмоции, что и остальные люди. Да и тот ли это был человек, которому предстояло уничтожить миллионы?

— Тот самый, не сомневайся, — прозвучал знакомый голос прямо над ухом.

Янек резко перевернулся и сел. Рядом с ним, прислонившись спиной к дереву, сидел Басов. Янек даже не сразу узнал «дядю Войтека» из-за странного наряда и окладистой бороды, обрамлявшей его лицо. На фехтовальщике были русский кафтан и островерхая шапка допетровской эпохи, широкие штаны и сапоги, а на коленях у него лежала кривая сабля в богато инкрустированных ножнах. И только неизменное печально-ироничное выражение глаз позволило Янеку сразу узнать во внезапно оказавшемся рядом человеке Басова.

— Дядя Игорь, как вы здесь оказались?! — воскликнул Янек.

— Вы тут, ребята, стрельбу на всю Россию затеяли, — лукаво усмехнулся Басов. — Как же не посмотреть?

— Но как вы здесь оказались? Вы же, кажется, в Париже были.

— Как видишь, одет по последней парижской моде. Знаешь, приятель, я уже вырос из того возраста, когда кажется, что смысл жизни — это деньги и бабы. У меня другие заботы. Сейчас вот пришел с тобой пообщаться.

— Но как?

— Это уж мои дела. У тебя, кажется, были вопросы. Спрашивай.

— Это был Сталин? — чуть помедлив, спросил Янек.

— Да.

— Я его убил?

— Да.

— И что теперь будет?

— Что ты имеешь в виду?

— Я хотел узнать, изменится ли из-за этого история.

— Конечно, изменится.

— А как?

— Много хочешь знать.

— Но вы же обещали ответить на все мои вопросы.

— Я обещал их выслушать. Ответов я не гарантировал.

— Но вы ведь знаете, что будет.

— В общих чертах, — И что же?

— А ты уйдешь отсюда?

— Что вы имеете в виду? — опешил Янек.

Басов внимательно посмотрел на Янека:

— Знаешь, наверное, мир не случайно устроен так, что люди не знают предстоящие события. Если я расскажу тебе, то ты станешь человеком, который нарушит законы мироздания одним фактом того, что узнает будущее.

— Но ведь мы попали сюда, уже зная, что будет.

— И сразу принялись убивать. Другого способа изменить историю не нашлось. Положим, Крапивин пристрелил Распутина. Через полгода при дворе появился блаженный Федор, и все пошло своим чередом. Но Сталин не Распутин, ты одну из ключевых фигур двадцатого века убрал. Это уже более серьезные изменения.

— Какие?

— Я же сказал, что не скажу, если ты не уйдешь отсюда.

— Что значит уйду?

— Если ты немедленно покинешь этот мир и пройдешь по коридору, который закроет тебе доступ в текущее время этого мира.

— Но сами вы сможете сюда возвращаться?

— Да.

— Почему?

— Потому что я не пытаюсь его изменить.

— Я вас не понимаю.

— Пока подумай над тем, почему так устроено. Как только найдешь ответ, сразу поймешь, почему с тобой происходит то, что происходит. Можешь считать это домашним заданием.

— Если я останусь здесь, я смогу ответить на этот вопрос?

— Разумеется.

— А если я пойду с вами, я сразу получу ответ?

— Нет. Вне пределов этого мира ответов на блюдечке тоже никто не подает.

— Почему вы не хотите объяснить мне?

— Объяснить я могу хоть сейчас. Более того, ты наверняка уже неоднократно слышал то, что я мог бы тебе сказать. Но ты не готов услышать. Есть вопросы, ответы на которые надо искать самому.

— Так зачем вы вообще пришли?! — воскликнул Янек.

— Чтобы предложить тебе выход. Ты хотел изменить историю. Ты ее изменил. Твоя миссия в этом мире выполнена. Можешь идти в следующий… если еще не надоело.

— Я хочу знать, насколько изменилась история Польши, — потребовал Янек. — Я пришел сюда, чтобы дать свободу полякам.

— Ты знаешь, что они обретут свободу и без тебя.

— А потом потеряют. Из-за Сталина.

— Вообще-то я всегда считал, что в тридцать девятом первой на Польшу напала Германия.

— А Советы ударили в спину. Если бы не Сталин, мы могли бы еще сопротивляться. К пятнадцатому сентября тридцать девятого фронт стабилизировался…

— Положим. Хотя я все равно сомневаюсь, что Польша могла выиграть ту войну. Но вот сейчас ты убил Сталина. Опасность, что он организует нападение, снята. Ты свободен.

— Нет, — отчаянно замотал головой Янек. — Есть ещё Гитлер.

— Значит, надо убить Гитлера, — заключил Басов. — Да, я его пристрелю.

— Я смотрю, ты пристрастился к оружию.

— Да, испытываю необъяснимую любовь ко всему, что стреляет, колет и режет, — с вызовом проговорил Янек и любовно погладил свою двустволку.

— Это потому, что ты слаб, — спокойно ответил Басов. — Люди любят то, что делает их сильнее: быстрых коней, мощные автомобили, оружие, деньги, высокие должности. Этим они компенсируют свое несовершенство. Если ты силен духом, никакие предметы силы тебе не требуются. Впрочем, вернемся к нашему разговору. Твой расстрельный список растет. Тебе это не напоминает нелюбимых тобой большевиков? Неужели, чтобы привести треть человечества к счастью, надо треть расстрелять, а вторую треть посадить?

— Нет. Я ведь говорю только о двух тиранах.

— Все революционеры обычно начинают с одного-двух тиранов. А потом почему-то затевается всеобщая резня. Лиха беда начало. Ну, положим, Гитлера убрать не сложно. Ты считаешь, что это снимет угрозу для Польши?

— Нет, конечно! — вскинулся Янек. — Русские и немцы всегда зарились на нашу страну. Они все равно нападут.

— Уже теплее, малыш, — мягко улыбнулся Басов. — Ни одна диктатура не удержится на штыках, если ее не будет поддерживать хотя бы треть населения. Ни один тиран не сможет бросить войска на другое государство, если его народ не захочет войны.

— Вы хотите сказать, что стрелять этих подонков бесполезно?

— Отчего же, можно и пострелять, если тебе так нравится оружие. История, безусловно, изменится. Правда, не факт, что станет лучше. Ну а уничтожать треть населения, согласись, — это уже геноцид. Кроме того, вряд ли люди так спокойно дадут себя перебить. Когда берешь в руки винтовку, надо быть готовым, что по тебе откроют ответный огонь.

— Я к этому готов.

— Не сомневаюсь. Только подумай еще о том, что треть народа не может быть поголовно садистами и убийцами. Большинство людей просто заблуждаются. Они искренне считают, что диктаторы ведут их к счастью. О концлагерях и расстрелах они не знают и знать не хотят. Просто не верят. Помнишь, я говорил тебе, что любая проблема имеет простое, доступное для понимания неправильное решение. Вот они это решение и принимают. Эффект массового самообмана. Не зря Христос сказал на Голгофе: «Господи, прости им, ибо не ведают что творят». Это не всепрощение, это понимание людей.

— Но если убить диктаторов, которые обманывают их…

— То они найдут себе других. Они хотят простых и быстрых решений. Значит, их путь — диктатура и рабство.

— Вы хотите сказать, что теперь, когда я убил Сталина, на его место придет другой, такой же. А если я убью Гитлера, в Германии все равно победит фашизм? И сколько бы я ни убивал диктаторов, всегда найдется новый, который сделает то же самое?

— Народ всегда получает то, к чему стремится, со всеми плюсами и минусами.

— Но ведь оставшиеся две трети не виноваты?

— Может, и не виноваты. А может, виноваты в том, что не сопротивлялись. В любом случае ничто не случайно. Когда ты ответишь на вопрос, который я тебе задал, поймешь почему.

— Значит, Россия и Германия все равно нападут на Польшу и порвут ее на куски?

Басов кивнул, прикрыв глаза.

— О, несчастная Польша! Она снова пострадает Невинно.

— Невинно не страдает никто, — возразил Басов.

— Но Польша не совершала ничего против тех, кто нападет на нее!

— Ты хочешь сказать, не совершит, — поправил его Басов. — Не забывай, мы с тобой в сентябре тысяча девятьсот пятнадцатого года. Против СССР и Германии, пожалуй, не совершала. Кишка тонка. Но вот за год до начала Второй мировой войны она вместе с Германией и Венгрией отторгнет у беззащитной Чехословакии приличный кусок территории. Не очень похоже на безгрешного агнца, не правда ли? Но не в этом суть. В двадцатом веке Польша упустила блистательный шанс сохранить свою независимость да еще помочь ближайшим соседям. Она даже могла стать куда более влиятельным государством, чем это произошло в нашем мире. Помешали, как обычно, чрезмерная жадность и тщеславие.

— Что вы хотите сказать? — встрепенулся Янек. — У Польши был шанс?

Басов загадочно улыбнулся и отвел глаза в сторону.

— Какой? Когда? — не унимался Янек. — Скажите мне, мы еще можем это исправить? Я сам много думал об этом. Но перед войной, даже если бы мы объединились с Чехословакией и дали отпор Гитлеру, Сталин бы все равно ударил нам в спину. Войны на два фронта мы бы не выдержали. Запад предал бы нас, как предал чехов в Мюнхене. Когда мы могли избежать разгрома?

Басов спокойно взглянул в глаза парню:

— Здесь поворотная точка еще не пройдена. Но я не вмешиваюсь в чужие дела.

— Понятно, вам плевать на нас, — вспыхнул Янек. — Вы же русский.

— Малыш, я живу в пятнадцати мирах, — снисходительно улыбнулся Басов, — и все время расширяю свои возможности. Поверь, если бы я был привязан к любому из открытых мне миров, то обязательно завяз бы в нем, как вы завязли здесь.

— Да идите вы к черту, святоша проклятый! — Янек с силой оттолкнулся от Басова, вскочил на ноги, подхватил двустволку и зашагал прочь. — Я сам найду эту поворотную точку! — прокричал он. — Если теперь я точно знаю, что она есть, то обязательно найду. И не нужно мне ваших подсказок.

— Ищи, — догнал его голос Басова. — Только помни про домашнее задание, которое я тебе дал.

— К черту ваши задания! — крикнул Янек и обернулся.

Басова позади уже не было.

* * *
— Пан, русские, кажется, ушли. — Голова старого Мозеса свесилась в подпол. Вы можете выходить.

— Спасибо. — Янек поднялся по скрипящей деревянной лестнице в сарай, подошел к выходу и тут же закрыл рукой глаза, ослепленные ярким дневным светом. Где-то в отдалении гремела канонада. — Не знаешь, австрийцы далеко?

— Да, видать, близко. Русские уж больно спешно отходили.

— Бежали?

— Нет, в порядке отошли. Я слышал, что русский офицер говорил, будто создалась угроза их флангам, и они отошли на другую позицию. Это не битое войско, пан. Боюсь, эта война еще надолго.

— Все равно отступают, — злорадно ощерился Янек. — Скорее бы уж австрийцы подошли.

— Пан так радуется, будто он австриец, а не поляк.

Янек пристально посмотрел на Мозеса:

— Австрийские власти допускают автономию Польши, а русские всегда душили польскую свободу. Да к тому же австрийцы все же католики, а Австро-Венгрия — европейская страна. Или тебе хотелось бы жить в азиатской Русской империи?

— Ох, не знаю, пан. Мозес далек от политики. Когда был погром, ко мне пришли из соседнего местечка мужики, заводилой у которых был здешний корчмарь. И я вам честно скажу, пан, будет здесь Россия, Австро-Венгрия или независимая Польша, ни корчмарь, ни мужики из соседнего местечка отсюда никуда не денутся. Поэтому старый Мозес только хотел бы, чтобы полиция в уезде не допускала погромов. А чья это будет полиция, Мозесу то не важно.

— Если ты заботишься только о себе, почему укрыл меня?

— Вам нужна была помощь, пан. Я вам дал ее. Как знать, может, когда-нибудь помощь будет нужна старому Мозесу, и пан поможет ему или кому-то из его семьи. Когда люди живут тяжело, пан, им не до высоких идей. Тогда они просто выживают. А когда люди выживают, они понимают, что не надо вредить друг другу. Друг другу надо помогать.

— Тоже философия, — усмехнулся Янек. — Но я думаю, Мозес, это потому, что у евреев нет своего государства. Если бы существовал независимый Израиль, вы бы сражались за него так же, как и мы, поляки, за свою Польшу.

— Наверное, — пожал плечами Мозес. — Только, пан, я думаю, что не в государстве дело. У каждого человека свой опыт. Опыт Мозеса говорит, что не важно, в каком государстве живешь, а важно, как живешь.

Янек хотел что-то ответить, но его внимание привлекла группа людей, идущих от леса к дому Мозеса. Приглядевшись, он увидел, что те одеты в незнакомую военную форму и держат в руках винтовки.

— Ну вот, пан, кажется, дождался австрийцев, — заметил Мозес, поглядев в том же направлении. — Но я бы вам посоветовал все же уйти в дом. Солдаты на фронте очень часто стреляют просто на всякий случай. Своя жизнь дороже, чем чужая.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Янек.

Он отошел в глубь сарая. Мозес последовал за ним. Минуты тянулись бесконечно долго. Наконец рядом с сараем послышались тяжелые шаги нескольких десятков людей. Грубый голос воскликнул по-немецки:

— Эй, есть кто в доме?

Янек и Мозес переглянулись.

— Отвечай, — прошептал Янек. — А то огонь откроют, если обнаружат.

Мозес понимающе кивнул и, неожиданно сделав плаксивое лицо, воскликнул на немецком с диким акцентом:

— Е-е-е, господин офицер! Только не стреляйте!

Он бросился к выходу. На пороге его встретил молодой офицер с пистолетом в руке. Двое солдат забежали в сарай, подхватили под руки Янека и подтащили к выходу.

— Кто этот человек? — указал офицер на Янека.

— Он посторонний. Просил ночлега. — Мозес подобострастно кланялся офицеру.

— Кто ты? — Офицер с интересом рассматривал добротную одежду Янека, которая явно не могла принадлежать жителю маленького местечка в Галиции.

— Я поляк, — ответил ему Янек по-немецки. — Бежал из русской ссылки. Хочу воевать в польском легионе генерала Пилсудского.

— Значит, ты перебежчик?

— Я не перебежчик, я поляк. Я хочу сражаться в австрийской армии.

— А я думаю, что ты шпион, — неожиданно объявил офицер. — Взять его!

Двое солдат схватили Янека за руки, но тот, опершись на них, толкнул офицера ногами в грудь, опустился на ногу одному из державших его солдат, высвободил руку из захвата и ударил ею в челюсть второму. Заскочив тому за спину, отобрал винтовку, подсек под ноги и перехватил за шею, замкнув пальцы на сонной артерии, Немедленно пятеро стоявших рядом солдат вскинули винтовки, но выстрелить никто не решился. Прикрываясь придушенным и обалдевшим от неожиданного поворота событий солдатом, Янек отступал к стене, угрожая австрийцам винтовкой.

— Я не шпион! — громко выкрикнул он по-немецки. — Я поляк. Я бежал из русской ссылки, чтобы перейти в войско генерала Пилсудского. Доставьте меня в расположение польских частей. Это все, о чем я вас прошу.

На лицах солдат отразилось крайнее удивление, Офицер наконец нащупал на земле оброненный им пистолет и резко поднялся на ноги.

— Вы оказали сопротивление армии Австро-Венгерской империи! — взвизгнул он.

— Что здесь происходит? — Отряд кавалеристов на рысях подъехал к сгрудившимся у сарая людям.

Янек бросил взгляд на кавалеристов и чуть не задохнулся от восторга. На кокардах у них красовался польский орел.

— Я поляк! — что есть силы крикнул он по-польски. — Меня зовут Ян Гонсевский. Я бежал из русской ссылки, чтобы перейти в войско генерала Пилсудского. Доставьте меня в расположение польских частей.

— Почему ты сопротивляешься? — крикнул ему на том же языке один из кавалеристов.

— Австрийцы посчитали меня шпионом, — ответил Янек.

— Оставь австрийца, — приказал кавалерист. — Я поручик Тадеуш Челинский, офицер Войска польского. Мы защитим тебя.

От пришпорил коня и в мгновение ока оказался рядом с Янеком.

Янек отбросил винтовку и отпустил солдата, который с хрипом повалился на землю, держась за горло.

— Взять его! — воскликнул австрийский офицер.

Но тут же несколько польских кавалеристов во главе с Челинским оказались между Янеком и австрийцами.

— Я забираю парня себе, — объявил Челинский.

— Вы не имеете права! — закричал австриец. — Он шпион. Я должен доставить его в контрразведку.

— Плевал я на все права! — расхохотался Челинский. — Я сказал, что забираю парня себе.

— Вы отдаете себе отчет, что вступаете в конфронтацию с представителями австрийской армии?!

— Я отдаю себе отчет, что, если ты не уймешься, я раскрою твою дурную австрийскую башку.

Челинский со своими кавалеристами медленно надвигался на австрийцев, заставляя их отступать, но вдруг резко развернул лошадь и подъехал к Янеку:

— Садись за мной, парень. Поехали отсюда.

Янек ухватился за протянутую ему руку и одним прыжком взлетел на лошадь.

— Мы будем вынуждены стрелять, — неуверенным голосом предупредил австрийский офицер.

Бросив австрияку на прощание несколько крепких польских слов, Челинский пришпорил коня и поскакал к лесу, откуда только что прибыл отряд. За ним направились его подчиненные.

Когда отряд скрылся под сенью деревьев, Челинский оглянулся на Янека:

— А ты, парень, молодец. Хорошую трепку австриякам устроил. Где такому научился?

— Это джиу-джитсу, — ответил Янек. — Учился в Петербурге у одного мастера.

— А ты правда из ссылки?

— Да. Я еще в тринадцатом создал подпольную организацию, которая боролась за свободу Польши.

— От русских?

— От всех захватчиков.

— Э, парень, да ты наш человек. И рубака, видать, из тебя знатный выйдет. Отвезу-ка я тебя прямо к Пилсудскому. Не бойся ничего. Мы своих не отдаем.

Часть 2 ВСТАВАЙ, ПРОКЛЯТЬЕМ ЗАКЛЕЙМЕННЫЙ!

ГЛАВА 13 Операция

Выжимая все силы из своего мощного двигателя, открытый легковой «мерседес» полз в гору по разбитой грунтовой дороге. За ним, тоже на пределе сил, шёл грузовик с охраной. Солдаты внимательно осматривали окружающие заросли. В последнее время русские, малыми группами, часто проникали в тыл, уничтожали обозы, взрывали склады с боеприпасами и мосты, захватывали пленных и словно растворялись в воздухе. Даже здесь, в нескольких десятках километров от линии фронта, нельзя было чувствовать себя в безопасности.

Когда до вершины горы «мерседесу» оставалось всего несколько метров, из кювета в кузов грузовика одновременно полетели три гранаты. Никто из солдат охраны не успел сделать ни единого выстрела. Три взрыва грохнули, слившись в один, корежа машину, неся смерть. Тут же с обочины дороги защелкали выстрелы русских винтовок. Обливаясь кровью, уткнулся в баранку водитель «мерседеса», дернулись на сиденьях второго ряда сидевшие телохранители. Те немногие солдаты из грузовика, которые сумели выскочить на дорогу, были перебиты метким огнем нападавших.

Откинув маскирующие ветки, к «мерседесу» с обочин бросились несколько человек в полевой форме русской армии. Внезапно один из них остановился и выстрелил из револьвера. Сидевший на заднем сиденье «мерседеса» австрийский генерал выронил пистолет и схватился за простреленную руку.

Трое атакующих достигли «мерседеса». Двое из них вытолкнули из автомобиля убитых телохранителей и принялись связывать и обыскивать раненого генерала. Третий, быстро стащив с сиденья водителя, сел за руль и до предела надавил на газ. Двигатель, который уже начинал чихать и явно готовился заглохнуть, взревел с новой силой.

Когда машина достигла вершины склона, в нее запрыгнул офицер огромного роста в полевой форме капитана русской армии.

— Здравствуйте, господин генерал, — обратился он к пленнику, страшно коверкая немецкие слова. — Вы находитесь в плену у российской армии. Прошу вас не оказывать сопротивления, и мы гарантируем вам безопасность. В плену вас ожидают хорошие условия и уважительное отношение.

— Ах, вы, наверное, капитан Крапиффин, — посмотрел на офицера полными боли и отчаяния глазами генерал. — О вас в нашем штабе ходят легенды. Давно мечтал вас увидеть… но, признаться, не при таких обстоятельствах.

Крапивин ничего не ответил пленному. То ли не понял, то ли не хотел вступать в диалог. Теперь автомобиль несся на полной скорости под уклон. Достигнув ближайшего леса, водитель свернул с дороги и остановился. Двое солдат, захвативших генерала, выволокли его из машины и потащили в глубь леса. Следом шел Крапивин, держа револьвер наизготовку. Водитель ненадолго задержался. Ему предстояло еще облить бензином и поджечь автомобиль.

Маленький отряд прошел довольно много, прежде чем навстречу ему вышли из кустарника двое русских солдат.

— Все в порядке, ваше благородие? — обратился один из них к Крапивину.

— Да, чисто сработали, — ответил ему капитан. — Среди наших даже раненых нет.

— Как всегда, — широко улыбнулся солдат. — Умеете вы, ваше благородие, засады делать. Кабы все офицера так воевали…

— Поговори у меня, Ефим, — нахмурился Крапивин, — Пленного — в схрон. Его австрияки еще долго искать будут, а потому идти сейчас к линии фронта нечего и думать. Отсидимся, пока поручик Колкин погоню по ложному следу уводить будет.

— Слушаюсь, ваше благородие, — посуровел солдат.


Крапивин крадучись подобрался к посту. Однако остаться незамеченным ему не удалось. Когда капитан заглянул в своеобразное гнездо, созданное для маскировки часовых, Ефим уже смотрел на него и широко улыбался.

— Все спокойно, ваше благородие, — доложил он. — Облава стороной прошла. Да и немного их было. Видать, и впрямь их благородие поручик Колкин основную погоню в сторону увел.

— Вот и хорошо. — Крапивин забрался в гнездо. — Тогда через два часа выступаем.

— Слушаюсь, — ответил Ефим и, чуть помолчав, добавил: — А что, ваше благородие, и впрямь важную птицу словили?

— Важную, — подтвердил Крапивин. — А документы, что при нем, — еще важнее. Нам бы теперь только линию фронта перейти.

— Перейдем, не впервой. А вам, ваше благородие, за дело такое, как Бог свят, нового Георгия повесят. А может, и чин следующий дадут.

— Может, — безразлично ответил Крапивин, — Без наград никто не останется. Всех представлю.

— Так-то оно так, ваше благородие, только одно дело офицерское, а другое — солдатское.

— О чем ты? — Крапивин сурово посмотрел на подчиненного.

— Не сердитесь, ваше благородие, но я вам как на духу скажу. Вы-то службою живете. Вам чины да награды надобны. Грешно так говорить, но вам-то, офицерам, война к прибытку. Убить, конечно, могут, так на то вы и люди военные. И фабрикантам, которые нам еду гнилую да обмундирование худое поставляют, она к прибытку. Они за то с казны втридорога получают. А нам, крестьянам, она и вовсе не нужна. Мы хлебушек растим, тем и живем. В крестах почету много, да семье-то моей в деревне с них не легче, без кормильца-то. А я вот, почитай, скоро два года уже не жал, не сеял. Все с винтовкой в Галиции ентой сижу. Дважды уж ранен был. А ну как убьют? Кто деток моих в люди выведет? А почто? Жинка пишет, в деревне совсем уж худо стало. Мне бы туда, ан нельзя. Воевать, вишь, надо.

— Воюем мы здесь за веру, царя и отечество.

— Так-то оно так, ваше благородие. Только вера, она в душе у каждого. И за ради Бога идти мне воевать сюда, в Галицию, вовсе и потребности не было. А ежели надо, я и у себя дома помолиться могу. И незачем мне чужие католические и лютеранские души губить. За то Господь меня на Страшном суде не похвалит. А ежели попам чего надо, так енто дело не мое. Они, попы-то, известно, что лисы хитрые, до денег жадные. Если им риз золотых не хватает, так за то я свой живот класть не желаю. Да и отечеству моему эта война не нужна. Говорят, за сербов иступились! Какие сербы такие? Где живут? Мы их и не видывали ни разу. А что у них вера православная, так что с того? На Руси народ православный еще как страдает. У крестьян землицы мало. За русский народ православный бы кто заступился. А царь-государь император… Что государь? Была вера в него, да вся вышла. Как в воскресенье-то, кровавое, народ в Питере поубивали, так веры и не стало. К царю-то народ шел с хоругвями, с иконами, о бедах своих сказать, о милости просить. А его пулями да шашками. Можно ль так? Тут и ясно стало, что государь-то не за народ стоит, а за помещиков. Так что воевать нам, людям простым, в этой войне, получается, не за что. Вы уж извиняйте, ваше благородие, но я вам все честно, как на духу, сказал. Потому уважение к вам у солдат большое, и знаем мы, что вы солдатские души бережете да сами всегда в самое пекло лезете. Теперича хоть под суд ведите. Но уж лучше правду перед смертью сказать, чем кривдой жить.

— И давно ты к таким выводам пришел? — Крапивин посмотрел в глаза солдата. — Неужто на службу с этими мыслями шел?

— Никак нет, ваше благородие. Только как два года под пулями посидел да в госпиталях провалялся, так и понял все. Не для народа эта война, а только для богатеев. Не про народ власть нынче, а про хозяев. Народу со всего, что нынче деется, только смерть да разорение.

— Уж не тот ли агитатор все это наплел, которого в прошлом месяце под трибунал отдали?

— Может, он, а может, и нет. Слово-то верное, оно всегда себе выход найдет. А народ, он все видит да терпит… до поры.

— Но подумай, что будет, если немцы разобьют нашу армию, — возразил Крапивин. — Неужели ты думаешь, что под немецким сапогом жить лучше станет?

— Это нет, ваше благородие. У немца свои хозяева есть. И мучают они свой народ, видать, не меньше. А уж если к нам придут, так и совсем лютовать начнут. За то мы и воюем пока. Но коли немец и сам поймет, что на русской земле ему ничего не надо, так и нам от немчуры ничего не потребуется. Штыки в землю воткнем да по домам разойдемся, землю пахать. А Николашка с кайзером пусть сам дерется, хошь на кулачках, хошь на сабельках. Нам до того дела нет. Нам бы землицу справедливо разделить: так, чтобы у крестьянина землица, а у помещика шиш. Моему брательнику денег чтобы в городе платили, жабу грудную залечить. А то фабрикантша-то не работает, а все по водам ездит. У хозяина, вишь, дом в два этажа с садом. А брательник-то надорвался, на них горбатясь.

— И многие так говорят?

— Да, почитай, все, ваше благородие. Устал уж народ от войны. От труда непосильного устал да грабежа, который богатеи творят. Я вам так скажу, ваше благородие. Ежели война в самой скорости не кончится, то добра не жди. Да и если хозяева с народом не поделятся, то уж верно бунт будет. Это точно.

— Жаль, Ефим, — вздохнул Крапивин, — я ведь вас лучших в свой отряд отобрал. Что же со страной будет, если вы бунтовать начнете? Ведь раздерут ее враги.

— Насчет этого вы, ваше благородие, не беспокоитесь, — широко улыбнулся Ефим. — Ежели кто из басурман на Русь полезет, то так огреем, мало не покажется. Но и в самой России кое-кому по зубам крепко дать бы не мешало. Да вы не боитесь, ваше благородие. Присяге не изменим. Все в лучшем виде сделаем, немца прогоним. А вам ордена да чины еще получать. Может, и сам император заприметит.

ГЛАВА 14 Могилев

Могилев, маленький, провинциальный городок Российской империи, за годы войны приобрел особый статус. Здесь располагалась ставка Верховного главнокомандующего. Сюда переместилась военная столица. Впрочем, шагая по улицам города, Крапивин неизменно отмечал слабость охраны и явную недостаточность мер безопасности. Для него, бывшего советского офицера, система охраны города, где в данный момент пребывал сам государь император; казалась дикой. Даже бегло осмотрев посты, которые Крапивину и Брусилову пришлось миновать, Крапивин сделал вывод, что с двумя-тремя ребятами из «Граната» он спокойно захватил бы что угодно или кого угодно на любом объекте и спокойно скрылся, прежде чем в городе была бы объявлена тревога. Его успокаивало лишь то, что, очевидно, никто в здешнем мире еще не оценивал ситуацию так, как способен был оценить Крапивин. Следовательно, самодержец всероссийский и все генералы, состоявшие при нем, могли чувствовать себя в относительной безопасности — по крайней мере до тех пор, пока Крапивин не решит предпринять против них враждебных действий.

Ну вот наконец заветный вагон. Офицер в бурке и черкеске бегло проверил документы у вновь прибывших и при этом так беспечно склонился над бумагами, открыв Крапивину незащищенную шею, что подполковник еле удержался от соблазна легонько щелкнуть незадачливого стража по шее. Не зевай, мол, все же первое лицо государства охраняешь.

— Прошу вас, генерал, — вернул охранник документы Брусилову. — Господин подполковник с вами?

— Со мной, — подтвердил Брусилов.

— Его величество ожидает вас.

Вместе с Брусиловым Крапивин прошел в вагон, большую часть которого занимал салон, служивший рабочим кабинетом для императора. Там, из-за стола, заваленного картами, навстречу вошедшим поднялся сам Николай Второй.

— Здравствуйте, Алексей Алексеевич, — поздоровался он с Брусиловым. — Рад вас видеть.

Крапивин вытянулся по стойке «смирно». Он всего лишь второй раз видел императора «живьем». В первый раз это было в четырнадцатом, сразу после объявления войны, когда толпы восторженных петербуржцев пришли на Дворцовую площадь и Николай появился на балконе Зимнего дворца поприветствовать их. Вадим тоже был тогда в этой толпе, но, кажется, единственный не разделял всеобщего ликования. «Чему вы радуетесь, идиоты?! — хотел кричать он во всю мощь своих легких. — Тому, что погибнут миллионы? Тому, что толстосумы снова поделят мир, оплатив свои приобретения вашей кровью? Тому, что военные неудачи приведут к одной из самых кровавых революций и развалу империи? Почему вы не хотите просто мирно жить и работать?! Почему вам нужно обязательно воевать, отнимать, подавлять?!»

Но кричать было бесполезно. Его бы никто не услышал, не захотел бы услышать. Оттерли бы в сторону, объявили сумасшедшим, не более. Кто способен услышать голос разума среди всеобщего ликования? А тогда ликовали все. Даже сам император, подтянутый, улыбающийся, буквально пьющий народный восторг и, кажется, действительно уверенный в скорой победе.

Не таким предстал Николай перед Крапивиным теперь, после провала наступления четырнадцатого года, после великого отступления пятнадцатого, после тяжелых и кровопролитных боев шестнадцатого. Сейчас, в сентябре тысяча девятьсот шестнадцатого года, это был смертельно уставший, измотанный человек с огромными мешками под глазами, согбенный под грузом непосильных для него забот.

— Здравия желаю, ваше величество! — отрапортовал Брусилов. — Как вы приказывали, прибыл с подполковником Крапивиным. Это он был инициатором создания специальных диверсионных отрядов, которые так помогли нам при прорыве линии фронта противника.

— Здравствуйте, подполковник. — Император вяло скользнул взглядом по мощной фигуре Крапивина и отвел глаза. Похоже, он, как многие люди маленького роста, чувствовал себя неуютно, находясь рядом гигантом.

Крапивин щелкнул каблуками:

— Здравия желаю, ваше величество!

— Генерал рассказывал мне о действиях ваших отрядов, — произнес император. — Своеобразная тактика. Надо сказать, что генерал Брусилов славится новаторством и в наших войсках, и у союзников. Ваш метод атак перекатом, генерал, — повернулся он к Брусилову, — уже по достоинству оценен ведущими стратегами современности. Но вот действия специальных диверсионных отрядов, объединенных под единым командованием, — это совершенно новое слово. Скажите, подполковник, — государь повернулся теперь к Крапивину, — как вы пришли к этой идее?

— На основании опыта участия в колониальных войнах.

— Подполковник участвовал в англо-бурской войне и сражался в Северной Америке, ваше величество, — пояснил Брусилов.

— Ах, эти туземные войны, — ухмыльнулся император. — Вряд ли опыт участия в них применим на европейском театре военных действий.

— Однако, ваше величество, предложенная подполковником тактика оказалась чрезвычайно эффективной, — возразил Брусилов.

— Я полагаю, это частный случай.

— Осмелюсь доложить, ваше величество, методы ведения войны в двадцатом веке претерпели значительные изменения, — вступил в разговор Крапивин. — Война, которую мы ведем сейчас, характеризуется четкой, основательно укрепленной линией фронта. В этих условиях действия небольших, хорошо подготовленных мобильных групп за линией фронта способны существенно дезорганизовать оборону противника.

— Но это же партизанская война, — заметил император.

— Не совсем, ваше величество. Партизанская война предполагает действия гражданского населения. Мы же планируем использование специальных групп, наилучшим образом подготовленных и вооруженных. При меньшей численности они обладают значительно большими возможностями. Кроме того козырь партизан — отличное знание местности и поддержка местного населения. Но при удалении от родных мест партизаны в значительной степени теряют свои преимущества. А на территории противника они практически бесполезны. Созданные же нами отряды могут действовать на любой территории, в том числе и во враждебном государстве.

— Что же, это весомый аргумент, — согласился Николай. — Пожалуй, ваш опыт следует признать удачным. Давно ли вы в чине подполковника, Крапивин?

— Месяц, ваше величество. Произведен за ряд операций во время прорыва австро-германских позиций летом этого года.

— Да, недавнее повышение. А я смотрю, вы полный георгиевский кавалер.

— Ваше величество, подполковник Крапивин проявил себя как отважный офицер, — доложил Брусилов. — Он не только создал специальные подразделения в моей армии еще в декабре четырнадцатого года. Он еще и сам неоднократно участвовал в операциях в тылу противника. Он лично захватил в плен и доставил в мой штаб для дачи показаний пятерых офицеров противника, в том числе одного генерала. Кроме того, на его счету уничтожение водной переправы, которое существенно замедлило наступление противника летом прошлого года. За эти и другие заслуги он неоднократно представлялся мной к награждению.

— Отлично, — улыбнулся император. — Благодарю за службу, подполковник. Надеюсь, вы и дальше столь же верно будете служить престолу и отечеству.

— Рад стараться! — отчеканил Крапивин.

— Что же, не смею вас более задерживать, подполковник.

Лицо Крапивина вытянулось от удивления.

— Виноват, ваше величество, когда я получил вызов в ставку, то полагал, что речь пойдет о распространении опыта наших отрядов на другие армии, — проговорил он.

— Да, конечно, подполковник, я уже рассказал командующим армиями о вашем опыте на последнем совещании в ставке, — ответил император.

— Но простого рассказа недостаточно, ваше величество, — поддержал подчиненного Брусилов. — Необходимо обучение. Необходим отбор лучших бойцов, формирование их в специальные отряды, вооружение.

— О каком вооружении идет речь? — спросил император.

— Практика показала, что для подобных операций лучше всего подходит легкое оружие, обладающее максимальной скорострельностью, — ответил Крапивин. — С этой точки зрения наилучшим образом подходят автоматические винтовки Федорова. Кроме того, как нам стало известно, недавно на Сестрорецком заводе были проведены испытания новой модификации подобной винтовки, которая позволяет вести огонь пулеметными очередями. Для выполнения задач, стоящих перед моими отрядами, это наилучшее оружие.

— Я всегда был против массового использования автоматического оружия в войсках, — произнес император. — Очевидно, что солдат, находясь на поле боя, чтобы спасти свою жизнь, будет вести непрерывный неприцельный огонь и расходовать боеприпасы без пользы.

— Однако опыт наших союзников и немецкой армии показывает, что это совершенно не так, ваше величество, — возразил Брусилов. — И английская, и французская, и немецкая армии вступили в войну с автоматическими винтовками, и это не привело к беспорядочному расходу боеприпасов. Кроме того, большинство солдат уже приобрели достаточный боевой опыт, а войска не испытывают недостатка ни в патронах, ни в снарядах. Я не вижу препятствий для широкого распространения нового оружия.

— Все это так, генерал, — недовольно поморщился Николай. — Я даже знаю, что во время прорыва фронта вы приказали писать на снарядных ящиках: «Снарядов не жалеть». Слава Богу, что вы могли себе позволить подобное. Но вы забыли крылатую фразу нашего великого полководца: «Пуля дура, а штык молодец».

— При всем моем уважении к генералиссимусу Суворову, ваше величество, это было сказано в восемнадцатом веке. Притом на основании опыта войны с турками. А вот англичане уже тогда одерживали победы на полях сражений именно из-за высокой плотности огня, даже не подпуская противника для рукопашного боя. В наши дни, когда огнестрельное оружие приобрело невиданную доселе мощь и скорострельность, мы должны иметь огневое превосходство.

— Высшее превосходство, генерал, — это превосходство духа русского солдата, верного престолу и крепкого в православной вере, — наставительно произнес император. — И зря вы недооцениваете штыковой бой. И у нас, и на Западе это все же очень распространенное явление.

— Совершенно справедливо, ваше величество, — отозвался Брусилов. — Но штык уходит в прошлое. Его значение на поле боя неуклонно снижается. И на нашем фронте, и у союзников есть немало примеров, когда один пулеметный расчет, занявший выгодную позицию, на длительное время задерживал наступление батальона или даже целого полка. Разумеется, положив несколько сотен православных душ, я могу продолжить наступление. Но куда лучше без всякого героизма подавить огневую точку противника одним-двумя снарядами. Если, конечно, в моем распоряжении есть орудие и снаряды. Что же касается тактики подполковника Крапивина, то это как раз тот случай, когда профессиональные действия небольших групп способны сковать или дезорганизовать значительные соединения противника. Я считаю, что этот опыт необходимо распространить на всю армию.

— Возможно. — Лицо императора снова недовольно скривилось. — Но сейчас идет война. Существенное изменение тактики в период боевых действий совершенно нежелательно. Кроме того, знаете ли, все эти методы скрытных операций, выстрелов из-за угла, ночных налетов, похищений, диверсий… Как-то не по-европейски это все, не цивилизованно. Раз уж вы столь успешно применили подобную тактику в боях, продолжайте. Но я бы не хотел прослыть на весь мир варваром, который воюет подобными методами.

Брусилов с Крапивиным переглянулись. То, что их план провален, стало совершенно очевидно. Император не желал создавать сеть специальных отрядов на всex фронтах.

— Что ж, если у вас ко мне больше ничего нет, господа… — Император развел руками и выжидающе посмотрел на собеседников.

— Прошу простить, ваше величество, — снова вытянулся Крапивин. — Когда мы шли сюда, я обратил внимание на некоторые недостатки организации постов. Это создает угрозу проникновения вражеских шпионов и диверсантов в штаб и даже непосредственно к вашему вагону. Если вы позволите, я укажу начальнику вашей охраны на допущенные оплошности.

— Что?! — Император ошарашенно посмотрел на нахального подполковника.

— Именно так, ваше величество. Не смею более отнимать вашего драгоценного времени, но прошу разрешения подать рапорт начальнику охраны.

— Отчего же! Я немедленно вызову генерала Семенова, и вы сможете высказать ему все ваши замечания.


Через пять минут в салон вошел толстый раскрасневшийся генерал-майор, бодро отрапортовал императору и застыл в ожидании.

— Это подполковник Крапивин, генерал. — Ниш лай указал на Крапивина. — Он сегодня прибыл с фронта и утверждает, что в охране ставки существуют серьезные огрехи.

Генерал метнул злобный взгляд на Крапивина, снова вытянулся по стойке «смирно» и отчеканил:

— Никак нет, ваше величество. Охрана надежная. Мышь не проскочит. Мы свое дело знаем. А всяким фронтовым офицерам лучше бы своим делом заниматься, а не рассуждать о том, о чем они понятия не имеют.

«Ах ты, боров! — выругался про себя Крапивин. — Мало того что службу несешь отвратно, так еще и оскорблять задумал. Ну, я тебе устрою!»

— Уверяю вас, ваше превосходительство, — громко произнес он, — что не только мышь проскочит. Если мне потребуется, то я целый батальон скрытно через ваши посты проведу. А чтобы не быть голословным, предлагаю вам следующее. Сегодня вечером я покидаю Могилев. Если потребуется, в сопровождении вашего офицера. Вы предупреждаете всех караульных, что сегодня вечером к вагону Верховного главнокомандующего попытается пробраться злоумышленник, и даете мои приметы. И сегодня ночью, в два часа, мы встретимся с вами у входа в этот вагон. Единственное условие: не надо окружать его сплошной цепью солдат. Я, безусловно, все равно пройду, но мне не хотелось бы, чтобы были пострадавшие.

Генерал устремил испепеляющий взгляд на Крапивина.

— А что, это интересно, — произнес император. — По крайней мере мы сможем проверить, надежна ли охрана. Подполковник опытный разведчик и знает толк в подобных делах. Я сам с нетерпением буду ждать исхода этого пари. И, пожалуйста, не воспринимайте это как акт недоверия к вам лично. Мы просто хотим улучшить охрану.

— Хорошо, — недовольно проворчал Семенов. — Скажите, подполковник, мой офицер сможет следовать за вами?

— Разумеется, я ему этого не позволю, — улыбнулся Крапивин.

* * *
— Уезжаю из Могилева со смешанным чувством. — Брусилов, заправил салфетку за ворот. — С одной стороны, полный провал нашей миссии. Император наотрез отказался даже рассматривать идею создания специальных подразделений на всех фронтах. Но, с другой стороны, вы остаетесь при мне. Это приятно.

— Хорошо, что нас не заставили распускать уже сформированные спецотряды, — заметил Крапивин, пододвигая поданную официантом тарелку.

— Ну, этого они не дождутся, — усмехнулся генерал. — Во-первых, победителей не судят. Во-вторых, я так давно приобрел в нашей армии репутацию смутьяна, что со мной не хотят связываться даже самые отпетые консерваторы.

— Ох, судят победителей, Алексей Алексеевич, еще как судят, — вздохнул Крапивин.

— Возможно. Вы-то сегодня ночью, кажется, малой кровью отделались.

— Да я вообще без крови обошелся. Даже ту группу из пяти молодцов у вагона тихонько положил, без криков. Правда, на шум возни государь вышел. Тем наше пари и закончилось. Я подробно описал Семенову, как шел и где в системе охраны допущены ошибки, а потом вернулся в гостиницу.

— Рискованный вы человек, Вадим, — заметил Брусилов. — Впрочем, за это я вас и ценю. Ладно, закончим эту войну — я обязательно добьюсь распространения нашего опыта в армии. Сейчас воевать надо по-новому. Время атак строем под полковой оркестр уходит в прошлое. Будущее за такими солдатами, как вы, Вадим.

— Спасибо, Алексей Алексеевич, — ответил Крапивин и, немного помедлив, добавил: — Но я боюсь, что эта война очень плохо кончится.

— Что вы имеете в виду? — Брусилов быстро окинул взглядом соседние столики. — Лично я не вижу предпосылок для поражения русских войск. Да, нам не удастся завершить кампанию в короткие сроки, как об этом кричат горячие головы. Но в конечном счете Германия и Австро-Венгрия выдохнутся и не выдержат войны на два фронта. Так что я не понимаю ваших опасений.

— Вы все прекрасно понимаете, Алексей Алексеевич. — Крапивин в упор посмотрел на командующего. — Провал японской кампании привел к революции пятого года. Если нынешняя продлится еще хотя бы полгода, новая революция станет неизбежной.

Брусилов выдержал тяжелый взгляд своего подчиненного.

— Я не люблю пустых разглагольствований, — ответил он наконец. — Если вы видите конкретный выход из ситуации, извольте предложить его. Если вы просто в настроении поплакать над судьбой несчастной России, то здесь я вам не собеседник.

— Я нахожу, что без коренных преобразований в обществе революция неминуема, — понизил голос Крапивин. — Я никогда не был большим сторонником думских болтунов, но завинчивать гайки уже поздно. Если государь не дарует народу правительства, назначаемого Думой, если не решит земельного вопроса, если не согласится на расширение гражданских свобод, будет грандиозный взрыв. Произойдет революция, подобная французской. И наши доморощенные Робеспьеры превзойдут в жестокости своих предшественников. Я часто разговариваю с солдатами. Никто из них не видит смысла в этой войне. Как только трон зашатается, они побросают винтовки и побегут домой делить землю. Рабочие задавлены низкими заработками и непосильными условиями труда. Предприниматели напрочь отказываются делиться с ними частью своих прибылей. Заводы встанут. Это будет всеобщее помешательство. Фронт развалится, и немцы будут хозяйничать на земле, раздираемой гражданской войной. Мы как офицеры и патриоты не имеем права этого допустить.

Брусилов долго молчал, ковыряя ножом в тарелке. Наконец он заговорил:

— Положим, вы достаточно верно очертили проблемы, стоящие перед Россией. Одну только забыли — инородцев. Империя так долго подавляла чужие народы, презирала их традиции и уклад, что вызвала у них стойкую неприязнь к себе. И эти болтологией не занимаются. Эти совершенно определенно готовятся к большой драке. Я даже могу понять их. Но мне также ясно, что при первых признаках слабости империи они начнут еще больше раскачивать лодку. Не только поляки, Речь Посполитую которых так блистательно уничтожал упомянутый недавно государем Суворов. Допускаю, что и чухонцы, и грузины вылезут с лозунгами самоопределения. Как русский офицер и дворянин я не могу допустить развала своей страны. Но вы понимаете, когда одновременно поднимутся инородцы, крестьяне и рабочие, легко нам не будет. А если это произойдет еще до окончания войны… Хорошо, как говорят на тактических занятиях, задача поставлена. Каковы ваши предложения?

— Мы должны предотвратить это.

— Каким образом?

— Нужны реформы, и немедленные.

Брусилов печально посмотрел на подчиненного.

— Государь никогда на это не пойдет, — произнес он наконец. — Даже не потому, что сейчас идет война. Просто он искренне убежден, что путь России — это самодержавие, православие, народность. Сам Манифест пятого года был вырван у него почти силой. Как только появится возможность, он прихлопнет всю эту говорильню одним ударом. Я даже допускаю, что наш обожаемый самодержец потому так рвался воевать в четырнадцатом, что рассчитывал в случае быстрой победы ликвидировать Думу и вернуть себе абсолютную власть. Военная кампания вот только по-другому пошла, и ему пришлось руководить войсками, выдерживая думскую критику.

— Хотел укрепить свою власть, а нарвался на революцию, — вздохнул Крапивин.

— Еще, положим, не нарвался.

— Но обязательно нарвется. Алексей Алексеевич, внешний курс погубит Россию. И мы погибнем, если не будем ничего предпринимать.

— Скажите лучше, что мы как офицеры можем предпринять в этой ситуации? Я считаю, что наша задача — воевать как можно лучше и с Божьей помощью одолеть врага, прежде чем произойдут все те ужасы, о которых вы говорите.

— Не успеем, — ответил Крапивин. — У нас нет в запасе двух лет. И полутора лет тоже нету.

— А почему вы считаете, что требуется именно полтора-два года? — пристально посмотрел на него генерал.

— Я это сказал просто для примера.

— Интересный пример. Дело в том, что, по данным Генштаба, ведя войну на два фронта, Германия исчерпает свои ресурсы именно через полтора-два года. То есть неизбежно потерпит поражение не позже осени восемнадцатого года. Я как командующий фронтом имею доступ к этой информации. Вы, безусловно, — нет. Вот я и интересуюсь, откуда вы взяли эти цифры.

— Алексей Алексеевич, честное слово, я взял их для примера. Просто гипотетически предположил.

