Падение Левиафана [Джеймс Кори] (fb2) читать онлайн

- Падение Левиафана [Группа «Исторический роман»] (а.с. Экспансия -9) 1.99 Мб, 474с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Джеймс С. А. Кори

Настройки текста:



Лаконийская империя пала, и тысяча триста солнечных систем освободились от власти Дуарте. Но проснулся древний враг, уничтоживший создателей врат, и опять началась война против нашей вселенной.

Элви Окойе выполняет отчаянную научную миссию, выясняя, кем были создатели врат и что их уничтожило, невзирая на то, что подвергает опасности и себя, и детей, наполовину «чужих», которым приходится выносить все тяжести ее исследования. По безбрежным населенным людьми системам рыщет полковник Алиана Танака, охотится за пропавшей дочерью Дуарте, Терезой... и самим поверженным императором. А на «Росинанте» Джеймс Холден и его экипаж пытаются выстроить будущее человечества на руинах и обломках того, что осталось.

Пока невообразимые силы готовятся аннигилировать весь род людской, Холден с кучкой неожиданных союзников обнаруживают последнюю, отчаянную возможность, шанс объединить все человечество, обещающий свободу огромной галактической цивилизации, жизнь без войн, без фракций, лжи и секретов — в случае победы.

Но победа, возможно, обойдется человечеству дороже, чем поражение.


Джеймс Кори

Падение Левиафана

Экспансия №9


Вы читаете уже девятую книгу, а потому она посвящается вам.


Пролог

Вначале был человек по имени Уинстон Дуарте. А потом человека не стало.

Последние мгновения Дуарте были банальны. Он сидел на диване в своем кабинете, в самом сердце Дома правительства. В рабочий стол лаконийского дождевого дерева, зернистого, как осадочная порода, был встроен экран, где тысячами, соперничая за внимание, отображались отчеты. Отлаженный механизм империи неспешно двигался к цели, с каждым поворотом колес работал все более гладко и точно. Дуарте изучал доклады службы безопасности Оберона, где губернатор в ответ на действия сепаратистов стал набирать в силовые структуры людей из местных. Тереза, единственная дочь Дуарте, отправилась в очередной запретный поход за территорию. Дуарте считал, что такие одиночные вылазки на природу, не попадающие, как думала его дочь, в поле зрения бдительной лаконийской охраны, полезны и важны для ее развития, и наблюдал за ними не только снисходительно, но и гордо.

Совсем недавно он поведал Терезе о грандиозных планах — она станет второй пациенткой Паоло Кортасара, и ее сознание откроется и углубится, как у самого Дуарте. Она присоединится к отцу и будет жить, возможно, не вечность, но бесконечно долго. Пройдет еще сто лет, и они будут все так же править империей человечества. Тысячу лет. Десять тысяч.

Если только...

Требовалось преодолеть огромное сопротивление. «Если» было огромно. Если он сумеет противостоять привычке людей к самоуспокоенности. Если сможет убедить огромное и бестолковое сборище людей — человечество — в том, что нужно действовать, чтобы избежать участи своих предшественников. Либо они сделают все возможное, победят тьму третьей стороны кольца врат, либо все погибнут от рук этой тьмы.

Эксперименты в системе Текома были подобны всем значительным шагам в истории человечества. Начиная с того момента, как первое млекопитающее решилось встать на задние лапы, чтобы выглянуть из травы. Если все получится, мир снова станет другим. Одно всегда приходит на смену другому. Это совершенно не удивительно.

В те последние свои мгновения Дуарте потянулся за чаем, но одно из новых и странных чувств, подаренных доктором Кортасаром, позволило ему заметить, что чайник уже остыл. Осознание молекулярной вибрации было схоже с физическим ощущением тепла и описывало ту же материю. Но простое человеческое чувство было как игрушечный свисток по сравнению с симфонией глубины обновленного сознания Дуарте.

И последний миг наступил.

Когда Уинстон Дуарте решил вызвать камердинера и потребовать свежий чай, и уже потянулся за пультом, его разум разлетелся как куча соломы, взметенная ураганом.

Пришла боль, огромная боль. Но того, кто мог ее чувствовать, больше не было, поэтому она быстро угасла. Не осталось ни форм, ни сознания, исчез тот, чьи мысли всплывали и затухали. Нечто более тонкое, хрупкое и изящное неизбежно погибло бы. Цепь понятий и представлений, составляющих Дуарте, разлетелась в клочья, но не плоть, в которой он существовал. Тонкие потоки энергии в его теле, разрушая связи, перешли в шторм невидимой турбулентности. А потом, когда некому стало их воспринимать, они начали замедляться и наконец замерли.

Тридцать триллионов клеток организма Дуарте продолжали потреблять кислород из состава жидкости, бывшей до тех пор его кровью. Те структуры, что когда-то были нейронами, объединились, словно собутыльники, поднимающие стаканы одновременно, сами того не замечая. И возникло нечто новое. Не привычно вещественное — в образовавшейся пустоте появилась только схема, контур. Не танцор, а танец. Не вода, а водоворот. Не сознание и не человек. Появилось нечто.

Когда начало возвращаться сознание, первыми появились краски. Синяя, но без слова для названия синевы. За ней красная. Потом белый цвет, тоже что-то значивший. Как фрагмент понятия. Снег.

Пришла радость и длилась дольше, чем страх. И само собой неизвестно откуда принеслось глубокое, бурное изумление. А структуры возникали и исчезали, соединялись и расходились. Часть из них распадалась медленнее, иногда они связывались друг с другом, иногда держались из-за этого дольше.

Как младенец, постепенно соединяющий зрительный образ, осязание и ощущения собственных мышц в одно целое, еще не названное «стопа», эти клочья сознания, коснувшись вселенной, начали формировать некое понимание. Это нечто ощутило свою неуклюжую, грубую телесность, проталкивающую химические вещества в широкие прогалы между клетками. Оно чувствовало пульсирующую вибрацию, окружавшую кольцо соединяющих миры врат, думало о язвах и ранах. Оно что-то чувствовало. Оно что-то думало. Оно вспоминало, как помнить, и опять забывало.

У него была причина и цель. Нечто для оправдания зверств, совершенных, чтобы избежать худшего. Он предал свой народ. Он устроил заговор против миллиардов. Приговаривал к смерти тех, кто был ему верен. Да, причина была. Он вспомнил. И забыл. И он заново открыл для себя великолепное сияние желтого, целиком погрузившись в новое ощущение.

Голоса доносились до него как симфонии. Доносились как кваканье. Он был поражен, обнаружив, что существует, и что он — это он. Что-то он обязан был сделать. Кажется, спасти человечество. Что-то грандиозное до абсурда.

Он забыл.

«Вернись, папочка, не оставляй меня».

Он привычно сосредоточился на дочери, как в те давние времена, когда в младенчестве она спала рядом с ним. Дочь хныкала, и он просыпался, чтобы не потревожить жену. Дочь держала его руку в своих руках. Она что-то говорила. Он не помнил слов, и пришлось возвращаться назад, туда, где она их произносила. «Доктор Кортасар. Он хочет меня убить».

Это показалось неправильным. Он не знал почему. Где-то поднимался и опять затихал шторм. Это связано. Он должен был спасти их от шторма, от того, что в нем. Или же от их собственной, чересчур человечной природы. Но была там и его дочь, и она была необычной. Он видел, как страдание растекается от ее мозга по всему телу. Боль в ее крови наполняла воздух вокруг. И теперь он хотел — хотел успокоить ее, утешить. Он хотел поправить для нее все, что не так. Но, что интереснее, он впервые чего-то хотел.

Странность чувств, все эти ощущения, отвлекли его, и фокус сместился. Он держал дочь за руку и где-то блуждал. Когда он вернулся, то по-прежнему держал ее руку, но она теперь стала кем-то иным. «Мы должны вас просканировать, сэр. Это будет не больно».

Он припомнил про доктора Кортасара — «он хочет меня убить». Стал отпихивать Кортасара, толкая пустоты между крошечными частицами, составлявшими его физическое существо, пока человек не закружился как пыль. Так. С этим справился. Но усилие утомило Дуарте, все тело ныло. Он позволил себе расслабиться, но даже тогда следил, чтобы дрейф был поменьше. Его нервная система разладилась, однако продолжила упорядочиваться. Его тело продолжало существовать, даже если существовать не могло. И он восхищался таким упорным отторжением смерти, словно это было нечто вовне. Абсолютно бессмысленное физическое стремление каждой клеткой двигаться дальше, ожесточенная жажда продолжать жизнь, не нуждавшаяся даже в усилиях его воли. Это все что-то значило. Это важно, просто он должен вспомнить. Это как-то связано с его дочерью. Как-то связано с ее безопасностью и здоровьем.

И он вспомнил. Вспомнил, что был человеком, любящим своего ребенка, вспомнил, как был человеком. Вспомнил нечто более сильное, чем стремление построить империю. Вспомнил, что он создал из себя нечто, отличающееся от человека. Нечто большее. И понял, что это инопланетная сила и сделала его слабым. Понял, как простое и грубое вещество тела удержало его от полной аннигиляции. Меч, сразивший миллиард ангелов, причинял приматам в наполненных воздухом металлических пузырях только некоторые неудобства. Человек по имени Уинстон Дуарте, находившийся на полпути между ангелом и обезьяной, был расколот, но не убит. И осколки находили свой путь.

Но существовал кое-кто еще. Человек, чьи мысли как русла высохших рек. Еще один измененный. Джеймс Холден, враг Дуарте, ставший врагом и его врага, причем много раньше, чем Дуарте был расколот и снова восстал из осколков.

С беспредельным усилием и осторожностью он подтягивал внутрь все свое сознание, невыносимо сложное и необъятное, все сильнее и сильнее сжимая себя в то, чем был. Синий цвет угас и стал тем, что он знал, когда был человеком. Ощущение бушующей по ту сторону бури, насилия и угрозы ушло. Он почувствовал теплую, пахнущую железом плоть собственной руки, сжимающей пустоту. Он открыл глаза, повернулся к панели управления связью и открыл соединение.

— Келли, — произнес он. — Ты не мог бы принести мне свежего чая?

Пауза длилась меньше, чем можно было ожидать в таких обстоятельствах.

— Да, сэр, — отозвался Келли.

— Благодарю.

И Дуарте разорвал соединение.

В его кабинете поставили медицинскую кровать со вспененным матрасом для предотвращения пролежней, но он сидел за своим рабочим столом, будто никогда его и не покидал. Он внимательно изучил свое тело и заметил, как оно ослабло, как уменьшились мускулы. Он поднялся, сцепил руки за спиной, подошел к окну, проверяя, сумеет ли. Сумел.

На улице моросил мелкий дождь. Дорожки покрылись лужами, трава стала яркой и чистой. Он потянулся к Терезе, и отыскал ее. Она не близко, но и не в беде. Он будто снова наблюдал за ее походом по дикой местности, но без использования линз и камер. Его любовь и терпение к ней были безграничны. Как океан. Но это сейчас не главное. Первейшим проявлением его любви к дочери была работа, и он обратился к ней, как и в любой другой день.

Дуарте открыл перечень документов, так он начинал каждое утро. Обычно список выходил на страницу. На этот раз — целый том. Он отсортировал категории и начал с состояния трафика через пространство колец.

В его отсутствие дела шли, мягко говоря, плохо. Технические отчеты о потерях станции «Медина» и «Тайфуна». Доклады военных с анализом осады Лаконии, утрата строительных платформ. Разведка сообщает об усилении оппозиционных настроений во множестве населенных людьми систем и о попытках адмирала Трехо осуществить мечту об объединенной империи без Дуарте.

Однажды, когда после смерти матери прошло не так много времени, Тереза решила приготовить для отца завтрак. Она была совсем маленькой, ничего не умела и потерпела сокрушительную неудачу. Он помнил корку хлеба с кучкой джема и торчащим сверху куском застывшего масла. Но сочетание стараний, смелости замысла и пафоса было по-своему прекрасно. Воспоминание сохранилось из-за того, что в нем идеально сливались любовь и смущение. То же самое с Трехо.

Теперь он так ясно понимал пространство колец. Слышал его отголоски среди тканей реальности, словно прижимал ухо к палубе корабля, оценивая движение. Гнев противника был сейчас для него очевиден, как если бы он слышал вражеские голоса. Крики, разрывавшие то, что не было воздухом, в том, что не было временем.

— Адмирал Трехо, — произнес он, и Антон Трехо вздрогнул.

***

Уже пятую неделю Трехо совмещал пресс-тур и повторное покорение системы Сол. После долгого дня, посвященного радушному приему и обмену речами с местными лидерами, он сидел у себя в каюте. Теперь он был лицом почти обрушившейся империи и старался не показывать, насколько близок к тому, чтобы потерять все. После тяжелого полета из Лаконии длиной в несколько недель это было утомительно. Адмиралу не хотелось ничего, кроме крепкой выпивки и восьми часов сна. Или двадцати. Вместо этого он вел сеанс связи с генеральным секретарем Дюше и его марсианским коллегой, оба были на Луне — достаточно близко, чтобы не мешала световая задержка. Политики улыбались и лгали, а Трехо улыбался и угрожал.

— Конечно, мы понимаем необходимость как можно скорее восстановить орбитальные верфи и продолжить работу. Восстановление нашей общей обороны критически важно, — сказал Дюше. — Однако, учитывая беспорядки, последовавшие за нападением на Лаконию, первейшей заботой является защита нашего оборудования. Нужны гарантии, что ваши корабли способны защитить эти дорогостоящие объекты. Мы не хотим стать мишенью для подполья.

Вас только что разнесли в пух и прах, ваши верфи взорваны, вы потеряли два самых мощных боевых корабля, вы изо всех сил пытаетесь сохранить целостность империи. У вас достаточно кораблей, чтобы заставлять нас делать эту работу?

— Мы потерпели некоторые неудачи, да, — ответил Трехо, растягивая слова, как обычно, когда сердился. — Но беспокоиться не о чем. У нас достаточно эсминцев класса «Пульсар», чтобы обеспечивать безопасность системы Сол.

Я только что снова вас захватил всего с парой десятков таких кораблей, и у меня их еще до хрена, и я их вызову, если потребуется. Поэтому делайте, что я сказал, черт возьми.

— Приятно слышать, — сказал премьер-министр Марса. — Пожалуйста, передайте Первому консулу, что мы изо всех сил постараемся уложиться в график работ.

Пожалуйста, не надо бомбить наши города.

— Я ему передам, — отозвался Трехо. — Первый консул ценит вашу поддержку и преданность.

Дуарте теперь слюнявый дебил, но если вы отдадите мне корабли, чтобы удержать империю, мне не придется выжигать ваши проклятые планеты, и может быть, вместе мы победим.

Трехо разорвал соединение и откинулся на спинку кресла. Его негромко звала бутылка виски в шкафу. Зов свежезастеленной кровати звучал куда громче. А у него не было времени ни на то, ни на другое. Подполье продолжало устраивать бунты более чем в тысяче трехстах системах. И это только проблема с человеческой расой. А были еще проблемы с вратами — то, что стояло за ними, искало способ истребить человечество, уничтожая целые системы.

Нет покоя нечестивым. Нет мира праведникам.

— Соедини меня с представителем Ассоциации миров, не помню, как там ее, — сказал он.

Никто не слышал его, кроме корабля.

На экране зажглась надпись «соединение». Время новых лживых улыбок. Еще больше завуалированных угроз. Больше — он поискал подходящее слово — больше дипломатии.

— Адмирал Трехо, — раздался голос у него за спиной.

Голос был знакомый, но такой неожиданный, что рассудок не сразу его опознал. На краткий миг мелькнула безумная мысль, что это его адъютант все время скрывался в каюте, а сейчас решил объявиться.

— Антон, — сказал голос, тише и дружелюбнее.

Трехо развернулся вместе с креслом. У изножья его кровати, сцепив руки за спиной, стоял Уинстон Дуарте, в черных брюках и свободной простой рубахе. Босиком. Волосы взъерошены, словно он только встал с постели. И выглядел он абсолютно реальным.

— Тревога, — произнес Трехо. — Полная проверка этой каюты.

Дуарте, кажется, огорчился.

— Антон, — повторил он.

За миллисекунды корабль обшарил каждый дюйм каюты в поиске чего-нибудь или кого-нибудь постороннего. Экран поиска сообщил Трехо, что помещение свободно от подслушивающих устройств, опасных химикатов и неизвестных объектов. А так же то, что он здесь единственный человек. Корабль спросил, не желает ли он вызвать вооруженную охрану.

— У меня инсульт? — спросил у видения Трехо.

— Нет, — ответил Дуарте. — Хотя, может быть, тебе следует отдохнуть. — Призрак, остающийся в комнате, сочувственно пожал плечами. — Слушай, Антон. Ты сделал все возможное, чтобы удержать империю от распада. Я видел отчеты. Мне известно, насколько тяжела такая работа.

— Вас здесь нет, — сказал Трехо, цепляясь за здравый смысл и не веря собственным чувствам.

— Для меня понятие «здесь» стало до странного гибким, — согласился Дуарте. — И хотя я очень ценю проделанную тобой работу, теперь ты можешь отойти в сторону.

— Нет. Это не конец. Я еще борюсь за единство империи.

— И я это ценю. Поверь. Но мы выбрали неправильный путь. Мне потребуется время, чтобы это обдумать, но теперь я лучше понимаю происходящее. Все наладится.

Трехо так нуждался в этих словах, так хотел в это верить, что сейчас они накрыли его как волна. Даже ощущение от первого поцелуя было не таким захватывающим.

Дуарте улыбнулся ему, ласково и немного печально.

— Мы с тобой построили империю, охватывающую галактику. Кто посмеет сказать, что мы мыслим недостаточно широко?

Образ, иллюзия или проекция... что бы это ни было, оно исчезло так же внезапно, как появилось, словно кадр сменился.

— Твою мать, — ни к кому не обращаясь, произнес Трехо.

На экране у него над столом еще мигало сообщение системы безопасности. Он шлепнул рукой по кнопке.

— Сэр, — заговорил дежурный офицер. — Мы получили сигнал тревоги из вашей каюты. Вы хотите...

— У вас пять минут, чтобы подготовиться для полета к кольцу, на максимуме.

— Сэр?

— Включить тревогу, — приказал Трехо. — Все по местам. Нужно возвращаться в Лаконию. Немедленно.


Глава первая. Джим

— Нас засекли, — сказал Алекс. Голос зазвучал легкомысленно и напевно, значит, он считал, что они попали.

Сердце Джима, сидящего на командной палубе перед экраном с тактической картой Кроноса, забилось вдвое быстрее. Он попробовал возразить.

— Если в дверь стучатся, это не значит, что им известно, кто дома. Давай действовать как ни в чем не бывало.

«Росинант» шел как малотоннажный грузовик, кораблей такого класса в системе Кроноса было полно. Чтобы изменить сигнатуру двигателя и не выделять слишком много лишнего тепла, Наоми перенастроила эпштейн, чтобы тот работал достаточно грязно. Дополнительные обшивки, приваренные к корпусу на подземной верфи в системе Харрис, искажали силуэт «Росинанта». Струя жидкого водорода медленно прокачивалась через верхнюю часть корабля и меняла тепловой профиль. Когда Наоми излагала план камуфляжа, он казался исчерпывающим. Но при угрозе нападения Джим чувствовал себя беззащитным.

Вражеский фрегат носил название «Черный коршун». Меньший, чем эсминцы класса Шторм, он все же был неплохо вооружен, и самовосстанавливающуюся обшивку лаконийского корабля пробить трудно. «Черный коршун» входил в поисковую группу, прочесывавшую все обитаемые системы, разыскивая Терезу, беглую дочь Первого консула Дуарте и наследницу его империи, в настоящий момент помощника механика на «Росинанте».

И на «Росинанте» его видели не в первый раз.

— Нас преследуют? — спросил Джим.

— Только пинг с лидара, — ответил Алекс. — Думаешь, мне пора разогревать пушку, на всякий случай?

Джим едва не сказал «да, давай», когда вместо него ответил голос Наоми:

— Нет. По некоторым данным, их массивы сенсоров нового поколения могут распознавать конденсаторы рельсовых пушек.

— Так нечестно, — заметил Джим. — Никого не должно касаться, что делает команда с собственной рельсовой пушкой на собственном корабле.

В ответе Наоми он услышал улыбку.

— Хотя в принципе я согласна, все-таки давай держать оружие выключенным до тех пор, пока оно не понадобится.

— Принято, — сказал Алекс.

— Сообщений нет? — спросил Джим, хотя у него был доступ ко всем логам, как и у Алекса.

Но тот все же проверил.

— Все тихо.

Кронос — система не совсем мертвая, но близка к тому. Звезда массивная и быстро сгорающая. В зоне жизни когда-то была по меньшей мере одна обитаемая планета — во всяком случае, протомолекуле хватило биомассы для создания врат. Но за те безумные миллионы лет, прошедшие с момента формирования врат до того, как человечество с ними столкнулось, зона жизни сместилась. Звезда еще не полностью поглотила ту первичную живую планету, но ее океаны высохли, атмосфера исчезла. Жизнь на Кроносе осталась лишь на влажном спутнике периферийного газового гиганта, в виде яростно конкурирующих между собой листов плесени размером с континент.

Систему Кронос населяло около десяти тысяч человек — шахтеры семисот тридцати двух действующих рудников. Там, на астероидах, корпорации, спонсируемые государством кооперативы и независимые горнодобытчики, а также богомерзкие юридические гибриды всех трех этих типов извлекали палладий из богатых месторождений и отправляли тем, кто продолжал строить очистители воздуха или работал над проектами адаптации и терраформирования.

То есть, всем подряд.

Кронос, находившийся когда-то на границе досягаемости Транспортного профсоюза, оказался потом на задворках Лаконийской империи, и теперь никто толком не знал, что это такое. В сети врат были сотни подобных систем — либо несамодостаточных, либо не собиравшихся становиться такими, которые пытались найти, прежде всего, свою маленькую экономическую нишу, а не какую-либо коалицию. В таких местах обычно укрывалось подполье, там они ремонтировали свои корабли и строили дальнейшие планы. На тактической карте астероиды с размеченными орбитами, статусом, структурой и юридической принадлежностью, густо, как цветочная пыльца весной, окружали яростную звезду. Десятки кораблей собрались возле мест добычи или разведки, еще столько же поодиночке перемещались либо между мелкими поселениями, либо собирали воду для реактивной массы и защиты от радиации.

«Черный коршун» три дня назад прошел через кольцо врат, торпедировал расположенный на границе радиоретранслятор подполья, а потом лег в дрейф, понемногу перемещаясь, но оставаясь на месте, как вышибала в пафосном ночном клубе. Кольцо врат почти не вращалось, оставаясь скорее в фиксированном положении, будто подвешенное в вакууме. Но это было не самое странное. Джим позволил себе надеяться, что «Коршун» ограничится подрывом пиратского передатчика. И что, покончив с мелким разбоем, противник уберется в другие системы, резать там метафорические провода.

Но корабль остался, сканировал систему. Искал их. Искал Терезу. И Наоми, выполнявшую функции главы подполья. И Джима.

На дисплее связи зажегся зеленый индикатор входящего сообщения, и у Джима засосало под ложечкой. При нынешней дистанции до боя не один час, но адреналина — как от оружейного выстрела. Страх настолько острый и всепоглощающий, что он не заметил кое-каких странностей.

— Передача, — отметил по корабельной связи с верхней палубы Алекс. — Странно, что не узконаправленная связь... Сомневаюсь, что он говорит именно с нами.

Джим открыл канал.

Женский голос говорил бесстрастно и резко, а бюрократические обороты походили на лаконийскую армейскую лексику.

«...как агрессивные действия или угроза таковых. Повторяю. «Черный коршун» зарегистрированному грузовому судну «Свежий урожай». В соответствии с распоряжением лаконийских сил безопасности, вам приказано отключить двигатель и подготовиться к инспектированию на борту. Отказ подчиниться рассматривается как агрессивные действия или угроза таковых. Повторяю...»

Джим пролистал тактическую карту. «Свежий урожай», примерно в тридцати градусах левее «Роси», шел на тяге к огромному злому солнцу. Если они и получили сообщение, то явно еще не выполнили приказ.

— Это один из наших? — спросил Джим.

— Нет, — отозвалась Наоми. — Корабль зарегистрирован как собственность Дэвида Калрасси с Бара-Гаона. Мне ничего о нем не известно.

Учитывая световую задержку, «Свежий урожай» должен был получить приказ «Черного коршуна» минут за десять до «Росинанта». Джим представлял панику того экипажа, поскольку и сам боялся получить подобное сообщение. Посмотрим, что будет дальше, но «Росинант» пока не под прицелом. Хотелось бы чувствовать более глубокое облегчение.

Джим отстегнулся от кресла-амортизатора и развернулся. Пружины скрипнули, смещаясь под его весом.

— Я на минутку спущусь в камбуз, — сказал он.

— И мне прихвати кофе, — попросил Алекс.

— Нет, только не кофе. Пожалуй, возьму ромашковый чай или теплое молоко. Чего-нибудь успокаивающее и смягчающее.

— Звучит неплохо, — одобрил Алекс. — Когда передумаешь и возьмешь кофе, не забудь еще один, для меня.

Возле лифта Джим прислонился к стене, ожидая, когда сердце сбавит темп. Значит, вот как случаются сердечные приступы? Пульс частит все сильнее и не остановится, пока не лопнет что-то важное. Может, он ошибался, но так казалось. С ним постоянно такое происходило.

Понемногу ему становилось легче. Отпускало. Автодок вырастил ему новые зубы. Не считая унизительной потребности обезболивать десны, как у младенца, процесс шел как надо. А ночные кошмары теперь стали привычными и знакомыми. Они начались еще на Лаконии, когда Джим был пленником Первого консула Дуарте. Джим надеялся, что после освобождения кошмары закончатся, но они становились все хуже. Похороненный заживо — последняя версия. Часто снилось, что кого-то из близких убивают в соседней комнате, а он не успевает найти ключ и спасти. Или что под кожей у него живет паразит и пытается прорваться наружу. Или что опять приходят охранники-лаконийцы, избивают и снова ломают зубы. Как и было в реальности.

Но с другой стороны, старые сны о том, что забыл одеться или не готов к экзаменам, отступили. Как ни странно, оказалось, что в тех снах жизнь была неплоха.

Бывали дни, когда он не мог избавиться от ощущения угрозы. Временами часть его разума попадала в капкан иррациональной и ничем не обоснованной уверенности, что люди, терзавшие его на Лаконии, снова за ним охотятся. Или нападал страх перед тем, что находится за вратами — не такой уж нереальной опасностью. Апокалипсис, уничтоживший создателей протомолекулы и стремящийся к разрушению человечества.

Если так посмотреть, может, он и не был так уж сильно надломлен. Может быть, ситуация в общем настолько плоха, что вся целостность и здравомыслие того человека, которым он был до плена в Лаконии, теперь выглядели бы безумием. Еще Джиму очень хотелось знать — он дрожит или это резонанс движения корабля, результат грязной работы двигателя.

Лифт остановился, он вышел и повернул к кухне. Мягкий и ритмичный стук собачьего хвоста о палубу подсказал, что Тереза с Ондатрой уже там. Еще там был воскресший из мертвых Амос — глаза черные, кожа серая. Он сидел за столом, на лице, как всегда, улыбка. Джим не видел, как на Лаконии Амосу снесли голову выстрелом, но знал, что дроны заново собрали его тело по кускам. Наоми до сих пор сомневалась в том, что некто, называющий себя Амосом, в самом деле тот механик, рядом с которым они провели много лет. Может, это инопланетный механизм, считающий себя Амосом только потому, что сделан из его плоти и мозга. Для себя Джим решил, что даже если он выглядит по-другому, даже если иногда знает что-то чуждое, обрывки иного древнего мира, это тот же Амос. К тому же, у Джима не было лишних сил, чтобы глубже это обдумывать.

И кроме того, Амоса любила собака. Не самый сильный аргумент, но и не самый слабый.

Сидящая у ног Терезы Ондатра с надеждой посмотрела на Джима и опять застучала хвостом по палубе.

— Нет у меня сосиски, — сказал ей Джим, глядя в жалобные карие глаза. — Придется тебе обойтись кибблом. Как и всем остальным.

— Ты ее избаловал, — сказала Тереза. — Она никогда этого не забудет.

— Если я и попаду в рай, так за то, что баловал собак и детей, — ответил Джим и двинулся к автомату.

Машинально заказал грушу кофе. А потом, поняв, что наделал, добавил вторую, для Алекса.

Тереза Дуарте пожала плечами и снова переключила внимание на свой завтрак — тубу с грибами, ароматизаторами и клетчаткой. Ее темные волосы были собраны в хвост, а губы вечно выражали легкое недовольство, непонятно, из-за физиологии или характера. Джим наблюдал, как в Доме правительства на Лаконии Тереза превращалась из ребенка, развитого не по годам, в бунтующего подростка. Ей сейчас пятнадцать, и он помнил себя в таком возрасте — тощий, темноволосый мальчишка из Монтаны, без особых амбиций, кроме разве что понимания, что если больше у него ничего не получится, всегда можно пойти во флот. Тереза выглядела старше того подростка, каким был Джим, больше знала о Вселенной и больше злилась от этих знаний. Может быть, эти качества неразделимы.

Пока Джим был у ее отца в плену, Тереза его боялась. Но теперь, когда оказалась на его корабле, страх, похоже, улетучился. Когда-то он был для нее врагом, но сейчас не мог быть уверен, что стал другом. Запутанные эмоции девушки-подростка, выросшей в изоляции, вероятно, была за гранью его понимания.

Автомат налил кофе, и Джим взял обе груши, свою и Алекса, ощутив в ладонях тепло. Дрожь почти ушла, горечь кофе успокаивала лучше любого чая.

— Надо бы в ближайшее время пополнить запасы, — заметил Амос.

— Правда?

— С водой порядок, но вот топливных гранул взять не помешало бы. И воздухоочистители уже не те.

— И насколько плохи дела?

— Еще пару недель точно протянем.

Джим кивнул. Его первым побуждением было отложить проблему на потом. Что, конечно, неправильно. «Если это не срочно, то пусть катится к черту» — страусиная политика, ни к чему хорошему не приведет.

— Я поговорю с Наоми, — сказал он. — Мы что-нибудь придумаем.


Если только лаконийцы нас не найдут. Если нас не прикончат сущности врат. Если не случится еще какой-нибудь катастрофы из тысяч возможных. Он отпил еще кофе.

— Как дела, капитан? — спросил Амос. — Какой-то ты дерганый.

— Все отлично, — ответил Джим, пряча за напускным весельем постоянно растущую панику, как и все остальные.

На мгновение Амос застыл в пугающей неподвижности — одно из проявлений его нового «я» — а потом улыбнулся шире.

— Ну, тогда порядок.

В разговор по голосовой связи вмешался Алекс:

— У нас кое-что происходит.

— Кое-что хорошее?

— Кое-что, — отозвался Алекс. «Свежий урожай» только что сбросил какую-то жидкость, и на адской скорости рванул к большой торговой станции во внешнем Поясе.

— Принято, — сказала Наоми — тоже по связи — непривычно суровым и резким тоном, Джим считал его голосом главнокомандующего Нагаты. — Подтверждаю.

— А «Черный коршун?» — спросил Джим, обращаясь к стене.

Алекс и Наоми минуту молчали, потом Алекс сказал:

— Похоже, погнался за ними.

— Он уходит от врат?

— Да, конечно, — с нескрываемым удовольствием сказал Алекс.

Джим ощутил прилив облегчения, но лишь на один момент. Он тут же решил, что это, возможно, ловушка. Если «Роси» слишком скоро развернется к кольцу, это может привлечь к ним внимание. Даже если им удастся уйти от «Черного коршуна», внутри пространства колец может на свой страх и риск караулить другой лаконийский корабль, готовый перехватить любого, покидающего систему.

— Почему они убегают? — спросила Тереза. — Ведь не могут же они надеяться ускользнуть? Это было бы просто глупо.

— Они не пытаются спасать свой корабль, — пояснил Амос с тем же почти философским терпением, с каким учил работать со сварочным аппаратом в условиях микрогравитации или проверять герметичность трубы. Тоном мастера, объясняющего ученику, как устроен мир. — Что бы ни было на их корабле такое, из-за чего Лакония на них взъестся, им уже ничего не скрыть. И особенно в такой разреженной системе, как эта. Им не ускользнуть и радиомаячок не сменить, так что их кораблю конец. А торговая станция довольно большая, может быть, команда успеет пересесть на другие суда или притворится местными.

— Бегут туда, где можно спрятаться, — сказала Тереза.

— И чем больше времени они выиграют, тем больше у них шансов, — заключил Амос.

«На их месте могли оказаться мы, — думал Джим. — Показались бы «Черному коршуну» подозрительнее, чем «Урожай», и пришлось бы пожертвовать «Роси», а самим надеяться стать маленькими и незаметными. Только все это нереально. Ни на Кроносе, ни в каком другом месте не найдется угла, куда не заглянет Лакония. Поэтому единственная надежда — оставаться на виду, поскольку план Б — ввязаться в драку.

Он, кажется, не сказал это вслух, ни звуком не выдал, как сильно расстроен, но все же Тереза бросила на него взгляд, одновременно и сочувственный, и раздраженный.

— Ты же знаешь, я не дам вас в обиду.

— Знаю, что постараешься изо всех сил, — ответил Джим.

— Я по-прежнему дочь Первого консула, — сказала она. — Раньше я уже тебя выручала.

— Я не полагаюсь на этот трюк, — отозвался Джим резче, чем хотел бы.


Ондарта зашевелилась, тяжело поднялась на ноги и с непониманием переводила взгляд с него на Терезу и обратно. Взгляд девушки стал жестче.

— Я так думаю, капитан хочет сказать, — начал Амос, — что ему не совсем удобно использовать тебя как живой щит. Не в том дело, что у тебя не получится, ты ведь нас уже выручала. А в тех людях, с другой стороны. Мы их не знаем, может быть, они не заслуживают доверия, и чем меньше мы на них полагаемся, тем лучше.

Тереза по-прежнему хмурилась, но уже меньше.

— Да, — согласился Джим. — Это было гораздо более убедительно.

— Временами я бываю достаточно убедителен, — сказал Амос, непонятно, в шутку или всерьез. — Подготовить корабль к побегу? Реакторной массы хватит на хорошую скорость.

— Я думал, у нас маловато топлива.

— Да, но на выход из Кроноса потратиться можем. Не забудь только добавить в список покупок воду. Воздухоочистители почти на пределе.

Тяжесть этой мысли давила сильнее, чем гравитация. Включай двигатель, разворачивай нос к вратам и рви когти, пока противник не захватил. Джим вдруг заметил, что крепко стиснул в руке грушу с кофе и усилием воли ослабил хватку.

— А ты как считаешь, Наоми?

Миг молчания, а потом:

— Извини. Я не слушала. В чем вопрос?

— Нам готовить «Роси» к броску отсюда? Когда «Черный коршун» разгонится, мы сумеем прорваться.

— Нет, — сказала она. Как Джим и думал. — Нас не опознали. Если двинемся слишком рано, это вызовет подозрение. Лучше притворяться случайными наблюдателями. Алекс, скоординируй пересечение с «Белым дубом». Большой ледовоз у второго газового гиганта.

— Принято, — отозвался Алекс.

Амос поерзал на скамье.

— Капитан?

— Все в порядке.

— Если нам придется сбежать, мы сбежим, — сказала Наоми.

«Вечно нам приходится убегать, — думал Джим. — Нам нигде нет покоя».


Говорить это вслух смысла не было.


Глава вторая. Танака

Алиана нажала кнопку вапорайзера и глубоко вдохнула. Ванильный аэрозоль наполнил легкие теплым мягким туманом. Никотин, тетрагидроканнабинол с примесью чего-то совсем экзотического. Чтобы компенсировать сонливость от наркотиков яркими красками. Жалюзи в комнате были закрыты, но проникающий в тонкие щели по краям свет превращал пыль в россыпь радужных искорок. Алиана пошевелилась, и шелковая простыня погладила ее по ноге как тысяча крохотных любовников.

Рядом спал Тристан, прижимаясь к ее бедру скульптурными жилистыми ягодицами. Он тихонько посапывал во сне, время от времени дергался и вздыхал. Алиана знала — эти звуки кажутся очаровательными, потому что она слегка под кайфом и недавно занималась сексом. Как только храп начнет ее раздражать, Тристану не будут здесь рады.

По ее опыту, есть два пути преуспеть при суровом авторитарном режиме. Первый, к которому стремилось большинство, делать то, чего от тебя ждут власти. Марсу нужны были верные бойцы, и там штамповали их как детали на 3д-принтере. Она это знала, потому что могла бы быть среди них. Она наблюдала, как ее сверстники пытались задушить или вытравить из своих стремящихся к коллективизму душ все недостаточно марсианское, и порой у них это получалось.

