Каково быть Анной? [Екатерина Константиновна Гликен] (fb2) читать постранично

- Каково быть Анной? 2.24 Мб, 5с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Екатерина Константиновна Гликен

Настройки текста:




Екатерина Гликен Каково быть Анной?

– Ну, уходи ж ты от него! – Ольга делала припарки подруге своей, Анне Сергеевне. – Уходи, ведь так нельзя. Я уже не только о том говорю, как ты завтра детям своим покажешься. Да уже вопрос стоит, доживёшь ты до этого завтра или он убьёт тебя!

Анна Сергеевна молчала. Она сидела у окна, подняв лицо к свету, чтобы Оленьке удобно было прикладывать к уголку её глаза вату, смоченную бадягой, чтобы синяк скорее рассосался. К детям ей действительно назавтра идти было стыдно. Анна Сергеевна работала учительницей. Учительницей младших классов. Ну, ничего, она попросит Оленьку, и та с утра пораньше хорошенько накрасит её. Всё-таки макияж творит чудеса с изъянами женского лица. Нехорошо только, что переносица распухла. Ну, да что уж. Мало ли что бывает. Анна Сергеевна уже и историю придумала. Ловко получилось, хорошая история.

– А куда ж я уйду, Оленька? – спросила подругу Анна Сергеевна.

– Ну, сначала ко мне, у меня поживёшь.

– А потом?

– Ну-у, до потом надо дожить ещё. В конце концов, детей нет, ничего, комнату снимешь, первое время я помогу.

– Тяжело, – вздохнула Анна Сергеевна.

– А сейчас не тяжело? – Ольга удивлённо расставила руки. – Каждую неделю новый фингал. У тебя рак от этих побоев будет, или он тебя однажды убьёт или инвалидом сделает! Это не тяжело тебе?!

Анна Сергеевна уронила голову на руки и тихо заплакала.

– Ну, ладно, прости. Перестань. Ну, чего ты плачешь, жива ведь. Финик твой замажем… Помнишь, как мы с тобой однажды тебя мазью намазали, думали, лицо вместе с синяком рассосётся? Что это было? Дед мой колени ею мазал?

Анна Сергеевна перестала плакать. И рассмеялась вместе с подругой, вытирая ладонью набежавшие слёзы.

Анна Сергеевна росла в интеллигентной семье. Папа профессор, мама лаборант. С утра до ночи в доме гостили друзья, комнаты были полны разговорами о науке. В её семье обожали всевозможные теории и рассуждения, презирая от души творчество во всех его проявлениях. Люди пишущие, рисующие, сочиняющие – тунеядцы, язва на теле общества, вредители. Их клеймили каждый раз в компании, насмехаясь над свежими выпусками газет и журналов с сообщениями о достижениях разношёрстной гуманитарной шушары.

И Анна Сергеевна насмехалась, хоть и маленькая была, а смеялась заливисто, часто не понимая, над чем. Ей, тогда ребёнку, всё было ясно по интонациям, по словечкам, по позам взрослых: вот сейчас что-то прочли, её папа закатил глаза к потолку и язвительно сказал, что такой-то молодец. Значит, настало время смеяться. Вот мама необычайно высоким и заботливым голосом спрашивает о ком-то, значит – пора.

Вечером Аннушку прогоняли спать. Она уходила к себе в комнату. И садилась рисовать. Рисовала долго, исчерчивала тетрадки, которые находила. Выводила линии и зигзаги в дневнике. Размалёвывала поля в учебнике. До усталости, до изнеможения. Закончив, откидывалась на подушки кровати, словно только что вернулась с тяжёлой взрослой работы.

Она и не знала тогда, что то, что делает – и есть творчество. Первым об этом узнала мама. В общем-то, Анна Сергеевна и не скрывала своих занятий. Однако, мама как-то полезла в её сумку за ручкой, расписаться в квитанции и обнаружила ЭТО…

Как она кричала, бедная её мама. Хваталась за волосы, тяжело дышала, металась по комнате и кричала, кричала, кричала…

Анна Сергеевна тогда не поняла, что произошло, но поняла, что сотворила что-то совершенно ужасное, хотя и не догадывалась о своём преступлении. Всем ужасом своего предательства она прониклась позже, когда её наказал отец.

Мать не заступилась. К гостям её больше не звали. Казалось, родители стеснялись Аннушку, за неё было словно неудобно. Нет, с ней обращались ласково, не ругали больше, но как-то слишком ласково, будто бы она стала больна.

Чем большее чувство вины испытывала Аннушка, чем больше тяготил душу неведомый проступок, тем больше она рисовала. Её уже было не удержать: она рисовала в тетрадях, дневнике, учебниках, на коленях, на левой руке, на обоях, на парте… Это занятие, и только оно одно, отвлекало от гнетущего, жалящего чувства вины, помогало забыться…

Родители старели. Аннушка росла, а вместе с ней и чувство неизбывной вины и стремление заглушить эту боль. Аннушка уже становилась похожей на женщину, наливалась соком, и чёрным ядом разливалась в ней ненависть к себе, желание скрыть своё преступление от мира, и дивными цветами покрывалось всё, до чего она дотрагивалась: на всём появлялись миры и изящные оттенки, изогнутые линии связывали несуществующие и знакомые лица… И чем дальше, тем больше хотелось Аннушке стать нормальной, как все, хотелось, чтобы мир её принял, чтобы признал своей…

Из всех кавалеров она безошибочно выбрала Его. Красивого неудачника из соседнего подъезда. Школьного хулигана, задиру, познавшего после девятого класса все виды заработка и подработок, от законных способов до неприлично тайных. Ему, нормальному, не читавшему в жизни лишнего, не смотревшему ничего, кроме того, что