— Очень интересно взяли. Ладно, вы, кажется, хотели изложить свой план спасения России. Продолжайте.

— Я, собственно, сказал все. Если в ближайшие месяцы не будут предприняты масштабные социальные преобразования или такие преобразования не будут твердо обещаны, нас ждет революция.

— Я вам уже сказал, государь на это никогда не пойдет.

— Значит, нам надо сменить государя.

Брусилов долго молчал, глядя куда-то в сторону, после чего произнес:

— Если бы я не знал вас как блестящего боевого офицера, то пресек бы этот разговор еще в начале. Но я вполне понимаю ход ваших мыслей и даже разделяю некоторые из них. Я действительно не вижу ничего дурного в том, чтобы растрясти наших толстосумов и заставить их поделиться с народом. Я приветствовал бы раздел земли между теми, кто работает на ней. Давайте отбросим все разглагольствования о долге и преданности престолу. Мне очень нравится девиз генерала Слащева: «Служить родине, а не лицам». Я служу России, и, если я вижу, что кто-то ведет ее к гибели, я обязательно встану на его пути. Если бы я видел воистину достойного претендента на престол, я бы обязательно поддержал его. Но поверьте, людей, способных решительными действиями вывести страну из кризиса, просто нет. Из кого вы собираетесь выбирать? Романовскую семейку я вам вообще не рекомендую трогать, вы в любом случае не дождетесь оттуда толковых реформ. А кто тогда? Уж не хотите ли вы вместе с думскими либералами добиваться свержения монархии? Упаси вас Господь. Вы-то должны понимать, что эти демагоги заболтают любое дело. Но самое главное, в это тяжелое для России время мы не должны участвовать в расколе нации. Наша с вами задача — служить родине и защищать ее от внешних врагов. А те, кто принял на себя крест ответственности за судьбы страны, пусть ведут ее.

— Вот я тоже так думал раньше, — проворчал Крапивин. — Оборонял от внешних врагов. А когда обернулся назад, оказалось, что и родину украли, и лица, которым надо служить, больше на рыла смахивают.

— Не понял вас? — подобрался Брусилов.

— Виноват, господин генерал-лейтенант, разрешите обратиться к господину подполковнику, — вытянулся рядом с их столиком штабс-капитан с аксельбантом на плече.

— Обращайтесь, — рассеянно посмотрел на него Брусилов.

— Господин подполковник, вам пакет из канцелярии Верховного главнокомандующего. — Штабс-капитан протянул Крапивину большой конверт, запечатанный сургучными печатями, козырнул и удалился.

Крапивин быстро вскрыл депешу и пробежал ее глазами.

— Высочайшим указом мне присвоено звание полковника. Кроме того, я переведен в Петроград. На меня возлагается командование внешней стражей Александровского дворца в Царском Селе.

— Сиречь места пребывания августейшего семейства, — заключил Брусилов. — Стало быть, на государя произвел впечатление ваш ночной спектакль. Что ж, вполне в стиле нашего самодержца. Сильных людей в ближайшем окружении он не терпит, но всегда рассчитывает на их помощь в трудную минуту. Да и высоких людей он недолюбливает. А вас, как назло, Господь тремя аршинами роста наградил. Так что войти в ближайшее окружение государя у вас не получится. Но все равно поздравляю. Это серьезное повышение. Безусловно, мне жаль терять вас. Но я надеюсь, что на новом посту вы принесете больше пользы отечеству.

— Больше всего пользы я принес бы, если бы организовал сеть специальных отрядов, — недовольно возразил Крапивин.

— Как знать, может, вам еще представится такая возможность. А пока организуйте надлежащую охрану августейших особ. Но главное, не забывайте того, о чем я вам сказал. Мы служим родине, а не лицам, — Это я навсегда запомню, ваше превосходительство, — пообещал Крапивин.

ГЛАВА 15 Петроград

Извозчик остановил пролетку прямо напротив подъезда. Крапивин быстро расплатился с ним и за считанные секунды взлетел на третий этаж, туда, где снимал квартиру Чигирев. Историк встретил его в прихожей. Одет он был по-домашнему, в добротный стеганый халат и мягкие туфли.

— Господи, боже мой, уже полковник! — изумился он при виде старого знакомца. — И полный георгиевский кавалер в придачу. Поздравляю! Что же ты не писал о своих подвигах?

— Да чего там писать, — недовольно буркнул Крапивин. — Воюем. Как положено.

— Ну, проходи, располагайся. Я и не ожидал, что так быстро приедешь. Извини, я так и не понял из твоей телеграммы: ты переведен сюда на службу или в отпуск приехал?

— Переведен на службу.

— Понятно. Подожди меня в столовой. Я сейчас распоряжусь насчет обеда. И ванну, наверное, тебе принять бы не мешало.

— Пожалуй, — согласился Крапивин. — Только скажи сначала: от Игоря есть вести?

— Нет. Как уехал тогда, в тринадцатом, так словно сквозь землю провалился.

— А от Янека?

Чигирев заметно погрустнел:

— Об этом я тебе позже расскажу. Когда отдохнешь.

— Что-нибудь случилось?

— Да.

— Нужна помощь?

— Нет. Вряд ли ты сможешь помочь.


Через два часа, когда Крапивин вымылся и пообедал, Чигирев зазвал его в свой кабинет и плотно запер двери.

— Нам надо с тобой серьезно поговорить, — произнес он.

— Скажи сначала, что с Янеком.

— Он бежал из ссылки. Около года назад. Его до сих пор не нашли. Я даже Басову писал, чтобы он поискал своими методами. Ты ведь знаешь, если нас убивают, мы возвращаемся в родной мир. Янек мог попасть в семнадцатый век, в наш мир, или в восьмидесятые годы двадцатого века. Смотря какой мир считать для него родным…

— Да не погиб он, можешь не сомневаться, — решительно заявил Крапивин. — Молодец мальчишка, моя школа.

— Заметно, что твоя. Он не просто сбежал. Он одного ссыльнопоселенца убил.

— Кого?

— Вот в этом-то и суть. Иосиф Джугашвили. Имя ничего не говорит?

— Погоди, это же…

— Иосиф Виссарионович Сталин собственной персоной. Я еще когда узнал, что Янека в Туруханский край ссылают, забеспокоился. Хотел его поскорее оттуда вытащить, да ты как раз Распутина пристрелил. Так что все мои попытки провалились.

— Господи! — Крапивин принялся массировать виски. — Это же переворачивает всю историю.

— Грандиозно меняет ее. Но вся проблема в том, что меняет ее совсем не в той точке, где нам надо.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы с тобой решили, что главная наша задача — предотвратить большевистский октябрьский переворот. Но роль Сталина в семнадцатом году ничтожна. Невелика она и в Гражданской войне. По крайней мере он не настолько ключевая фигура, чтобы его устранение могло изменить ход событий. Сталин выходит на передний план много позже. Фактически, в конце двадцатых.

— И как могут развиваться события?

— В нашем мире Сталин поддержал старую ленинскую гвардию в борьбе с Троцким. Ну а потом перестрелял и самих ленинцев. Значит, если Сталина не будет, победу одержит либо Троцкий, либо группа Бухарина, Рыкова, Томского, Каменева, Зиновьева.

— Какие могут быть последствия?

— Любые. От сохранения нэпа до возврата к военному коммунизму и проведения культурной революции по китайскому образцу. Но суть не в этом. На события ближайших лет это вообще никак не повлияет. Если нам удастся предотвратить победу большевиков, все это вообще не будет иметь никакого значения.

— Что же ты тогда так переживаешь?

— Я за Янека опасаюсь.

— Не волнуйся, выживет парень. Он у меня хорошую школу прошел. Игорь тоже с ним занимался. Да и сам он не робкого десятка. А Сталин — совсем не та фигура, о которой стоит сильно беспокоиться.

— Дай Бог, ты прав. Ладно, оставим это. Я хотел говорить с тобой о другом. До февральской революции остались считанные месяцы. Времени у нас практически нет. В прошлый раз ты убил Распутина и спутал мне все карты. Мне не хотелось бы, чтобы это повторилось вновь.

— Откуда ты знаешь, что это я его убил?

— Больше некому. Юсупов был в этот момент на Кавказе, Пуришкевич — в Москве, великий князь Дмитрий Павлович — в Ревеле.[6] Да и не должны они были готовить покушение в четырнадцатом. А твоя рука чувствуется. Инсценировать самоубийства здесь еще редко кому в голову приходит, да и Распутин себя убивать не собирался, это я точно знаю. Не тот он был мужик.

— Ну ладно, я его пришил. И я думаю, ты понимаешь почему. Впрочем, теперь-то я понимаю, что корни глубже. Похоже, империя действительно прогнила. В армии это видят все, от низших чинов до генералов.

— Слава Богу, и ты понял, — всплеснул руками Чигирев. — Но надеюсь, ты согласен со мной, что большевиков к власти мы допустить не должны?

— Знаешь, в чем-то я стал понимать офицеров и генералов, которые переходили… вернее, перейдут на сторону красных. Того же Брусилова хотя бы. Все-таки большевики дадут надежду на справедливость. Отстроят великую державу, заставят весь мир уважать Россию. Да, они будут жестоки, но они будуг той мощной, не разложившейся силой, которая сплотит народ.

— Вадим, опомнись! — Чигирев наклонился к Крапивину. — Ты готов пойти на миллионы жертв, чтобы сплотить народ?

— Но ведь другого выхода не будет.

— Значит, мы обязаны сделать так, чтобы он появился. Мы должны дать здешним людям шанс пройти предстоящие испытания с меньшими потерями. Мы должны направить историю по иному пути.

— Скажи лучше, по какому. Предстоит борьба между молодой, пусть и жестокой, силой и отжившим, дряхлеющим режимом. Тебе страшно поддерживать большевиков, но я не вижу смысла сражаться за то, чему суждено исчезнуть.

— Ты говоришь об отжившей феодальной системе. Но подумай, что уничтожит революция. Сколько деятелей культуры будут вынуждены покинуть родину! Сколько ученых уедут за границу и будут развивать зарубежную науку! Подумай только о самых ярких личностях. Что было бы, если бы Дягилев и Сикорский остались в России? Да мало того. Детям дворян и интеллигенции будет закрыт доступ к высшему образованию. Надо ли объяснять, что молодежь, получившая классическое образование, куда лучше способна обучаться и двигать науку? Зачем запрещать учиться тем, кто наиболее подготовлен? Какой вред это нанесет стране! А армия! Все, что создано веками, будет разрушено. Кадровых офицеров уничтожат, а оставшиеся будут вынуждены эмигрировать. Все придется создавать с нуля. И не забывай, что в нашем мире параноик-диктатор выкосил даже те военные кадры, которые удалось создать в рабоче-крестьянской армии. Кто может гарантировать, что этого не произойдет и здесь? Ты хоть понимаешь, каких высот сможет достичь Россия, если мы предотвратим большевистский погром?

— Положим, ты прав. А что ты собираешься делать? Временное правительство будет слабым. Собственно, оно и начнет развал армии и государства.

— Значит, мы должны дать им конструктивную идею.

— Какую, позволь узнать?

— Идею демократического общества, либеральных свобод, прав человека. Трагедия России в двадцатом веке состояла в том, что демократия не смогла закрепиться. Она оказалась слабой, и ее смели в считанные месяцы. В дальнейшем драка шла между коммунизмом и имперской идеей. Белые выдвинули лозунг непредрешенчества. То есть сначала победим, а после разберемся, что делать со страной. Но фактически их лозунгом стала имперская идея и русский национализм. Как раз то, в чем разочаровался народ и что вызывало протест у населения окраин. А в гражданских войнах побеждает не столько оружие, сколько идеи. Коммунисты предложили достаточно заманчивую перспективу развития, пообещали, что все люди будут равны и свободны. Народ поверил им, а не белым. То же происходило и в других странах до начала шестидесятых годов. Коммунизму противостояли чужие империи, национализм и фашизм. Коммунистическая идея выглядит куда привлекательнее. А когда в стране побеждает коммунистический режим, сопротивляться уже поздно. Все несогласные либо изгоняются, либо уничтожаются. А вот когда Запад в качестве основного лозунга выдвинул идеи свободы и прав человека, коммунистическая система развалилась, как карточный домик.

— Да уж, свобод и прав человека они дали навалом, — съязвил Крапивин. — Особенно свободу потерять все имущество и право жить без крыши над головой.

— Положим, у коммунистов со всеобщим равенством и справедливым распределением материальных благ тоже не очень получилось, — заметил Чигирев. — Я тебе про другое толкую. Для того чтобы бороться с идеей, нужно выдвигать более привлекательные идеи.

— Допустим. Что дальше?

— Мы должны предложить нечто иное, третий путь. Лично я намереваюсь ратовать за те идеи, который Запад выдвинет только полвека спустя: права человека и личные свободы. Я уже освоился на этом поприще. Знаешь, я стал довольно популярным публицистом в здешнем Петрограде. Недавно меня избрали депутатом Госдумы по одному из освободившихся мандатов. У меня своя, достаточно обширная, аудитория, поклонники…

— И поклонницы? Я, когда входил в подъезд, видел, как из твоей квартиры выходила весьма симпатичная юная дама. Соратница по борьбе?

— Не без этого. Но я не о том. Важно сформировать общественное мнение. Это может сказаться на дальнейших событиях.

— Не опоздал ли ты? — с сомнением спросил Крапивин.

— Ты прав, — подхватил Чигирев. — Время упущено. Скоро на сцену выйдет моряк в кожанке и объявит: «День твой последний приходит, буржуй». Вот поэтому мне и нужен ты.

— Вот как?! Зачем же, позволь узнать?

— Перефразируя одного известного товарища, всякая демократия лишь тогда чего-то стоит, когда умеет себя защищать. Если ты поможешь мне сформировать боевые отряды, то вместе мы сможем изменить историю этой страны.

— Ну хорошо. И как ты собираешься создавать боевые отряды? Ты думаешь, что полиция и командование Петроградского гарнизона будут спокойно смотреть на формирование маленькой частной армии? Или рассчитываешь делать это уже под эгидой Временного правительства?

— Не обязательно. Можем начать уже сейчас. Тебе надо предложить своему начальству идею создания подразделений спецназа на всех фронтах и при ставке Верховного главнокомандующего. Разумеется, командование этими войсками будет возложено на тебя. Специфика любой команды состоит в том, что ее участники ставят своего лидера превыше всего. А уж когда империя полетит к черту и царь будет полностью дискредитирован, ты станешь для этих людей первым после Господа Бога. Представь, под твоим командованием наиболее боеспособные и обученные, преданные тебе лично части. Да одного твоего батальона спецназа будет достаточно, чтобы октябрьский переворот вообще не состоялся. Все эти толпы дезертиров и анархистов отважны, только когда им не оказывают серьезного сопротивления. Получив хороший отпор, они тут же разбегутся по казармам. Честно говоря, я думал, что ты уже создаешь подобные отряды.

«Вот ты куда прицелился, — подумал Крапивин, разглядывая разглагольствующего Чигирева. — И, главное, как точно все рассчитал. Ведь именно так я хотел сделать, когда явился к генералу Брусилову в декабре четырнадцатого и предложил сформировать части специального назначения. Двух с половиной лет мне бы вполне хватило, за это время я создал бы под своим командованием с десяток батальонов, не уступающих в подготовке нашему десанту. Потом, в семнадцатом, навел бы порядок в Петрограде и прогнал всю эту болтливую шушеру. Не вышло. Не изволил государь император проект спецназа утвердить, себе на погибель. Ладно. Прорвемся. Но вот за этих болтунов под пули лезть я точно не буду».

— Знаешь, смотрю я на тебя, — произнес Крапивин, когда Чигирев закончил, — холеного, румяного, довольного жизнью, только что с девицей переспавшего, и думаю: вот ведь угораздило с вами сюда попасть. Мне бы мой «Гранат», уж я бы здесь порядок навел. А так… Один вообще ничего делать не желает, себя, видишь ли, ищет. Другой, того хлеще, теории разводит. А нам с винтовкой в руках эти теории воплощать, кровь свою и чужую лить. Я, когда сюда ехал, думал, ты тоже поменялся. Для меня четыре года в этом мире даром не прошли. Я понял, что здесь надо менять. Но вот ты, вижу, все такой же: языком болтаешь, а другие за тебя отдувайся. Нет уж, уволь. Я приведу к власти настоящих патриотов. Я спасу Россию.

— Попробуй, — печально развел руками Чигирев. — Жаль, что мы снова пойдем разными путями.

ГЛАВА 16 Революция

Еще в своем мире, во время службы в Ленинграде, Крапивин несколько раз приезжал в город Пушкин. Он любил здешний парк, старинные скульптуры, приятную атмосферу дворца-музея. Нравился ему и сам городок: тихий, спокойный, застроенный маленькими двухэтажными домиками, уютный мирок под боком у мегаполиса. Но каждый раз во время прогулок он обходил вниманием примостившийся в сторонке Александровский дворец — небольшой, кажущийся невзрачным рядом со своими более именитыми старшими собратьями.

Однако именно здесь в царствование последнего самодержца династии Романовых находился центр политической жизни империи. Здесь жили императрица, принцессы и престолонаследник, сюда возвращался Николай из своей ставки в Могилеве, сюда являлись для докладов министры, прибывали с верительными грамотами послы иностранных держав и съезжались придворные, причисленные к узкому кругу ближайших друзей императорской семьи.

Сейчас Крапивин знал каждый квадратный метр дворца и каждый закоулок парка как свои пять пальцев. Здесь не было екатерининской роскоши. Одно из богатейших и влиятельнейших семейств мира обустроило свой быт более чем скромно. Небольшие, по дворцовым меркам, комнаты, узкие темные коридоры, низкие потолки. Даже спали императорские дочери по две в одной комнате, и только у наследника были собственные апартаменты.

Веселый и непосредственный Алексей Романов нравился Крапивину. В мальчике не было ни тени зазнайства, чванства или чувства собственного превосходства, которых вполне можно было бы ожидать от отпрыска царского рода. И тем большим уважением проникся полковник к юному принцу, когда узнал, какие невероятные боли переносит он почти ежедневно из-за своего наследственного недуга — гемофилии. Когда Крапивин встречал Алексея во время его ежедневных прогулок, то с удовольствием рассказывал ему различные истории из военной жизни, придуманные и настоящие, принесенные из конца двадцатого века и случившиеся на фронте Первой мировой, но неизменно свидетельствующие, что сила духа и личная отвага всегда помогают человеку выстоять и победить в самых сложных обстоятельствах. Всё чаще Крапивин ловил на себе восхищенный взгляд Алексея, все чаще понимал, что стал для наследника неким символом мужественности, примером для подражания. Да и сам полковник чувствовал, что привязался к мальчику.

А вот дядьку Алексея, матроса Климента Нагорного, приставленного оберегать наследника от падений и ушибов, следить за ним в играх и на прогулках, Крапивин не любил. Уж больно был подобострастен этот сухопутный матрос императорской яхты «Штандарт». Глупость и ханжество были словно топором вырублены на грубом лице этого человека, а то раболепие, с которым дядька обращался к любому вышестоящему лицу, сразу заставило Крапивина относиться к Нагорному с большим подозрением. Нутром старого бойца он чувствовал в Нагорном потенциального предателя.

«Ну и семейка! Даже с собственной прислугой разобраться не могут, — раздраженно думал Крапивин. — Куда им Россией править!»

Сейчас, хрустя снегом, он обогнул угол дворца и вышел на плотно утоптанную площадку перед замерзшим прудом. Здесь стояло зенитное орудие, развернутое к воротам, ведущим в город. Справа от него, на расстоянии метров ста, стояли перед витой оградой часовые, а за оградой бесновались манифестанты с красными флагами и плакатами: «Да здравствует республика!», «Вся власть учредительному собранию!» Крапивин подошел к одному из часовых.

— Эй, полковник! — крикнул ему кто-то из демонстрантов. — Иди к нам!

— Хватит сторожить Романовых! — поддержал его другой. — Становись лучше на сторону народа!

Не обращая на них внимания, Крапивин спросил часового вполголоса:

— Все без изменений?

— Так точно, ваше высокородие, — отозвался тот, не отрывая взгляда от демонстрантов.

— Оружия не видел?

— Как же не видел. Здесь, считай, половина Петроградского гарнизона уже перебывала. Все при оружии. Милиция вон уже ходит. Это заместо полиции, значит, Думой и Советами назначены. Тоже при оружии все.

— Угроз применить оружие не было?

— Никак нет, ваше высокородие. Тока про государя императора, супругу и дочерей его много всякой гадости кричат. Тьфу, противно! А так все мирно. Даже затвора никто не передернул.

— Хорошо. Если начнется стрельба, помнишь, что делать?

— Так точно, ваше высокородие.

— Хорошо. Стойте. Через час сменю.

Крапивин уже собрался уходить, но солдат окликнул его:

— Ваше высокородие, дозвольте вопрос.

— Спрашивай.

— Государь-то наш от престола отрекся за себя и наследника. И Михаил отрекся в пользу Учредительного собрания. Что же нам теперь делать? Охраняем-то кого?

Крапивин строго взглянул на солдата:

— Мы охраняем здесь государственный объект и людей, чьи жизни вверены нам.

— Так ведь нет государя больше. Быть-то как теперь?

— Даже если это больше не семья государя, это люди, которые имеют право на защиту. А служить надо отечеству, а не лицам. Понял?

— Так точно, ваше высокородие.

Повернувшись, Крапивин направился к дворцу.

— Эй, полковник, мать твою, куда побежал?! — понеслось ему вслед из-за ограды. — Никак царицу пользовать?

Раздался взрыв хохота.

«Спокойно, Вадим, спокойно, — твердил про себя Крапивин, шагая к дворцу. — Сейчас срываться нельзя. Один неверный шаг — и все полетит к черту. Ты должен выполнить свою задачу. Раскисать ты не вправе. Во время народных волнений быдло всегда всплывает на поверхность, чтобы безнаказанно покуражиться. Твоя задача — во всем этом безумии спасти людей. Как можно больше людей. Может быть, ты и неправ, но ты не можешь просто так отдавать на заклание невинные души, безопасность которых доверена тебе. А потом ты должен вывести страну из хаоса. Тогда все снова встанет на свои места. Все сявки снова забьются в подпол, главную роль будут играть те, кто хочет двигаться вперед. А сейчас спокойствие. Ты хорошо продумал, что должен делать. Но если сейчас ты сорвешься, все полетит к черту. Теперь тебе надо только выждать время. Твой час еще не настал».

Взбежав по ступенькам крыльца, полковник вошел в парадный подъезд. Сверху по широкой лестнице ему навстречу спускалась Александра Федоровна, Крапивин вытянулся и отдал ей честь.

— Здравия желаю, ваше императорское величество.

— Здравствуйте, полковник. — Императрица была бледна, нервно покусывала тонкие губы и зябко куталась в шаль. — Как там?

— Все без изменений, ваше императорское величество.

— От государя вестей нет?

— Осмелюсь доложить, телеграф и телефон отключены. Посланный мною на разведку солдат доложил, что, по слухам, состав его императорского величества все еще удерживается повстанцами.

— Какой ужас! — Александра Федоровна подошла вплотную к Крапивину. — Кто бы мог подумать, что такое случится? Скажите, полковник, если мятежники пойдут на штурм, вы сможете их остановить?

— Сделаем все возможное, ваше императорское величество. Если это будет всего лишь та толпа, которая беснуется сейчас у ограды, то остановим, будьте уверены. Но если на приступ пойдут части Петроградского гарнизона… Нас слишком мало, ваше величество.

— Неужели весь гарнизон перешел на сторону мятежников?

— Так точно, ваше императорское величество.

Александра Федоровна нервно заходила от стены к стене.

— Какой ужас! Откуда может прийти спасение? Части с фронта? Должны же боевые части сохранить верность своему императору.

— Осмелюсь доложить, Николай Александрович отрекся.

Императрица метнула на полковника гневный испепеляющий взгляд:

— Это невозможно. Это наверняка ложь, распространенная предателями из Думы. Даже если он отрекся, то наверняка под угрозой. Да, конечно, ему угрожали, что в случае отказа они уничтожат нас! Он не знал, что нас охраняет такой человек, как вы. Чтобы спасти наши жизни, он подписал отречение. Но теперь, если вернуть с фронта два-три полка…

Крапивин печально смотрел на мечущуюся рядом с ним женщину.

— Ваше величество, — произнес он, — надо смотреть правде в глаза. Это революция. На стороне восставших весь гарнизон. Полиция обезоружена. На фронте еще в прошлом году отмечалось братание солдат с противником и дезертирство. Сейчас эти явления приобретут массовый характер. Если есть горстка солдат и офицеров, верных долгу, они бессильны в наступающем хаосе.

— Что же делать, полковник? — Александра Фёдоровна в отчаянии принялась заламывать руки, — Должен же быть какой-то выход. Не может династия сгинуть вот так, в одночасье. Ах, если бы был жив Григорий! Он бы не допустил этого кошмара. Но они убили его. Убили святого человека. Эта романовская семья, мои ненавистники….

Крапивину на мгновение вспомнился ужас, наполнивший глаза Распутина, перед тем как прозвучал роковой выстрел. «А я-то думал тогда, что спасаю царскую семью, — подумал он. — Оказывается, они сами себя губили и теперь продолжают самоуничтожение».

— Ваше величество, — попытался он вернуть к реальности женщину, которая была близка к истерике, — династия Бурбонов тоже потеряла трон и вернулась к власти по прошествии многих лет. Но для этого необходимо было сохранить династию. Бегите, спасайтесь, спасайте детей. Я выведу вас в Финляндию, а оттуда мы переберемся в Великобританию. Я уже подготовил маршрут, верных людей, документы. Когда здесь все успокоится, вы вернетесь.

— А как же Ники? — изумленно посмотрела на него Александра Федоровна. От потрясения она даже назвала мужа домашним именем.

— Я постараюсь спасти и его. У меня есть опыт подобных операций. Но, поверьте, мне будет значительно проще, если к этому моменту вы окажетесь в безопасности. Решайтесь, ваше величество. Времени очень мало. Может быть, совсем уже нет.

Александра Федоровна безвольно опустила руки.

— Нет, полковник, — печально произнесла она после продолжительной паузы, — мы останемся здесь. На все воля Божья. Господь, несомненно, даст нам знак, пошлет предвестника нашей судьбы. Пока его нет, мы останемся на месте и будем уповать на Всевышнего. Если Господу будет угодно вернуть нам трон, значит, так тому и быть. Если же нам уготовлена Голгофа, то мы пройдем свой крестный путь до конца. Со своим народом.

«Дура ты! — чуть не заорал ей прямо в лицо Крапивин. — Какой трон?! Какой „твой народ“?! Вы все уже давно потеряли! Я тебя, клуша ты немецкая, спасти хочу. Я пятерых твоих детей от неминуемой гибели спасти хочу. Не как императорскую семью — как простых людей. А ты все за корону цепляешься. Да как бы с той короной голову не потерять».

Однако, сдержавшись, он проговорил:

— Ваше величество, погибать с честью, когда нет другого выхода, — достойно. Но идти на гибель, когда можно отступить и продолжить сражение, — неразумно.

— Полковник, — глаза Александры Федоровны яростно заблестели, — ничего еще не потеряно. Ничто еще не погибло. Эта страна от века жила по воле царей. Эта страна пережила не одну смуту, но все возвращалось на круги своя. Мы еще будем править здесь самодержавно, без всяких думских болтунов. Бежать — значит отказаться от трона навсегда. Вы понимаете? Навсегда!

Крапивин вытянулся по стойке «смирно» и отдал честь:

— Виноват, ваше величество.

— Ничего, полковник, — снисходительно улыбнулась императрица. — Я рада, что вы заботитесь о своем государе. Несите службу исправно. Она не останется без награды. Ступайте.

Повторно козырнув, Крапивин вышел из дворца. «Идиотка, — раздраженно думал он. — И я идиот. Что я в них так вцепился? Добро бы четыре года назад, когда верил, что спасение России — в монархии. Но теперь-то я в эти бредни сам уже не верю. Что здесь монархия? Устаревшая оболочка. По логике, я сам должен был убрать со сцены эту дурную семейку. Но ведь они попросили меня о помощи, доверили мне свою безопасность. Как я могу предать их? Я знаю, что будет с ними дальше. Я видел этих девочек, играл с Алексеем. Я не могу допустить, чтобы через год с небольшим их расстреляли в подвале екатеринбургского дома. Они же ни в чем не виноваты! Как могу я, человек, пришедший из будущего, допустить несправедливость? Если не я, то кто? Но и спасать людей против их воли невозможно. Вот и выбирай. Да что мне выбирать? Я военный. Раз поставлен охранять, значит, должен проверять караулы. Все остальное не мое дело. Караулы проверю и спать завалюсь. Сутки уж на ногах. А ночью спать точно не придется. Кто знает, что этим борцам за свободу в голову взбредет».

Сделав такое заключение, он направился в глубь парка.

— Ваше высокоблагородие, у главного входа рота солдат из Петрограда. Требуют вас.

Крапивин откинул одеяло и сел на кровати. Ему показалось, что лег он всего лишь минуту назад, хотя часы показывали, что ему удалось немного поспать. Смерив взглядом разбудившего его штабс-капитана, он спросил:

— Кто там?

— Рота под командованием подпоручика. Говорят, что имеют особое предписание из Государственной Думы. Требуют вас.

— Понятно.

Крапивин, который все последние дни спал по-фронтовому, урывками и не раздеваясь, засунул ноги в сапоги, быстро надел шинель и портупею и последовал за штабс-капитаном. У ворот стояло множество народу. Перед тонкой цепочкой солдат охраны дворца держал речь какой-то юный подпоручик с красным бантом в петлице, а за ним колыхалась толпа солдат с такими же красными бантами на шинелях и красными повязками на рукавах.

«Как раз под мои пулеметы встали», — констатировал про себя Крапивин.

— …закончилось время угнетения и рабства! — разобрал полковник слова подпоручика. — Сейчас мы, свободные люди свободной страны, должны уверенно взять свое будущее в свои руки.

Крапивин быстрыми шагами подошел к подпоручику, козырнул и представился:

— Полковник Крапивин, командир внешней охраны дворца.

— Здравствуйте гражданин полковник, — повернулся к нему подпоручик. — Как вам известно, вся полнота власти в стране передана Государственной Думе. Мною получено указание, подписанное председателем Думы, взять под охрану дворец с находящимися в нем гражданами Романовыми.

Он протянул Крапивину сложенный вчетверо лист бумаги. Крапивин развернул мандат и пробежал его глазами.

— Это арест? — сухо осведомился полковник.

— Никак нет. Вам приказано передать нам посты и в полном составе следовать в Петроград, в распоряжение штаба округа.

— Я не спрашиваю, арестованы ли мы. — Крапивин в упор посмотрел на раскрасневшееся лицо юноши, пряча мандат в карман. — Для этого у вас, подпоручик, кишка тонка. Я спрашиваю, идет ли речь об аресте царской семьи?

Подпоручик усмехнулся, но как-то неуверенно:

— Приказа об аресте граждан Романовых нет… пока. Но вот к вам, если вы окажете сопротивление, я могу применить силу. Со мной рота революционных солдат, и сейчас из Петрограда следует еще один батальон.

— Надеюсь, его ведет более опытный человек, который, в отличие от вас, не выставит всех своих солдат под перекрестный огонь моих пулеметов. Вы, юноша, прежде чем менять историю, лучше бы овладели своим делом в достаточной степени. Тогда, глядишь, и история красивее получится.

Румянец стремительно начал сходить с лица подпоручика.

— Однако же позвольте, гражданин полковник…

— Не позволю, — отрезал Крапивин. — Я доложу о вас ее императорскому величеству. И очень прошу, не делайте глупостей во время моего отсутствия. Охрана имеет приказ стрелять по каждому, кто попытается проникнуть на территорию дворца. Командир вы безграмотный, только людей зря погубите.

Крапивин развернулся на каблуках и пошел к дворцу.

Александру Федоровну полковник застал в ее гостиной. Вместе с Анастасией и Натальей они читали какую-то книгу, но с появлением Крапивина умолкли в напряженном ожидании.

— Виноват, ваше императорское величество, — козырнул Крапивин, — из Петрограда прибыл отряд с мандатом председателя Государственной Думы.

В глазах Александры Федоровны на мгновение появился страх.

— Нас хотят арестовать?

— Пока нет. Но от меня потребовали сдать посты этому отряду и отбыть в Петроград.

Великие княжны в ужасе переглянулись.

— Вы можете остановить их? — с дрожью в голосе спросила Александра Федоровна.

— Так точно, только…

— Что только? — Во взгляде императрицы появилась надменность.

— Я непременно остановлю их, если это будет ос мысленная жертва.

— О чем вы, полковник?

— Если вы останетесь здесь, то на смену роте придет батальон. Я могу отразить и атаку батальона. Но тогда сюда явится полк при поддержке артиллерии, и вскоре все будет кончено. Помощи нам ждать неоткуда, а на стороне мятежников — весь Петроградский гарнизон. Погибнут невинные люди, но вы все равно окажетесь во власти революционного правительства. Помните, что я вам говорил сегодня утром? Еще не поздно. Мы можем уйти. Солдаты удержат противника в течение двух-трех часов, после чего отступят и рассеются в парке. Соответствующую подготовку я им дал. С нашей стороны потери будут минимальными. Решайтесь, ваше величество.

В комнате наступила гнетущая тишина, и в этой тишине прозвучал холодный голос императрицы:

— Я вам уже говорила, полковник, еще не все потеряно. Если вы чувствуете себя не в силах защищать вашу императрицу, наследника и великих княжон, в России найдутся люди, которые вступятся за царствующую семью.

Матюгнувшись про себя, Крапивин отдал честь и произнес:

— Тогда я вынужден сдать посты, ваше величество. Прошу простить. Погибать с честью, когда нет другого выхода, — достойно. Но идти на гибель, когда можно отступить и продолжить сражение, — неразумно.

Он повернулся и вышел из гостиной. «Вот и все, — промелькнуло в голове. — Хотел спасти, да не вышло. А ведь сколько времени и сил на подготовку ушло! Ну да сами себя приговорили. Никто не спасет того, кто сам не хочет спасения. Ладно, у меня другие дела. Мне еще нужно спасти страну, которую так блистательно просрали их императорские величества».

У ворот тем временем обстановка изменилась. Солдат на улице стало намного больше, а к румяному подпоручику присоединились штабс-капитан с таким же красным бантом в петлице и какой-то гражданский господин с толстым кожаным портфелем.

«Еще один идиот своих людей под мои пулеметы выставил, — раздраженно подумал Крапивин. — А я ведь даже предупредил! Ну как так можно?! Эх, жахнуть бы по ним сейчас, да что толку?»

Он подошел к подпоручику и, откозыряв, произнес:

— Принимайте посты, подпоручик. Только будет лучше, если я вам объясню системы охраны дворца. Иначе любой прохвост сможет войти во дворец и покинуть его незамеченным.

Подпоручик побагровел от злости. Однако вперед выдвинулся гражданский господин с портфелем и елейным голоском произнес:

— Если я не ошибаюсь, полковник Крапивин. Очень приятно. Я уполномоченный комиссар Государственной Думы Тетерин. Вам предписано явиться в распоряжение товарища председателя комитета Государственной Думы по вопросам юстиции гражданина Чигирева.

«Ах вот оно что, — зло подумал Крапивин. — Сергей Станиславович меня под контроль решил взять. Понимает, что я могу быть опасен для его планов. Ну уж нет, господин либерал, голыми руками вы меня не возьмете!»

ГЛАВА 17 Июль

Собственный садик, тот, что располагался между Эрмитажем и Адмиралтейством, всегда был закрыт для широкой публики. До революции он считался частью дворцового комплекса и охранялся лейб-гвардией. Сразу после прихода к власти Временного правительства садик стал открыт для всех желающих. Теперь среди солдат Петроградского гарнизона и городских пролетариев появилась мода сидеть на бордюрах дорожек и лущить семечки под аккомпанемент зашедшего на общие посиделки гармониста. Очевидно, простым людям было приятно вести тот же образ жизни, к которому они привыкли в своих деревнях и рабочих слободках, прямо под окнами недоступного им прежде царского дворца. В принципе, ничего плохого в этом не было. Но что чрезвычайно раздражало Чигирева, так это толстый слой шелухи, который неизменно покрывал все дорожки садика.

«Ну что за дурная привычка все корежить, ломать и уродовать? — раздраженно думал Чигирев, шагая ярким июльским днем к Зимнему дворцу. — Свобода, равенство, братство — замечательно. Теперь у них много прав. Но почему обязательно надо писать на памятниках почившим монархам всякую похабщину? Зачем задирать на улицах интеллигенцию и избивать офицеров? Зачем идти в Летний сад и демонстративно материться там, доводя до обмороков барышень? Почему исторический центр Петербурга, такой блистательный, строгий, стильный, обязательно должен быть заплеван, покрыт шелухой от семечек и обрывками прокламаций? Почему свобода воспринимается именно как право испортить и изуродовать нечто прекрасное? Ведь они понимают, что занимаются вандализмом, они делают это осознанно. Какая-то безумная попытка низвести все до своего примитивного уровня. Мы-то думали, что даем им свободу подняться, а они, оказывается, хотели опустить нас.

Конечно, это психология раба. Ему ненавистно всё, что связанно с рабовладельцами, — и хорошее, и дурное. Должны пройти годы, прежде чем они станут по-настоящему свободными. Поймут, чем отличаются права от безответственности. Поймут, что в демократическом обществе свобода одного всегда заканчивается там, где начинается свобода другого. Но почему все это время мы вынуждены терпеть всеобщее хамство? Сколько нам ждать, пока они наиграются в свободу как в право оскорблять тех, кто выше их по интеллекту и социальному положению? Конечно, можно вернуть жандармерию, ввести драконовские законы за нарушение общественного порядка. В европейской стране так и сделали бы. Но здесь вековая традиция палочной дисциплины. Ни один здешний жандарм и слышать не захочет о правах задержанных или о соблюдении законности. Рабский дух тем и отличается от свободного, что уважение к правам личности ему чуждо, невзирая на сословие. А приобретается внутренняя свобода десятилетиями, веками. То, что мы формально освободили народ, не значит ничего. Дай волю нашим держимордам — сразу польется кровь, вмиг от демократии не останется и тени. Освободи низы — и взыграют самые темные инстинкты толпы. Мигом страна погрязнет во всеобщем хамстве и бескультурье. И опять польется кровь, потому что каждый будет рвать кусок у соседа, а бывший раб примется мстить бывшему рабовладельцу.

Вот он, секрет грядущей Гражданской войны. Это не борьба старого с новым, это борьба двух обликов старого мира. Новое оказалось слишком слабым и было в зародыше уничтожено с двух сторон. История демократии в России закончится в январе восемнадцатого разгоном Учредительного собрания. В грядущей кровавой схватке сойдутся рабовладельцы и рабы. Притом рабы, вышедшие из клеток, но оставшиеся рабами в душе. Оттого-то столько крови и жестокости с обеих сторон. Оттого и поражение белых. Рабов попросту больше. Да и человеку свойственно симпатизировать угнетенному, а не угнетателю. И оттого же грядущая тирания. Даже умывшись кровью, эта страна так и останется страной рабов.

Выходит, я все сделал правильно, вся моя политика выстроена верно. Чтобы демократия могла выжить, надо ослабить и красных и белых. Это единственный шанс. И то, что я решил сделать сегодня, — полностью оправдано».

Чигирев взбежал на ступеньки крыльца Зимнего дворца и предъявил документы дежурному офицеру. Тот, быстро проверив бумаги, распахнул перед ним дверь. Через несколько минут историк предстал перед председателем Временного правительства России.

— Здравствуйте, Сергей Станиславович, — поднялся ему навстречу из-за тяжелого резного стола Керенский. — Что за спешка? Почему вы хотели видеть меня столь срочно?

— У меня есть достоверные сведения о месте пребывания Ульянова-Ленина.

— Вот как? — Керенский вновь опустился в кресло и жестом пригласил Чигирева садиться напротив. — И где же он?

— В Финляндии, у самой границы. В нескольких верстах от Сестрорецка река Сестра широко разливается, образуя озеро. Там, на финском берегу, он и скрывается в шалаше вместе с Каменевым. Сведения абсолютно надежные.

— Меня поражает ваша информированность, Сергей Станиславович! Надо признать, большинство ваших оценок и предсказаний оказались абсолютно верными. Судя по всему, у вас большая агентурная сеть.

— Небольшая, зато эффективная.

— Это-то меня и беспокоит. Менее всего мне бы хотелось, чтобы в новой демократической России возрождались традиции имперской жандармерии. Вы — товарищ министра юстиции. Однако, как мне кажется, вы давно уже играете в моем аппарате совсем иную роль.

— Всякая демократия лишь тогда чего-то стоит, когда умеет защищаться, Александр Федорович. Кажется, вы сами любите использовать эту формулу в своих речах.

— Да, знаете, неплохой лозунг вы мне подкинули. Чеканно и абсолютно точно. И все же я категорически против возрождения традиций слежки за гражданами России.

— К сожалению, когда дело касается врагов общественного порядка, даже мы бываем вынуждены прибегать к не слишком популярным мерам. Ведь наши противники зачастую действуют скрытно.

— Доля правды в ваших словах есть. По вашему совету мы установили слежку за генералом Корниловым и действительно убедились в существовании крупномасштабного военного заговора. Но вот в отношении большевиков… Конечно, события первого июля[7] наглядно показали, сколь велики амбиции этих господ. Но я все же убежден, что у демократической России врагов слева нет. Вся опасность исходит от монархически настроенного офицерства и чиновничества.

— Я бы не стал этого утверждать. Крайности сходятся. Левоэкстремистские группировки вполне могут сомкнуться с правоэкстремистскими. То, что они впоследствии перережут друг другу глотки, нас мало интересует. Вначале они прикончат нас.

— Ну, это вряд ли, Сергей Станиславович, — добродушно усмехнулся Керенский.

— Надеюсь. Но, в любом случае, большевики и левые эсеры в состоянии применить те же методы, что и генералы-монархисты. Поэтому я настаиваю на немедленных и жестких мерах против их руководства. Тем более вы как юрист прекрасно понимаете, что поводов для возбуждения против них уголовного дела уже более чем достаточно. Попытка государственного переворота — раз. Финансирование из германского Генштаба — два. Организация саботажа на военных предприятиях во время войны — три. Я собрал вам достаточно документов, чтобы подтвердить все эти обвинения.

— Достаточно, — согласился Керенский. — Что-то я смотрю, совсем вы не любите левых радикалов. Ладно, я дам распоряжение об аресте Ульянова.

— Я бы просил вас выделить мне воинский отряд для проведения этой операции. Проходить она должна без лишнего шума.

— Почему? — Керенский удивленно взглянул на собеседника. — Вы хотите провести эту операцию тайно? Не уведомляя власти Финляндии? Это, знаете ли…

— Я более чем убежден, что деятельности Ленина симпатизирует множество людей, вошедших в новые органы власти и у нас, и в Финляндии. Если бумаги пойдут по обычной бюрократической цепочке, Ленина, скорее всего, предупредят. А я вам уже говорил, что считаю большевиков куда более опасными, чем генералов. Прошу вас разрешить мне провести операцию лично. Тем более что ордер на арест Ульянова-Ленина прокуратурой уже выписан.

— Ну ладно, — недовольно поморщился Керенский. — Вечно эти ваши тайны мадридского двора. Берите взвод из моей личной охраны.


Утренний туман над водой еще не рассеялся, когда несколько лодок подошли к берегу. Выскочившие из них солдаты с винтовками наперевес ринулись в близлежащие заросли.

— Тихо! — шепотом скомандовал Чигирев. Он первым прыгнул на берег и теперь шел впереди. На нём была офицерская полевая форма без знаков отлиния, а в кобуре на поясе висел тяжелый «люгер», — Поручик, прикажите своим людям рассредоточиться и цепью следовать в указанном мной направлении, — Слушаюсь, гражданин товарищ министра, — отозвался командовавший отрядом поручик и тут же передал команду по цепочке.

Теперь отряд двигался через лес. Шедший впереди Чигирев мысленно похвалил себя за то, что некогда, еще в своем мире, с фотографической точностью запомнил карту-схему мемориального музея «Шалаш», Тогда сработал профессиональный интерес начинающего историка. Хотелось понять, как выглядело историческое место во время известных событий. Теперь же благодаря тогдашней дотошности он достаточно точно вычислил нужное место на пограничной карте и, изобразив хорошо информированного специалиста, уверенно указал его командиру своего отряда.

«Ну, вот и все, — думал Чигирев, мягко ступая по лесной тропинке, — сейчас мы окончательно завершим поворот здешней истории. Молодец, Ванечка, Сталина прикончил. Теперь я вобью осиновый кол в грудь большевизма, уничтожу его в зародыше. Из Разлива Ленин не должен уйти, даже под конвоем. Нельзя давать ему шанса. Он самый активный, самый решительный из всей большевистской партии. Если я убью его сейчас, октябрьский переворот не состоится или будет достаточно быстро подавлен. Все, финита ля комедия. Свою роль в этом мире я смогу считать законченной. С Корниловым Керенский разберется и без меня. Он прекрасно понимает опасность, исходящую от правых, но недооценивает левых. На этом в нашем мире и погорел. Ну ничего, именно эту его оплошность я и устраню. Чем же мне заняться дальше? Можно остаться в этом мире и посмотреть эпилог. Хотя стоит ли? Да и технически это сложно. На вид мне до сих пор около тридцати. А прошло уже четыре года. Еще три — пять лет — и начнутся вопросы: „Как это вы, Сергей Станиславович, совсем не меняетесь?!“ Но даже не это главное. Нельзя терять ясность видения исторических процессов. А это возможно только при взгляде со стороны. Если я задержусь здесь, то превращусь в одного из участников событий, потеряю объективность. Прав Басов: если к чему-то привязываешься, то перестаешь адекватно воспринимать происходящее. Страсти мешают. Но я не Игорь. Не могу я отстраниться и вести растительное существование. Пойду в другой мир и помогу тамошней России обрести свободу и достаток. С какого же начать? Наверное, с царствования Александра Второго. Тот мир ближе всего к революции… Стоп. Не замечтался ли я? Ведь в этом мире Ленин еще жив, угроза октябрьского переворота еще не снята… И мы, кажется, пришли».

Отряд залег на краю поляны, посредине которой рядом со стогом сена располагался небольшой неприметный шалаш. Почти такой же, как и тот, что видел Чигирев в своем мире в восьмидесятых годах двадцатого века, только у этого вход был заслонен вкинутым сверху одеялом.

«Нет, не будет здесь никого музея-заповедника через восемьдесят лет», — подумал Чигирев и взвел курок.

— Поручик, прикажите солдатам окружить поляну. Вы идете со мной. При попытке преступников бежать или сопротивляться стрелять на поражение.

— Не беспокойтесь, гражданин товарищ министра, — плотоядно усмехнулся ему в ответ офицер, — не уйдут.

Поручик тоже достал из кобуры револьвер, и по егo решительному виду Чигирев понял, что преступники обязательно «окажут сопротивление» и их придется убить.

Когда взвод окружил поляну, Чигирев и поручик мягко ступая на полусогнутых ногах, приблизились к шалашу. Обойдя его с двух сторон, они прислушались. В шалаше явно кто-то был. До слуха историка донеслось ровное дыхание спящего. Сосчитав про себя до трех, Чигирев шагнул ко входу и сорвал одеяло.

Пронзительный женский крик огласил окрестности. Чигирев увидел, как в полумраке шалаша забилась в угол, прикрывая руками грудь, абсолютно голая блондинка с длинной косой. Глядя на непрошеных гостей, она истошно визжала.

— Какого черта? — с пола шалаша приподнялся обнаженный Басов. — А, это ты. Наконец то! Я уж тебя ждать устал.