Другой путь выжить — хранить свои секреты и получать от этого удовольствие. Наслаждаться тем, что кажешься совсем другим человеком. И стать в этом мастером. Даже если не трахаешься с очередным подчиненным, жизнь все равно напоминает какое-то сексуальное извращение. Возбуждение при мысли о том, что от одного неверного слова или оговорки можно получить пулю в затылок, было сильнее, чем от настоящего секса.

В либеральном, открытом обществе, где она могла бы делать все то же самое, не боясь последствий, она сошла бы с ума. Она с радостью включилась в эксперимент на Лаконии из-за подхода Дуарте — сначала тяжкое преступление против Марса, а затем постоянный маховик опасностей, тем самым она разжигала огонь своих страстей. И она этого не стыдилась. Она хорошо знала свое истинное нутро.

— Проснись, — сказала Алиана, вонзая пальцы в спину молодого человека.

— Я сплю... — проворчал Тристан.

— Я знаю. А теперь просыпайся.

Алиана снова его потеребила. Десять часов в неделю она посвящала боксу и борьбе. Когда она напрягала пальцы, те становились твердыми, как стальные прутья.

— Проклятье, — сказал Тристан и перекатился на живот.

Он сонно улыбнулся. Со взъерошенными белокурыми волосами и гладко выбритым лицом с ямочками на щеках он выглядел точь-в-точь как херувим в классической живописи. Ангел с картины Рафаэля.

Алиана еще раз вдохнула из вапорайзера и протянула его Тристану. Тот покачал головой.

— Зачем ты меня разбудила?

Алиана от души потянулась под мягкой простыней, с трудом умещаясь на огромной кровати.

— Я накурилась. Хочу потрахаться.

Тристан с преувеличенным вздохом плюхнулся на спину.

— Алли, я уже как выжатый лимон.

— Тогда прими электролиты с водичкой и быстро тащи свою задницу обратно в постель.

— Слушаюсь, полковник, — со смехом ответил Тристан.

Смех оборвался возгласом — Алиана оседлала его, резко вскочив ему на живот, и прижала его бедра к кровати своими лодыжками, а потом крепко схватила запястья. Тристан удивленно посмотрел на нее, решив, что это любовная игра, и начал вырываться. Его руки и грудь выглядели накачанными, но были слабыми, скорее как у развитого подростка, чем у мужчины за двадцать. А ее руки были тонкими и жилистыми, как у марафонца, высушенные постоянными тренировками и сильные, как стальные пружины. Как он ни пытался пошевелиться, Алиана с легкостью уложила его обратно, сжимая его запястья, пока они не хрустнули. Тристан вскрикнул.

— Алли, ты что... — начал он, но она поднажала, и он заткнулся.

Алиана разозлилась, и он это видел. Ей нравилось злиться. И нравилось, что он это видит.

— В этой комнате я Алиана. А ты — Тристан, — медленно произнесла она, стараясь, чтобы марихуана не помешала четко выговорить слова. — А за дверью ты — капрал Ривз, а я — полковник Танака. Не путай.

— Да знаю я, — откликнулся Тристан. — Я же просто пошутил.

— Никаких шуток. Никаких оговорок. Если ошибешься, если забудешь о строжайшей дисциплине, которая позволяет нам этим заниматься, меня с позором уволят, это как минимум.

— Я бы никогда...

— И тебе очень не понравится та моя версия, с которой придется встретиться, — продолжила Алиана, как будто не услышала его.

Она пристально смотрела на Тристана, пока его внезапный страх не сменился пониманием. Потом выпустила его запястья, слезла с него и снова легла на своей половине кровати.

— Принесешь и мне воды? — попросила она.

Тристан не ответил, просто встал и вышел. Алиана посмотрела ему вслед, любуясь крепкими бедрами и ягодицами, широкими плечами и узкой талией. До чего же хорош! Когда их роман неизбежно закончится, она будет по нему скучать. Но их отношения все равно закончатся. Как всегда было в прошлом. Это часть удовольствия.

Через несколько секунд Тристан вернулся с двумя стаканами воды. Возле кровати он неуверенно замер. Алиана похлопала по простыне рядом с собой.

— Прости, если сделала тебе больно.

— Ничего страшного, — ответил он, протягивая стакан, и сел рядом. — Прости за оговорку. Все еще хочешь потрахаться?

— Через минуту.

Некоторое время они молча пили воду.

— Мы еще увидимся? — вдруг спросил он.

Алиане польстила звучащая в голосе надежда.

— На этот раз придется задержаться на Лаконии, — ответила она. — И я хотела бы снова с тобой встретиться. Только нужно соблюдать осторожность.

— Я понял.

И Алиана знала, что он и правда понял. Ей нравилось выбирать себе игрушки помоложе и гораздо ниже рангом. Так было проще. Но она не тратила время на идиотов.

Она утолила жажду, тепло приятно растеклось от легких вниз, к животу. Она положила руку Тристану на бедро.

— А теперь можно...

На тумбочке чирикнул ручной терминал. Алиана поставила его на режим «не беспокоить», а значит, звонок достаточно важен, чтобы устройство проигнорировало эту установку. Терминал принадлежал ей уже давно, и она хорошо его обучила, так что, скорее всего, он не ошибся. Она взяла терминал и посмотрела, кто ее вызывает. Звонили из Дома правительства. Она ответила, но без видеосвязи.

— Полковник Танака слушает.

Тристан соскользнул с кровати и потянулся за брюками.

— Добрый день, полковник. Это лейтенант Санчес, занимаюсь расписанием и транспортом. У вас инструктаж в Доме правительства через два часа.

— Впервые слышу, — ответила она и взяла с приставного столика отрезвляющие таблетки. — Можете сказать, о чем речь?

— Простите, полковник. У меня нет допуска. В число участников вас добавил адмирал Милан.

Вот и конец вечеринке.

***

Когда она подъехала к Дому правительства, моросил дождь. Тротуар, на который падали крохотные капли, был темным и блестящим. Невысокая гора за границами территории выглядела как на древней гравюре в стиле укиё-э. Ёситочи или Хиросигэ. Референт из Директората по науке уже дожидался ее с чашкой кофе и зонтиком. Танака отмахнулась и от того, и от другого.

Она знала дорогу. В основном она получала выездные назначения, но обзавелась на Лаконии друзьями и знакомыми в самых высоких кругах и часто бывала в Доме правительства. Правда, не приходила сюда после осады Лаконии и разрушения строительных платформ, когда Терезу Дуарте не то похитили, не то она сама решила освободиться от власти отца. Внешне здание не изменилось. Тот же крепкий, как и всегда, монолитный бетон и как всегда свежие срезанные цветы в вазах. Охранники в отутюженной форме спокойны и невозмутимы. Но все это спокойствие казалось таким хрупким.

Секретарь провел ее в кабинет, где она уже бывала. Желтые стены из местного дерева с выгравированным синим гербом Лаконии, два аскетичных дивана. За широким столом сидел адмирал Милан, исполнявший обязанности главнокомандующего, пока Первый консул пребывал в уединении, а адмирал Трехо — в системе Сол. Широкоплечий, с крупным лицом и коротко стриженными волосами с проседью. Настоящий морской волк времен Марса, не выносящий всяких глупостей и скорый на расправу. Танаке он безмерно нравился.

На диване, сложив сплетенные ладони на коленях, сидел доктор Очида из директората по науке. Рядом с ним стоял лейтенант в стандартной синей форме лаконийского космофлота, с лычками радиоэлектронной разведки. Танака прервала их разговор, и они неловко умолкли.

Первым заговорил адмирал Милан:

— Мы слегка подзадержались, полковник. Садитесь. Мы скоро закончим.

— Да, сэр, — отозвалась Танака и села на другой диван.

Адмирал Милан посмотрел на стоящего лейтенанта — судя по бейджу, его звали Россиф — и пальцем прочертил в воздухе круг. Дескать, давайте закругляться.

— Система Гедара. Население всего двести тысяч. В верхних слоях коры слишком высокая концентрация расщепляемых материалов, так что в последние несколько лет там пытаются разрабатывать более глубокие слои. Есть сельское хозяйство, но до самообеспечения им еще лет десять.

— А что по инциденту? — спросил адмирал Милан.

— Двадцать три минуты, одиннадцать секунд, — ответил Россиф. — Полная потеря сознания. Несколько случайных смертей, повреждения инфраструктуры. Травмы главным образом связаны с транспортными авариями и падениями с высоты. И логи показывают, что всего за несколько секунд до инцидента через кольцо вне расписания прошли два тяжелых грузовых судна и пропали.

Доктор Очида откашлялся.

— Но на этот раз есть кое-что странное.

— Более странное, чем то, что все находились в отключке двадцать минут? — сказал адмирал Милан.

— Да, адмирал, — ответил Очида. — Анализ состояния аппаратуры во время инцидента показывает, что время сдвинулось.

— Объясните.

— Если коротко, — сказал Очида, — скорость света увеличилась.

Адмирал Милан почесал затылок.

— Неужели слово «объясните» поменяло значение, и никто мне об этом не сказал?


Танака с трудом сдержала улыбку.

— Говоря по-простому, скорость света — это базовое свойство вселенной. Скажем так... это самая быстрая функция, распространяющаяся в вакууме. За двадцать с чем-то минут в системе Гедара природа пространства-времени изменилась таким образом, что поменялась скорость света. Стала быстрее. В это время световая задержка от кораблей у врат Гедара до планеты была чуть меньше сорока минут. Логи показывают, что во время инцидента она уменьшилась почти на четыре тысячи наносекунд.

— Четыре тысячи наносекунд, — повторил Милан.

— На двадцать минут сама природа пространства-времени в этой системе изменилась! — воскликнул Очида, подождал реакции, но не дождался ее и совсем сник.

— Что ж, — сказал Милан. — Мне определенно нужно это обмозговать. Спасибо за доклад, лейтенант. Доктор. Вы оба свободны. А вы останьтесь, полковник.

— Есть, сэр, — откликнулась Танака.

Как только комната опустела, Милан откинулся назад.

— Что будете пить? У меня есть вода, кофе, бурбон и какая-то дрянь — растительный чай, который пьют оба моих мужа, на вкус как сено.

— Я на службе?

— Вряд ли вам стоит беспокоиться о нарушении протокола, если вы об этом.

— Тогда с удовольствием выпью бурбон, сэр, — ответила Танака.

Адмирал Милан целую минуту возился на столе, а потом вернулся с бокалом из граненого хрусталя, где плескалась дымчато-коричневая жидкость.

— Ваше здоровье, — сказала Танака и отпила из бокала.

— Итак, — сказал Милан и сел, невольно охнув, как старик с больными суставами. — И что вы думаете обо всей этой ахинее про скорость света?

— Понятия не имею, сэр. Я боец, а не яйцеголовый интеллигент.

— Потому-то вы мне всегда и нравились, — Милан снова откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком. Теперь тишина была другой, но Танака не могла определить ее значение. — Итак, строго между нами, вы хотите что-то сказать мне, как один старый морской волк другому?

Она почувствовала, как в крови вскипает адреналин. Но не показала этого. Она хорошо умела скрывать свои чувства.

— Не понимаю, о чем вы.

Он наклонил голову и вздохнул.

— Я тоже. Все это для меня загадка. И теперь мне не так хорошо удается подавлять любопытство, как в молодости.

— Я по-прежнему искренне не понимаю, о чем речь. Кто-то должен был сказать мне, зачем вы меня вызвали?

— Вас вызвал не я. Это сделал Трехо и поручил мне оформить для вас все документы.

Он вытащил настоящую папку из красного картона, с серебристой тесемкой, и вручил ее Танаке. Папка выглядела такой неуместной в этой обстановке, прямо как каменные скрижали. Танака залпом допила бурбон и взяла ее. Она оказалась легче, чем ожидала Танака, а тесемки легко развязались. Внутри лежал единственный лист — документ на гербовой бумаге с кружевом водяных знаков. На листе была ее фотография и биометрический профиль, имя, звание и идентификационный номер. И короткое распоряжение лаконийского Директората разведки, дающее ей статус «омега» по личному требованию Первого консула.

Даже если бы перед Танакой оказалась отрубленная голова, это удивило бы ее меньше.

— Это какая-то... — начала она.

— Не шутка. Адмирал Трехо распорядился вручить вам ключи от королевства. Вы можете отдавать приказы по любой миссии. Получаете доступ к любой информации, любого уровня доступа. У вас будет иммунитет от судебного преследования на все время назначения. Неплохо. И вы утверждаете, что ничего об этом не знали?

— Надо полагать, речь идет об определенной миссии?

— Вероятно, но меня в это не посвятили. Оставайтесь здесь, а я пойду проветрюсь.

Когда адмирал Милан закрыл за собой дверь, компьютерная система на настенном мониторе подключила входящий вызов. Через мгновение появился генерал Трехо. Танака знала его целую вечность. Его глаза остались все такими же ясно-зелеными, но под ними появились темные мешки. Волосы поредели, а кожа приобрела нездоровый восковой блеск. Он выглядел измотанным.

— Полковник Танака, — начал он. — Я хочу поручить вам наиважнейшую в империи миссию. Сейчас я отдыхаю после скоростного полета из системы Сол, и если бы дело могло подождать до моего возвращения на Лаконию, то поговорил бы с вами лично. Но дело безотлагательное, и придется вот так.

Она уставилась в пустой бокал из-под бурбона. Бутылка стояла всего в метре от Танаки, но ей почему-то вдруг расхотелось пить. Она вся превратилась в слух.

— Уверен, что вы, как и все остальные в империи, гадаете, чем именно занимается Первый консул в уединении. Каким образом он ведет битву против исходящей от врат угрозы. Я знаю, ходили слухи о том, что он ранен или парализован. Признаюсь откровенно, когда я улетел в систему Сол, Первый консул пускал слюни как дебил, не мог самостоятельно есть или даже подтереть задницу. Он стал таким после нападения, уничтожившего «Тайфун» и станцию «Медина».

Танака сделала глубокий вдох и выдохнула сквозь зубы.

— Доктор Кортасар существенно изменил биологию Первого консула с помощью модифицированных протомолекулярных технологий. В результате Первый консул получил определенные... способности, которые не успели как следует изучить и задокументировать до смерти доктора Кортасара. Вообще-то, его убил сам Дуарте. Взмахнул рукой, и останки этого безумного говнюка забрызгали полкомнаты. Я в жизни не видел ничего подобного. Сейчас об этом знаем только мы с вами, доктор Окойе из Директората по науке и Тереза Дуарте, которая сбежала вместе с силами подполья, после того как они нас поимели. Так что, вероятно, все враги тоже в курсе, будь они неладны. Учитывая все это, вы можете представить мое потрясение, когда Первый консул появился передо мной восемьдесят... нет, восемьдесят пять часов назад в моем кабинете в системе Сол. Наши датчики его не засекли. Физически он не взаимодействовал ни с одним предметом и не оставил следов своего присутствия, которые мог бы подтвердить сторонний наблюдатель. Но он там был. И не торопитесь с радостью объявить, что у Антона Трехо поехала крыша — кое-какие доказательства все-таки есть. Только не в системе Сол. Вскоре после того, что я видел, Дуарте исчез из Дома правительства. Не в смысле пропал как по мановению руки фокусника. А надел штаны и чистую рубашку, выпил чашку кофе, поболтал с камердинером и вышел. С тех пор все датчики на планете прочесывают территорию. Но никто его не видел. Больше тысячи систем-колоний гадают, осталось ли что-нибудь от правительства. Враг из другого измерения проводит эксперименты, пытаясь найти способ уничтожить нас одним махом. И я убежден, что ключ к решению обеих проблем в руках Уинстона Дуарте, или во что он там превратился. Я давно вас знаю и доверяю вам. Вы должны найти его и вернуть. Наверное, вы слышали выражение «карт-бланш», но уверяю, вы и не представляете, насколько полный этот «карт-бланш». Не важно, сколько вы потратите денег, оборудования или людей, если вернете Уинстона Дуарте, где бы он ни оказался. А если он не захочет возвращаться, убедите его по возможности мягко, но он должен оказаться у нас в руках. Удачной охоты, полковник.

Сообщение закончилось. Танака откинулась на спинку дивана и раскинула руки в стороны как расправившая крылья птица. Ее мозг уже лихорадочно работал. Эти удивительные откровения и содержащаяся в них подспудная угроза. И все это на ее плечах. Она буквально чувствовала вес. Но еще чувствовала спокойствие и настрой на выполнение задачи, и удовольствие от власти, которой ее наделили, куда более сильное, чем она могла предполагать.

Дверь тихо открылась, и вернулся адмирал Милан.

— Все в порядке? — спросил он.

Танака рассмеялась.

— Если бы.


Глава третья. Наоми

Они выждали, пока «Черный коршун» не окажется настолько далеко от врат, чтобы перехват стал почти невозможен. Подождали еще немного, чтобы не вызывать подозрений немедленным стартом. А потом терпение у Наоми лопнуло.

Спустя три часа лаконийский фрегат направил на них узкий луч, официально и жестко требуя объяснений, кто они такие и куда направляются.

«Это «Винсент Су», независимый перевозчик, на контракте у корпорации «Атмосфера» с Земли. Доставляем образцы руды для проверки качества. Государственные контракты и допуски прилагаются. Повтор сообщения».

Голос был скомпонован системой «Роси» случайным образом из записей десяти разных людей, так что даже если лаконийцы распознают сообщение как фальшивое, они никого не идентифицируют. «Винсент Су» реально существовал, обладал подобной сигнатурой двигателя и имел силуэт, сходный с модифицированной версией «Роси», только не работал за пределами системы Сол. Контракты, включенные в сообщение, опознают как настоящие, если только в них не начнут копаться. Это была самая правдоподобная маскировка, какую Наоми смогла создать.

— Не отвечают, — сказал Алекс.

Они оба находились на командной палубе. Освещение приглушено, хотя Наоми заметила, что Алекс теперь выставлял даже самый низкий уровень освещенности чуть повыше, чем когда у них обоих были молодые глаза.

— Неизвестно, хорошо это или плохо, — отозвалась Наоми.

— Да, хотелось бы знать.

— Если бросятся в нашу сторону, паля из орудий, значит, вышло плохо.

Алекс кивнул.

— Это точно. Но хотелось бы, чтобы просто сказали «Ладно, мы, пожалуй, не будем за вами гоняться и убивать». Например, из вежливости.

— На таком расстоянии у нас будет куча времени заметить, как на нас наводят оружие. Ничего не пропустим.

— Что ж, слава Богу за это.

С каждой минутой, пока «Черный коршун» не отвечал и не разворачивался в погоню за ними, страх Наоми, что их захватят и убьют, угасал, но она все больше боялась прохода через врата. Невозможно поверить, что когда-то жизнь не была переходом от травмы к травме, словно с камня на камень по дорожке в декоративном саду. Целые десятилетия проход кольца врат был не более чем мелким неудобством. Да, при слишком плотном трафике корабль мог стать летучим голландцем, мог исчезнуть, уйти в никуда. Но то была опасность того же уровня, что и прочие — как удар микрометеора по двигателю или выход из строя магнитной ловушки и неконтролируемая реакция синтеза в корпусе корабля. Ну, а с ней мог случиться удар.

Были правила, оговаривавшие работу врат. Человеческие — относительно порядка прохода через врата. Инопланетные — насчет того, сколько материи и энергии может проходить за определенный период времени, не вызывая гнева темных богов, пожирающих корабли.

Но все это теперь отброшено.

— Как ты думаешь, сколько кораблей за нами охотятся? — спросил Алекс.

— В смысле, сколько вообще у них кораблей, или ты про специальную поисковую группу, которой поручено нас найти?

Помолчав, Алекс тихо цокнул языком.

— Мне, пожалуй, никакой ответ не понравится.

— Сколько времени нам осталось до врат?

— Если не тормозить перед проходом, то часов восемнадцать.

Наоми отстегнулась от кресла, встала и ступила на палубу, ощущая половину g гравитации.

— Пойду отдохну. Позови меня, если кто-нибудь соберется нас убивать.

— Будет сделано, — пообещал Алекс. И добавил: — Как Джим?

Наоми оглянулась. Свет экрана окрасил лицо Алекса синим. Редкая щетка коротких волос на его висках и затылке напоминала Наоми картинку с выпавшим на землю снегом, а мягкий взгляд говорил о том, что вопрос — вовсе и не вопрос.

— Да, я знаю, — сказала она. — Но что я могу сделать?

Она спускалась к жилым палубам, вслушиваясь в успокаивающее гудение корабля. После стольких лет, проведенных на «Роси», Наоми могла по звукам оценить его состояние. Даже если еще не успела заметить, что привод немного разбалансирован, она улавливала это в легком гуле и скрипе палубы.

Когда Джим попал в плен на Лаконию, Наоми оплакивала его. Оплакивала себя прежнюю, которая была рядом с ним. А когда, несмотря ни на что, он вернулся, она оказалась к этому не готова. Она не позволяла себе надеяться на его возвращение и поэтому не задумывалась о том, как это будет.

Кресло-амортизатор в их каюте было двойным. При тяжелых и длительных перелетах на тяге кто-нибудь из них занимал свободную каюту, а чаще — место на командной палубе. Сдвоенное кресло предназначалось не столько для оптимального функционирования, сколько для улучшения качества жизни. Просто радость — просыпаться рядом с другим. Видеть, как он спит, ощущать его дыхание. И на клеточном уровне понимать, что ты не одна.

Когда она вошла в каюту, Джим спал. Он казался еще худее, чем до плена. До ее пребывания в добровольном заключении. Появилась седина в волосах, кожа век потемнела, как не проходящие синяки. Даже в сонном теле была заметна жесткость, он как будто постоянно готовился к нападению.

Наоми сказала себе, что он восстанавливается. Возможно, все так и было. Она чувствовала, что последние дни и недели меняют и ее. Позволяют чуть заступить на ту территорию, куда не было доступа, пока все они были разлучены. Все теперь иначе, чем раньше. Нет Бобби, нет Клариссы. Амос так изменился, что от мыслей об этом по коже ползли мурашки. Зато здесь Тереза со своей собакой — одновременно и угроза, и постоянные пассажиры. Несмотря ни на что, это было ближе к прежней жизни, чем она ожидала. Новая версия собравшейся вместе семьи. Иногда утешение. Иногда ностальгия о том, чего не вернуть.

Будь у них теперь возможность остановиться, расслабиться, отдохнуть — и кто знает, что еще они могли бы спасти. Но такой возможности нет.

Она улеглась рядом с Джимом, положила голову на его согнутую руку. Он пошевелился, зевнул, приоткрыл один глаз. Его улыбка осталась прежней — яркой, мальчишеской, полной радости от того, что видит Наоми. Это время — дар, подумалось ей. И она улыбнулась в ответ.

— Привет, красотка, — сказал Джим. — Что я пропустил?

«Годы, — хотелось сказать Наоми. — Мы с тобой пропустили годы». Но вместо того чтобы сказать правду, она улыбнулась.

— Ничего важного.

***

— Так хочется сбросить скорость, — сказал Алекс.

Наоми собирала остатки еды в утилизатор на кухне. Тягу отключили, и жужжание вакуума, засасывающего кусочки еды, звучало почти так же громко, как голос Алекса из системы связи. На стенном экране среди бескрайнего поля звезд зависло кольцо врат Кронос — странная темная масса, изогнутая по периметру и видимая только благодаря усовершенствованиям «Роси». Оптическое увеличение уменьшалось с каждой уходящей секундой. Диаметр кольца — тысяча километров, и до него всего двенадцать минут, но его до сих пор не увидеть невооруженным глазом.

— Конечно, можешь нажать на тормоз, если так хочется, — сказала Наоми. — Но если в пространстве колец ждет недружелюбный прием, в нас будет легче попасть.

— Хочу зарядить рельсовую пушку, — ответил Алекс. — Но раз ты не позволяешь, я пытаюсь отвлечься чем-нибудь другим.

— Ты можешь перепроверить торпеды и ОТО.

— Амос и Тереза уже этим заняты. Мне не хотелось бы заставлять их думать, будто я им не доверяю.

— Тогда можешь привести в готовность заряды на корпусе, для подрыва пластин маскировки.

Алекс долго молчал, потом протяжно вздохнул. Джим в другом углу каюты одобрительно поднял большой палец.

— Ладно, сделаю, — согласился Алекс. — Хотя мне больше хочется заняться рельсовой пушкой.

— Окажемся на другой стороне, тогда заряжай ее сколько влезет, — сказала Наоми.

— Одни обещания...

Щелчок сообщил, что Алекс отключился. Оптическое увеличение врат продолжало медленно уменьшаться. Наоми вызвала маленькое окошко с камерой обратного вида. Помехи от двигателя делали изображение размытым, зернистым и грубоватым, но даже так было видно, что «Черный коршун» не движется в их сторону.

— Не вижу ретранслятора, — сказал Джим. — Наш они взорвали, но и свой, похоже, не подвезли.

— Да, я заметила. Они не утруждаются координацией действий с обеих сторон. По крайней мере, это дает нам шанс не попасть прямиком в ловушку.

— Ура!

Оставалось десять минут.

— Готовы? — спросила Наоми. В ответ Джим подтянулся на стенном поручне и отлетел в сторону центрального лифта. Наоми открыла соединение с Амосом. — Мы перебираемся на командную палубу. Не то чтобы ожидаем проблем, но если вдруг...

— Понял тебя, босс. Собаку уже убрал в конуру, на случай, если нас слегка потрясет.

«Слегка потрясет» означало уклонение от обстрела.

— А Тереза?

Очередная странная пауза, а потом Амос ответил:

— Пристегиваемся на инженерной. Понадобимся — только скажи.

Наоми выключила связь и последовала за Джимом. Лифт заблокирован на дне шахты до тех пор, пока не потребуется. Они поплыли по пустой шахте вверх, к командной палубе. Заняли там привычные места, пристегнулись и переключили экраны на управление, которое, возможно, придется брать в свои руки, если после перехода их ждет опасность. Привычка, соединяясь со страхом, превращала все в ритуал, вроде чистки зубов перед сном. Кольцо осталось таким же, но линза телескопа теперь показывала вокруг него меньше звезд.

— На командной готовы, — сказала Наоми.

— Рубка, готов, — сказал Алекс.

— Да, — сказал Амос. — У нас порядок. Делайте свое дело.

Отсчет подошел к нулю. Джим сделал глубокий вдох. Мелькнули врата — то же самое зернистое изображение, но теперь позади, удаляющееся. Звезды разом погасли.

— Мы прошли, — сказал Алекс. — И насколько я вижу, никаких угроз нет, и по приборам тоже. Но здесь черт знает сколько народу. Разворачиваюсь и жму на тормоз, пока мы не выясним, куда двигаться.

Он еще говорил, а уже зазвучало предупреждение о гравитационном толчке, и спустя минуту головокружительного вращения верх и низ вернулись. Спина Наоми вжалась в гель кресла. Она сразу же вызвала тактическую карту.

Пространство внутри колец — то, что все еще называлось «медленной зоной», хотя с тех пор как Джим и протомолекулярное эхо детектива Миллера отключили ограничение скорости, прошли целые десятилетия — размером было чуть меньше солнца системы Сол. В нем мог бы поместиться миллион таких планет, как Земля, но на данный момент оно содержало только тысячу триста семьдесят одно кольцо врат, одинокую загадочную станцию в центре и пятьдесят два корабля, включая «Роси», все на собственных маршрутах. Алекс прав — их чересчур много. Это опасно.

— Как думаешь, сколько мы потеряли? — спросил Джим.

Оглянувшись, Наоми увидела перед ним такой же экран.

— Кораблей подполья?

— Нет, я имею в виду всеобщее «мы». Все мы. Лаконийцы. Подполье. Гражданские, просто доставлявшие грузы куда необходимо. Как ты думаешь, сколько мы потеряли?

— Это невозможно узнать, — сказала Наоми. — Больше ведь никто не отслеживает. Идет война.

Она настроила «Роси» на идентификацию кораблей по радиомаячку, сигнатуре двигателя, тепловому профилю и форме корпуса, чтобы выбрать любые несоответствия и отметить все суда, однозначно связанные с подпольем или Лаконийской империей. Через три секунды система выдала полный список с перекрестными ссылками и интерфейсом поиска и Наоми начала вручную листать страницы. Наиболее тесно связанными с Лаконией оказались грузовик «Восемь принципов бусидо» с Бара-Гаона и исследователь дальнего космоса «Летучий бизон» с базой в системе Сол, но принадлежащий корпоративной сети, которая подчинилась Дуарте сразу же после сдачи Земли и Марса. Ни один не был боевым кораблем, и Наоми показалось, что в союзе с Лаконией оба ради выгоды, а не идеи. В любом случае, они не входили в официальную лаконийскую иерархию.

А единственным точно связанным с подпольем кораблем оказался независимый горнодобытчик из системы Сол, летевший под именем «Зловредная сука», но зарегистрированный как «Розовая фея». Вероятно, тут была какая-то своя история, но Наоми не слишком хотелось ее узнать.

А еще дрейфовала бутылка.

— Одна из твоих? — спросил Джим.

— Надеюсь, что так. Поглядим, — сказала Наоми.

Прежде система связи всего человечества была довольно надежна. Внутрисистемные радиосигналы у кольца врат подхватывались усилителями, достаточно сильными, чтобы преодолеть помехи во вратах, либо физически передавались ретрансляторами в обе стороны. Станция «Медина», находившаяся в центре сферы, поддерживала работу этих устройств и контролировала сетевой трафик. Десятилетиями можно было отправить сообщение с Земли на Бара-Гаон и получить ответ в течение дня, даже если очередь перегружена. Но с уничтожением «Медины» и восстанием подполья это все прекратилось.

Тысяча триста миров теперь общались через неустойчивую лоскутную сеть передатчиков — доставляющих сообщения кораблей и модифицированных торпед, которые Наоми называла бутылками. Конкретно эта была настроена на сбор поступающей информации, предназначенной для Наоми, и на хранение до срабатывания сигнала. Система не идеальна, и наверняка по пути немало терялось, зато бутылку легко опознать, подделать трудно, а отследить почти невозможно.

Она вызвала управление двигателем Эпштейна и немного изменила схему подачи топлива. Это не мог заметить никто, кроме бутылки — отклонение в пределах нормального. Для массива датчиков на поверхности бутылки это будет совпавшим ключом.

Сработало.

В ответ бутылка выпустила в эфир всплеск плотно упакованных данных, который слышал любой корабль в медленной зоне. Прямой луч четко указал бы на принимающего сигнал, но этот мог предназначаться любому из десятка кораблей. И подполье то и дело устанавливало фальшь-бутылки, проникавшие в медленную зону или врата, чтобы выплеснуть неверные данные или спутать карты.

Система «Роси» втянула радиовсплеск и приступила к его расшифровке, а тем временем бутылка на краю пространства колец включила собственный двигатель и ушла сквозь врата. Подпольщики Наоми будут ждать детонации, для них это знак отправлять новую бутылку, когда появится такая возможность. А если это видели лаконийцы, даже если понимали, что это значит, то все равно ничего не могли поделать.

Вся система работала как ячейка АВП, только очень крупная, и ее спроектировала сама Наоми. Грехи прошлого, нашедшие полезное применение.

— Что ж, могло быть и хуже, — заметил Джим. — Весь вопрос теперь — куда мы пойдем.

— Это будет зависеть от полученных данных, — сказала Наоми. — Не люблю торчать в пространстве колец дольше чем требуется.

— И я тоже не хочу, чтобы нас раньше срока сожрали силы, существующие вне пространства и времени.

Знакомые шутливость и легкость, как и всегда, однако за ними была пустота. Не отторжение, подумалось ей. Истощение.

— Если нужно, — начала она, — всегда есть...

Ее перебил голос Терезы по корабельной связи.

— Нужна помощь. Машинное отделение. Помогите, скорее.

Она еще не закончила говорить, а Джим уже отстегнулся. Всю его усталость как рукой сняло. Он не стал дожидаться включения лифта и по поручням, как по ступеням лестницы, опустился в шахту. Наоми еле поспевала за ним и отчасти радовалась, глядя, как он снова движется уверенно. Словно ненадолго увидела прежнего Джима. Хотя бОльшая часть его была скрыта, он по-прежнему здесь.

— Что случилось? — спросил из рубки Алекс.

— Что-то не так с Амосом, — отозвалась Тереза голосом спасателя — напряженно-спокойным.

— Мы уже идем, — сказала Наоми.

Джим молчал. Приближаясь к инженерной палубе, они что-то услышали. Голос Амоса, но без слов. Низкий звук, похожий на рык или гортанный рокот. Чем-то напоминающий звуки тонущего человека. Они с Джимом вошли в машинный отсек одновременно.

На полу, скрестив ноги и обнимая Амоса, сидела Тереза. Его лысая голова тряслась и дергалась у нее на коленях. Изо рта текла белая пена, черные глаза были широко распахнуты и пусты. Воздух наполнился отвратительным запахом, одновременно металлическим и органическим.

— У него припадок, — сказал Джим.

— Почему? Почему он такой? — дрожащим голосом спросила Тереза.


Глава четвертая. Элви

— Вытаскивайте ее, — сказала Элви. — Заканчиваем.

— Нет, — ответила Кара. Голос девочки еще дрожал, но слова прозвучали ясно. — Я справлюсь.

Мозговая активность Кары отображалась семью наборами данных на четырнадцати мониторах. Данные с БИМа, — Большого Изумрудного Мозга, как окрестили техники единственную достопримечательность системы Адро, зеленый кристалл размером с Юпитер, — выводились рядом. Продвинутые протоколы сопоставления изображений накладывали их друг на друга в шести измерениях. Нестабильность промелькнула в обоих, приступ — если это был он — перешел от всплеска к более стабильному потоку.

Все в лаборатории, и ученые, и техники, вопросительно повернулись к Элви. Она ощущала всеобщее желание продолжать. Она и сама этого хотела. Ситуация напомнила о временах, когда ей, как ответственной по этажу в общежитии, приходилось прекращать вечеринки в холле.

— Я — руководитель исследования. Она — объект исследования. Если я говорю, что мы заканчиваем — мы заканчиваем. — Когда команда очнулась и занялась завершением эксперимента, Элви повернулась к парившей над датчиками визуализации Каре. — Прости. Не думай, что я тебе не доверяю. Я просто не доверяю всему этому.

Девочка с абсолютно черными глазами кивнула, но ее внимание было приковано к чему-то другому. Слуховая и зрительная кора мозга Кары светились, как рождественский Париж, через постцентральную извилину пробегали глубокие, медленные импульсы, совпадавшие с показаниями, поступавшими из южного полушария БИМа. Что бы ни чувствовала Кара, это точно интересовало ее больше, чем слова Элви. Казалось, можно кричать прямо ей в ухо, но не пробиться сквозь поток информации, наводнявший мозг девочки.

Или, точнее, тело, и в этом крылась проблема. Элви изучала теорию соматического познания, но БИМ, похоже, так неистово хотел передать свою информацию всей нервной системе Кары, включая мышцы и внутренности, что ситуация усложнялась. Элви прокручивала данные, пока ее команда выполняла отключение и возвращала Кару в обычную человеческую реальность.

«Сокол», частный, но спонсируемый государством научный корабль Элви, был самой передовой специализированной лабораторией в тринадцати сотнях миров. Впечатляет, если не вспоминать, что большинство из этих миров недалеко ушло от европейских фермеров 1880-х, пытавшихся вырастить достаточно еды, чтобы не забивать половину скота в начале каждой зимы. «Сокол» единственный из кораблей пережил нападение, в результате которого погибли «Тайфун» и станция «Медина», и повсюду виднелись шрамы.

Едва заметные стыки в обшивке там, где щупальца тьмы, ставшей реальнее самой реальности, оторвали треть массы корабля. Энергетические и жизнеобеспечивающие системы — мозаика из оригинальных и восстановленных. На собственной ноге Элви осталась граница, где новую кожу и мышцы нарастили на месте дыры размером с бейсбольный мяч. Работать на «Соколе» — все равно что жить внутри травматичного воспоминания. Хорошо, когда можно было сосредоточиться на данных, БИМе, Каре и Ксане, это помогало.

Доктор Харшаан Ли, заместитель Элви, встретился с ней взглядом и кивнул. Ей нравился этот энергичный молодой ученый. Более того, Элви ему доверяла. Он понял, чего она хочет, и жестом предложил проследить за тем, чтобы возвращение Кары прошло согласно протоколу. Элви кивнула в ответ, принимая предложение.

— Ладно, ребята, — хлопнул в ладоши Ли, — давайте-ка, все точно по инструкции.

Элви поплыла к шахте лифта, а затем на корму к двигателям и изоляционной камере с младшим братом Кары Ксаном.

Фаиз парил у стены, зацепившись левой ногой за поручень. На его ручном терминале светился текст. Рядом с ним на каталке было пристегнуто то, что они называли катализатором — тело женщины, зараженное сдерживаемым, но живым образцом протомолекулы. Невидящие глаза катализатора обратились к Элви, и Фаиз проследил за ее пустым взглядом.