Совершенно ошарашенный Чигирев вылупил от удивления глаза:

— Ты? Как? А где…

— Ленин? Ушел. Уже давно.

Басов вытащил из угла комок одежды и принялся натягивать нижнее белье.

— Кто вы такой? — строго спросил поручик.

— Басов я, Игорь Петрович. Коммерсант. — Басов застегнул брюки, надел башмаки и, оглянувшись, бросил девушке какую-то короткую фразу по-фински.

Та нервно закивала, подобрала лежавшее у стены платье, быстро натянула его и стремглав бросилась вон, вся красная от стыда. Про себя Чигирев отметил, что девушке от силы лет девятнадцать, а ее фигура и миловидное лицо вполне могли бы обеспечить ей приз на международном конкурсе красоты в конце двадцатого века.

— Гражданин, извольте объяснить, с какой целью вы здесь оказались, — потребовал поручик.

— Сам, что ли, не понял? — насмешливо посмотрел на него Басов. — Слушай, поручик, ты бы спрятал свою пушку да отошел со своими ребятами шагов на двести. Нам с гражданином товарищем министра поговорить надо.

Поручик растерянно уставился на Чигирева.

— Да, поручик, отведите людей, — распорядился тот.

Сердито козырнув, поручик повернулся и зашагал прочь.

— Ты можешь объяснить мне, что все это значит? — повернулся Чигирев к Басову.

— Я хотел с тобой поговорить. Кстати, пойдем к озеру. Там очень красивый вид.

— Почему здесь? — Чигирев послушно шагнул за Басовым.

— Ты такой занятой человек, что на прием к тебе просто не пробиться. Да и атмосфера в министерстве официальная. А то, что ты сюда придешь, было вполнe предсказуемо. Убирать Ленина, пока он легально жил в Петрограде, у тебя руки не выросли. Все-таки политическое убийство. И охраняли его неплохо. А здесь можно сделать это спокойно «при попытке к бегству». Все логично.

— Ленина предупредил ты?

— Я обещал не вмешиваться, я и не вмешиваюсь.

— Тогда кто?

— Не догадываешься?

— Крапивин?! Какого черта ему надо? Он же был поборником самодержавия! Хотя в последнее время говорил о необходимости реформ. Ах черт! — Чигирев хлопнул себя ладонью по лбу. — Конечно, в монархии он разочаровался. Против демократии у него предубеждение еще с нашего мира. Остаются большевики. Решил построить социализм с человеческим лицом. Вот идиот!

— Ты давно его не видел?

— С сентября. После того как его перевели в Петроград. Он тогда приехал ко мне, и мы поругались. Я должен был еще тогда понять. Он командовал внешней охраной Александровского дворца и исчез сразу после революции. Значит, в Разливе он решил меня опередить. А может быть, еще и раньше начал охранять Ленина.

— Возможно. Что будешь теперь делать?

— Искать.

— Вряд ли на этом поле ты сможешь переиграть Крапивина.

— Пожалуй. Значит, надо искать другое решение.

— Ищи.

Чигирев удивленно посмотрел на Басова:

— А зачем ты пришел?

— Я уже говорил: повидаться с тобой.

— Зачем?

— Ты как-никак уже скоро пять лет обитаешь в этом мире. Не надоело?

— Хочешь предложить мне уйти отсюда?

— Если ты сам захочешь. В конце концов, у меня нет монополии на наш аппарат.

— Но ты не даешь нам пользоваться им, чтобы получать информацию и проносить сюда оружие.

— Разумеется. Вы и так обладаете огромным преимуществом — знанием. Все остальное уже будет чрезмерным нарушением равновесия.

— Значит, ты все-таки вмешиваешься.

— В вашу деятельность? Нет, конечно. Я просто не даю вам воспользоваться сверхъестественными способностями из милосердия к этому миру. Представляешь, что могло бы произойти, если бы вы с Крапивиным вооружились атомной артиллерией?

— Положим, в прошлый раз ты вмешивался более активно.

— И объяснял почему. Но здесь ситуация такая, что хуже сделать очень трудно. Впрочем, если ты хочешь покинуть этот мир, я тебе помогу.

— Чтобы опять бросить в другом?

— Это на твое усмотрение. Можешь остаться со мной. Можешь передвигаться по мирам без меня.

— Но делать ты мне ничего не дашь?

— Почему ты так решил?

— Но ты ведь все время не даешь нам действовать.

— Я не даю вам губить миры, в которые вы приходите. Если вы найдете для них лучшие сценарии, я только поддержу вас.

— Вот был выход, — махнул Чигирев в сторону оставленного собеседниками шалаша.

— Это был не выход. Настоящий выход не может быть связан с уничтожением. Он может быть связан только со спасением.

Чигирев удивленно посмотрел на Басова:

— Но если старое и отжившее мешает, его нужно уничтожить.

— Да. Но если это действительно отжившее, то оно умрет и без тебя. Другой вопрос, если ты уничтожаешь, спасая.

— Именно это я и делаю. Я спасаю молодую русскую демократию, которая может погибнуть через считанные месяцы.

— А разве это твой бой? В этом мире живут люди, у которых свой взгляд на мир, своя точка зрения. Они сражаются за то, чтобы жить по-своему. Ты приходишь в этот мир извне и начинаешь определять, как им строить свою жизнь.

— У меня есть опыт будущего.

— У тебя очень ограниченный опыт. Процессы, в которые ты вмешиваешься, не завершены. И тем более ты не знаешь, к чему приведут изменения, которые ты вносишь.

— Ты говоришь, как Бог, которому открыта высшая истина.

— Я говорю как человек со стороны.

— Если ты посторонний человек, то зачем лезешь в чужие дела?

— А мне казалось, что в чужие дела лезешь ты.

Они вышли на берег Разлива и остановились у кромки воды.

— Так зачем ты пришел сюда? — спросил Чигирев после непродолжительной паузы.

— Предложить тебе выход.

— Покинуть этот мир?

— Да.

— А Крапивин за это время приведет к власти большевиков.

— Они и сами придут.

— Я хочу этому помешать.

— Попробуй. Впрочем, вряд ли это поможет тебе стать счастливее. А сейчас ты неудовлетворен и несчастен. Поэтому и вмешиваешься в чужую жизнь: ты сам не знаешь, как исправить свою.

— О чем ты?

— Счастье или несчастье — это состояния, которые напрямую не зависят ни от дохода на душу населения, ни от суммы на банковском счете. Счастье — это душевная гармония и удовлетворенность своим положением. Его может достичь и небогатый человек. Несчастье — это дисгармония и неудовлетворенность достигнутым. Это состояние, которое может испытать и миллиардер, живущий в самой богатой стране мира. Чтобы достичь гармонии и внутреннего покоя, совсем необязательно переворачивать жизнь целых стран и устраивать гражданские войны. Можно просто пересмотреть свои взгляды. А освободившееся время посвятить более интересным занятиям. Положим, мы с Алексеевым занялись изучением его аппарата. В итоге мы получили неограниченную свободу перемещаться по мирам. Сейчас в нашем распоряжении имеется порядка сорока каналов. Многие из открытых миров в корне отличаются от нашего. Вплоть до того, что не все они заселены людьми. Я уж не говорю о принципиально иных вариантах истории. При этом Алексеев утверждает, что мы не прошли еще даже одного процента диапазона аппарата. Чем не поле деятельности?

— А что это за миры? — встрепенулся Чигирев.

— Множество. Ты можешь пойти со мной и все увидеть.

— Но тогда я должен покинуть этот мир?

— Конечно.

— А если я решу вернуться?

— Я не могу гарантировать, что верну тебя сюда точно в это же время. Аппарат имеет очень большую погрешность. Вот почему я решил посетить всех вас, прежде чем вплотную заняться изучением открытых миров.

— Понятно. — Чигирев задумался. — Предложение очень заманчивое. Но все же я останусь. Может, ты и прав насчет покоя и гармонии. Может, оно и интересно изучить десятки альтернативных миров. Но ты знаешь, всю жизнь я изучал, узнавал, открывал. И ни разу ничего не изменил. Попробовал в прошлый раз — не вышло. Я хочу хоть однажды добиться реальных изменений. Сам, своими руками.

— Что же, попробуй, — безразлично пожал плечами Басов. — Опыт — тоже штука полезная. Хотя все твои идеи, они не для этой страны и не для этого времени.

— Ты не прав. В Петрограде…

— Вот именно, что только в Петрограде. Этот город всегда стоял особняком. Может, тебе и удастся чего-то добиться в одном отдельно взятом городе. В конце концов, те люди этого мира тоже имеют право выбора. Ну, раз ты решил, то я, пожалуй, пойду.

— Подожди, у меня к тебе два вопроса. Ты знаешь, где Ваня?

— В Польше. Как и ты, пытается изменить ход истории.

— Как он? Здоров? С ним все в порядке?

— Вполне. Он перешел линию фронта во время великого отступления и сейчас состоит при Пилсудском в качестве личного телохранителя. Он произвел впечатление на будущего маршала меткой стрельбой и приемами рукопашного боя.

— Значит, он воюет против России?

— Да. А ты ожидал чего-то другого?

— Ты его видел?

— Нет. Он писал мне в Париж.

— А разве ты живешь в Париже?

— И в Париже тоже.

— Хорошо. Еще один вопрос. Как ты считаешь, есть ли шанс сохранить здесь демократию? — Чигирев замялся. — Скажи как сторонний наблюдатель.

— Шанс есть.

— Но каким образом?

— Сам ответ найди. Только что говорил, что хочешь все сделать своими руками, и тут же просишь подсказки. Подумай только над одним. Если враг окажется сильнее, попробуй понять, в чем его преимущество, и лишить его этого преимущества. Другого пути нет.

— А ты действительно странный тип, — усмехнулся Чигирев. — Если знаешь ответ, почему молчишь? Общими философскими фразами отмазываешься. Я ведь действительно хочу спасти людей.

— Опыт невозможно передать, а понимание — объяснить.

— Даже ради спасения людей ты не хочешь поступиться принципами, — с укоризной произнес Чигирёв.

— Если ты избегаешь конкретной опасности, это ре всегда спасение, — ответил Басов.

Он повернулся и зашагал вдоль берега. Чигирев печально смотрел ему вслед. Внезапно его охватило раздражение. «Если избегаешь конкретной опасности, это не всегда спасение! — подумал он. — Посмотрим, как ты избежишь этой опасности».

Он выхватил пистолет, направил его в спину уходящему Басову… и застыл в изумлении. Перед ним не было никого. Игорь словно растворился в воздухе.

«Стоп, — Чигирев опустил пистолет и потер лоб. — Что это я? Уже в людей готов стрелять из-за глупой обиды. Не зря говорят: „Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав“. Господи, да он же мне все сказал! Воспользоваться оружием врага. Понять, в чем его Сила. Чем, собственно, господин Ульянов привлек народ? Какие были его первые декреты?»

ГЛАВА 18 Ленин

Сидя за столом в конспиративной квартире, Крапивин рассматривал открывавшийся из окна вид на выборгский замок. Странное чувство нереальности происходящего не покидало его. Он помнил эту громаду в своем мире как главный музей советского приграничного города Выборга. Помнил он этот замок и в начале семнадцатого века, когда вместе с князем Михаилом Скопиным-Шуйским приехал в пограничный шведский город для переговоров. И вот теперь он видел этот замок в июле тысяча девятьсот семнадцатого года: мало кому интересный памятник архитектуры на территории Финляндии.

Казалось противоестественным, что глазам одного и того же человека этот замок представал в столь разных видах и временах. Впрочем, еще противоестественнее казалась компания, в которой находился сейчас Крапивин. Ему, родившемуся в середине двадцатого века, бывшему пионеру, комсомольцу, сотруднику КГБ СССР, Ленин не мог представляться обычным человеком. Он всю жизнь казался Крапивину ирреальным существом, божеством, существовавшим в иных измерениях и способным воплотиться среди обычных людей только в гранитных и бронзовых изваяниях, многочисленных портретах и томах «священных» книг. И вот он сидит, живее всех живых, напротив, уплетает приготовленное для него Крапивиным мясо и разглагольствует о судьбах мировой революции. И не в том даже дело, что ради конспирации Владимир Ильич сбрил свои знаменитые бородку и усы и вообще оказался значительно меньше ростом, чем ожидал Крапивин. Не в том, что его разрез глаз и прищур были уж слишком «монгольскими». Кощунственной казалась сама мысль, что с Лениным можно сидеть за одним столом, разговаривать, спорить. Именно от этого Крапивин, воочию видевший легендарных Брусилова, Николая Второго, Гришку Отрепьева и Василия Шуйского, чувствовал себя не в своей тарелке.

А он мало того что видел воочию. Этого маленького импульсивного человека нужно было спасать. Спасать не ради него самого, а во имя России, ее величия в будущих десятилетиях.

— Уходить отсюда надо, Владимир Ильич, — проговорил Крапивин, глядя, как по деревянному мосту замка проезжают военные грузовики и проходят небольшие отряды. — Ищут вас. Наверняка уже знают, что вы в Финляндии.

— Возможно, — буркнул Ленин. — Скоро пойдем.

— Хорошо бы. Слава Богу, у них жандармов на службе нет. Да и разведчиков новая власть не жалует. Уж я бы вас не упустил.

— Странный вы человек, Вадим, — проговорил Ленин, с аппетитом поглощая мясо. — С вашими воззрениями — и вдруг примкнули к нам, большевикам. Обычно разочаровавшиеся монархисты идут вначале к буржуазным либералам.

— Вы — единственная реальная сила нынешней России.

— Если бы мы были единственной реальной силой то сидели бы сейчас не здесь, а в Зимнем дворце, — усмехнулся Ленин.

— Я имею в виду конструктивную силу, — поправился Крапивин. — Я считаю, что только вы можете вывести Россию из тупика. Все остальные либо тянут ее назад, либо ведут к буржуазному разложению.

— Ах, как вы не любите буржуазию, — лукаво прищурился Ленин. — Впрочем, это не столь редкое явление среди российского офицерства. Куда реже встречается понимание того, что и монархии давно место на свалке. Но я вас разочарую. Мы боремся не за будущее России. Мы боремся за будущее всего мира. Понимаете меня? Для нас российская революция — это лишь начало мировой революции. Вопросы государственности нас не интересуют в принципе. Государство — это инструмент, созданный эксплуататорскими классами для подавления трудящихся масс. После победы мировой революции оно отомрет как таковое. Я вам больше скажу. По прошествии времени отомрет и такое понятие, как национальность. Все человечество сольется в единую коммунистическую нацию.

— Думаю, это далекое будущее, — мягко улыбнулся Крапивин. — Но вот, предположим, вы… вернее, мы берем власть в России. Но другие страны продолжают оставаться буржуазными. Что дальше? Ведь придется строить свое государство.

— Победа социалистической революции в одной стране неизбежно повлечет цепь революций по всему миру.

— А если в тех странах победит реакция?

— Тогда, боюсь, нам в России тоже не выжить.

Крапивин удивленно взглянул на собеседника:

— То есть вы хотите сказать, что если не победит мировая революция, построение социализма в одном отдельно взятом государстве невозможно?

— Разумеется. Мне кажется, вы не очень хорошо понимаете суть происходящего. Классовая борьба не имеет границ. Как только пролетариат всего мира увидит путь к свободе, он сразу поднимется на борьбу за свои права. Но и мировая буржуазия тоже прекрасно видит опасность социалистической революции. Она неизбежно обрушится на ту страну, где победит пролетариат.

— Вот эта страна и будет вынуждена защищаться от внешней агрессии.

— Да как вы не поймете, Вадим, — Ленин говорил тоном учителя, в десятый раз объясняющего бестолковому ученику прописную истину, — у мировой революции нет границ. Даже если мы победим только в России, здесь неизбежно будет еще долгое время ощущаться сопротивление представителей эксплуататорских классов. А в странах, где окажется сильна реакция, нас всегда поддержит пролетариат. Это будет мировая революция.

— Положим. Но вы можете представить ситуацию, когда в России победила социалистическая революция, а в других странах она подавлена? Может такое положение сохраниться в течение определенного времени?

— Ну, если так, — чуть помедлив, ответил Ленин, — в любом случае это будет очень короткий период. Вопрос о поражении не рассматривается вообще. Революция не прекратится до тех пор, пока пролетариат не одержит победу во всемирном масштабе. Конечно, мировая революция произойдет одновременно не везде. В течение какого-то времени может сохраниться противостояние двух систем.

— Как долго, по вашему мнению?

— Года три, максимум — пять. Но это будет состояние войны, Вадим. И в этот период страна, где победит социалистическая революция, будет жить по законам военного времени. Это будет военный лагерь восставшего пролетариата. И жить он будет по законам войны, а вовсе не по законам обычного государства, которое вы себе представляете.

— А можете вы представить себе такое противостояние, скажем, на протяжении лет семидесяти?

— Семидесяти?! Эк вы, батенька, хватили! Это, знаете ли, сугубо теоретические изыскания. Мы, большевики, — практики революции. Впрочем, если представить ситуацию гипотетически… Нет, семьдесят лет такое противостояние длиться не может. Ни одна система не выдержит напряжения военного времени в течение столь длительного срока. Столетние войны в периоды феодализма были, но они не меняли уклада государств. Противостояние же социалистического и капиталистического лагерей потребует максимального напряжения с обеих сторон. Десять лет. Ну, максимум пятнадцать. А после — либо мировая революция, либо реванш мировой реакции. Временный, разумеется. Общественный прогресс не остановить.

— Хорошо. Это если все время действительно будут продолжаться военные действия. А если они будут перемежаться перемириями? Ведь буржуазные страны тоже не могут постоянно держать свои народы в напряжении. Да и социалистическому государству могут потребоваться передышки. Что, если соперничество окажется мирным?

— Ну, удивили, Вадим, — весело рассмеялся Ленин. — Социалистическое государство — это же надо такое придумать! Право слово, в каламбуры записывать пора. Я же вам говорю, с победой мировой революции государство отомрет.

— А до победы?

— Ну ладно, допустим. Возможно, во время переходного периода пролетариату потребуются какие-то формы государственности. Впрочем, если действительно представить себе раскол мира на два лагеря, социалистический и капиталистический… Нет, мирного сосуществования между ними не получится никогда. Это неизбежная война. Или буржуазное окружение нанесет удар, или пролетарское государство перейдет в наступление, чтобы завершить мировую революцию.

— А если, положим, будет изобретено оружие, которое сможет уничтожить целые страны и континенты? И если такое оружие окажется в руках у обеих сторон? Тогда ни одна из них не сможет начать войну из опасения полностью истребить человечество и будет вынуждена мирно соседствовать с другой.

— Ну и выдумщик же вы, Вадим, честное слово! — рассмеялся Ленин. — Вам бы фантастические романы писать. Ей-ей, могли бы Жюля Верна переплюнуть. Ну а если действительно предположить возможность подобного развития событий, то победит тот, чья экономическая система окажется эффективнее. Здесь противостояние может длиться дольше. Лет двадцать, может, тридцать. Возможно, даже правительствам удастся протянуть агонию проигравшей системы еще лет на десять.

— С момента образования социалистического государства?

— Нет, с момента перехода в фазу экономического соревнования.

«Интересно, — подумал Крапивин. — Если началом экономического соревнования считать сорок пятый год, то получается семьдесят пятый. Плюс десять лет агонии — это по восемьдесят пятый. Начало перестройки!»

— А как вы считаете, кто победит? — спросил он.

— Капитализм — это эксплуатация человека человеком. Безусловно, трудящиеся массы, которые будут видеть, что их бессовестно обворовывают, восстанут против эксплуататоров. И это произойдет тем быстрее, если они будут видеть, что в социалистическом обществе обеспечены повсеместное равенство и справедливое распределение благ.

— А если социализм начнет соревнование в худших условиях? Скажем, экономика окажется разрушена в ходе войны с буржуазными государствами, а капиталистический мир будет поддерживать Америка, которая не пострадает.

— Это не имеет значения, — усмехнулся Ленин. — Социальная система, которая обладает наивысшей эффективностью, вполне в состоянии преодолеть подобное отставание в короткие сроки.

— А если при социализме справедливое распределение благ не будет обеспечено? Если в социалистическом обществе возникнет номенклатура руководителей, которая будет пользоваться благами, недоступными другим? Если государственная экономика окажется неэффективной? Если уровень жизни станет ниже, чем в буржуазных странах?

— Тогда это будет не социализм, а дерьмо, — резко бросил Ленин. — Социализм тем и отличается от капитализма, что обеспечивает наивысшую социальную справедливость при максимальной эффективности общественного производства. То, о чем вы говорите, — это не социализм, а рабовладельческий строй какой-то. Конечно, он проиграет экономическое состязание с капитализмом. И давайте прекратим этот никчемный разговор. Этих «если бы» да «кабы» очень много придумать можно. Я же надеюсь, что уже к тысяча девятьсот двадцать пятому году социалистическая революция осуществится во всемирном масштабе, и мы с вами будем обсуждать совсем другие вопросы.

— Надеюсь, Владимир Ильич, — мягко улыбнулся Крапивин. — Вы уже доели, я смотрю. Так давайте уходить отсюда. Небезопасно здесь. Я угрозу нутром чую, поверьте.

— Вечно эти ваши страхи, Вадим, — недовольно фыркнул Ленин, вставая из-за стола. — Прямо как бабка деревенская: чувствую да мнится. Большевик должен рационально мыслить.

— Если бы не мои предчувствия, Владимир Ильич, я бы тут перед вами живой не стоял, — заметил Крапивин.

— Ладно, не обижайтесь, — примирительно проговорил Ленин. — Идемте, раз чувствуете.

Вместе они спустились по лестнице и вышли на улицу.

— Вы идите направо, я — налево, — неожиданно остановился Крапивин. — Встретимся на вокзале через час. Или в Гельсингфорсе[8] на явке.

— Это почему еще? — удивился Ленин.

— Я так чувствую. Интуиция.

— Ну, смотрите, — недовольно фыркнул Ленин.

Он повернулся и пошел прочь. Крапивин проводил его взглядом и быстро зашагал по улице. Вскоре он свернул в ближайший переулок… и наткнулся прямо на военный патруль.

— Гражданин, предъявите документы, — преградил ему дорогу прапорщик.

Крапивин протянул ему свой паспорт.

— Так, Васильев Ефим Алексеевич, — прочитал прапорщик и повернулся к одному из солдат: — А что, Пахом, похож ведь на того, про которого говорили.

— Так точно, гражданин прапорщик, — ухмыльнулся стоявший за его спиной солдат средних лет и взял винтовку наизготовку. — Рост — шесть с половиною футов, волос светлый. Да и держится, как полковник армейский. Все сходится. А где второй…

Крапивин не дал ему договорить. Перехватив винтовку за ствол, он ударом ноги опрокинул солдата, прикладом уложил второго и с ходу всадил штык в потянувшегося за револьвером прапорщика.

«Ну, Серега, — думал он, убегая по улице, — вычислил все же. Ничего. Не тебе со мной тягаться. Мы еще поквитаемся. Главное, чтобы Ленина не поймали».

ГЛАВА 19 Пилсудский

Пилсудский поправил на себе мундир и повернулся перед зеркалом.

— Вам идет военная форма, — заметил Янек.

— Военная форма идет любому шляхтичу, — самодовольно улыбнулся Пилсудский. — Главное, чтобы это был польский мундир.

— И все-таки я не понимаю, отчего вы решились воевать за Австрию,[9] — проговорил Янек. — Все же это одно из государств, разделивших нашу Польшу.

— Они согласны на существование польского государства в составе Австро-Венгерской империи. Они создали польский легион. А вот немцы такую возможность отметают начисто.

— Но русские тоже обещали автономию Польше после победы в войне.

— Обычный прием, чтобы заставить поляков умирать за интересы России, — фыркнул Пилсудский.

— Но сейчас в России большие перемены. Царь свергнут. У власти демократическое правительство.

— Что может изменить русских? — резко повернулся к Янеку Пилсудский. — Они всегда желали зла Польше. Они всегда желали подавлять ее. Царь там или республика, русские навсегда останутся рабами и будут пытаться превращать в рабов покоренные ими народы. У них это в крови. Они просто не представляют себе иную жизнь, кроме как под сапогом у хозяина. И, конечно, именно так они считают нужным управлять всеми народами, входящими в их империю.

— Но восточные народы в Российской империи управляются не насильно.

— Потому что они еще большие рабы, чем русские. Цари просто запугивали или подкупали восточных ханов и баев, а уже те управляли своими народами. А вот мы, поляки, — вольный народ. Нам с русскими под одной крышей не жить.

— А немцы? Такие уж они либералы?

— Немцы — то же самое. Вольность им не свойственна. У них, правда, другой характер. Они вояки. Они любят строй. Их несвобода — это не преклонение раба перед хозяином, а подчинение солдата фельдфебелю. Но они, как никто другой, считают себя нацией господ, призванной повелевать остальными народами. Так что с Германией Польше тоже не по пути. Вот Австро-Венгрия — другое дело. Это империя, которая нахватала столько, что уже не в состоянии обеспечивать приоритет только одной нации. Она неизбежно будет вынуждена давать все больше и больше прав входящим в нее народам. Кроме того, австрийцы — католики. В отличие от лютеран немцев и православных русских.

— По-моему, все они одинаковы — оккупанты.

— Вы молоды, подпоручик, и я понимаю ваш пыл. Сам был таким когда-то. Конечно, хотелось бы разом ударить по всем врагам Польши. Но мы знаем, чем это заканчивается. Даже несгибаемый польский дух не в состоянии одержать победу, когда на страну с трех сторон наседают мощнейшие державы. Надо уметь играть на противоречиях противников.

— Однако австрийская армия не очень хорошо показала себя в этой войне, — заметил Янек. — Можно ли на нее полагаться? Если бы не Германия, русские уже два года назад могли бы войти в Вену.

— Тем лучше, — надменно вскинул голову Пилсудский. — Тем больше Вена будет зависеть от Войска польского. Тем больше наших требований о независимости Польши они выполнят.

— Они-то выполнят. Только немцы все это одним ударом разрушить смогут. Все-таки нам надо опасаться германского Генштаба.

— Вряд ли. Они сейчас союзники австрийцев.

— Сейчас не четырнадцатый год. Уже всем ясно, что Германия ведет войну практически в одиночку. Австрияки — так, пушечное мясо. Без немцев они не выстоят и месяца. Вене куда больше нужен Берлин, чем Берлину Вена, и если немцы захотят уничтожить Войско польское, то австрийцы только утрутся. Немцы давно точат на вас зуб.

— Глупо уничтожать солдат, которые сражаются на твоей стороне. Тем более когда твои собственные позиции незавидны.

— Но можно просто устранить главнокомандующего.

— Без меня наши солдаты вряд ли будут сражаться как прежде.

— Возможно, для немцев это не так страшно, как возрождение независимой Польши. Вы же сами говорили, что они вояки. На нашу помощь они не очень рассчитывают…

— Послушай, Янек, — раздраженно прервал юношу Пилсудский, — я не собираюсь праздновать труса из-за того, что немцам может не понравиться существование Войска польского.

— Я все же отвечаю за вашу безопасность, пан генерал.

— А я отвечаю за возвращение независимости Речи Посполитой. Притом в границах тысяча семьсот семьдесят второго года, не менее.

— Что вы имеете в виду, когда говорите «не менее»? — удивился Янек.

— Я имею в виду, что Речь Посполитая должна стать центром Европы и географически, и политически. Это должна быть великая держава от моря до моря. Нам нужно не просто объединить все земли, где исторически проживают поляки. Нам нужно стать единым государством с Литвой, как это было заповедано нашими предками. Но мы не должны забывать и о том, что «Украина» — это польское слово, обозначающее окраинные земли. Польские земли! Мы должны их вернуть. Одесса и Смоленск тоже должны быть польскими городами.

Янек чуть не поперхнулся.

— Но они же не входили в Речь Посполитую. Там живет очень мало поляков.

— Ошибаетесь, юноша. Смоленск был нашим с тысяча шестьсот одиннадцатого по тысяча шестьсот шестьдесят восьмой. И Рига была польским городом. А Одесса… Тогда эти земли принадлежали татарам. Почему бы нам не взять их? В конце концов, там хороший порт.

— Но такая политика восстановит против нас соседей!

— Кого? — презрительно выпятил губу Пилсудский. — Русские — извечные враги Польши. Они всегда будут воевать с нами и стремиться поработить нас. Значит, мы всегда будем воевать с ними. Сейчас, когда Россия ослабла из-за внутренних неурядиц, мы должны отобрать у нее как можно больше. Если мы откажемся от претензий на Смоленск, ситуацию это не изменит. Пока есть Россия и есть Польша, между ними будет вражда. Украинцы — это вообще не нация. Так, народец, обитающий на периферии больших стран. Когда-то они сбежали от нас к москалям и попали в такое рабство, какое не могли и представить, находясь под Речью Посполитой. Пора им возвращаться в состав Польского государства и из рабов у русских становиться слугами у поляков. Свое государство они никогда не смогут создать. Латыши и немцы, живущие в Прибалтике, — это тоже не сила. Когда-то их захватили русские, потом мы, потом шведы, потом снова русские. Кто еще? Австрийцы смирятся с потерей Польши, как смирились с потерей Италии. Если мы обещаем им дружбу и союз, то они признают нашу независимость. В конце концов, польские гусары уже спасали Вену от осман. Если мы пообещаем императору, что будем оберегать его интересы на Балканах от российских притязаний, он согласится с независимостью Польши и не будет возражать против наших приобретений на востоке. Немцы? Ну, у немцев сейчас полно проблем. Любому, кто хоть немного смыслит в стратегии, ясно, что они выдохлись. Длительная война на два фронта не для них. Думаю, в ближайшее десятилетие они и не вспомнят о Польше. А потом уже им останется только признать свершившееся.

— Однако времена меняются. Если мы пойдем по пути давления на соседей, не приведет ли это к изоляции? Положим, сейчас Германию разобьют, и Польша обретет независимость. Но рано или поздно Германия возродится и нападет на нас. Понятно, что от России помощи ждать не приходится, скорее всего, она ударит нам в спину. Если мы создадим великую державу, о которой вы говорите, и если держава будет единой, то, пожалуй, мы сможем защититься. Но если мы будем подавлять украинцев, презирать, отмахиваться от чехов, то окажемся один на один с врагом. Если уж Германия не может выдержать войну на два фронта, то мы и подавно не выдержим.

Пилсудский надменно взглянул на собеседника:

— Подпоручик, я выделил вас за меткий глаз, прекрасное владение джиу-джитсу, боевую удаль и верность делу освобождения Польши. Но мне не интересны ваши геополитические построения.

— Прошу простить, пан генерал, — вытянулся по стойке «смирно» Янек. — Я просто хотел понять, с какой точки зрения нужно рассматривать наших соседей.

— Хорошо. — Пилсудский смягчился. — У Польши нет друзей, кроме ее собственной армии. Поляки — это вольный народ, призванный играть доминирующую роль в центре Европы. По своим качествам они превосходят все соседние народы и потому не нуждаются в союзниках. Мы сами возьмем, что нам нужно. Те, кому это не понравится, получат по зубам. Все остальные будут вынуждены подчиниться нашей силе и признать нашу власть. Вам ясно?

— Так точно, пан генерал.

«Вот, кажется, это и обеспечит наш разгром через двадцать два года», — добавил он про себя.

В дверь постучали. Расстегнув кобуру, Янек направился открывать.

— Кто там? — крикнул он по-польски.

— Откройте представителям германского командования, — последовал ответ на немецком языке.

Янек резко повернулся к командующему.

— Это арест, — бросил он.

Пилсудский подошел к окну и выглянул на улицу, потом метнулся к телефону и схватил трубку.

— Обложили, как медведя в берлоге, — процедил он. — Связь отключена. Открывай. И без глупостей. Их здесь не меньше роты. Наших уже разоружили. Все равно не отобьемся. Если сможешь, доберись до австрийского командования и попробуй убедить… Хотя пустое. Открывай.

— Мы еще возьмем свое, пан генерал, — произнес Янек и открыл замок.

Немедленно комната наполнилась вооруженными немецкими солдатами. Янека прижали к стене и обезоружили.

— Генерал, — немецкий майор шагнул к Пилсудскому, — согласно распоряжению немецкого командования вы арестованы. Вы обвиняетесь в заговоре против кайзера Германии, направленного на отделение от империи земель с польским населением. Прошу вас сдать оружие и следовать за мной.

ГЛАВА 20 Октябрь

Чигирев стоял, опершись на подоконник, и смотрел, как дыбится свинцовыми водами Нева. На улице уныло завывал ветер. Сумерки медленно накатывались на город.

«Вот так же неумолимо накатываются и сумерки эпохи, — подумал Чигирев. — Сколько им длиться, этим сумеркам? А сколько продлится тьма, если сейчас не предотвратить большевистского переворота? Семь десятилетий! Почти никто из живущих здесь не увидит рассвета. Да и что это будет за рассвет: тяжелое пробуждение от глубокого похмелья или приход в себя после нокаута?!»

Он с силой оттолкнулся от подоконника и шагнул к Керенскому:

— Александр Федорович, все, о чем вы говорите, — полумеры. Это не предотвратит большевистского переворота. Ситуацию надо менять в корне. Большевики используют самые глубокие инстинкты масс. Они виртуозно играют на чувствах простых людей. Всё, что мы говорим об Учредительном собрании, о глубоких либеральных реформах и решении земельного вопроса после окончания войны, воспринимается положительно только либеральной интеллигенцией. Крестьяне и рабочие всего этого просто не понимают. Они уже четвертый год кормят в окопах вшей, а их семьи пухнут с голоду в тылу — и только это имеет для них значение. Они хотят мира немедленно. Давайте посмотрим правде в глаза. У нас нет сил, чтобы продолжать войну, провал июньского наступления в Галиции — тому свидетельство. Вспомните, что кричали тогда наши министры: «Успех на фронте будет свидетельствовать о силе новой демократической власти и укрепит ее!» Укрепили, дальше некуда! Более отвратительно подготовленной операции не было за всю войну. Сохранившийся профессиональный офицерский корпус — монархический в своей основе. Вы не доверяете ему и сковываете его действия. В итоге армией командуют непрофессионалы. Низшие чины совершенно не хотят воевать. Помните, что я вам говорил в феврале? Вы утверждали, что русский солдат с удвоенной силой станет сражаться, когда к власти придет новое демократическое правительство. Теперь-то хоть вы убедились, что время общественной ломки — это худшее время для внешнеполитической активности? Знаете, что говорят пленные офицеры противника? Все твердят как один: «Это не те русские, что год назад». Да какой там год! Вспомните: моральное состояние армии в шестнадцатом году оценивалось как катастрофическое. Во многом именно это позволило нам прийти к власти в феврале. А потеря Риги! Мы оборонялись и потеряли восемнадцать тысяч человек, из них восемь тысяч — пленными. А общие потери немцев не превысили четырех тысяч. Б наступлении! Это при том, что, согласно военной теории, потери наступающей стороны должны быть втрое больше, чем у обороняющейся. Продолжение войны невозможно. Оно погубит Россию.

— Ах, Сергей Станиславович, — Керенский поднял печальные глаза на собеседника, — да понимаю я все, о чем вы говорите. Но подумайте, что скажет Антанта, если мы заключим сепаратный мир, как предлагаете вы? Какой вид мы будем иметь в Европе? Мы же все-таки великая держава и не можем заниматься исключительно внутренними проблемами. От нас отвернутся все союзники. Да и на каких условиях мы можем сейчас заключить мир? Немцы обязательно затребуют от нас Прибалтику, Польшу, возможно, даже Финляндию, не говоря уже о значительных репарациях. Ведь после взятия Риги они чувствуют себя победителями.

— Простому человеку безразлично величие державы, — продолжал наседать Чигирев. — Он хочет обеспеченной, спокойной и мирной жизни. Тамбовскому крестьянину и тверскому мещанину безразлично, входит ли в состав России Польша и контролируем ли мы проливы.

— Но вы же не крестьянин, не мещанин! Вы же понимаете, что статус великой державы обязывает нас быть активным игроком на внешнеполитической арене.

— Я-то это понимаю. Но и вы поймите: если не поступиться малым, можно потерять все. Чего вы боитесь? Польша и Финляндия уже давно созрели для формирования собственных государств. Если мы их не отпустим, они выйдут сами. Так подарите этого троянского коня кайзеру. Пусть он теряет силы и престиж, стремясь удержать убегающие провинции. Пусть Россия наконец перестанет быть тюрьмой для поляков, финнов и прибалтов. Если они обретут независимость в соответствии с тем планом, который предлагаю вам я, мы на десятилетия вперед обретем в их лице нейтралов. Если же они выйдут самостоятельно, против нашей воли, то еще долго будут считать Россию своим врагом. Что касается репараций… Положим, нас обяжут выплатить какую-то сумму. Мы ее выплатим. Не торопясь и затягивая процесс. Будем торговаться. Время играет сейчас против немцев. На западе давят союзники. В войну вступила Америка со своими огромными ресурсами. Дни Гер-мании сочтены. Единственный способ спасения для неё — мир на востоке. Пока армия еще не развалилась окончательно, мы сможем выторговать для себя приемлемые условия. Вспомните, какие незначительные уступки сделала Россия Японии после поражения в пятом году.

«Знал бы ты, на каких условиях через пару месяцев будет заключать мир Ленин, ты дара речи лишился бы», — добавил Чигирев про себя.

— Вот именно, дни Германии сочтены. — Керенский вскочил с кресла и нервно заходил по кабинету. — Мы можем не предпринимать больше активных наступательных действий и тем сохранить жизни наших солдат. Может, нам придется еще оставить несколько городов, но мы останемся верны союзническому долгу. Мы оттянем на себя часть сил противника. А потом, когда западные союзники все же дожмут Германию, мы сможем перейти в наступление и Участвовать в разделе немецкого пирога. И тогда уже мы будем получать репарации и требовать территорий. Но, главное, тогда история новой демократической России начнется не с позорного поражения, а с победы. Победив, мы сможем приступить к осуществлению социальных и экономических реформ. Сколько времени еще продержится Германия? Ну, до лета. Максимум до следующей осени.

— Да нет у нас времени до следующей осени, — устало произнес Чигирев. — И до лета нет. Сегодня двадцать третье октября. По моим данным, Ленин уже в Петрограде. Гарнизон и флотские экипажи готовы перейти на сторону большевиков. Нас будут защищать только юнкера петроградских училищ и женский батальон. Остальные части либо выступят против нас, либо останутся в стороне.

— Вот поэтому я и отдал распоряжение отправить части гарнизона на фронт. — Керенский вернулся в свое кресло. — Пусть лучше воюют, чем мутят воду здесь.

— И тем окончательно передали их в руки большевиков. Они не хотят на фронт, они хотят мутить воду и грабить винные склады. В нашем распоряжении только два дня. На улицах уже патрули Советов. Послезавтра они пойдут на приступ Зимнего дворца.

Керенский удивленно посмотрел на собеседника:

— Меня всегда удивляли ваши предсказания. Они столь необычны, неожиданны… и невероятно точны. Если бы это сказали не вы, я бы мог и не поверить. Конечно, опасность существует. Хотя сегодня, когда я ехал в машине по городу, никто не пытался меня остановить…

— Это как раз и свидетельствует о том, что мы имеем дело со спланированным заговором, а не со стихийным выступлением. Они начнут действовать по команде. Займут телефон, телеграф, мосты. А потом пойдут на приступ дворца.

— Возможно, стоит вызвать войска, стоящие за городом. Американцы предложили мне помощь, на случай если придется тайно покидать Петроград.

— Кажется, в посольстве Северо-Американских Соединенных Штатов понимают обстановку лучше, чем в Зимнем дворце. Поймите и другое, Александр Федорович. Вы не можете опираться на военную силу. У нас просто ее нет. Либеральная интеллигенция и буржуазия, которые нас поддерживают, не представляют реальной силы в возможной гражданской войне. Армия против нас. Солдатская масса выступает за большевиков, офицерство хочет военной диктатуры и реставрации. И для тех и для других мы — враги. Для большевиков — проклятые буржуи. Для монархистов — предатели, изменившие царю. И те и другие хотят нас уничтожить.

— Значит, вы тоже считаете, что мы не напрасно подавили мятеж Корнилова? — рассеянно спросил Керенский.

— Да. Правый переворот или левый — разница небольшая. И то и другое уведет Россию от демократии на многие годы. И то и другое отрывает ее от Европы и лишает надежды на свободу. Опасность монархического переворота мы предотвратили. Теперь мы должны не допустить левый переворот. Вспомните, тогда, в сентябре, у нас тоже не было войск, чтобы остановить зарвавшегося генерала. Мы разбили его идеологией. Сейчас тоже нет иного пути. Выбейте почву из-под ног большевиков. Еще не поздно. Подпишите бумаги, которые я подал вам еще в начале сентября.

Чигирев решительно подошел к письменному столу и пододвинул к Керенскому кожаную папку. Тот машинально открыл ее и начал перебирать листы.

— «Декларация о мире», — прочитал он. — Хорошо, это мы обсудили. «Декрет о немедленном созыве Учредительного собрания». Положим. «Декрет о земле»: «…полная государственная собственность на землю с последующей безвозмездной передачей ее крестьянству в равных долях по числу едоков и в соответствии с земельным кадастром. На пять лет объявляется мораторий на отчуждение земельных наделов, после чего земельные наделы могут становиться предметом купли-продажи и залога по банковским ссудам». Однако же большинство партий требует общинного пользования землей и полного запрета отчуждения.

— Двадцатый век — не девятнадцатый, Александр Федорович. Если не ввести земли в коммерческий оборот, мы не сможем привлекать туда капитал и использовать достижения технического прогресса.

— Зачем же тогда пятилетний мораторий?

— Чтобы избежать злоупотреблений и спекуляций на начальном этапе. За пять лет наша власть укрепится в достаточной степени, чтобы бороться с преступлениями и коррупцией в этой области. Кроме того, крепкие хозяева смогут скопить средства и привлечь кредиты для скупки наделов у разорившихся соседей. Если же разрешить отчуждение сейчас, возможна массовая скупка земли финансовыми спекулянтами.

— Положим. Но, однако же, не стоит ли отложить этот вопрос до созыва Учредительного собрания?

— Времени нет, Александр Федорович, — отрезал Чигирев. — Чтобы сохранить демократию, иногда надо становиться диктатором.

— Ладно, что у нас дальше? «Декрет о правах народностей России». Это бомба, Сергей Станиславович. Вы понимаете, какую бурю поднимете? Вы хотите дать невероятные права народностям России. Это скандал. Никто не спорит с тем, что Россия должна быть федеративной республикой. Но вы же фактически соглашаетесь с созданием отдельных государств. Я еще понимаю ввести местные языки в школьную программу. Но вести на них преподавание, сделать их «вторыми государственными» в границах национальных образований — это, знаете ли, слишком. Что же у нас, Киев, мать городов русских, по-украински заговорит? А Эстляндская республика? А Латвийская республика? Как вы такое выдумали? Таких стран в помине никогда не существовало! Я еще понимаю — Польша и Литва. Но ведь если им дать права, которые вы предлагаете, они же сразу соберут свои сеймы и провозгласят независимость. А корейское население Приморья? Россия позволяет им жить на своей территории! Что же, им еще в ноги за это кланяться прикажете?

— Интересно! Значит, эстляндские и латышские стрелки могут воевать за Россию с внешним врагом, но Эстляндия и Латвия не готовы самостоятельно управлять своей жизнью? — усмехнулся Чигирев. — Обязательно генерал-губернатор из Петербурга нужен. Те права, которые я предлагаю дать Литве и Польше, значительно меньше тех, которыми уже больше сорока лет наделена Финляндия. В документе не идет речи о собственной валюте, внутренних границах и таможне. Но если народы созрели для обретения своей государственности, то удержать их мы можем, только удовлетворив экономические интересы. Насилие приведет лишь к радикализации националистических настроений на окраинах. И украинцы Уже вполне готовы создать украинское государство. Что же касается корейцев, о которых вы говорите, что «Россия позволила им жить», то они обитали в Приморье задолго до встречи с русскими первопроходцами. Если мы оставим народы бесправными, все они как один встанут на сторону большевиков, ведь только большевики провозгласили право наций на самоопределение. И если мы при этом начнем бороться с большевизмом, то окажемся для инородцев такими же поработителями, как любой из монархов, Напротив, предоставление широких прав национальным меньшинствам сделает эти меньшинства союзниками России как на Балканах, так и в Азии.

— Но поляки, скажем, отделятся непременно.

— Допускаю. Допускаю, что отделятся даже и финны. Но, если на то пошло, они в любом случае уйдут. Невозможно силой удержать того, кто не хочет жить с тобой под одной крышей, проще отпустить его и стать ему другом. Тем более что экономическую зависимость Финляндии и Польши от России решениями парламентов не отменить. Мы еще годы и годы сможем использовать это преимущество в своей внешней политике.

— Так-то оно так, — протянул Керенский, — но государственники нас за такие декларации сожрут.

— Они и так будут бороться против нас. В Думе, в Учредительном собрании. Может быть, даже попробуют организовать еще один переворот. Отобьемся, Бог даст. С Корниловым справились.

— Ваша правда, — вздохнул Керенский. — Мне, кроме всего прочего, недавно доложили, что есть случаи продажи офицерами оружия большевикам. В деле замешаны даже офицеры из охраны Зимнего дворца.

— Поэтому вы должны подписать документы, — с напором произнес Чигирев. — Иначе нынешний эксперимент по введению демократии в России будет провален.

— Я, право, не знаю, может, есть более мягкий вариант, — с сомнением проговорил Керенский.

— Есть только более жесткий вариант. — Чигирев, уже не стесняясь, давил на Керенского. — Послезавтра большевики возьмут Зимний дворец. Они продекларируют все, что я предлагаю вам ввести сейчас. Только продекларируют, но это обеспечит им поддержку широких масс. Они соберут Учредительное собрание и тут же его разгонят. Они пообещают мир, отдадут немцам Украину и Прибалтику, но мира не будет. Будет гражданская война. Они пообещают народу землю, но отберут сначала хлеб, а потом и саму землю. Они пообещают нациям право на самоопределение, но соберут их в такую державу, что Российская империя покажется либеральной. На семьдесят два года сама идея либерализма будет изгнана из России, и тирания, которая восторжествует в стране, заставит ужаснуться дух самого Ивана Грозного.

Керенский изумленно посмотрел на собеседника.

— Сергей Станиславович, как такие страшные картины будущего могли родиться в вашем мозгу?

— Подписывайте, Александр Федорович! — рявкнул Чигирев. — Подписывайте, или эти картины начнут преобразовываться в реальность уже послезавтра.

Керенский застыл. На лице его отразилась тяжелая внутренняя борьба.

В камине тихо потрескивали дрова. Тьма окончательно поглотила за окном последние остатки дневного света.

Внезапно орудийный выстрел донесся откуда-то со стороны Адмиралтейства, заставив зазвенеть оконные стекла.

— Что это? — встрепенулся Керенский.

— Черт его знает, — фыркнул Чигирев. — Наверное, артиллеристы стрельбы проводят. Я потом выясню. Подписывайте, Александр Федорович, времени уже практически не осталось.

Керенский обеими руками взъерошил волосы на голове:

— Вы уверены, что другого выхода нет?

— Уверен.

— Но если вы ошибаетесь…

— Я уйду из правительства. Я уйду из политики, Я разделю с вами всю ответственность. Но я не ошибаюсь, Александр Федорович. К сожалению, не ошибаюсь.

— Ладно. — Керенский нерешительно взял в руки перо и обмакнул его в чернильницу. — Но если вы ошибаетесь…

Дверь кабинета отворилась.

— Какого черта без доклада! — вскинулся Чигирев и застыл в оцепенении.

Прямо перед ним, держа в правой руке маузер, стоял Крапивин. На нем была полковничья форма без знаков отличия и портупея с деревянной кобурой.