— Как он? — Элви кивнула в сторону камеры, а значит, Ксана.

Бо́льшую часть времени там находилась женщина-катализатор, но пока ее использовали, чтобы активировать древние инопланетные технологии, на ее место помещали Ксана. Мальчик и протомолекула контактировали только во время этого обмена.

Фаиз вывел изображение с камеры наблюдения. Внутри изоляционной камеры парил Ксан. Приоткрытый рот, закрытые глаза — он будто спал или утонул.

— Послушал музыку, прочел пару выпусков «Наки и Корвалиса» и уснул, — сказал Фаиз. — В точности как любой обычный мальчишка.

Элви подплыла к мужу. На его экране параллельно шла трансляция из лаборатории и с мониторов Ксана. Отсутствие между ними корреляции было заметно с первого взгляда. Что бы ни воздействовало на Кару, Ксан этого не ощущал. По крайней мере, не так очевидно. Стоит все же прогнать данные через алгоритм сопоставления.

Она не заметила, что вздохнула, но Фаиз дотронулся до ее руки.

— Слышала про систему Гедара?

Элви кивнула.

— Изменение скорости света. Темные боги громыхают на чердаке. Кажется, это случается все чаще.

— Для приличного частотного анализа нужно больше данных, но да, чаще. Мне очень не по себе от мысли, что нечто огромное и злобное скребется по углам реальности и ищет способ убить меня, — отозвался Фаиз.

— Еще страшнее от того, что так и оно и есть.

Фаиз провел рукой по волосам. Он поседел и в невесомости выглядел как персонаж из детского мультика. Волосы Элви тоже почти побелели, но она коротко стриглась. В основном потому, что из длинных волос ничем не вытравить ненавистный запах дыхательной жидкости кресел-амортизаторов.

— Рано закончили?

— Какая-то нестабильность, когда она синхронизировалась с БИМом.

Теперь вздохнул Фаиз.

— Ну зачем они его так называют. Это же алмаз, а не изумруд.

— Я знаю. Прости.

— И вообще, БАМ был бы смешнее, — продолжил он, но в голосе не было горячности. Их брак представлял собой бесконечное сплетение понятных только им двоим шуток, комических моментов, общего любопытства и общих травм. Элви знала по интонации, когда муж заинтересован или рассержен. Когда пытается защитить ее или разобраться с чем-то непонятным.

— О чем думаешь? — спросила она.

— Не заметила синхронизацию?

— Какую?

Фаиз снова вывел на монитор данные. С одной стороны мозг и тело девочки-подростка, застывшей в возрасте, когда она умерла и была «восстановлена» инопланетной технологией. С другой — рассеяние частиц и магнитный резонанс огромного кристалла, который, если им повезло, хранил в себе историю умевшего соединять галактики вида, по следам которого они шли к вымиранию. Элви могла проследить сходство своими пальцами. Фаиз поднял брови, ожидая, что она что-то заметит. Элви покачала головой. Он указал на крошечный индикатор на боковой стороне дисплея: ПОПРАВКА НА СВЕТОВУЮ ЗАДЕРЖКУ: -0,985 С.

Элви нахмурилась.

— Мы в 0,985 световых секундах от алмаза, — сказал Фаиз. — Идем по одной орбите вокруг звезды, не приближаемся и не удаляемся. Во время прошлых экспериментов Кара и алмаз переговаривались. Запрос и ответ. А сейчас они поют хором. Нет световой задержки.

Выводы весенним ручьем неслись в голове Элви. Они и раньше знали, что протомолекула может делать с пространством странные трюки, но думали, что они связаны с квантовой запутанностью частиц. Однако, насколько ей известно, Кара и БИМ не обменивались никакими частицами, так что эта псевдо-мгновенная передача информации стала чем-то новым. Одна из фундаментальных гипотез о протомолекулярной технологии только что получила серьезный удар.

Это также означало, что их обращение к артефакту заставило его ответить. Ее эксперимент работал.

Вот бы еще не было так страшно от успеха.

Элви начала работать на Лаконийскую империю под давлением. Уинстон Дуарте захватил все человечество с быстротой и непреклонностью чумы. Когда он пригласил Элви Окойе на руководящую должность в Директорате по науке, она согласилась. Просто работа мечты, если забыть о возможных последствиях отказа.

А потом план Дуарте по противостоянию силам, погубившим построившие врата цивилизации, пошел наперекосяк. Дуарте и сам пострадал. А непосредственный начальник Элви, Паоло Кортасар, превратился в кровавый туман. Элви, которой нравилась работа, но не работодатель, внезапно обнаружила себя главой лаконийского Директората по науке, с пониманием, что ее главная задача — выяснить, как остановить атаки, отключающие сознание то в отдельных системах, то по всей империи. Однако на деле ее главной задачей оказалась починка искалеченного разума Дуарте. Или, возможно, способ прекратить исчезновения кораблей во время транзита между нормальной вселенной и странным узлом пространства колец.

В ее руках оказались почти безграничные ресурсы империи, на плечах — выживание человечества, а протокол исследований был настолько обтекаемым, что комиссию по этике не прошло бы даже его оглавление.

Ей требовалось разобраться в двух уровнях. Первым была цивилизация, создавшая протомолекулу и врата, а вторым — силы, разрушившие их. В свои лучшие дни она представляла себя средневековым монахом, пытающимся понять святых, чтобы лучше разглядеть лицо Бога. Но чаще чувствовала себя термитом, пытающимся объяснить своим собратьям, что такое собаки, дабы все они могли порассуждать о фьюжн-джазе.

Она понимала создателей протомолекулы и то, что их убило, лучше, чем кто-либо из людей. За исключением Кары, если все получится. И Ксана.

— Это похоже на сон, — говорила Кара, — только грандиознее. Я не помню, чтобы по-настоящему чувствовала во сне вкус, понимаете? А там я ощущаю вкус, и слышу, и форма моего тела как будто изменяется. Оно становится... всем.

— Я ничего не чувствовал, — разочарованно сказал Ксан.

Изначально Элви опрашивала брата и сестру по отдельности, начиная с Кары, заканчивая Ксаном. Так она хотела избежать влияния рассказов одного из них на другого, но дети очень нервничали, когда их разделяли.

Сейчас Элви привела их в свою личную лабораторию вместе, дети свободно парили, а она закрепилась за столом и вела записи. Интерьер лаборатории напоминал кабинет дорого психиатра: светло-зеленая обивка на стенах, вьющиеся растения в нишах с капиллярным питанием, тихая пульсация очистителя воздуха. Все говорило о том, что ее хозяйка — очень важная персона. Элви терпеть не могла все это, но не хотела тратить силы на выяснение причин.

— Чем сегодняшний эксперимент отличался от предыдущих? — спросила она.

— Было какое-то... замыкание? Как будто все на секунду развалилось, а потом собралось заново и стало ярче и непосредственнее? Нет, не то слово. Может быть, нужного слова просто нет.

— Как это соотносится с твоим опытом «библиотеки»?

Кара пугающе замерла, как это бывало с ней и Ксаном. Элви подождала пару секунд, и девочка очнулась.

— Библиотека вообще не сенсорная. Там только знания. А это — не библиотека, но оттуда идет вся информация. Я в этом уверена.

Ксан издал тихий звук. Кара взяла его за руку и подтянула поближе к себе. Инстинкт примата утешать объятиями не изменили даже световые года полетов в вакууме в пузыре из керамики, стали и углеродного волокна.

— Ты вообще могла как-то с этим взаимодействовать?

— Думаю, да. То есть, я не понимала, что делаю, но, наверное, смогу разобраться. Я чувствую себя хорошо и готова вернуться.

Элви напечатала: СУБЪЕКТ ДЕМОНСТРИРУЕТ СИЛЬНОЕ ЖЕЛАНИЕ ВЕРНУТЬСЯ К ВЗАИМОДЕЙСТВИЮ, С СООТВЕТСТВУЮЩИМ УМЕНЬШЕНИЕМ УРОВНЯ ДОПАМИНА И СЕРОТОНИНА ПОСЛЕ ЭКСПЕРИМЕНТА. ЗАВИСИМОСТЬ?

— Хорошо, — сказала она вслух. — Нам нужно кое-что перенастроить, но через пару смен будем готовы продолжить. Я собираюсь провести одно-два сканирования во время эксперимента. Отследить базовые параметры твоего тела.

— Ладно, — Кара едва скрывала нетерпение. — Все, что захотите.

Ксан ерзал, вынуждая их обоих немного крутиться в воздухе.

— Я хочу есть.

— Так вперед. Мне нужно все записать, а вы поешьте и отдохните. Я скоро приду.

Кара кивнула и подтянула Ксана поближе к себе.

— Спасибо, доктор.

Она оттолкнулась от стола длинной изящной ногой. Дети — или подопытные, или гибриды человека и инопланетянина, или кем бы ни считала их Элви в данный момент — закрыли за собой дверь. Элви прижала ладони к глазам с такой силой, что поплыли цветные пятна, и вздохнула. Ее тело вибрировало от усталости, волнения и тревоги. Будто выпила слишком много кофе, только она его совсем не пила.

Она записала остальные свои наблюдения за Карой и Ксаном и приложила исходные данные к отчету. Оставалось только подвести итоги. Элви переключила интерфейс на диктовку и позволила себе оторваться от стола. Ногу одновременно сводило судорогой и хотелось растянуть. Такое иногда бывало с тех пор, как в бедре заросла дыра.

— Мы наблюдаем определенный прогресс, — произнесла она, и слова сами побежали по экрану. — Тройственный союз между протомолекулярным катализатором, сознательным субъектом и БИМом... — Элви нахмурилась и цокнула языком, чтобы стереть последнее слово, — ...предполагаемым инопланетным ядром данных, похоже, завершает то, что мы называем «приветственным протоколом». Я обеспокоена тем, что основной объект и интерфейс не были предназначены друг для друга, и взаимодействие между ними может быть... — она снова дважды цокнула языком, — потенциально может быть разрушительным для одного или обоих.

Дверь лаборатории открылась, и появился Фаиз. Элви предупредительно подняла руку, прося тишины, и он зацепился за поручень. Она подождала, когда закроется дверь, и продолжила.

— Следующим этапом будет попытка подтвердить уже имеющуюся у нас информацию. В частности, я собираюсь задать объекту ряд простых вопросов о деталях исследования артефактов и археологии из нескольких систем, к которым у нее не могло быть доступа. Если она сможет подтвердить уже имеющуюся у нас информацию, это позволит нам двигаться дальше с некоторой уверенностью в том, что полученная от нее информация будет заслуживать доверия. Но поскольку она находилась в частной лаборатории Кортасара, и мы не знаем, насколько он соблюдал информационную гигиену по отношению к испытуемым, мне придется очень тщательно отбирать тестовые вопросы. Похоже, события в системе Гедара не оказали влияния ни на один из объектов. У персонала, включая меня, не было потерь сознания после атаки на все системы несколько месяцев назад. Не зная условий, в которых действует противник, я могу интерпретировать ограниченный масштаб атаки на Гедару в качестве признака того, что он еще экспериментирует и ищет способы эффективно вывести нас из строя. Или новые атаки требуют больше усилий, и противник не хочет их расширять. Или у нас просто недостаточно информации, и я болтаю что попало.

Элви цокнула языком, чтобы удалить саркастический комментарий в конце, и завершила отчет. Она начала проверять текст на опечатки и ошибки. Фаиз подплыл к ней и заглянул в экран.

— Ты не сказала «а если мы не разберемся с этим в ближайшее время, эти гады придумают, как загасить разум всего человечества, словно миллиарды свечей, и тараканам придется спешно эволюционировать, чтобы захватить власть».

— Скорее, муравьям, — заметила Элви. — Хищные суперорганизмы. По сравнению с ними тараканы — просто ходячие желудки.

— А ты много об этом размышляла.

Она направила копии отчета доктору Очиде в Директорат по науке и в частном порядке адмиралу Антону Трехо, который в данный момент больше всех на Лаконии был похож на высший разум, контролирующий ее собственный хищный суперорганизм. Где-то на «Соколе» вспыхнул узконаправленный луч, неся свет на ретрансляторы, которые они бросили позади себя, надеясь, что они все еще работают. На скорости света информации потребуется почти час, чтобы достичь врат, затем через кое-как восстановленную разрушенную войной и ненадежную сеть связи она когда-нибудь доберется до Трехо.

Элви собрала еще одну копию отчета, помеченную для легкого перехвата подпольем и адресованную Наоми Нагата, и тоже отправила.

— Когда-нибудь это навлечет на нас беду, — сказал Фаиз.

— Мы и так в беде.

— Да, но это беда «какие-то космические силы за гранью пространства и времени убьют нас всех». А беда из-за слива данных подполью называется «служба безопасности пристрелит нас за измену».

Элви рассмеялась, но смех вышел натянутый и злой.

— То, чем мы тут занимаемся, выше политики.

— Знаю. Остается надеяться, что и политики это понимают.

Будто в ответ ее система звякнула. Высокоприоритетное сообщение с Лаконии. Конфиденциальное.

— Черт, это пугает, — сказал Фаиз. — Хочешь, чтобы я оставил тебя в одиночестве?

— Нет. Но лучше тебе все же уйти.

Дверь за Фаизом закрылась, и Элви включила воспроизведение. В камеру смотрел Келли, личный камердинер Уинстона Дуарте. Его тонкие губы посерели. Похоже, новости будут плохие.

— Доктор Окойе. Адмирал Трехо поручил мне ввести вас в курс дела в вопросе, который может повлиять на вашу работу. В состоянии Первого консула Дуарте произошли изменения...


Глава пятая. Танака

Механизированный костюм специального разведывательного подразделения лаконийской пехоты, или, попросту говоря, «Сталкер» был чудом инженерной мысли. Его сконструировали для дальней разведки, он был легче и быстрее стандартного и увешан не оружием, а датчиками и системами слежения. Он не предназначался для боя на передовой. Задача Сталкера — внедриться, найти врага и отметить цели, а затем убраться восвояси, прежде чем прибудут вооруженные до зубов штурмовые силы и займутся делом. Мелкокалиберный скорострельный пулемет Гатлинга в правом рукаве означал, что Сталкер все же мог при необходимости вступить в бой.

За десятилетия службы, сначала марсианским морпехом, в элитном разведывательном батальоне на Гекате, а потом боевым офицером только что созданных лаконийских морпехов, Танака испробовала почти все существующие модели силовой брони. «Сталкер» был ее любимчиком. Ей всегда казалось, что он похож на нее саму — высокую, поджарую и проворную как гончая, крепкую как гвоздь.

Сейчас на ней был светло-зеленый «Сталкер» маскировочной окраски, его цвет менялся, подстраиваясь под оттенки лаконийского мелколесья, которые улавливали панорамные оптические датчики костюма. Она не становилась невидимой, но камуфляж всегда подходил к ландшафту. На спине у нее висели два больших аккумуляторных блока на девяносто часов автономной работы. Пулемет был заряжен лентой с бронебойными и разрывными патронами. Она с легкостью двигалась по лесу со скоростью двадцать километров в час, перед ней бросалась врассыпную мелкая живность. Не было нужды осторожничать. Ничто в дикой природе Лаконии не представляло для нее угрозу, разве что она обнаружит здесь Первого консула.

Танака начала работу с анализа некоторых файлов и отчетов, к которым у нее прежде не было доступа.

Актуальные данные о личной жизни Первого консула были скудными, даже с учетом тех, что открыл для нее статус «омега». Медицинские записи отрывочные и туманные. Многие годы он ограждал себя от публичности, просто ничего не записывая. Напротив, на всех остальных жителей Лаконии была масса данных. Готовясь к выходу, она положила белье Первого консула рядом со «Сталкером». Когда она надела костюм, в его распоряжении уже были химические маркеры всех людей, прикасавшихся к белью. И всех, кроме одного, удалось идентифицировать. Методом исключения получилось, что последняя метка принадлежит Первому консулу. Такой вот охотничий прием.

Теперь у нее был след.

По записям системы безопасности она отследила Дуарте до границы территории Дома правительства и чуть за ее пределы. После след был совсем слабым. Ветер рассеял запахи, а дождь и вовсе смыл.

Лакония — небольшая планета, но все-таки планета. Дуарте ушел несколько дней назад, пешком. В лучшем случае он еще идет, и она обнаружит его после целого дня поисков. Однако в колониальных мирах то и дело появлялись откуда ни возьмись древние транспортные сети, по которым их создатели передвигали свое барахло. Если Дуарте наткнется на одну из них, он может очутиться в любом месте на Лаконии или в нескольких километрах под землей. Если Танака обнаружит точку доступа, то поймет, как действовать дальше. Вот так, шаг за шагом, пока задание не будет выполнено.

Она двигалась достаточно быстро, чтобы вспугнуть семейку костяных лосей, в поисках пищи копающихся в грязи впечатляющими рогами. Когда она внезапно появилась перед ними, они вздрогнули и прыснули в разные стороны. Костюм проследил за каждым и пометил уровень угрозы как низкий. Если переписать этот результат, поставив уровень угрозы высоким, пулемет в рукаве за несколько секунд превратит все стадо в фарш.

Она решила этого не делать.

Сначала она шла по смутным следам. Пятнадцатипроцентное совпадение, немногим лучше игры в угадайку, этот след вел по звериной тропе, сквозь кусты с серебристыми листьями. След с двадцатипроцентным совпадением поднимался по каменистой стенке, и Танака посчитала его ложным срабатыванием. Пока она прочесывала местность, напряжение отступало, она отдалась поиску, и время потеряло значение. Она слышала, что такое происходит с художниками, целиком отдающимися работе. И это было приятно — находиться в одиночестве и не думать ни о чем, кроме задачи.

Не теряя скорости, она пересекла узкую лесополосу и оказалась у каменистого подножия горы. Теперь она уже очень хорошо понимала, куда направляется. Топографические карты вели ее по извивающемуся каньону с высокими стенками ко входу в пещеру, хорошо укрытую от посторонних взоров. Неудивительно, что ее удалось обнаружить только совместными усилиями. Тереза, видимо, считала, что нашла лучшее в мире тайное укрытие.

У входа не то дрались, не то спаривались два похожих на грызуна создания с черными шерстью и глазами, кожистой пастью и ушами-раковинами. Они прервались и зашипели на Танаку, когда она подошла ближе, оскалились темно-бурыми острыми, как иголки, кривыми зубами. Она отпихнула зверей с пути. Те со влажным шлепком шмякнулись о стенку пещеры и затихли. Она взглянула на маленькие тушки и нырнула в темноту под каменным сводом.

В туннелях у входа много лет прожил вражеский шпион. Его вонь была повсюду. Костюм также нашел следы Терезы и десятка других лаконийцев. Группы захвата, уничтожившей Тимоти, он же Амос Бартон или кто там еще, а потом поискового отряда, который пытался найти его труп и оборудование. В отчете говорилось, что он все время хранил портативную ядерную бомбу. Основная теория гласила, что он ждал подходящего момента, когда сможет вытащить из заключения Джеймса Холдена, а потом взорвет ее. Танака даже уважала его за это. Есть особая чистота в помыслах того, кто небрежно держит в своих руках смерть, дожидаясь подходящего момента.

Костюм решил, что уловил запах Дуарте, но если Первый консул и был здесь, его след был слишком слабым или затоптан остальными, и костюм не мог уверенно его поймать. Танака прошлась по пещере, пытаясь вернуть то ясное состояние ума, в котором пребывала в лесу, однако убийство маленьких грызунов и обнаружение берлоги шпиона явно повлияли на ход ее мыслей. Чистые и прекрасные мгновения навсегда ушли, хотя охота еще не закончилась.

Здесь камень был бледнее, слоистый и некрепкий. Танака могла бы выкопать в нем проход силовыми перчатками костюма. А потому ее немного беспокоила вероятность обвала, тем более что она уже отдалилась от входа в пещеру, где находилась жилая часть, и туннели превратились в лабиринт. Система слежения костюма в реальном времени рисовала трехмерную карту всех мест, где она побывала, но гора огромна. Если туннели прорезают ее насквозь, здесь можно плутать несколько дней. Если она права, и Дуарте пришел сюда, будет трудно его вытащить.

Было бы эффективнее вызвать рой микродронов и наводнить ими туннели. Но Трехо подчеркнул, что операцию необходимо держать в тайне, и посвящать в нее управляющих дронами технических специалистов — ненужный риск. И все же, если не получится поймать Дуарте, это будет запасной план.

Однако она еще не готова была сдаться. Пока не готова.

Чем дальше она проникала вглубь пещеры, тем менее естественной та казалась. У входа камни выглядели как случайное геологическое образование, но в более крупных гротах странные текстуры и вкрапления на стенах росли от пола до потолка. Черные и серебристые спирали как будто излучали собственный свет. Танака много времени провела на лаконийских боевых кораблях, построенных на удивительных орбитальных верфях, и с первого взгляда могла опознать технологии создателей протомолекулы.

Это место — определенно дело их рук, но цель потерялась в глубине веков. Отчет исследовательской группы отметил это место как подлежащее дальнейшему изучению, но после нападения на Лаконию все, похоже, об этом забыли. У всех были дела поважнее. Разве что кроме Дуарте.

Она миновала сложный перекресток — туннель с востока на запад пересекался внизу с изгибающимся туннелем, идущим с севера на юго-восток, и костюм послал предупреждение. Она посмотрела на дисплей. Семьдесят пять процентов совпадения в верхнем проходе.

— Попался, — сказала она.

Или нет. По указаниям костюма она петляла по изгибам и поворотам этого участка туннелей, и химический сигнал оставался в пределах семидесяти пяти или шестидесяти процентов совпадения. Она вышла в обширное пространство, наполненное замысловатыми кристаллическими образованиями. Они поднимались с пола как тонкие пятиметровые башни из стеклянных решеток, и когда костюм подсвечивал их, тона были мягкие, пастельные. В другом месте они выглядели бы ошеломительно прекрасными. Нечто вроде абстрактных скульптур эпохи позднего возрождения. Танака гадала, созданы ли они инопланетным разумом или слепыми и бездумными силами природы. Она не могла сказать, заложены ли в них красота или проклятие, но это все равно не имело отношения к делу.

Костюм был уверен, что Первый консул здесь побывал. Первое стопроцентное совпадение. Здесь еще Дуарте или нет, но он определенно когда-то стоял на этом самом месте или совсем рядом. И видел эти кристаллы своими удивительными модифицированными глазами. Ее сердечный ритм слегка участился при мысли о том, что она и вправду сумеет найти Дуарте. Облегчение, которое она почувствовала, увидев реальную перспективу успеха операции, показало, насколько старательно она игнорировала вероятность провала.

След огибал основание одной из башен. У осколка кристалла, лежащего рядом с ней, суетилась пара собакоподобных существ. Танака разглядела щель наверху башни, откуда наверняка откололся кристалл. В отчетах лаконийской разведки эти существа назывались ремонтными дронами, не представляющими угрозы. Время от времени они забредали на окраины города и воровали всякое сломанное барахло, а позже возвращали починенным, но модифицированным. Директорат по науке сейчас исследовал, какие предметы дроны-ремонтники выбирают для починки и каким образом угадывают их изначальные функции.

Костюм почуял запах Первого консула на одном дроне. Танака нахмурилась. Если Дуарте оставил запах, прикоснувшись к дрону, и она пошла по этому следу, то все пропало. Дуарте и дрон могли встретиться где угодно, прежде чем пес пришел сюда, и она никак не могла догадаться, где именно они пересеклись.

Танака уже собиралась поискать новый след, но тут дрон-собака произнес «ки-ка-ку», подобрал осколок кристалла странной, как будто игрушечной пастью и заковылял прочь. Танака последовала за ним.

После сбивающей с толка серии поворотов они оказались в другой пещере, в десять раз больше тех, которые она успела увидеть в лабиринте туннелей. Она как будто вошла в кафедральный собор. Непонятно откуда доносился звук, напоминающий мелодичное посвистывание ветра над пустыми бутылками. С пола до высоты десяти-пятнадцати этажей вздымались странные механизмы, выглядящие почти органическими структурами, нависали над ней. На мгновение она завороженно застыла.

И среди этих образований она увидела с полдюжины ям, наполненных вязкой бурой жижей, похожей на смесь канализационных отходов с нефтью. Пес подошел к луже и окунул в нее сломанный кусок кристалла, а потом неподвижно замер в ожидании. Костюм предупредил Танаку, что в пещере есть еще одиннадцать подвижных объектов. Все они — такие же странные псы. Враждебных намерений не проявляют. Она смотрела, как псы приносят разные предметы и бросают их в лужи. Один пес достал из лужи что-то, напоминающее полметра водопроводной трубы, и унес.

— Это что, ваша мастерская, щенята? — спросила она. — Чем вы тут занимаетесь?

Танака подняла руку и выпустила несколько патронов в одного из неподвижных псов, разнеся его на кусочки. Подождала. Через несколько секунд подтянулись еще три пса и начали аккуратно собирать останки мертвого товарища и окунать их в лужи.

— Ага, — обратилась к ним Танака. — Чините своего приятеля, верно? Ладно-ладно. Я подожду.

Псы оглянулись и посмотрели на нее большими глазами, как будто их смутило такое неуместное поведение.

Один произнес: «ки-ка-ку», но не пошевелился.

В воздухе пахло смесью странных химических веществ, и костюм не сразу все идентифицировал, но через несколько секунд показал сообщение: запах Дуарте. В существенных количествах. Танаке не хотелось верить, что это может быть всего-навсего контакт с дроном-ремонтником. Если Дуарте побывал в этом зале, быть может, кто-то ранил его или убил, и псы принесли его сюда, чтобы починить? Или он пришел к тем же выводам, что и она, и воспользовался лужами для починки чего-то? У Танаки начали зудеть ладони, и она улыбнулась. Ее охватило нетерпение погони, как гончую, рвущуюся с поводка, когда почуяла кролика. Чистая радость охоты.

Она медленно и методично начала обходить периметр в поисках максимального совпадения. Идти по следу Дуарте внутри зала было, вероятно, бессмысленно, но достаточно узнать, откуда он сюда пришел и где вышел. Как оказалось, скорее всего, через туннель, уходящий из огромной пещеры слегка вверх.

Танака двинулась туда, и с каждым шагом запах становился все сильнее. Через полчаса она оказалась в большом зале с проемом наружу.

Зал представлял собой полукруг почти шестидесяти метров в диаметре. Примерно в двадцати метрах от Танаки кусок стены отсутствовал, через проем лился солнечный свет. Сквозь завесу лиан и веток сияло лазорево-синее небо.

Дуарте здесь побывал. Более того, провел здесь какое-то время. Его запах был повсюду.

— Первый консул? — сказала она, и костюм усилил голос. — Это полковник Танака. Если вы здесь, я просто хочу с вами поговорить.

Никто не ответил.

По обе стороны от проема с пола поднимались веретенообразные гнезда, а в них лежали похожие на яйца объекты пятнадцатиметровой длины. Яйца светились тем же жемчужным сиянием, как внутренняя обшивка корабля класса «Гравитар». Как будто их создали на строительных платформах. И самый недавний след Первого консула вел к пустому гнезду посередине. Танака медленно обошла гнездо, но не обнаружила след, который вел бы от него.

— Так-так, малыш, — сказала она отсутствующему яйцу, — а ты что еще за хрень?

***

— Корабль — сказал доктор Очида.

Танака откинулась в кресле. Она заняла кабинет в Доме правительства, устроив там базу операции, со штатом в десять человек и приоритетным доступом к любому должностному лицу империи. Оформлен кабинет был стандартно, но на видном месте она повесила на стену гравюру Аммона Фицволласа «Артемида-охотница», в ярко-зеленых цветах со всплесками кроваво-красного.

— Вы уверены?

— В общем, не особо, — признался Очида. — Сейчас на месте работает спецотряд, как вы просили. Как только они закончат, мы будем знать больше, но мы уже видели похожие структуры. В системе Персефона. На Бара-Гаоне. В Сварга-Локе. В Семи королях. Встречаются не повсеместно, но не так уж редко. Похоже, значительная часть артефактов — это средства передвижения, и в особенности по данным Семи королей мы видим...

— Значит, все-таки корабль.

— Это упрощение. Мы считаем, что это были транспортные капсулы, но...

— Они могли летать?

— Местоположение и конструкция указывают на то, что могли, — кивнул доктор Очида.

— И как же этот корабль можно отследить?

Очида подался вперед. Кресло под ним заскрипело, и он заморгал как сова.

— Отследить?

Танака сжала кулак, так чтобы ученый не заметил, и постаралась говорить ровно:

— Если мне нужно узнать, куда отправился корабль. У его двигателя есть сигнатура, по которой его можно обнаружить? Что-то вроде энергетического профиля?

Очида покачал головой, как будто малышка попросила у него единорога.

— Мы пока не разгадали местную систему транспортировки. Хотя и пытались. Но с тех пор как сошел с орбиты «Эрос», мы понимаем, что это как-то связано с отделением местной инерции от внешней. У этих кораблей нет двигателя как такового. Похоже, речь идет об управляемой гравитации, когда нелокальная область проходит через нормальное пространство и...

— Ладно, — прервала его Танака, не врезав ухмыляющемуся ученому по морде только благодаря грандиозному волевому усилию. — Значит, у него нет энергетического следа. Тогда каким образом его можно найти?

— «Эрос» тоже был невидимым для радаров, если помните.

— Вы перечислили кучу того, что мне не подвластно. Сообщите уже хоть что-нибудь, что мы можем.

Очида передернул плечами.

— «Эрос» можно было по крайней мере увидеть визуально. Если корабль пройдет мимо любого светового телескопа, его можно увидеть. Конечно, после атаки состояние планетарной обороны оставляет желать лучшего, так что...


Очида сжал губы, показывая собственное бессилие.

— Хорошо, спасибо, — сказала Танака.

— Не за что.

— Я о том, что вы свободны.

Очида удивленно моргнул, но ушел. Уже хорошо.

У Танаки ломило все тело. Она только начала, а зона поисков расширилась с Лаконии до транспортной сети, которая может привести буквально куда угодно в тысячу триста миров, и нет очевидного решения, как сузить эту территорию. Танака чувствовала, как от раздражения между лопатками скрутило мышцы. Она достала блокнот и начала обдумывать варианты. Результаты радиоэлектронной разведки ясно показывали, что изображения оставшихся кораблей-яиц нужно разослать повсюду, где есть телескопы. На станции. На корабли. Повсюду рядом с вратами.

«Голос вихря», единственный оставшийся корабль класса «Магнетар», выполнял функции импровизированной планетарной обороны. Первым делом на него. Если на нем видели корабль-яйцо, это хотя бы даст ей представление, куда тот направился. В конце концов, Дуарте мог полететь и куда-то внутри системы. Танака не могла знать наверняка, что он направляется к вратам.

И что потом? Гоняться за кораблем, который не видят радары, и не оставляющим энергетический след. То есть, действовать вслепую. Но если бы она хотя бы поняла, в каком направлении он полетел, то могла бы составить список возможных целей. Нужно поговорить с его камердинером и адмиралом Трехо — не намекнул ли Дуарте, куда хочет попасть.

Или... Может быть, гоняться за ним — не лучший вариант. Лучше поставить ловушку. Возможно, у Дуарте и нет определенного места назначения. Если Первый консул что-то ищет, это можно использовать в качестве приманки.

Записи о текущих операциях были строго засекречены. Трехо, вероятно, единственный имеет полный доступ, но он дал ей ключевые факты. Пять оперативных групп пытаются вернуть Терезу Дуарте. Танака читала их отчеты, но в то время мозг уже был занят разработкой стратегии. До своего воскрешения Дуарте подал единственный знак, что он еще в сознании — разделался с Паоло Кортасаром. И, по словам присутствовавшей там доктора Окойе, это произошло, потому что он тревожился о судьбе дочери. Нетрудно предположить, что первым делом он попытается найти девочку. Разве она — не самая логичная приманка?

Это уж точно проще, чем гоняться за пропавшим кораблем.

Самая обнадеживающая зацепка нашлась в оперативном отчете разведки. Дальняя родственница покойной жены Дуарте возглавляла школу-пансион в Новом Египте и болтала с некоторыми людьми, входящими в подполье. Если бы девчонка была у Танаки, она бы поместила ее именно туда. К тому же скоро начинается новый школьный семестр. Вполне логично прятать девочку-подростка среди множества других подростков.

Танака вызвала список руководства операции. Командует ей капитан Ноэль Мугабо на фрегате «Ястреб».

Точнее, командовал. До этого момента.

Она вызвала своего адъютанта и не дала ему даже заговорить.

— Свяжитесь с «Ястребом» и сообщите, что я принимаю на себя оперативное командование их миссией в Новом Египте. И найдите мне быстрый корабль. Где есть кресла-амортизаторы с дыхательной жидкостью.

И соедините меня с Новым Египтом.


Глава шестая. Наоми

Амос — некий объект, бывший когда-то Амосом — улыбался, ожидая, пока автодок закончит свою работу. Зацепившись за поручень, Наоми наблюдала, как бегут распаковывающиеся цифры и сканы. Красный, желтый, редко зеленый, медицинский эквивалент пожатия плечами. Робот явно рассматривал Амоса как корзинку, полную странностей и неожиданностей. Часть из этих странностей уже были, когда Амос вернулся с Лаконии. Часть странностей новые, отклонения от предыдущих. А насколько это серьезно, оставалось только догадываться. По таким существам, как он, нет никаких сравнительных данных, как нет и подобных ему существ, кроме пары у Элви Окойе. Не с чем сравнивать.

За прошедшее после возвращения Амоса время Наоми часто об этом думала.

— Я в норме, — сказал он.

— Хорошо. Но тебе все же стоит побыть здесь. Вдруг опять повторится.

Взгляд полностью черных глаз чуть сместился. Трудно было сказать, он сфокусировался на ней или на чем-то другом. Без зрачков и радужки глаза казались и всевидящими, и в то же время слепыми.

— Вряд ли в ближайшее время меня снова начнет трясти.

— Тебя уже достаточно потрясло. И не только это. Много всего. Лучше разобраться, что с тобой, пока в самый неподходящий момент не случится новый припадок.

— Ясно. Только это больше не повторится.

— Ты не можешь знать, пока мы не знаем, почему так случилось.

— Угу.

Они помолчали. Слышен был только гул очистителей воздуха и мурлыканье автодока.

— Или знаешь?

— Что знаю, босс?

— Знаешь, отчего случился припадок?

Амос поднял широкую сероватую ладонь в жесте «может да, может нет». И улыбка стала чуть шире, точно так, как стала бы прежде, но на полсекунды позже, чем у прежнего Амоса.

— У меня было предчувствие. Из таких, которые сами собой появляются в моей новой голове. Была заминка какая-то. Не думаю, что это опять случится.

Наоми попробовала ответить улыбкой, но вышло натянуто.

— Не настолько обнадеживающе, как тебе кажется.

— Ты считаешь, что я — не он, да?

Наоми отметила местоимение. Он. Не «ты считаешь, что я — не я».

— Я даже не понимаю, о чем это ты.

— Все нормально. Я понимаю. Я ушел таким, как всегда. А вернулся с этими глазами и этой кровью. И мой мозг выдает такое, чего раньше не мог. Было бы странно, если бы у тебя не возникло сомнений.

— А ты сам?

— Что я?

— Ты все еще человек?

Его улыбка могла означать что угодно.

— Не уверен, что вообще когда-то им был. Но точно знаю, что это все еще я.

— Значит, так и есть, — сказала она, заставляя себя наклониться и поцеловать его лысую голову так, как сделала бы, не будь у нее сомнений. Если это правда, и это Амос, тогда все правильно. Если нет, и это не он, тогда кем бы он ни был, лучше пусть поверит, что она его приняла. — Все равно, ты лучше подожди еще час, прежде чем возвращаться к работе.

Он вздохнул.

— Как скажешь.

Наоми сжала его плечо. Твердое. Было ли оно таким раньше? Амос всегда был сильным. Проводил в корабельном спортзале не меньше времени, чем Бобби, а она почти жила там. Наоми не могла сказать наверняка, изменился ли он или это ее разум ищет отличия. Строит их независимо от того, есть они или нет.

— Я присмотрю за тобой, — сказала она.

Что бы это ни значило, это была не ложь.

Пространство колец — не то место, где можно расслабиться. Было время, когда оно стало транспортным узлом для путей человечества к звездам, и тогда казалось хотя бы относительно безопасным. Все, что приближалось к краям сферы, определенной вратами, исчезало бесследно, но без всякой реакции.

А потом она появилась. Аннигиляция. Теперь корабли стремились пройти кольцо как можно быстрее, задавая угол транзита еще до входа, изо всех вил торопясь выйти из дальних врат. Это было совершенно неправильно, возникала опасность стать летучим голландцем, но минимизировало время, проводимое в сверхъестественном месте.

Множество кораблей входили и выходили сквозь кольца, направляясь в тысячу разных систем, и все были в разной степени связаны с торговлей. Все шли по своим делам и не проявляли никакого интереса к Наоми и ее ноше. «Роси» оставался на месте. Каждый проведенный здесь час грозил опасностью, что пространство колец опять закипит, уничтожив все, что оказалось внутри. Но прежде чем уйти, команде «Роси» нужно было решить, куда. И план должен быть более детальным, чем просто «не умереть».

Наоми работала на командной палубе, паря в воздухе в позе лотоса, со скрещенными ногами над креслом-амортизатором. Вокруг нее, будто водоросли в огромном резервуаре с водой, колыхались ремни, а на экране перед ней раскинулась паутина подполья. Когда Наоми планировала атаку Лаконии, было легче. Ломать всегда проще, чем строить.

После поражения Лаконии в ее собственной системе, на родной планете, империя старалась укрепить ту власть, которую еще удерживала в руках. Трехо блокировал верфи и каналы поставок, насколько это было возможно с оставшимися у него силами. А Наоми пыталась из собранных для битвы организаций и структур создать нечто вроде сети, самоуправляемой и устойчивой. Новостные ленты Сола, Бара-Гаона, Оберона и Сварги-минор постоянно говорили, что Лакония наращивает свое присутствие. Хотя не вполне ясно, почему кого-то там интересовали задворки вроде Сварги. Очередь сообщений, казалось, была длиной с руку.

— У них все время один и тот же повод для недовольства, одно и то же снова и снова, — сказала с экрана Джиллиан Хьюстон, капитан флагмана, похищенного подпольем. Она вела себя как ребенок, хотя была старше, чем Наоми, когда та поступила на «Кентербери», целую вечность назад. — Система Байфан на грани самодостаточности, но весь вопрос в том, с какой стороны. Они не желают слушать, когда им указывают, как торговать, и совершенно не собираются мириться с ограничениями, которые не принимают другие системы. И должна сказать, что сочувствую им. Мы здесь, чтобы защищать свободу. Я не уверена, что свобода — это когда тебе не позволено решать самому, на какой риск ты готов пойти.

Наоми покрутила головой, стараясь ослабить мышечный зажим у основания черепа. Она уже в третий раз смотрела этот доклад, пытаясь найти изящный дипломатичный ответ, который все ускользал. Не получилось.

Вместо этого она лишь больше напрягалась и злилась. Зажатая шея и тяжесть в груди давили на плечи и вынуждали сутулиться, боль затаилась в опущенных уголках губ. То было физическое проявление раздражения, которое вышло далеко за пределы сообщения Джиллиан или ее собственного, так и не составленного, ответа.

Наоми все время возвращалась к недоброй мысли — вот если бы подполье состояло из одних только астеров, проблема была бы вполне разрешима. А если и нет, она точно знала бы, что решение существует. Да, астеры до безобразия независимы, зато понимают, как важно полагаться на окружающее сообщество. Вовремя не заменить уплотнение означало не только подвергнуть риску жизнь раздолбая, пренебрегающего работой. Отказ системы — гибель всего экипажа.

Миры-колонии вели себя так, будто их безопасность могла существовать отдельно от безопасности всех других кораблей и систем. Не так уж трудно понять, что небольшие ограничения и упорядочивание — только на пользу всем. Но выходцы из внутренних миров смотрели на это иначе. Для них улучшение означало, что тебе станет лучше, чем соседу, а не общее улучшение для обоих.

Она понимала, что это несправедливо и даже не совсем верно. Ее раздражение выливалось в неприятие и трайбализм. Поэтому она до сих пор не ответила Джиллиан, хотя и должна, как фактический лидер подполья. Чего ей на самом деле хотелось, так это перевести камеру на Джима, и пусть он от души прочтет очередную маленькую проповедь о том, что все они единый народ, и только объединившись, выйдут на новый уровень в общей борьбе. После всего, что им довелось увидеть и преодолеть, только Джим и мог в это верить.

Но Джим только что к ней вернулся. Позволив себе видеть в нем полезный инструмент для работы, она пренебрегла бы данным им шансом. Нужно восстановить их связь как нечто неприкосновенное и недоступное для всего остального мира.

Возможно, у астеров тоже есть некоторый эгоизм.

Наоми начала запись.

— Спасибо за отчет, Джиллиан. Пожалуйста, передай твоим друзьям из системы Байфан, что я услышала и поняла их обеспокоенность. Я полностью понимаю их потребность в безопасности, а также справедливой организации торговли через систему врат. Цель – минимизировать транзит сквозь врата, для этого колонии должны перейти на самообеспечение, причем чем скорее, тем лучше. Здесь их интересы полностью совпадают с нашими. Я прилагаю презентацию о том, почему соблюдение протоколов есть лучший и самый безопасный путь для всех нас, ты можешь распространять ее дальше. Надеюсь, в системе Байфан ее уже видели.

Но может, они хоть на этот раз к ней прислушаются.

А может быть, древний враг создателей колец сообразит, как уничтожить все человечество, и все в этом мире будет неважно. Да, фатализм имеет свою мрачную привлекательность. Отчаяние и безнадежность могут показаться чуть ли не успокоением.

Наоми прослушала свое сообщение заново, решила, что звучит слишком официально и, прежде чем отослать, еще четыре раза его переделала. А очередь входящих по-прежнему выглядела бесконечной.

Она помассировала кисти рук, надавливая на ноющие мышцы в основании больших пальцев, пока на экране воспроизводилось следующее сообщение. У губернатора Туана были ввалившиеся щеки, острые как у терьера скулы, влажные лягушачьи глаза, сероватая темная кожа и неестественная вымученная улыбка. Наоми подумалось, что, имей он другой характер, то не казался бы таким уродливым. Наверное, тогда бы она была снисходительнее.

— От имени управляющего совета Фирдоуса хочу поблагодарить вас за предложение. Я очень заинтересован в планировании надежной и взаимовыгодной торговли.

Туан на экране театрально нахмурился.

«...Но», — мысленно сказала Наоми.

— Однако документ в нынешнем виде вызывает очень серьезные опасения. Необходимо его детально обсудить. В свете этого я хотел бы предложить провести встречу на высшем уровне. Несмотря на то, что Фирдоус пока не полностью самодостаточен, мы способны создать неплохие условия и будем счастливы вам их предложить. На время переговоров вам и вашим коллегам предоставят самые современные и роскошные виллы.

Наоми переместила это сообщение во второстепенную очередь. Лимит объяснений, как сотрудничество спасет всех от смерти, на сегодня она уже исчерпала.

Следующее входящее сообщение заставило ее остановиться. Оно было из Сола. От Кита.

Единственный ребенок Алекса от второго брака уже стал взрослым мужчиной, но Наоми видела его новорожденным. Как и весь экипаж «Роси», она помнила и хорошо знала его мать. Кит, смотревший в камеру, походил на мать — высокие резкие скулы Гизеллы, ее царственный лоб и брови. Но когда Кит двигался, Наоми видела в нем сходство с Алексом.

— Привет, — начал он. — Знаю, мы давно не общались. И дела такие, что... теперь вряд ли будем общаться чаще. Но мне нужно сообщить тебе кое-что.

Сердце у нее сжалось, она приготовилась принять удар. Если Кит обратился к ней, значит, это касается Алекса или сильно ранит его, и Кит хочет быть уверенным, что с ним рядом будут те, кто может утешить, даже если он решит оставить все при себе.

— Понимаешь, — продолжал Кит, — в системе Сол не так много возможностей получить контракт на работу в планетарной инженерии. Там, где есть места, по полсотни претендентов на каждое. Да, я помню, что должен держаться в тени...

Наоми нахмурилась, стараясь вспомнить, когда говорила ему такое.

— ... но нам тут предложили контракт на геологическое исследование в Ниуэстаде. Акционерная компания «Якобин-Блэк». Неплохая компания. Занимаются промышленным строительством, инжинирингом микроклимата, и мне кажется, для нас это был бы хороший карьерный ход. Но теперь из-за этого тебе будет сложнее нас навещать. А я знаю, что ты хотел бы повидать внука, ведь Рохи беременна.

Кит широко улыбнулся, словно вспомнив старую шутку, и Наоми остановила воспроизведение. Облегчение теплом растекалось по её венам. Она откинулась в кресле, и пружины скрипнули под её весом, а потом вызвала рубку.

— Алекс! Ко мне, кажется, попало твое письмо. Сейчас перешлю.

Но он уже спускался по лестнице.

— Что там?

— Тут твое письмо. В разведданных из бутылки, но адресовано тебе. От Кита.

На его лице ненадолго появилась улыбка.

— Так включай его.

Наоми перемотала сообщение в начало и опять запустила. Зная, что впереди, она смотрела на Алекса и увидела потрясение и счастье от такой вести, и слезы в глазах. Кит ещё какое-то время продолжал говорить, рассказывал Алексу о датах отъезда в Ниуэстад и об ожидаемом сроке рождения ребенка. И еще какие-то не особенно важные новости о Гизелле и о жизни на Марсе. А потом Кит сказал «люблю тебя, папа», сообщение кончилось, и Алекс опустился на кресло-амортизатор рядом с Наоми.

— Ну и дела, — широко улыбнулся Алекс. — Скоро стану дедом. Не ожидал.

— Да, ты дед.

Он минутку подумал и покачал головой.

— Я хотел сказать, что слишком молод, чтобы быть чьим-то дедом, но ведь на самом деле это не так?

— Да, — сказала Наоми. — Ты, пожалуй, даже слегка запоздал им стать.

— Я не сразу встал на правильный курс. Боже. Кит — славный мальчик. Надеюсь, его брак будет прочнее моего.

— Вы разные. Не скажу, что он не способен все испоганить, но даже если и так — он испоганит все по-своему, а не как ты.

На мгновение у Наоми мелькнула мысль о собственном сыне, погибшем вместе со своим отцом и Вольным Флотом. Вспоминать об этом было почти не больно. Нет, не так. По-прежнему больно, но теперь это слабая боль, а не нож в живот. Время лечит или хотя бы дает зарасти старым шрамам.

Звякнул автопилот, и Алекс поднялся с кресла.

— Я подумал, что Гизелла, выходит, станет бабушкой. — Он ухмыльнулся. — И, наверное, страшно из-за этого злится.

— Наверное, не считает себя похожей на бабушку, — сказала Наоми.

— Ты становишься очень дипломатичной, — ответил Алекс и направился к лифту. Снова оставшись одна, Наоми извлекла из входных данных сообщение Кита и направила его в очередь Алекса. Собралась было сделать копию для себя, но не стала — письмо предназначалось не ей.

Тихо щелкнуло уведомление, из ее очереди поступило новое сообщение. Она выстроила систему флажков, которые помогали справляться с входящим потоком. На этом был темно-золотистый флажок, что значило «дом». Вопросы и проблемы, касавшиеся только «Росинанта» и их небольшой семьи. Вернее, того, что от этой семьи осталось.

Наоми ждала это сообщение. В его заголовке содержались незаметные знаки, отметки, которые подполье использовало для подтверждения подлинности. Получено через ретрансляторы Нового Египта, как она и надеялась. Ничего подозрительного. Со всем, что касалось дочери Первого консула Уинстона Дуарте, Наоми обращалась как со змеями и плутонием.

Проверив протоколы и подлинность сообщения, она изолировала свою систему связи и, вознеся безмолвную молитву Вселенной, расшифровала послание. Всего одна строка текста.

«Прием на осенний семестр подтвержден».


Глава седьмая. Джим

— Почему я слышу об этом только сейчас? — спросила Тереза.

Джим не мог сказать, вызвано ли напряжение гневом, страхом или чем-то иным, но оно покрывалом окутало плечи девочки. Пристальный остановившийся взгляд был сосредоточен где-то над его правым плечом. Со времен Лаконии Джим знал, что это ее способ внимательно вслушиваться.

Странно было думать, что именно Джим провел с ней больше времени, чем все остальные. Они оба прожили годы в Доме правительства — она как дочь Первого консула, он пленником. Или может быть, они оба были пленными, каждый в своем роде.

— Это я виноват, — сказал Джим. — Не хотел даже рассматривать то, что, возможно, не сложится.

В ее взгляде блеснул вопрос.

— И расстраивать тебя не хотел, — добавил он.

— Но сложилось же.

— Это школа-пансион в системе Новый Египет. Пресвитерианская академия Сохага...

— Меня не интересует религиозное образование, — перебила она.

— Оно не религиозное. То есть, там есть и службы, и уроки религии, но необязательные.

Тереза минуту раздумывала над этим, словно откусила кусочек и решала, не выплюнуть ли его.

— И кузина, — сказала она.

— Элизабет Финли. Она кузина твоей матери, а о твоем отце, наверное, была невысокого мнения. Это вроде как идеальный вариант. Она знает, кто ты, и позаботится о твоей безопасности. У нее нет личных причин преклоняться перед Лаконией, и поэтому нам незачем беспокоиться, что она тебя выдаст по сходной цене.

— Значит, вы ее проверяли?

— Подполье сделало все, что могло. Она кажется нам надежной.

И к тому же в Новом Египте нет серьезного присутствия ни Лаконии, ни подполья. Это тоже плюс.

Взгляд Терезы опять уплыл за его плечо — она думала.

Как и все каюты на «Роси», комнатка Терезы была рассчитана на марсианского военнослужащего тех времен, когда это еще что-то значило. Джим привык к спартанской обстановке для себя или для остальных. Но для девочки-подростка это было почти как тюрьма. Джим в пятнадцать учился на втором курсе Высшей школы Северного Френчтауна и ломал голову лишь над тем, как поспать утром лишних двадцать минут, как не выдать полное отсутствие интереса к урокам химии мистера Лорена и пойдет ли с ним на свидание Деливеранс Бенавидес. В те времена вся Монтана казалась ему слишком тесной. У Терезы было всего несколько квадратных метров.

— А что будет с Ондатрой?

— Финли говорит, что с ней не будет проблем. У них есть и другие студенты с питомцами. В основном, служебными, но это неважно.

— Ну, не знаю, — сказала она. — Мне здесь нравится. И Амос меня обучает. И еще здесь меньше неопределенности. Я же не знаю тех людей. И не думаю, что смогу довериться им.

— Понимаю, — ответил Джим. — Только это военный корабль. И мы на войне. И хотя ты вытащила нас из огня, мне неловко использовать тебя как щит.

— Я хороший щит.

— Согласен. Но я с этой игрой покончил.

— Почему? — спросила она. — Знаю, ты не хочешь, но ведь получилось. И дальше будет получаться, по крайней мере, несколько раз. Почему ты отказываешься от собственной защиты?

Джима удивила искренность ее тона.

— Щит берет удар на себя, — сказал Джим. — По щитам стреляют. Для того они и нужны. Однажды кто-нибудь решит вывести «Роси» из строя, пробив его двигатель. Или что стоит рискнуть и ударить пару раз из рельсовой пушки. В этом весь расчет — враг задумается, и да, с тобой меньше вероятность, что нас пристрелят. Но я не хочу, чтобы ты погибла ради меня. Мне такое не по душе.

Тереза наклонила голову, словно услышала незнакомый звук.

— Тебя это беспокоит.

— Ага. Вроде того.

Если Джим ожидал от нее излияния чувств — благодарности или восторга, или хоть уважения к его честности, то выбрал не ту девушку. Тереза изучала его как незнакомую разновидность бабочки. Это не было неуважением, но и уважением тоже не назовешь. Джим увидел, что она приняла решение, и ждал, пока она не произнесла его вслух.

— Если я поеду, и мне там не понравится, я смогу вернуться?

— Вероятно, нет, — сказал он. И спустя мгновение добавил: — Нет.

На ее лице отразилась печаль, недолгая, но глубокая. Джим чуть лучше понял, с какой потерей предлагал ей смириться.

— Я должна подумать, — сказала она. — Когда нужен ответ?

Придя к Джиму с новостью, Наоми попросила его сообщить об этом Терезе. Ни о чем не спрашивать и не торговаться с ней. Именно сообщить. И вот что у него получилось. Он почесал затылок.

— До начала семестра несколько недель. Я хотел бы доставить тебя туда пораньше, чтобы ты успела привыкнуть и познакомиться, но если нам придется лететь на тяге...

— Понимаю, — отозвалась она. — Я не буду долго тянуть.

Он по поручням выбрался из каюты и заскользил по коридору. Услышал, как за ним закрылась дверь. Корабль затих. Наоми ожидала в рубке. Джим собрался признаться ей, что пятнадцатилетняя девочка вынудила его предоставить ей выбор. ехать в школу или... или, как он предполагал, остаться на корабле. Что не входило в планы Наоми. Вряд ли это его вина, но он все же чувствовал, что не справился.

Проходя мимо каюты Алекса, он услышал плывущий из-за двери знакомый голос: «Но теперь из-за этого тебе будет сложнее навестить нас. А я знаю, что ты хотел бы повидать внука, ведь Рохи беременна». Алекс часто улыбался с тех пор, как пришло это сообщение, но Джим знал, что тут было что-то еще. Он хотел порадоваться за друга и считал, что неплохо это изображает. Он похлопывал Алекса по спине и шутил про деда, отчего его друг улыбался.

Сказать по правде, Джима поражал оптимизм Кита. А на самом деле «поражал» подразумевало ужас. Пока Алекс болтал о внуке и гадал, не родился ли тот еще и насколько будет крупным, и придумывал имена, которые могли бы выбрать Кит с женой, Джим видел лишь еще одно тело в общей груде, когда наступит конец. Еще один младенец, чье дыхание остановится, когда затаившийся враг разрешит головоломку. Еще одна смерть.

Может, это было неправильно, ведь «последние времена» много раз наступали и прежде — и чума, и ядерная война, и коллапс поставок продовольствия, и перемещение «Эроса». У каждого поколения свой апокалипсис. Если бы люди из-за этого перестали влюбляться и рожать детей, перестали мечтать и праздновать, перестали жить тем, что им отведено — все уже давно бы закончилось.

Но на этот раз все иначе. Им теперь не выжить, не справиться. И кроме него это понимал только Амос. Значит, Амос — единственный, с кем он мог поговорить.

Джим направился вниз, к реактору и двигателю. В воздухе ощущался сладковатый запах силиконовой смазки. Тихий лай Ондатры привлек его на инженерную палубу. Собака кольцом кружила в воздухе, нос на несколько сантиметров не доставал до хвоста. Пасть была разинута в широкой собачьей улыбке.

— А сосиски так и нет, — сказал Джим, и собака негромко тявкнула.

— Ей на самом деле это неважно, — заметил Амос. — Она просто рада, что ты пришел.

Джим одной рукой придержал собаку, а другой погладил.

— Знаешь, я сказал бы, что завести собаку на корабле — это очень плохая затея, но мне нравится, что она здесь. В смысле, сейчас, когда мы под тягой, даже больше.

Амос, в сдвинутых на лоб темных очках и с газовой горелкой в руке, поднялся от рабочей станции. В ней остался зажатый гидравлический клапан с полосой подпалины на керамике, где еще не остыл металлогерметик.

— Она очень смущается, когда мне приходится отводить ее к космическому столбику.

— Куда-куда?

— Фраза такая, означает «туда, где собаки писают», — сказал Амос. — Это не я придумал. Просто подписан на группы в сети.

— Потому что на кораблях много щенков, — сказал Джим Ондатре. — Ты не одна такая.

— А еще они лучше нас справляются с атрофией, — сказал Амос, снял очки и убрал в чемодан с инструментами. — Это как-то связано с тем, что они стоят на земле на всех четырех, я так думаю.

— Может быть. Когда она нас покинет, я буду скучать, — сказал Джим, а потом кивнул в сторону клапана. — Проблемы с подачей воды?

— Никаких. И не будет. Минерализация действует на герметик. Можно подождать, пока станет совсем плохо и возникнет небольшая эрозия, можно новый наложить, понимаешь?

— Доверяю авторитетному мнению. Мне достаточно.

Амос убрал на место газовую горелку и достал из кармана тряпку для полировки.

— Нужно убираться из медленной зоны. У меня мурашки по черепу от того, что мы здесь болтаемся.

— Да. Как только Наоми разберется с полученными данными, она решит, куда нам идти, — сказал Джим. — Я беспокоюсь за девочку.

— Да. Я тоже.

— Понимаешь, мне легко забыть, как много она потеряла. Прежде чем она оказалась у нас, каждый ее шаг контролировался до миллиметра. Всего несколько месяцев здесь — только чтобы привыкнуть и твердо встать на ноги — и опять глобальное изменение. Это много. Ей же пятнадцать. Можешь представить, каково столкнуться со всем этим в пятнадцать?

Амос посмотрел на него так, словно услышал что-то смешное.

— Переживаешь за Кроху? С ней все будет в порядке.

— Думаешь? То есть... что вообще нам известно о той школе, куда ее отправляем?

— Мы знаем, что в нее стреляют реже, чем в нас.

— А кроме этого?

Пока они разговаривали, Амос намотал тряпку на большой палец, крепко сжал клапан и начал стирать подпалины.

— Кроха старается понять, кто она. Черт, какая она. Она думала об этом и на Лаконии. И здесь. В этом смысле ничего не изменится, когда она уедет в ту школу. Вопрос в том, где она больше узнает о мире — в закрытой школе хрен знает где или под ракетным обстрелом, вместе с кучкой трухлявых революционеров.

— Вряд ли мы такие уж революционеры.

— И гложет тебя вовсе не это, — продолжил Амос, повышая голос, чтобы не дать Джиму сменить тему. — Мы оба это знаем.

Не успел Джим ответить, как по всему кораблю зазвучал голос Алекса.

— Привет всем. Я надеялся... я хочу устроить небольшое собрание. На камбузе. Если вы сможете. Э-э-э... спасибо.

Амос удовлетворенно оглядел клапан, повернул так и этак, прежде чем в последний раз провести по нему тряпкой и снова вставил его в зажим.

— Тебе нужно поставить его на место?

— Не, — сказал Амос. — У меня сейчас запасной держит линию.

— Тогда, думаю, нам стоит пойти посмотреть, что там с Алексом.

— Он чего-то хочет, но сначала будет десять минут извиняться.

— Это да, — сказал Джим. — Интересно, о чем он собрался просить.

Когда они вошли в камбуз, в условиях гравитации Алекс бы шагал взад-вперед. Тереза уже была там, плавала у стены, не касаясь ее. Руки скрещены, губы плотно сжаты, то и дело шевелясь в какой-то гримаске. Если Джим понял правильно, он сказал бы, что она говорит с собой и едва обращает внимание на остальных. Амос сел за стол, закрепился магнитными ботинками и освободил руки, чтобы держать Ондатру. Собака выглядела вполне довольной тем, что бо́льшая часть ее стаи собралась вместе.

Последней вошла Наоми, взяла себе грушу с чаем и кивнула Алексу, чтобы начинал.

— Ну вот, — сказал Алекс. — Вы же все слышали про Кита и Рохи?

— Вроде ты что-то упоминал, — мягко поддел его Джим.


Алекс улыбнулся.

— Значит, я подсчитал и уверен, что ребенок уже родился. Знаю, тут у нас сейчас куча дел. Наша работа очень важна. И рискованна. Я на это подписывался и ни разу не думал, что это обычный контракт. Никогда он не был обычным.

Вздох у Амоса получился почти неслышным. Но Алекс все же услышал, и Джим понял, что старый пилот решил пропустить вступление.

— Выходить на связь опасно и для него, и для нас, но мне так хотелось бы... послать моему мальчику сообщение, понимаете? Может, получить фото внука. Я не знаю, что у нас есть или что от нас требуется подполью. Если мы не можем... я просто хотел спросить. Понимаете, если это возможно, а я даже не спрошу...

Джим обернулся к Наоми, вопросительно поднял подбородок. Наоми отпила чай из груши.

— Это значило бы сунуть нос за врата Сол, — сказала она. — Мы могли бы получить оттуда узконаправленный луч через проверенные ретрансляторы.

— Теперь все врата примерно на одинаковом расстоянии, — вступил Джим. — То есть, нужно просто продолжать делать вид, что мы на том же фальшивом контракте. Даже если в системе Сол есть силы Лаконии, мы нигде не затеряемся в трафике лучше, чем там. Там столетиями сформированная инфраструктура и полно кораблей. Остаться там незамеченными куда проще, чем в Аркадии или Фархоуме.

— Риска больше, — вставил Алекс, но он просто хотел показать, что не обидится, если они скажут «нет».

Джим, Наоми и Амос летали с ним достаточно долго, чтобы это понять. Не обидится. Но огорчится. И уж если им все равно суждено умереть, ни к чему упускать такой шанс.

— Думаю, мы должны пойти, — сказал Джим.

— А я думала, мы забросим Терезу в школу, а потом направимся на Фирдоус, — сказала Наоми.

— Врата Сол — вот они, — сказал Джим. — Короткий рывок. Если прямо за вратами не будет охраны, сбросим скорость сразу после перехода.

Амос почесал шею.

— Водой мы запаслись на Кроносе. За реакторную массу можно не беспокоиться. Время можно нагнать, если дольше идти на тяге по пути в Новый Египет и обратно. Правда, топливных гранул и очистителей воздуха маловато, но для этого небольшой крюк не критичен.

— Хорошо, — согласилась Наоми. — Ненадолго идем к вратам Сол, чтобы связаться с Китом, после — в Новый Египет. А припасы пополним в Фирдоусе.

— А тебе так подходит, Кроха? — спросил Амос.

Тереза вынырнула из глубины своих мыслей. На глазах у нее были слезы. Не так много, но все же заметно.

— Да. Отлично. Да.

Алекс весь расплылся от облегчения. А когда он заговорил, голос был хрипловатый и тонкий.

— Я вам так благодарен. Правда. Если бы вы отказались, я понял бы, но... спасибо.

— Семья прежде всего, — сказала Наоми.

Это могло значить многое. Джим точно не знал, что именно она имела в виду.

Подготовка «Роси» заняла меньше часа, даже с учетом того, что Амос менял и тестировал починенный клапан. Алекс пел в рубке, будто зяблик на утренней зорьке. О мелодии речь не шла, это было музыкальное излияние удовольствия и предвкушения. Амос, Тереза и Ондатра оставались в машинном отделении. Джим пытался представить, что сейчас чувствует девочка. Одиночество. Гнев. Отверженность. Он надеялся, что неправ. Или что к этим чувствам примешиваются и другие — ожидание, любопытство, надежда. Он надеялся, без всякой на то причины, что они имеют значение, что Тереза каким-то чудом проживет достаточно долгую жизнь и успеет разобраться со сложностью своей души.

Они шли к системе Сол на тяге в половину g вместо обычной трети, и Наоми вздохнула. Джим сперва решил, что она думает о том же.

— Через врата идет слишком много кораблей, — сказала она. — Мы подаем плохой пример.

Он взглянул на тактический экран. Да, конечно, Наоми права. За то время, пока они находились в относительной неподвижности и Наоми оценивала данные, сквозь врата прошло больше десяти кораблей, все рвались на тяге по каким-то делам, по их мнению, стоившим риска. Или просто этого риска не понимали. Или им все равно.

— Знаешь, что был еще один инцидент? — спросила Наоми. — Пришло сообщение от Окойе. Это произошло в системе Гедара.

— Сколько уже раз?

— Двадцать, кажется. Около того.

Алекс наверху разразился радостными переливами. Что-то светлое, оживленное, как весна. Будто слышишь послание из другой вселенной.

— Окойе с этим разберется, — сказала Наоми, отвечая на молчание Джима. — Если кто-то сможет, так только она.

В тот момент, когда они нырнули к трепещущей поверхности, составляющей врата Сол, позади, сквозь врата Лаконии, ворвался быстрый транзитный корабль, развернулся и начал маневренное ускорение. Джим следил за ним, ожидая направленного на них луча с требованием сдаваться. Луча не было.

— Похоже, мы ускользнули как раз вовремя, — сказала Наоми.

— Чуть не попались, — ответил Джим. — Сколько раз нам еще повезет?

Они прошли сквозь врата Сол прежде, чем успели увидеть, куда направляется тот корабль.


Интерлюдия. Спящая

Она спит, и сон уносит ее, она уплывает назад, в глубину времен, где еще нет разума. Она словно возвращается к тем истокам, о которых поколениями вещали праматери, мягко и навсегда тонет в черном всеобъемлющем океане. Вместе с ней еще двое, их нет, а потом они снова здесь, рядом с ней и внутри нее, словно полузабытая песня, которая кружит в памяти. Она расширяется, как птичка-нектарница расправляет крылья, чтобы уловить больше солнечного тепла и света, но здесь нет ни солнца, ни света, пока еще нет, есть лишь холодная тьма, просторная и мягкая, как постель.

Ей многое известно.

Когда-то, так далеко, что невозможно даже представить, все было вот как: твердыня холода сверху, а снизу твердыня жара, и между ними, непримиримыми, лежала вселенная. И спящей снятся потоки и сила, и кровь ее — это кровь океана. И соль ее — это соль океана. Рукой, обширной, как континенты, и нежной, как ее кожа, она ласкает жгучий жар под собой и успокаивающий холод вверху. Тянутся эпохи, когда нет ничего живого, и вдруг оно возникает. Возможно, их сразу много, но этот сон — откуда-то из середины, он снится ей, поскольку там течет извилистый путь, несущий ее к началу, но медленно, медленно, медленно.

Спящая уплывает, и прочие плывут вместе с ней. Их стало больше — маленьких пузырьков прошлого вокруг и внутри нее, плывущих в том же потоке, что и она, в том, что есть она. Два соприкасаются, становясь одним, и снова разделяются надвое, снова и снова. Она равнодушно смотрит и слышит лепет в благословенной прохладе без света — праматери шепчут, что здесь рождается страсть. Щенячья радость созидания ради созидания, когда не из чего созидать, кроме как из самих себя.

И спящая забывает, и погружается в медленное течение. Приходит к безвременью и невидимости, и жаждет чего-то насыщеннее, чем вода. К ней понемногу поднимаются отголоски пиров и насыщают на десятилетия, ей снится, как она спит в безопасности, в потоке вечности. Ее руки тянутся к пяткам, пальцы касаются пальцев ног. Она — дитя, созданное из пузырьков соленой воды... и кто-то другой называет их... клетками? Слова ничего не значат, теперь она чувственна и без каких-либо языков.

Еще нет света — пока нет, но есть бушующий и бурлящий яростный жар далеко внизу. Он кипит, порождая странный каменный привкус, несет ее и уносит прочь, и становится ею. Сверху холод, где ничто не течет, бесконечная стена, огибающая вселенную. Появляется постоянная рябь, и поток течет внутри потока, и чувствуют его не все. Как поручень в воде, нечто, созданное из ничего, и она плывет по нему, направляет и стремится вперед. Маленькие пузырьки прошлого усложняются, соединяясь друг с другом. И впервые за все время она ощущает усталость.

Смотри, смотри, шепчут ей праматери. Ощути, как нечто медленно падает, скользит вниз, в самый жар, вот истинно безрассудный гений. — Это важно, повторяют они, и спящая погружается глубже, и все прочие вместе с ней. Поднимается вверх пузырь, полный шума, болезни и лихорадки, остывает, превращаясь в ириску на языке, мириады насекомых оглашают радостным хором летнюю ночь. Это тысяча новых игрушек, обернутых в ленты и кисею. Это кофе, конфеты, это первый неловкий поцелуй, очень-очень осторожное прикосновение. И она понимает, что пройдет всё снова, что она, дитя пузырей, снова добровольно сгорит и опять залечит раны. Она жаждет стать другой через жар и боль.

Так было, когда мы были девчонками, говорят праматери. Спящей снится, что она понимает.

— Ладно, ребята, — говорит кто-то, — давайте-ка все точно по инструкции.


Глава восьмая. Элви

Фаиз парил у ее стола, просматривая записи. Каждый раз, когда его что-то озадачивало или вызывало сомнения, между бровей появлялась складка.

— И что, ты что-то понимаешь в этой хрени? Я совершенно сбит с толку.

В записях имелись сканы мозга и тела Кары и сканы БИМа, но для Элви самым важным было интервью с Карой. На него ушло несколько часов, она задавала вопросы, а Кара отвечала устно или записывала ответ. И хотя это была наименее объективная часть данных, именно она взволновала Элви больше всего.

— Да. То есть, кажется да, — ответила Элви и помолчала. — Есть пара идей.

Фаиз закрыл окно с отчетом и повернулся к ней.

— Может, поделишься со мной? Я вообще не понимаю, что это.

Элви собралась с мыслями. Экзобиология была не первой ее специализацией. В полузабытые древние времена, от которых сейчас ее отделяло всего лишь несколько бурных, полных перемен десятилетий, она поступила в Мировой колледж Седжона, поскольку у них была лучшая из доступных программ по медицинской генетике. Если быть честной, не так уж она любила медицинскую генетику. В пятнадцать лет она увидела Амали уд-Даулу в роли медицинского генетика в фильме «Пригоршня дождя» и весь следующий год пыталась сделать себе такую же прическу. Безуспешно. Странная алхимия подростковой впечатлительности превратила ее неосознанную идентификацию с актрисой из развлекательной программы в интерес к тому, как нити ДНК превращаются в патологии.

Мысль о том, что такая мелочь, как отсутствие одного спаренного основания, становится протекающим сердечным клапаном или слепым глазом, была интригующей и жуткой в равной степени. Элви решила, что это ее страсть, и следовала ей с преданностью человека, верившего, что идет по пути, назначенному судьбой.

Она записалась на курс по внеземным полевым исследованиям, поскольку ее куратор однажды упомянул, что на Марсе или спутниках Юпитера и Сатурна гораздо больше вакансий для новоиспеченных генетиков. Элви поняла намек.

Лекции проходили в маленькой комнате с желтым ковром в пятнах от воды. На настенном экране выгорел пиксель, отчего казалось, что на нем сидит муха. Профессор Ли уже три года как вышел на пенсию и вел занятия лишь потому, что они ему нравились. Либо его энтузиазм оказался заразным, либо таким способом судьба определила ее в нужное место в нужное время. Независимо от причины — или ее отсутствия, — как только профессор Ли рассказал о первых исследованиях внеземной жизни в океанах Европы, мозг Элви вспыхнул, будто ей что-то подсыпали в хлопья, которые она съела на завтрак.

К ужасу матери и куратора, она сменила специализацию на экзобиологию, в то время чисто гипотетическую. По словам куратора, с точки зрения карьерных перспектив, уж лучше бы она училась настраивать рояли.

И так оно и было, пока не сдвинулся «Эрос». С тех пор каждый на ее программе был обеспечен работой пожизненно.

Сейчас Элви была старше, чем профессор Ли, когда рассказывал о Европе и первых робких попытках доказать, что древо жизни на Земле не единственное во всей вселенной. Она видела то, о чем не могла и мечтать, побывала в таких местах, о существовании которых и не подозревала, и оказалась — благодаря случайности и Джеймсу Холдену, будь он неладен, — на острие самых важных исследовательских проектов в истории человечества.

Как странно, что все это вернулось к лекции профессора Ли о Европе. Холодной, мертвой Европе, где, как выяснилось, никогда не было жизни, но она все равно открыла для Элви вселенную.

Элви зацепилась за поручень. Она давно привыкла к невесомости, но все же ей не хватало возможности ходить туда-сюда.

— Ладно. Что ты знаешь о модели медленной жизни?

— Теперь я знаю о ее существовании.

— Ясно. Основы. Ладно. Итак, существует диапазон скорости метаболизма, что можно увидеть на примере животных. С одной стороны, мы имеем нечто быстрое, с высокими темпами размножения, вроде крыс или кур, а с другой — черепах с очень длинной продолжительностью жизни и гораздо более медленным метаболизмом. Все древо жизни находится в этом диапазоне. Оно предсказывает, что в низкоэнергетической среде эволюционируют организмы, которым требуется очень мало энергии. Низкий метаболизм, низкое размножение. Долгая жизнь. Медленная жизнь.

— Космические черепахи.

— Ледяные черепахи. На самом деле, очень холодные морские слизни. Или медузы. Скорее всего, нечто близкое к нейтральной плавучести. Дело не в этом. Теоретически, что-то могло бы эволюционировать в среде с очень малым количеством доступной энергии и с очень... назовем это «неторопливым» ощущением времени. Вот его и искали «Терешковы».

— Потрясающе, просто огонь, — безучастно произнес Фаиз.

— «Терешкова-1» и «Терешкова-2» были первыми долгосрочными экспедициями на Европу. Они искали внеземную жизнь.

— И не нашли.

— Нашли кое-какие прекурсоры аминокислот, но не жизнь.

— То есть, космические черепахи не с Европы.

Раздражение вспыхнуло и погасло. Они оба устали. Оба находились на единственном корабле в незаселенной системе, и любую помощь можно было ждать в лучшем случае несколько недель. И Элви не слишком-то хорошо все объяснила. Она вздохнула, расправила плечи и продолжила:

— Не с Европы. Но, может быть, они похожи на тех, кого мы искали. И есть еще кое-что. «Терешковы» искали и другую форму жизни — организмы, которые живут в глубоких кратерах.