— Что происходит? — изумленно проронил Керенский.

— Извините, что помешал, — насмешливо произнес Крапивин, — но мне кажется, что ваше время испекло. Именем Совета рабочих и солдатских депутатов вы арестованы, гражданин Керенский и гражданин Чигирев.

Чигирев тяжело опустился в гостевое кресло и обхватил голову руками.

— Что вы себе позволяете?! — вскричал Керенский, вскакивая.

— Кончилось ваше время, кончилась ваша власть, — объявил Крапивин, широко распахивая двери.

Тяжело грохоча ботинками, в кабинет ввалились десять матросов Балтфлота и окружили арестованных, нацелив на них винтовки.

Керенский растерянно посмотрел на Чигирева.

— Я действительно ошибался, — печально произнёс историк. — Я думал, у нас есть еще время.

— Это переворот?! — воскликнул Керенский.

— Это революция, — объявил Крапивин. — Обыскать арестованных!

Двое матросов, закинув за спины винтовки, подошли к Чигиреву и Керенскому. Чигирев покорно поднялся и закинул руки за голову. Один из матросов принялся профессионально обыскивать его.

— Я смотрю, ты уже свою гвардию сумел сколотить, — процедил Чигирев, когда матрос извлек из его потайной кобуры маленький браунинг.

— А как же! — самодовольно усмехнулся Крапивин.

— Вы знаете этого человека? — удивился Керенский.

— К сожалению, да, — вздохнул Чигирев.

— Выведите арестованного гражданина Керенского, — распорядился Крапивин.

Двое матросов встали за спиной бывшего главы Временного правительства.

— Это вам даром не пройдет! — пригрозил Керенский.

— Ступай! — толкнул его в спину один из матросов. — И руки за спину.

Керенский подчинился.

— Оставьте нас, — приказал Крапивин, когда низложенного Александра Федоровича вывели из комнаты. — Я должен поговорить с гражданином бывшим товарищем министра.

Матросы удивленно переглянулись, однако безропотно, хотя и неохотно пошли к выходу. Один из них при этом прихватил с камина тяжелые золотые часы.

— Стоять! — рявкнул Крапивин. — Часы на место.

— Да пошел ты! — огрызнулся матрос на ходу.

Крапивин вскинул маузер и выстрелил. Пуля попала мародеру прямо в сердце. Матрос споткнулся и упал. Злополучные часы грохнулись об пол. По паркету полетели осколки разбитого стекла. Товарищи убитого разом остановились и повернулись к командиру.

— Ты, это, того, не зарывайся! — с угрозой в голосе проговорил один из них. — А то нехорошо может получиться.

— Мародеров и нарушителей революционной дисциплины буду расстреливать на месте, — отчеканил Крапивин. — Убрать труп. Ждать в приемной. У дверей выставить двух часовых. В кабинет без моего приказа не входить и никого не впускать.

Матерясь, матросы подхватили тело своего товарища и вышли из кабинета.

— Хороша гвардия, ничего не скажешь, — усмехнулся Чигирев, когда за моряками закрылась дверь.

— Ничего, организуем, — спокойно ответил Крапивин, усаживаясь в кресло Керенского. — Сам знаешь.

— Да уж, знаю. — Чигирев тоже опустился в кресло. — Я так понимаю, что «день Седьмое ноября, красный день календаря» отменяется. Да здравствует пятое ноября, день Великой Октябрьской социалистической революции!

— Правильно понимаешь. Залп «Авроры», думаю, ты слышал. Я решил несколько скорректировать ход событий. Штурм Зимнего — это, конечно, романтично, но я предпочел оптимизировать процесс и взять дворец одновременно с началом восстания. Людей я подготовил. Еще в марте я вступил в контакт с большевиками. Потом на Финляндском вокзале встречал Ленина и охранял его до сегодняшнего дня. Четыре месяца назад я предположил, что ты попытаешься убить Ленина и предотвратить революцию, поэтому я вывел его из Разлива. Сейчас у тебя оставался последний шанс спасти свою гнилую демократию. Думаю, ты подготовил какую-то гадость против нас. Я прав?

— Прав. Кстати, штурм все равно будет: именно потому, что это так романтично. Просто он будет в официальной истории и в кино. Революции нужны мифы. В нашем мире тоже никакого штурма не было. Ты же военный человек. Выйди на Дворцовую площадь. Одного пулемета хватило бы, чтобы уложить несколько сотен атакующих. А уж коммунистическая пропаганда ни за что не упустила бы случай описать героическую гибель революционеров за счастье трудового народа. Но не было ничего такого. Даже составители краткого курса истории ВКП(б) павших при штурме не обнаружили. Тогда, как и сейчас, тихо зашли с боковых входов при полном попустительстве охраны. А та гадость, которую я подготовил, лежит перед тобой.

Крапивин взглянул на бумаги.

— «Декларация о мире», — прочитал он. — «Декрет о земле». «Декрет о правах народностей России». Хитер!

— Ты хоть понимаешь, что я готовил? — устало спросил Чигирев. — Это было бы решением всех тех вопросов, ради которых большевики шли к власти. Если бы я успел, не потребовалось бы Гражданской войны. Не было бы красного террора. Уже через полгода в стране был бы мир. Набирала бы обороты экономическая реформа.

— И ворюги фабриканты и финансисты набивали бы свои денежные мешки. Все эти законы вы принять решили из страха перед революцией.

— А хоть бы и набивали. Хоть бы и из страха. Сколько тех, кто падет в Гражданской войне, осталось бы в живых! Сколько тех, кто будет выброшен в эмиграцию, смогли бы остаться на родине! Сколько избежало бы тюрем и лагерей!

— Нисколько. Знаем мы твою «демократию». Свобода грабить народ. Мы дадим ему другой путь.

— Знаем мы ваш путь, — передразнил Крапивина Чигирев. — И кончится все тем же. Ладно, чего уж теперь. Надеюсь только, что когда-нибудь какой-нибудь архивист найдет эти бумаги и поймет, что у России была другая возможность.

— Ты прав, этого допускать нельзя. — Крапивин собрал проекты Чигирева в одну кипу и с силой швырнул в камин. — Вот и все.

— Зачем это тебе, Вадим? — удивленно спросил Чигирев. — Ведь ты не злобный человек. Ты не упиваешься властью над другими. Ты действительно патриот. Объясни мне, почему ты это делаешь?

— Я хочу, чтобы в этой стране наконец появилась твердая власть. Я хочу, чтобы правительство вело Россию к процветанию, делало ее сильной, а не разворовывало ее и не губило свой народ.

— Ах, вот ты куда прицелился. И всего этого ты ждешь от большевиков?

— Да. Ты знаешь, я много думал. Я пришел к выводу, что идеи коммунизма действительно отвечают чаяниям народа. То, чего хочет добиться Ленин, — это по-настоящему прекрасно. Его учение — это путь ко всеобщей справедливости. В нашем мире оно было извращено. Здесь этого не случится. Янек уже прикончил Сталина. А я позабочусь, чтобы дело Ленина не попало в руки шакалов.

— Хорошо. Попробуй. Я не очень верю в успех Чем возвышеннее утопия, тем больше несправедливостей ради нее творится и тем отвратительнее последствия ее воплощения. Скоро ты увидишь море крови, горы расстрелянных, толпы обездоленных. Подумай, как из всего этого может вырасти человечное общество. У реки с грязным истоком не может быть чистого русла. Можно испортить доброе дело, но там, где зло лежит в основе, добра не найти.

— Я знал, что ты мне не поверишь. И я знаю, что ты будешь мешать мне. Практически ты единственный, кто может по-настоящему спутать мои планы. Поэтому я решил тебя убрать.

— Как? — Чигирев посмотрел в глаза Крапивину.

— Я сам проходил через это. Это больно только в первое мгновение. — Крапивин поднялся из кресла и достал пистолет. — Ты не умрешь. Через несколько секунд ты очнешься в одном из залов Эрмитажа. В две тысячи пятом году. Может быть, чуть позже. Может быть, тебя даже будут встречать Алексеев с Басовым. Они как-то умеют вычислять наши перемещения. Это не будет убийством. Для нас в чужих мирах смерти нет. Мы просто возвращаемся к себе домой. Но я должен убрать тебя из этого мира, чтобы ты не мешал достижению великой цели.

Чигирев поднялся. Ствол маузера смотрел ему Вежду глаз.

— Вадим, пожалуйста, не делай этого, — попросил он. — Ты будешь потом раскаиваться.

— Я должен, — сухо отозвался Крапивин. — Ради миллионов людей, живущих здесь.

В комнате повисла гнетущая тишина. Крапивин почему-то медлил.

— Черт знает что, — произнес он вдруг, опуская оружие. — Сотни раз… А вот теперь не могу. И ведь знаю, что надо, но не могу. Ладно, поступим по-другому. Я передам тебя под арест. Я знаю, большинство министров Временного правительства отпустят под честное слово, и они сбегут. Черт с ними. Они — прошлое. Но ты по-настоящему опасен. Я предупрежу, чтобы тебя не отпускали.

— Тогда лучше пристрели меня сейчас, — натянуто улыбнулся Чигирев. — Если меня не отпустят в ноябре, то потом обязательно шлепнут как заложника, когда начнется красный террор.

— Я попрошу Дзержинского, чтобы тебя не трогали. Он мировой мужик. Он поймет.

— Вряд ли. Для большевиков соображения гуманизма и верности данному слову мало что значат. Вы подчиняетесь логике и исторической целесообразности. А расстрелять бывшего товарища министра юстиции в отместку за уничтожение одного из ваших комиссаров будет логично и целесообразно.

— Тогда я скажу, что ты обладаешь важной информацией и убивать тебя нельзя… но и выпускать тоже.

— Делай как знаешь, — устало махнул рукой Чигирев. — Мне уже все равно.

— Конвой, — зычно крикнул Крапивин, — увести арестованного!

Часть 3 ВИХРИ ВРАЖДЕБНЫЕ ВЕЮТ НАД НАМИ…

ГЛАВА 21 Ранение

Крапивин пришел в себя. Первое, что он увидел, — это давно не беленный потолок. Комната освещалась тусклым светом керосиновой лампы, установленной на столике у изголовья. Он лежал на мягкой перине. Под его головой лежала большая подушка. Где-то за стеной завывала вьюга. Крапивин попробовал пошевелиться, но не смог, тело отказывалось повиноваться. Он сдавленно застонал.

Сбоку скрипнула дверь, и женский голос произнес на незнакомом языке короткую фразу. Послышались Удаляющиеся шаги.

«Где я?» — спросил себя Крапивин.

Память услужливо подсказала: они ехали на фронт. За Нарвой, на какой-то маленькой станции, машинист объявил, что уголь кончился и что станция тоже не сможет обеспечить поезд топливом. Матросы, составлявшие основную часть отряда, хотели расстрелять начальника станции, а когда Крапивин велел им разойтись по вагонам… Крапивин не помнил, что было дальше. Он помнил, как размахивал маузером, грозил расстрелом нарушителям революционной дисциплины, и на этом воспоминания обрывались.

Кто-то подошел к Крапивину, потрогал его лоб.

— Как вы себя чувствуете? — произнес по-русски, но с сильным акцентом уже знакомый женский голос.

— Плохо, — признался Крапивин. — Где я?

— Реквере. Это между Ревелем и Нарвой. — Женщина склонилась над Крапивиным, и тот смог рассмотреть ее. Лет сорок пять — пятьдесят. Одета в строгое платье, волосы убраны под чепец. — Вы пролежали в горячке три дня.

— Как я сюда попал?

— Сейчас придет муж и все объяснит. Вы хотите чего-нибудь?

— Пить, если можно.

Женщина подняла голову Крапивину и поднесла к его губам стакан с водой. Крапивин сделал несколько глотков и, пока пил, успел рассмотреть маленькую, аскетически обставленную комнатку, а потом женщина мягко опустила его на подушку.

Крапивин вновь услышал шаги, и на край кровати опустился пожилой грузный мужчина, одетый в костюм-тройку.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, профессиональным движением ощупывая лоб Крапивина.

— Не очень. Слабость. Кто вы?

— Я здешний уездный доктор. Кондратьев Павел Осипович, к вашим услугам. С моей женой, Ане Карловной, вы уже познакомились. А вы, если я не ошибаюсь, Вадим Васильевич Крапивин, командир особого революционного отряда. Того самого, который прибыл сюда три дня назад. Так, по крайней мере, я понял из вашего мандата, который, в силу обстоятельств, был вынужден уничтожить.

— Все верно. Где мой отряд? Что со мной произошло?

— Видите ли, когда вы попробовали призвать ваших разбушевавшихся воинов к порядку, кто-то из них выстрелил вам в спину.

— А дальше?

— Ваши люди бесчинствовали здесь еще сутки. Они захватили наш городок, и разгра… извиняюсь, экспроприировали все сколько-нибудь ценные вещи у мирных жителей. У некоторых экспроприировали еще дочерей и жен. Правда, временно, на сутки. Потом кто-то из ваших революционеров сообразил выслать разведку, и оказалось, что километрах в пяти находятся немцы. Я ничего не хочу сказать, но ваш отряд был, кажется, штыков в пятьсот. Немцев, которые сюда прибыли через три часа, оказалось не более роты, однако ваши ребята удирали так, словно перед ними стояла армия. Они даже не удосужились оказать противнику какое-либо сопротивление. Кто-то из них заявил, что немецкие солдаты все равно пролетарии и воевать с ними не надо. В Германии все равно скоро начнется своя революция, и немецкая армия вернется к себе домой. Еще они сказали, что сами они, в смысле ваш отряд, должны вернуться в Петроград и окончательно добить тамошних буржуев. С нашими, из Реквере, они разобрались. Мельника, хозяина продуктовой лавки и священника расстреляли в первые же часы. Меня с семьей пощадили. Может, предполагали, что кому-то из них потребуется медицинская помощь.

Крапивин снова застонал. Теперь уже от стыда и ярости.

— Так, значит, здесь немцы?

— Они тоже ушли. На восток. Немецкому обер-лейтенанту я сказал, что вы брат моей сестры, который бежал сюда от большевиков из Петрограда. Сказал, что вас подстрелили бесчинствовавшие здесь красные. Простите, но если бы я сказал что-либо другое, ничего хорошего вас, полагаю, не ожидало бы.

— Спасибо. Почему вы помогаете мне?

— Вас ко мне принесли начальник станции и его помощник. Вы все-таки спасли их. Их не расстреляли. Мне кажется, вы бывший офицер.

— Да. Полковник.

— Ох, и что же вас затянуло к большевикам? — тяжело вздохнул Павел Осипович.

— Мы ехали на фронт, — еле ворочая языком, произнес Крапивин, — защищать Россию от немцев.

— Вы меня извините, если от кого-то ее и надо защищать, так это от орды, которая разгуливала здесь двое суток назад. Простите, если чем обидел, — вежливо добавил он. — А сейчас позвольте мне выполнить свой врачебный долг. Теперь вы для меня не полковник и не красный командир, а пациент и будете таковым еще не менее месяца. По крайней мере на протяжении этого времени вам решительно показан постельный режим.

ГЛАВА 22 Побег

В Петропавловской крепости Чигирев бывал у себя в мире, как в музее. Видел казематы с восковыми фигурами жандарма и военного, которые охраняли заключенных в «тяжкие годы царизма». Но никогда он не мог предполагать, что сам окажется заключенным этой тюрьмы, да еще под стражей революционных матросов. Уже без малого четыре месяца он провел в каменном каземате. Крапивин сдержал свое слово. Бывшего товарища министра юстиции содержали весьма сносно, неплохо кормили, обеспечивали сменой белья, не выпускали на свободу, но и не подвергали репрессиям. Еще в ноябре следователи, назначенные Советом народных комиссаров, несколько раз допрашивали его о деятельности Временного правительства. Они старались добыть признание о якобы готовившемся аресте представителей всех левых партий и введении чрезвычайного положения по всей стране. Допрашивали без какого-либо давления, не говоря уже о пытках. Следователи проводили с арестованным «душеспасительные беседы», разъясняли преимущества социализма и изначальную обреченность буржуазного Временного правительства. Большей частью это были интеллигентные люди, поверившие в идеалы коммунизма, и Чигирев проводил время в интереснейших диспутах с ними о судьбах России, свободе, либерализме и перспективах социалистического общества. Разумеется, все обвинения в готовившейся узурпации власти Чигирев отверг.

Потом следователей особой комиссии сменили чекисты. Этих больше всего интересовали бумаги бывшего товарища министра юстиции и… его состояние. Эти уже особо не церемонились, активно использовали психологическое давление и с удовольствием насмехались над «бывшими». Впрочем, до пыток и на сей раз не дошло. Чекисты напирали на совесть, убеждали открыть всю правду о злодеяниях буржуазного правительства и передать победившему трудовому народу украденные у него средства.

«Ничего, — думал Чигирев, — это только начало. Скоро они станут применять совсем иные методы. Этому быстро обучаются. Сейчас они настолько опьянены своей победой, что думают, будто и дальше все так же легко пойдет. Скоро они столкнутся с сопротивлением и озвереют. К сожалению, деградирует человек значительно быстрее, чем развивается. Уже набирает обороты красный террор, уже расстреливают первых заложников. Скоро настанет и мой черед. Период революционного романтизма стремительно движется к концу. Со временем чекисты придут к выводу, что держать меня здесь дальше не имеет смысла. Время освобождений под честное слово заканчивается, и меня, скорее всего, поставят к стенке. То-то удивятся посетители музея „Казематы Петропавловской крепости“, когда я возникну перед ними как привидение в простреленном костюме.

Впрочем, рано себя хоронить. Я еще поборюсь. Попытка спасти Временное правительство не удалась. Ничего. Я постараюсь сделать все возможное. Хотя бы спасти максимум людей. Хотя бы поддержать белых. Вряд ли они будут жестче красных. Пусть диктатура генералов, но она закончится когда-нибудь. Даже самые радикальные из генералов, в отличие от коммунистов, допускают существование частной собственности и свободного предпринимательства. А частный собственник и предприниматель всегда хочет для себя каких-то гарантий, фиксированных прав. Значит, генералам придется дать их, чтобы иметь опору в обществе. А дальше… Свобода всегда найдет себе дорогу. Возможны реформы. Пришел же франкистский режим в Испании к необходимости реформироваться в гражданское общество. Передал же Пиночет власть свободно избранному правительству без революций и переворотов. Если я помогу белым одержать верх, то у России будет больше шансов на свободную и богатую жизнь, чем при коммунистах.

Легко сказать. Но, для того чтобы спасти Россию, мне надо сначала спасти себя. Надо бежать! Но как? За всю историю Петропавловской крепости ни один заключенный не сумел бежать отсюда. Вряд ли это удастся и мне. Если постараюсь вырваться — или скрутят, или пристрелят в первом же коридоре. Нет, помирать я не собираюсь. Не надейтесь, товарищ Крапивин. У меня еще здесь есть дела. Я еще здесь повоюю против вашей власти».

И тогда у него в голове начал созревать план. Из вопросов следователя Чигирев понял, что чекисты тщательно обыскали его рабочий кабинет, квартиру и вскрыли его банковскую ячейку. К тому же они ни на секунду не сомневались, что «буржуй» обязательно припрятал еще что-то: следователь Чернов неоднократно предлагал Чигиреву выдать все оставшиеся драгоценности, деньги и освободить в обмен на обещание не бороться с советской властью. Пока Чигирев отвечал неизменным отказом, хотя знал, что его тайник в спальне квартиры на Васильевском острове так и остался ненайденным. Там хранился запас золотых николаевских десяток и безотказный «люгер» на черный день. Лежали там и записи Чигирева о планируемых реформах в демократической России с поправками на «возможный ход событий». Конечно, рискованно было выдавать такое сокровище большевикам, но другого выхода не оставалось.

Чигирев поднялся с койки, подошел к двери и изо всех сил забарабанил по ней. Через некоторое время железное окошечко в двери открылось.

— Чего тебе? — недовольно буркнул караульный матрос.

— К следователю веди, — потребовал Чигирев. — Важные сведения сообщить хочу.


Чернов насмешливо смотрел на арестованного:

— И что же вы хотите сообщить мне, гражданин бывший товарищ министра юстиции?

Слово «бывший» он выговаривал с особым смаком, растягивая и подчеркивая, словно стремясь всякий раз напомнить собеседнику, что тот лишен всех прав и состояния и должен теперь поминутно благодарить новую власть в лице Чернова за оставленную ему никчемную жизнь.

«Лестно, видать, бывшему малограмотному приказчику из суконной лавки бывшим товарищем министра помыкать», — подумал Чигирев, но вслух произнес:

— Вы мне говорили, гражданин следователь, что в случае, если я передам новой власти все свои деньги, драгоценности и служебные бумаги, то могу рассчитывать на освобождение под честное слово.

— Говорил, — хищно оскалился Чернов. — Неужели все сдать решили?

— Если вы мне обещаете освобождение.

— Если вы мне передадите все.

— Вы обыскали мою квартиру и кабинет, вскрыли банковскую ячейку. Тайник вы, очевидно, не нашли. Кроме этого тайника, у меня ничего нет.

— Тайник?! — Следователь схватил лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу. — Где он?

— Сначала обещайте, что выпустите меня.

— А что в тайнике?

— Немного бриллиантов. Золотые монеты. Мои заметки о планируемых реформах в России.

— Замечательно, — довольно потер руки Чернов. — Где же тайник?

— Вы обещаете, что отпустите меня после этого?

— Да, конечно.

— Тайник в спальне, в моей квартире на Васильевском острове. Он хорошо замаскирован.

— Поподробнее, пожалуйста, чтобы мы могли его найти.

— Это я могу рассказать. Но мне хотелось бы присутствовать при вскрытии.

— Зачем? — подозрительно прищурился Чернов.

— Тайник с секретом. В него вмонтировано взрывное устройство. Там есть одна проволочка, которую надо убрать, прежде чем открыть его полностью.

— Зачем такие предосторожности?

— Заметки, которые там хранятся, очень ценны для меня. Там программа действий, которая могла бы сильно скомпрометировать Временное правительство.

— Так. — Чернов снова потер руки. Кажется, сначала он не придал особого значения заметкам и заинтересовался лишь бриллиантами и золотом. Но теперь, когда арестованный сказал, что в тайнике есть документы, которые могли бы свидетельствовать об антинародных замыслах Временного правительства, он понял, что речь идет о его личной карьере, и воодушевился. — Что это вы решили открыть его нам?

— Да вот, ожидал, что смогу освободиться пораньше, а сейчас, вижу, дело затягивается. Четыре месяца в тюрьме вправляет мозги, знаете ли. Короче, я предлагаю вам сделку. Я вам — все оставшееся у меня имущество, вы мне — свободу.

— Да уж, мы в России надолго и всерьез, — самодовольно заметил Чернов. — Ладно, выкладывайте, где тайник и как нам его обезвредить.

— А разве у вас есть толковые минеры в ЧК? Давайте так. Я поеду с вами и сам обезврежу тайник. Думаете, я сбегу от конвоя? Я даже могу закрыть глаза на то, что вы не занесете в протокол часть найденных ценностей. В обмен вы отпустите меня прямо там. Должен же я иметь определенные гарантии.

На лице Чернова отразилась борьба чувств. С одной стороны, у него наверняка был приказ ни за что не отпускать арестованного. С другой — соблазн обогатиться и получить ценные бумаги без риска для жизни был слишком велик.

«Ну, давай, — мысленно убеждал его Чигирев. — Решайся. Ты ведь жаден до чужих денег. Захочешь хапнуть мои несуществующие бриллианты. Значит, и конвой возьмешь поменьше, чтобы не делиться со многими. Ведь если начальство узнает о таких „вольностях“, то тебя и к стенке поставить могут. Так что лишних свидетелей тебе не надо. Остальное уже мое дело. Ну же, решайся».

— А бриллиантов и золота там много? — спросил наконец Чернов.

— Тысяч на двадцать царскими, — небрежно бросил Чигирев.

«Вот идиот! — раздраженно думал он. — Убежден, что, если человек был у власти, значит, наворовал миллионы. Сам при реквизициях наверняка себя не забывает, значит, и все другие для него воры. Ладно, мне это на руку».

— Хорошо, попробуем сделать так, — решился наконец Чернов. — Лучшие минеры действительно брошены под Нарву против немцев. — Он снял трубку телефона и сказал в нее: — Товарища Урицкого, пожалуйста. Товарищ Урицкий? Чернов у аппарата. Арестованный бывший товарищ министра Чигирев дал показания, что в его квартире имеется тайник с документами, касающимися деятельности Временного правительства. Прошу вас выделить автомобиль и конвой… Думаю, двух человек достаточно… Да куда он побежит? От балтийских матросов-то? После четырёх месяцев отсидки?.. Нет, без него нельзя. По показаниям арестованного, тайник заминирован. Требуется, чтобы он сам обезвредил заряд… Да, я все помню. Конечно… Черный «руссобалт»? Понял. Спасибо. По возвращении немедленно доложу.

Чернов положил трубку на рычаг аппарата:

— Что же, собирайтесь, арестованный. Покажете нам ваш тайник.

И в этот момент Чигирев прочел в глазах чекиста уготовленную ему судьбу. Конечно же, Чернов не собирается отпускать арестованного. Нет у него таких полномочий. Да и товарищ Урицкий только что напомнил, что отпускать Чигирева нельзя ни в коем случае. Но и возвращать бывшего товарища министра в камеру нельзя. Поняв, что его обманули, тот может сболтнуть начальству о прикарманенных следователем Черновым золоте и бриллиантах. Значит, арестованный будет убит «при попытке к бегству». Взятки гладки. Бумаги, разоблачающие антинародную сущность Временного правительства, лягут в ЧК. Драгоценности достанутся товарищу Чернову. Ну а бывший товарищ министра… Что ж делать, так получилось. Не он первый, не он последний. Все одно контрой был.

«Но, по крайней мере, пока не открыт тайник, время у меня есть», — подумал Чигирев.

До квартиры Чигирева от Петропавловской крепости ехали в вечерних сумерках минут десять с небольшим. Но и за это время, сидя на заднем сиденье автомобиля рядом с Черновым, историк сумел рассмотреть город. Петроград представлял собой печальное зрелище. Столица даже в сравнении с дореволюционным Петроградом казалась безжизненной. Чигиреву, который сидел в заключении с первого дня октябрьского переворота, было больно видеть, во что превратился этот великолепный город за считанные месяцы. В редких окнах мелькал тусклый свет. Заметенные снегом улицы были почти пусты. Никто даже не попытался убрать многочисленные прокламации и листовки, которые в невероятном количестве висели на стенах домов, валялись на тротуарах и проезжей части. Редкие прохожие с опаской жались к домам. Только патруль из десятка солдат, матросов и каких-то непонятных личностей в штатском и с красными повязками на рукавах брел прямо по середине улицы, по-хозяйски, лениво и безразлично. Патрульные отрешенно посмотрели на машину и, увидев водителя в кожанке и двух матросов с винтовками, отвернулись.

«Неудивительно, — подумал Чигирев. — Судя по воспоминаниям тех, кто пережил революцию, все автомобили были реквизированы в первые же дни переворота. Значит, для патрулей машина — это свой. Что ж, мне только на руку».

Парадная произвела на Чигирева еще более гнетущее впечатление. Большинство лампочек были вывернуты из светильников или разбиты. Исчезла ковровая дорожка, и лестница сейчас была грязная, затоптанная, а на площадках валялись окурки. Давно не мытые витражи местами были выбиты. Да, не такую парадную покинул Чигирев, направляясь в октябре на аудиенцию к Керенскому.

«Эх, если бы тогда удалось предотвратить все это!» — мелькнула горькая мысль.

Чернов даже не стал звонить в дверь, а изо всей силы забарабанил по ней кулаком. Через некоторое время из квартиры послышался испуганный старушечий голос:

— Кто там?

— ЧК, открывайте! — рявкнул Чернов.

Защелкали засовы, и дверь распахнулась. Чигирев следом за Черновым шагнул в квартиру и замер на пороге. В нос ударил запах квашеной капусты, мочи и махорки. Весь коридор был перегорожен бельем, развешанным на веревках. На полу и на мебели Чигирева валялась всякая рухлядь. Из дверей, ведущих в комнаты, высунулись несколько испуганных физиономий.

«Уплотнили, — догадался Чигирев. — И имущество, видать, „трудовому народу“ перешло. Быстро они профессорскую квартиру в вонючую коммуналку превратили».

— Спокойно, товарищи, — поднял вверх руку Чернов. — Мы прибыли сюда для дополнительного обыска и изъятия документов и ценностей, принадлежавших бывшему хозяину квартиры. Я — следователь ВЧК Чернов. Ордер на обыск у меня имеется. Показывайте, Сергей Станиславович, — повернулся он к Чигиреву.

Историк кивнул и двинулся в спальню.

В спальне разместилась целая семья: мужчина лет тридцати пяти, с виду рабочий, усталая женщина примерно того же возраста, со вздутыми венами на руках, и четверо детишек от пяти до двенадцати лет. Вся мебель Чигирева была на месте. На его тяжелой кровати резного дуба валялись какие-то грязные тряпки; платяной шкаф был открыт, и Чигирев увидел, что его костюмы висят вперемежку с дешевенькими потертыми пиджаками и пальто.

— Покиньте помещение, — приказал Чернов жильцам.

Те безропотно поднялись и вышли.

— Встань у дверей и никого не подпускай, — приказал Чернов одному из матросов.

Тот недовольно фыркнул, но все же вышел в коридор и прикрыл за собой дверь.

Чернов повернулся к арестованному и выжидательно посмотрел на него.

— Помните о нашем договоре, — напомнил историк.

— Ясное дело, — поморщился Чернов. — Открывайте.

«Ну что ж, — подумал Чигирев, — надеюсь, что крапивинская наука сослужит мне хорошую службу-Вадим меня сюда упрятал, он и выбраться поможет».

Чигирев скинул пальто, чтобы не сковывало движений, подошел к шкафу, щелкнул потайным рычажком внизу задней стенки и подвинул его в сторону. Шкаф был тяжелый, наверное, поэтому обыскивающие не тронули его. Однако, оборудовав тайник, Чигирев вызвал столяра и приказал ему снабдить ножки шкафа скрытыми колесиками, которые разблокировались потайным рычажком, благодаря чему шкаф стал отодвигаться достаточно легко. Когда он плавно отъехал в сторону, Чернов восхищенно цокнул языком:

— А вы хитрее, чем я думал, Сергей Станиславович.

— Какое там, — сделал обреченное лицо Чигирев. — Все равно своими руками вам отдаю.

Чернов самодовольно усмехнулся. Чигирев приподнял кусок обоев, скрывавший сейф, набрал код, чуть приоткрыл железную дверь и замер.

— Теперь аккуратно, — медленно произнес он.

Чернов и матрос инстинктивно сделали несколько шагов назад.

Чигирев еще немного приоткрыл дверь, просунул руку внутрь и нащупал рукоятку «люгера».

— Ну что там? — явно волнуясь, спросил Чернов.

— Сейчас, только проволоку отсоединю.

Чигирев взял пистолет, глубоко вздохнул и резко повернулся, снимая оружие с предохранителя и передергивая затвор.

— Сука! — заорал матрос, вскидывая винтовку.

Но Чигирев выстрелил первым. Пуля пробила сердце охранника, и тот начал оседать, выронив оружие. Прежде чем его тело рухнуло на пол, Чигирев успел выстрелить в Чернова. Дверь с грохотом распахнулась, и двумя прицельными выстрелами с трех шагов Чигирев уложил вбежавшего караульного, а потом снова повернулся к Чернову. Тот лежал на полу и смотрел на своего врага глазами, полными боли.

— Сволочь! — простонал он. — Обманул!

— Всякий человек имеет право на самозащиту, — ответил Чигирев и выстрелил в голову следователю.

Затем он вышел коридор. Где-то с надрывом плакал ребенок. Какой-то низкорослый мужичок уже орал в трубку телефонного аппарата:

— Барышня! ЧК! Срочно!

Чигирев отбросил его ударом в лицо, вырвал из розетки телефонные провода и разбил аппарат об пол.

— Всем сидеть по комнатам! — заорал Чигирев. — Кто высунется, убью!

Растирая ладонью по лицу кровь, маленький человечек юркнул в бывшую гостиную.

Историк вернулся в спальную. Времени было катастрофически мало. Водитель автомобиля, оставшийся внизу, наверняка слышал звуки стрельбы. В здешнем Петрограде перестрелки едва ли были редкостью, но шофер не мог не обратить внимания на выстрелы в доме, куда только что увели арестованного. Чигирев выглянул в окно. Сумерки уже окончательно сгустились. «Руссобалт» все еще стоял у подъезда, но водителя в нем не было.

— Надеюсь, он не за патрулем побежал, — пробормотал Сергей. — С одним будет справиться легче, чем с дюжиной.

Он быстро рассовал по карманам золотые десятирублевки, зарядил в пистолет новую обойму и прихватил коробку с патронами для «люгера». Потом быстро нашел среди косовороток нового жильца свой толстый шерстяной свитер и натянул его. Перевернув труп Чернова, сорвал с него и надел на себя кожаную куртку и фуражку. Человека, одетого таким образом, на улицах большевистского Петрограда явно ожидало меньше опасностей, чем обладателя твидового пальто или лисьей шубы.

Всего через несколько минут Чигирев выскочил на чёрную лестницу. Здесь царила полная темнота. Постояв несколько секунд и прислушавшись, историк решил, что путь свободен, и быстро спустился во двор. Скользнув по подворотне, он припал к стене у выхода на улицу. Автомобиль все еще стоял у парадного входа с включенным двигателем.

«Мило со стороны водителя, — подумал Чигирев. — Выбираться из города пешком тяжеловато. А как заводить эту штуку, я толком и не знаю».

На всякий случай он заткнул пистолет за пояс так, чтобы рукоятка торчала из-под свитера, и направился к машине. Тут же из парадной вышел водитель, сжимавший в руке револьвер.

— Эй, товарищ, вы кто? — неуверенным голосом окликнул он Чигирева.

Очевидно, чекистский облик Крапивина сыграл с шофером злую шутку, и тот принял бывшего арестанта за своего. Что ж, это будет последняя ошибка в его жизни.

Чигирев выхватил пистолет и дважды выстрелил в чекиста. Тот вскрикнул и повалился на снег. Историк прыгнул в кабину автомобиля, включил передачу и начал уже выворачивать руль, как вдруг увидел прямо перед собой выбегающих из-за угла патрульных.

Вдавив педаль газа до упора, Чигирев закончил разворот.

— Стой! — раздался сзади крик, а следом прозвучали выстрелы.

Чигирев пустил машину зигзагом. Вокруг засвистели пули. Две из них, влетев в салон, пробили стекло, но ни одна не задела водителя. Заложив большой крюк, Чигирев на полной скорости свернул на Средний проспект.

Путь был свободен, и, выжимая из двигателя максимум возможного, Чигирев направил машину к стрелке Васильевского острова. Доехав до ближайшего поворота, он снова свернул на линию, проскочил по ней и свернул на Малый проспект. Преследователи отстали.

«Слава Богу, что у них радиосвязи нет, — подумал Чигирев. — Иначе бы точно накрыли».

Переехав Малую Неву, он стремительно двинулся по Большому проспекту. Около Введенской улицы ему встретился патруль, но, увидев человека в колонке за рулем, солдаты не стали останавливать машину. Добравшись до Каменноостровского проспекта, историк свернул налево и двинулся к Комендантскому аэродрому.

«Вот бы аэроплан захватить! — подумал он. — Хотя вряд ли из этого что-то выйдет. Аэродром, скорее всего, хорошо охраняется, а сам я с „этажеркой“ не справлюсь».

В душе у Сергея все пело. Вот она, свобода! А с ней и новые возможности. Ничто еще не потеряно. Еще есть шансы повернуть ход истории, спасти стремительно летящую в пропасть страну.

Патруль, встретивший его перед въездом на Каменноостровский мост, тоже не заинтересовался одинокой машиной.

Проехав Каменный остров, Чигирев свернул на Приморское шоссе. Вскоре городские постройки закончились. «Неужели спасен?!» — пролетела в голове мысль.

На подъезде к Старой Деревне историк увидел два разложенных по обочинам костра и вооруженных людей. Бородатый солдат вышел на середину дороги и поднял руку, приказывая машине остановиться. Чигирев вдавил педаль в пол. Автомобиль рявкнул, выжимая из двигателя все возможное. Солдат еле успел выскочить из-под колес «руссобалта». Сзади захлопали выстрелы. Что-то толкнуло историка под правую руку. Ощупав ее левой рукой, он почувствовал теплую влагу на разорванной коже куртки.

Погони не было. Очевидно, у красноармейцев не имелось ни лошадей, ни автомобилей для преследования. Но, проносясь мимо поста, Чигирев заметил справа небольшой домик, из которого выскакивали охранники. Скорее всего, там был телефон. А это значило, что по идущим вдоль шоссе телефонным проводам уже летят сообщения об автомобиле, прорвавшемся за город. Еще по довоенным поездкам на пикники Чигирев знал, что до Сестрорецка шоссе идет параллельно железнодорожному полотну. Наверняка на каждой станции находились небольшие отряды красноармейцев, призванные поддерживать порядок и ловить бегущих в Финляндию от советской власти буржуев. Если они получили сообщение о беглеце, то уже перекрыли трассу. Отсчитав про себя до двухсот, Чигирев резко свернул на обочину, выпрыгнул из кабины и, утопая в глубоком снегу, бросился в лес.

ГЛАВА 23 Игнатов

К Лисьему Носу Чигирев вышел, когда уже светало, Двигаться к границе днем нечего было и думать. Рана в правой руке саднила. Желудок настойчиво напоминал о том, что историк уже давно не ел. Натруженные и промокшие ноги настойчиво требовали отдыха.

Конечно, бывший товарищ министра юстиции не слишком большая птица, но столь наглый побег должен был обеспокоить ЧК. Поймать человека, бросившего вызов новой власти, могло стать для чекистов делом чести. Кроме того, если о побеге узнает Крапивин, он наверняка предпримет все усилия, чтобы поймать, а может быть, и убить опасного соперника. После прорыва у Старой Деревни у беглеца был только один путь к границе, и чекисты это, без сомнения, понимали. Наверняка у всех красноармейских постов, расположенных вдоль шоссе, уже были описания внешности Чигирева, а по дорогам рыскали специально сформированные патрули. Передвигаться днем было равнозначно самоубийству.

Здесь, в поселке, располагалась дача профессора Игнатова, с которым Чигирев был знаком еще по работе в университете. Конечно, встретить здесь хозяина в такое время нечего было и думать. Чигирев лишь рассчитывал пересидеть день в знакомом доме.

К его удивлению, дорожка, ведущая от калитки к дому, была утоптана. Кто-то по ней ходил, и совсем недавно. Притаившись за забором, Чигирев некоторое время наблюдал за домом, однако ничего подозрительного не заметил. Наконец он решился, крадучись подобрался к дому и аккуратно потянул за ручку входной двери. Дверь оказалась заперта. На всякий случай Чигирев достал пистолет и постучал в окно. Некоторое время было тихо, но потом Сергей явственно различил шаги. Вскоре занавеска отодвинулась, и в окно выглянул профессор Игнатов. Когда профессор узнал гостя, ужас на его лице сменился крайним удивлением. Занавеска резко задернулась, и вскоре Игнатов выскочил на крыльцо. Он был в валенках, широких штанах и дохе, накинутой поверх нижнего белья.

— Сергей Станиславович, как вы здесь? — громким шепотом спросил он. — И еще в таком виде! Что случилось?

— Долгая история, Семен Валерьевич, — тоже шепотом ответил Чигирев. — Чекисты поблизости есть?

— Только на станции.

— Хорошо. Тогда можно мне войти? — Чигирев убрал за пояс пистолет.

— Ах, извините. Проходите, конечно, — спохватился Игнатов, пропуская Чигирева.

Сергей проскользнул на веранду, и Игнатов снова закрыл дверь на засов. В доме было тепло. Очевидно, печку топили.

— Что с вами случилось? — снова спросил Игнатов. — Я слышал, вы были арестованы во время переворота. Но я полагал, что вас выпустили вместе с остальными членами Временного правительства. Я думал, вы уже покинули Петроград.

— Увы, нет. Освободиться мне удалось только вчера. А почему мы говорим шепотом?

— Моя семья спит.

— Ах, вот оно что! А почему вы здесь зимой?

— Уплотнили, Сергей Станиславович. Спасу нет. Да что же мы здесь стоим? Идемте в комнату, там теплее. Только тихо, чтобы Машеньку не разбудить. Там один рабочий такой, Петухов, хам из хамов. — Игнатов еще больше понизил голос. — Покушался на дочь. Мы уже в Совет жаловались. Но мы, оказывается, нетрудовые элементы. Это я-то, посвятивший науке больше двадцати лет! А вот слесарь Петухов — он классово близкий, ему верят. Нам даже высылкой из Петрограда пригрозили, если снова жаловаться будем. Ну, мы собрались и на дачу переехали. Сюда еще, слава Богу, с реквизициями и уплотнением не добрались.

— Доберутся, — пообещал Чигирев, проходя следом за хозяином в гостиную.

— Вы так считаете?

— Увы. Вы за границу перебраться не пробовали?

— Вообще-то мы рассчитывали, что вся эта вакханалия быстро закончится. Хотя тем, кто уехал еще в ноябре, считайте, повезло. Потом большевики закрыли границы, теперь для выезда требуется специальное разрешение. По какому принципу их выдают, совершенно не ясно, но нам отказали. Мы подали заявление еще в январе, как только начались эти проблемы с Петуховым. Мы хотели переехать в Стокгольм. Меня звали туда читать курс лекций по истории степных народов России еще в сентябре. Думаю, они и сейчас были бы не против принять меня, хотя бы семестра на три. Уж этого точно хватит, чтобы пересидеть лихолетье. К лету-то девятнадцатого вся эта вакханалия закончится, как вы полагаете?

— Надеюсь. Но в Швецию вам перебраться все же стоит.

— Какое там! Я же говорю, нас не выпускают.

— А нелегально выбраться не пробовали?

— Что вы! Финская граница охраняется как никогда. За попытку нелегального перехода расстреливают на месте. Даже тем, кому власти разрешают выезд, приходится несладко: в Белоострове отбирают все ценное. Самые состоятельные люди выезжают за границу буквально нищими. Хорошо еще, если там есть какое-то имущество: дома, банковские счета. Но я-то, дурак, держал все свои накопления в Российском торгово-промышленном банке. Счет заморозили, банковскую ячейку с драгоценностями жены вскрыли и все реквизировали. Мой дом начисто ограблен. Моей семье оставили только две комнаты из шести. Я пережил двенадцать обысков, в ходе которых было изъято все сколько-нибудь ценное. Теперь я нищий. Цены на черном рынке запредельные. Паек, который мне выдают в университете, — это форменное издевательство. А за этот паек и я, и моя жена, и дочь должны отрабатывать на самых грязных общественных работах как нетрудовые элементы. С точки зрения новых властей, работа — это кувалдой ворочать. Моя семья живет впроголодь. Единственное, что спасает нас, — это продало книг и посуды. Но, видит Бог, этого надолго не хватит. Скоро мы все умрем с голоду.

— Да, товарищ комиссар, у нас действительно ничего нет! — взвизгнул женский голос за спиной у Чигирева. — Ваши люди все забрали при обысках. Мы были вынуждены покинуть Петроград из-за невыносимых условий существования. Пожалуйста, оставьте нас в покое! Это наш дом. Нам некуда больше идти.

Чигирев обернулся. В дверях стояла бледная как смерть супруга Игнатова, нервно теребя края накинутого поверх платья пухового платка. Узнав гостя, она ужаснулась.

— Сергей Станиславович?! Господи, как вы здесь очутились? Да еще в таком виде! Боже мой, у вас кровь на рукаве! Что с вами произошло?

— Обстоятельства, Софья Вениаминовна, — развел руками Чигирев.

— Погодите, у вас и правда кровь, — наконец-то обратил внимание на рану Чигирева Игнатов. — Что это с вами?

— Поранился по дороге, — буркнул Чигирев.

— Снимайте свою колонку немедленно! — потребовал Игнатов. — Софья, неси теплую воду, бинты, йод. Надо же перевязать рану.

Чигирев покорно стянул с себя кожанку, свитер и рубашку и осмотрел рану. Пуля прошла по касательной, лишь поранив кожу и немного задев мышцы. Софья Вениаминовна с испугом посмотрела на пистолет, который Чигирев выложил на стол, но, ничего не сказав, быстро обработала и перевязала рану.

— Где же это вы поранились так, через колонку? — недоуменно спросил Игнатов. — Да вы, наверное, голодны? Давайте мы вас накормим.

— Что вы, вам и самим, как видно, еды не хватает, — начал отказываться Чигирев.

— Сергей Станиславович, а что это за дырка на груди? — спросила Софья Вениаминовна, разглядывая чигиревскую колонку. — Кровь… И на воротнике тоже….

— Это не моя, — сухо ответил Чигирев.

— Семен, помоги мне, пожалуйста, в кухне — попросила Софья Вениаминовна мужа.

— Конечно, душа моя, — засуетился тот. — Извините, Сергей Станиславович, мы вас оставим ненадолго.

— Разумеется, — улыбнулся Чигирев.

Когда хозяева вышли, Чигирев быстро оделся, снова засунул за пояс пистолет и на цыпочках подошел к двери. До него донеслись обрывки приглушенного разговора.

— Говорю тебе, он бежал, — наседала на муж Софья Вениаминовна. — Убил чекиста и теперь скрывается в его одежде. В него стреляли и ранили во время побега.

— Но даже если это и так, мы не можем отказать ему в помощи, — бубнил профессор.

— Семен, опомнись! Если его найдут у нас, нам не миновать ареста. Он бывший товарищ министра юстиции во Временном правительстве. ЧК нас может расстрелять за пособничество врагу революции. Подумай о Машеньке!

— Но мы не можем вот так его выгнать…

— Во имя собственной дочери ты обязан это сделать. Он поймет. Сема, пожалуйста, не губи нас! — За стеной раздались сдавленные женские рыдания. — Пусть он уйдет.

— Ну хорошо-хорошо, я попрошу его, — принялся успокаивать жену Семен Валерьевич. — Я попрошу его уйти. Только не плачь.

Чигирев быстро вернулся за стол. Вскоре дверь открылась, и в комнату вошел профессор. На пороге застыла Софья Вениаминовна.

— Семен Валерьевич, — произнес он, не дав раскрыть рта хозяину дома, — я понимаю, что своим визитом не только стесняю вас, но и подвергаю опасности. Видит Бог, я был бы рад не делать этого, но я действительно нуждаюсь в вашей помощи. Я бежал из-под ареста. Меня разыскивают. Сейчас, днем, мне надо укрыться. Вечером, как только стемнеет, я уйду. Уйду и в меру сил постараюсь оправдать ваши хлопоты, — Он выложил на стол несколько золотых десятирублевых монет. — И пожалуйста, простите меня за причиненные неудобства. Я не навязываю вам своего общества, но могу предложить вместе перейти границу. Я выведу вас в Финляндию. Там мы вместе доберемся до Гельсингфорса. Я оплачу вам дорогу до Стокгольма.

Софья Вениаминовна медленно подошла к столу и дрожащей рукой взяла одну из выложенных Чигиревым монет.

— Господи, как же вы собираетесь перейти границу? — спросила она.

— Все переходы закрыты. Вдоль границы стоят заслоны, — поддержал супругу Игнатов.

— Залив, — мягко улыбнулся Чигирев. — Он скован льдом. Фактически это открытая дорога, по которой мы можем пройти. Кордонов там нет. На льду застав никто не ставит. Я знаю, что многие петроградцы таким образом уже перебрались в Финляндию.

— Но это же открытое пространство! — воскликнул Игнатов. — Нас увидят с берега, догонят и расстреляют.