— А, этих я знаю. Черви и всякие штуки, живущие рядом с вулканическими жерлами. Они используют энергию оттуда вместо солнечного света.

— Да, а также получают кучу биологически интересных минералов.

— Стоит заговорить о вулканизме, и я сразу понимаю, что к чему, — сказал Фаиз.

— Вот что описывает Кара. Такой биом. Смотри, она говорит о холоде вверху и жаре внизу. Похоже на ледяную оболочку влажного планетарного спутника с горячим ядром. А между ними — свободная вода. А когда она говорит, что чувствует, как оно начинает создавать больше себя, это... Не знаю. Какой-то вид размножения. Митоз или почкование.

— И то, что она чувствовала вкус камней, — вмешался Фаиз. — Минералы и нутриенты всплывают снизу. Ты думаешь, там и те, и другие. Эти медленные черепахи...

— Медузы.

— ... и организмы из кратеров, только они ниже.

— Как то, что мы искали на Европе.

Складка на лбу Фаиза разгладилась. Элви хотелось продолжать, но она знала своего мужа. Он что-то обдумывает, и если она заговорит, просто ее не услышит. Раздавались лишь гул корабля и щелканье очистителя воздуха, пока Фаиз не издал похожий на кашель смешок.

— Ладно, я знаю, о чем думал, — сказал он. — Насчет этой штуки в воде.

— Поручня?

— Да, именно. Это произошло после... черт... вкушения камней? Серьезно, надо было взять с собой и аспиранта по поэзии. Дерьмо какое-то, а не данные.

— Ты о чем-то там думал.

— Да, прости. Может, этот поручень в воде — какое-то импрессионистское, эмпирическое описание поглощения железа, ведущего к магнитной навигации.

— И вот это, в конце, — сказала Элви. — Когда нечто опускается вниз, в жару, и возвращается со шрамами, но и с этим... откровением, что бы это ни было. Что если это медленная жизнь впервые ищет богатую нутриентами среду? Намеренно ищет пищу вместо того, чтобы просто натыкаться на нее. Думаю, Кара переживает эволюционную историю этого организма. Алмаз...

— Спасибо, что не называешь его изумрудом.

— ... показывает ей, как они появились на свет. Так же как мы стали бы объяснять, что такое жизнь, существу, которое никогда не видело ничего подобного, начав историю с органической химии, чтобы у нас был общий контекст.

Фаиз замер, складка на лбу вернулась. Элви оттолкнулась от стены, повернулась, чтобы ухватиться за край стола, и остановилась. Фаиз увидел выражение ее лица и покачал головой.

— Нет, в этом есть смысл. Некоторый. Я понимаю, что это могло бы быть самой лучшей стратегией обмена информацией и все такое. Просто... Ладно, предположим, создатели протомолекулы довели нас до момента, где они в виде хомячков прячутся от динозавров. Не хочу быть сволочью, но... и что?

Элви не знала, что ожидала от него услышать, но точно не это.

— А то, что мы узнаем кое-что о том, кто они такие. О происхождении вида, который распространился по всей галактике и преодолел кучу всякой ерунды, которую мы считали законами физики. Это немало.

— Немало. Я понимаю. Но, милая, это же так далеко в прошлом. Если бы Кара могла спросить у алмаза пять наилучших способов не дать чудовищам вне пространства и времени уничтожить все живое, такое начало было бы куда лучше.

— Только если она сможет понять ответ.

— И если они знали. А факты намекают, что вряд ли. Та хитромудрая ловушка с гамма-лучами в системе Текома больше похожа на дробовик, привязанный к дверной ручке. Даже если мы узнаем всё о космических медузах, хватит ли нам этого?

Они замолчали. Элви знала эту тяжесть в центре живота. Теперь она всегда была там. Менялось только то, насколько Элви ее замечала. Она ожидала, что муж спросит «Что мы здесь делаем?» и собиралась ответить «Все, что можем», но он удивил ее.

— Все будет хорошо.

Она рассмеялась, не потому что поверила, а потому что это была очевидная неправда. И потому что он хотел утешить ее, а она нуждалась в утешении. Он взял ее за руку и притянул к себе. Обхватил ее, и она позволила себе прижаться к мужу, пока они не поплыли вместе, его голова на ее плече, его бедра под ее бедрами, будто близнецы в одном плодном пузыре. Вряд ли этот образ мог понравиться другим людям, но он нравился ей. А когда Элви была наедине с Фаизом, другие люди не имели значения. Его дыхание пахло дымным чаем.

— Прости, — прошептала она. — Малыш, прости меня.

— За что?

— За все это.

— Это не твоя вина.

Она прижалась щекой к его голове, почувствовала, как волосы царапают кожу. По глазам текли слезы, и кабинет плыл, будто она находилась под водой.

— Я знаю. Но не знаю, как все исправить, а должна.

Элви почувствовала его легкий вздох.

— Мы отчаянно пытаемся выиграть на последней минуте.

— Мы продвигаемся. Мы уже знаем намного больше.

— Ты права. Я расстроен. Я не хотел ругать проект, — сказал Фаиз. — Если ответы где-то и есть, то они здесь.

Элви кивнула, надеясь, что это правда, и что растущее ощущение, будто она упускает нечто важное — критическое — в записях, ее не обманывает. И что она найдет это в нужное время.

Позже, когда Фаиз ушел немного поспать, она просмотрела пакет отчетов от Очиды. Рабочая группа по физике высоких энергий подготовила свежие данные. Последние результаты комплексного моделирования показывали возможные связи между атакой на «Тайфун», увеличением количества виртуальных частиц в системе Текома и первой потерей сознания после того, как «Буря» уничтожила станцию «Паллада». Геофизическая экспедиция, обычно занимающаяся добычей полезных ископаемых вокруг Юпитера, пыталась найти ту магическую «пулю», которая уничтожила «Бурю».

Ее собственная группа вычислительной биологии готовила исследование, в котором во всех населенных системах будут вести круглосуточное МРТ-сканирование испытуемых в надежде поймать момент отключения сознания врагом. И все отчеты прогонялись через мощные алгоритмы поиска шаблонов на Земле, Марсе, Лаконии и Бара-Гаоне в надежде, что искусственный интеллект уловит то, что упустили люди.

Это была самая большая и дорогостоящая исследовательская работа в истории человечества. Миллион человек рылся в стоге сена размером в тысячу триста планет, надеясь, что где-то там есть иголка.

Иногда Элви задавалась вопросом, не таков ли был план Дуарте с самого начала. Нажимать и нажимать, пока решение проблемы кольца врат не станет первостепенной задачей всего человечества. Он всегда считал, что рано или поздно придется разобраться с этим, а люди демонстрируют наилучшие результаты, когда на кону выживание. Было ли это волей Первого консула или нет, но у человечества имелась проблема, которую оно пыталось решить. И Джеймс Холден, будь он неладен, каким-то образом умудрился назначить ее ответственной за это.

Она не знала, возбуждает ли ее мысль об огромных усилиях или успокаивает. Возможно, и то, и другое.

Дойдя до конца пакета, Элви закрыла экран. Как главе Директората по науке, ей нужно утвердить или прокомментировать пару десятков вопросов, и она это сделает. Но только после того, как поест и поспит. Если сможет уснуть.

Элви проплыла по коридорам корабля. Кара и Ксан были на камбузе с Харшааном Ли и Квинном де Бодаром. Наливая себе чечевичную похлебку, Элви наблюдала за ними.

— Майор, — поприветствовал Харшаан Ли, когда она подплыла ближе.

— Доктор, — ответила Элви и сделала глоток супа. «Сокол» производил хорошую еду. Чечевица казалась почти свежей, хотя, скорее всего, была изготовлена из текстурированного белка грибов.

— Мы обсуждали «Волшебника Кенджи», — сказал Квинн. — Это развлекательная передача из системы Самавасарана.

— Не видела, — сказала Элви, и Ксан, медленно крутясь вокруг своей оси, пустился пересказывать историю. Что-то про тайную космическую станцию, построенную ангелами, которая также была воплощением человеческих желаний в физической форме. И много песен, одну из которых Ксан спел. Кара подхватила припев. Элви слушала и, к собственному удивлению, начала расслабляться. Энтузиазм Ксана и его добродушная, детская самовлюбленность, помещавшие его в центр любого разговора, по-настоящему радовали. На несколько минут Элви вынырнула из невеселых мыслей. До чего легко забыть, что этот семилетний ребенок такой уже больше сорока лет.

Элви вернулась к себе почти с сожалением.

— Кара? — она кивнула на другую сторону общей комнаты. — Могу я отвлечь тебя на секунду?

Девочка, которая не была девочкой, замерла в своей обычной манере. Это длилось всего мгновение, но каждый раз производило жутковатое впечатление. Затем она кивнула и осторожно двинулась в указанном Элви направлении. Элви бросила пустую грушу в утилизатор и полетела навстречу. Ксан тревожно моргнул черными глазами, и Элви, как она надеялась, ободряюще махнула рукой.

— Что у вас на уме, док?

Непринужденная манера девочки всегда вызывала у Элви теплые чувства. Для существа, десятилетиями сидевшего в клетке и подвергавшегося экспериментам социопата, Кара очень быстро доверилась Элви.

— Пара вопросов. Я хотела узнать, как ты себя чувствуешь. Последнее погружение было... Мы увидели несколько интересных показаний. Как будто ты как-то иначе синхронизировалась с нашим большим зеленым другом. Больше похоже на нелокальную реакцию, чем на световую задержку.

— Да. — Кара ответила так быстро, что почти перебила Элви. — Я тоже это почувствовала.

— И поскольку мы не знаем, что это, мне нужно знать, как ты себя чувствуешь. Все хорошо?

— Все хорошо. Это было... не знаю. Приятно. Как будто так и надо.

Элви уже это знала. Она видела на сканах, как соединение влияет на уровень эндорфинов Кары. Говорить, что БИМ хочет, чтобы девочка вернулась, было бы антропоморфизмом. Не было причин считать, что у него имелась какая-то воля или намерения. Но он хотел, чтобы девочка вернулась.

Где-то в глубине души Элви понимала, что следующие слова будут ошибкой. И все равно решила ее совершить.

— Учитывая это, я бы хотела пересмотреть расписание сессий. Если мы сможем сократить промежутки между погружениями на день или два...

— Было бы здорово, — сказала Кара. — Не думаю, что есть причины этого не делать. Я справлюсь.

Ее улыбка была такой искренней, такой человеческой, что Элви не могла не улыбнуться в ответ.

— Вот и хорошо. Я поговорю с командой, и мы составим новое расписание. Может, попробуем еще раз прямо завтра?

Кара слегка вздрогнула от волнения, а Ксан тревожно нахмурился. Более чем тревожно. Грустно. Элви взяла руку Кары и сжала ее пальцы, и Кара сжала в ответ. Человеческий жест, такой же древний, как сам их род.

— Все будет хорошо, — сказала Элви, не понимая, что повторяет слова Фаиза, пока не произнесла их вслух. И сама им не веря.

— Я знаю, — ответила Кара.


Глава девятая. Кит

С экрана смотрел отец с красными от радостных слез глазами. Может, Алекс Камал когда-то так же плакал над Китом, но Кит тогда был младенцем. Он этого не помнил, и потому происходящее сейчас казалось откровением.

— Я так горжусь тем, что делаете вы с Рохи. Вашей жизнью. Это... это... трудно понять, что значит создать семью. Привести в мир нового человека. Но теперь, когда вы это сделали, я надеюсь, ты увидишь, что мы любили тебя. И я, и твоя мать. Это ошеломительно. Это все, на что я надеялся. И я знаю... знаю... что из тебя выйдет хороший отец. Лучше меня.

— Ох, черт, папа, — прошептал Кит. — Ты что, опять?

— Все плохое, что было, не имеет отношения к тебе. К тому, как сильно я любил тебя. Как люблю. Я просто переполнен чувствами. Я так счастлив. Так счастлив за тебя.

Сообщение закончилось. Оно длилось целых пять минут, и Кит не был уверен, что у него хватит духу посмотреть его еще раз прямо сейчас. Отцу легко романтизировать его жизнь. Расстояния и политическая опасность их контактов означали, что Алекс видит лишь малую часть очень большой картины.

Кит посмотрел, который час. Сказать было особенно нечего, и бОльшую часть он в любом случае не хотел бы перекладывать на плечи Алекса. Если бы тетя Бобби была жива, он мог бы обратиться к ней. Она умела видеть суть. Сочувствие без сентиментальности. А отец тащил на себе слишком много, и Кит не мог не пытаться его уберечь.

Он начал запись.

— Привет, — сказал он в камеру. — Я ценю то, что ты подошел достаточно близко, чтобы обменяться сообщениями почти в реальном времени. Обычно я отправляю тебе сообщение и просто надеюсь, что ты его получишь... Черт.

Кит остановил запись и удалил ее. Ему не хотелось начать новый круг самобичевания Алекса за то, что он мало общался с Китом в подростковом возрасте. В этом было больше вины его отца, чем обиды Кита. Просто у него сейчас было слишком много дел, чтобы взваливать на себя бремя эмоционального благополучия еще одного человека.

Но он должен что-то сказать.

Звонок в дверь на время его спас. Он отключил связь и приказал двери открыться. Его мать вошла в квартиру, как делала всегда. Статная женщина с крепким подбородком, она размахивала благородством своих черт, как дубиной. Кит любил ее и всегда будет, но больше всего любил, когда она смотрела на него с экрана.

— Где мой малыш? — поинтересовалась она с широкой улыбкой.

Она не имела в виду Кита.

— Рохи меняет ему подгузник. — Кит указал подбородком на дальнюю комнату. — Выйдет через минуту.

— Рокия! — крикнула Гизелла. — Бабушка спешит на помощь.

Рохи терпеть не могла, когда кто-то не из ее кровной семьи называет ее полным именем. С того дня, как его мать это обнаружила, она не называла невестку иначе. Кит понимал, что она делает это в знак любви и принятия. Но он понимал и то, что это демонстрация власти. Очевидное противоречие его не смущало, в отличие от Рохи, но он с этим вырос. Дисфункции и идиосинкразии детства стали самоочевидными нормами взрослой жизни.

Кит слушал голоса Гизеллы и Рохи и лепет Бакари. Он не мог разобрать слов, но понимал интонации. Властность матери, компенсирующая ее неуверенность в себе. Вежливая доброта Рохи, скрывающая ее раздражение. И гуление ребенка, еще слишком непривычное, чтобы означать для Кита что-то, кроме его собственной радости и усталости.

Через минуту все трое появились в комнате — его мать, жена и сын. Гизелла уже держала Бакари на бедре. Улыбка Рохи была натянутая, но терпеливая.

— Бабуля здесь, — сказала Гизелла. — Я все контролирую. Вы, голубки, идите и наслаждайтесь своим свиданием, пока я играю со своим идеальным мальчиком.

— Мы вернемся после ужина, — сказал Кит.

— Не торопитесь, — отмахнулась Гизелла. Рохи едва заметно закатила глаза. Кит поклонился матери, поцеловал смущенного сына в макушку, где еще не зарос родничок, и они с Рохи вышли в общий коридор и закрыли за собой дверь. Напоследок они услышали плач Бакари, сообразившего, что родители уходят.

— Свидание? — спросила Рохи, когда они направились в сторону транспортного узла.

— Так проще, чем «Нам с Рохи нужно поговорить», — ответил Кит. — Она бы полчаса втолковывала, что разводиться плохо. А так — никаких нравоучений.

Он надеялся, что Рохи рассмеется, но ее кивок был резким, коротким и деловым. Она не взяла его за руку и не отвела взгляда от дорожки. В общем коридоре было светло, растения шевелили широкими листьями под дуновением ветерка от воздухоочистителей. Кит и Рохи устроились в «Атерпол» на Марсе, понимая, что это второй в системе Сол центр исследований после Земли и более благоприятное место для беременности, чем любая из более отдаленных станций, за исключением, пожалуй, Ганимеда. Гизелла была в восторге, и Рохи тоже, поначалу.

Они пришли в свою любимую лапшичную. На небольшом помосте сидел прыщавый молодой человек с домброй, наигрывая тихую мелодию. Посетители за столиками его игнорировали. Кит сел напротив Рохи, и они тоже не обращали внимания на музыку.

— Хочешь сначала заказать? — спросил Кит, старательно сохраняя нейтральный тон.

— Да, — ответила Рохи.

На то, чтобы ввести заказ в систему и получить подтверждение, потребовалось не больше пары секунд. Следующие три минуты они сидели молча, пока старый Джандол не принес миски — яичный ролл с лимонной травой для него, ком-чьен-ка для нее. То, что жена заказала именно это блюдо, кое-что значило для Кита. Джандол кивнул им обоим, не заметив напряжения или игнорируя его, и вернулся в кухню. Рохи склонилась над миской.

— Ну, — сказал Кит, — выкладывай, что у тебя на уме.

— Выслушай меня, ладно?

Он кивнул.

— Думаю, нам нужно отложить заключение контракта еще раз.

— Рохи...

— Нет, дослушай. — Она подождала, пока не убедилась, что Кит промолчит. — Я знаю, что на Марсе только треть g, но она постоянная. Постоянная гравитация очень важна в первые несколько месяцев развития. Его внутреннее ухо все еще формируется. Начинается рост костей. В течение следующего года ему предстоит пройти через множество фундаментальных изменений, а на борту даже самого быстрого корабля нам все равно придется несколько месяцев жить в невесомости. Я не хочу, чтобы он вырос с каким-нибудь синдромом низкой гравитации. Не хочу начинать жизнь малыша с изменения его тела, которое уменьшит его возможности в будущем. Нет, если только не буду вынуждена.

— Я понимаю.

— Я смотрела расписание. Три других части команды могут занять наше место на «Прайсе». Мы никуда не опоздаем, если вылетим на «Наг-Хаммади».

— Если вообще вылетим, — заметил Кит.

— Я не предлагаю вообще от всего отказаться. Не предлагаю отменить контракт. Я говорю не об этом.

Рохи смахнула крупную слезу, катившуюся по щеке, будто та предала ее.

Кит глубоко вздохнул и заговорил, очень осторожно.

— Ты плачешь.

— Да. Что ж, я напугана.

— Чего ты боишься?

Она с недоверием посмотрела на него. Как будто ответ был очевиден.

Так оно и было, но Кит считал важным, чтобы она произнесла это вслух.

— Я считаю, что ты рушишь свою карьеру, — сказала Рохи.


То, что она сказала «свою», а не «наши», говорило о многом. Кит думал, что понимает, куда движутся их отношения, и теперь получил этому подтверждение. Уголки губ Рохи опустились, и он на мгновение увидел, какой она была в детстве, задолго до их знакомства.

— Ладно. Моя очередь?

Она кивнула.

— Во-первых, я — не мой отец. А ты — не твои матери. Я не собираюсь принимать те же решения, что они. Ты и Бакари для меня на первом месте, всегда. Я не собираюсь бросать вас, даже если этим разрушу карьеру.

— Я просто...

Он взял Рохи за руку.

— Выслушай меня.

Она кивнула. Следующую слезу она проигнорировала.

— Я знаю, что сейчас не самое подходящее время, — сказал он. — Но оно никогда не настанет. Всегда будет что-то мешать. Развитие Бакари или здоровье моей матери, или конференция, на которую мы не сможем вернуться, или что-то еще. Всегда будет что-нибудь.

— Пока Лакония не решит развязать еще одну войну. Или пока нас всех не убьют инопланетяне.

— Все это не в моей власти, — сказал Кит. — Я могу лишь по-прежнему вести себя так, будто вселенная продолжит существовать, и планировать свое будущее. На Ниуэстаде 1,2 g. Ему будет тяжело, да и нам тоже. Акционерная компания «Якобин-Блэк» — хорошая фирма и занимается тем, чем нам хотелось бы, но это не значит, что мы обязаны. Мы можем разорвать контракт и найти что-то еще. Или можем полететь и постараться сделать все возможное. Есть множество программ помощи детям с гравитационными изменениями. И я буду вставать и ходить с тобой в спортзал каждое утро, если хочешь. Если останемся здесь, найдем другую работу. Мы можем заниматься чем угодно. Но будем делать это вместе.

Глаза Рохи покраснели, и она вытерла слезы салфеткой.

— Это глупо.

Кит взял ее за руку.

— Тебя пугают разговоры о балансе между семьей и работой, и это нормально. Я это понимаю, и я люблю тебя, и слезы — это просто часть разговора. Ты же не станешь осуждать меня, если придет моя очередь плакать.

— Я просто не хочу все портить, — сказала Рохи — А вдруг мы все ему испортим?

Кит погладил костяшки ее пальцев большим пальцем, как делал, когда она не могла заснуть.

— Но мы все равно испортим. Никто не идеален. Каждый несет в себе то, что его родители сделали бы по-другому, если бы знали. Или если бы были людьми получше. Или если бы просто все было иначе. Это нормально. Я такой, какой есть, отчасти из-за плохих решений, принятых мамой и папой, и если бы они поступили по-другому, то все равно совершили бы какие-то ошибки, и они стали бы частью меня. Мои родители не были идеальными, и мы не идеальны.

— А он идеален. Бакари идеален.

— Это правда.

Они посидели молча. Подошел Джандол и предложил завернуть остатки еды с собой. Кит покачал головой, и старик пожал плечами и вернулся на кухню.

Наконец Рохи вздохнула и подалась вперед. Ее голос потерял напряженность.

— Ладно. Спасибо.

— Только не извиняйся.

— Я не извинялась.

— Но собиралась.

Она улыбнулась, и он понял, что буря миновала.

— Собиралась.

Кит набрал полный рот лапши. Лимонная трава казалась настоящей, лапша была мягкая и соленая. Она немного остыла, но Киту было все равно. Рохи вздохнула и расслабленно откинулась в кресле.

После ужина они медленно пошли домой. Рохи взяла Кита за руку, и он прижался к ней. Это напомнило время, когда они встречались, только глубже. Полнее. И такую вот жизнь променяли на что-то другое обе их родительские группы. Кит не мог их понять.

Дома Гизелла сидела на диване и просматривала на ручном терминале новости шоу-бизнеса. Когда они вошли, она прижала палец к губам и кивнула в сторону детской.

— Уснул минут десять назад. Хорошо поел. Славно покакал. Смеялся, играл, поплакал секунд пятнадцать и отключился.

— Спасибо, мама, — сказал Кит, и Гизелла встала и обняла его.

— Это не ради тебя, — тихо сказала она, чтобы слышал только он. — Я напитываюсь внуком, пока могу. Запасаюсь на зиму.

Когда Гизелла ушла, Рохи тихо удалилась в свой кабинет, а Кит сел за стол и открыл входящие сообщения.

Затем он включил камеру.

— Привет, пап. Я тоже тебя люблю. Спасибо, что смог подлететь поближе, чтобы послать сообщение. Я знаю, как это трудно. И люблю тебя за это. Растить ребенка — это самое страшное, что я когда-либо делал, и мне это нравится. Мне нравится иметь ребенка. Нравится быть отцом.

Я знаю, вы с мамой не хотели, чтобы все так обернулось. Но, что бы ни случилось, я всегда знал, что вы меня любите. Я научился этому от вас. Если я смогу передать только это, уже хорошо. Это великолепное наследство. Самое лучшее.

Он попытался найти еще слова, но мозг заполнила усталость. Он пересмотрел запись, отправил, почистил систему, как делал всегда после получения чего-нибудь из подпольной сети, принял душ и собрался спать.

Рохи не было в спальне. Кит нашел ее у детской кроватки, смотрящей на маленькую жизнь, которую они создали вместе. Мягкий круглый животик Бакари поднимался и опускался во сне. Кит постоял там вместе с женой и сыном.

— А он сильный парень, да? — сказала Рохи.

— Да. И родители его любят.

— Ладно. Пойдем.


Глава десятая. Фаиз

Планетарная геология — не та специальность, на которую обычно поступают ради карьеры серого кардинала. Не так уж много общего между анализом осадочных пород на первом курсе и умением заставить людей бороться за ваше влияние в вопросах жизни и смерти. Добавьте политическое воздействие на империю, простирающуюся на всю галактику, и общего станет еще меньше.

Но, сам того не желая, Фаиз все же вляпался во все это.

Он парил в личной каюте Ли с грушей виски в руке. Виски было вязким и торфянистым, слишком резким, чтобы пить во время перегрузки. Несколько недель в невесомости притупили вкусовые рецепторы, и сейчас это виски было в самый раз. Ли, заместитель Элви, выводил на экран сообщение из дома. То есть, с Лаконии. Несмотря на то, что Фаиз прожил там много лет, он так и не привык считать ее домом.

— Вот, — сказал Ли, отталкиваясь от своего стола.

— Ладно, и кто это? — спросил Фаиз.

— Его зовут Гальван уд-Дин, руководит исследованиями в экстраполяционной физике.

— Ясно. То есть, я не пойму ни слова, верно?

— Я попросил его изложить версию для образованного дилетанта.

На экране появился одетый в рубашку без воротника узколицый мужчина с длинной, аккуратно подстриженной бородой. Он слегка кивнул в камеру.

— Спасибо за ваше время, доктор Саркис. Я действительно это ценю.

Поскольку это была запись, Фаиз позволил себе вздохнуть.

— Хотел поделиться с вами кое-какими гипотезами, собранными моей рабочей группой. Думаю, вы сочтете их весьма перспективными, — сказал узколицый человек и явно собрался с мыслями. Выражение его лица стало таким, какое Фаиз видел у школьных учителей, пытающихся быть дружелюбными. — Как вам, я уверен, известно, свет является мембранным феноменом на поверхности времени.

Фаиз осушил грушу с виски и протянул руку за следующей. Ли уже держал ее наготове.

В течение получаса уд-Дин приводил удивительно понятные доводы в пользу того, что медленно живущие медузы Элви закончили свое эволюционное развитие как сложная, обширно распределенная структура, похожая на мозг, полагавшаяся на контринтуитивный постулат о том, что при замедлении времени далекая звезда испускает фотоны, которые мгновенно поглощает наблюдатель, даже если человеку со стороны, такому как Фаиз, кажется, что прошли годы. Ограничивающим элементом в такой системе всегда будет масса, и поэтому технологии перемещения массы — манипуляция инерцией, кольцо врат — должны были стать приоритетными, и, судя по всему, так и случилось.

К концу презентации Фаиз разволновался не меньше, чем уд-Дин, и даже не допил вторую порцию виски.

— Хочется верить, что вы понимаете, — сказал уд-Дин, — почему я возлагаю такие надежды на эти исследования. Вот почему я вынужден просить вас о помощи. Новые распоряжения Директората по науке отдают нас в подчинение полковнику Танаке... Я не оспариваю тот факт, что Первый консул имеет абсолютное право направлять наши усилия, как считает необходимым, но он прислушивается к вашему мнению. Если бы вы могли убедить его не прерывать наши исследования, если это не является критичным для империи, то я... Я говорю все это лишь потому, что чувствую — мы находимся на грани прорыва, и мне бы не хотелось, чтобы Первый консул принимал решение относительно нашей рабочей группы без полного понимания ситуации. Спасибо. Благодарю вас за уделенное время.

Уд-Дин нервно облизал губы и завершил сообщение. Как это мило, притворяться, что этим балаганом все еще правит Первый консул, подумал Фаиз, но не сказал этого вслух. Кое-что слишком опасно даже для серого кардинала.

— У меня таких шесть штук, — сказал Ли. — От рабочих групп и ведущих исследователей, получивших приказ делать все, что скажет Танака. Кое-кому из них она уже поменяла задачу.

— Они же знают, что мы ни хрена не можем с этим поделать, верно? Потому что мы буквально не можем ни хрена. У тебя есть сведения о том, чем занимается Танака?

— Да, — ответил Ли и подчеркнуто не стал развивать эту тему. — У нас целая куча первостепенных задач наивысшего приоритета. Мы не сможем выполнить все.

— Я это понимаю. Но не Элви их ставит. Она весьма либерально позволяла ставить цели экспертам.

— Но она — почитаемая святая Святого Духа Дуарте, — сказал Ли. — Люди хотят, чтобы она вступилась за них.

— И просят меня попросить ее. Нет, не так. Просят меня попросить ее, чтобы она попросила его. Или, фактически, Трехо.

— Да.

— Учитывая, как у нас все происходит, меня поражает, что человечество сумело изобрести колесо. Я поговорю с ней, но ты в курсе, в каком она сейчас состоянии.

— В курсе. Спасибо, доктор Саркис.

— Продолжайте пичкать меня выпивкой, и вы вскружите мне голову, доктор Ли.

Тонкая улыбка Ли выражала эмоциональную близость настолько, насколько он вообще был способен. Фаизу он нравился.

Коридоры «Сокола» гудели и светились. Фаиз пробирался по ним от одного лаконийского синего поручня к другому. Некоторые молодые члены экипажа носились, как астеры, от перекрестка к перекрестку, не касаясь ни одной стены. Фаиз так не мог. За последние пару десятилетий более интересной задачей стало добраться туда, куда шел, с целыми и невредимыми хрящами.

Особенность опыта в том, что его невозможно передать. Уинстон Дуарте начинал карьеру в отделе логистики марсианского флота, где, очевидно, его одаренность недооценили. Несложно понять, как гениальность в этой области помогала ему в постройке империи. Ему это удалось, и, захватив образцы протомолекулы и экспертов, которые могли ее использовать, он достаточно приручил инопланетную технологию, чтобы подмять под себя все человечество. На какое-то время, во всяком случае.

То, что он был хорош в чем-то — даже лучшим из миллиардов — не делало его хорошим во всем. Он просто стал слишком могущественным, чтобы ему можно было отказать. И поэтому, когда он решил превратить себя в бессмертного бога-императора, не ради собственной выгоды, а чтобы бескорыстно обеспечить человечеству постоянное стабильное руководство, необходимое, дабы взять штурмом небеса и убить Бога, он уже убедил себя самого и всех вокруг, будто он и впрямь настолько велик, как утверждает молва.

Лишь несколько человек знали, насколько наперекосяк пошел этот план. Одной из них была Элви. Другим Фаиз.

Войдя в коридор лаборатории Элви, Фаиз услышал, что она разговаривает с Карой. Дверь в кабинет была открыта, Кара парила между рабочим местом и медицинскими сканерами. Лицо девушки — девочки — светилось от волнения, она жестикулировала, как будто пыталась вложить в слова больше смысла, чем могли вместить простые слоги. Элви была пристегнута к креслу-амортизатору и делала заметки. Они напоминали Фаизу бабушку и внучку, сроднившихся в процессе решения какой-то сложной загадки, разве что внешне не выглядели даже дальними родственницами. Прежде чем он смог разобрать, о чем они говорят, Фаиз все понял по интонации. Восторженная и увлеченная. Или разгоряченная и маниакальная.

— А потом пришло это ощущение... света? — говорила Кара. — Как будто мы съели глаза, и это дало мне способность видеть.

— Это подходит, — сказала Элви.

— Неужели? — спросил Фаиз. — Что куда подходит? Я только что много узнал о свете, и он, оказывается, очень странный.

Улыбка Элви не была раздраженной, а Кары — лишь слегка.

— Думаю, наши морские слизни достигли важной вехи, — сказала Элви. — У них уже был способ обмена информацией путем прямого физического переноса, подобно тому, как бактерии обмениваются плазмидами. Если мы все правильно поняли, они установили взаимовыгодные отношения, или успешный паразитизм с маленькой слизистой пробкой, которая способна спускаться в вулканические кратеры и подниматься обратно.

— Фу, гадость, — сказал Фаиз, вплывая в комнату. Троим в ней было слишком тесно, но Кара ухватилась за стену и освободила ему место. — А глазные яблоки-то тут причем?

— Они собирали эволюционные инновации из более быстрой экосистемы. Нечто на глубине кратера придумало рудиментарный инфракрасный глаз, с помощью которого оно могло ориентироваться. Слизни взяли его, добавили механизм сигнального белка, и внезапно им больше не нужно было вставлять друг в друга плазмиды, чтобы обмениваться информацией. Они могли использовать инфракрасный семафор.

— Нет, это был свет, — сказала Кара.

— Может, биолюминесценция, — согласилась Элви. — На этом этапе очень медленные существа получают возможность говорить очень быстро. И начинают гораздо меньше походить на медуз и больше на свободно плавающие нейроны. Кроме того, мы уже видим стратегию отправки полубиологических агентов в негостеприимные биомы и вживления набора инструкций во все живое, что они там обнаружат. Что, с некоторой натяжкой, начинает походить на миссию протомолекулы на Фебе. — Элви замолчала, и улыбка сменилась печалью. — Но ты ведь пришел поговорить не об этом?

— Невероятно полезный рассказ, но я действительно пришел поговорить о другом, — согласился Фаиз.

— Кара, мы можем ненадолго прерваться?

Темные глаза на долю секунды застыли, а затем быстро взглянули на Фаиза.

— Конечно.

Кара выплыла в коридор, закрыв за собой дверь кабинета. Фаиз подлетел к медицинским сканерам. Данные Кары так и оставались на экранах. Фаиз посмотрел на кривую метаболитов стресса. Он бы и понятия не имел, что это, если бы Элви не объяснила.

— Они не такие высокие, как кажется, — сказала Элви, будто защищаясь. — Мы даже не знаем, какова верхняя граница для таких, как она.

— Я не знал, что сегодня еще одно погружение, — сказал Фаиз.

— Она этого хотела. Но ты пришел и не за этим, ведь так?

Фаиз выключил экраны, повернулся к Элви и зацепился ногой за поручень.

— Танака становится проблемой.

Элви выглядела усталой и до того, как он это сказал. Теперь она выглядела еще хуже.

— Что происходит?

— Она перераспределила четыре рабочих группы и сменила им задачи. Вместо фоновой проверки они теперь ищут артефакт, который то ли покинул Лаконию, то ли нет, и проводят глубокое сканирование мозга Трехо в поисках... Я не знаю, чего.

— Следов вмешательства, — сказала Элви. — Свидетельства прямой нейронной связи, вроде той, что была у Джеймса Холдена и остатков детектива Миллера на Илосе.

— Так ты знаешь?

Элви беспомощно развела руками.

— Она выше меня по рангу.

— Но это ты руководишь Директоратом по науке.

— Это больше не имеет значения. Прямо сейчас ее приказы — все равно что слово Божье.

— Ученые хотят, чтобы ты защищала их от бюрократии.

— Они хотят, чтобы я уговорила Дуарте через голову Трехо отменить ее допуск, — возразила Элви. — Но с этим планом есть проблема.

— Та, что Дуарте не существует?

— Да, чтобы я могла что-то у него попросить, Танака сначала должна его найти.

Фаиз помолчал. Он не хотел задавать следующий вопрос, но это было необходимо.

— Думаешь, в реальности все обстоит именно так?

Вздох Элви означал, что она разделяет его мысли и подозрения.

— Ты спрашиваешь, считаю ли я, что Танака на самом деле ищет версию Дуарте, вышедшую из комы и исчезнувшую?

— Или Трехо скормил нам дезинформацию и ждет, дойдет ли она до подполья? Возможно, это проверка. Возможно, Дуарте сейчас в Доме правительства созерцает тарелку овсянки. Мы этого не узнаем, пока доктор Ли не получит приказ всадить нам по пуле в затылок. Мы находимся высоко в пищевой цепи, но Трехо остается авторитарным деспотом, и такое случалось уже не раз.

— Я не могу об этом беспокоиться, — сказала Элви. — Не могу играть в игру. Мне не хватит ни сосредоточенности, ни энергии.

— Ты можешь больше не отправлять наши результаты Джиму и Нагате.

Элви кивнула, но не в знак согласия.

Фаиз прижал кончики пальцев к глазам.

— Детка, — начал он.

Но Элви его перебила:

— Это происходит чаще, чем мы думали.

— Что? Что происходит?

— Инциденты, как в Гедаре. Мы наблюдаем лишь самые очевидные. Мы всегда регистрируем те, что отключают сознание, но я заставила Очиду поискать совпадения для других аномалий, вроде изменения скорости света в Гедаре. И такое происходит постоянно.

— Что значит «постоянно»? — спросил Фаиз, но внутренне уже весь похолодел.

— Изменения в аннигиляции виртуальных частиц в системах Патрия, Фелисите и Куньлунь. Изменения скорости света в системах Самнер и Фархоум. Изменение массы электрона в системе Хаза почти на две минуты. Массы электрона! В системе Заповедник на шесть секунд на одну десятую процента увеличилась гравитация.

— Ладно, твои слова меня просто убивают.

— А это всего за двадцать четыре часа. Сущности, которые это делают, стучатся во все окна в поисках способа уничтожить нас, и я не знаю, как нам защитить от атак наши, мать их, физические константы. Вопрос времени, когда они придумают, как вызвать вакуумный распад или что-то в этом роде. Так что я буду продолжать делать все, что в моих силах, в том числе и обмениваться данными. Потому что если таким способом нам может повезти, оно того стоит. А если бедному доктору Ли придется убить меня, то все это хотя бы перестанет быть моей проблемой.

— Ладно, я понял.

— Трехо борется за то, чтобы удержать империю. Я борюсь за то, чтобы у нас осталось нечто, напоминающее вселенную с живыми существами.

— Я понял, — повторил Фаиз, но Элви уже не могла остановиться, пока не сбросит напряжение.

— Если есть шанс, один на миллиард, что я сумею разобраться, меня устраивает. Если за это придется заплатить — пусть так. Я даже думать об этом не стану. Просто открою бумажник и достану то, что вселенная захочет забрать. Вот за что мы платим. Так что я действительно очень сильно надеюсь, что Дуарте вышел из своего состояния и занялся тем, чем там занимаются наполовину протомолекулярные императоры на пенсии, потому что в таком случае Трехо не будет плести дворцовые интриги, пока я работаю. Но кто знает, как все обстоит на самом деле? Я — точно нет.

Она затихла, продолжая сердито мотать головой. Фаиз покрепче ухватился за поручень.

— Как я могу помочь?

— Просто продолжай делать свое дело. Помоги мне делать мое. И надейся, что нам улыбнется удача.

— Ладно. Это я могу.

— Прости. Я не хотела...

— Не извиняйся. Ты права. Я понял.

Элви взяла его за руку. Ее кожа была холодная и сухая. Она так похудела, что Фаиз чувствовал, как натягиваются сухожилия.

— Прости, что втянула тебя в это.

— Это и правда жуткая жуть, зато компания хорошая.

— Я бы ни с кем не хотела встретить конец света, кроме тебя.

— Потому что у меня симпатичная задница? Это мое секретное оружие.

Элви выдавила улыбку.

— Ты меня раскусил.

— Я этими булками орехи могу колоть, — сказал Фаиз. — Вряд ли ты станешь их есть, но тем не менее...

— Люблю тебя, — перебила Элви. — Хватит меня подбадривать. Пришли ко мне Кару, нужно закончить работу.

Он нашел Кару в их общей с Ксаном каюте. Дети плавали между койками, Ксан болтал о чем-то из развлекательных каналов. На лице Кары отражалась извечная вежливая скука старших братьев и сестер. Это странным образом успокаивало — видеть что-то привычное, учитывая окружающую обстановку. Когда Фаиз кашлянул, радость на лице девочки была такой же явной, как разочарование ее брата.

— Доктор Окойе освободилась? — спросила Кара, и в вопросе слышалось нетерпение, от которого Фаизу стало слегка не по себе.

— Да, освободилась. Прости, что я вас прервал. Нужно было срочно с ней кое-что обсудить.

— Ничего страшного. Но мне надо идти.

Фаиз посторонился и дал девочке выплыть наружу. Какое-то мгновение Кара не летела в сторону, а падала головой вперед, и у Фаиза сбойнуло чувство равновесия, как это иногда случалось. Он схватился за поручень, и через несколько вдохов ощущение прошло.

— Что-то не так? — спросил Ксан.

— Нет, я просто... мне никогда не привыкнуть к жизни в невесомости. Я провел детство в гравитационном колодце, и это въелось навсегда.

— Я слышал о таком, — ответил Ксан, затем повернулся и коснулся потолка, чтобы переместиться к полу. Фаиз не мог разгадать выражение лица мальчика. Ксан был ребенком уже несколько десятилетий, и, учитывая его детский ум и глубину пережитого опыта, невозможно было понять, кто он на самом деле. Его сестра тоже была такой. Невозможно было считать их детьми, но и не считать тоже. Магнитные ботинки Ксана сцепились с палубой, и он повернулся так, будто двигался при гравитации.

— А ты как? — спросил Фаиз. — В твоем мире все в порядке?

— Я волнуюсь за Кару, — без колебаний ответил Ксан. — Она все время возвращается какой-то другой.

— Да? В каком смысле «другой»?

— Измененной. Та штука, которая ее учит, еще и превращает ее.

Фаиза окатило холодом. Он постарался сохранить шутливый тон.

— Во что она ее превращает, как ты думаешь?

Ксан покачал головой. «Я не знаю».

— Увидим, — сказал он.


Глава одиннадцатая. Тереза

Новый Египет был еще молодой колонией, основанной всего пятнадцать лет назад. В системе было две планеты с большими обитаемыми зонами. Школа, где Терезе предстояло поселиться, как и большинство городов, находилась на меньшей планете, четвертой от солнца. Гравитация на планете Аббасия составляла чуть меньше трех четвертых g, а день длился тридцать часов. По неясным пока причинам там было очень сильное магнитное поле, что важно, учитывая активные и частые вспышки на солнце. Даже рядом с экватором можно было наблюдать грандиозные полярные сияния.

На обеих планетах вместе жило меньше людей, чем в столице Лаконии, и они были рассеяны по нескольким мелким городам и рудникам. Лишь треть Аббассии занимал океан, а земли в основном были засушливые, только в высоких широтах северного и южного полушария росли густые дождевые леса.

Пресвитерианская академия Сохаг обосновалась в речной долине на юге, в нескольких сотнях километров от «Нувель эколь», с которой она сотрудничала по научной части. Территория пресвитерианской академии составляла чуть менее тысячи гектаров терраформированной поверхности, пригодной для сельского хозяйства. Здания спроектировал ныне покойный Алваро Пио, они входили в тысячу самых значительных архитектурных сооружений новых миров.

Тереза смотрела на фотографии территории академии, с улыбающимися подростками ее возраста или чуть старше. Она попыталась представить себя среди них. Представить, как будет выглядеть на этих фотографиях. «Теперь здесь будет мой дом. Если не случится никакой катастрофы».

Но похоже, как раз надвигалась катастрофа.

Вся команда собралась на командной палубе у экрана с тактическими данными по системе Новый Египет. Все сосредоточенно смотрели в одну точку — на корабль, который только что прошел через врата в шести АЕ следом за «Роси» и на полной тяге мчался к Аббассии.

— В полученном от подполья расписании этого корабля нет, — сообщила Наоми. — Но в том-то и проблема. Больше не существует согласованных полетных планов, а даже если бы и были, контрабандистам плевать на расписание.

— А по сигнатуре двигателя ничего не понять? — спросил Джим.

— Никаких совпадений в записях, — отозвался Алекс. — Но это ничего не значит. Корабль могли собрать на верфи Бара-Гаона или Оберона или поменять там двигатель. В других системах теперь тоже появились приличные верфи. Не то что раньше, когда все было сосредоточено в системе Сол.

— Да, конечно, — согласился Джим.

Алекс увеличил изображение, но корабль все равно остался слишком мелким, чтобы рассмотреть — всего лишь черная точка и яркий хвост выхлопа. Именно так выглядят несколько десятков метров керамики и углесиликата с дистанции почти девятисот миллионов километров. Удивительно, что хотя бы это удалось рассмотреть.

— Вполне вероятно, что его появление именно сейчас — просто случайность.

— Ага, — произнес Джим таким тоном, что стало ясно — он с этим не согласен.


Амос скрестил на груди мощные руки и улыбнулся. Он вечно улыбался. Тереза по-прежнему иногда воспринимала его как Тимоти. Тимоти всегда улыбался, даже когда прятался в пещере. Джим глубоко вдохнул и выдохнул.

— Но если это лаконийский корабль...

— Все равно, скорее всего, они летят не за нами, — сказала Наоми. — Мы соблюдаем радиомолчание. Даже не передаем данные через сеть местных ретрансляторов. Лаконийцы никак не могли узнать, что мы идем сюда.

— Да, похоже на то, — согласился Амос. — Обычный грузовой корабль. Или пираты. Пираты — тоже хорошо.

— Меня беспокоит не это, — сказал Джим. — Все дело в том, что стоит на кону. Мне совершенно не хочется, чтобы они летели за нами до самой посадки.

— Могу приземлиться с другой стороны планеты, — предложил Алекс. — По-быстрому высадить Терезу и собаку и подняться над уровнем атмосферы, прежде чем они успеют нас отследить. Может, даже не заметят, что мы приземлялись.

Тереза слушала все это с нарастающей тревогой. Как будто что-то сжималось в животе. Или туда положили камень. Тереза даже на вкус это ощущала. Она отстегнулась от кресла-амортизатора и подлетела к лифту. Она точно не знала, куда направляется, но больше не могла слушать, как команда «Росинанта» решает, каким образом ее лучше высадить.

Она прошло мимо камбуза в жилой отсек, где находилась и ее каюта. Тереза услышала вопросительный лай Ондатры, когда проходила мимо, но не ответила, а пошла дальше. Теперь машинное отделение было для нее самым безопасным и уютным местом во всем свете. Тереза достала список заданий, которые поручил ей Амос. Пора проверять химические датчики подачи воды. Тереза никогда раньше этим не занималась, но к заданию прилагались и инструкции. Она прочла их, собрала нужные инструменты и направилась к резервуарам. Она так сжимала зубы, что заболела челюсть. Тереза заставила себя расслабиться.

Путешествия между системами занимают много времени. На «Росинанте» не было кресел-амортизаторов с дыхательной жидкостью, позволявших переносить длительные переходы на полной тяге, с высокими g. Обязанности, которые поручал ей Амос, заполняли пустоту от отсутствия Ильича и других наставников, и Тереза хваталась за поручения обеими руками не потому, что ей они нравились, а потому что было привычно. И потому, что чувствовала себя нужной.

Она сделала примерно половину работы, причем в процессе к ее руке прилип пузырь воды размером с кулак, и тут к ней присоединился Амос. Он ничего не сказал, просто взял маленький ручной отсос и убрал пролитую воду с ее запястья. А потом протягивал нужные инструменты и убирал их, когда они не были нужны. С ним дело спорилось быстрее. В итоге Тереза обнаружила, что два датчика из шестидесяти периодически выдают ошибки. Низковольтные короткие замыкания. Ничего страшного. О качестве воды можно не беспокоиться, даже если из строя выйдет половина датчиков. Но Тереза все равно отметила, что их нужно заменить. Амос считал, что нужно менять детали, прежде чем они окончательно выйдут из строя, а не после этого. Весьма разумное правило.

— Ну так вот, — сказал он, — знал я одного парня на Земле, когда был младше тебя. Его родители одновременно откинулись от передоза. Хорошо, что он был официально зарегистрирован, так что о нем позаботились. Вот только его отдали в приемную семью, а это уже хреново. Там он хлебнул сполна.

— Жестокие приемные родители — обычное дело в агрессивных социальных системах, поощряющих индивидуализм. Два года назад я изучала реформу социальных сервисов. Так что в курсе.

— Точно, но дело не только в этом. Он был из тех, кто хочет пустить корни, понимаешь? Где бы он ни был, он находил за что уцепиться. Забрось его на недельку в новый город, и он тут же найдет любимый парк. Всякую такую шнягу. Только каждые несколько месяцев приемные семьи менялись, и он все это терял.

— Это духоподъемная история про то, как найти настоящий дом в самом себе?

Амос на мгновение застыл, по своему обыкновению, а потом на его лице отразилась досада.

— Вообще-то, он подсел на самодельную наркоту и потихоньку спалил нервную систему. Так что нет, не про то. Я пытаюсь сказать, что ты не единственная в целом свете, кому трудно расстаться с прежней жизнью. Сделать следующий шаг. Ну, даже не знаю. Я подумал, тебе поможет этот рассказ.

— А ты?

— Мне везде хорошо, где бы я ни был, — сказал он. — Только путь к этому состоянию не очень-то приятен. Ты не захочешь его повторить.

Они немного помолчали. Рукав Терезы был еще мокрый и прилип к руке.

— Просто я злюсь, — сказала она.

— Знаю.

— Он как будто меня вышвыривает. Хочет от меня отделаться, потому что я мешаю.

— Я понял.

— Как будто ему все равно, кто я и чего хочу. Я знаю, что психую на ровном месте, но это как заноза, которую я никак не могу выковырять. И она впилась прямо мне в нерв, и стоит ее задеть, как все болит.

— Ага.

Тереза замерла, чувствуя, как бьется жилка в виске, как бешено работает мозг.

— На самом деле я ведь не на капитана злюсь, правда? Все дело в моем отце.

— Эта школа пойдет тебе на пользу, Кроха. Гораздо лучше жить там, чем шататься по старому кораблю, где нет ни одного твоего сверстника.

— Но мне здесь нравится. И тебе ведь тоже нравится, что я здесь, правда?

— Нет, — отрезал Амос. — Я не хочу, чтобы ты осталась тут.

Эти слова были ударом под дых.

— Но...

— Слушай, Кроха, я видел много смертей. Видел, как умирают друзья. Теперь я с этим смирился. Но все равно не готов смотреть, как умираешь ты. А если ты останешься на корабле, то погибнешь. Такой уж это корабль.

— Джим тоже так говорит.

— Да? Ну, мы с ним на многое смотрим одинаково.

— А мне вы кажетесь очень разными.

— Мы разные.

— Вы будете сражаться за судьбу всего человечества. А я — волноваться из-за оценок по алгебре.

— Ну, вдруг тебе повезет, мы победим, и тогда алгебра пригодится. А лет через двадцать-тридцать, появится еще кто-нибудь, желающий всех укокошить, тогда-то ты им и займешься.

Тереза не хотела плакать. Не хотела грустить. Амос наклонился и обнял ее крепкой мускулистой рукой. Его кожа была такой горячей, как будто у него вечно температура. Тереза прижалась к нему и все-таки расплакалась.

Она попрощалась с Алексом и Наоми, как только корабль коснулся поверхности. Они приземлились достаточно далеко от школы, чтобы не повредить территорию, и Терезе пришлось немного пройтись от старой жизни к новой. Она старалась об этом не думать. Гораздо проще притвориться, что она покидает корабль лишь на время. Что не придется начинать жизнь с чистого листа. Она просто ставила одну ногу перед другой, как будто это всего-навсего обычная прогулка.

В качестве меры предосторожности ее провожали Джим и Амос, но они явно были поглощены мыслями о том корабле. Как и охранники из Дома правительства, они надели легкую броню и взяли оружие. А у Терезы с собой был лишь вещмешок с парой сложенных летных комбинезонов и запасом собачьего корма на несколько дней. Ондатра трусила рядом, ее карие глаза встревоженно следили за Терезой и Амосом.

Небо было бескрайним и синим, лишь на горизонте дрейфовали кучевые облака. Впереди расстилалась долина с мягкими изгибами ландшафта — результатом выветривания и буйного роста растительности. Местные растения, высокие и тонкие, устремлялись вверх как острые трехметровые стебли голубоватой травы. Ветер шелестел в них со звуком, похожим на радиопомехи. Школьные здания выделялись на этом фоне прямыми линиями и правильными углами. В воздухе пахло раскаленным металлом.

И ни души кругом.

— Новый семестр начнется только через две недели, — сказал Джим. — Скорее всего, ты прибыла первой.

— Разве это не школа-пансион? — спросила Тереза.

— Между семестрами все равно есть каникулы. Разве не так?

Амос пожал плечами.

— В моем окружении было маловато частных школ. Там знают о нашем приезде?

— Финли нас ожидает, но Наоми соблюдала радиомолчание, на этот счет она строга. Сам знаешь, на всякий случай.

— Конечно, — согласился Амос.

В светло-сером гравии главной дороги в солнечных лучах изредка мелькали всполохи розового, синего и золотистого. На обочине стоял без дела экскаватор. Его здоровенные гусеницы оставили след шириной в полметра. Поврежденная земля была темной и влажной. Солнце еще не успело ее подсушить. Амос улыбался как ни в чем не бывало, рассматривая все вокруг, словно турист достопримечательности. Джим выглядел более напряженным.

Они прошли по дорожке к центральному двору, окруженному зданиями со стеклянными окнами в три этажа и накрытому куполом. Минеральные отложения на каменном фонтане показывали уровень воды, когда она здесь текла.

Тереза читала про это место в рекламном буклете школы — светлое дерево рядом со стеклом, может, и считалось интересным архитектурным решением, но с ее точки зрения выглядело нелепо. Правда, сейчас здесь не было улыбающихся детей и серьезных наставников. Ондатра заскулила и прижалась к Терезиной ноге.

— Ага, псина, — сказал Амос. — У меня тоже мурашки по коже.

В десяти метрах впереди распахнулись двустворчатые двери главного здания, и оттуда вышла женщина. Она раскинула руки в стороны, показывая пустые ладони. Высокая, длинноногая и худая, с резкими скулами и темными глазами. Ее кожа выглядела упругой и натянутой, как у высеченной из дерева скульптуры. Тереза не сумела определить ее возраст, но на ней была форма лаконийских морпехов.

Джим выругался себе под нос.

— Я не вооружена, — сказала женщина. Тереза сразу узнала этот командный тон. Резкий и не допускающий отказа. В отцовском дворце постоянно звучали такие голоса. — Я не собираюсь вам угрожать. Нет нужды усугублять положение.

— Что вы здесь делаете? — спросила Тереза, достаточно громко, чтобы слова долетели на другой конец двора. — Вы знаете, кто я?

Амос положил руку ей на плечо и мягко потянул на полшага назад. Джим смотрел на женщину округлившимися глазами, на лице ни кровинки. Если бы не его спокойствие, Тереза решила бы, что у него паническая атака.

— Да, я знаю, кто ты, — сказала женщина. — Ты Тереза Дуарте. А я — полковник лаконийского корпуса морской пехоты Алиана Танака. А это капитан Холден, если не ошибаюсь. Должна признаться, я немного удивлена. Я думала, вы посадите ее на другой корабль. Яйца и корзины. Сами знаете.

Джим молчал. Буквально остолбенел. «Ого, — подумала Тереза. — А у него и впрямь сейчас начнется паническая атака».

— Я никого не трону, — сказала Танака. — Мне нужна помощь Терезы.

— Я здесь по собственной воле, — отозвалась Тереза. — Если отец...

— Сейчас я гораздо лучше тебя осведомлена о состоянии твоего отца, — прервала ее Танака.

Амос сунул руку в карман, как будто чтобы не спеша почесать ногу, и посмотрел на купол. Тереза услышала тонюсенький далекий голос Алекса: «В чем дело, здоровяк?»

— Если мы просто по-дружески беседуем, — громко произнес Амос, — то почему на крыше засели снайперы?

Тереза посмотрела наверх. И кажется, заметила какие-то тени на куполе. Ее сердце стучало по ребрам, как будто хотело выпрыгнуть наружу. Ондатра заскулила, и Тереза положила руку на спину старой собаки.

— Он прав, — сказал Джим спокойнее, чем ожидала Тереза. — Это недружеский поступок.

Танака и глазом не моргнула.

— Это верно. Если бы я хотела решить проблему силой, то все уже было бы сделано. Но мне кажется, мы все прошли через много перестрелок и знаем, что, когда начинают летать пули, никто точно не знает, куда они попадут. А мне, как и вам, не хочется, чтобы девочка пострадала.

— Где директриса школы? — поинтересовался Джим. — Которая должна была нас встречать?

— Цела и невредима. Если честно, я надеялась, что Тереза уже здесь.

— Мы не знали, что доставляем вам неудобства, иначе изменили бы расписание, — ответил Джим.

Фраза вроде бы беспечная, но голос был натянут как струна, которая вот-вот порвется от напряжения.

— На вашем месте я бы считала ее безопасность главным приоритетом. Вы даже не представляете, с каким облегчением я обнаружила, что не зря сюда прилетела.

— Уверены, что не зря? — сказал Джим.

— Лучше с ней не шутить, кэп, — тихо произнес Амос.


В его голосе звучали опасные нотки, подобные Тереза слышала лишь однажды. «Закрой глаза, Кроха. Тебе не стоит на это смотреть». Его последние слова перед тем, как его убили.

— Никому из нас не нужна драка, — сказала Танака, медленно сделав несколько шагов вперед. Ее руки по-прежнему были раскинуты в стороны, пальцы растопырены, чтобы подчеркнуть отсутствие оружия. — Я не собираюсь вас арестовывать, капитан Холден. И никого из вашей команды. Ни ваш корабль. Вы свободны. У меня очень ограниченные требования.

Тереза посмотрела на Джима, а он на нее. Не отрывая взгляда, он прокричал:


— Откуда мне знать, что вы не откроете огонь, как только заберете ее?

У Терезы не было оснований считать, что Джим блефует. В это мгновение Тереза не сомневалась, что он отдаст ее Танаке, и она почувствовала облегчение, смешанное со страхом. Никто не хочет ее смерти. Теперь Тереза была в этом уверена. И ей не хотелось, чтобы кто-нибудь умер.

— Даю слово, — сказала Танака.

— Мне нужно что-нибудь более веское.

— Я не имею привычки нарушать клятвы. Этого должно быть достаточно.

Джим отвернулся от Терезы и снова посмотрел на Танаку. Амос начал тихо напевать что-то совершенно немелодично. Тени на куполе увеличились, стало четче видно лаконийскую силовую броню.

— Не уверен, что этого достаточно, — сказал Джим, — но готов обсудить другие способы достигнуть соглашения. Вы даете нам вернуться на корабль. Как только мы окажемся в шлюзе, то отпустим девочку.

Танака сурово улыбнулась.

— Позвольте сделать встречное предложение. Как насчет того, что вы делаете, как я сказала, и все остаются в живых?

Джим напрягся. Он уже был готов из страха совершить какую-нибудь глупость, а Танака — перейти к решительным действиям. Терезу учили вести переговоры, включая случаи с захватом заложников. Джим вот-вот все провалит, Тереза решила взять дело в свои руки.

— Я немного утомилась выслушивать разговоры обо мне, как о каком-то чемодане. Вы ведете переговоры не с ним, а со мной. Только я сама решу, на каком корабле покину это место. А не он.

Почуяв ее напряжение, Ондатра начала гавкать и пританцовывать на передних лапах. Танака холодно улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Прошу тебя, пойдем со мной. Если ты согласна, взамен я не убью твоих друзей.

— В этом нет необходимости, — тихо сказал Джим, чтобы услышала только Тереза.

И Тереза поняла — что бы ни случилось, даже сейчас, когда они сели на эту планету, чтобы от нее избавиться, Джим по-прежнему готов был умереть, ее защищая. Узел в ее животе рассосался, сменившись приятным теплом. Да, этого должно быть достаточно.

— Я согласна, — сказала Тереза.

Только никто ее не услышал. Ее голос утонул в оглушительном грохоте, который сменил похожий на статические помехи шорох высоких трав. На секунду она подумала, что это землетрясение или топот какого-то стада. Танака что-то беззвучно говорила, судя по ее горлу.

— Считаю до трех, — выкрикнула Танака. — Раз...

— Да пошла ты, — буркнул Амос и заслонил собой Терезу, вытаскивая оружие.


Глава двенадцатая. Танака

Девчонка уставилась на нее, вызывающе скрестив руки на груди, с полной уверенностью в своем исключительном положении в мировом порядке. Убежденная в абсолютной необходимости своего существования. Танаке уже доводилось видеть подобных людей, и не раз. А еще она видела удивление и обиду в их глазах перед смертью.

Танака иллюзий не питала.

Каждый может умереть в любой момент, и вселенной плевать. И если стоящую перед ней девчонку защищало только наличие могущественного папаши, Танака носила бронированный костюм из углесиликата, способный задержать любой снаряд, кроме ракеты.

— Я немного утомилась выслушивать разговоры обо мне, как о каком-то чемодане. Вы ведете переговоры не с ним, а со мной. Только я сама решу, на каком корабле покину это место. А не он.

Ох, малышка, да ты и представления не имеешь, подумала Танака. У нее буквально руки чесались, так хотелось просто схватить дочь Дуарте, пока она так близко. С десяток быстрых шагов, и у нее будет девчонка, сбежавший заключенный и террорист, который оказался живехоньким, хотя на Лаконии его застрелили в голову. Однако убийство ребенка не сулит ничего хорошего, да и риск ненулевой. А потому она лишь улыбнулась и раскинула руки еще шире, пытаясь внушить, что от нее не исходит угроза.

Джеймс Холден уже перешагнул рубеж среднего возраста и приближался к старости, но все равно оставался опасным. А к глыбе из мышц и хрящей, известной под именем Амос Бартон, у Танаки накопилось немало вопросов. Не стоило их недооценивать. Собака начала тявкать и подпрыгивать на передних лапах. Не натренированный боевой зверь, а просто старый домашний любимец. Из досье Танака знала, что девчонку будет проще контролировать, если оставить собаку в живых.

«Мы же просто по-дружески беседуем», — улыбалась она, желая, чтобы это было правдой. На случай, если окажется, что это вовсе не так, к ее пояснице прижимался крупнокалиберный пистолет, заряженный разрывными патронами.

— Веном-один, — раздался голос у нее в ухе. — Проверка связи.

— Веном-два в юго-западном углу, Холден на прицеле, — вторил ему другой.

— Веном-четыре в северо-восточном. Беру на себя того здорового урода, — произнес третий.

— Третий на юге.

Танака улыбнулась. Что бы ни случилось, врагам крышка.

— Хорошо, — сказала она Терезе. — Прошу тебя, пойдем со мной. Если согласна, взамен я не убью твоих друзей.

Девчонка явно колебалась. Она не могла поверить, что ей и впрямь может что-то грозить. Но в правдивость угроз своим друзьям она верила. В досье говорилось, что у нее синдром брошенности. Если такого рода проблемы не делают человека сильнее, они делают его слабым.

— Вы это слышите? — спросил Веном-один, его микрофон вибрировал от фонового гула.

Далекий рокот нарастал, высокие стрелы листвы хлестали друг друга, пригибаясь под чем-то, летящим к ним. Девчонка заговорила, но ее слова утонули в грохоте.

— «Ястреб», — сказала Танака, включая костный микрофон в челюсти.

— Мугабо на связи.

— «Росинант» начал движение.

— Уже лечу, — отозвался Мугабо. Он спрятал корабль с другой стороны планеты, чтобы их не обнаружили. Танака знала, что рискует. Но она не сожалела о своем решении. По крайней мере, пока. — Буду на месте через двадцать минут.

Танака окинула взглядом вероятное поле боя. Скорее всего, она не продержится двадцать минут.

— Забудьте обо мне, — приказала она Мугабо. — Ваша цель — «Росинант». Не позволяй ему покинуть планету с девчонкой на борту.

— Вы разрешаете... вступить в бой? Даже если на борту будет девчонка?

Танака не ответила. Ей необходимо было захватить цель, прежде чем появится «Росинант». Она не могла рисковать, подвергая девчонку опасности, если ситуация накалится. Но если ее отряд займется двумя спутниками девчонки, а над головой появится «Ястреб», ситуация накалится до предела.

У нее не было времени и не осталось выбора. Танаку окатила волна удовольствия. Пора принимать решение.

— Считаю до трех, — прокричала она девчонке и поманила ее к себе. Давай же, иди. — Раз...

Бартон заслонил собой девчонку и вытащил пистолет. В поле зрения появился «Росинант», почти касающийся листвы, мощные посадочные двигатели на брюхе подминали все, над чем он пролетал. Шальной маневр произвел впечатление на Танаку. Она так старалась уберечь девчонку, а команда «Росинанта» готова хоть кораблем ее раздавить, лишь бы не отдавать.

— Веном, схватить девчонку, — гаркнула она, перекрикивая оглушительный грохот корабля и плавным, отточенным движением вытаскивая из-за спины оружие. Бартон это заметил и прицелился в нее, отпихивая девчонку к приближающемуся кораблю. Танака нырнула за каменную цветочницу, и успела вовремя — пуля подняла в воздух фонтанчик земли.

— Стреляли, — объявил кто-то из ее отряда.

— Пять миллиметров, безгильзовые патроны. Уровень угрозы низкий, — добавил второй, так бесстрастно, как будто заказывал обед в ресторане.

— Я под обстрелом, — выкрикнула Танака. — Хватайте девчонку!

— Можно открыть огонь? — спросил Веном-один, командир отряда.

— Нет, не стрелять. Разорви этих двоих голыми руками, если понадобится, но не стреляй в сторону девчонки, это рискованно, — заорала Танака и высунулась из-за цветочницы. Холден, Бартон и девчонка были уже в тридцати метрах и пятились. «Росинант» занял позицию метров на двести пятьдесят позади них, по-прежнему зависнув на посадочных двигателях. Чтобы взять их на борт, корабль придется посадить, но пилот пока не рисковал.

Во двор между Танакой и Холденом спрыгнул человек в синем металлизированном костюме и бросился вслед беглецам с такой скоростью, что стал почти невидимкой. С купола приземлились еще трое, окружив Холдена и девчонку. Бартон нацелил пистолет на одного из них и выстрелил.

— Под обстрелом, — объявил Веном-два.

Отряд двинулся в сторону трех целей, не отвечая на огонь, но быстро и напористо. Устаревшие пистолеты марсианского флота, из которых стреляли Холден и Бартон, ни за что не пробили бы лаконийскую силовую броню. Они просто расстреляют все обоймы, а ее люди приблизятся и сломают им шеи. Быстро и аккуратно, не причинив вреда девчонке, если только ее не застрелит Бартон. Однако старый механик стрелял метко и методично. Каждый выстрел попадал в цель, а девчонка держалась у него за спиной.

Веном-три был ближе всех, всего в нескольких метрах от Холдена, и тут прогремел взрыв. Ослепительная вспышка и толчок, как будто кто-то врезал ей по груди. Танака снова нырнула за цветочницу, пытаясь понять, не ее ли отряд открыл огонь, ослушавшись приказа. Но лаконийское оружие было значительно тише. Откуда взялся этот грохот?

Она быстро выглянула из-за цветочницы. Вся четверка из штурмовой группы была убита. Не просто убита — их буквально разорвало в клочья. Танака увидела останки Венома-два, бесформенную груду плоти и оборудования, которые разбросало на несколько метров. Вдалеке разворачивались в поисках новых целей орудия точечной обороны «Росинанта».

«Росинант» задействовал ОТО — при наличии атмосферы и когда между ним и целью находились члены экипажа. Если бы у Танаки было время об этом задуматься, такая дерзость произвела бы на нее впечатление.

Танака вскочила на ноги и, пригнувшись, побежала к одному из школьных зданий, окружающих двор, в поисках укрытия. Она представила, как орудие точечной обороны с безжалостной скоростью машины рыскает вокруг и прицеливается в нее. Если оно выстрелит, Танака даже не услышит, как прилетит снаряд, который ее прикончит. Против снарядов ОТО ее супер-пупер бронированный костюм — как шелковая пижама.

Она добежала до стены здания. Теперь ее нельзя было увидеть с парящего на маневровых двигателях «Росинанта». Вряд ли пилот, прилетевший за Джеймсом Холденом, будет стрелять в нее через здание школы, но на всякий случай она переместилась к другому зданию. Как только начинается стрельба, люди в панике делают то, чего никогда бы не совершили в других обстоятельствах. Лучше не рисковать.

Рев двигателей сменился воем, а потом начал затихать. Корабль приземлился. Ее отряд взорвали к чертям, ей пришлось сбежать, и там явно решили, что все чисто.

Ошибаетесь, сраные говнюки.

Танака помчалась в высокую траву за зданием. Она бежала параллельно тропе, по которой Холден и остальные шли к кораблю, но держалась на расстоянии, чтобы ее не услышали. Если кто-то вообще способен слышать после оглушительного выстрела ОТО «Росинанта» в атмосфере. Даже если они заметят что-либо через тепловизоры, то побоятся застрелить случайного прохожего. Возможно побоятся. Они оказались на редкость безбашенными. С каким же удовольствием она с ними разделается!

Через тридцать метров она притормозила и свернула к трем удаляющимся фигурам. До них оставалось еще с десяток метров, когда Танака заметила темную марсианскую броню Холдена, идущего к кораблю. Холден не смотрел в ее сторону. Сквозь звон в ушах она различила лай собаки, значит, девчонка где-то рядом.

Танака прибавила скорости, чтобы опередить их, но не высовывалась. Крохотные крючки на листьях местной травы цеплялись к одежде, стоило к ним прикоснуться. Один она случайно задела тыльной стороной ладони, и осталась болезненная ссадина, как будто из руки вырвали веревку. Плевать. Она чуяла запах крови, а добыча была всего в нескольких метрах.

Решив, что уже достаточно их опередила, Танака снова вернулась к границе луга и затаилась. Корабль затих. Вокруг снова белым шумом шелестела трава. Чуть дальше на тропе гавкала собака. Танака услышала голос Холдена: «Быстрее. К ним скоро прибудет подкрепление». Они были метрах в десяти и двигались прямо на нее. Они бежали, но она все равно их опередила. Всегда на шаг впереди.

Танака вышла из травы, нацелив пистолет на Холдена. В любом другом случае его удивленное лицо выглядело бы комично. Девчонка встревоженно завизжала и схватила собаку за ошейник, когда та яростно залаяла.

— Я не позволю вам улететь с девчонкой.

Холден держал пистолет в руке, но дулом вниз. Он переместил центр тяжести, как будто готовился что-то предпринять, но Танака лишь покачала головой и прицелилась ему в лицо.

— Если твои ошметки забрызгают девчонку, она перепугается. А если она побежит, все станет еще менее предсказуемым. Никому это не надо.

Холден кивнул и бросил пистолет, а потом его взгляд сместился на левое плечо Танаки.

— Погоди, — сказала она, — а где...

— Я здесь, — раздался низкий голос у нее за спиной.

Вот черт. Теперь на шаг впереди уже не она.

Она уже разворачивалась, чтобы наставить пистолет на новую цель, прежде чем он успел произнести еще что-нибудь. Но тут ей ударили в висок чем-то тяжелым, и она рухнула на землю. Из травы с поднятыми кулаками вышел Амос Бартон.

— Привет, — сказал он, надвигаясь.

Удар был сильным и отдавался в челюсти и внутреннем ухе. Перед глазами все поплыло. Танака откатилась в сторону и нашарила на земле пистолет. Но когда подняла его, ботинок Бартона врезался ей в предплечье, и пистолет отлетел в траву.

— Ты что делаешь? — спросил Холден.

«Позволяю дать себе пинка», — подумала Танака. В голове помутилось настолько, что она решила, будто Холден говорит с ней.

— Думаю, нам стоит с ней поболтать, — отозвался Бартон. — Давай возьмем ее с собой.

— Нет, — простонала Танака и попыталась встать, но опять рухнула. «Вы только посмотрите, как мне хреново». И это было лишь наполовину враньем.

— Быстрее, — сказал Холден и повел девчонку мимо Танаки.

Бартон схватил Танаку за руку и рывком поставил на ноги. Сил у него было немеряно. Это хорошо. Делает его слишком самоуверенным. Танака позволила ему себя поднять и в процессе изо всех сил оттолкнулась ногами и ладонью врезала здоровяку по горлу. Его голова откинулась от удара, но хватка не ослабла.

Бартон замахнулся и впечатал мощный кулак Танаке в лицо. Она не могла даже увернуться, потому что он ее держал, и просто мотнула головой вправо и стукнула его по руке, отталкивая. Кулак все равно врезался в щеку, и вся половина лица онемела.

Здоровяк оказался еще ближе, и Танака отпрянула, чтобы добавить к инерции удара собственный вес и утянуть Бартона вниз за собой.

Бартон выпустил ее руку, машинально пытаясь собраться, и оба рухнули на землю. Он приземлился на Танаку как срубленное дерево, вышибив весь воздух из легких. Но она была к этому готова и выставила локоть, попавший ему прямо в горло. Бартон крякнул как раненая утка и откатился, схватившись за шею. Танака вскочила на ноги и огляделась в поисках девчонки. Мир вокруг качался. Она стиснула зубы, не обращая на это внимания.

Девчонка пряталась за спину Холдена, прижимаясь к собаке и с открытым ртом глядя на схватку. Холден шарил у своих ног в поисках брошенного пистолета.

Свой Танака видела, он лежал в траве неподалеку. Однако схватить его и выстрелить в Холдена было бы слишком рискованно, пока девчонка так близко. Тогда Танака подняла руку.

— Стой, Холден.

— Оставь его в покое, — раздался за спиной голос Бартона, — мы еще не закончили.

Танака развернулась на одной ноге и пнула другой в направлении звука. Громила-механик только небрежно отмахнулся. После удара по горлу, который прикончил бы большинство людей, Бартон выглядел как ни в чем не бывало. Только что-то случилось с его глазами. Они стали совершенно черными. Танака вспомнила, что читала о ком-то с похожими глазами. Но не помнила о ком.

— Я читала твое досье, — сказала Танака, пятясь к Холдену и девчонке.


У нее не было времени на боксерский поединок с этим странным человеком с жутковатыми черными глазами. Тем более, даже самые сильные удары не способны его хотя бы смутить.

— И что? — спросил он, шагнув ближе.

— Там говорится, что мы тебя убили. В любое другое время я осталась бы, чтобы в этом разобраться.

Девчонка была так близко — стоило только найти точку опоры, сделать два шага, схватить ее и сбежать, пока остальные не успеют сообразить, что случилось. Танака была уверена, что они не станут стрелять, если девчонка окажется у нее.