— Ночью открытое пространство — это тот же густой лес. Там можно легко затеряться. Главное — не идти у самого берега. Если сегодня, как только стемнеет, мы выйдем, то уже к утру я смогу вывести вас к финскому берегу.

— Но там ведь тоже красные, — возразила Софья Вениаминовна. — Что, если нас задержат там? Не пойдете же вы по льду до самого Гельсингфорса!

— Действительно, — произнес Игнатов. — Парламент Финского княжества провозгласил независимость в декабре. Формально советское правительство признало его. Но уже в январе русские военные части и моряки Балтийского флота, которые располагались в Финляндии, восстали и захватили все основные города, включая Гельсингфорс и Выборг. Их поддерживают финские коммунисты. Сейчас финская белая армия под командованием Маннергейма отступает.

— Конечно, Сергей Станиславович! Это все равно что из огня да в полымя! — воскликнула Софья Вениаминовна.

— Мы пройдем, — уверенно сказал Чигирев. — Насчет передвижения не беспокойтесь. Вы вполне войдете за домовладельцев на Карельском перешейке. Таковые во множестве остались на территории Финляндии. Сам художник Репин, насколько я знаю, таким образом оказался в эмиграции.

— Ну вы, положим, больше похожи на комиссара, — заметил Игнатов.

— Тем лучше. Где-то пройдем как дачники-неудачники. Где-то я проведу вас как комиссар, задержавший буржуев. Нужный мандат я изготовлю, если У вас найдется лист бумаги, перо и чернила. — «Уж я-то навидался этих мандатов, когда в Историко-архивном институте работал», — добавил он про себя. — Где-то пройдем за взятки. Нам надо добраться Только до Гельсингфорса. Там я найду способ переправить вас пароходом в Стокгольм. Не думаю, что Восставшие месяц назад части финского гарнизона сумели наладить у себя такую же охрану границ, какую наладили большевики. В любом случае, оставаться здесь бессмысленно. Чего вы дождетесь? Новых обысков? Реквизиции дачи? Возвращения в свою уплотненную квартиру? Большевики так просто власть не отдадут.

В комнате повисла тишина.

— Однако же это очень опасно, — проговорил наконец Игнатов.

— Действительно, вы просто толкаете нас под большевистские пули, — поддакнула Софья Вениаминовна.

— Мама, папа! — прозвучал вдруг от дверей женский голос. — Лучше уж под пули, чем назад, в красный Петроград.

Все присутствующие повернулись к дверям и увидели, что там стоит дочь Игнатовых Маша.

— Я не выдержу соседства с Петуховым, — продолжила она. — Я не могу больше ходить на эти общественные работы и терпеть насмешки солдатни. А если Сергей Станиславович говорит, что есть хоть один шанс из ста, мы должны это сделать. Если вы не пойдете, я одна с ним пойду. Но в Совдепии я жить не хочу и не буду.

Супруги Игнатовы переглянулись.

— Мне кажется, господа, что решение принято, — с улыбкой заметил Чигирев.

ГЛАВА 24 Советник

— Его высокопревосходительство ожидает вас.

Чигирев насмешливо посмотрел на адъютанта. Даже и скрыть не пытается, что русский офицер. Гордится этим, скорее всего. Обращение, принятое в царской армии, нарочно использует. Не то что эти шюцкоровцы,[10] которые щеголяют прусской выучкой и все время пытаются подчеркнуть неприязнь к России. Ай да Карл Густав Маннергейм! Ай да генерал-полковник!

Он поднялся со стула и прошел в кабинет, где его встретил сам регент и командующий Вооруженными силами Финляндии.

— Здравствуйте, господин Чигирев, — приветствовал его генерал. — Я принял вас, потому что адъютант Доложил мне, что вы являетесь бывшим товарищем министра юстиции. Вы сказали, что хотите сообщить мне нечто существенное. Кроме того, мне сообщили что вы передали в штаб много важных сведений о дислокации войск красных на маршруте Куовола — Выборг — Гельсингфорс. Однако я сильно ограничен во времени, поэтому прошу вас быть по возможности кратким.

— Конечно, ваше высокопревосходительство. — Чигирев отвлекся от портрета Николая Второго, установленного на генеральском столе. — Я постараюсь не отнимать слишком много вашего времени. Кстати, мы с вами встречались. Не припомните?

— Увы, нет, — холодно ответил генерал.

«Ясно, тех, кто участвовал в работе Временного правительства и вообще всех, кто способствовал свержению царя, господин генерал не жалует, — подумал Чигирев. — Придется перестраиваться и ему, и мне. Время сейчас такое, что, если не объединимся, всем плохо будет».

— Четырнадцатый год, — произнес он, широко улыбаясь. — Вы заходили в Академию Генштаба, чтобы познакомиться со штабс-капитаном Крапивиным. И я был в тире в тот момент. Крапивин представлял вам меня.

— Да, припоминаю. — Тон генерала заметно смягчился. — Крапивин — превосходный стрелок и замечательный офицер. К сожалению, я не видел его с тех пор. Вам не известна его судьба?

— Он служил под командованием Брусилова. Участвовал в знаменитом прорыве. Дослужился до полковника. Потом командовал охраной в Александровском дворце в Царском Селе. А после февральской революции… я потерял его из виду.

— Замечательная карьера. Ему выпала честь охранять высочайших особ! Конечно, эти негодяи не простили ему верности трону. Наверняка он подвергся преследованиям после отречения. Возможно, потом его расстреляли большевики. Вы были с ним близко дружны?

— Не сказал бы. Просто мы оба путешественники. Почти одновременно вернулись в Петербург из дальних странствий, и нас свел один общий знакомый.

— Вы тоже путешественник? — Да.

— И где же вы странствовали?

— В Африке. Жил там, в одном племени.

— А мне вот довелось в тысяча девятьсот шестом году пройти с экспедицией от Ташкента до Пекина. Впрочем, цель экспедиции только формально была научной, хотя мы привезли немало весьма ценных этнографических материалов. На самом деле мы собирали сведения о китайской армии. Славное было время… Впрочем, мы отвлеклись. Вы говорили, что у вас ко мне дело.

— Совершенно верно, ваше высокопревосходительство. Мне только что удалось бежать из красного Петрограда.

— Это заметно по вашему виду, — усмехнулся генерал, разглядывая колонку Чигирева.

— Эту куртку я снял с убитого мной чекиста. Я бежал в Финляндию, поскольку думаю, что именно вы, ваше высокопревосходительство, можете спасти Петроград от большевиков.

— Да, Петроград… Много бы я дал, чтобы еще раз прогуляться по его улицам. А за то, чтобы освободить его от большевиков, готов дьяволу душу продать. — Маннергейм мечтательно закатил глаза, но тут же печальная гримаса проскользнула по его лицу. — Но вы же видите, мы и здесь еле справляемся с красной чумой.

— Но ведь справляетесь же!

— Это как сказать. Конечно, большевики во время борьбы за власть так разложили армию, что теперь сами от этого страдают. Противостоящие нам красные части — это скорее банды, чем воинские формирования. Почти все офицеры, которые вовремя не покинули свои части, перебиты. Как и по всей России. Я сам, знаете ли, с трудом спасся от разъяренной солдатни. Но все же отряды красных многочисленны и очень неплохо вооружены. Арсеналы в Выборге и Гельсингфорсе, увы, достались им. Что же касается моих солдат, они, безусловно, более дисциплинированны. Порядок во вверенных мне частях я навел. Но до настоящей регулярной армии им еще очень далеко. Будь у меня лейб-гвардии уланский полк, с которым я вступил в войну, я бы без посторонней помощи очистил всю Финляндию и от красных банд, и от Шюцкора. Увы, нынешние реалии совсем иные.

— Совершенно справедливо, ваше высокопревосходительство. Но у красных все больше проблем возникает на юге, где поднимает восстание российское белое офицерство. Кроме того, мы же не одни на планете. Европейские государства скоро в полной мере осознают большевистскую угрозу и вмешаются в события.

— Этого-то я и опасаюсь. Идиоты из сената только и норовят призвать сюда германские войска. Болваны! Не понимают, что Германия является злейшим врагом любой нации. Они поддерживают финнов только для того, чтобы ослабить Россию. Мало того что Ленин и его банда пришли к власти на деньги немецкого Генштаба, не хватало еще, чтобы я, русский генерал, немецким оружием воевал против своих боевых товарищей.

— А против большевиков?

— Против большевиков — хоть с дьяволом в одном строю. Но ведь заставив сказать «А», немцы заставят меня сказать и «Б». Они не удовлетворятся разгромом большевиков, которые уже вышли из-под их контроля. Они будут требовать, чтобы я добивал Россию. Вот на это я не пойду. Именно поэтому я в ультимативной форме запретил сенату приглашать немецкие войска.

— Значит, я правильно сделал, что пришел к вам, — улыбнулся Чигирев. — Правда, вынужден вас разочаровать, генерал. Представители сената за вашей спиной уже вступили в переговоры с немцами. Сейчас готовится высадка в Гельсингфорсе балтийской дивизии генерала фон Гольца, если я не ошибаюсь. Только не спрашивайте меня, откуда я это знаю. Как военный человек вы поймете, почему я не хочу раскрывать своих источников информации.

«А как сын своего времени, ни за что не поверите, что я читал обо всем этом в учебнике истории в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году», — добавил он про себя.

Генерал с силой сжал кулаки и матерно выругался по-русски.

— Я подам в отставку! — вскричал он. — Сейчас нас, наравне с Германией и Швецией, признает Франция. Но она станет нашим врагом, если сюда придут немцы! Мы полностью лишимся поддержки Антанты. Я не буду руководить армией, управляемой из Берлина!

— Не делайте этого, — попросил Чигирев. — Учитывая положение на фронтах в Европе, немцы все равно прислали бы сюда свои войска. Они не могут Выпустить из-под контроля такую страну, как Финляндия. Первоочередная наша задача — победить большевиков хотя бы здесь, в Финляндии. Только вы сможете это сделать. Потом мы найдем способ нанести удар и по коммунистам в России. Дни Германии в этой войне сочтены.

— Хорошо, чего вы хотите от меня?

— Я хочу помочь вам разгромить большевизм здесь в обмен на вашу помощь для России. Когда вы станете полновластным хозяином Финляндии, вы сможете нанести удар по Петрограду. Большевики, занятые белыми восстаниями на юге и востоке, не смогут вам сопротивляться. Войны на три фронта они не выдержат, их власть рухнет. Это и в интересах Финляндии. Сейчас еще мало кто представляет, какую угрозу для мира, и в первую очередь для ближайших соседей, несет Советская Россия.

Маннергейм внимательно посмотрел на собеседника.

— Дорогой мой, — насмешливо произнес он, — я ведь прежде всего русский генерал, даром что шведом рожден. Я и финского языка-то толком не знаю. Лет десять назад публика, которая готовила восстание против России, меня к врагам Финляндии причислила. За верную службу империи, между прочим. Я возглавил финскую армию, потому что только в ней еще осталась хоть тень порядка. Конечно, как человек чести я никогда и ни при каких условиях не буду действовать во вред Финляндии. Более того, присягнув ей на верность, положу жизнь во имя ее процветания. Но высшим счастьем для меня было бы вернуть покой и порядок России.

— Значит, у нас с вами одинаковые цели, генерал. Приказывайте, я буду рад служить под вашим началом. Поверьте, все мои знания и связи будут к вашим услугам.

— Хорошо, — кивнул Маннергейм. — В военном деле вы, разумеется, не специалист. Но, как вам известно, в настоящее время я наделен регентскими полномочиями. Вы назначаетесь советником регента по международным делам. В моей администрации вы будете заниматься связями с русским повстанческим движением, действующим на территории России. Как вы понимаете, если мы перейдем границу Финляндии без согласования с ними, это будет воспринято как агрессия со стороны соседнего государства. Этого допускать нельзя. И, безусловно, не может быть и речи о помощи белым армиям, если их командование не пожелает признать независимость Финляндии. В противном случае, как вы понимаете, наше вступление в войну не встретит никакой поддержки в финском обществе.

— Я приложу все усилия, — пообещал Чигирев.

«Хотя в моем мире союз не состоялся именно из-за неуступчивости белых генералов по этому вопросу», — добавил он про себя.

ГЛАВА 25 Возвращение

Павел Осипович вошел и тяжело опустился на стул.

— Здравствуйте, доктор, — приветствовал его Вадим.

— Здравствуйте, голубчик. Как вы себя чувствуете?

— У меня все в порядке. Расскажите лучше, как съездили в Ревель.

— Да что там рассказывать! Оккупация есть оккупация. Немцы ведут себя как хозяева. Похоже, планируют остаться в Эстляндии навсегда. Хотя, в сравнении с тем, что было, когда в городе хозяйничали большевики, все равно лучше.

— Не любите вы большевиков, — с сожалением вздохнул Крапивин. — А вы хоть знакомы с их программой? Знаете, какие идеи они выдвигают?

— Когда речь идет об академическом споре, сопоставление идей крайне полезно, — заметил Павел Осипович. — Но когда обсуждается политика, смотреть надо не на слова, а на дела. Все, что сделали большевики, — ужасно. По всей стране разгул анархии и бандитизма. Террор возведен в ранг государственной политики. Враг у ворот Петрограда. Это чума, а не народная власть.

— Но вы не допускаете, что это в муках рождается новый мир? Что в дальнейшем большевики построят другое государство? Лучшее, чем то, которое существовало прежде. Крепкое, опирающееся на народ.

— Нет, не допускаю, голубчик. Для того чтобы идти вверх, нужно подниматься, а не скатываться. Я всегда мечтал жить в стране, основанной на уважении к ее гражданам и свободе личности. Но для этого необходимо просвещать народные массы, будить в них лучшее. Поэтому я, получив диплом медика в Петербурге, уехал четверть века назад в маленькое эстляндское местечко. Мне казалось тогда, что, если образованные люди разъедутся по стране и будут нести культуру в провинцию, это приведет к более значительным преобразованиям, чем революция. Я всегда считал, что только труд и просвещение способны принести стране процветание. Большевики же опираются на самые глубинные народные инстинкты: зависть, жадность, желание отомстить былым угнетателям. И не надо мне рассказывать, что перебесятся и успокоятся. Всякий человек, всякий народ или идет вверх, или катится вниз. Большевики тянут нас в преисподнюю. И даже если народ когда-либо опомнится, ему еще годами и десятилетиями придется искупать ужас большевистского переворота. Чтобы идти вверх, надо будет еще наверстать то, что было утрачено в годы безвременья. Травмы психические, как и раны физические, бесследно не проходят.

— Да, видать, мы никогда не поймем друг друга, — вздохнул Крапивин.

— Боюсь, что да, — развел руками Павел Осипович. — Сколько с вами спорим — а все как на разных языках. Я вам про человека говорю, про душу его, про мысли. А вы мне — про государство, будто это молох какой-нибудь, которому жертвы надобны. А я думаю, вам, если служить хочется, лучше уж отдельным людям послужить. Иначе государство и в самом деле превратится в монстра, питающегося человеческими жизнями.

— Может, вы и правы, — задумчиво произнес Крапивин. — Да только загостился я у вас, вот это уже истинная правда. Да и семье вашей я в тягость.

— Да Бог с вами, живите. Не в тягость вы совсем.

— Ну что вы! Я уж и поправился вовсе. Что же я, здоровый мужчина, сиднем сидеть буду, когда моя страна кровью умывается? Возвращаться мне пора.

— Воля ваша, идите, — развел руками Павел Осипович. — Правда, сдается мне, что, когда вы вернетесь, крови на Руси меньше не станет. Осмотрю я вас на дорогу. Хотя жена мне рассказала, как вы на заднем дворе кирпич ребром ладони раскололи. Как вам это удалось, ума не приложу. Так что поправились вы, сомнений нет. Ступайте с Богом. В Эстляндии вам и впрямь задерживаться не стоит, пока немцы здесь. Ну а дальше решайте сами. Советское правительство из Петрограда в Москву сбежало еще в феврале, когда немцы грозились взять Питер. А вот под Псковом появился сейчас белый генерал Юденич, который против красных воюет. — Он с надеждой посмотрел на Крапивина. — Так что выбор у вас есть.

— Разберусь, — буркнул Крапивин.


Крапивин шагал по лесной дороге. Уже две с половиной недели прошло с того момента, как он переплыл Нарову и двинулся к Москве. Первое время ему приходилось пробираться по территории, занятой войсками Юденича. Попасться белым в планы Вадима не входило. Его как бывшего офицера могли мобилизовать и заставить воевать против своих. Но сейчас он мог идти уже более открыто, поскольку, по его расчетам, давно вышел с территории, контролируемой Юденичем. Четкой линии фронта здесь не было, а из разговоров со встреченными крестьянами Вадим знал, что белые отряды в здешних местах еще не появлялись.

За спиной у Крапивина болталась немецкая винтовка, которую бывший полковник снял с убитого немецкого солдата. Пока что применять это оружие иначе, чем для охоты, Вадиму не приходилось.

Он не боялся, что его опознают как красного командира. Год назад, перейдя к большевикам, Крапивин сознательно держался в тени. Он готовил себя к подпольной работе и даже после октябрьского переворота по-прежнему оставался тайным помощником вождя, исполнителем наиболее секретных и ответственных миссий.

Да, это он спланировал захват Зимнего дворца и арестовал Керенского, но сразу же уступил лавры Антонову-Овсеенко, захватившему остальных членов Временного правительства. Он готовил разгон Учредительного собрания, но предоставил хаму и дураку Железняку подняться на трибуну и произнести исторические слова: «Караул устал». Сам же Крапивин сосредоточился на том, чтобы ни один депутат буржуазных партий не ушел от ЧК и чтобы контрреволюционные элементы не устроили заговоров против Ленина. Правда, ничего подобного не произошло, если не считать нескольких интеллигентских группочек, которые больше болтали, чем действовали ради свержения большевиков. Произошло несколько демонстраций, в которых, к удивлению Крапивина, участвовало много рабочих. С этими выступлениями достаточно быстро расправились ЧК и революционные матросы. В остальном же Крапивин занимался исключительно вопросами охраны Ленина и членов советского правительства и не участвовал в борьбе с контрреволюцией.

За успех же революции и ход Гражданской войны Крапивин был спокоен. События в точности повторяли те, которые происходили в его мире, а во главе советского правительства стоял Ленин — титан, великий мыслитель, человек, способный свернуть горы.

Еще в апреле семнадцатого Крапивин полностью попал под влияние его личности. Ленин действительно был выдающимся человеком, энергичным, умным, полным стремлений улучшить жизнь трудового народа и построить общество социальной справедливости. Теперь Крапивин совершенно не сомневался, что именно Ленин был той личностью, с которой действительно связывались надежды России на светлое будущее. Недостатки революции лежали на совести безграмотных революционеров. Ведь Ленин был по-настоящему самым человечным человеком. Человечным не в буржуазном смысле. Он не терзался совестью из-за пресловутой слезы ребенка, когда речь шла о счастье целых народов и континентов. Он двигал массы и сокрушал государства ради великой цели — победы справедливости во всем мире. Что могли значить стенания мелкотравчатых буржуев и интеллигенции, лишенных кормушек и незаконных привилегий, когда речь шла о счастье всего народа?

И Крапивин понял, что его основная задача — не допустить в правительство нечистоплотных людей, готовых изгадить любую, даже самую светлую, идею. Он знал, что умные, не амбициозные, но исполнительные люди всегда в цене. Они — основа власти. Им доверяют вожди. Именно они оказываются ключевыми фигурами в тот момент, когда все висит на волоске, когда действие или бездействие всего одного чиновника или командира может перевернуть историю огромной страны. Вот такого момента и ждал Крапивин. Ждал, когда «птенцы ленинского гнезда» останутся без вождя. Вот тогда он, Вадим Крапивин, русский офицер и патриот, выберет тех, кто окажется достойным продолжателем дела Ленина.

Дурацкий случай вырвал Крапивина из среды партийных лидеров. Троцкий увлекся революционной риторикой и сплоховал. Вместо того, чтобы заключить мир на согласованных с Лениным условиях, заявил: «Ни мира, ни войны. Армию распускаем, мир не подписываем». Немцы сразу перешли в наступление. С совершенно разложившейся, не готовой воевать армией остановить их было нечего и думать. Совнарком в срочном порядке формировал боевые отряды из преданных советской власти солдат, матросов и рабочих и бросал их на запад, чтобы как-то остановить продвижение немцев. Один из таких наспех сколоченных отрядов Ленин и попросил возглавить Крапивина… Произошло это случайно. Крапивин, как говорится, подвернулся под руку в тот момент, когда Свердлов докладывал Ильичу о том, что сформирован очередной отряд, а командовать им некому. Как раз в этот момент Вадим вошел в ленинский кабинет с каким-то донесением и услышал ленинскую фразу:

— Да вот, хоть товарища Крапивина возьмите. Он в этих делах человек опытный, два года на фронте провел.

Вступив в командование отрядом, Вадим вначале был уверен, что сумеет быстро навести дисциплину. Но даже его гигантского опыта не хватило, чтобы заставить отряд хоть как-то отвлечься от потребления самогона и разговоров о пользе реквизиций и заняться боевой подготовкой. Возможно, если бы Крапивину удалось взять с собой хотя бы взвод из отобранных им для охраны Смольного бойцов, отряд получил бы настоящий стержень. Но все его люди остались в Петрограде, а Крапивина в одиночку бросили командовать наспех сколоченным отрядом. Все попытки командира навести элементарный порядок вызывали недовольство красноармейцев, и при первой же возможности они отплатили ему за «старорежимные замашки» пулей в спину.

«Ничего, — думал Крапивин, шагая по дороге, — отстроим еще настоящие вооруженные силы. Это только начало. Муки родов, ошибки роста. Мы еще создадим настоящую народную державу с дисциплинированной боеспособной армией».

Громкий девичий крик заставил Вадима резко свернуть с дороги и затаиться за деревьями. Кто-то бежал по направлению к нему, не разбирая дороги, Крапивин прислушался. Нет, бежал не один человек, а как минимум трое, только один впереди, а двое чуть отставали. Вскоре на полянку перед дорогой выскочила деревенская девушка. Дико озираясь, она метнулась как раз к тому месту, где стоял Крапивин. Следом за ней из кустов выскочил мужчина в русской солдатской форме без знаков отличия и с винтовкой за плечами. В два прыжка он нагнал девицу и повалил ее на землю. Следом выбежал второй, и тоже вооруженный, мужчина, одетый в галифе, сапоги, косоворотку, пиджак, перетянутый портупеей, и картуз. Он присоединился к «солдату» и стал срывать одежду с истошно визжавшей беглянки.

Крапивин вскипел.

«Это вам даром не пройдет!» — яростно подумал он.

Он неслышно подошел к насильникам, обхватил голову одного из них и резким движением свернул ему шею. Отпустив жертву, второй насильник вскинул голову, но сильный удар офицерского сапога в кадык тут же повалил его на землю.

Изумленная девушка, кутаясь в разорванное платье, таращила глаза на своего спасителя.

— Кто ты? — спросил у нее Крапивин.

— Глаша я, ваше благородие. Из саньковских.

— А эти кто?

— Ой, разбойники! Нынче в деревню пришли, у всех хлеб отнимают.

— Бандиты, говоришь? — нахмурился Крапивин. — Много их?

— Ой, много, ваше благородие! Человек уж двадцать. Грабят, насильничают, спасу нет. Отец Федор образумить их хотел. Говорит: «Оставьте хоть толику хлеба. Все уж забрали». Так его прикладами забили. Не ходите туда, ваше благородие. Убьют вас.

— Теперь их уже на два человека меньше, — спокойно произнес Крапивин. — Идем, Глашенька, в твою деревню. Саньково, говоришь? Больно мне охота с этими бандитами встретиться.


Наблюдая за деревней с опушки, Крапивин увидел, как снуют по ней вооруженные люди. Из дворов они, сопровождаемые безоружными крестьянами, перетаскивали тяжелые мешки, которые складывали на подводы.

«Ясно, — подумал Крапивин, — в стране голод, так что для бандитов главной ценностью стал хлеб. Сволочи… Ничего, сейчас мы им устроим».

— Оставайся здесь, Глаша! — бросил он сопровождавшей его девушке и быстро двинулся к ближайшему из деревенских дворов.

Ему удалось подобраться незамеченным. Выглянув из-за амбара, он увидел, как двое бандитов железными прутами пытаются прощупать землю рядом с сараем. Возле них стоял пожилой длиннобородый крестьянин.

— Нету ничего, соколики мои! — причитал он, — Все забрали.

— Да заткнись ты, дед! — прикрикнул на него один из бандитов. — Наверняка еще несколько пудов припрятал. Выкладывай где, иначе худо будет.

Дальше Крапивин слушать не стал. Выскользнув из-за угла, он в два прыжка оказался рядом с грабителями. Вырубив одного из них прикладом, он свалил другого ударом ноги в пах и быстро прикончил обоих штыком.

— Ой, ваше благородие, спаси, помоги! — повалился ему в ноги крестьянин.

— Тихо! — цыкнул на него Крапивин, обыскивая бандитов. — В дом иди. Здесь сейчас жарко будет.

К радости Вадима, у одного из разбойников оказался револьвер. Засунув оружие за пояс, Крапивин двинулся дальше. В соседнем дворе никого не было. Пробираясь по задам, Крапивин подобрался поближе к центральной площади. Здесь, забравшись на крышу одного из амбаров, он сумел получше оценить ситуацию. На площади стояло несколько подвод. На одной из них человек в офицерской шинелии с кобурой на боку отдавал какие-то указания. Рядом, суетясь, укладывали мешки на подводы шестеро бандитов, которым, к удивлению Вадима, весьма усердно помогали четверо крестьян. Вокруг стояло человек двадцать мужиков, баб и детишек. Чуть поодаль валялось залитое кровью тело священника. Над площадью стояли бабий плач и возмущенные крики.

«Понятно, — решил Крапивин. — Хорошо хоть немецкая винтовка — автоматическая. Мне это очень пригодится».

Первый выстрел вышиб мозги главарю. Площадь затихла. Прежде чем кто-либо из присутствующих сумел что-то понять, еще два метких выстрела оборвали жизни двух других бандитов. Люди заметались в панике, но это не помешало Вадиму уложить еще двоих противников.

Спрыгнув с крыши, Крапивин быстро укрылся за соседним домом, на ходу заряжая винтовку. Его ожидания оправдались. Вскоре калитка распахнулась, и во двор с винтовками наперевес вбежали четверо бандитов. Четыре метких выстрела — и четыре тела повалились на землю.

По действиям противников Крапивин понял, что у них совершенно нет боевого опыта. Даже новобранцы никогда не позволили бы себе так открыто бежать в зоне боевых действий. Очевидно, бандиты настолько были уверены в своей безнаказанности, настолько привыкли к безропотности крестьян, что даже смерть товарищей не заставила их вести себя осторожнее. Возможно, они даже не знали, что делать, когда им оказывает вооруженное сопротивление профессионал.

А вот Крапивин хорошо знал, что делать, когда противников много. Он вновь покинул свою позицию и, заряжая винтовку, заскользил вдоль стен хозяйственных построек. Навстречу ему, перепрыгивая через палисадники, неслись двое бандитов. Увидев представшего перед ними человека с винтовкой в руках, они застыли на месте и тут же пали, сраженные двумя точными выстрелами.

Крапивин резко сменил направление. Добавив в магазин два патрона, он, пригибаясь, пересек двор одного из домов и осторожно выглянул на улицу, Мимо только что пробежали пятеро бандитов. Они неслись на край деревни, чтобы перехватить удиравшего, по их мнению, в лес противника. Крапивин вскинул винтовку и открыл огонь.

Двое бандитов сразу упали, еще двое получили по пуле, пытаясь скрыться от невидимого стрелка, и лишь пятый, маленький и юркий, перемахнув через изгородь, сумел укрыться. Крапивин не стал его преследовать и снова двинулся к центральной площади. По дороге ему встретился крестьянин с женой, Завидев человека в офицерской форме с оружием в руках, они застыли на месте. Крапивин приложил палец к губам, приказывая им вести себя тихо, и продолжил путь.

Пробравшись к центральной площади, он увидел еще пятерых бандитов. Они залегли прямо у обоза и испуганно оглядывались, полагая, очевидно, что заняли круговую оборону. Крапивин же оценил их диспозицию иначе.

«Прямо как мишени на стрельбище», — подумал он, поднимая оружие.

От первых двух выстрелов двое бандитов уткнулись лицами в землю. Третий вскочил на одно колено и наугад выстрелил туда, откуда раздались смертоносные выстрелы. Через мгновение он упал, сраженный пулей в сердце. Двое других бросились бежать, но Крапивин уложил и их.

Вновь зарядив оружие, Вадим поднялся в полный рост и зашагал к телегам. По его подсчетам, в деревне он убил девятнадцать бандитов. Глаша говорила о двадцати, но противников оказалось даже больше. Вряд ли из грабителей уцелел хоть кто-то, кроме того, которого Крапивин упустил на улице. Этот, скорее всего, улепетывал сейчас в лес, спасаясь от неведомого грозного врага и гнева крестьян.

Внезапно отчаянные крики на дальнем конце деревни привлекли внимание Крапивина. Со всех ног он бросился туда, но, чтобы не повторять ошибки своих противников, не по улице, а через палисадники.

Он опоздал. Выскочив на улицу, выходившую в поле, он увидел семерых мужиков с кольями, топорами и вилами и два изуродованных и залитых кровью мужских тела.

— Что вы сделали?! — в отчаянии закричал Крапивин. — Они же были безоружные!

Крестьяне повернулись к нему.

— Безоружные, да хуже вооруженных, ваше благородие, — сказал один из них. — Комбедовцы это.

— Кто? — не понял Крапивин.

— Комбедовцы, ваше благородие. Из комитета бедноты, значит. Голь перекатная, пьянь да лодыри. Они с изначала всем, кто спину гнул да добро наживал, завидовали. Это они продотрядовцев сюда привели да у кого чего заначено указали. Четверо их было, Братья Макаровы-то убегли, а этих мы все же поймали.

— Погодите, каких продотрядовцев? — нахмурился Крапивин.

— Да тех, что вы, ваше благородие порешили.

— Что?! — Крапивин не верил своим ушам. — Мне же сказали, что это бандиты.

— Как есть бандиты, ваше благородие. Попа убили. Насильничали, грабили. Хлебушек-то до последнего забрали.

Крапивин опрометью бросился к центральной площади. Там уже начинали собираться жители деревни. Бабы голосили вокруг трупа священника. Мужики торопливо забирали с телег мешки и растаскивали их по дворам. Подскочив к лежавшему у одной из подвод главарю в офицерской шинели, Крапивин быстро обыскал его карманы и извлек сложенный вчетверо листок бумаги. Развернув его, он прочел:

«Мандат. Настоящим удостоверятся, что предъявитель сего Василий Николаевич Попов является командиром продовольственного отряда Новгородского облсовета и выполняет особое поручение Новгородского губсовета по сбору продовольствия для нужд пролетариата. Всем советским органам, подразделениям РККА и ЧК предписываю оказывать указанному продовольственному отряду всяческое содействие. Председатель Новгородского губсовета Панкин Д.В.»

Крапивин тихо матюгнулся.

— Спасибо вам, ваше благородие, — поклонился ему в пояс подошедший крестьянин. — Здорово вы лиходеев порешили. А скажите, белые-то скоро ли придут? Мочи уж нет Советы терпеть.

— Не знаю, — бросил Крапивин, повернулся и зашагал по дороге к лесу.

Проходя мимо крайнего дома, он заметил около стены тело единственного сбежавшего от него продотрядовца. Кажется, его зарубили топором. Убитый лежал лицом к дороге, и только теперь Крапивин увидел, что парню, похоже, было не больше шестнадцати лет. Отчаяние охватило Вадима.

ГЛАВА 26 Снова Ленин

Суета, царившая в Московском Кремле, была не меньшая, чем в Смольном в первые дни революции. Охранялся он очень неплохо, но для себя Крапивин отметил, что эту задачу можно было бы решить значительно меньшим числом часовых. Как бы то ни было, уровень охраны был на несколько порядков выше, чем в ставке царя и в Александровском дворце. Это порадовало спецназовца, но вместе с тем у него сложилось впечатление, что советское правительство работает на оккупированной территории и в любой момент готово отражать атаки партизан. Это неприятно кольнуло Крапивина. Не понравилось ему и то, что основную часть стражи составляли теперь латышские стрелки, китайцы и корейцы.

«Что же, большевики не доверяют собственному народу? — думал Крапивин. — Ведь ясно, что иностранцы никогда не будут сражаться за чужую страну так, как ее собственные жители. Или „народная власть“ до того увлеклась репрессиями, что теперь не доверяет своему народу? Слишком много перегибов. Слишком много крови. Исторические процессы историческими процессами, но нельзя же так обращаться со своими людьми! Это же хуже татарского ига. Может быть, Ленин не знает?»

На стенах коридора висели многочисленные объявления, указы и информационные листки. Проходя мимо одного из них, Крапивин остановился. Ему показалась знакомой фотография человека с жестким взглядом, помещенная вверху листа. «На гибель товарища, — гласил заголовок. — Склоним наши головы. Очередная вылазка контрреволюции вырвала из наших рядов верных бойцов за дело мирового пролетариата. В деревне Саньково Новгородской губернии белыми бандитами зверски уничтожены продовольственный отряд под командованием верного сына трудового народа, члена РКП(б) с декабря 1917 года товарища Василия Попова и члены Комитета бедноты Фрол Савельев и Сергей Сань-ков. Спите спокойно, наши павшие товарищи. Вы будете отомщены. В качестве возмездия мировой буржуазии за эту зверскую акцию Новгородским ЧК были расстреляны 50 заложников из числа буржуазии и нетрудовых элементов. В деревню Саньково направлен карательный отряд Новгородского губЧК. В память о павших героях одна из улиц Замоскворечья названа именем героического отряда Василия Попова. Сплотим наши ряды в борьбе с мировой революцией, отомстим подлым убийцам…»

— Товарищ Крапивин, — произнес с сильным латышским акцентом подошедший к Вадиму человек в кожанке, — следуйте за мной. Товарищ Ленин примет вас.

— Проходите, батенька, очень вы кстати, — приветствовал Ленин вошедшего Крапивина. Вадиму сразу бросилось в глаза, каким усталым и измотанным был вождь. — Как добрались?

— Тяжко, Владимир Ильич, — ответил ему Крапивин, усаживаясь в кресло. — Думал, что сложнее всего будет на территории, занятой немцами и Юденичем. Но там-то как раз больших сложностей не возникло. Чудеса начались, когда к нашим выбрался. Первый же красноармейский отряд чуть не поставил меня к стенке. Придрались к моей офицерской форме. Насилу уговорил их командира доставить меня в штаб и связаться с Москвой. А так бы пристрелили к чертовой матери за одну офицерскую шинель.

— Это бывает, — сочувственно покачал головой Ленин. — Издержки гражданской войны.

— Да, а уж как поездами в Москву пробирался — это ни в сказке сказать ни пером описать. Таких побоищ за взятие вагонов на каждой станции я и во время Брусиловского прорыва не видывал. Будто вся Россия куда-то двинулась. Все с мешками, все едут что-то обменивать, выторговывать.

— Да, мешочники — это проблема, с которой мы активно боремся. Но мелкобуржуазная масса чрезвычайно многочисленна и активна

— Да какие они буржуи?! — фыркнул Крапивин. — Так, крестьяне все больше. В деревне-то промышленных товаров не хватает, а города голодают. Вот они и крутятся в меру сил. Частная инициатива. Можно ли их осуждать? Они же, почитай, просто выживают.

— Подобная частная инициатива ежеминутно и ежечасно возрождает капитализм, — оживился Ленин. — И осуждать спекулянтов и хапуг не только можно, но и необходимо. Более того, необходимо бороться с ними самым решительным образом, вплоть до расстрелов.

— Да уж, решительности я насмотрелся. Деревни, через которые шел, начисто разграблены. Продотряды лютуют. Хлеб отбирают почти подчистую. Любого, кто пытается оказывать сопротивление, уничтожают на месте.

— И правильно. Мы приняли решение о продразверстке как первый шаг к коммунистическому распределению материальных благ. Конечно, это пока мера предварительная, грубая, но на данный момент совершенно необходимая. Положение архисложное. Мировая революция затягивается. Европейский пролетариат обманут своей буржуазией и по-прежнему участвует в империалистической войне, вместо того чтобы повернуть штыки против своих эксплуататоров, мы практически в одиночку вынуждены бороться с мировой буржуазией. В этих условиях совершенно необходима крайняя концентрация всех сил. Конечно, социализм — это добрая воля трудящихся. Однако на нынешнем этапе мы вынуждены прибегать к насилию по отношению к кулацким элементам.

— Насколько я понимаю, с точки зрения продотрядовцев, кулак — это любой, у кого хлеба чуть больше, чем нужно для жизни впроголодь. То есть любой работящий мужик. Комитеты бедноты — это сборища пьяниц и бездельников, которые помогают продотрядам просто из зависти к более трудолюбивым соседям.

— Ах, как вы ошибаетесь, Вадим! — цокнул языком Ленин. — Поймите, различие между пролетарской и мелкобуржуазной средой не в наличии или отсутствии материальных благ, а в отношении к средствам производства. Наша опора в деревне — это сельская беднота. Именно она наиболее восприимчива к идеям общественной собственности. А вот вставший на дыбы и закусивший удила мелкий собственник, будь он даже крестьянином, работающим на земле, еще долго будет оказывать нам сопротивление. И его выступления не менее опасны для пролетарской революции, чем мятеж белых генералов.

«Да он же знает все! — подумал вдруг Вадим. — Я-то, дурак, думал про перегибы на местах. А источник и вдохновитель всего этого кошмара — вот он, оказывается. Весь тот беспредел, который творится в стране, целенаправленно организован этим человеком. Ради реализации своих прожектов он готов уничтожить миллионы людей, сломать бесчисленное количество жизней. Господи, да кому же я служил? Зачем я помешал Сергею остановить этого монстра? Будет ли мне прощение?»

— Но зачем такие жестокости со священниками? — спросил он наконец. — Они же не стреляют в нас из-за угла. Но то, что я видел… Разоренные монастыри, разграбленные храмы. Попов не просто расстреливают, их истребляют самыми жестокими методами, издеваясь и оплевывая. Мне рассказывали, что в Новгороде одному попу публично вспороли живот и затолкнули туда поросенка. А священник при этом был еще жив.

— Да, они не стреляют в нас из-за угла. Они хуже. Они одурманивают сознание народа своими россказнями о Боге. Религия — это средство, созданное эксплуататорскими классами для запугивания и подавления трудящихся масс. В этом главная задача священнослужителей. Поэтому, если мы только хотим надолго удержаться у власти, мы должны преподать этой публике настоящий урок. Не останавливаясь ни перед чем.

— Но расстрелы!

— Идет война, батенька! — вскрикнул Ленин. Он вскочил с места и нервно заходил по кабинету. — Это классовая борьба в своей высшей форме. И церковь в этой борьбе является мощнейшим оружием буржуазии. Именно сейчас решается: мы или они. Ради счастья всего человечества, ради нового мира мы не можем останавливаться перед уничтожением горстки попов. Более того, мы должны нанести им такой удар, чтобы они и думать забыли о сопротивлении победившему пролетариату.

— Да, наверное, вы правы, Владимир Ильич, — согласился Крапивин. — Очевидно, я просто не готов ко всем жестокостям классовой борьбы.

— Привыкайте, батенька. — Ленин снова опустился в кресло. — Лет через двадцать — тридцать таких, как вы, и вовсе не останется. Все эти сантименты, выдуманные буржуазией, уйдут в прошлое. Человек нового мира будет гуманен в высшем смысле этого слова. Он не будет останавливаться перед уничтожением сотен и тысяч элементов, мешающих мировому прогрессу и движению человечества к счастью. И вы, если хотите стать человеком нового мира, привыкайте к логике классовой борьбы.

«Боюсь, что я уже не хочу становиться человеком вашего нового мира», — подумал Крапивин.

— Извините, Владимир Ильич, кажется, мы отвлеклись, — произнес он вслух. — Вы говорили, что я вам нужен.

— Да, Вадим. Как я вам говорил, положение архисложное. Контрреволюция стягивает силы. На Дальнем Востоке белые части рвутся к Уралу. Контрреволюционное офицерство со всей России собирается на юге. Пять дней назад пал Екатеринодар. Правда, при штурме погиб генерал Корнилов, но в корне обстановку это не меняет. В таких условиях нам нужны военные специалисты. Такие, как вы. Народ в своей массе нас поддерживает, но белые части подготовлены и обучены несравненно лучше. Поэтому мы хотим, чтобы вы со всей энергией взялись за подготовку новой Красной армии. Готовы ли вы к этой работе?

— Готов, Владимир Ильич.

— Вот и отлично. Сейчас в Москве формируется четвертая интернациональная бригада. Я бы хотел, чтобы вы ее возглавили.

— Конечно, Владимир Ильич. Только будет ли у меня достаточно времени для подготовки новобранцев? Посылать людей в бой неподготовленными, — значит посылать их на гибель. Так, кажется, Конфуций говорил.

— А вот времени у вас, батенька, решительно не будет. Судьба революции решается здесь и сейчас. Как только завершится формирование бригады, вы отправитесь на фронт.

— И вам не жалко тех, кто погибнет? Неужели у нас не найдется лишней недели, чтобы подготовить людей?

— Мне будет значительно более жалко мировой пролетариат, если русская контрреволюция задушит советскую власть в зародыше.

— Понятно. Разрешите идти?

— Да, идите. Вы где остановились?

— Пока нигде.

— Зайдите к секретарю. Вас поселят в гостинице «Метрополь». Там сейчас часто размещается наш комсостав.

— Спасибо.

— Спасибо потом скажете. Пока отдыхайте. Завтра за вами придут.


Как только Крапивин вышел, Ленин снял трубку телефонного аппарата.

— Дзержинского, — потребовал он. — Алло, Феликс Эдмундович, Ульянов у аппарата. К нам тут вернулся Крапивин. Помните? Тот, что охраной командовал еще в Петрограде. Он потом в составе сводного отряда красноармейцев на немецкий фронт отбыл… Ах, вы уже в курсе. Вот и отлично. Я назначил его командиром четвертой интернациональной бригады… Что?.. Нет. Зачем? Вы же сами говорите, что данных о его связях ни с немцами, ни с Юденичем не выявлено… Да бросьте вы, Феликс Эдмундович. Если бы он не увел меня из Разлива в июле, может быть, мы с вами сейчас и не разговаривали бы… Феликс Эдмундович, так или иначе, военные специалисты нам сейчас очень нужны. Вы же знаете, под Екатеринодаром отряды Красной армии в десять раз превосходили белых по численности, однако корниловцы атаковали, опрокинули наши части и с минимальными потерями взяли город. Такого больше допускать нельзя… Нет, это не измена. Это обыкновенное неумение воевать. Сейчас мы остро нуждаемся в опыте имперских специалистов. И в военном деле более, чем где-либо. Это потом, когда подготовим собственные военные кадры, мы сможем отправить всю эту публику на свалку. А сейчас нам бывшие офицеры, вроде Крапивина, как воздух нужны. Так что свое решение о назначении я не отменю. Если бы он хотел предать, он бы остался у Юденича. Знаю я этих бывших офицеров. Но правда в ваших словах есть. Кое-что в его настроениях мне не понравилось. Поэтому давайте назначим ему в комиссары проверенного человека из ЧК. Не тупоголового, чтобы не мешал действовать грамотному военному специалисту, и достаточно проницательного, чтобы вовремя увидеть готовность переметнуться к врагу. Ну и решительного, чтобы не побоялся применить оружие в случае измены… Подберете? Заранее благодарен.

ГЛАВА 27 Неожиданная встреча

Отель «Метрополь» выглядел более чем своеобразно. Среди шикарных интерьеров одной из лучших московских гостиниц ходили пропахшие махоркой и перегаром красные командиры и советские и партийные работники с периферии. Армейские шинели и кожанки, штатские пиджаки и пальто, перетянутые портупеями, наполнили коридоры и холлы. Мат звучал так часто, что даже Крапивин, не слишком избалованный светским обществом, чувствовал себя неуютно. Клубы дыма от самокруток поднимались к потолку, заставляя поминутно кашлять и чихать любого, кто не привык к этому экзотическому куреву.

Немногочисленные служащие гостиницы, оставшиеся, очевидно, в надежде на лучшие времена, испуганно метались среди новых постояльцев. Черт его знает, как поведет себя важный партийный товарищ с Волги или красный командир из бывших унтеров, если после лениво оброненного им приказа: «Кипяток!» — подать не слишком горячую воду или чуть промедлить. Вполне может и стрельбу открыть, и хорошо если в воздух.

«Что может быть хуже человека, который родился и вырос барином? — подумал Крапивин. — Только холоп, который стал барином».

Он резко повернулся к Рачковскому, который, как всегда, попытался незаметно подойти к нему со спины.

— Да что у тебя, глаза на спине? — недовольно проворчал тот, останавливаясь в шаге от комбрига.

Под мышкой Рачковский держал большую бутыль с полупрозрачной жидкостью.

— Глаза не глаза, но больше такие шутки выделывать не советую, комиссар. А то ведь я человек нервный. Могу и стрельнуть.

— А вот этого не надо, товарищ военспец, — недобро прищурился Рачковский. — За убийство комиссара и под трибунал попасть можно.

— Как говорят американцы, пусть лучше меня двенадцать человек судят, чем шестеро несут.

— Ну, если убить комиссара, то приговор трибунала известен заранее.

— Тебе от этого легче не станет.

— Ладно, не злись, комбриг, — усмехнулся Рачковский, доставая из-под мышки бутыль. — Я вот тут самогона у ребят из ЧК взял. Они недавно облаву на черном рынке проводили. Говорят, вам перед отправкой на фронт расслабиться надо. Так что пошли в номер. У нас сегодня славный вечерок будет. Можем и шлюх вызвать.

— Тоже из ЧК?

— Не зли меня, военспец! То, что тебя сам Ленин командовать бригадой назначил, ничего не означает. Если я тебя в контрреволюции уличу…

— А нелюбовь к первачу и шлюхам — это контрреволюция?

— Шлюх можешь не любить, а самогон не пить. Но ЧК как орган пролетарской диктатуры уважать обязан, Крапивин на мгновение задумался, как бы так ответить комиссару, чтобы не уронить достоинство, не выказать слабость, а вместе с тем не дать и повода для доноса о контрреволюционных разговорах; но тут его взгляд упал на входные двери. Вадим остолбенел. В сопровождении какого-то чекиста в холл вошел Басов. На Игоре был щегольской костюм в тонкую полоску, вычищенные до блеска лакированные туфли и добротное пальто, небрежно накинутое на плечи. Облик франта дополняла белая шляпа, залихватски сдвинутая набекрень.

— Это что за крендель? — небрежно спросил Крапивин, всем видом стараясь показать, что хочет сменить тему разговора.

— Американец. — Рачковский тоже был рад возможности прекратить неприятный диалог. — Приехал вчера договариваться о поставках грузовиков, Буржуй. Ради денег на все пойдет. С нами-то сейчас никто дел иметь не хочет. А этот приехал. Оно, конечно, в два раза дороже получается, но революции нужны грузовики. А деньги эти пролетариат у него все равно заберет, когда мировая революция до Америки докатится.

— Да и черт с ним, — небрежно бросил Крапивин. — Ты, главное, скажи, он не рядом с нами поселился? Все же мы с тобой командуем бригадой, которая послезавтра на фронт отправляется. Черт его знает, на кого он работает.

— Бдительность — это хорошо, товарищ, — довольно произнес Рачковский. — Но на этот счет не волнуйся. У него номер на втором этаже, в другом крыле.

— Вот и отлично, — буркнул Крапивин, провожая взглядом поднимавшегося по лестнице Басова. — Ладно, где там твой самогон, комиссар? Пойдем и вправду выпьем.