— Время у тебя есть, — сказал Бартон.

Танака повернулась к девчонке и замерла. Перед ней стоял Холден с пистолетом в руке. Его глаза, секунду назад казавшиеся испуганными, теперь были холодными и бесстрастными. Дело дрянь.

— Нет, — сказал он. — Нет у нее времени.

Прежде чем Танака успела пошевельнуться, пистолет Холдена трижды выстрелил. Она почувствовала три попадания в грудь, как будто удары молотком. Все три точно в солнечное сплетение. Смертельные выстрелы. До сих пор Танака не верила, что он на такое способен.

Она сделала два неровных шага к краю тропы и рухнула лицом вниз. Три пули, сплющившиеся в нановолокне подкладки, кинжалами вонзались в глубокие ссадины, которые они оставили. Невзирая на боль, Танака застыла и задержала дыхание.

— Вот блин, кэп, — сказал Бартон. — Я думал, лучше прихватить ее с собой.

— Нужно идти. Пора отсюда выбираться. Быстро! — сердито ответил Холден.


Учитывая то, что Танака вычитала о нем в досье, она готова была поклясться, что он злится не на механика. Он зол из-за того, что пришлось кого-то застрелить. По оценке лаконийского психиатра, Холдену никогда не нравилось насилие, несмотря на все дерьмо, которого он нахлебался.

«Только не осматривайте мое тело», — мысленно обратилась к ним Танака.

— Пошли отсюда, пока не набежали другие, — сказал Холден, и все трое пошли прочь.

Стараясь совершать как можно меньше телодвижений, Танака потихоньку потянулась к оружию. Накрыв пистолет правой рукой, она рискнула повернуть голову и посмотреть, где они. Девчонка шла между Холденом и Бартоном, плечом к плечу. Где-то в сорока метрах. Не слишком большая дистанция для выстрела. Только не для Танаки. На обоих была старая легкая броня марсианского космофлота. Разрывные патроны из ее пистолета легко ее пробьют. Есть риск, что осколки заденут девчонку, но это вряд ли смертельно. Да и черт с ней. Пара синяков пойдет сучке на пользу.

Танака перекатилась на спину и села. Прицелилась Бартону в спину. Он был самым опасным из них двоих. Сначала нужно прикончить его. Она прицелилась здоровяку между лопаток. Сделала глубокий вдох, выпустила половину воздуха и нажала на спусковой крючок.

Пуля ударила его в спину и разорвала грудь, как будто кто-то подменил его сердце гранатой. Танака перевела пистолет на Холдена, который уже разворачивался с пистолетом в руке. Здоровяк сделал еще пару шагов и рухнул. Она прицелилась Холдену в грудь, а потом дернула головой, когда что-то прорезало бороздку в черепе. Через долю секунды она услышала и звук выстрела.

«Он понял, что на мне броня, — догадалась Танака. — Метит в голову».

Она поползла в заросли травы, в укрытие, одновременно пытаясь прицелиться. Холден стоял все на том же месте и медленно разворачивал корпус, чтобы прицелиться. Теперь это была гонка, и когда Танака уже прицелилась в голову, кто-то обрушил на ее щеку кувалду, выбив половину зубов. На краткий миг она ощутила боль, а потом все потемнело.


Интерлюдия. Спящая

Она спит, и сон несет ее в бесконечность и глубину. И она сверкает в безбрежном потоке, рассыпая искры, которые становятся мыслью там, где прежде мысли не существовало. А величественная медлительность остается, мягкая и обширная, как холодное необъятное море, и смещается, и плывет, и меняется. Липкая и скользящая, яркая и затемненная, и подвижная — ибо в этой наполненной искрами материи неподвижности не существует. Ее искры становятся разумом. Спящая грезит, и с ней вместе грезят другие — не только те, кто рядом с ней, не только соленые пузырьки, но и танец, в котором они кружатся. Танец снится ей, а она, в свою очередь, снится этому танцу. Эй-эй-эй!

Некогда, отойдя так далеко, что невозможно представить, можно было это увидеть как-то так: шар посреди низа, оболочка по краям верха; между ними медленные танцоры и стремительный танец. Смотри, смотри, шепчут ей праматери, голоса сливаются в хор, этот хор уже произносит нечто иное. Танец обладает желанием, он проталкивается к краю всего, к оболочке вселенной. Танец снится спящей, танец видит сны, его сны переходят в реальность, а реальность меняет сны.

Жажда и желание переплетаются в стремлении двигаться вперед, создавая нечто новое, способное вступить в этот танец. Мозг выращивает связи, формирующие сами себя, мысли перетекают из одного субстрата в другой, а огромная любознательность кружит и создает, и вращается, и обретает навыки, проникает вглубь, в жар на дне всего, поднимается вверх, разбивая холодный небесный свод. Лед и холод верха обращаются в танец и становятся им, и встречают свет, который не есть они.

Но случилось нечто новое. Посторонний свет. Голос Бога, звенящий и яркий, и зовущий, зовущий...

Удар со спины проникает насквозь, разрывая плоть и кости, и дыхание. Спящая делает шаг, а потом другой, а потом с криком падает, и праматери говорят — нет, не то, вот сюда, сюда, посмотри, что случится дальше. Подступает смерть, черней темноты, и спящая в забытьи цепляется за своего брата. Он всегда был рядом, но не здесь, не здесь. Есть другой — мрачный, с глухим голосом. «Все в порядке, не бойся, я рядом».

И она быстрее пузырей всплывает к поверхности, через жар внизу и ледяной холод звезд, и кричит, вырываясь из сна в свое тело, которое принадлежит только ей. И она в смятении от рыданий и рвоты, и от угасания того, что было глубже сна.

Что это было?


Глава тринадцатая. Джим

Амос обмяк, его черные глаза были закрыты. Рот безвольно разинут, губы побелели. На спине дыра диаметром с большой палец. Выходное отверстие на груди — шире, чем два сложенных кулака. Из-за черного цвета плоти белые кости позвоночника выглядели как разодранный на части червяк.

— Надо уходить, — откуда-то издалека сказала Тереза. Она потянула его за рукав. — Джим! Надо уходить.

Он обернулся и посмотрел на нее — Тереза нетерпеливо хмурилась, волосы заправлены за уши. Рядом с ней переминалась с лапы на лапу и скулила Ондатра. Или это скулил он сам. Он попробовал сказать «ладно», но почувствовал, что сейчас его вырвет, и едва успел отвернуться.

«Нужно идти, — думал он. — Давай. Соберись».

Он приблизился к Амосу, подхватил здоровяка под колени и за широкие плечи. На Земле Джим никогда его не поднял бы. С тремя четвертями g Аббассии это было тяжело, но возможно. Холден, девочка, собака и труп бросились к «Росинанту». Джим пытался крикнуть «быстрее», но мешал комок, вставший в горле при виде убитого Амоса. Он не оглядывался. Периферийное зрение начало сужаться, он как будто бежал по тоннелю, становившемуся все теснее. Он должен добраться до корабля. Холодная вымокшая одежда прилипла к животу и бедрам. На него лилась черная кровь Амоса.

Впереди уже открывался шлюз. Там ждал Алекс с винтовкой, он махал рукой, подгоняя их. Первой к люку подбежала собака и, неверно оценив гравитацию, поскользнулась на корпусе. Тереза подхватила Ондатру поперек живота и с ней вместе вскарабкалась по ступенькам. Джим под тяжестью Амоса взбирался медленно, и последнюю пару ступенек ему помог преодолеть Алекс. Опустившись на колени, Джим переложил тело на палубу. Веки Амоса чуть приоткрылись во время перебежки, и глаза под ними были пусты. Джим закрыл их.

— Черт, — сказал Алекс. — Что случилось?

— Уходим отсюда, сейчас же.

— Понял, — сказал Алекс. — Сейчас погрузимся и начнем...

Джим покачал головой и открыл соединение с Наоми.

— Мы внутри. Поднимай корабль.

— Вы в креслах?

— Нет, так что постарайся не дергать слишком сильно, но уходим отсюда.


Она не спорила. У Джима застучали зубы от рева маневровых двигателей. Он взял Терезу за плечо и привлек к себе, чтобы прокричать в ухо:

— Отведи собаку в кресло, и сама пристегнись. Я не знаю, насколько трудно придется.

Она смотрела на него с хладнокровием, которого сам он не чувствовал. Тереза ранена, травмирована и напугана. И она ребенок. Как ей справиться с тем, что пришлось увидеть? И что делать ему?

— Он же не пристегнут, — сказала она.

— Ему все равно. Иди.

Палуба накренилась под ними, корабль постепенно переходил из горизонтального в полетное вертикальное положение. Ондатра заскулила, Тереза взяла ее за ошейник и повела. Тело Амоса перевернулось и покатилось. Глаза Алекса наполнились ужасом, и Джим почувствовал прилив гнева. Страдание в глазах старого друга — это уже чересчур. Но и успокаивать Алекса было бы чересчур. Джим и так дрожал и не мог понять, то ли это вибрация корабля, прорывавшегося сквозь атмосферу, то ли его подводит собственное тело. Вероятно, и то, и другое.

— Нужно идти на командную палубу, — крикнул Джим. Алекс сделал шаг к мертвой плоти, бывшей когда-то Амосом, но потом спохватился, и они, пошатываясь и спотыкаясь, побрели к центральному лифту. Палуба тряслась и уходила из-под ног, и они перемещались от поручня к поручню. Из-за гравитации и притяжения планеты у Джима заболели колени и позвоночник. В глазах потемнело. И на грани помутнения он уже толком не понимал, убегают они из Нового Египта или с Лаконии. Добравшись до лифта, он сел на пол, чтобы не лишиться сознания. Пока они поднимались, понемногу стал приходить в себя.

Алекс наклонился к нему.

— Ты как?

— Нас поджидали. Они знали, что мы прилетим.

— Жаль, что так получилось, — сказал Алекс. — Я должен был тоже быть там.

— Она выстрелила Амосу в спину. Подстрелила в спину, пока мы бежали.

Алекс промолчал, потому что сказать было нечего. Джим смотрел на свой летный комбинезон, вымазанный черным от живота до колен. Все руки были в пятнах, тоже черных, пахнущих кровью.

Лифт полз вверх, одна палуба за другой. Приближаясь к командной, Джим то ли взял себя в руки, то ли окончательно растерялся. Понять было трудно.

Когда корабль вышел в верхние слои атмосферы, ход смягчился. Их окружали вихри, но с такой небольшой массой воздуха, что поток скоростью пятьсот километров в час влиял на корабль не больше, чем легкий бриз. Казалось, палуба под ногами стала устойчивее. Наоми сидела в кресле перед экраном с панелями управления. Джим опустился на соседнее кресло, и она оглянулась. Наоми заметила кровь и явно поняла, чья она.

— Амос? — спросила она.

Джим покачал головой, что не значило «нет». Он хотел сказать «не сейчас». Знал, что Наоми поймет.

Алекс пошел наверх, в рубку, винтовка так и болталась у него за плечом.

— Я беру штурвал, — крикнул он минуту спустя.

— Принято, — отозвалось Наоми. — Управляю огнем.

На экране перед ней отобразилось состояние корабельных орудий — ОТО, торпеды, килевая рельсовая пушка. Джим вызвал тактический экран. В нижней части одну сторону заполняла карта Аббассии, другую — схематическое отображение ближайших областей системы Новый Египет. И красным значком на экране «Роси» отметил обнаруженную угрозу, о которой, по его мнению, Джиму стоило побеспокоиться. Ощущая камень в груди, он выбрал значок и извлек идентификацию корабля.

— У нас гости, — выкрикнул сверху Алекс.

— Я их вижу, — ответил Джим.

— Это «Шторм»? — голос Наоми зазвучал сухо и резко, как всегда в тисках кризиса.

Джим просмотрел данные. Теперь остался только один корабль класса «Магнетар», его держали в Лаконии, на страже дома. Хребет лаконийской власти сейчас составляли эсминцы класса «Шторм». Для «Роси» даже одного такого было бы более чем достаточно. Однако этот корабль был меньше и с обтекаемым гладким корпусом, сопло двигателя указывало, что он создан для скорости.

— Нет, — ответил Джим. — Меньше. Может быть, разведчик. Не знаю.

— Он идет на нас. И выглядит угрожающе, — сказал Алекс.

— Можем мы держаться так, чтобы между нами была планета?

— Если я отведу корабль на низкую скоростную орбиту — да. Надолго — нет.

— Тогда дай мне немного времени.

Никого не оповещая, Наоми начала проверять состояние ОТО. Если впереди бой, они будут к нему готовы, как и тот одинокий корабль. А Джиму перво-наперво захотелось развернуться от солнца и на всех парах лететь в сторону врат, прочь из этой системы.

Ничего не вышло бы. Лаконийский корабль создан более быстрым. Если они хотят захватить Терезу, проще всего пробить сопло двигателя «Роси», заставить остановиться, а потом подняться на борт и спокойно её забрать. Бежать, подставляя им хвост, означало облегчать задачу. Лучше постараться её осложнить.

Джим прикрыл глаза. Единственный следующий шаг, который он мог представить, был ему отвратителен. Мысли судорожно метались в поиске новой идеи.

— Ну, Джим? — подал голос Алекс. — Твоё время почти закончилось. Что делаем?

«Черт», — подумал Джим.

— Держи нос прямо на них. Чтобы, если соберутся ударить по двигателю, им пришлось бы пробить все палубы корабля.

Мгновение Наоми и Алекс молчали. Потом Алекс сказал:

— Выполняю.

Отдаленный гул двигателей теперь очень сильно отличался от прежнего рева. Кресло-амортизатор пружинило почти незаметно.

Наоми кивнула и проверила состояние зарядов рельсовой пушки.

— Забавно. До сих пор ты говорил, что тебе неудобно пользоваться людьми как щитом.

— Прошел путь от неудобства до ярости.

Она кивнула. Монитор осветился — поступил запрос по узконаправленному лучу. На экране появилось мужское лицо — широкое, темнокожее, с круглыми щеками и густыми ухоженными усами. Человек был одет в лаконийскую форму, в звании капитана. Он кивнул в камеру так спокойно, словно они вместе стояли в очереди в каком-то учреждении.

— Капитан Холден. Я капитан Ноэль Мугабо с «Ястреба». Будьте добры вернуться на поверхность планеты. Никакого ущерба ни вам, ни вашему экипажу причинено не будет.

— Ваши люди только что пустили пулю в моего механика, — сказал Джим, и Наоми замерла.

— Вы убили четырех лаконийских морпехов, — парировал капитан. — Я здесь для того, чтобы разобраться с конфликтом. Мне приказано вас задержать. Нам необходима помощь Терезы Дуарте, для этого она должна полететь с нами. Мы не причиним ей вреда и не арестуем вас.

— Я вам не доверяю.

— Никакие сомнения нашего положения не меняют. — Джим обратил внимание на это «общее» положение. Формирование взаимосвязи, чтобы стало труднее нажать на спуск, но при этом не отступить ни на шаг. У него случались подобные переговоры, когда он был в плену на Лаконии. — Возвращайтесь на поверхность планеты, и мы все уладим мирным путем.

Его кресло-амортизатор выдало низкоуровневое медицинское предупреждение. Кровяное давление и частота пульса вызывают тревогу. Не опасно, но и не безопасно. Он отключил предупреждения.

— Нет, — сказал Джим. — Думаю, мы оба понимаем, что так не получится.

— Они приближаются, — подал голос из рубки Алекс. — Уходить с орбиты?

Джим приглушил микрофон.

— Пока нет.

— Что вы предлагаете в качестве альтернативы? — спросил капитан Мугабо. — Я готов это обсудить.

— Предлагаю вам приземлиться, так мы поймем, что вы не угроза. После этого мы уйдем. Вместе с девочкой.

— Я могу обсудить это со своим руководством?

Джим кивнул, и Мугабо опустил взгляд, словно набирал текстовое сообщение. Джим открыл тактическое окно. На низкой орбите вокруг планеты метались два корабля, целящиеся друг в друга, как стрелки́ в дешевом боевике. Он понятия не имел, какого рода оружие нес «Ястреб», но был уверен, что сейчас все оно направлено на него.

Появилось второе окно. Управление огнем, рельсовая пушка заряжена и готова, лаконийский корабль по-прежнему в режиме пассивного наведения, чтобы это не выглядело как эскалация. Джим взглянул на Наоми, и она беззвучно проговорила «если понадобится». Он кивнул.

— Хорошо, — произнес Мугабо. — Я согласен на ваши условия.

— А?

— Жизнь этой девочки дорога нам обоим. Если придется продолжить эти переговоры в другой раз — так тому и быть. Можете уходить.

Джим сделал пару глубоких вдохов.

— Вы не начали спуск с орбиты.

— А вы думали, что уже начал?

— Мне не кажется, что вы говорите правду, — сказал Джим. — Думаю, что если включу маневровые двигатели и начну поворот, вы пробьете нам сопло двигателя. И еще я думаю, что вы до сих пор этого не сделали по одной причине — вам пришлось бы пробить все палубы корабля, слишком высок риск задеть и Терезу Дуарте.

— Уверяю вас, это не так, — ответил Мугабо.

— Тогда действуйте первым. Если мы можем уйти, начинайте спуск. Когда я увижу ваше приземление, то буду знать, что вы говорите правду.

— Да, — ответил Мугабо. — Разумеется. Я прекрасно понимаю вашу позицию.

— Вы тянете время.

— Я могу понять ход ваших мыслей, капитан Холден. Я прошу поверить, что мы ничего не сделаем ни вам, ни вашему экипажу, и мое предложение искренне.

Тактический экран вспыхнул, и в тот же миг до Джима донесся спокойный голос Наоми:

— Быстродвижущиеся объекты. Они выпустили торпеды.

На радаре прослеживалась пара торпед, уходящих от «Ястреба» по дуге. Мугабо тянул время, пока его люди подготавливали удар, чтоб торпеды могли обогнуть «Роси» и нанести удар сзади. Поразить двигатель, не задев весь остальной корабль.

Джим нажал «огонь», и на долю секунды, когда двухкилограммовый вольфрамовый снаряд полетел во врага, из-за нескомпенсированного главным двигателем толчка «Росинант» ушел у него из-под ног. Мугабо исчез, соединение по лучу разорвалось. Дрожь и глубокий гул от стрельбы ОТО прокатились по кораблю. Одна торпеда пропала с экрана.

— Заряжаю второй, — сказал Алекс.

Рельсовая пушка пришла в готовность. Пропала с экрана вторая торпеда. Заверещало предупреждение «Роси» еще о двух торпедах.

— Готовятся запустить еще, — сказал Джим.

— Если «Роси» решит, что нам не повезло, у меня реактор настроен на сброс ядра, — сказала Наоми.

— Алекс?

Рельсовая пушка оставалась наведенной на «Ястреб», и для выстрела Джиму целиться не пришлось.

— Думаю, ты его достал, — сказал Алекс.

Джим переключился на внешние камеры. «Ястреб» был все там же, огибал планету по направлению к ним, траектория не изменилась. Но теперь с борта корабля вырывались облака газа и водяного пара. Сигнал наведения стих, потому что торпеды «Ястреба» были неактивны.

— Они могут притворяться, — сказала Наоми.

— Алекс, держи их под прицелом рельсовой пушки.

— Понял.

Алекс выровнял орбиту корабля, чтобы «Ястреб» был в зоне видимости, и подвески кресла-амортизатора едва заметно среагировали. Не было ни нового предупреждения о наведении, ни активного радара, направленного на их борт. Джим опять активировал связь, сам не зная, что скажет, если Мугабо отзовется. Тот не отозвался. Лаконийский корабль продолжал дрейфовать по низкой скоростной орбите. Либо он сейчас восстановится, либо будет летать еще пару недель, пока не провалится в гравитационный колодец и не сгорит, как метеор. Или он только притворяется мертвым и ожидает, когда Джим объявит победу, развернется и получит в двигатель снаряд рельсовой пушки.

— Алекс, — скомандовал он, — отходи назад на маневровых. Если он не начнет разворачиваться за нами... тогда разворачивайся и покидай орбиту. Уходим отсюда.

— Принято, — отозвался Алекс, и «Роси» начал смещаться под Джимом.

Они двигались медленно. Осторожно. Ожидая сигнала тревоги, означающего, что «Ястреб» только притворялся мертвым.

Сигнал тревоги не прозвучал.

— Что теперь? — спросил Алекс.

— Теперь выбираем самый быстрый путь через врата и уходим.

— И куда, например? — спросил Алекс. — В полетном плане значилась система Фирдоус, но...

— Фригольд, — вмешалась Наоми, спокойно и властно. — Нам давно уже требуется пополнить запасы, и реакторной массы на маневровых двигателях мы много сжигаем. И я не против побыть под защитой своих, пока мы разбираемся, что происходит.

— Ага, — угрюмо согласился с ней Алекс. — С незнакомыми добряками у нас как-то не складывается.

Джим услышал, как Наоми отстегнула ремни, ощутил ее приближение. Она погладила его по волосам и он, поймав ее руку, нежно поцеловал пальцы.

— Плохо все обернулось, — сказала она.

— Ага.

Она помолчала минутку и спросила:

— Что произошло с Амосом?

Джим покачал головой. «Мы его потеряли, — пытался произнести он. — Я его потерял».

— Ага, — сказал Амос. — Я круто облажался.

Он шагнул из лифта, в драном летном комбинезоне, таком черном, будто залит чернилами. Выходная рана на груди заросла бледной плотью с черным ониксовым кругом посередине. Амос улыбнулся, но вышло не очень уверенно.

Лицо Наоми застыло.

— Привет, кэп. Мы забрали Кроху, она в безопасности, да?

Джим не сразу поверил, что это происходит на самом деле. Потом ответил:

— Да, мы ее забрали.

— А собаку?

— И ее тоже.

Амос вышел на командную палубу и с кряхтением, как будто от боли, опустился в свободное кресло.

— Хорошо. Кроха очень любит эту собаку. В шлюзе жуткий бардак. Я прибрался бы, но сначала надо поесть. Ужас как проголодался.

Из рубки спустился бледный Алекс, привлеченный голосом Амоса.

— Амос?

— Привет, — сказал здоровяк, поднимая руку в знак приветствия. — Меня вроде там подбили. Я не все помню.

Джим хотел испытывать радость и радовался. Но ощущал и что-то еще. К чувству, возникшему из цепи травм, присоединилось нечто, нарушавшее его врожденные представления о законах вселенной. О том, что возможно.

— Ты был мертв, — сказал он. — Получил выстрел в спину, и он вынес бо́льшую часть груди. Я видел твой позвоночник. Он был разбит на куски.

Амос замер — так же пугающе, как и всегда, потом нахмурился и кивнул.

— А, да. Это я вроде помню.

Джим рассмеялся. Это было недоверие. И, может быть, облегчение. И еще что-то, чему он не мог придумать названия.

— Тебя вообще способно что-то убить?

— Ну, я точно помираю от голода, — сказал Амос.

— М-да, — сказал Алекс. — Вот черт.

А Наоми так и молчала. Амос тронул черный круг на своей груди, изучая его. Это больше не походило на кожу. Чем бы оно ни было, этим в трупе воскресшего Амоса заменилась поврежденная плоть. Интересно, что внутри раны, подумал Джим. Ему в первый раз пришло в голову, что изменения, которые дроны Лаконии внесли в тело старого друга, не закончились после того, как они покинули ту планету. Амос не превратился в нечто иное. Он находился в постоянном процессе. Было что-то жуткое в этой мысли.

Словно прочтя мысли Джима, Амос нахмурился.

— Я понятия не имею, как это работает. Но лучше не делать этого слишком часто.


Глава четырнадцатая. Элви

Элви скучала по гравитации. Ей хотелось сидеть у медицинского отсека Кары и чувствовать, как давит усталость. Ощутить, как растягивается шея, когда голова клонится вниз. Тяжесть в руках и ногах. Умом она понимала, что близка к обмороку, но привычных соматических признаков в условиях невесомости не было. Разве что дрожь в крупных мышцах, и сама по себе она ощущалась как страх.

Кара была пристегнута широкими белыми ремнями, не дававшими ей дрейфовать. Глаза закрыты, рот расслаблен и слегка приоткрыт. Между бледных и бескровных, будто восковых губ виднелись края белых зубов и темно-фиолетовый язык за ними. Дыхание глубокое, ровное и медленное. Несмотря на изменения, внесенные в их тела дронами-ремонтниками, на них с Ксаном все еще действовали седативные препараты. Быстрее метаболизировались, но это не страшно. Запасов хватит надолго.

Автодок был запрограммирован на основе десятилетий наблюдений Кортасара за показателями жизнедеятельности Кары и Ксана. Система пыталась привести текущие показатели Кары к обычным, экраны заполняли анализы крови в реальном времени и профили нервной активности. Стандартный автодок был бы озадачен, но этот показывал, что, пока Элви наблюдает за Карой, пьет чай из груши и дрожит, девочка возвращается к своему нормальному состоянию.

Они проводили очередное погружение, просеивая галлюцинаторные ощущения и нечеловеческие воспоминания в поисках решения головоломки о том, как были построены врата и можно ли сделать их безопасными. Элви была уверена, что они подобрались к той стадии развития инопланетного вида, когда он осознал существование вселенной за пределами ледяного панциря родного мира. Элви ждала, что, когда Кара дойдет до этого момента, откроются двери к некоторым столь необходимым практическим ответам. И вдруг Кара начала кричать, что в нее стреляют, а если не в нее, то в кого-то другого. Датчики зашкаливали, ее мозговая активность светилась так, будто кто-то швырнул в ее сознание бутылку с коктейлем Молотова.

Сдерживая панику, Харшаан Ли выкрикивал пункты из инструкции по отключению, не обращая внимания на крики и рвоту Кары. К тому времени, когда они смогли отключиться, Кара потеряла сознание и пришла в себя только сейчас.

Губы девочки пошевелились, и она сглотнула. Глаза под закрытыми веками дрогнули и открылись. Черные зрачки Кары нашли Элви, и девочка попыталась изобразить слабую улыбку.

— Привет, док.

— С возвращением. Как себя чувствуешь?

Кара помолчала, но это не был один из тех жутковатых моментов замирания. Она просто искала ответ на сложный вопрос.

— Выжатой. Я никогда не напивалась, но, возможно, как с похмелья. По-моему, именно так должно ощущаться похмелье.

— Делаешь выводы на основе прочитанного?

Элви взяла Кару за руку. Огненно-горячая.

— Вроде того.

— Ты помнишь, что случилось? Что пошло не так?

— Думаю, это не праматери, — сказала Кара. — Их я чувствовала как обычно. Может, глубже, но так же. Это... это были другие.

— Ладно. Расскажи.

Кара нахмурилась и покачала головой, как делала, когда искала какое-то очень точное слово.

— Я не просто я, когда нахожусь там. То есть, это я, но я не просто Кара. Я — нечто большее.

— Как инопланетяне.

— Нет, как я, наблюдающая за инопланетянами. Я их чувствую, но это похоже на просмотр трансляции. Просмотр чего-то, записанного раньше. Эти другие — как будто остальные зрители в комнате.

— Вроде твоей связи с Ксаном.

— Да, только больше. Их больше. Я думаю, что-то случилось. Что-то плохое. Не знаю, умерли ли они. А потом другая я пыталась успокоить меня. — Глаза Кары округлились, и она до боли сжала руку Элви. — А Ксан? С ним все хорошо?

— Все в порядке, — не дрогнув, ответила Элви. — Он беспокоился о тебе, только и всего. Он был в изоляционной камере, когда все произошло, и, похоже, на нем это никак не отразилось.

Кара расслабилась.

— Ладно. Хорошо. Это хорошо. — Она вздохнула, приходя в себя. — Я наблюдала, как они впервые увидели звезды.

— Не обязательно отчитываться прямо сейчас. Можешь сначала отдохнуть.

— Давайте немного поговорим. Пожалуйста. Пока это еще свежо у меня в памяти.

Элви обрадовалась, но затем ощутила себя виноватой.

— Только немного, а потом будешь отдыхать.

Кара погрузилась в себя, восстанавливая чужие воспоминания. Она делала это с радостью. Или нет, не так. Не с радостью, но с облегчением. Как будто лила воду на ожог.

— Они менялись, эти морские слизни, или медузы, или кто они там. Они брали другие частички жизни, животных или растения, или что там жило у горячего ядра их ледяного мира, и отправляли их вниз, в кратеры, чтобы они могли измениться. Или оно могло измениться.

— И судя по тому, как функционировала протомолекула, они упорно придерживались этой стратегии очень долгое время, — заметила Элви.

Но Кара не слушала. Ее голос был далеким, почти сонным.

— Важной частью был свет.

— Ты это уже говорила. Думаю, так появился разум.

— Коллективный разум.

Элви пожала плечами.

— Честно говоря, никогда до конца не понимала этого термина. То есть, там была электрохимическая структура с множеством полунезависимых тел. Если описать ее так, то мы станем коллективным разумом из нейронов. Но нашло ли оно способ построить эмерджентную когнитивную систему? Думаю, да.

— Когда они увидели звезды, это было все равно что услышать Бога, говорящего на почти понятном языке. Но не совсем. БИМ хотел показать мне больше. Он не хотел, чтобы я... мы, или кто там вообще, уходили. Он пытался задержать нас. А потом это случилось, и... если они — не Ксан, то я не знаю, кто они, но там они ощущались как нечто правильное.

Кара отпустила руку Элви. Она сосредоточилась на чем-то невидимом, будто слышала музыку, играющую лишь для нее одной.

— Не беспокойся об этом, — сказала Элви. — Пока не беспокойся. У нас будет много времени после того, как ты отдохнешь. Я скажу всем, что ты в порядке, и доктор Сандерс зайдет убедиться в том, что ты не пострадала. Выслушав, что он скажет, мы составим план дальнейших действий.

— Я не хочу ждать. Я хочу вернуться.

Элви отпила глоток чая.

— Я тоже этого хочу. Но пока отдохни.

Кара кивнула и закрыла глаза. Элви подождала, пока она уснет, отпустила поручень и поплыла к двери, когда неожиданно бодрым и ясным голосом Кара спросила:

— А Ксану можно меня навестить?

— Конечно, если хочешь.

— Он хочет, — сказала Кара и замолчала.

Элви покинула медицинский отсек.

Все вокруг нее на «Соколе» были подавлены. Команда корабля и научный персонал знали о случившемся, и их беспокойство выражалось в перешептываниях в коридорах, сжатых губах и сгорбленных плечах. Элви отправилась на командную палубу, заставляя себя улыбаться, кивать и приветствовать людей. Она надеялась, что ведет себя как настоящий лидер и излучает оптимизм, но боялась, что выглядит фальшиво.

Харшаан Ли просматривал данные прерванного погружения Кары. Элви подплыла поближе и заглянула ему через плечо. Он подвинулся, чтобы она лучше видела.

— Она говорит, что там вместе с ней был кто-то еще, — сказала Элви.

— Галлюцинаторное присутствие встречается часто. Может быть вызвано воздействием магнитных импульсов на височно-теменную область правой доли.

— Конечно, но мы этого не делали.

— Однако это не значит, что не делал кто-то другой.

— Или ее височно-теменная область отреагировала, потому что там кто-то был. Иногда ты видишь бабушку во сне. А иногда видишь ее, потому что находишься в ее доме.

— Это сложный вопрос, — сухо сказал Ли. — Могу я затронуть менее приятную тему?

Элви не сказала «нет», и Ли принял это за согласие.

— Я бы не хотел выходить за рамки своих полномочий, но, похоже, у нас назревает проблема с командой. Я надеялся, что вы выступите с обращением.

— Что за проблема?

Ли покачал головой, будто извиняясь за свои слова, и тихо продолжил.

— Мы — единственный корабль во всей системе. Пято́к усилителей узконаправленного луча, пара ретрансляторов, врата да инопланетный артефакт, такой огромный, что нас раздавит гравитацией, если окажемся на его поверхности, вот и всё, что тут есть. Даже пылевого облака, из которого можно добыть лед, и то нет.

— У нас заканчиваются припасы?

— Нет. Но если происходит что-то... странное с протоколом исследований, это выступает своего рода катализатором. Напоминает, насколько мы уязвимы. Если, к примеру, откажет рециркулятор воды и его нельзя будет починить, то... Путь к месту, где нам сумеют помочь, будет долгим и трудным, и мы можем не успеть. Если выйдет из строя воздухоочиститель, мы умрем. Никто не придет нам на помощь. Мы знали это с самого начала, но в некоторые дни это становится еще яснее, если вы понимаете, о чем я.

Элви напомнила себе, что дрожь в теле вызвана не страхом. Она просто устала, и у нее появилась еще одна важная задача.

— Конечно, я выступлю с обращением. Дайте только время обдумать слова. И спасибо, что рассказали.

— Конечно, доктор.

Она начинала не с физики. Можно всю жизнь посвятить биологии и лишь шапочно познакомиться с чистой физикой. Но невозможно стать главой лаконийского Директората по науке, не намочив ноги, если под мокрыми ногами подразумевать абстрактную физическую динамику высоких энергий. Один из известных ей, но не до конца понятных постулатов заключался в том, что направление течения времени по-настоящему волновало только второй закон термодинамики. Тепловая смерть вселенной была для Элви лишь шуткой о продолжительности ее диссертации. Мысль о том, что тепло тесно связано со временем, не казалась странной, а некоторые аспекты чрезвычайной странности инопланетных врат ускользнули от ее внимания.

С настенного экрана вещал Дэвид Трухильо, и к четвертому часу своей презентации, три с половиной из которых он посвятил тщательному и подробному блужданию по лесу объяснений и обоснований математических методов, использованных его командой для интерпретации данных, он, наконец, подошел к фазе, которую Элви про себя назвала «упрощением для дебила-биолога».

— Ключевым моментом является разница между реакциями, спровоцированными генератором магнитного поля в системе Сол, и отсутствием реакции в самом пространстве колец. Нам известно об эффекте энергетического усиления технологии врат. Например, энергия, посылаемая в станцию в пространстве колец, вызывает выброс высокоэнергетических частиц через врата, и энергия этого выброса на порядки превышает энергию инициирующего события. Эта асимметрия была использована при проектировании генератора поля. Предполагалось, что это было заимствование энергии из другого места в пределах комплексного локального пространственно-временного континуума. Если, как показывают эти результаты, это не так, и если пространство колец представляет собой ограниченную мембрану внутри нелокального, не непрерывного пространства-времени...

— Он что-то говорит? — спросил Фаиз с другой стороны каюты. — Я слышу только какой-то лай.

Фаиз занимался упражнениями, натягивая пристегнутые к стене резиновые ленты. Ей бы тоже не мешало. Когда все закончится, плотность костей станет проблемой. Но Элви подумает об этом завтра.

— Прости. Я буду слушать по личному каналу.

— Нет-нет. Это я так начал разговор. Привлек внимание своей зазнобы. Высмеял парня, на которого она обратила внимание, сказал, что он лает.

— Он лает о чем-то важном.

— Ты уверена?

Она остановила воспроизведение и потянулась.

— Когда «Буря» уничтожила защиту инопланетной станции в пространстве колец, — сказала Элви, — враг не ответил. — После уничтожения «Паллады» все в системе Сол потеряли сознание, а на «Буре» появилась пуля. Трухильо считает, это показывает, что пространство колец не является частью нашей вселенной.

Фаиз расслабился, и ленты притянули его обратно к стене. Он опять с усилием оттолкнулся.

— Не знал, что такое возможно.

— Генератор поля использует антиматерию, но в паре горстей антиматерии недостаточно энергии, чтобы вдрызг разнести станцию. Конструкция была разработана на основе недостроенного корабля или что там было на орбитальных строительных платформах, когда их включили.

— Того, что назвали «Протеем»?

— По сути, он создает крошечные временные врата, которые даром высвобождают огромное количество энергии. И, очевидно, это нарушает энтропию. То есть, время.

— Энтропия движется лишь в одном направлении. Основы школьной физики требуют трехчасового лая?

— Он говорит, что там, откуда они получают эту энергию, не играют по нашим правилам.

— Как будто мы не знали.

— Мы подозревали.

— А теперь прямо знаем?

— Подозреваем сильнее. Мы ученые. Мы что-то знаем лишь до того момента, пока кто-то не покажет, что мы ошибаемся.

Фаиз усмехнулся, натянул ленты, расслабился. Он ждал, что Элви посмеется вместе с ним, но ей не хотелось. На его лбу и в уголках губ появилась тревога.

— Все хорошо?

— Было еще два.

Он остановился, посмотрел на нее и стряхнул ленты.

— Еще два чего?

— Инцидента. В системе Гэлбрейт произошло кратковременное изменение скорости света.

— Сколько оно длилось?

— Вопрос, не имеющий ответа, но около часа. На Бара-Гаоне все потеряли сознание на восемнадцать минут. Люди говорят, что не было гало, не было визуальных эффектов, просто... — она щелкнула пальцами, — прошло восемнадцать минут.

— Что-то новенькое.