— Это дело, — засуетился Рачковский. — Я еще и сальца достал, и лучок приготовил. Извиняйте, шампанского с трюфелями нетути, ваше высокоблагородие.

— Обойдемся и без шампанского.

— То-то. Ближе к народу надо быть, товарищ военспец. Мы еще сделаем из тебя настоящего человека! — Рачковский добродушно хлопнул Крапивина по плечу.


Искусство пить, не пьянея, Крапивин постигал еще в своем мире. Его этому учили как одной из дисциплин, которую в обязательном порядке должен освоить офицер специального подразделения КГБ. Поэтому, хотя комиссар и сам старательно пытался подпоить военспеца, оставаясь по возможности трезвым, методики советского секретного института и опыт Крапивина взяли верх над народной сметкой и хитростью Рачковского. Раскрасневшийся комиссар в очередной раз разливал самогон по хрустальным бокалам и приговаривал:

— Пей. Послезавтра на фронт, там уж так не выпьешь.

— Там я никому не дам так пить, — ответил Крапивин, изображая значительно большее опьянение, чем испытывал на самом деле.

— И это верно. Дисциплина должна быть революционной, — пробурчал Рачковский и рыгнул.

— Дисциплина должна просто быть, — спокойно ответил Крапивин. — Иначе никакое превосходство в оружии и численности на поле боя не спасет.

— А вот здесь ты не прав, товарищ военспец, — пьяно засмеялся Рачковский. — Революционная дисциплина отличается от буржуазной тем, что основана на сознательности трудовых масс.

— Мне плевать, на чем она основана, — поморщился Крапивин. — Мне надо, чтобы она была.

— А ты не любишь революцию, — наклонился над столом Рачковский. — Ну скажи, ваше благородие, чего ты к нам прибежал? От расстрела спасался? А как на фронт прибудем, так и ножки сделаешь?

— Я не «ваше благородие», а «товарищ комбриг», — проворчал Крапивин. — А если бы я хотел к белым уйти, то сделал бы это, еще когда мимо Юденича шел.

«Что же ты не засыпаешь? — раздраженно думал он о Рачковском. — Ведь и самогона вроде влил в себя предостаточно. Ну же, пора спать, товарищ стукач».

— А чего ты все-таки к нам переметнулся? — не унимался Рачковский. — Ведь не веришь ты в революцию, ой не веришь!

— Да верю я, — отмахнулся он. — Поэтому и в Красной армии служу. И противник у нас с тобой один.

— Не противник, а враг, — стукнул кулаком по столу Рачковский. — И бить нам этого врага до полного изничтожения.

— Мы, военные, оперируем термином «противник», — сухо заметил Крапивин.

— Это у буржуазных военных «противники», — передразнил его Рачковский. — Сегодня противник, завтра союзник в очередной империалистической войне. А в классовой борьбе есть только враг, которого надо уничтожить. А ну скажи: беляки, они враги для тебя или противники?

— Ну хорошо, враги, — буркнул Крапивин.

«У политиков те, кто на пути стоят, всегда враги нации или класса, — добавил про себя Крапивин. — Чтобы легче было остальных заставить в драку лезть».

— Не «ну хорошо», а враги! — рявкнул Рачковский. — А ну, крикни что есть мочи: «Беляки — мои враги!»

Рука комиссара почему-то опустилась на кобуру с револьвером.

— Беляки — мои враги! — гаркнул Крапивин.

— Вот и ладно, — расплылся в довольной улыбке Рачковский. Он развалился на стуле и весь обмяк. — А давай теперь споем «Интернационал».

— А потом шлюх вызовем?

— А потом шлюх, — оживился Рачковский.

— Ладно, только давай вначале выпьем на брудершафт.

— Это как?

— Сейчас покажу.

Крапивин подошел к Рачковскому, который безуспешно пытался подняться из-за стола, и дружески похлопал его по плечу.

— Ничего, это сейчас пройдет, — пообещал он.

Его пальцы мягко скользнули на шею комиссара и придавили его сонную артерию. Через несколько секунд голова Рачковского безвольно упала на стол.

«Ну вот, — подумал Крапивин, — три-четыре часа сна тебе обеспечены. Учитывая, что хмель возьмет свое, до утра, скорее всего, проспишь. Главное — проснувшись будешь думать, что сам свалился с перепоя. А я пока с господином американским бизнесменом пообщаюсь».

Он выскользнул из номера, спустился на второй этаж, прошел в другое крыло и узнал у коридорного, где остановился американский бизнесмен.

— Входи, Вадим, — послышалось из-за двери, когда Крапивин постучал в нужную дверь.

Крапивин вошел в комнату и тяжело опустился на диван рядом с Басовым.

— Рад вас приветствовать, господин…

— Ричард Бейс. Впрочем, это не имеет значения. Ты, кажется, на кочерге, друг мой.

— Да, надо было отделаться от соглядатая.

— Это того, с которым я тебя видел в холле?

— Точно. Подсунули чекиста в качестве комиссара, чтобы я не сбежал.

— Что-то у тебя отношение к ЧК поменялось, Помню, как ты мне в восемьдесят третьем с гордостью говорил: «Мы — чекисты».

— Да ладно тебе, — недовольно поморщился Крапивин. — Было дело. Мы же и сами о ЧК имели представление по фильмам о железном Феликсе.

— Да, мир полон легенд, которые кажутся людям правдоподобнее реальности, — согласился Басов, — Тебе не худо ли? Может, коньячку? У меня хороший, французский.

— Нет, хватит с меня спиртного. Лучше водички налей.

Басов поднялся, налил гостю стакан воды и снова сел рядом с ним.

— Ты ко мне приехал? — спросил Крапивин, жадно хлебая воду из стакана.

— И к тебе тоже. И посмотреть на революционные события. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые».

— Как видишь, ничего хорошего здесь не происходит.

— Но я так и предполагал. Это для тебя, кажется, оказалось сюрпризом. Только не говори, что тебя не предупреждали.

— Твоя правда.

— Не кори себя. Человеку свойственно не верить чужим предостережениям. Ему надо самому набить шишку. Это и называется опыт.

— Обидно, что я Сергею помешал. Он ведь собирался все это предотвратить. Кстати, не знаешь, как он? Я знаю, что он бежал.

— С ним все в порядке. И вряд ли вам многое удалось бы в октябре. В любом случае, ты кое в чем разобрался, а это главное.

— Да ни в чем я не разобрался. Я просто понял, что и большевики не выход. Белые, может, они что-то смогут? Хотя я сомневаюсь.

— Честно говоря, я тоже.

— Я так и думал. Но бойню как-то надо остановить.

— Попробуй, если желание не пропало.

— Если честно — пропало. Все, теперь я больше в политику не суюсь. Везде обман и предательство. А в основе — корыстные интересы очень узкой группы людей.

— Ну, слава Богу, понял.

— Да как сказать. Ленин, положим, для меня загадка. Кажется, он искренне верит, что ведет человечество к мировой революции, которая осчастливит всех. При этом он готов нагромоздить горы трупов.

— Ничего необычного. Многие готовы убивать ради своих идей. Ты сам был на этом пути, только порог количества пролитой крови у тебя оказался значительно ниже, чем у Ульянова. Ты просто не выдержал всей этой мясорубки. Вот, собственно, почему я не переношу великих идеологов. За их красивыми словами обычно стоят очень неприятные ребята — палачи. Ну а реальную отдачу получает все тот же узкий круг лиц с корыстными интересами. Все возвращается на круги своя.

— Но неужели не бывает в политике честных людей?

— Случаются. Но их очень быстро выгоняют или убивают. Они работают ради других, а их противники заботятся только о себе и о своей власти. Так что честный человек может удержаться только в период великих потрясений, когда остальным просто боязно лезть наверх.

— Печально.

— Увы. Но мы отвлеклись. В политике ты, кажется, разочарован. Что планируешь делать?

— Да есть кое-какие соображения. А ты зачем меня видеть хотел?

— Только сказать, что если ты захочешь, то можешь покинуть этот мир. За последнее время мы открыли еще несколько миров, как идентичных нашему, так и отличающихся очень значительно. Я сам подобрал для себя одну очень симпатичную реальность. Мы проведем тебя в любой, который тебе понравится.

— Нет, я еще здесь долги не отдал.

— Логично. Так что планируешь делать?

— Знаешь, есть одна семья, которая поручила свою охрану мне. Я тогда не смог ее спасти. А теперь вот подумалось, если страну спасти не могу, так, может, хоть одну семью выручу.

— Что же, задача достойная. Помощь нужна?

— Но ты же не вмешиваешься.

— Я не вмешиваюсь в политику. Я не готов убивать за то, чтобы вместо коричневых концлагерей землю покрывали красные, а вместо красных — белые. Участвовать в спасении людей я готов всегда.

— Но ты понял, про кого я говорю?

— Разумеется.

— Вообще-то я планировал перебежать к белым сразу после прибытия на фронт и сколотить там боевую группу из самых толковых офицеров.

— Белые разочарованы в Николае. Он ведь для них политическая фигура, а не человек. С глаз долой — из сердца вон. Более того, для белой армии он фигура нежелательная. Слишком разномастное это формирование. Выйди он к белым, у Колчака с Деникиным сразу начнутся большие проблемы. Если они поддержат Николая, то их покинут все сторонники Учредительного собрания и либеральных реформ. Если они не примут царскую чету, то лишатся монархически настроенного офицерства. Так что подарочек-то с сюрпризом будет.

— Не станут же они их убивать.

— Не станут, разумеется. Но если ты переведешь к белым Николая и его семью, то, как ни странно, сделаешь большой подарок красным. Это приведет к расколу белого движения.

— Почему же в нашем мире коммунисты расстреляли царскую семью?

— Из-за неадекватной оценки ситуации. В пылу сражения весь мир черно-белый. Наши — не наши, свои — чужие. Кто не с нами, тот против нас, и так далее.

— Но я же хочу просто спасти людей. Детей хочу спасти. Плевать мне на все эти политические игры.

— Ну так спасай.

— Я планировал собрать для этого небольшую группу офицеров-монархистов.

— Положим, ты их наберешь. Но зачем такие хлопоты? Может, я заменю тебе этот отряд?

— Ты можешь заменить целый полк, если не дивизию. Но если все, что ты сказал о белых, правда… Что мы будем делать, когда освободим их?

— Об этом предоставь позаботиться мне. Что, если мы отправимся прямо сейчас?

— Пожалуй. Но может, лучше выехать с нашей бригадой и отколоться от нее в пути? Так будет легче проделать часть маршрута. Я включу тебя в состав бригады.

— Теоретически — да. Но, во-первых, я не вынесу общества твоего Рачковского. От него, кажется, очень воняет луком. И потом, противно видеть рядом с собой человека, который все время думает, что искусно обманывает тебя. А во-вторых, здешние портье давно уже являются осведомителями ЧК. Тот факт, что ты навещал американского бизнесмена, никак не пойдет тебе на пользу. Послезавтра ты можешь оказаться в подвалах Лубянки, а не в вагоне поезда.

— Черт, я об этом не подумал, — выругался Крапивин.

— Алкоголь затмевает разум, — развел руками Басов. — Пожалуй…

— Слушай, а может, есть возможность переместиться в другой мир? Б каком-нибудь восемьдесят втором году сядем на поезд Москва — Свердловск и поедем со всеми удобствами. Как раньше.

— Не стоит, — покачал головой Басов. — Во-первых, тебе будет полезно проехать по стране именно в восемнадцатом. Это должно завершить твою подготовку. Во-вторых, в восемнадцатом нам будет значительно проще провезти вот это.

Он поднялся, открыл большой платяной шкаф и вытащил оттуда несколько тяжелых чемоданов. Крапивин изумленно вытаращил глаза, когда его приятель извлек из первого чемодана два разобранных автомата и два двадцатизарядных пистолета Стечкина с полным боекомплектом.

— Откуда это? — выдохнул Крапивин, дрожащими руками поднимая знакомое до боли оружие.

— Это мы с Алексеевым подобрали на месте гибели отряда «Гранат» в тысяча шестьсот втором году. — Басов распаковал оставшиеся чемоданы, и на диван легли два тяжелых армейских бронежилета, два шлема и два комплекта обмундирования российского спецназа начала двадцать первого века. — Ты же сам рассказал мне тогда, где они должны находиться. А для того, чтобы больших препятствий нам в дороге не чинили, я изготовил несколько мандатов за подписью Ульянова-Ленина. В них сказано, что товарищи Басов и Крапивин направляются Советом народных комиссаров в Екатеринбург с особым заданием. Соответствующие образцы я скопировал в архиве Ленина еще в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. Ну и соответствующие костюмы я тоже приготовил.

Басов открыл другой шкаф, извлек из него чекистскую кожанку, косоворотку, галифе, сапоги и принялся неспешно переодеваться.

— С этим мы горы свернем. — Крапивин любовно собирал знакомое оружие. — Значит, уходим. Вот ведь смешно, только что стал комбригом. Считай, генеральское звание. И в прошлый раз, считай, генералом был, когда саблю в сердце получил. А не получил бы, так заговорщики бы прикончили. Не любят меня генеральские должности.

— Это ты их не любишь, — усмехнулся Басов. — Ты — честный вояка. Быть генералом — это политика. А про политику мы с тобой уже все обсудили.

— Погоди, — спохватился Крапивин. — А о какой подготовке ты говорил?

— А разве я говорил о подготовке? — изумленно посмотрел на него Басов.

— Ты говорил, что мне надо проехать по стране, потому что это будет завершением моей подготовки.

— Я такого не говорил, — мягко улыбнулся Басов. — Я сказал, что в восемьдесят втором нам сложно будет оружие в поезде провезти.

— Да? — с сомнением произнес Крапивин. — Мне вообще-то показалось… Впрочем, это, наверное, от выпитого самогона. А все-таки странно очень. Ты будто знал, что именно так все повернется.

— Я просто вижу чуть больше, чем остальные. Тебе это тоже скоро откроется.

ГЛАВА 28 Отставка

— Это конец, Сергей. — Маннергейм сумрачно посмотрел на Чигирева. — Мои регентские полномочия истекли. Красные разбиты и изгнаны из Финляндии, поэтому сенату я больше не нужен. Они не продлят мои полномочия как регента. Хотят посадить на престол Финляндии одного из немецких принцев. Идиоты! Задумались бы хоть над тем, что Германия неизбежно проиграет войну, сейчас это абсолютно ясно. В этих условиях я не могу оставаться на посту главнокомандующего. Я подаю в отставку.

— А может, все-таки бросим силы на Петроград? — с надеждой в голосе спросил Чигирев. — Вся операция подготовлена нами и выверена. В Генштабе лежит подробный план действий. Петроград совершенно не защищен с севера, все силы красных на Северо-Западе брошены против Юденича. Совдепия с трудом борется с белыми армиями на юге и востоке. Отразить наш удар им будет нечем. Он станет для Советов если не смертельным, то тяжелым.

— С каким удовольствием я бы сделал это! — вздохнул Маннергейм. — Немцы не дадут. Они заключили мир с большевиками. Очень выгодный для себя мир. Их положение на Западном фронте настолько тяжелое, что они не допустят нашего наступления на Петроград. Они боятся, что тогда большевики обвинят их в подстрекательстве и прекратят выплаты репараций по Брестскому договору. А вести войну на востоке Германия уже не способна. Даже такую убогую, как в феврале. В случае если финская армия перейдет советскую границу, немецким частям приказано арестовать меня и ударить в тыл нашей армии. Агенты, которых мы с вами внедрили к немцам, подтверждают это. Увы, Сергей, у нас не будет ни единого шанса.

— Жаль. А ведь когда месяц назад к вам приезжал Юденич, вы были склонны поддержать его. Сегодня мы могли бы уже взять Петроград и даже отпустить финскую армию домой. У Юденича достаточно людей в Петрограде. Он пополнил бы запасы оружия и боеприпасов на петроградских арсеналах и ударил бы по Москве. Это был бы конец советской власти.

— Конечно. Тогда мы уже были в состоянии перейти в наступление на Петроград и Карелию. Более того, Юденич был согласен с нашим главным условием: признание независимости Финляндии. Но Юденич признал Колчака как верховного правителя России с диктаторскими полномочиями, а тот наотрез отказался признавать независимость нашей страны. На те же позиции встал и Деникин. У этих белых генералов потрясающее свойство: они совершенно не желают видеть реальное положение вещей. Я сильно сомневаюсь, что им будет сопутствовать успех. Жаль только Юденича, это толковый генерал. Надеюсь, ему будет сопутствовать успех.

— Сомневаюсь. Части Юденича очень малочисленны. Кроме того, им остро не хватает оружия и боеприпасов. Все основные оружейные склады и заводы в Петрограде. Они в руках большевиков. Как вам известно, я пытался наладить поставки оружия Юденичу, но наткнулся на сопротивления немцев. Они не дали провезти ни ящика патронов, ни одной винтовки. Русская армия для них все еще страшнее, чем большевистская чума. Нам с вами надо было плюнуть на все и бросить войска на Петроград еще в апреле. Тогда немцы еще не точно определили свою позицию по Петрограду.

— Нет, Сергей. Они бы приняли это решение постфактум. Кроме того, если бы мы даже вошли в Петроград, за нами туда ворвалась бы немецкая армия. Немцы в Петрограде! Это же невозможно! И чтобы я привел их туда?! Простите, Сергей. Когда вы пришли ко мне, я дал вам очень много обещаний. Видит Бог, я искренне верил, что сделаю все, о чем говорил. Я действительно хотел все это осуществить. Но вы же видите, что политическая обстановка не позволила мне сделать этого. Я умываю руки. Простите меня.

— У вас будет второй шанс, — пообещал Чигирев. — К ноябрю немцы потерпят полное поражение. Во всей Европе условия будет диктовать Антанта. Правительство Финляндии, которое придет на смену вам, будет дискредитировано сотрудничеством с немцами, а планы воцарения в Финляндии немецкого принца потерпят фиаско. Финляндия станет республикой и вспомнит о вас. И тогда как первый финский президент вы сможете исполнить все задуманное. Не тяните, иначе в игру снова вступят посторонние силы. Еще до Нового года мы должны быть в Петрограде.

Маннергейм удивленно посмотрел на собеседника:

— Вы иногда так говорите, Сергей, словно действительно видели все, что произойдет.

— Бывают минуты озарений, — скромно улыбнулся Чигирев. — Кажется, мои пророчества пока что оправдывались.

— Пожалуй, — согласился Маннергейм.

— Вот и теперь не забудьте, о чем я говорил. Иначе Советская Россия вырастет в монстра, который со временем станет угрожать свободе и независимости самой Финляндии.

ГЛАВА 29 Освобождение

С востока доносился отдаленный грохот канонады. Крапивин мягко спрыгнул к канаву, где лежал Басов. Друзьях были одеты, экипированы и одеты как российские спецназовцы начала двадцать первого века, на стволах автоматов были установлены глушители.

— Готово, — сообщил Крапивин. — Телефон я им обрубил. Свет отключать не стал, чтобы раньше времени не переполошились.

— Добро, — буркнул Басов. — Можем начинать.

— Давно пора. Полтора месяца уже прохлаждаемся.

— Сегодня единственный день, когда стрельба в Ипатьевском доме не привлечет внимания Уралсовета и частей Красной армии. И грузовики, которые за трупами расстрелянных пришлют, придутся кстати.

— Слушай, а тебе с твоей философией ничего, что мы сейчас столько народу к праотцам отправим? Спасаем семерых, а уложим…

— Они сами взяли в руки оружие, — сухо ответил Басов. — Так пусть не обижаются, что по ним откроют ответный огонь. Сегодня в доме будут только те, кто так или иначе желает участвовать в расстреле. В конце концов, не стоило оказываться у нас на пути. Ладно, хватит болтать. Вперед.

Он решительно опустил щиток-маску, укрепленную на шлеме, и двинулся через улицу. За ним последовал Крапивин. Две тени крадучись пересекли дорогу и прильнули к ограде дома. Крапивин ловко закинул кошку, а Басов прокрался к воротам и постучал.

— Кто там? — недовольно отозвался часовой.

— Спецпредставитель от Уралсовета к товарищу Юровскому. Приказано присутствовать при акции. Держи мандат! — Не входя в зону видимости часового, Басов сунул в открывшееся окошко лист бумаги.

— Ух ты, самим Лениным подписано! — донеслось из-за забора. — Мужик, а ты сам-то где? Выйди, покажись.

Подняв маску на шлеме, Басов встал перед воротами.

— Это что за форма на тебе такая? — присвистнул часовой. — Пятнистая какая-то.

— Трофейная, — объявил Басов. — Ты будешь открывать или нет?

— Сейчас, товарищ. — Часовой открыл ворота и с изумлением уставился на диковинное оружие странного гостя. — Товарищу Юровскому сейчас доло…

Договорить он не успел. Вскинув автомат, Басов короткими очередями уложил часового и его напарника. Выстрелы прозвучали чуть громче лопающихся мыльных пузырей, да с тихим звоном упали на землю стреляные гильзы, но происходящее у ворот тут же привлекло внимание солдат, которые стояли в глубине двора. Кто-то вскрикнул, но выстрелить ни один не успел: солдатам надо было передернуть затворы своих мосинских винтовок, а Басов и оседлавший забор Крапивин расстреливали их очередями из лучшего автоматического оружия начала двадцать первого века.

Покончив с внешней охраной, атакующие сменили магазины в автоматах и ринулись в дом. Навстречу им, привлеченные криками, выбегали вооруженные люди, которые тут же падали под меткими выстрелами.

Ворвавшись в дом, Крапивин с ходу уложил попавшегося на дороге красноармейца и бросился наверх. Боковым зрением он заметил, что Басов ведет огонь по подвалу, откуда на первый этаж пытались прорваться вооруженные винтовками люди. Очевидно, это была расстрельная команда, ожидавшая царскую семью. Снизу прозвучал одинокий выстрел, и пуля со свистом ударилась в потолок над головой Басова, отколов часть штукатурки.

На площадку второго этажа выскочил красноармеец, вскинул винтовку и тут же, после короткой очереди, выпущенной Крапивиным, выронил ее и полетел вниз. В дверном проеме мелькнул человек с маузером в руке. Он навскидку выстрелил в Крапивина, промахнулся, но ловко укрылся за дверным косяком от выпущенной в него очереди. Левой рукой Крапивин выхватил из кармана гранату, наработанным движением вырвал чеку, метнул смертоносный подарок через дверь и пригнулся. За дверью грохнуло и полыхнуло. С потолка вновь посыпалась штукатурка. Человек с маузером, скрючившись, вывалился из-за двери и тут же получил короткую автоматную очередь.

Внизу тоже грохнуло. Скорее всего, Басов метнул гранату в подвал.

Крапивин быстро заменил магазин, знаком приказал другу удерживать первый этаж, а сам направился на второй. Как только он оказался в проеме двери, ведущей в первую комнату, впереди грохнули два выстрела. Одна пуля просвистела над головой, вторая весьма чувствительно ударила в правый бок и застряла в бронежилете. Вскинув автомат, Крапивин уложил двух красноармейцев. Внизу послышались два винтовочных выстрела, после чего грохнула граната. Басов тоже вел бой.

Крапивин вошел внутрь. В дверях смежной комнаты появился охранник, навскидку выстрелил и промахнулся. Но Вадим, открывший огонь одновременно с противником, был точен.

Подбежав к следующей двери, Крапивин заметил две фигуры, укрывшиеся в боковой комнате. Немедленно туда полетела граната. Как только прозвучал взрыв, Вадим подскочил ко входу и короткими очередями прекратил страдания двух корчившихся на полу людей.

В поле зрения противников больше не было. Где-то внизу хлопнули два винтовочных выстрела, а потом взорвалась граната, заставив ходить ходуном все здание. «Голоса» басовского автомата Крапивин не слышал, но прекрасно понимал, что работает тот не переставая.

Взяв оружие наизготовку, Вадим двинулся через анфиладу. В торце последней комнаты он увидел закрытые двойные двери. Что-то подсказало ему, что арестованные находятся именно там. Крапивин настолько сконцентрировался на этой заветной двери, что только дикий крик атакующего помог ему вовремя среагировать. Резко обернувшись, он автоматом отбил выпад штыка, ударом ноги в живот отбросил противника и всадил в него короткую очередь. Только после этого Крапивин разглядел, что поверженному им красноармейцу вряд ли исполнилось восемнадцать.

— Вот дурак! — процедил Вадим. — О мамке бы подумал.

Он снова сменил магазин в автомате и двинулся к торцевой двери. Под мощным ударом спецназовского сапога дверь жалобно затрещала и обрушилась внутрь. Женский крик на мгновение оглушил его. Рефлекторно Вадим обвел всех собравшихся в комнате прицелом, готовый в любой момент открыть огонь.

Николай Второй, Александра Федоровна, четверо их дочерей, наследник, лежащий на кровати, врач Боткин и лакей Труп. Все испуганно смотрели на ворвавшегося в комнату человека, похожего на пришельца из иных миров.

— Ваши величества, вы свободны. — Крапивин опустил автомат и поднял щиток-маску.

В комнате повисла напряженная тишина.

— Господи, да это же полковник Крапивин! — вырвалось наконец у Александры Федоровны.

— Точно Крапивин, — ожил император. — Полковник, вы пришли освободить нас?

— Так точно, ваше величество. Однако, осмелюсь доложить, бой еще не окончен. И нам надо еще выбраться из города.

— Я знал, что найдутся преданные государю офицеры, — торжествующе объявил Николай.

— Однако в прошлый раз, полковник, вы не проявили достаточной мужественности, чтобы защитить нас, — строго заметила Александра Федоровна.

— Оставь это, Аликс, — повернулся к ней Николай. — Полковник пришел, чтобы освободить нас, и это главное.

— Прошу вас, тише, — неожиданно произнес Крапивин, который все время прислушивался к звукам доносившимся с первого этажа. — Я больше не слышу выстрелов. Я, конечно, надеюсь, что все благополучно, но все же прошу вас отойти в дальний угол комнаты.

Он прильнул к дверному косяку и взял автомат наизготовку. Вскоре в дверном проеме перед ним появился Басов. Игорь шел неспешно, вразвалку, неся автомат на плече и неуклюже переваливаясь в тяжелом бронежилете. Его щиток-маска на шлеме был поднят.

— Игорь, все в порядке? — Крапивин вышел из-за своего укрытия.

— Все о'кей, кэп, — отозвался Басов, проходя в комнату. — Ни один не ушел. Добрый вечер, господа, — повернулся он к собравшимся в комнате узникам. — Позвольте представиться: Игорь Басов.

— Вы тоже офицер? — спросил его Николай.

— Увы, нет. А может, и к счастью. Я сам по себе.

— Позвольте, полковник, но где же остальные члены вашей группы? — обратился император к Крапивину.

— Ваше величество, мы все сделали вдвоем, — ответил тот.

— Невероятно! Сколько же было охраны?

— Человек тридцать, может, чуть больше, — ответил Басов. — Кто их считал?

— Как вам это удалось? — воскликнул Николай. — И позвольте заметить, что ваша амуниция и оружие очень странные. Что это, позвольте узнать?

— Слишком много вопросов, ваше величество, — улыбнулся Басов. — На них решительно нет времени отвечать. Скоро сюда приедут грузовики, чтобы забрать ваши тела.

— Наши тела?!

— Да, чтобы вы знали, большевики собирались вас сегодня расстрелять, — равнодушно известил собравшихся Басов. — Поэтому времени у нас мало. Прошу вас до особых распоряжений оставаться в комнате и никуда не выходить. Вадим, с тебя восстановление связи. Взрывы в доме могли привлечь внимание. Хотя сегодня здесь ожидали стрельбу, но осторожность не помешает. Допускаю, что из Уралсовета сюда уже звонят. Надо их успокоить. Юровского ты уложил, друг мой. На моем счету тоже имеется историческая личность. Там, в подвале, был Имре Надь, которому уже не суждено стать главой венгерской компартии и руководить Венгрией. Так что поторопись. Если будут звонить, можно отвечать с венгерским или другим акцентом и сказать, что товарищ Юровский сильно занят. А вас господа, — он повернулся к Боткину и Трупу, — я попрошу помочь мне очистить двор от тел ваших незадачливых охранников. Нам еще предстоит дождаться гостей.


Через несколько часов во двор Ипатьевского дома вкатилось несколько грузовиков. Открывший им ворота Басов благоразумно укрылся у стены, а Крапивин спрятался у входа. Из-за того что все лампочки, освещавшие двор, были заблаговременно перебиты, там царила темнота. Прибывшие на грузовиках красноармейцы, несколько обескураженные тем, что их никто не встречает, начали удивленно озираться. Беззвучные автоматные очереди с двух сторон оказались настолько неожиданными, что никто даже не успел понять, что происходит. В кромешной темноте Крапивин и Басов прекрасно видели своих противников благодаря приборам ночного видения, а те оказались практически слепы. Заполошные крики, пара винтовочных выстрелов наугад — и все было закончено.

Басов, оставшийся у ворот на страже, молча подал сигнал Крапивину. Тот быстро вошел в дом и вскоре снова появился, неся на руках Алексея. За ним следовали Николай, Александра Федоровна, четыре великие княжны, Боткин и Труп. Крапивин аккуратно усадил наследника в кабину, помог остальным забраться в кузов, сам сел за руль, развернул машину и выехал на улицу. У ворот он немного притормозил, позволив Басову забраться в кузов, после чего выжал полный газ и помчался по улицам Екатеринбурга.

— Господин Басов, куда мы едем? — поинтересовался Николай у Игоря.

Но тот лишь приложил палец к губам и поудобнее устроил автомат на коленях.

Автомобиль мчался вперед. Выехав из Екатеринбурга, он колесил по проселочным дорогам, объезжая населенные пункты и все больше углубляясь в лес. Наконец Крапивин остановил машину и, высунувшись из кабины, сообщил:

— Игорь, приехали. Дальше дороги нет.

— Ну, пойдем поговорим, — ответил тот.

Он неожиданно легко выскочил из кузова, и они вместе с Крапивиным отошли на несколько шагов.

— Что теперь? — спросил Крапивин. — Ты обещал устроить их так, чтобы они могли спокойно жить и не быть разменной картой в политической игре.

— Я так и сделаю. Я заберу их в другой мир. Туда где царствующей династии Романовых никогда не существовало. Они смогут жить там счастливой семьей, и никто их не побеспокоит.

— В тот, в котором поселился ты?

— Нет, к тому они еще не подготовлены. В другой. А ты? Ты уходишь или остаешься?

— Я хочу еще попытаться предотвратить бойню здесь.

— Хорошо. Тогда расстаемся. На время, конечно. Оружие и амуницию можешь оставить себе, Правда, сам знаешь, тебе от нее больше вреда, чем пользы. То, что люди не готовы понять, они обычно воспринимают как опасность. И запомни, в Гражданской войне будет три поворотных момента. В девятнадцатом Деникин сможет взять Москву, но его предадут казаки. Они разграбят несколько городов и уйдут на Дон, себе на погибель. Не знаю, сумеешь ли ты это предотвратить, но знать это надо. Казаки очень не доверяют белым генералам, а бацилла сепаратизма доберется и до них. В любом случае, без казаков белым Москвы не взять. Потом Первая конная возьмет Ростов, Если Буденный выполнит приказ Москвы и начнет преследование белой армии, то сможет уничтожить ее на марше. Это закончит Гражданскую войну. Но Буденный пошлет ЦК с Реввоенсоветом куда подальше, его бойцы займутся грабежами и пьянством, и это позволит белым укрыться в Крыму. Потом ошибку допустит Врангель. Он рассредоточит войска по полуострову, вместо того чтобы собрать их там, где наиболее вероятны прорывы. Это позволит красным форсировать Сиваш и взять Перекоп. А ведь Крым — естественная крепость, он может долго обороняться. Особенно если толковые полководцы организуют оборону. Обрати внимание на генерала Слащева. Он все это будет видеть и укажет на это Врангелю. Но Врангель отстранит его от командования и отправит на отдых. Это будет смертельный приговор белой армии.

— Почему ты говоришь мне все это? — удивился Крапивин. — Раньше ты считал, что не должен вмешиваться, и молчал.

— Теперь можно, — улыбнулся Басов. — Ты теперь не воюешь за идеи, а спасаешь людей.

— У меня есть другой план.

— Ну, так удачи тебе. Бывай, солдат. До скорого!

Он хлопнул Крапивина по плечу, закинул автомат за спину и пошел к грузовику.

— Игорь, осторожно! — окликнул его Крапивин. — У наследника приступ гемофилии. Он не может ходить.

— Знаю, — отозвался Басов, — здесь недалеко.

Он подошел к грузовику и бережно взял на руки Алексея.

— Выходите из машины, — распорядился он. — Нам надо немного пройти пешком.

Боткин и Труп спрыгнули на землю и стали помогать остальным выбираться из кузова.

— Господин Басов, — произнесла Александра Федоровна, как только Боткин помог ей спуститься на землю, — я хотела бы заметить вам, что мы члены императорской фамилии, и это предполагает определенную форму обращения…

— Плевать мне на все титулы в мире, — прервал ее Басов. — Вы для меня просто люди. Не более и не менее. Следуйте за мной.

Он повернулся и зашагал в темноту. За ним двинулись остальные. Около четверти часа они пробирались сквозь кусты, и тут внезапно на них обрушился рассвет. Даже не рассвет, просто неожиданно стало светло. Солнце непостижимым образом мгновенно очутилось над горизонтом, запели птицы, радуясь погожему летнему дню. Путники стояли на краю залитой солнцем поляны, посредине которой лежал внушительных размеров валун.

— Что это? — невольно вскрикнула Александра Федоровна.

— Поляна, — дал исчерпывающий ответ Басов.

Он вышел в центр и бережно усадил наследника на камень. Остальные сгрудились вокруг.

— Вот и пришли, — спокойно произнес Басов.

— Но позвольте, где мы? — удивился Николай.

— Это тоже Урал, — ответил Басов. — И тоже время. Правда, летосчисление здесь иное. И мир совсем иной. Мы покинули известное вам пространство и народимся в ином временном континууме. Это мир параллельный, он в ином измерении. Ваш собственный мир отверг вас. Вы не могли бы в нем жить, поэтому мы с другом приняли решение переместить вас. История здесь сложилась совсем иначе. Здесь не было династии Романовых. Более того, здесь никогда не было монархии. Россия здесь не ведала не только татарского ига, но и княжения Рюриковичей. В древние времена она пошла по иному пути. К власти здесь пришли жрецы, просветленные люди, хранители знания древних исчезнувших цивилизаций. В вашем мире они были истреблены еще князем Владимиром. Здесь возникла особая религия, в основе которой лежит изучение человеческой природы, мира и накопление этих знаний. Здесь теократия. Но правители здесь не думают об укреплении личной власти и подавлении чужих народов, а заботятся о процветании своей страны и благе людей. Поэтому здешняя Россия достигла практически тех же границ, что и ваша, но не войной, а миром. Более того, здесь Россия самая мощная и самая великая держава. Она стоит в стороне от войн и социальных катаклизмов, которые бушуют за пределами ее границ. Знания гарантируют ей защиту от любых агрессоров, мир и покой. Во многих областях здешние ученые значительно опередили ваш мир на целое столетие. Если вы пойдете по этой тропинке, то через час выйдете к монастырю. В нем живут монахи, исповедующие местную древнюю религию. Здешние монастыри — хранилища знаний и научные учреждения. Тот, к которому я вывел вас, является одним из известнейших центров медицины. Алексею здесь излечат гемофилию меньше чем за полгода. Я уж не говорю, что всего за пару дней вы, Николай Александрович, избавитесь от своего геморроя. Своего происхождения можете не скрывать. Здешние монахи знают о возможности перемещения в мирах. После того как вы пройдете лечение и восстановите силы, вам помогут обосноваться в этом мире. Не бойтесь ничего. Здесь правят добро и милосердие. С ненавистью вам вряд ли придется столкнуться. Вы были не очень хорошими правителями в своем мире, господа. Надеюсь, в этом вы обретете гармонию как счастливая семья. Прощайте.

Он повернулся и зашагал назад.

— Погодите, — окликнула его Анастасия. — Но кто же вы?

— Странник, — бросил через плечо Басов.

Часть 4 ЦАРСТВУЙ НА СЛАВУ НАМ

ГЛАВА 30 Ще Польска не сгинела

Холодный ноябрьский ветер нес опавшую листву по улицам Магдебурга. Группа рабочих, размахивая винтовками с прикрепленными к штыкам красными флажками, прошла в сторону замка. "Наверное, на арсеналах кайзеровской армии изъяли, — подумал Янек, но присмотревшись, решил: — Ха! Да винтовки-то мосинские и штыки русские. Не иначе как советское полпредство в Берлине позаботилось. Да уж, хитры немецкие генштабисты, но не умны. Финансировали Ленина, а теперь их же собственные рабочие из русских винтовок расстреливают. Как говорится, получите и распишитесь, господа кайзеровские офицеры. И это еще только начало".

Вокруг замка, где при кайзере содержались наиболее опасные политические преступники и самые именитые пленные, столпилось уже много народу. Заключенных начали выпускать. Янек протолкнулся в первый ряд встречающих. Вскоре в воротах тюрьмы появился Пилсудский. У него был усталый и несколько растерянный вид. Генеральский мундир, с которого были сорваны все знаки отличия, изрядно обтрепался и висел мешком.

— Здравствуйте, пан генерал, — подскочил Янек к своему патрону. — С освобождением!

— А, Гонсевский, — рассеянно посмотрел на него Пилсудский. — Почему вы в штатском?

— Революция, пан генерал. Во всей Германии, В офицерской форме перемещаться небезопасно. Не беспокойтесь, скоро мы вернемся в Польшу и наденем мундиры. Мундиры Войска польского, не подчиняющегося никакому иностранному правительству! Вас, я полагаю, ждет маршальский мундир.

— Неплохо бы.

— Идемте, пан генерал. Здесь неподалеку есть гостиница, где вы сможете отдохнуть, пообедать и умыться. Завтра утром отбывает наш поезд в Варшаву.

Они вырвались из толпы и зашагали по улице.

— Из Варшавы прибыла целая делегация временного правительства, — сообщил Янек. — Я приехал с ней, но пошел встретить вас. И временное правительство, и вся Польша хотят видеть вас во главе государства.

— Это справедливо, — без тени смущения ответил Пилсудский. — Особенно для временного правительства, которое подчинилось оккупантам.

— Не совсем так, пан генерал. Временное правительство было создано поляками уже после поражения немцев.

— Все равно это все мелочи, — небрежно бросил Пилсудский. — Настоящая борьба за Великую Польшу только начинается.

Навстречу им валила, горланя какую-то песню, группа пьяных немецких солдат с красными бантами в петлицах. Янек и Пилсудский благоразумно уступили им дорогу.

— Идиоты! — прошипел им вслед Пилсудский. — Купились на эти посулы социалистов. Я сам когда-то в это верил, но вовремя остановился.

— Нам это на руку, — заметил Янек. — Мало того что Германия полностью разгромлена в ходе войны, у Них еще и революция. Пока они со всем этим разбираются, им будет не до Польши. В Австро-Венгрии тоже революция: династия Габсбургов свергнута, Чехословакия выходит из состава империи. Похоже, отделится и Венгрия. Вена из столицы империи превратится в столицу маленькой европейской республики. У них даже общей границы с нами не будет. Оттуда опасности не предвидится. Что творится в Германии, вы сами видите. Магдебург еще спокойный городок. Берлин — это просто кипящий котел. Враг у нас остается один — Советская Россия.

— Россия всегда будет врагом Польши, — наставительно произнес Пилсудский, — советская она, царская или республиканская. Кстати, представить себе республику в России я просто не могу. По-моему, этим народом может управлять только самодержец.

— Как бы то ни было, сейчас Германия разгромлена, и Советы обязательно откажутся от Брестского мира, чтобы оттяпать побольше территории на западе. Между нами Литва и Белоруссия. Эти тоже провозгласили независимость, но я не думаю, что они остановят продвижение коммунистов. Нам надо готовиться к войне.

— Матерь Божья, мало того, что украинцы объявили о создании своего государства, так еще и независимая Белоруссия появилась! Бред какой-то. Нет такого народа — белорусы. А к войне, подпоручик, надо готовиться всегда. Это основа государственной политики.

— С вашего позволения, пан генерал, теперь я поручик.

— Вы, кажется, сделали неплохую карьеру при регентском совете, — ревниво заметил Пилсудский.

— Я служил Польше. С разрешения регентского совета мы с группой офицеров провели несколько боевых операций против красных отрядов в Белоруссии. За это я и получил повышение.

— Ну ладно, — одобрительно буркнул Пилсудский. — Это тоже неплохо. Но настоящая драка начнется сейчас. Вы готовы к боям за Великую Польшу?

— Готов пан… маршал, — отчеканил Янек. — Ще Польска не сгинела.

— Это хорошо. — Пилсудский как-то приосанился. Его походка стала похожа на строевой шаг. — Кстати, вашего оптимизма по поводу Германии я не разделяю. Коммунисты, если они победят, скорее всего, договорятся с Петроградом и ударят нам в тыл.

— Это возможно, но мне почему-то кажется, что этого не будет. Скоро начнется путч немецкого офицерства, к которому примкнут обиженные революцией мещане и крестьяне. О тех ужасах, которые творятся в Советской России, здесь ходят легенды, так что народная поддержка армии гарантирована. Путчисты разобьют красных. А Антанта, разумеется, не позволит путчистам создать крепкое государство и сильную армию. Условия мирного договора очень жесткие. Так что мы Германии можем еще лет пятнадцать не опасаться.

Пилсудский удивленно посмотрел на Янека.

— Меня всегда удивляли ваши предсказания и то, с какой уверенностью вы пророчите. А еще больше — с какой точностью. Вы что, провидец?

— Нет, я просто тщательно анализирую ситуацию, пан маршал. С вашего позволения, к гостинице мы уже подошли. — Янек указал на здание небольшой гостиницы.

— Что ж, покажите мне мой номер, пан капитан, — усмехнулся Пилсудский.

— Вы ошибаетесь, я поручик, — поправил его Янек.

— Я никогда не ошибаюсь в таких вещах, — надменно ответил Пилсудский. — Мой офицер для поручений должен иметь достойное звание. С этой минуты можете считать себя капитаном Войска польского.

ГЛАВА 31 Последняя попытка

Ледяной ветер гнал снег по заледеневшей глади залива. Город Гельсингфорс, а вернее, Хельсинки казался вмороженным в землю, припаянным к глыбам гранита. Чигирев плотнее закутался в шубу и уверенно зашагал к президентскому дворцу.

"Последняя попытка, — твердил он себе. — Второго шанса не будет. Действуй, или можешь считать все годы, проведенные в этом мире, напрасно потраченным временем".

К удивлению Сергея, Маннергейм принял его достаточно быстро. Всего через полчаса историк уже стоял перед первым президентом Финляндии.

— Поздравляю вас с избранием, господин президент, — церемонно сказал Чигирев, останавливаясь в центре кабинета.

— Благодарю вас, присаживайтесь. — Маннергейм тепло улыбнулся гостю. Значительно теплее, чем обычному посетителю.

"Хороший знак", — решил Сергей. Он опустился в кресло для посетителей, мельком отметив для себя, что президентский стол по-прежнему украшает портрет Николая Второго.

— Как видите, ваше высокопревосходительство, все, что я вам предсказывал, сбылось.

— На удивление точно. Я уж начинаю думать, не продали ли вы душу дьяволу за этот дар предвидения, — пошутил Маннергейм.

— К сожалению, нет.

— Почему "к сожалению"?

— Потому что, продавая душу дьяволу, я потребовал бы более высокой платы. Например, освобождения Петрограда от большевиков.

— Видит Бог, я тоже пошел бы на это, — помрачнел Маннергейм. — Разумеется, все наши планы остаются в силе. Вы снова назначаетесь моим советником по вопросам связей с Россией.

— Этого мало, ваше высокопревосходительство, — перешел в наступление Чигирев. — Надо действовать, и немедленно. Красная армия растет и укрепляется с каждым месяцем. Уже сейчас наше выступление будет для советской власти ударом тяжелым, но не смертельным. А ведь еще в апреле и мае мы могли бы прихлопнуть ее за месяц. Промедлим — и окончательно упустим шанс.

— Так-то оно так, но нельзя забывать о международной обстановке. Как ни крути, а это все же выступление против сопредельного государства. Государства, с которым у нас установлены дипломатические отношения!

— Ленин признал независимость Финляндии, потому что опаснее всего для него на тот момент было наступление вашей армии на Петроград. Он — гений политической игры. Международные договоры для него ничего не значат. Ленин заключает их, когда ему надо обезвредить противников, и с легкостью нарушает, когда они перестают быть для него выгодными. Посмотрите, какой самоубийственный мирный договор он заключил в Бресте. Но стоило немцам проиграть войну — и Красная армия как ни в чем не бывало движется на запад.

— Я это понимаю, — буркнул Маннергейм. — Но мы как-то должны будем объяснить мировой общественности наши действия.

— Это не проблема. Англия, Франция, Северо-Американские Соединенные Штаты и Япония уже вовсю проводят интервенцию. В России творятся массовые убийства в нарушение всех международных норм. Там царит террор. Имущество людей конфисковывается без суда и следствия. Найдите любого финна, которого большевики лишили собственности или убили в России, — и повод готов. Если хотите, я как член бывшего Временного правительства, незаконно свергнутого большевиками, обращусь к вам с просьбой ввести войска в Петроград и обеспечить законность. Подберу целый комитет из уважаемых людей России, бежавших в Скандинавию, который обратится к вам с просьбой освободить Петроград.

— Это неплохо. Обязательно этим займитесь. Формальное прикрытие нам потребуется.

— Считайте, это уже сделано. Такой комитет уже имеется в Стокгольме. Я создал его, пока вы были не у дел. Его возглавляет бежавший из Петрограда профессор Игнатов. Он многим мне обязан.

— Комитет должны возглавить вы.

— Хорошо, возглавлю я.

— Но это полдела. Нам еще надо объяснить народу Финляндии, почему он должен лить кровь в интересах чужого государства.

— Русский коммунизм представляет угрозу для всего человечества и прежде всего — для сопредельных стран. Нужно развернуть широкую кампанию в пpecce и показать, насколько коммунизм агрессивен. Мы должны дать понять финнам, что коммунисты не ограничатся одной Россией и их нападение на Финляндию — это только вопрос времени. При необходимости я могу помочь организовать такую акцию.

— Отлично. Обязательно займитесь этим. Но здесь, в отличие от Стокгольмского комитета, вам лучше оставаться в тени. Кампанию в прессе против коммунизма, формально, должны проводить только этнические финны и шведы, чтобы не было заметно русской заинтересованности.

— Хорошо, останусь в тени.

— А как на это посмотрят Колчак и Деникин? Вы же помните, что они нам ответили весной?

— Им придется поблагодарить вас за освобождение Петрограда. К сожалению, независимость Финляндии вам никто не гарантирует, но если в Петрограде будет создано временное правительство из либералов, то вы вполне сможете на него рассчитывать. С другой стороны, если армии Колчака войдут в Москву, сложно будет спасти Россию, а вместе с ней и Финляндию от диктатуры белых генералов.

— Это-то меня и удерживает.

— Если мы создадим либеральное временное правительство в Петрограде, то оно при поддержке Англии и Франции сумеет заставить белогвардейцев созвать Учредительное собрание и провести демократические выборы. Такое правительство не будет проводить агрессию против Финляндии, а тем более Финляндии дружественной, освободившей для него Петроград.

— Ох, не люблю я этих либералов, — проворчал Маннергейм.

— Но их власть в России — это единственная гарантия покоя и мира в Финляндии, — произнес Чигирев.

— Есть еще один неприятный момент, — продолжил Маннергейм. — Я уже провел предварительные консультации со странами Антанты. Франция поддерживает наше возможное выступление против Советов. Правда, Париж не готов оказывать нам ни техническую, ни финансовую помощь. А вот Англия решительно против. Лондон боится усиления Финляндии на Балтике. Нам снова могут ударить в спину, Сергей.

— Насколько я понимаю, сейчас британских войск в Финляндии нет.

— Зато они есть в Архангельске.

— Ерунда, небольшой контингент. Британия сейчас не готова к участию в новой войне.

— Я тоже не готов к войне с Англией, скажу вам честно, — усмехнулся Маннергейм.

— Ее и не будет. Наша задача: за неделю, максимум за десять дней захватить плацдарм вокруг Петрограда и удерживать его до подхода Юденича. На Москву пойдут уже русские части, мобилизованные и вооруженные в Петрограде. Победителей не судят.

— Хорошая задача — захватить Петроград за десять дней, — съязвил Маннергейм. — Положим, это не так сложно. От пограничного перехода в Белоострове до центра Петрограда по прямой где-то четыре десятка километров. И значительных соединений здесь нет, они брошены на юг, против белых генералов. Но потом Петроград придется еще и удерживать! А это будет не так просто, учитывая численное превосходство противника. Большевики прекрасно понимают стратегическое значение этого города. Сейчас это единственный их выход на Балтику. Они бросят сюда максимум сил. Уровень своей подготовки Красная армия подняла, и, для того чтобы обезопасить Петроград от контрудара красных, нам потребуется дойти как минимум до Гатчины и Волхова. Это получается пятьдесят — сто километров в глубь территории противника. Как вы планируете за десять дней захватить такой плацдарм? Весь Западный фронт, на котором воевали немцы, французы и англичане, по большому счету, развернулся на глубину трехсот километров. Трем крупнейшим армиям мира этого пространства было достаточно, чтобы воевать четыре с лишним года! И вы думаете, что небольшая финская армия захватит всю Петроградскую губернию за десять дней? Не недооцениваете ли вы противника?

— Я знаю о возросшей силе Красной армии. Но я надеюсь на блицкриг.

— Молниеносную войну? С чего это вдруг? И почему вы заговорили по-немецки, Сергей?

— Это термин одного из немецких офицеров, ваше высокопревосходительство, — соврал Чигирев. — С ним я познакомился в Стокгольме. Он служил в немецком Генштабе и разработал новую концепцию войны. Разумеется, его не послушали, и он запил. Я оказался его благодарным слушателем: непризнанные гении любят, когда их внимательно слушают. Я не военный человек, но постараюсь изложить суть его концепции. Думаю, вы поймете больше, чем я. Основа состоит в том, что государство проводит мобилизацию не после объявления войны, а до нее. Мобилизация так называемая скрытая: под видом военных сборов, локальных конфликтов и прочего. Армия скрытно концентрируется у границы, обычно под видом учений. Это самая сложная часть.

— Положим, у нас есть отряды Шюцкор и возможность собрать части у границы с целью ее укрепления, — сухо заметил Маннергейм. — Разведка в этом районе у красных пока еще очень слабая. Что дальше?

— Войска должны быть собраны не просто в приграничных районах, а непосредственно у границы. Тыловые части и части второго эшелона — не далее чем в десяти километрах, передовые — в нескольких сотнях метров.

— Но это же безумие! — воскликнул Маннергейм. — Если противник первым перейдет в наступление, он уничтожит все эти войска, которые просто не сумеют подготовиться к обороне!

— Да, ваше высокопревосходительство. Но если первыми ударите вы… Вы получите более чем десятикратное превосходство в численности войск на участках прорыва. И у вас будет преимущество внезапности. Суть в том, что наступление начинается одновременно с объявлением войны или чуть раньше.

— Но это же вероломство! — вскричал Маннергейм.

— Большего вероломства, чем то, которое продемонстрировали большевики, трудно представить. Так пусть получают той же монетой. В концепции моего знакомого офицера важную роль играли аэропланы и танки. У нас ничего этого нет. У нас нет даже кавалерии. Но и противник, который нам противостоит, пока еще не слишком хорошо вооружен. Мы можем использовать грузовики и любую мототехнику для передовых частей. Их задача будет состоять в том, чтобы, прорвав оборону, как можно быстрее уходить в тыл противника, разрезая его коммуникации и лишая возможности подвоза боеприпасов и продовольствия. Морально сломленные и окруженные части противника будут добивать уже войска второго эшелона. При такой тактике мы сможем занять Петроград уже на третий день войны. Соответственно, захватить линию Гатчина — Волхов вполне реально уже на десятый день.

— Гм, идея небезынтересная, — задумался Маннергейм. — Ее стоит обдумать. А нельзя ли разыскать этого офицера?

— К сожалению, узнав о поражении Германии, он застрелился, — развел руками Чигирев.

— Жаль. Хотя даже в первом приближении ясно, что подобная подготовка потребует не менее трех месяцев. Да и начинать в наших краях войну зимой может только безумец.

— Тогда подождем до весны, — согласился Чигирев, вспомнив историю зимней финско-советской войны тридцать девятого — сорокового года.

— Последний вопрос, господин советник, — продолжил Маннергейм. — Сразу после взятия Петрограда я намерен передать гражданскую власть в городе местной администрации. Нас не должны заподозрить в том, что Финляндия собирается оккупировать территорию России. Поэтому уже сейчас я хотел бы знать персональный состав временной администрации Петрограда.

— Это вопрос десятый, — небрежно махнул рукой Чигирев. — Когда займем Петроград, тогда и разберемся. Достойных людей там достаточно.

— Я не намерен откладывать этот вопрос, — возразил Маннергейм. — Либералы склонны к длинным дискуссиям. Они проблемы обсуждают, а не решают. А я, когда приду в мой любимый Петроград, хочу предложить готовые решения. У меня есть кандидатура на пост главы временной администрации Петрограда. Это Чигирев Сергей Станиславович. Что скажете?

ГЛАВА 32 Колчак

Крапивин строевым шагом вошел в кабинет и доложил:

— Ваше превосходительство, заместитель начальника разведки фронта полковник Крапивин прибыл по вашему приказанию.

За окнами ставки верховного правителя России выла сибирская метель, но в кабинете было жарко натоплено. Уютно потрескивали дрова в высокой печке, ярко горели электрические лампы. Адмирал Колчак оторвался от полевой карты, разложенной на столе, и посмотрел на вошедшего.

— А, полковник, — произнес он, словно вспомнив о чем-то. — Подходите поближе. Скоро уже полгода как я пользуюсь вашими сводками, но лично выпало свидеться только сейчас. Жаль. Вы действительно создали блестящую фронтовую разведку. Я знаю, что это ваших рук дело, как и раскрытие нескольких подпольных групп красных в Иркутске. Благодарю вас.

— Рад стараться, ваше превосходительство.

— Однако вызвал я вас не по этому поводу. В своём последнем докладе вы сделали заключение о том, что белые армии не смогут нанести поражение красным, и указали на необходимость неких неординарных мер. Извольте объясниться.

— Осмелюсь доложить, ваше превосходительство, я не говорил о невозможности победы, я сказал лишь о вероятности поражения. Мой анализ базируется на оценке состояния армий, как наших, так и противника. Уже сейчас ясно, что Красная армия получила серьезный численный перевес и вряд ли упустит это преимущество. Не испытывает Красная армия и проблем с вооружением и боеприпасами. Все основные арсеналы и военные заводы находятся В руках большевиков. Мы же, напротив, испытываем острую нехватку всех видов вооружения. Союзники больше кормят нас обещаниями, чем шлют реальную помощь, да еще торгуются за каждый сантим и цент, который ссужают нам под проценты. Далее. Июльские события в Москве сплотили советское руководство. Левые эсеры либо сидят в тюрьмах, либо перешли на сторону большевиков. Теперь вся управленческая система Советов, как военная, так и гражданская, работает как единый организм и подчинена задачам войны. В наших же частях очень много противоречий. Генералы меряются амбициями, которые не дают частям действовать слаженно. Кроме того, мы испытываем острую нехватку солдат. Многие дивизии только называются дивизиями, на самом деле численность штыков там не превышает батальона, а то и роты. Зато при каждой развернуты полные штабы. Чем занимается вся эта публика, совершенно непонятно, но уж точно не помогает воевать с красными, скорее, наоборот, дезорганизует работу. Кроме того, ряд наших частей совершенно неблагонадежен. Особо хотел бы обратить внимание на казацкие части, уже зараженные бациллой сепаратизма, В любой момент казаки могут бросить наши части и подставить их под удар красных. Нашим решительным и по сути единственным преимуществом является профессионализм офицерского корпуса. Однако мы стремительно утрачиваем его, по мере того как большевики обманом или принуждением привлекают к себе на службу офицеров русской армии, Наконец, большевики предложили массам достаточно привлекательную идеологию. Пусть лживую, пусть человеконенавистническую, но привлекательную для рабочих и беднейших крестьян. Я уже не говорю об инородцах, населявших территорию империи. Мы же выдвинули достаточно расплывчатую идею непредрешенчества. Я, конечно, понимаю, если мы предложим определенную программу, это сразу расколет Белое движение на либералов и сторонников жесткой линии. Но факт остается фактом: у нас нет позитивной цели, только ненависть к большевикам. Сейчас, когда все уже устали от гражданской войны, этого мало, и многие солдаты дезертируют из наших частей. Бот все эти факты в совокупности и позволили мне сделать изложенный в докладе вывод.

— Хотелось бы заметить, полковник, что вы, таким образом, вышли за рамки задач разведки, — строго сказал адмирал. — Впрочем, высказанные вами замечания вполне резонны. Как вы понимаете, в меру сил мы боремся с негативными проявлениями в Белом движении.

— Боюсь, ваше превосходительство, что нам вряд ли удастся изжить их в ходе гражданской войны. Они, так сказать, врожденные, достались нам в наследство от старой системы. Если победим, дай Бог нам лет за десять — двадцать изжить их.

— Так и в чем же дело? — сухо спросил Колчак. — Стоит ли причитать, как бабка у разбитого корыта, если сделать все равно ничего нельзя?

— Очень хочется выиграть войну. И очень не хочется становиться к стенке в чекистском подвале или заканчивать свои дни таксистом в парижской эмиграции.

— Тогда извольте предлагать реальные меры, — резко потребовал Колчак.

— Нам нужны союзники. В одиночку мы можем проиграть войну и потерять Россию.

— Есть у нас союзники, — криво усмехнулся Колчак. — Сами знаете, только и ждут возможности ограбить Россию и порвать ее на части. И они уж точно не допустят, чтобы Россия возродилась сильной державой.

— Я не об Антанте и Японии. Я о других союзниках, ваше превосходительство. Печальные события последних лет подарили полякам и финнам независимость. Ее они расценивают как высшую ценность. И главная сила, которая угрожает лишить их независимости, — это большевики. Мы естественные союзники Маннергейма и Пилсудского.

— Да вы с ума сошли! — бросил яростный взгляд на собеседника Колчак. — Как могут быть нашими союзниками люди, которые рвут нашу родину на части?! Вы критиковали нас за непредрешенчество. Так вот, лозунг, который предельно четко написан на наших знаменах: "Русь единая, неделимая". Финляндия и Польша являются ее частями. Соглашаться на их отделение — это большевизм. Только Ленину могло прийти в голову провозгласить право наций на самоопределение.

— Потому он и выигрывает в ситуации, когда должен был бы проиграть, — печально улыбнулся Крапивин. — Вспомните восемнадцатый год. Тогда офицерская рота одним своим появлением обращала в бегство сотни и тысячи красноармейцев. Нашим главным препятствием оказались латышские стрелки, китайские части, бывшие пленные немецкие солдаты и офицеры, перешедшие на сторону большевиков. Интернациональные бригады остановили нас. И это произошло благодаря Ленину и его демагогии. В итоге ваша ставка сейчас в Омске, а не в Москве. Боеспособные части, укомплектованные русскими красноармейцами, появились совсем недавно, я разведчик и знаю, что говорю. Зато на месте бывших национальных окраин империи стали образовываться отдельные государства, лидеры которых понимают, что большевики со своими разговорами о всемирном пролетарском обществе — их злейшие враги. Это реальная альтернатива большевизму для инородцев, которые в нашем непредрешенчестве видят угрозу попрания своих прав. Лучше поступиться частью, чем потерять все. Если мы сейчас не признаем права на самоопределение нерусских, то потеряем свою собственную страну. Чем вас так раздражают Пилсудский и Маннергейм? Тем, что борются за независимость своих народов? Так ведь и с точки зрения русского, за свою землю сражаться — высшая доблесть. Только вот для нас Дмитрий Донской, Минин и Пожарский — герои, а Тадеуш Костюшко — предатель. Может, пора признать за другими народами право жить своим умом?

— Да я вас за такие слова под арест, под суд! — рявкнул Колчак.

— Да хоть расстреляйте на месте, — устало посмотрел на него Крапивин. — Я же не о финнах с поляками пекусь, а о нас, о русских. Я хочу, чтобы русские офицеры и дворяне, деятели культуры, промышленники не оказались в эмиграции. Чтобы хоть кусок родной земли остался свободен от красной чумы. Для этого нам надо всего лишь согласовать весенне-летнее наступление с поляками. Красные уже двинулись на запад. В декабре они заняли Минск, в январе Вильно и Ковно.[11] Их столкновение с поляками — это лишь вопрос времени. Но если мы не согласуем наши действия, красные смогут воевать против нас по отдельности. Начнут мирные переговоры с Пилсудским и перекинут войска против нас; отбросят нас и примутся за поляков. А вот если мы атакует одновременно да еще убедим Маннергейма ударить с севера, для Советов это будет смерть.

— Так ли уж велики их войска? — презрительно бросил Колчак.

— Суммарная численность белых армий на данный момент не превышает двухсот пятидесяти тысяч. Это включая части Деникина и Юденича. Стоит ли нам презрительно относиться даже к небольшим армиям соседних государств? Польская армия стремительно формируется. Туда идут офицеры, служившие раньше в русской, австрийской и немецкой армиях. Польское население безоговорочно поддерживает восстановление независимости своей страны. Воодушевленный народ под руководством грамотных офицеров — это серьезная сила. Что же касается Маннергейма, то весной прошлого года он очистил свою страну от красных. Я имел честь встречаться с ним до войны. По-моему, это честный офицер, он всегда был беззаветно предан монархии и любил Россию. Обстоятельства сделали его президентом Финляндии, но я убежден, что он не откажет нам в помощи…

— Если мы признаем независимость Финляндии, — прервал его Колчак.

— Очевидно, рано или поздно, нам придется признать свершившийся факт, — развел руками Крапивин. — Так давайте сделаем это сейчас, чтобы превратить Финляндию и Польшу в союзников. Экономическая зависимость от России, которая сформировалась у них, пока они были частью империи, еще долго позволит оказывать на них сильное влияние.

— А потом и вновь присоединить, — добавил Колчак.

— Возможно. Но это уже дела будущих лет. Сейчас давайте выиграем гражданскую войну, ваше превосходительство.

Колчак тяжело опустился в кресло и забарабанил пальцами по столу. Пауза затягивалась.

— Мы планировали решить все внутренние вопросы России только после нашей победы в гражданской войне, — проговорил он наконец.

— Если мы не обозначим свою позицию хотя бы по основным проблемам, то эти вопросы будут решать другие, — возразил Крапивин.

— Признание независимости Польши и Финляндии может заставить отшатнуться от нас многих союзников.

— Только тех, кто не в состоянии реально оценивать ситуацию. Новые же союзники могут оказаться значительно сильнее.

— Ладно. — Адмиральская рука застыла на крышке стола. — Поезжайте в Варшаву, затем в Гельсингфорс. По крайней мере оставлять вас в разведке фронта с такими настроениями я не намерен. Проведите рекогносцировку, начните переговоры. Выясните, каковы требования Пилсудского и Маннергейма в случае признания независимости их государств и что они готовы дать взамен. Возможно, сам факт проведения переговоров заставит их активнее сотрудничать с нами. Конечно, мы не будем торопиться признавать их независимость, но поманить их этим можно. Координация их действий с нашими действительно не помешала бы. Естественно, нашим главным условием является вступление в войну на нашей стороне. Будем думать, может быть, вы и правы. Может быть, — подчеркнул он последние слова.

ГЛАВА 33 Переговоры

В дверь номера постучали. На всякий случай Крапивин изготовил к бою пистолет. Большевистские шпионы работали в Варшаве очень активно, и факт переговоров колчаковского офицера с руководством Польши не мог пройти мимо их внимания. Конечно, Москву беспокоила возможность союза между белыми и поляками. И устраняли причины своей обеспокоенности большевики обычно вместе с теми, кто был им опасен. Еще по прибытии в Варшаву Крапивин заметил за собой плотную слежку и теперь опасался и покушения.

— Войдите! — крикнул он, укрывая пистолет под разложенной на столе газетой.

Дверь открылась, и на пороге появился Янек в польской военной форме.

— Господи, Янек! — воскликнул Крапивин. — Какими судьбами?

— Только сегодня прибыл из Вильно. — Янек прошел в комнату, пожал руку полковнику и уселся напротив него. — Узнал, что вы здесь, и сразу пошел к вам.

— Погоди, а какое у тебя звание? — поинтересовался Крапивин, разглядывая погоны Янека.

— Капитан, — с гордостью ответил тот.

— Ого! Сколько тебе лет?

— Двадцать два.

— Да у тебя, брат, карьера!

— Благодаря вам. Хорошо учили.

— Не преувеличивай. Ты где пропадал? Я тебя с четырнадцатого года не видел.

— Сначала в ссылке сидел…

— Где Сталина пристрелил?

— Откуда вы знаете?

— Твой отец рассказал.

— Жалеете?

— Нет. Пожалуй, ты правильно сделал. Кстати, отца давно видел в последний раз?

— В ноябре. Перед тем как он уехал к Маннергейму.

— Он у Маннергейма?

— Да, советником.

— И как вы встретились?

— Поссорились, как всегда, — печально ответил Янек. — Он все еще хочет, чтобы я защищал интересы России, а у меня свои планы.

— Он тебе рассказывал обо мне?

— Да, сказал, что вы служили в охране российского императора. Потом он потерял вас из виду.

"Ну и слава Богу", — подумал Крапивин.

— Значит, скоро в Финляндии можно ожидать перемен, — заметил он.

— Уже. — Янек довольно улыбнулся. — Сегодня утром финская армия перешла советскую границу. Маннергейм объявил войну советскому правительству.

— Что?! — Крапивин вскочил со своего места.

— Не беспокойтесь. Против России у Маннергейма ничего нет. Он объявил, что вступает в войну по просьбе какого-то Стокгольмского комитета русских эмигрантов и не имеет территориальных претензий. В его заявлении говорится, что единственная цель Финляндии в войне — борьба с мировым коммунизмом.

— Понятно. Значит, Сергей хорошо отработал.

— Еще как! То, как Маннергейм атаковал красных, похоже на немецкую стратегию во Второй мировой войне.

— Только неплохо было бы согласовать это выступление с нами.

— А по-моему, они правильно сделали. И колчаковский, и деникинский штабы просто напичканы красной агентурой, а белые генералы все равно не признают Финляндию.

— Ну не скажи. Я же приехал сюда, чтобы договориться о взаимном признании. Я очень многое сделал, чтобы мы стали союзниками.

— Я знаю. Но это сделали вы. Разве без вашей помощи Колчак согласился бы на переговоры?

— Возможно, нет. Но я же убедил его, значит, теперь мы имеем дело с новой реальностью. А вот Пилсудского, скажу тебе, переубедить сложнее. У него слишком большие амбиции. И в русских он видит только врагов.

— Согласитесь, не безосновательно. Вспомните, что может произойти в тридцать девятом.

— Значит, и ты считаешь, что Россия — враг Польши.

— Нет, я считаю, что Польша должна стать сильной уже сейчас. Значительно сильнее, чем в нашем мире.

— И что же ты хочешь для этого сделать?

— Я много думал, есть ли возможность избежать разгрома в тридцать девятом. Как ни крути, а удара с двух сторон Польша не выдержит… если не станет Речью Посполитой. В нашем мире, в девятнадцатом, Пилсудский подставил под удар красных Петлюру. Он думал, что Красная армия ослабит украинцев, и они легко подчинятся Польше. В итоге Украина попала в руки Советов. Пилсудский захватил Вильно и поссорился с литовцами. Если бы этого не произошло, могла быть создана Речь Посполитая как федерация Польши, Литвы и Украины. Сейчас эта идея здесь очень популярна, и не только у поляков. Я общался с литовцами и украинцами, они мечтают о федерации. Согласны даже сделать столицей Варшаву. Если мы объединимся, у нас будет государство с хорошим промышленным потенциалом, богатое хлебом, с многочисленным населением. Оно сможет противостоять давлению и с востока, и с запада.

Крапивин удивленно посмотрел на Янека:

— Не ожидал от тебя таких выкладок. Ты серьезен не по годам.

— Когда есть великая цель, взрослеешь быстрее. Я хочу спасти Польшу и больше ничего. Дядя Войтек… то есть дядя Игорь, когда приходил ко мне, сказал, что у Польши есть шанс. Я много думал, что это за шанс, и понял, что она может спастись от раздела и оккупации только в союзе с другими странами Центральной Европы.

— Ну, Украина-то больше тяготеет к союзу с Россией.

— А вам не приходило в голову спросить об этом украинцев? За годы пребывания в России они насытились по горло русским империализмом.

— Но, кажется, из Речи Посполитой они тоже с боем уходили. Имя Богдана Хмельницкого тебе ни о чем не говорит?

— Говорит, — поморщился Янек. — Мы были неправы тогда. Надо уважать всех, кто живет с тобой под одной крышей. Поляки тогда попытались сделать украинцев людьми второго сорта и потеряли Украину. Старых ошибок повторять нельзя.

— Насколько я знаю, в Польше до тридцать девятого года украинцам тоже было несладко. По крайней мере многие из них искренне радовались присоединению к СССР.

— Я же сказал, мы не должны повторять старых ошибок. Ни Украине, ни Литве в одиночку все равно не выжить. Россия и Германия разделят нас и разобьют. Только сильное государство в центре Европы может противостоять им, и Пилсудский понимает это…

— Только не хочет и слышать о союзе, — усмехнулся Крапивин. — Он готов лишь подавлять. Речь Посполитая в границах тысяча семьсот семьдесят второго года — только о том и говорит. Но он не склонен к компромиссам и переговорам. Поклоняется лишь силе.

— Откуда вы знаете?

— Я недаром провел с ним уже три дня в переговорах. С опытом начинаешь понимать людей.

— И каково ваше мнение?

— Как бы то ни было, мы обязаны наладить взаимодействие. Поодиночке нам с красной чумой не справиться.

— Пожалуй, — согласился Янек. — А где гарантии, что, победив красных, белые оставят в покое Польшу?

— Ты прямо как твой Пилсудский. Те же вопросы.

— А у вас есть ответы?

— Для тебя — да. Ты прекрасно знаешь, что таких гарантий дать никто не может. Глупость человеческая безгранична. Но ты знаешь и о том, что красные уже в ближайшее время попытаются захватить Польшу. Вот эта опасность куда более реальная, чем реваншизм белых.

— Поэтому Пилсудский и разговаривает с вами. А красные уже начали наступление. Вы же знаете, как только немцы проиграли войну, красные сразу захватили Минск, Вильно и Ковно и создали Литовско-Белорусскую Социалистическую Республику Советов. Дальше, в Польшу, они не пошли только потому, что мы к этому моменту уже сформировали достаточно боеспособные части и дали понять, какой "теплый" прием ожидает здесь коммунистов. Да и ваши белые армии поднажали на них с юга и востока. Но поляки, которые жили в Литовско-Белорусской республике, в полной мере ощутили прелести коммунизма: и чрезвычайки, и реквизиции, и расстрелы. Они создали комитеты самообороны, и мы, конечно, не оставили соотечественников без помощи. Сейчас апрель, и мы уже очистили от большевиков Новогрудков, Барановичи, Лидо и Вильно. Все, как и в нашем мире. Потрясающе быть участником этих событий!

— А я думал, что польско-советская война начнется только в двадцатом.

— Это вы в Советском Союзе учились, — самодовольно заметил Янек. — Мы, в Польше, знаем, что это не так.

— Послушай, а как будут развиваться события дальше? Вернее, как они развивались у нас?

— Скоро красные начнут с нами переговоры, потому что им потребуются войска для боев с Колчаком и Деникиным. Эти переговоры провалятся к августу. Тогда польская армия перейдет в наступление и возьмет Минск и Бобруйск. Но еще до этого наши войска подоспеют на помощь Петлюре. Как раз в этот момент идея польско-украинско-литовской федерации станет популярна как никогда.

— Насколько я понимаю, действовать вы с Петлюрой будете так, чтобы красные могли разгромить Деникина?

— Что делать, русский империализм пугает здесь людей не меньше, чем коммунизм. Впрочем, Пилсудский подставит и Петлюру. К октябрю он снова начнет мирные переговоры. Под нашим контролем к этому моменту будут большие территории на Украине, в Белоруссии, Литве и Латвии. Переговоры продлятся до декабря, за это время красные успеют разгромить и Деникина, и Петлюру. Этот разгром я и хочу предотвратить. Думаю, как раз по осени можно будет создать федерацию и поддержать Деникина, если он, конечно, признает нас.

— А если не признает?

— Проиграет.

— В нашем мире белые так и не признали Польшу, даже после разгрома.

— Посмотрим. Я все же думаю, что белых лучше поддержать. Коммунизм страшнее.

— Это ты так думаешь. Для Пилсудского, похоже, белые и красные одним миром мазаны.

— Я постараюсь его переубедить. Через некоторое время он ненадолго уйдет в отставку и вернется к власти в ходе военного переворота. При необходимости его можно будет и не допустить к власти во второй раз.

— Кажется, ты разочаровался в своем кумире. В четырнадцатом ты говорил о Пилсудском совсем иначе.

— Да, когда узнаешь великих поближе, оказывается, что они просто люди.

— А иногда оказывается, что они велики только своей жестокостью. Хорошо, а если тебе не удастся изменить ход истории? Что будет вслед за разгромом?

— В январе генерал Рыдз-Шмыглый вместе с литовскими войсками возьмет Двинск[12] и передаст его Литве. В марте он еще дальше продвинется по Белоруссии. В апреле мы заключим новый союз с Петлю-рой, а в мае возьмем Киев. Потом красные начнут контрнаступление, и мы будем вынуждены отступать. В июле двадцатого красные подойдут ко Львову. Мы потеряем Гродно и Вильно, а в августе красные выйдут на Вислу.

— Тухачевский, если я не ошибаюсь.

— Да. Тогда вся Польша мобилизуется. Красные объявят, что Варшава для них только промежуточная цель на пути к Берлину. Но в августе-сентябре произойдет то, что мы назовем чудом на Висле. Красные будут разбиты, и к октябрю мы снова встанем под Минском.

— Неудивительно. Тухачевский разорвет фронт и уйдет далеко от тылов. Мы изучали эту операцию как классический пример неграмотного руководства войсками.

— Как бы то ни было, мы отбросим его. В октябре заключим перемирие, а в марте двадцать первого — мирный договор. Естественно, Украину к этому моменту мы потеряем. А потом Пилсудский заберет у литовцев Вильно и поссорится с ними — с этого момента разгром Польши в тридцать девятом будет неизбежен.

— Ты хорошо знаешь историю.

— Я всегда думал над тем, как можно предотвратить катастрофу тридцать девятого.

— Прямо как твой отец. Ты, кстати, не думал о том, чтобы помочь русским избавиться от коммунизма?

— Думал. Отец мне все уши прожужжал. Но, кажется, этим занимаетесь вы с ним. А я хочу помочь Польше. Разве я не имею права? Вы-то заботитесь о своей стране, а я вырос в Польше и считаю себя поляком.

— Хорошо. Твое право, ничего не скажешь. Но нам ты хотя бы мешать не будешь? Ты сам только что сказал, что в нашем мире поляки не поддержали белых. И ты прекрасно знаешь, что произойдет, если это повторится здесь.

— Знаю, — кивнул Янек. — Я, как и вы, считаю коммунизм и фашизм самыми опасными болезнями двадцатого века. Не только для Польши, для всего мира. Я сделаю все, чтобы большевики потерпели поражение.

— Хорошо, — кивнул Крапивин. — Ты поможешь мне убедить Пилсудского помочь нам?

— По мере возможностей. А вы что собираетесь делать, когда закончите переговоры?

— Вообще-то я хотел возвратиться к Колчаку… Но теперь думаю, что мне стоит посетить Петроград.

ГЛАВА 34 Господин мэр

Пули пробили стекло автомобиля. Две из них прошли буквально в нескольких сантиметрах от головы Чигирева. Осколки поцарапали щеку, и теперь историк прикладывал к ней платок. Поблагодарив водителя, проворство и быстрая реакция которого позволили им вырваться из засады на Миллионной улице, Чигирев вышел из машины, миновал двор и вступил под своды Мраморного дворца. Именно здесь он как глава временной администрации Петрограда счел возможным оборудовать свою резиденцию после гибели хозяев здания. Впервые попав сюда, Сергей был пленен изяществом и великолепием постройки. Впрочем, ему было приятно осознавать и то, что его резиденция располагалась в доме, который у него на родине был отдан музею В.И. Ленина.

Охранники взяли на караул, и Чигирев прошел в свои апартаменты.

— Сергей Станиславович, — метнулся к нему секретарь, — опять покушение? Вы ранены?

— Ерунда, царапина. — Чигирев брезгливо кинул окровавленный платок в мусорную корзину. — Оставьте меня на полчаса. Мне надо переодеться, я немного отдохну. Потом принесите сводки с фронтов, доклад комиссии по расследованию злодеяний большевиков и бумаги на подпись.

— Слушаюсь. — Секретарь кротко поклонился и вышел.

Чигирев прошел в библиотеку, остановился у окна и тяжело облокотился на подоконник. Перед ним простиралось Марсово поле, уже освобожденное от могил революционеров, снова пригодное для парадов. Если, конечно, будет повод праздновать победу.

"Какую победу? — подумал вдруг Чигирев. — И кто ее будет праздновать? Я спас этих людей от большевиков, а вместо благодарностей — только проклятия. Для левых я, видите ли, слишком жестко обошелся с большевиками, попавшими в плен. Для правых — слишком мягко. Для славянофилов я предатель, потому что пригласил финнов, а по мнению западников не должен был пускать в город армию Юденича. Все против меня! Господи, да я же просто спасаю их от красной чумы! Я делаю все возможное, чтобы улучшить их жизнь. А они, как только риск получить пулю в подвале чрезвычайки прошел, сразу стали требовать от меня реализации именно их идей и прожектов. Притом хотят, чтобы все делали за них, а они бы наслаждались радостями бытия. И почти никто не поддерживает, только критика со всех сторон. Да получится ли у меня выполнить задуманное?"

Чигирев подошел к ближайшему шкафу и взял первую попавшуюся книгу наугад. Он любил так гадать, а книжный шкаф еще никогда не подводил его, все время давая совершенно неожиданные, но точные подсказки. "Омар Хайям, — прочитал он и добавил: — Кстати".

Раскрыв книгу посередине, он прочел:

В этом мире не вырастет правды побег.

Справедливость не правила миром вовек.

Не считай, что изменишь течение жизни.

За подрубленный сук не держись, человек!

— Вот обрадовал! — Историк со злобой отбросил книгу. — Черт с ним, все равно до конца пойду.

Он решительно прошел в соседнюю комнату, распахнул дверь и застыл на пороге. Там на золоченом стуле, за чайным столиком сидел Крапивин — в парадной форме колчаковского полковника с погонами и всеми знаками отличия.

— А охрана-то у тебя дрянная, — усмехнулся Вадим. — Можно входить и выходить сколько угодно. Неудивительно, что в тебя стреляют прямо под окнами резиденции. Кстати, те, что стреляли из револьверов, попались охране. А вот стрелок с винтовкой благополучно скрылся.

— Ты видел?

— Да, в окно. Работали, конечно, не профессионалы. Я бы тебя уложил, не сомневайся.

— Не сомневаюсь. А сейчас ты…

— Нет. Я хочу поговорить. Садись.

Чигирев прикинул, что если бы Крапивин хотел убить его, то наверняка уже сделал бы это. Историк подошел к столику и сел напротив Вадима.

— Это большевики в тебя стреляли? — спросил тот.

— Думаю, монархисты. Это уже третье покушение. Большевики пока заняты боями с Юденичем. Им не до меня, по крайней мере пока… Если, конечно, тебя не прислали из Москвы.

— Монархистам-то ты чем не угодил?

— Я же провозгласил, что по окончании войны передам власть администрации, назначенной демократическим правительством России. А для монархистов иной власти, кроме государя, нет. И любой, кто этого не признает, — предатель.

— Тогда понятно.

— Слушай, хотел тебя спросить. Газеты какой-то бред пишут про Ипатьевский дом в Екатеринбурге, про гильзы от оружия неизвестной системы… Что случилось? Это не твоя работа?

— Моя и Басова.

— Что с государем? Что с его семьей?

— Все живы.

— А где они?

— Басов вывел их в другой мир.

— Что ж, пожалуй, так лучше всего, — подумав, сказал Чигирев. — А что это за гильзы?

— Штатные автоматы отряда "Гранат". Басов, оказывается, собрал их, как и другое оружие.

— Представляю, как вы вломились в дом особого назначения! Да уж, оставили вы следующим поколениям задачу.

— Ничего, ломают головы над НЛО и исчезновениями в Бермудском треугольнике, поломают и над этой.

— Странно, что Басов вдруг вмешался.

— Не вдруг. Я наконец понял его логику. Он спасает отдельных людей, но никогда не вмешивается в политику.

— Тебе не кажется, что за то время, пока мы знаем друг друга, у него было очень много возможностей спасти отдельных людей, но он очень редко вмешивался. А вот в политике он участвовал достаточно активно. Притом именно с целью пресечь нашу с тобой деятельность. Нелогично как-то получается. Я давно думаю о нем. Мне кажется, он действует исходя из какой-то своей, особой логики. Мы не знаем, к чему он стремится, но цели у него есть, я уверен. Я хочу его понять. Интересно было бы расспросить Алексеева. Они много времени провели вместе.

— Да, пожалуй. Но Алексеев замкнутый тип, а перед нашим отъездом в Петербург в четырнадцатом вообще ушел в себя" Слова из него было не вытянуть.

— Я тоже заметил. Ладно, о них потом. Ты о себе расскажи. Ведь когда мы с тобой виделись в последний раз, ты с большевиками был. Сейчас вроде у Колчака. Или это камуфляж?

— Не камуфляж. Я ушел от большевиков.

— Почему? Стали невыносимы реки крови? Странно для тебя.

— Скажем так, я понял, что те, кто готов уничтожить столько людей, кто наплевательски относится к чувствам, вере и элементарным правам простых людей, никогда не построят достойного общества. Может, некоторые из них и верят, что ведут страну в рай, но на самом деле они тащат ее в ад.

— Слава Богу, понял.

— То, что я увидел, пока пробирался в Москву из Эстонии, просто убило меня. Продотряды, грабежи, зверство. Нельзя же так со своим народом!

— А с чужим можно?

— И с чужим нельзя. Но это же свои! Я должен перед тобой извиниться. Я помешал тебе предотвратить все это, когда еще было возможно. Я был неправ.

— Да ладно, чего уж теперь. — Чигирев отвел глаза. — Значит, ты теперь у Колчака?

— Да. Всю эту вакханалию надо остановить. Хоть как-то.

— И для этого ты пошел к белым?

— Хоть как-то, Сергей. Белые, по крайней мере, не будут устраивать такую мясорубку, какую устроили большевики. А потом можно повлиять на новое правительство, убедить…

— Блажен, кто верует, — усмехнулся Чигирев.

— Но надо же что-то делать. Я не могу стоять в стороне, когда творится такое!

— Пожалуй. А в Петроград ты как попал?

— Я убедил Колчака, что надо вступить в переговоры с Пилсудским и Маннергеймом. Но вот с Маннергеймом ты меня опередил.

— Да, большой прогресс. Но с Пилсудским времени лучше не трать. Он убежденный русофоб. Белых он поддерживать не будет. Разве только на словах.

— Я это уже понял, без малого месяц в Варшаве проторчал. Кстати, видел Янека.

— Как он?

— Великолепно. Высоко летает. Кстати, пытается поменять историю Польши.

— Я знаю. Конечно, послать его в Польшу было моей ошибкой. Басов сыграл со мною злую шутку. Вот уж действительно, самое жестокое наказание — это когда тебе помогают осуществить мечты. Что же касается планов Ванечки поменять историю… Вряд ли у него получится.

— Почему?

— Польское общество еще не готово идти на компромиссы с соседями. Оно придет к этому только после Второй мировой и сорока лет коммунистического режима. Я был в Польше, я видел их.

— Ты говоришь почти как Басов. Но ведь и ты сам хочешь поменять историю.

— Я верю, что Россия созрела для демократии. Не могу не верить. Я ведь живу здесь с четырнадцатого года. Пусть только часть столичной интеллигенции, пусть небольшая часть мещан, но они уже готовы. То, что произошло в нашем мире, могло быть только случайностью. Я должен дать здешним людям шанс.

— А если ты ошибаешься? Если они не готовы?

— Все равно я постараюсь дать им шанс. Если они не воспользуются им… значит, не время. Но я сделаю все, что от меня зависит. Моя совесть будет чиста.

— Что ж, давай попробуем.

Чигирев удивленно посмотрел на Крапивина:

— Ты хочешь мне помочь?

— Почему бы и нет? Я хочу остановить бойню Гражданской войны. Ты тоже. Вместе у нас больше шансов, чем порознь.

— Но ведь я хочу построить демократию, гражданское общество, дать либеральные свободы. Ты же всегда презирал либералов.

— Пусть так. Это все равно лучше, чем диктат. По крайней мере еще никто не доказал, что если страна демократическая, то она обязательно должна быть слабой и в ней должен царить бардак. Кажется, Черчилль сказал, что демократия — отвратительная форма правления, но человечество не придумало ничего лучше.

— Скажет, — поправил его, широко улыбаясь, Сергей. — Ты сильно изменился.

— Кто не меняется под влиянием опыта, тот живет зря. Глупо упрямый — упрямо глуп, — Я рад, что ты пришел ко мне, — улыбнулся Чигирев. — Давай постараемся работать вместе. С чего начнем?

— Начнем с организации твоей личной охраны. Она у тебя отвратительная.

ГЛАВА 35 Чай с добавками

Крапивин вошел в кабинет Чигирева.

— Ну что, готов? — встретил его вопросом историк, — Всегда готов, — усмехнулся Крапивин. — Ты здесь, главное, держись.

— Да уж, постараюсь. Охрану ты мне отлично организовал, с этой стороны бояться нечего. Хотя, если честно, надоели телохранители, вечно все заранее знать хотят.

— Терпи, ты теперь публичный политик. Зато за последние полгода предотвратили целых пять покушений. В тебя только однажды стреляли, с тех пор как я занимаюсь твоей охраной. Но не обольщайся. В истории много примеров того, как ошибалась даже самая хорошая охрана. Стопроцентную безопасность тебе никто не гарантирует.

— Знаю. Давай лучше еще разок о прогнозах. Ты убежден, что с большевиками нам не справиться?

— Нет, время упущено. Сейчас ноябрь девятнадцатого, а не май восемнадцатого. Общая численность белых армий сейчас триста тысяч человек. Это учитывая, что только в Петрограде и окрестностях Юденичу при нашей поддержке удалось сформировать пять дивизий. Впрочем, Юденич основательно завяз под Новгородом. Фрунзе навязал ему позиционную войну, и прорвать фронт нет никакой возможности. Общая численность Красной армии перевалила за три миллиона и уже получила боевой опыт. Поляки все-таки начали с Москвой мирные переговоры и позволили большевикам спокойно бить Петлюру, Деникина и Колчака. Ничего у нас с Янеком не получилось: Варшава боится победы белых не меньше, чем красных.

— Да, а через год численность Красной армии достигнет пяти миллионов. Так, по крайней мере, было в нашем мире.

— Если бы мы смогли собрать такие армии полтора года назад, когда власть большевиков висела на волоске; если бы Маннергейм взял Петроград в мае восемнадцатого и позволил Юденичу захватить арсеналы и мобилизовать здесь части…

— Если бы да кабы, — развел руками Чигирев. — Ты же знаешь, что не было такой возможности, немцы не давали. На западе война шла. Русскую армию практически разогнали, офицеров перестреляли, а оставшиеся ушли в подполье. Пока они собрались на юге да сформировали части… Не было такой возможности.

— А ведь когда об этом в книге читаешь, кажется, что шанс был. В ближайшем рассмотрении все не так оказывается, — печально улыбнулся Крапивин.

— Пожалуй. Ты знаешь, я часто думаю о том, что случилось или должно случиться. Получается, что Басов прав. Советская власть, коммунизм — это выбор русского народа. Иначе победу красных в войне я объяснить не могу. Можно объяснять происходящее кучей случайностей, но конечный результат всегда закономерен. Если бы народ действительно не принял коммунизм, большевики не продержались бы и трех лет, не говоря уже о семидесяти. Что ж, как говорит Игорь, каждый должен отвечать за последствия своего выбора.

— Но мы же с тобой решили дать шанс и тем, кто не принял большевизма.

— Да. И либералам, и тем, кто о демократии слышать не хочет. Пусть они тоже смогут понять последствия своего выбора. Ты уверен, что на востоке для белых не будет шанса зацепиться?

— Нет. Ни единого.

— Хорошо, но может быть, на юге получится сохранить территорию побольше?

— Мы только что с тобой говорили о неблагоприятном соотношении сил. Красные, так или иначе, найдут способ прорвать протяженную сухопутную границу. Если не сейчас, через несколько лет. Спасение только в Крыму. Это естественная крепость. Если оборону выстроят опытные военные, держаться там можно будет очень долго.

— Однако в Великую Отечественную войну Крым был взят дважды. Сначала немцами, а потом Советской армией.

— Он не готовился к длительной обороне, да и основные действия происходили не там. А если поставить в Крыму хорошо организованную армию и дать ей время для организации обороны, она сможет держаться долго.

— Ладно, значит, попробуешь помочь белым хотя бы задержаться в Крыму. Надо только убедить Врангеля принять план Слащева. Это шанс. Кстати, не торопитесь устранять Врангеля. Слащев хороший военный, а такие люди редко бывают хорошими политиками. Если ты сделаешь Слащева главой белого Крыма, то от красных вы, может быть, и отобьетесь, но, скорее всего, развалите экономику. Врангель никудышный полководец, зато он неплохой организатор. В нашем мире многие жители Крыма спаслись именно благодаря ему. Пожалуй, барон сможет организовать там мирную жизнь.

— А тебя не смущают политические взгляды Врангеля? Как либерал в белой армии славится Деникин, он может найти общий язык с республиканцами. Врангель возглавляет как раз монархическое крыло.

— Зато он куда лучший организатор, чем Деникин. Деникин дискредитировал себя поражениями этого года. Контрразведка в армии юга России почти не работает, красные шпионы делают там что хотят. Даже мы здесь за полгода сумели воссоздать полицию, навести порядок на улицах и организовать нормальный уголовный сыск. А Деникину, видишь ли, с жандармами противно общаться. Я знаю, что до войны в офицерских собраниях жандармам и даже их родственникам руки не подавали. Для армии это, может быть, оправдано, но в политике, сам понимаешь, снобизм жестоко наказывается. Вряд ли Деникин сможет отстроить жизнеспособное государство. Что же касается политических взглядов барона Врангеля… пусть у русских монархистов будет свой шанс. Это справедливо. Демократическую альтернативу предложим мы из Петрограда. Вернее, из Петербурга. Ты знаешь, я уже выступил с предложением вернуть историческое название. Негоже переименовывать города в угоду конъюнктуре.

— Петербург или Петроград, оборонять его от этого не легче. Я думаю, что уже в ближайшее время красные оттеснят Юденича от Новгорода. Сейчас они бьют Деникина, скоро Юденичем займутся. Что делать будете, когда РККА всей массой на вас навалится? Петроградская губерния — не Крым. Зацепиться здесь негде. Союзники помочь не могут?

— Вряд ли. Маннергейму англичане не дадут. Они боятся усиления Финляндии. Да и не спасет нас финская армия, а Антанта, сам знаешь, в драку лезть не спешит. Их войска стоят в портах, ждут, что можно будет отхватить от разоренной России. Они наверняка были бы не прочь поделить ее, как двадцать лет назад Китай, но, видать, орешек покрепче оказался, вот они в драку и не лезут. Тем более что после Первой мировой англичане и французы вряд ли поддержат свои правительства в чужой войне. Между прочим, позицию Лондона и Парижа надо различать. Французское правительство весьма активно поддерживает белые армии, по крайней мере займами и оружием. А вот англичане ограничиваются демагогией. Зато в нашем мире в ноябре девятнадцатого они предложили белым армиям сдаться, при условии что советское правительство объявит амнистию для побежденных.

— Да, не понимают они большевиков, — усмехнулся Крапивин.

— Все они прекрасно понимают. Просто Великобритания считает Россию своим геополитическим противником. В коммунизме англичане видят только деструктивную силу, поэтому не прочь, чтобы Ленин остался у власти и доконал Россию. По крайней мере с большевиками они потом договорятся достаточно бодро. Если бы Лондон действительно, а не на словах поддержал белых, события могли бы сложиться иначе. Так что ты, на всякий случай, когда будешь в Крыму, англичанам не доверяй.

— Выходит, белые проиграли из-за англичан?

— Это как сказать. В конце концов, большевикам с восемнадцатого года тоже никто особо не помогал, а потому, как говорят дети, кто проиграл, тот сам дурак. Каждый за себя отвечает. Кстати, обрати внимание: те, кто предал белых в нашем мире, рано или поздно заплатили за свои грехи. Польшу разделили и оккупировали. Румыны, которые стреляли в спину отступающим белым, тоже получили оккупацию и очень жесткую диктатуру. Англичане впоследствии оказались вовлечены в длительную холодную войну. Всего этого могло бы не быть, если бы они помогли задавить коммунизм в самом начале.

— Пожалуй. Но это в нашем мире. А в этом англичане помогли вам справиться с Кронштадтом. Помнишь, когда вы с Маннергеймом взяли Петроград, кронштадтские морячки остались верны большевикам? И штурмовать Кронштадт вы не решались, зато постоянно опасались десанта оттуда. А вот когда в апреле в Финский залив зашел английский флот, красные быстро и безропотно сложили оружие.

— Конечно, офицеров-то перебили еще полтора года назад. Много ли навоюешь без военных специалистов, если британский флот еще до войны был сильнее русского? Но британцы не ради нас старались. В Кронштадте сейчас английская база. Британию Балтика вообще очень интересует. Прибалтийские государства, думаешь, зачем создавали?

— Что ты имеешь в виду — "создавали"?

— Ну, Литва, положим, сама независимость завоевала, там своя гражданская война была. Не без помощи поляков, положим, но все же. А Латвия и Эстония как возникли? Ты много слышал о сражениях там? Так, местечковые перестрелки. Пол-Латвии вообще чуть Литвой не стала. А потом подошел английский флот и "подарил" латышам и эстонцам независимость. Может, потому они так легко ее и потеряют через двадцать лет, что не своими руками завоевали? Просто стратеги в Лондоне решили, что для Британии будет много лучше, если на Балтике окажется много слабых государств и мало сильных. В нашем мире таким образом они почти заперли СССР на материке, оставив ему только Петроград. А в этом…

— Что в этом? — встрепенулся Крапивин.

— А в этом могут прибрать к рукам и Петроград.

— Шутишь?

— Ничуть. Англичане на меня давят очень сильно. Хотят участвовать в управлении городом…

— Да пошли они…

— Уже послал. Второй Гонконг из Питера я им сделать не дам. Но совсем рвать с ними тоже нельзя. Влияние Франции здесь небольшое, и без поддержки англичан нам точно не выстоять. Мы, конечно, готовим рубежи обороны под Питером, но ты же понимаешь, если красным в нашем мире удалось форсировать Сиваш и взять Перекоп…

— Понимаю. И что собираешься делать?

— Уговорить британцев признать нас как отдельное государство. Конечно, придется идти на определенные уступки, но все же это шанс. Кстати, как раз через десять минут мне надо ехать к британскому консулу.

— Извини, я тебя задерживаю.

— Ничего страшного.

— Успехов тебе. Здесь политика, в которой я не силен. Мне действительно пора. Поезд через час.

— Тебе политика и не нужна. Ты Крым удержи. А с Питером я уж управлюсь. До встречи.

— До встречи. Удачи тебе!

Когда Крапивин ушел, секретарь сразу доложил Чигиреву, что в приемной ожидает вице-мэр Игнатов.

— Зови, — вздохнул Чигирев. — Только предупредил, что я опаздываю.

— Я не отниму много времени, — вошел в кабинет Игнатов. — Я как раз по поводу вашей встречи с британским консулом. Вам не кажется, что нам лучше принять все условия англичан?

— Нет, не кажется. Даже если положение безвыходное, всегда надо сражаться до конца и отступать с честью. Неизвестно еще, как оценивает положение противник. Может, удастся выторговать у него более выгодные условия мира.

— Но вы ведь понимаете, что Юденичу не остановить красных. Кто может защитить нас, кроме англичан?

— Англичане тоже не смогут нас защитить. Спасти себя мы можем только сами. Юденич отступит на позиции, которые мы ему готовим и… да поможет нам Бог.

— Но согласитесь, что без поддержки англичан нам не выстоять.

— Согласен. Но это вовсе не означает, что мы должны безоговорочно идти на все условия британцев.

— Они предлагают приемлемые условия.

— Приемлемые?! Они хотят взять город в аренду на девяносто девять лет! Превратить его во второй Гонконг! Вы считаете это приемлемым? Петербург — одна из российских столиц. Петербург — самый европейский город России. Он может стать локомотивом, который вытянет Россию, когда вся вакханалия социальных потрясений закончится. И вы хотите передать его англичанам?

— Но в сложившихся условиях…

— Никогда я не пойду на это. Это окончательное решение. Если вам нечего больше сказать мне, я, с вашего позволения, выеду немедленно.

— Ну, на нет и суда нет, — развел руками Игнатов. — А помните, Сергей Станиславович, как мы с вами в феврале восемнадцатого у меня на даче говорили? Тогда казалось, что весь этот ужас окончится к лету девятнадцатого. А вот уже ноябрь, и ни конца ни края не видно.

— Могло бы быть и хуже, — вздохнул Чигирев. — Сейчас еще не все потеряно.

"Знал бы ты, что стало бы с твоей семьей, не вытащи я ее за границу, — добавил он про себя. — И что стало бы с городом, если бы я не уговорил Маннергейма взять Питер. Работать надо, сражаться за свои интересы, а не вздыхать о печальной судьбе".

— Надеюсь, — засуетился Игнатов. — Ну что ж, успеха вам у консула.

— До встречи! — бросил Чигирев и направился к выходу.

Чигирев выскочил из здания бывшего британского посольства на Английской набережной, весь пунцовый от злости. Консул даже не беседовал с ним, а диктовал условия. Усадив гостя в кресло и уговорив выпить чашку чая, консул после обмена ничего не значащими фразами монотонно зачитал декларацию о позиции правительства Его Величества по Петрограду. Вкратце все сводилось к простейшему тезису: англичане считали дальнейшее сопротивление белых армий бессмысленным и "во имя сохранения стабильности в районе Балтийского моря" предлагали администрации Петрограда подписать соглашение с правительством Его Величества об аренде Британской империей Петрограда и прилегающих территорий сроком на девяносто девять лет. В этом случае Британская империя гарантировала протекторат жителям указанных территорий, соблюдение всех прав и свобод, обеспеченных жителям территорий, находящихся под покровительством британской короны.

Дослушав всю эту белиберду, Чигирев отставил в сторону чашку с недопитым чаем, поблагодарил за содержательную беседу и сообщил, что будет рад продолжить разговор, когда правительство Его Величества сможет предложить что-то более реальное.

Усевшись на заднее сиденье своего "руссобалта", Чигирев скомандовал водителю:

— Домой!

Автомобиль сорвался с места и помчался по набережной. Когда машина приблизилась к Дворцовому мосту, историк почувствовал легкое удушье. Вначале он подумал, что просто перенервничал. Но удушье не отступало. Чигирев почувствовал тошноту, голова закружилась.

— Паша, — окликнул он водителя, — притормози. Нехорошо что-то.

Телохранитель распахнул перед мэром дверцу, и историк, покачиваясь на неожиданно ватных ногах, вышел из машины. Он прошел на набережную и спустился к воде, но легче ему не стало. Не в силах больше стоять, он сел прямо на обледеневшие булыжники, которыми был вымощен спуск.

"Так вот оно что, — мелькнула мысль. — Чаек-то ваш, господин консул, с добавочкой оказался".

Последнее, что увидел Чигирев, прежде чем его веки сомкнулись, был шпиль Петропавловской крепости, сияющий в лучах неожиданно проступившего среди облаков солнца.

Сергей открыл глаза. Дышать стало легче. Да и слабость ушла. Только воздух был слишком насыщенным выхлопными газами. Прямо перед ним в лучах ноябрьского солнца сиял шпиль Петропавловской крепости. Посмотрев направо, Чигирев увидел здание дома политкаторжан, которое было построено Ленинграде в двадцатых годах двадцатого века, и чуть поодаль — гостиницу "Санкт-Петербург", возведенную в семидесятых годах. За спиной шелестели шинами многочисленные автомобили. Обернувшись, Чигирев увидел Алексеева. Тот сидел на камнях спуска со своим неизменным ноутбуком и широко улыбался. Глаза историка резанула громада Зимнего дворца, окрашенная не в "природный" красный цвет, а в цвет морской волны.

— Что произошло, Виталий Петрович? — спросил он. — Я умер?

— Для того мира — да, — сказал Алексеев.

— Отравлен?

— Да. Знаете что, Сергей, давайте уйдем отсюда. А по дороге можем обсудить все, что с вами случилось.

Алексеев раскрыл ноутбук и защелкал по клавишам. Обстановка вновь переменилась. Воздух стал заметно чище и теплее, облака рассеялись. Зимний дворец вновь обрел свой исторический цвет. Дом политкаторжан и гостиница "Санкт-Петербург" испарились, уступив место футуристическим, поразительно воздушным и гармоничным зданиям. Силуэты подобных же зданий выросли на горизонте за Петропавловской крепостью. На воде, прямо перед собеседниками, покачивался странный аппарат, похожий не то на приводнившийся сверхзвуковой реактивный истребитель, не то на суперсовременный катер на воздушной подушке. Поглядев в небо, Чигирев заметил там несколько подобных машин, несшихся с огромной скоростью.

— Прошу вас! — Алексеев легко перепрыгнул на крыло "истребителя" и распахнул дверцу в фюзеляже.

— Где мы? — Чигирев последовал за инженером.

В чреве неведомого аппарата оказался уютный салон с мягкими креслами, стоявшими тремя рядами по два. Алексеев опустился в переднее и деловито защелкал клавишами и тумблерами на приборной панели.

— Это один из альтернативных миров будущего, — пояснил он.

— Один из тех, что вы открыли вместе с Басовым?

— Вы хотели сказать, один из тех, которые открыл для нас Басов?

— А разве "окна" в иные миры открывает не ваш аппарат?

— Ах, Сергей, по-моему, вы совершенно не понимаете, с кем имеете дело в лице Басова. Думаю, лучше будет, если он сам расскажет вам обо всем. Могу сказать только одно: об эксперименте и об открытии "окна" он знал еще задолго до того, как Крапивин пригласил его в проект.

Алексеев откинулся в кресле; аппарат легко оторвался от воды, взлетел метров на пятьдесят и взял курс на юго-запад, попутно набирая скорость и высоту.

— Ничего себе! — вырвалось у историка.

— Ха, это еще цветочки. Здесь есть такая техника, что дух захватывает.

— Да нет. Я про Басова. Вы хотите сказать…

— Полно! Я же говорю, он сам расскажет. Мы будем у него дома часа через полтора.

— А где у него дом?

— В Швейцарских Альпах. Басов очень любит горы. Там и устроил себе жилище. Может быть, хозяина придется немного подождать. Он говорил, что должен отлучиться ненадолго.

ГЛАВА 36 Янек

Попав под перекрестный огонь фланговых пулеметов, красноармейцы остановились и начали отступать. Янек обнажил саблю и что было сил закричал:

— Эй, панове! Покажем красным, каково ходить на Варшаву! Эскадрон, за мной!

Он пришпорил коня и ринулся вперед. Позади раздался гул копыт множества лошадей, поднимающихся в галоп. И тут же в нескольких метрах перед Янеком вырос столб взрыва. Земля вздыбилась, и мощная взрывная волна выбросила Янека из седла. Грохота он даже не слышал. Внезапная тишина окутала его, и он почему-то сразу понял, что не ранен, не контужен, а убит. Постепенно он перестал видеть происходящее, перед глазами у него начали разворачиваться картины прошлой жизни.

Он не вспоминал детство. Память вернула его только в то время, когда он, еще пятнадцатилетний, стоял перед полицейским капитаном в отделении, и дядя Войтек договаривался отпустить его "под честное слово". В этот момент Янек подумал, что все случившееся потом было одной сплошной ошибкой. Ему захотелось все переделать, переиначить. Он вспомнил, как попал в этот мир, как познакомился, а потом поругался с отцом; вспомнил, как удивился, когда узнал о потрясающей возможности ходить по мирам. Вспомнил, как они вместе с отцом и Крапивиным переехали в Петербург; вспомнил квартиры в Ковенском переулке и на Васильевском острове и подпольную "Армию крайову". Вспомнил, как его арестовала полиция, как жил он в ссылке и как бежал оттуда. Вспомнил, как встретил Сталина и убил его — впервые убил человека! — и как был счастлив, что избавил землю от тирана. Вспомнил разговор с Басовым в сибирском лесу и "домашнее задание", которое дал ему Басов, — понять, почему никто в мире не знает будущего и почему его, Янека, и еще нескольких человек неведомые силы пропустили в мир, будущее которого оказалось предсказуемым.

"А я ведь так и не понял, — с сожалением подумал Янек. — Даже забыл об этом думать. Наверное, это было важно".

А память беспощадно тащила его дальше. Путешествие без документов почти через всю Россию; переход фронта в Галиции; арест австрийскими военными. Допросы. Зачисление в Войско польское. Участие в боях; служба в разведке; знакомство с Пилсудским; арест Пилсудского. Регентский совет; польский партизанский отряд в Белоруссии, бои с красными. Поездка в Магдебург и встреча Пилсудского и ссора с ним, когда тот отказался поддержать наступление белых армий и пойти на равноправный договор с Украиной и Литвой. Тогда Янек позволил себе горячо спорить с маршалом и был отправлен за это на фронт командиром эскадрона. Вспомнил Янек бои на Украине, взятие Киева. Вспомнил, как спас от погрома какую-то еврейскую семью, как зарубил саблей опознанного среди пленных комиссара, как пристрелил из милосердия изнасилованную целой ротой, истекающую кровью и, кажется, сошедшую с ума санитарку из красногвардейского обоза. Вспомнил отступление, почти бегство от Киева до Вислы. И вот он снова выхватывал саблю, чтобы повести свой эскадрон в атаку на рвущихся к Варшаве красных.

И снова перед ним вырастал столб взрыва…

— Янек, где ты, негодник? — Голос тети Мажены резал слух.

"Она-то здесь откуда? — удивленно подумал Янек. — Это было так давно. В другой жизни".

— Янек, да ты спишь, бездельник! А уроки наверняка не сделал. Поднимайся немедленно!

Голос прозвучал над самым ухом, и Янек открыл глаза. Тетя Мажена стояла в комнате, уперши руки в бока и устремив на него гневный взгляд.

В комнате?! Янек вскочил с кровати.

С кровати?!

Янек растерянно осмотрелся. Он снова был в своей комнате, в Варшаве… в тысяча девятьсот восемьдесят втором году. На столе, как всегда в беспорядке, валялись школьные учебники и тетрадки. Над кроватью висел вырезанный из газеты портрет Пилсудского.

Янек бросил взгляд на шкаф и остолбенел. Из зеркала на него смотрел паренек лет пятнадцати от роду, со взъерошенной шевелюрой, в поношенных джинсах, свитере и кроссовках.

— Ай! — вскрикнул Янек, когда тетя Мажена ловко ухватила его ухо и, выкручивая, потянула наверх.

— Я сколько раз тебе говорила, чтобы в уличной одежде и обуви на постель не ложился! Ну-ка марш за стол и показывай, что на завтра задано!

Пани Гонсевская за ухо подтащила пасынка к рабочему столу и усадила на стул. Янек рассеянно посмотрел на часы. Три часа дня. Да, все так и было. Он пришел из школы, завалился на кровать… Пролежал минут пятнадцать, потом пошел на митинг, где его схватили полицейские. Потом его вызволил дядя Войтек. Потом…

"Неужели это все сон?!" — в отчаянии подумал он.

— Ты где витаешь? — Пани Гонсевская легким подзатыльником вернула пасынка к реальности. — Что у тебя задано на сегодня? Алгебра? Бери учебник и решай задачу. Только сейчас и при мне. И в ответы не подглядывай.

— Что? — Янек рассеянно посмотрел на мачеху.

— Я говорю, в ответы не подглядывай. Я же тебя знаю, хитреца. Подгонишь решение под ответ. А тебе нужно понять, как решаются задачи, а не сделать отдельный пример учителю на радость, иначе ничему не научишься.

— О, Матерь Божья, да ведь так оно и есть! — хлопнул себя по лбу Янек. — А я-то, дурак, так ничего и не понял. Мне надо позвонить, тетя Мажена.

Он подбежал к телефону и быстро набрал номер. Трубку на противоположном конце провода сняли почти мгновенно.

— Дядя Войтек, мне нужно срочно приехать! — выпалил Янек.

— Приезжай, — ответил знакомый голос.

Даже не положив трубку на рычаг аппарата, а просто бросив ее на журнальный столик, Янек метнулся к входной двери. Выбегая, Янек еще слышал, как тетя Мажена говорила по телефону:

— Войтек, ты уже вернулся? Вчера?

Красный двухсекционный "Икарус" невероятно медленно тащился по улицам Варшавы. Янек поминутно подпрыгивал, вскакивал, переходил на другое место, словно это как-то могло помочь автобусу ехать быстрее. Ну вот наконец остановка. Янек пулей вылетел на улицу и со всех ног бросился к дому дяди Войтека.

Дядя Войтек встретил его на пороге квартиры. Одет он был как обычно франтовато: мягкие туфли из кожи добротной выделки, безупречно отутюженные брюки, вельветовый пиджак и безукоризненно белая сорочка.

— Дядя Войтек, я все понял! — крикнул Янек.

— Проходи, — улыбнулся в ответ пан Басовский.

Следом за хозяином квартиры Войтек вошел в гостиную и, сбиваясь, затараторил:

— Я все понял, это обман, иллюзия! Это задача, которую нам дали, чтобы мы чему-то научились, поэтому и ответ неизвестен. Чтобы мы научились. И там была иллюзия, и здесь иллюзия. Нет разницы: белые, коммунисты, демократы; русские, поляки, немцы. Это все одно. И миры — одно. Разные задачи на одной странице учебника. Они просто хотят, чтобы мы поняли. Нас привели в тот мир, потому что это была другая задача, необычная. Чтобы мы как бы знали, что будет. Но на самом деле мы не знали. То, что мы видели, — это на поверхности. А на самом деле все не так. Это нам и хотели показать. А мы по глупости воевать полезли. Я к Пилсудскому побежал, отец то с Керенским, то с Маннергеймом дружил, Крапивин от одних к другим бегал. А надо было сразу понять, и все было бы хорошо. Надо было только понять.

Янек остановился. До него вдруг дошло, что он говорит по-русски. В голове мелькнула предательская мысль: "А вдруг и вправду сон? Боже, как глупо тогда я, должно быть, выгляжу перед дядей Войтеком. Да нет, не может быть. Все было слишком… реально".

Янек посмотрел на пана Басовского. Тот спокойно слушал мальчика и улыбался так, как улыбаются детям взрослые, которые все уже давным-давно поняли.

— Ну, раз понял, то пошли.

Басов подошел к Янеку, приобнял его за плечи и повел к дальней стене. Но стены уже не было. Там, где обрывался начищенный до блеска дубовый паркет гостиной, стелилась мягкая зеленая травка, а в отдалении виднелись покрытые снежными шапками вершины гор.

— Я это уже видел, — проговорил Янек, когда они ступили на траву.

— Конечно. Я тебе почти сразу показал, куда можно идти. А ты зачем-то семь лет между Туруханском и Магдебургом болтался.

Янек густо покраснел:

— Так это все было на самом деле?

— Ты мне пять минут назад доказывал, что все это иллюзия.

— Но это было?

— Конечно.

Они вместе подошли к краю обрыва. Янек ахнул — так невероятно красива была открывшаяся ему картина. Внизу, в живописной зеленой долине, плескались кристально чистые воды горного озера. Оглянувшись, он увидел, что квартира, из которой они ушли, исчезла. Сзади, насколько хватало глаз, простирались сочные зеленые луга. Справа на склоне стоял большой дом, построенный в полном соответствии с немецкими традициями: игрушка, собранная из белых квадратиков и треугольников, разделенных черными балками. Левое крыло дома занимала большая оранжерея с огромными окнами во всю стену. Во дворе располагались бассейн причудливой формы и небольшая взлетно-посадочная бетонная площадка, на которой стоял самолет, очень напоминающий реактивный сверхзвуковой истребитель конца двадцатого века.

— Вы здесь живете? — спросил Янек.

— Да.

— Красиво.

— Красиво, но это почти ничто в сравнении с красотами других миров.

— Почему же вы поселились здесь?

— В этом мире время течет так же, как и там, где жили вы, Мне не хотелось сильно отрываться от вас.

Басов неспешно двинулся к дому, и Янек зашагал за ним.

— А эти миры, о которых вы говорите, — как их увидеть?

— Когда будешь готов, не только увидишь, но и пройдешь туда.

— И по другим мирам можно будет ходить?

— Да.

— Без машины Алексеева?

— Машиной Алексеева управляли я и несколько моих помощников.

— Зачем?

— Терпение, юноша. Все узнаешь в свое время.

Некоторое время они шли молча. Потом Янек не выдержал:

— Как получилось, что я попал назад, к тете Мажене?

— Ты считал тот мир родным. Ты был привязан к нему, вот и вернулся в то состояние, которое считал "своим".

— А если бы я не позвонил вам? Не приехал?

— Остался бы решать задачки по алгебре с пани Гонсевской. Выбор есть всегда.

— Но ведь я не знал, что надо приехать?

— Приехал, значит, знал.

— Но мне никто ничего не сказал.

— У тебя была подсказка интуиции. Этого достаточно. Можешь считать, что это была еще одна задача — научиться слушать интуицию. Это всегда самый верный выбор.

— И тогда я бы не встретил вас? Не увидел бы этого мира? Не обрел бы способности ходить по мирам?

— Зато не потерял бы своего родного мира. А сейчас те связи для тебя оборваны. Даже если вернешься, останешься гостем. За выбор всегда приходится платить. Выбирая одно, теряешь другое. Кстати, насчет способности ходить по мирам не обольщайся. Ты еще вполне можешь привязаться к любому из миров и завязнуть там. Свобода и привязанности несовместимы. Ты сможешь ходить по мирам, только если будешь безразличен к каждому из них.

— Как обретается способность ходить по мирам?

— Она приходит после того, как ты осознаешь иллюзорность отдельных миров и начинаешь понимать единство Вселенной. Сейчас, когда ты это понял, тебе остался последний шаг — почувствовать себя частью всеобщего сознания, которое сотворило все эти миры. Как часть целого ты можешь присутствовать в любом месте, где присутствует целое. Это значит, что для тебя открыты все миры — от высших до низших.

— Интересно. И что теперь?

— Теперь ты волен делать что угодно.

— А можно, я останусь с вами?

Басов рассмеялся:

— Ну вот, только что ты освободился от целой кучи привязанностей и сразу начал формировать новые. Конечно, ты можешь остаться. А можешь уйти. Воля твоя. Этот мир неплох. Сейчас здесь две тысячи двести тридцать шестой год. Экологические проблемы решены. Проблема перенаселения решена. Проблема голода решена. Проблема бедности решена. Государственных границ тоже нет. А Алексееву этот мир так нравится, что он решил остаться тут насовсем.

— А вы?

— В отличие от Виталия Петровича я не привязан к этому миру. Я здесь просто временно обосновался. Как видишь, дом у меня неплохой. Место отличное. Это Швейцарские Альпы. Ты можешь оставаться здесь сколько хочешь. Ты, как и я, бессмертен, пока сам не решил покинуть свою физическую оболочку или изменить ее. Когда тебе исполнится тридцать три года, твое тело законсервируется.

— Почему тридцать три?

— К этому моменту завершается формирование всех энергетических центров.

— Но ведь в том мире мне было уже двадцать два. Почему сейчас мне снова пятнадцать?

— Потому что ты разочаровался в опыте последних семи лет. Когда физическое тело стало изменяться после смерти в том мире, твое сознание вернулось к тому моменту, с которого ты хотел начать все сначала. На самом деле это ошибка. Опыт, даже негативный, отвергать не стоит. Накопленный опыт — это и есть развитие сознания. Но раз уж так произошло, придется тебе снова проживать эти годы. Впрочем, во всем есть и хорошие стороны.

— Наши тела не стареют, потому что мы оторваны от родных миров?

— Чушь! Это объяснение я подсунул Алексееву, чтобы он не задавался лишними вопросами. Просто наши задачи требуют, чтобы мы не старели. Если не идешь наперекор Вселенной, ничего невозможного нет.

— У нас есть задачи? Какие?

— Слушай интуицию и поймешь. Она лучший советчик, чем я. Но пока, мне кажется, тебе лучше отдохнуть. Мой дом в твоем распоряжении. Виталий Петрович уже привез твоего отца. Думаю, вам будет о чем поговорить. Только не слишком перегружай его своими открытиями. Некоторых вещей, которые стали доступны тебе, он еще не понял.

— А вы?

— А у меня есть еще дела в других мирах.

— В тех, которые более прекрасны?

— Нет, в тех, которые ужасны. Прекрасные миры очень приятны для существования, но сознание там почти не развивается. Я предпочитаю двигаться быстро.

— Но разве вам надо еще развивать сознание?

— Сознанию всегда есть куда развиваться. Поговорим об этом позже. Вон, кстати, твой отец.

Янек посмотрел в сторону дома и увидел, что вышедший на крыльцо Чигирев, прикрывая глаза от солнца ладонью, смотрит на них. Мальчик хотел что-то сказать Басову, но того уже не было рядом. Игорь словно растаял в воздухе.

ГЛАВА 37 Крапивин

Канонада начала потихоньку смолкать. Изредка еще ухали отдельные орудия, но ставший привычным непрерывный грохот утих. Крапивин осмотрел в бинокль пространство перед позицией. Весь Сиваш, насколько хватало глаз, был покрыт трупами. И это только те, что плавали на поверхности. Представить, сколько ушло под воду, было просто невозможно.

"Господи, — подумал полковник, — опять горы трупов. Ну почему повороты истории всегда связаны с массовыми убийствами?! Да, конечно, если бы я не сделал того, что сделал, кровь лилась бы сейчас по всему Крыму. Тысячи и тысячи людей, не успевшие эвакуироваться в Турцию, — я их спас. Я дал им возможность жить на маленьком клочке земли так, как они считают нужным. По сравнению с эмиграцией это просто чудо, но за это чудо заплатили те, кто штурмовал Крым. Что ж, как говорит Игорь, если они взяли в руки ружья, пусть не удивляются, что по ним откроют ответный огонь. Но не так я хотел повернуть ход истории. Я в очередной раз выполнил поставленную передо мной задачу и в очередной раз вижу множество людей, погибших по моей вине. Чтобы они не воевали друг против друга, а сотрудничали. Возможно ли это?"

— Ваше высокоблагородие, вас их превосходительство генерал Слащев к аппарату просят, — доложил денщик.

Коротко кивнув, Крапивин направился в блиндаж. Подняв трубку, он доложил:

— Полковник Крапивин у аппарата.

— Как обстановка? — услышал он ровный голос генерала Слащева.

— Атака отбита, ваше превосходительство. Да это уже и не атака была, а так, жест отчаяния. Похоже, красные выдохлись.

— Да, на Перекопе то же самое. У меня для вас две хорошие новости, полковник. Во-первых, полчаса назад разведка донесла, что красная конница ударила в тыл своим союзникам махновцам и почти всех вырезала.

"Это должно было произойти после взятия Крыма", — прикинул Крапивин.

— Значит, на ближайшее время они решили отказаться от взятия Крыма и стали укреплять свою власть на остальной территории, — вслух произнес он.

— Я тоже так думаю. Считайте, что первый раунд мы выиграли.

— Они не оставят нас в покое надолго.

— Конечно. Но мы получили необходимую передышку и сможем еще лучше подготовиться к обороне. Все это благодаря предоставленной вами информации. Вы поддержали меня на совещании у барона, благодаря чему он утвердил мой план. Спасибо вам.

— Рад стараться, ваше превосходительство. План был целиком ваш, я лишь поддержал его данными агентуры…

— Вадим Васильевич, вы внесли большой вклад в наше общее дело, — прервал его Слащев. — Барон Врангель удовлетворил мое ходатайство о присвоении вам чина генерал-майора. Поздравляю вас, генерал.

— Благодарю вас, ваше превосходительство.

— Благодарить будете после. Ваша миссия на Сиваше завершена. Немедленно отправляйтесь в Симферополь для участия в совещании высшего командного состава.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— Я думаю, будет лучше, если вы заранее будете знать тему совещания, — после небольшой паузы продолжил Слащев. — В настоящее время, как вам известно, провозглашено создание независимой республики юга России. Республика уже признана Англией, Францией, Северо-Американскими Соединенными Штатами, Германией и Австрией. Хотя мы не отказываемся от своих планов очистить всю территорию России от большевиков, сейчас уже ясно, что в ближайшее время этого не удастся сделать. Поэтому наша задача — сформировать вооруженные силы нового типа для обороны Крыма как территории независимого государства. Эта армия будет существовать параллельно с Добровольческой до тех пор, пока мы не вернем себе всю Россию. Вопросы обороны не должны мешать работе по восстановлению экономики подконтрольной нам территории. Добровольческая армия отныне будет существовать как настоящая общественная организация, подобно финскому Шюцкору. Барон Врангель принял на себя обязанности президента страны и предложил мне пост военного министра. Вам я предлагаю должность начальника Службы разведки и контрразведки. ОСВАГ показал себя не лучшим образом и будет переформирован. Новую службу возглавите вы.

— Благодарю вас, ваше превосходительство. Я так понимаю, что о прямых выборах президента речи не идет?

— Вы что, издеваетесь, генерал? — раздраженно спросил Слащев. — У нас тут либералов не водится. Потому Крым и не будет английской колонией, как Петроград. Назначим коллегию выборщиков, которые дадут барону диктаторские полномочия на семь лет. Потом продлим их, чтобы союзники не слишком возмущались. И так до восстановления монархии в России. Не предлагать же наследникам дома Романовых править в Крыму! Они должны вернуться в объединенную Россию. Сейчас поезжайте в Симферополь. Я надеюсь, что немедленно по прибытии вы явитесь ко мне с предварительными предложениями по организации вашей службы.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — ответил Крапивин и повесил трубку. — Ну нет, генеральство — это и впрямь не для меня, — проворчал он. — Сейчас такие политические игры начнутся, что…

— Ну, так поехали, — предложил ему Басов.

Крапивин резко обернулся. Игорь в полевой форме полковника российской армии сидел за его рабочим столом и широко улыбался.

— Как ты здесь очутился?

— Как всегда, за счет искривления пространства. Ну что, пошли? Свою задачу ты выполнил. Крым отбился. Люди, которых ты хотел спасти, — спасены. Они даже не изгнаны с родины. Предоставь все остальное им самим. В конце концов, мы не поводыри, мы те, кто не дает упасть. Пошли. Вокруг еще множество миров. Стоит ли привязываться к одному?

— Пошли, — согласился Крапивин.

Басов поднялся. Вместе Крапивиным они вышли из блиндажа, но вышли не в окоп, как ожидал спецназовец, а на склон, устланный мягкой зеленой травой. Прямо перед ними в невероятно красивой долине сверкали воды кристально чистого озера, а за ним стояли горы с вершинами, покрытыми снегом.

— Господи, какая красота! — вырвалось у Крапивина. — Где мы?

— Швейцарские Альпы. Это мир возможного будущего, вполне приятный и комфортный. А вот мой дом. Здесь мы сможем отдохнуть и обсудить дальнейшие планы. Сергей и Янек уже здесь.

— Сергей же был отравлен в Петрограде в прошлом году!

— Да, а Янек погиб в бою под Варшавой четыре месяца назад. А тебя, кстати, только что убил шальной снаряд на Сиваше. Мы с Алексеевым решили, что мистическое исчезновение трупов не очень хорошо влияет на аборигенов. Мы научились создавать копии наших тел на белковой основе, которые остаются в покинутых вами мирах. Так что первый мэр Петрограда Сергей Чигирев был с почестями похоронен в Петропавловской крепости, а капитан Ян Гонсевский — на военном кладбище под Варшавой.

— Значит, мы все умерли, — хмыкнул Крапивин.

— Умирать иногда полезно, это очень хорошо очищает сознание от шелухи. Даже я, как ты помнишь, не избежал смерти. Но сказать, что ты умер, будет натяжкой. Ты ведь просто ушел, вполне осознанно. Вот Чигирев действительно был отравлен, а Янек пал в бою. Ладно, пошли в дом.

Обстановка дома была очень рациональной, но в то же время изысканной. Внутри дом практически не имел прямых линий и острых углов. Пространство словно разворачивалось перед гостем, то сужаясь, то расширяясь. Мебель тоже была вся какая-то обтекаемая, легкая, созданная из неизвестных, очень приятных на ощупь материалов. Под ногами у вошедших мягко пружинило покрытие, больше всего напоминающее траву. Воздух в доме был необычайно свеж и напоен ароматами трав. Среди этого уюта Крапивин почувствовал себя неловко в своей допотопной полевой форме, провонявшей порохом. Чигирев и Янек встретили его в гостиной. Оба были одеты в костюмы из какой-то мягкой ткани, очень напоминающие костюмы космонавтов будущего в фильмах двадцатого века. Спецназовца удивило, что Янек снова стал пятнадцатилетним мальчиком.

— Вадим! — воскликнул Чигирев, поднимаясь с места. — Ну наконец-то!

— Здравствуйте, дядя Вадим, — подошел к нему Янек. — Вас тоже убили?

— Нет, он сам ушел, — ответил за друга Басов. — Я ему помог.

— Из какого вы года? — спросил Чигирев.

— Тридцатое ноября двадцатого года, — сообщил Крапивин. — Как раз закончилась битва за Крым. Мы не пропустили красных. Создали республику юга России. Врангель стал ее президентом… вернее, диктатором. Все, как мы с тобой планировали.

— Поздравляю! — воскликнул Чигирев. — А что там в Петрограде? Янек мне сказал, что после моей… гм, смерти мэром стал Игнатов. И что он подписал-таки с англичанами договор об аренде Петрограда. Похоже, Питер для них лакомый кусочек. Что было дальше, Янек?

— Дальше англичане перебросили в Питер еще больше войск. К августу двадцатого Юденич отступил и удерживал только линию Шлиссельбург — Волхов — Луга — Чудское озеро. Ту самую, на которой вы еще весной девятнадцатого приказали строить укрепрайоны. Англичане вроде даже помогали ему оружием и войсками. А дальше я и сам не знаю.

— Они продержались до ноября двадцатого, — продолжил Крапивин. — Красные не смогли взять линию с ходу и перебросили силы против Врангеля.

— Боюсь, что теперь они снова постараются взять Питер, — грустно заметил Чигирев.

— Скорее всего, — согласился Крапивин.

— Спокойствие, друзья мои, — поднял руки Басов. — Скоро приедет Алексеев, и мы все узнаем. Мы с ним усовершенствовали аппарат настолько, что теперь можем смотреть, как развиваются события в других мирах, как в кино, даже не проникая туда. Правда, просматривая события, мы все равно лишаемся возможности вернуться назад. Но мы сделали все, что в наших силах. Теперь предстоит увидеть последствия.

— Это отец поменял события, освободил Петроград, — насупился Янек. — Дядя Вадим отстоял Крым. А мне так ничего и не удалось.

— Ты убил Сталина, — напомнил Чигирев. — Это обязательно повлияет на мировую историю. Вот только мне хотелось бы знать, сыграл ли какую-либо роль Игнатов в моем отравлении. Интересно, он знал, что меня убьют?

— Знал, да не знал, — усмехнулся Басов. — Он был завербован англичанами и о твоей позиции сразу известил консула. После этого тебя и решили отравить. Конечно, о том, что тебя убьют, ему никто не говорил… Но как умный человек он должен был догадываться об этом.

— Вот Иуда! — с чувством произнес Чигирев. — Я ведь спас его когда-то вместе с семьей.

— Не суди людей за их слабости, лучше помоги им обрести силу и использовать ее по назначению, — ответил Басов. — Ладно, ребята, соберемся здесь же через два часа, а то у Вадима шинель просто кишит вшами. Держу пари, он мечтает о горячей ванне и сытном обеде. Идем, Вадим, я покажу тебе твои комнаты.

ГЛАВА 38 Просмотр

Крапивин спустился в гостиную. Чигирев и Янек по-прежнему сидели там и о чем-то тихо беседовали.

— Ну, ребята, мне кажется, вам впервые удалось найти общий язык! — хохотнул Крапивин, опускаясь на диван. — А то в прошлые разы как ни видел вас вместе, так обязательно в ссоре.

— И не только при тебе, — усмехнулся Чигирев. — Проблема отцов и детей не простая, знаешь ли. Тем более что я действительно сглупил в свое время, когда отдал Янека на воспитание в Польшу.

— Ну, чего уж теперь. После драки кулаками не машут, — заметил Крапивин.

— Это точно, — согласился Чигирев.

— Вы давно здесь? — Крапивин разгладил несуществующие складки на своем "космическом" костюме.

— Меня сюда привез Алексеев часа за три до твоего прихода. А где-то через час Басов Янека привел.

— Вот как? Значит, для тебя всего три часа назад был ноябрь девятнадцатого, и мы с тобой только что расстались?

— Да. Кстати, когда Алексеев вез меня сюда, он обмолвился, что Басов знал о нашем эксперименте задолго до того, как ты пригласил его в проект.

— Что?! — Крапивин чуть не подпрыгнул на месте. — Это невозможно. Проект был абсолютно засекречен. Я совершил должностное преступление, рассказав Игорю о деталях эксперимента. Об "окне" вообще знал строго ограниченный круг лиц, имевших допуск…

— Вадим, ты хочешь сказать, что Игорю нужен какой-то там допуск? Это человек, который в любой момент появляется в любой точке мира.

— Но ведь это связано с аппаратом. Они с Алексеевым открыли способ перемещаться по мирам…

— Аппарат Алексеева позволяет проходить по мирам, но только в те же географические точки, — возразил Чигирев. — Я умер в том мире у спуска к Лебяжьей канавке и очутился на том же самом месте в две тысячи пятом году. Там меня встретил Алексеев и переместил в этот мир, но снова на то же место. Для того чтобы добраться сюда, нам потребовался гравилет и больше часа времени. А вот Янека Басов забрал в Варшаве и переместил сюда мгновенно. Тебя, как я понимаю, он тоже не вез из Крыма на гравилете. Кроме того, Алексеев намекнул, что Басов как-то влияет на сам аппарат. И вспомни вот еще о чем. Когда вы с ним встретились по дороге в Киев в тысяча шестьсот втором году, на тебя готовилось покушение, и он спас тебя. Не слишком ли это была удачная встреча для простого совпадения? Не появись он тогда, ты был бы мертв, как и ребята из твоего отряда. Что-то не верится мне, что на огромных просторах Речи Посполитой он совершенно случайно оказался именно в этом месте именно в это время. Даже аппарат не позволил бы ему так высчитать место встречи, а ведь Алексеев тогда еще был у Селиванова. И еще: Басов легко согласился участвовать в эксперименте. Слишком легко для такого человека, как он.

— Что ты хочешь сказать? — насторожился Крапивин.

— Басов сам ставил на нас эксперименты. Наблюдал за нашим поведением, как ученые наблюдают за подопытными крысами. И он не тот человек, за которого себя выдает.

— Чушь! — воскликнул Крапивин. — Я знаю его с начала восьмидесятых. Знал за двадцать с лишним лет до того, как начался этот чертов эксперимент. Конечно, он очень сильно изменился. Но это он, я знаю точно.

— Значит, он изменился значительно сильнее, чем ты предполагал, — заключил Чигирев.

— Заждались? — в комнату вошел Басов в сопровождении Алексеева. — А мы с Виталием Петровичем небольшой просмотр для вас подготовили. Почти месяц работы. Цените!

— Что, опять в параллельный мир ходили? — спросил Крапивин.

— Да, фильм монтировали, — ответил Басов. Алексеев раскрыл свой ноутбук.

— Игорь, нам надо серьезно поговорить, — произнес Чигирев.

— После, — отмахнулся Басов.

— Игорь, есть вещи, которые….

— Я сказал: после. — В голосе Басова зазвучали стальные нотки. — Я знаю, о чем вы хотите побеседовать, но вначале демонстрация. Вернее, две. Они нужны нам как раз для разговора. Наберитесь терпения. Виталий Петрович, прошу вас.

Алексеев нажал кнопку на клавиатуре, и в дальней части комнаты стал сгущаться белый туман. Постепенно туман стал густым, как сметана, а потом вдруг рассеялся. На его месте возникло трехмерное изображение. По заснеженному полю на позиции бежали цепи солдат и падали под ураганным огнем пулеметов. Изображение увеличилось. Собравшиеся увидели крупным планом атакующих красноармейцев. Потом зрители увидели обороняющихся — солдат в русской военной форме. А когда невидимый оператор показал батарею, поливающую картечью пехоту, Крапивин воскликнул:

— Англичане!

— Точно, — подтвердил Чигирев. — Это Лужский укрепрайон. Я инспектировал его незадолго до того, как меня отравили.

— Да, это он, — подтвердил Басов. — Как вы и предполагали, не сумев взять Крым, красные бросили силы на Петроград. Но время для штурма они выбрали неудачно, как раз грянули морозы. Короче, они допустили ту же ошибку, что и Сталин в тридцать девятом, когда послал войска в Финляндию. А Юденич с англичанами хорошо сумел подготовиться к обороне, и англичане в этот раз не подвели. Получив Питер, они вцепились в него мертвой хваткой: все-таки контроль над Балтикой. Наступление было отбито. Впрочем, что это я в роли гида выступаю? Давайте вы, Виталий Петрович.

Изображение изменилось. Посреди огромной толпы на импровизированной трибуне выступал Троцкий. Он что-то страстно доказывал собравшимся.

— Это митинг в Москве. Троцкий призывает всех на борьбу с крестьянскими восстаниями, — пояснил Алексеев. — К весне двадцать первого положение Советов стало совсем печальным. Голод по всей стране, восстания в воинских частях. Кронштадтского мятежа не было, но зато было восстание моряков в Архангельске под теми же лозунгами. Советское правительство и думать забыло о штурме Крыма и взятии Петрограда. Опасались только белого десанта в Анапе и Одессе. Но у Врангеля были свои проблемы.

Изображение снова изменилось. На морской набережной какого-то курортного города митинговали белогвардейцы.

— Голод, — пояснил Алексеев. — Армия совершенно разложилась. Если бы не продовольственная помощь из Франции и не решительные меры Слащева, Крым мог бы пасть и без штурма. О наступлении в таких условиях нечего было и думать. Врангель сократил армию до минимума и использовал Добровольческую армию для восстановления экономики. Части были брошены на строительство оборонительных сооружений, восстановление разрушенных промышленных предприятий Крыма и строительство новых. Продовольствие распределялось только по карточкам. Инфляция была огромной, но голода удалось избежать. В этот период социалистические методы распределения и руководства экономикой в Крыму стали чуть ли не популярнее, чем в Советской России, несмотря на суровый полицейский режим. Так они и выжили, но продолжать войну ни красные, ни белые уже не могли. В июне двадцать первого года открылась Стокгольмская конференция по русскому наследству.

Картинка снова изменилась. Теперь в огромном зале с готическими окнами за длинным столом сидели мужчины в военных мундирах и смокингах.

— Врангель, — заметил Крапивин. — И Чичерин тут.

— А еще, рядом с лордом Керзоном, сэр Блейк, который меня отравил, — добавил Чигирев. — А вот тот толстяк с бородкой — это тот самый Игнатов.

— А вон Пилсудский! — вскричал Янек.

— Совершенно верно, — подтвердил Алексеев. — А еще на конференции были представители Франции, Америки и Японии. А также главы Литвы, Латвии и Эстонии. Впрочем, основной тон на конференции задавали англичане. Они заставили Врангеля признать суверенитет Польши, Литвы, Латвии и Эстонии. Кроме того, в счет долгов царского правительства была признана аренда Британией Петрограда и прилегающих земель на девяносто девять лет. В обмен Крым получил гарантии безопасности от стран Антанты. Было подписано соглашение о прекращении огня между белой и Красной армиями. Признать друг друга РСФСР и Республика Юга Росиии, разумеется, отказались. Крым принял на себя все долги царского правительства и белых армий. В обмен он получил все российские военные и гражданские корабли, находившиеся вне советских вод, все зарубежные активы и собственность Российской империи. Кстати, захваченный англичанами в Кронштадте Балтийский флот после долгих препирательств тоже был передан Крыму. Это сделало Республику Юга России сильной морской державой. Врангель объявил, что любой желающий, рожденный гражданином Российской империи, может получить гражданство Республики Юга России. Британцы были более консервативны. Они дали статус жителей Петрограда только тем, кто проживал на арендованных территориях до первого апреля девятнадцатого года или имел там недвижимость. Зато эти люди получили все права подданных британской короны. После этого началось восстановление.

Перед собравшимися замелькали картины многочисленных строек, возрождения разрушенных заводов и фабрик. Люди в русской солдатской форме без знаков отличия месили глину, клали кирпичи, укладывали рельсы. Потом зрители словно пронеслись по улицам городов с многочисленными магазинчиками, лавками, кафе и ресторанами.

— Обратите внимание, на предыдущей картине вывески были с ятями и твердыми знаками в конце слов, а здесь — без них, — заметил Чигирев.

— Действительно, — улыбнулся Алексеев. — А ведь это снято в Советской России, Крыму и Петрограде. Впрочем, различия были, и весьма существенные. На территории, где установилась советская власть, ввели нэп. Вы про него все знаете, и рассказывать подробно о нем я не буду. В Крыму Врангель все же сумел прийти к выводу о необходимости рыночных реформ.

Перед собравшимися возникли картинки крымских городов, где шло весьма интенсивное строительство.

— Врангель принял достаточно либеральное гражданское законодательство, — продолжил Алексеев. — Оно стимулировало частную инициативу. Кроме капиталов русских дворян и предпринимателей, оставшихся за границей, на полуостров пришли и иностранные инвестиции. Начался настоящий экономический бум. Впрочем, Крым действительно стал островком старой русской культуры. Здесь сохранились не только старый алфавит и календарь, здесь были воссозданы обычаи и уклад дореволюционной России. Да и законы здесь преимущественно действовали еще имперские. А вот в Петрограде дела шли иначе.

Теперь зрители видели панораму Невского проспекта, по которому фланировала богато одетая публика. По трамвайным путям с лихим звоном летел трамвай. Крапивин непроизвольно отшатнулся: ему показалось, что трамвай сейчас выскочит в гостиную и задавит его.

— Я еще понимаю, почему половина вывесок и реклам на английском языке, — заметил Чигирев. — Но откуда столько вывесок с иероглифами?

— Благодаря политике британских властей город начал быстро превращаться в космополитический мегаполис, — объяснил Алексеев. — Сюда устремились предприниматели со всего мира. Петроград восстановил свои позиции как финансовый центр. Благодаря притоку капиталов начала возрождаться промышленность. Опасность агрессии со стороны Советов, конечно, несколько сдерживала инвестиции, но налоги были настолько низкими, что желающих рискнуть хватало. Между прочим, бывшие подданные империи, которые не остались на советской территории, разделились. Монархисты и поборники русских традиций переехали в Крым. Там установились очень жесткие законы, пресса была под строгой цензурой, власти активно боролись с игорным бизнесом, проституцией… да и вообще с любой вольностью нравов. А вот либералы, западники и прожигатели жизни предпочли Петроград. Здесь соблюдались все гражданские свободы. Город жил не только по григорианскому календарю, но и в полном соответствии с нравами западного мира. Ну и казино и прочих сомнительных радостей жизни здесь хватало в избытке. Между прочим, в Крыму процветал антисемитизм и на государственном, и на бытовом уровне. А в Петрограде… Город-космополит есть город-космополит, и капитал всех имперских евреев сосредоточился на берегах Невы. Ага, вот, обратите внимание. Важный момент. Это не карнавал. В мае двадцать четвертого года городу было возвращено название Санкт-Петербург.

— И слава Богу, — заметил Чигирев.

— Действительно, Петербург есть Петербург, — поддержал его Басов. — Но вы обратите внимание, как проходит празднество. Всего три года назад окончилась Гражданская война, а это уже смесь ночного Парижа и Рио-де-Жанейро.

— А теперь вернемся в Москву, — предложил Алексеев.

На трибуне какого-то партийного съезда выступал Троцкий.

— Естественно, после смерти Ленина между вождями партии началась борьба за власть. Но благодаря вам, Янек, среди них не было Сталина. Поэтому произошло вот что.

Зрители увидели картины многолюдных митингов. Потом какие-то выборы. Потом снова митинги, которые разгоняла милиция и армия. Потом вдруг все переменилось. Не было больше митингов и драк с милицией. На перекрестках Москвы стояли броневики, а улицы патрулировали кавалеристы и чекисты в кожанках.

— Троцкий получил большинство при партийном голосовании, — пояснил Алексеев. — В отличие от Сталина, кстати, который в нашем мире подтасовал итоги партийного референдума. Бухарин, Томский, Рыков, Каменев и другие попытались устроить переворот. Но Троцкого поддержали Дзержинский и Фрунзе. К двадцать восьмому году этот триумвират одержал полную победу. Все главные политические оппоненты сидели в тюрьмах. Остальные подчинились новой власти.

— Минуточку! — воскликнул Крапивин. — Но в нашем мире Фрунзе и Дзержинский умерли к двадцать восьмому году.

— Значит, в этом мире не было того, кто помог им отправиться на тот свет, — усмехнулся Басов. — Не ты ли тому причиной, Янек? Впрочем, туберкулез есть туберкулез. Дзержинский умер в двадцать девятом году и, похоже, без посторонней помощи. Это его похороны вы видите сейчас. А вот Фрунзе очень подозрительно разбился на самолете в тридцать втором, когда летел инспектировать войска Одесского военного округа. Вот теперь хоронят его. Ничего не поделаешь, на вершине власти есть место только одному.

— Судя по всему, у Врангеля, пока большевистские вожди боролись за власть, был соблазн высадить десант, — снова вступил в разговор Алексеев, — но Англия и Америка не позволили ему это сделать. По крайней мере та