— Оно всё новенькое. Это всё эксперименты, и ни один из них не мой. И это только те, о которых нам известно. Если это тыканье наугад происходит не там, где мы его ждем, оно может происходить гораздо чаще. Например, прямо здесь и сейчас.

Фаиз оттолкнулся и поплыл по каюте. Элви напряглась, готовясь к его прикосновению — ей совсем не хотелось сейчас физического контакта. Но он только зацепился за поручень рядом с ней и посмотрел на лицо Трухильо на экране.

— Как там Кара? — спросил Фаиз.

— Хорошо. Кажется, с ней все в порядке. Меня немного беспокоят «другие», о которых она говорит. Я знаю, что они с Ксаном каким-то образом связаны, но есть и другие. Амос Бартон прошел через то же, что и они, и если они теперь тоже связаны... Голова этого человека — последнее место, где мне хотелось бы оказаться. Но...

Фаиз не торопил. Он позволил молчанию сделать это за него. Элви вздохнула.


— У меня складывается картинка. Я начинаю понимать, кто построил врата и как работал их разум. Коллективный. Пусть я пока не понимаю технологию, но уже вижу препятствия, которые они пытались преодолеть. Для начала неплохо. Но...

— Но ты задаешься вопросом, насколько это хорошее начало, если то, с чем мы сейчас боремся, убило их и теперь идет за нами.

— Я столько всего не понимаю. Например, что такое пули.

— Шрамы там, где их попытки сломать нас навсегда испортили часть реальности?

— Да. Наверное. Но как? Что они делают? Как работают? Можем мы использовать их, чтобы добраться до этих существ? И как они вырубают то одну систему, то сразу все? Почему они игнорируют локальность, а потом оставляют шрам, или пулю, или что бы то ни было, что находится в каком-то месте и привязано к локальной системе отсчета?

— И как тебе их остановить?

Элви смахнула слезу усталости.

— Да, и как мне их остановить. От этого зависит все. Земля, Марс, Лакония, Бара-Гаон, Оберон... Они все погибнут, если я не найду решение.

— Если кто-то не найдет решение, — поправил Фаиз. — Мы — лишь один корабль, и занимаемся многообещающим делом. Но не мы одни ищем разгадку.

Они помолчали, слушая гул корабля. Элви положила голову мужу на руку. Он прижался к ней, поцеловал в ухо.

— Когда ты последний раз спала?

— Что это за «сон» такой, о котором все говорят? Звучит заманчиво.

Фаиз обнял ее за плечи и мягко подтолкнул к раскладной койке, на которой она спала, когда мешка у стены было недостаточно. Элви не стала раздеваться, просто проскользнула между пластинами геля и позволила им мягко прижаться к ней, удерживая на месте, будто гигантская рука. На корабле это был самый близкий аналог кровати с кучей одеял, и как только Фаиз приглушил свет до закатного золотисто-красного, она почувствовала, как сон обрушивается на нее, словно она падает. Как будто она была способна упасть.

— Тебе что-нибудь нужно?

Его голос звучал тихим шепотом ветра в дюнах. Вопреки всему, Элви улыбнулась.

— Посидишь со мной, пока я не усну?

— Дело моей жизни, — отозвался Фаиз.

Элви позволила глазам закрыться, а мыслям блуждать. Она размышляла о том, на что это было бы похоже, если бы Фаиз был внутри ее головы, как были друг у друга Ксан, Кара и, возможно, Бартон. Должен был быть какой-то физический элемент, какой-то центр контроля, использующий те же нелокальные эффекты, позволявшие строителям врат оставаться в контакте, аналог нейрона с другим аналогом нейрона, через какие бы невероятные измерения они ни путешествовали. Возможно, если сравнить морфологию мозга, она сможет его найти. Коммуникации между системами в реальном времени изменят всё. Если, конечно, будет кому говорить.

Элви почти погрузилась в сон, в котором на борту «Сокола» имелся университет, где она готовилась читать лекцию, как вдруг очнулась и захихикала.

— Что? — спросил Фаиз.

— Ли хочет, чтобы я задвинула речь перед командой. Ради укрепления боевого духа. Я обещала.

— И что станешь говорить?

— Понятия не имею, — вздохнула она.


Глава пятнадцатая. Тереза

Время — это проблема. Всегда было проблемой.

Как учили Терезу, все началось с того, что одномоментность — это иллюзия, на разных планетах в разных системах «одно и то же время» используется, скорее, ради удобства исчисления, и такой подход годится разве что потому, что люди медлительны относительно скорости света. Но помимо этого, шкала измерения времени заложена историей. В часе шестьдесят минут, потому что математики древнего Вавилона применяли шестидесятеричную систему счисления. А год — это время, за которое Земля полностью огибает солнце, и оно до сих пор в ходу, хотя Тереза никогда не была на Земле и почти наверняка никогда там не побывает. Как и число минут в часе, ширина сантиметра и объем литра, длина года — это веха, с помощью которой человечество рассказывает собственную историю.

И вот, поскольку старая планета в другой системе находилась сейчас относительно своей звезды примерно в том же положении, что и во время осады Лаконии, Терезе Дуарте предстояло проснуться шестнадцатилетней, а не пятнадцатилетней. А поскольку та же планета быстро вращалась вокруг своей оси, было еще раннее утро, и в своей каюте на «Роси» Тереза медленно дрейфовала от сна к пробуждению.

Жизнь на «Росинанте» нравилась ей тем, что здесь циклы дня и ночи были произвольными. Если экипаж решит, что каждый день длится тридцать часов, значит, так и будет. Если решит, что цикл ночи и дня длится шесть часов, значит, так и будет. Экипаж не делал так лишь по собственному выбору, и Терезе это казалось удивительно прекрасным. Так легко можно было все изменить, и ей это нравилось.

Способность вот так дрейфовать была восхитительна. Сейчас, лежа на койке, при созданной полетной тягой гравитации, составляющей лишь крохотную долю привычной с детства, Тереза смотрела на прохладные серые стены, казавшиеся почти черными в тусклом свечении наручного монитора. И в то же время, она находилась на Лаконии, во вспомогательной мастерской, которая примыкала к ее старой спальне и на самом деле не существовала, и конструировала нечто, меняющееся всякий раз, когда она просыпалась и снова впадала в дрему. В последние месяцы она часто видела сны о других пространствах — тайных комнатах, скрытых проходах, заброшенных шахтах. Наверное, они что-то символизировали. Тереза как раз вставляла провод в адаптер вакуумного канала, когда сон резко изменился, словно она переключилась на другую программу.

Она все еще находилась в своей каюте, видела подлинные стены и освещение, но они дополнялись черными спиралями, чьи мелкие детали она видела лучше, чем можно было предположить при тусклом свете. Казалось, они сплетались и переплетались, пока она наблюдала за ними. Нити черных нитей тянулись и находили друг друга, складывались в новую форму, которая составляла часть старой. В постоянно изменяющихся спиралях появлялись и исчезали крошечные голубые огоньки, мерцая, как светлячки. Эти галлюцинации в полудреме, пожалуй, были самыми красивыми из того, что когда-либо придумывал ее мозг. Казалось, она может смотреть на черные спирали вечно и никогда не заскучает.

Рядом с ними стоял отец и смотрел на нее сверху вниз. Его глаза были ясно-голубыми, какими не были в реальности. Он улыбался. Тереза закрыла глаза, желая проснуться. Ей не хотелось видеть этот сон. Когда она снова открыла глаза, спирали исчезли, но отец никуда не делся. Он выглядел странно. Волосы длиннее, чем раньше, и хотя на нем были китель и брюки, в которые Келли одел его на Лаконии, обувь отсутствовала.

Тереза медленно и осторожно села, памятуя о низкой гравитации. Сон даже не потускнел.

— Тереза, — сказал отец, и голос звучал как вода для умирающего от жажды.


Перед глазами встала пелена слез.

— Отец, — сказала она, и он не исчез, хотя она ощущала вибрации горла и была почти уверена, что действительно говорит вслух.

В ней нарастало чувство, что она не спит. Вязкость сна ослабила хватку, но образ отца не померк. Все еще был тут.

— С днем рождения, — сказал он. — Все будет хорошо.

Тереза смахнула слезы ладонью.

— Вообще-то нет, — прошептала она.

— Будет, не сомневайся. Просто нужно еще немного времени, и все мы снова будем вместе. Раньше мои мечты были слишком мелкими. Теперь я это ясно вижу. И ты увидишь.

Тереза покачала головой, и в дверь резко постучали.

— Ты одета? — раздался приглушенный голос Алекса.

— Да, — ответила она, и дверь приоткрылась.

На мгновение Терезе показалось, что сон и реальность столкнутся лицом к лицу, но как только в щель полился свет, отец тут же исчез. Она снова вытерла глаза, пытаясь скрыть следы слез.

— Привет, — сказал Алекс. — Принес кое-что поесть. Проголодалась?

— Еще как, — ответила Тереза. — Погоди минутку.

Алекс кивнул и ретировался, но Ондатра открыла дверь носом и запрыгнула внутрь, едва касаясь пола. Она обвела каюту карими глазами, словно в поисках чего-то, и тихо заскулила.

— Все хорошо, старушка, — сказала Тереза. — Все хорошо.

И это было почти правдой. Во всяком случае, не вполне ложь. «Росинант» находился почти у врат Нового Египта, и хотя «Ястреб» не погиб, он был слишком далеко, где-то в гравитационном колодце местного солнца, и даже на самой безумной тяге не способен их догнать. Предстоящий переход через пространство колец, без ясного представления о трафике через них и с лаконийскими военными на хвосте, в радиусе попадания, казался почти нормальным, по критериям нормы нынешних времен. Зато Тимоти, то есть Амос, вновь бросил вызов смерти, Ондатра по-прежнему была при ней, и в религиозной школе-пансионе в жопе миров учиться не придется.

Тереза удивилась тому, какое облегчение почувствовала, когда планы со школой не осуществились. Сразу после она была в панике и потрясена. Ужас при виде растерзанного тела Амоса, жестокой перестрелки, тревожное ожидание, рискнет ли «Ястреб» выстрелить по «Росинанту», чтобы схватить ее. Но как только все закончилось, Тереза начала больше улыбаться. Она по-прежнему на «Роси», и даже не по собственной вине.

Когда она вошла в камбуз, команда «Росинанта» собралась вокруг маленького стола с унылым желтовато-белым тортом. В нем было воткнуто две свечи в форме единицы и шестерки, отпечатанных из медицинского полимера. Огоньки были почти сферической формы. Жалкое зрелище.

— Увы, почти те же дрожжи и грибы, как и во все остальном меню, — сказала Наоми. — Но там есть и сахар, и выглядит симпатично.

— Это... Вы все такие классные, — сказала Тереза.

В ее горле встал комок, она не понимала почему. Может, от благодарности, или от грусти, или после сумбурного пробуждения от такого яркого сна об отце. Амос и Джим запели, Наоми с Алексом подхватили мелодию, хлопая в ладоши. Выглядело все это дешево, мелко и не впечатляюще, но они постарались ради нее, хотя и не должны были. Когда Алекс предложил ей загадать желание и задуть свечи, Тереза просто задула их. Она так и не смогла придумать, что загадать.

Амос вытащил полимерные свечи и бросил их в утилизатор, Наоми разрезала торт, а Джим раздал всем груши с чаем и кофе.

— Не совсем традиционный завтрак, — сказала Наоми, вручая угловой кусок Терезе. — Но мы хотели отпраздновать, прежде чем начнем переход на Фригольд. Когда окажемся на причале, будет уже не до этого.

— Все, что нужно сделать на корабле, лучше сделать сейчас, — согласился Джим.

Предыдущий день рождения Терезы проходил в бальном зале Дома правительства. Там присутствовали самые важные персоны из всего рассеянного по вселенной человечества, и Тереза была одной из них. Ее отца уже подкосила катастрофа с «Тайфуном» и станцией «Медина», и Тереза ощутила бремя империи на своих плечах. Тогда она знала, какое желание загадать. Выбраться оттуда. И теперь ее желание осуществилось. Хотя она совсем не так это себе представляла.

Тереза попробовала кусочек торта, и он оказался... неплохим. Немного твердоват и слишком сухой, но вполне ничего. Испечен не самыми лучшими кондитерами из тысячи миров, мечтающими произвести впечатление на бога-императора. И никто не произносил официальных речей, тщательно выверенных, чтобы подать верный политический сигнал, никто не дарил вычурных подарков, совершенно не нужных, которые через неделю она и не вспомнит. Тереза и вообразить не могла, что этот день рождения будет так не похож на все предыдущие. Даже если бы экипаж «Росинанта» забыл про ее день рождения, это и то было бы привычнее. Ей частенько казалось, что про нее забыли, даже когда она находилась в центре внимания.

Ондатра ткнулась мокрым носом ей в ладонь и тихо гавкнула, приглашая к разговору. Тереза отломила кусочек торта и протянула ей. Собака громко и радостно зачавкала.

— В чем дело? — спросил Джим, и Тереза не сразу поняла, что он обращается к ней.

— Ни в чем. А что?

— Ты вздыхаешь.

— Правда?

Алекс кивнул.

— Точно-точно.

— Ничего такого, — сказала она. — Я просто задумалась о том, насколько все изменилось по сравнению с прошлым годом. Только и всего.

— Не самое лучшее шестнадцатилетие, — поморщился Алекс. — Нужно было устроить грандиозный праздник.

— О чем это вы? — вмешался Джим. — Это прошлый день рождения был важной вехой. Кинсеанье́ра, так его называют. А шестнадцать — это ерунда.

— Только не там, где я вырос, — возразил Алекс. — На Марсе главный праздник — шестнадцать лет.

— Ты имел в виду кинсе́? — по-дружески поддела Джима Наоми. — Откуда ты знаешь про этот праздник?

Бессмысленная дружелюбная улыбка Амоса означала, что он понятия не имеет, о чем все говорят, и ему, в сущности, плевать, но пусть продолжают болтать, он не против. Порой он напоминал огромного терпеливого пса среди щенков.

— Пятнадцатилетие. Кинсеанье́ра, — сказал Джим. — На большей части Земли это важный ритуал. Для меня все устраивал папа Сесар. Шатер и музыканты, а мне пришлось надеть костюм и научиться танцевать. Куча людей, которых я едва знал, положили деньги на мой образовательный счет. Это было забавно, хотя и слегка унизительно.

— Хм, — сказала Наоми. — А я думала, кинсе́ начали отмечать астеры.

— И ты тоже танцевала?

— Да, мы танцевали. И пили.

— Пили в пятнадцать лет? — удивился Алекс.

— Пятнадцать — это возраст, когда родители теряют налоговые вычеты и начинают платить по полной. Так что в этом возрасте у нас обычно устраиваются на первую работу. По крайней мере, так было до Транспортного профсоюза. Тогда Мичо Па продлила налоговые вычеты до семнадцати. Но вечеринки все равно устраивали.

— Значит, ты ушла от родителей в пятнадцать? — спросила Тереза.

— Еще раньше, — ответила Наоми. — Отца я не знала, а у мамы был долгосрочный контракт на грузовом судне, куда не брали детей. Я в основном жила у теть. С некоторыми я и правда была в родстве, но с большинством — нет.

— А я не помню матери, — призналась Тереза. — Она умерла, когда я была еще маленькой.

— Это тяжело, — сказала Наоми, как будто с чем-то соглашаясь.


Тереза ждала следующего вопроса. Как она умерла? Теперь Тереза уже пожалела, что начала эту тему. Но никто не стал развивать ее дальше.

— Ничего такого не знаю, — продолжил Алекс. — В долине Маринер с размахом празднуют шестнадцатилетие. Или тринадцатилетие. Такое тоже бывает.

— Так вот почему ты так бесился, когда мы пропустили шестнадцатилетие Кита? — спросил Амос.

Алекс опустил взгляд, и болезненная гримаса почти мгновенно сменилась легкой грустью.

— Мы с Гизеллой тогда переживали худший момент. Лучше всего было держаться подальше. Но мне все равно жаль было это пропустить.

Тереза затолкала в рот последний кусок торта, к явному разочарованию Ондатры. Почти целый год Тереза провела с этой четверкой. А после грандиозного провала, которым обернулась попытка спихнуть ее к кузине на Новом Египте, возможно, проведет и весь следующий год. Другие люди приходили и уходили, но костяк команды оставался неизменным. Их разговоры сейчас звучали как болтовня на семейных посиделках. Только это была не ее семья. Отчасти это объяснялось большой разницей в возрасте. Когда они говорили о временах до появления врат, это напоминало просмотр старого развлекательного канала. Мысль о том, что все человечество заперто в одной системе, вызывала почти клаустрофобию. Для них это означало нечто другое, и Тереза примерно представляла, что именно. Однако ее понимание никогда не совпадет с их пониманием.

Она посмотрела на Амоса. Тот не говорил о днях рождениях или родителях. Из всей четверки он больше всех был похож на нее — находился где-то на периферии этого разговора. Но чувствовал себя уютно в этой компании. Хотя ему-то везде хорошо.

А у нее никогда этого не будет. Ее опыт уникален. Никто больше не жил так, как она, и все ее близкие остались на Лаконии или мертвы. Другие люди могут связывать свои истории в одну с помощью аналогий и моделей, например, похожих дней рождения в детстве, но ее жизнь слишком сильно отличается. Нигде во вселенной не найти стола, за которым сидят люди, чьи отцы готовили их направлять судьбу человечества, которым предложили бессмертие, а они его отвергли; чья личная жизнь — синоним функционирования раскинувшегося по всей галактике государства.

Единственная надежда — найти свое место и начать строить там жизнь, если не нормальную, то хотя бы понятную. А потом дождаться, пока все окажется в прошлом, и она тоже сможет рассказывать об этом теплые истории в дружеском кругу.

Сама мысль об этом вызывала нервное истощение.

Вежливо тренькнуло оповещение. Корабль сообщал, что праздник окончен, их ждет работа. Они убрали остатки завтрака с тортом, и Алекс неуклюже и по-быстрому приобнял Терезу, а потом увел Джима и Наоми к лифту. Тереза и Ондатра последовали за Амосом вниз, в машинное отделение.

— Они старались, — сказала Тереза.

— Угу.

В машинном отделении Амос дал Ондатре лакомство и отвел к собачьему креслу, а Тереза уже пристегивалась. Пахло силиконовой смазкой с легкой, но резкой примесью озона от принтеров керамики. Похоже на запах дождя, но без мятных тонов, и это успокаивало. Как же странно — она здесь уже так долго, что даже запах корабля кажется таким домашним. А может, не казался бы таким, если бы ее чуть не бросили с кучкой пресвитериан.

Переход из Нового Египта во Фригольд был быстрым. В теории, любая пара врат соединяется по прямой, и можно установить такой угол вхождения корабля в первые врата, что не понадобится тормозить на тяге. На практике, корабли в основном входили во врата медленно и часто корректировали курс уже в пространстве колец, в пределах видимости конечной цели. Почему-то на полет вслепую через врата, которых не разглядеть, когда малейшая ошибка означает немедленную аннигиляцию, лимбическая система большинства пилотов реагировала неадекватно. Этот же переход был легким — не слишком далеко, не слишком крутой угол. Если что-то пойдет не так, у «Роси» будет время изменить траекторию и выйти через какие-нибудь другие врата.

На текущей скорости дистанцию между вратами они пройдут быстро, а сам переход даже не заметят — в одну секунду они будут в загадочном пространстве врат, а в следующее мгновение уже вылетят в сторону далекой звезды, в знакомой вселенной. Амос пристегнулся напротив Терезы, лениво почесывая грудь в том месте, где ее разворотил выстрел.

— Болит? — спросила Тереза.

Он с невинным видом распахнул темные глаза, похожие на глаза плюшевой игрушки. Тереза показала на его грудь, и в это мгновение начался отсчет времени до перехода. Голос Алекса звучал размеренно, как у опытного пилота, лишь с легким намеком на беспокойство.

— Даже не знаю, — ответил Амос. — Вообще-то нет. Мне не нравится умирать, так что... — Он повел плечами. — Как-то все не так.

Алекс досчитал до нуля, и Терезе показалось, что у нее закружилась голова, но это, скорее всего, была чистая психосоматика. Амос снова заговорил — спокойно и дружелюбно. Вот что ей нравилось в Амосе — он никогда не говорил снисходительно, как заботливый взрослый.

— Думаешь об отце?

— Ты не выбрал это по своей воле. Перемены, которые с тобой произошли. А он сделал выбор. Даже не знаю, на кого из вас я больше похожа. Я решила сбежать. Сюда. Но я не могу столько всего...

— У нас проблема, — раздался голос Наоми по корабельной связи. — Ждите и не отстегивайтесь.

— Понял, — отозвался Амос, и тут же вывел на настенный экран панель управления тактическим дисплеем. На экране появилась система Фригольд, графически упрощенная до понятных символов. Солнце. Планета Фригольд и еще одна внутренняя. Три газовых гиганта. С десяток кораблей-горнодобытчиков, в основном в поясе астероидов или на спутниках газовых гигантов. Тереза выискивала, что так насторожило Наоми, и через мгновение нашла.

«Близкий шторм» — лаконийский эсминец, украденный Робертой Драпер. Флагман тайного флота подполья, острие копья во время осады Лаконии, когда Терезе удалось сбежать. Для адмирала Трехо и остатков лаконийского флота это было унижение и заноза в заднице. Напоминание о веренице потерь. Для подполья корабль был символом уязвимости империи. Корабль, который может пройти через любые врата в любое время и сокрушить любой корабль поменьше. Пожалуй, в качестве напоминания он оказывал не менее мощное воздействие, чем в качестве боевого корабля.

Однако на низкой орбите вокруг Фригольда висел не «Близкий шторм», а другой лаконийский эсминец.


Глава шестнадцатая. Танака

Школьный врач был похож на подростка, у которого только что сломался голос. Можно было принять его за студента, если бы Танака не знала наверняка, что это не так. Темнокожий, с пухлыми губами и очень короткой стрижкой. В других обстоятельствах она бы посчитала его привлекательным. А сейчас почти ненавидела. Во-первых, он нервничал. Каждое его предложение звучало с повышающимся в конце тоном, как будто вопрос, даже самое очевидное утверждение. А кроме того, ее лимбическая система отметила, что всякий раз в его присутствии случается что-то неприятное или раздражающее. Смена повязки на искореженной щеке, втыкающиеся иглы, чтобы взять кровь или впрыснуть лекарство, сканирование на древнем школьном автодоке. Что-нибудь в этом роде.

Что хуже всего, Танака, скорее всего, была обязана ему жизнью.

С ее людей — штурмового отряда Мугабо, который она позаимствовала — сняли снаряжение и похоронили. Уинстон Дуарте лично покончил с традицией привозить мертвых на Лаконию для похорон. Вся земля кругом лаконийская, таков был его посыл.

Даже с учетом обширного кровотечения из головы и лицевых ран, она вряд ли умерла бы на земле Аббассии. Но если кто-нибудь всадил бы в нее пулю, убийство вполне могли бы свалить на Холдена и ту неведомую хрень, в которую превратился его корабельный механик. Танака не помнила, как ее нашли и как принесли в медотсек. Она не знала, колебался ли врач или действовал решительно, вспомнив клятву Гиппократа. Одно она знала наверняка — она перед ним беззащитна, доверив свою жизнь этим юным рукам без единого шрама. И ненавидела его за это.

— Я бы настоятельно рекомендовал в ближайшие три недели не совершать никаких маневров с высокими перегрузками? — сказал он, пока Танака собирала свои немногочисленные вещи в мешок. — Регенерирующий гель с трудом держится на подвижных поверхностях вроде щеки?

— Я постараюсь поберечься, — сказала она, проговаривая каждое слово по отдельности онемевшими остатками рта.

Пуля Холдена лишила ее трех верхних зубов слева и большей части правой щеки. Были еще микропереломы от нёба до левой глазницы, и непрекращающиеся головные боли. Хотя это, вероятно, последствия драки с черноглазым механиком. Когда в черепе такое творится, нет нужды выдумывать для каждой раны свою историю.

— Думаю, было бы разумнее подождать? Еще недельку, чтобы гель схватился?

Танака не удостоила его ответом. Ее броня лежала во дворе, аккуратно сложенная для восстановления, вместе с уцелевшим снаряжением штурмовой группы. Танака вышла из лазарета во двор, а медик тащился за ней, как клочок ткани, прилипший к подошве. Кар с «Ястреба» еще пылил в полукилометре от школы. Персонал и студенты уставились на нее из окон и дверей со смесью страха и неодобрения. Для них она была свалившейся с неба женщиной, которая заперла их и превратила школу в поле боя. За такое не положена ученая степень.

При этой мысли она улыбнулась и тут же поморщилась.

Когда кар наконец-то прибыл, в нем сидел Мугабо. Его отточенные профессиональные манеры были гладкими, как накрахмаленная рубашка. И Танаке полегчало. Она почувствовала себя на месте. Пока небольшая группа грузила оружие и броню покойников, Мугабо стоял рядом с Танакой, наклонив голову.

— Я уже заждалась, — сказала она.

— Прошу прощения. Из-за полученных повреждений было опасно входить в атмосферу, а ваш челнок... К сожалению, нам пришлось заменить часть оборудования. Прошу прощения за задержку.

— И как продвигается ремонт?

Мугабо кивнул, просто обозначив, что услышал вопрос, не более.

— Повреждения серьезные, но я уверен, что продолжать полет безопасно. Главный механик рекомендовал вернуться на Лаконию для пополнения запасов.

— У нас что-то закончилось?

— Запасы композитов для корпуса значительно снизились.

— То есть, функция самовосстановления не работает.

— Целостность корпуса в пределах допустимой погрешности, — ответил Мугабо.

Танаке нравилась его манера давать уклончивые ответы. Это не ему хочется вернуться на Лаконию, а главному механику. Корабль не сломан, если Танака не признает его таковым. В полотно лаконийской культуры всегда вплеталась эта нить — готовность принять любую реальность, предложенную командиром. Танака задумалась, каков его внутренний мир. Прячется ли где-то там свободолюбие и своеволие, как у нее, или он весь такой пресный?

Она запрыгнула на переднее сиденье рядом с водителем и посмотрела на школу. Поле боя. Танака проиграла, потеряла свой отряд, цель, потеряла собственную кровь и плоть. И часть репутации. А проиграла она потому, что промедлила с активными действиями. Тереза Дуарте была ценным активом. Незаменимым. Холден готов был ею рискнуть, а Танака нет. Теперь она усвоила урок.

В глубине души ей хотелось запустить в школу ракету с орбиты, стереть это место с лица планеты. И она могла бы это сделать. Уничтожить несколько человек, включая долбаного врача, и никто ее за это не накажет. Правда, люди узнают, об этом. И поймут, что ею двигали растерянность и стыд.

Так что нафиг. Пусть живут.

Отряд Мугабо закончил погрузку, все снова расселись по местам в каре. Из-за особенностей местной атмосферы солнечный свет отражался шестью полосками как на детском рисунке звезды. Танака вспомнила фразу, которую где-то слышала: «Я готов разить даже солнце, если оно оскорбит меня». Она не знала, откуда эти строки. Да и какая разница. Охота еще не закончена.

— Можно ехать, — сказала она.

— Есть, сэр, — ответил Мугабо.

Кар дернулся, развернулся и помчался к взлетной площадке. Поднявшийся ветер имел привкус пыли. Танака утешалась тем, что может прожить полноценную, богатую событиями жизнь, ни разу не вернувшись на эту мерзкую планету. Эта мысль помогла, но лишь отчасти.

Когда они вернулись на «Ястреб» и втопили на полную к вратам, она отдалась на волю медиков. Вошла в лазарет добровольно и на своих двоих, и даже не поморщилась при болезненном осмотре. А после того как обработали рану на голове, соскребли регенерирующий гель со щеки, пришили новую соединительную ткань и опять нанесли порцию геля, ей полегчало. Все болело, но было нечто успокаивающее в том, что Танака могла убедить себя и других в случайном характере этой боли. Всем известна долгая и славная история умерщвления плоти художниками и религиозными фанатиками. Она не причисляла себя ни к тем, ни к другим, но что-то общее, наверное, все-таки было.

Новые нервные окончания зудели, а когда Танака слишком быстро встала во время полета на тяге, в голове запульсировала боль. Не считая этого, она была готова вернуться к работе, и начать следовало с отчета об операции. Танака села за маленький письменный стол в кабинете, и под гул воздухоочистителя и мягкую дрожь корпуса корабля от работающего двигателя стала тщательно вспоминать проваленную миссию в мельчайших подробностях. Отчет она отправила Трехо, словно признание атеиста в грехах. Ритуал очищения, когда лишь в минимальной степени чувствуешь себя действительно очищенным. Покончив с этим, она взялась за работу.

Пока она приходила в себя, «Росинант» ушел в отрыв, проскочив к вратам мимо встречного торгового корабля и газовых гигантов с такой скоростью, что бессмысленно было теперь за ним гнаться. В какую бы систему ни шел «Росинант», когда Танака достигнет пространства колец, он уже будет у цели. Но скорость света он все равно не превысит. Танака отправила сигнатуру двигателя и описание маскировочного контура «Росинанта» в каждую систему, где еще оставались лаконийские ретрансляторы. Куда бы Холден ни отвез девчонку, их будут искать. И может быть, Танаке повезет.

Или нет.

Она целыми днями разбиралась в отчетах о результатах других операций, которые она организовала. Согласно анализу Директората по науке, яйцеобразная штуковина представляла собой безынерционное средство передвижения, и теперь ученые пытались найти способы его отследить. По одной теории, корабль-яйцо должен оставлять за собой след из свободных нейтронов. Танака освободила Директорат по исследованиям и горной разведке от всех других задач и поручила составить отчет обо всех известных объектах инопланетного разума во всех системах.

Куда бы ни отправился Дуарте, он наверняка на одном из этих объектов. Любая активность на них даст отправную точку. Но пока что она не могла похвастаться успехами. По ее приказу Директорат по разведке проверял всех доверенных помощников и бывших любовниц Первого консула — на случай, если их, как и Трехо, навестил Дуарте, но в отчете была только бюрократическая уклончивость, прикрывающая отсутствие результатов.

Она разозлилась. Ничего страшного. Гнев — это хорошо. Полезно. Танака это понимала.

Она с точностью до секунды помнила, когда в последний раз испытывала жалость к себе. Ей было одиннадцать лет, и она жила в Иннис-Дип. В том году умерли ее родители. Мать узнала о своем муже нечто такое, с чем не могла смириться, однажды ночью вывела из строя воздухоочиститель в квартире, и оба задохнулись во сне. Танаку отправили на ночь к тете Акари. Там она и жила, пока не выросла. Если тетя и знала, что именно так разъярило ее мать и довело до самоубийства, то никогда не рассказывала об этом.

Переезд означал смену школы, что усугублялось еще и необъяснимой потерей родителей. Как-то раз после школы Алиана сидела на кровати и плакала, там ее застала тетя и спросила, в чем дело. Алиана призналась, что одна девочка в школе дала ей пощечину и унизила.

Тетя Акари опустилась перед ней на колени. Она служила капитаном марсианского военного флота и была высокой, как все женщины в роду. В безупречной форме она выглядела богиней-воительницей. Алиана ждала, что тетя крепко обнимет ее и скажет, что во всем разберется, как поступила бы мать.

Но вместо этого тетя Акари спросила, по какой щеке ее ударили. Когда Алиана ответила, тетя ударила ее по той же щеке с такой силой, что Алиана снова разревелась.

— Тебе грустно или ты в ярости? — тихо, но настойчиво спросила тетя Акари.

— Не понимаю... — начала она, но тут тетя снова влепила ей пощечину.

— Тебе грустно или ты в ярости? — повторила она.

— Почему...

Тетя Акари ударила ее, прежде чем она успела произнести что-то еще.

— Тебе грустно или ты в ярости?

Она вытерла слезы молча, из страха получить еще одну пощечину. Алиана смотрела на красивое, но суровое тетино лицо, на котором не отражалось ни капли жалости или сострадания.

— В ярости, — наконец ответила Алиана, удивившись, что так и есть.

— Хорошо, — сказала тетя, а потом встала и протянула руку, чтобы помочь ей встать с кровати. — С яростью можно иметь дело. Но грусть, страх, жалость к себе, сомнения? Они направлены вовнутрь. Ты замыкаешься в себе. От них нет никакого толка. Гнев направлен наружу. И требует действовать. Гнев полезен. Ты готова его использовать?

Алиана кивнула. Так было безопаснее, чем говорить.

— Тогда я покажу тебе, что делать.

И она показала.

***

Мугабо стоял, сложив руки за спиной, на его лице играла все та же дежурная и угодливая полуулыбка.

— Мы подошли достаточно близко к вратам, пора сообщить навигационной системе, куда отправимся дальше.

Танака откинулась на спинку кресла. Голова болела, но чуть меньше обычного, и она не приняла болеутоляющие. И не станет, если не припечет. Регенерирующая кость тоже ныла, а новая кожа щеки постепенно приживалась. Восстановление зубов займет чуть больше времени. Сначала нужно нарастить для них твердую основу. Ладно, потерпим.

Конечно, лучше всего было бы вернуться на Лаконию, но это выглядело признанием поражения. Танака всё откладывала решение, эта мысль была пока еще мучительна. Она надавила кончиками пальцев на сломанную глазницу, проверяя, насколько сильно можно нажать, пока не станет больно.

— Пока что будем считать, что пополнение корабельных запасов... — начала она.

Тренькнул коммуникатор. С Лаконии только что поступило важное сообщение. От адмирала Трехо. Не договорив фразу, Танака подняла голову и посмотрела на Мугабо. Он на миллиметр поднял брови — как официант в дорогом ресторане, выжидающий, одобрит ли она предложенное вино.

— Мы еще вернемся к этому разговору, капитан, — сказала она.

— Конечно, — ответил он с резким деловым кивком.

Если он и был раздосадован тем, что его снова отодвинули в сторону, то никак этого не показал. У Танаки возникло чувство, что она может до бесконечности уклоняться и откладывать, а в ответ получит лишь вежливое согласие и повторение вопроса час спустя. Мугабо был человеком без эмоций. Он брал измором, как подтачивающая камень вода.

Он закрыл за собой дверь, и Танака включила в системе режим «не беспокоить», чтобы ей никто не мешал. Сообщение от Трехо было коротким, но к нему прилагался файл с данными. Послание внутри послания.

Смотрящий на нее с экрана Трехо, казалось, за несколько недель сильно постарел. Все дело было в цвете его кожи, бледных губах. А глаза по-прежнему остались яркими и проницательными, голос же как будто принадлежал человеку на тридцать лет моложе. Танака задумалась, не принимает ли он какие-нибудь стимуляторы.

— Полковник, — сказал он, глядя в камеру. — Я просмотрел ваш отчет и... Думаю, мы оба согласны, что операцию можно было провести успешнее. Мы потеряли нескольких отличных солдат, а вы так и не завладели целью. Однако не могу сказать, что мы остались с пустыми руками. Говоря начистоту, я не рассчитывал, что девчонка будет на корабле вместе с главой подполья. Но раз уж Нагата решила положить все яйца в одну корзину, это открывает для нас интересные варианты.

Танака почесала повязку. Но ощутила лишь легкий нажим. Зуд никуда не делся. Трехо поерзал и пропал. Вместо него на экране возникло зернистое изображение корабля, снятое через телескоп. Просто темное пятно на фоне собственного выхлопа.

— Мне хотелось показать вам это. — Трехо явно относился к этому спокойнее, чем она. — Поступило с «Деречо». Им командует Боттон в системе Фригольд. Аналитики считают, что там спрятан «Шторм», и они пытаются его засечь. В указанный вами период в систему вне расписания вошел корабль. Того же размера, что и «Росинант», а сигнатура двигателя... В общем, она не совпадает, но достаточно похожа — ее могли переделать, чтобы сбить нас с толку. Тепловой след очень похож. Вполне могли подделать. И форма корпуса очень похожа. Они называют...

Танака остановила запись и отмотала назад. Ее пульс участился, она изо всех сил старалась не улыбнуться. Это причинило бы боль, а может, даже сместится новая кожа. Но как же хотелось ухмыльнуться!

Мугабо сразу же ответил на запрос по корабельной связи.

— Полковник?

— Пополнение припасов может подождать, — сказала она. — Мы идем к «Деречо» в систему Фригольд. На разумной скорости.

— Есть, полковник, — отозвался Мугабо. — Я оповещу штурмана.


Танака оборвала соединение и все-таки позволила себе улыбнуться до боли, смакуя этот момент. Она запустила послание Трехо с начала.

— ...форма корпуса очень похожа. Они называют себя исследовательским кораблем, работающим по контракту с Обероном, есть подтверждающие эту версию документы. Но в системе Оберон очень глубоко укоренилось подполье, так что это нужно воспринимать очень скептически. Не знаю, последуете ли вы по этому пути, но мне он кажется многообещающим. А если на этом корабле Тереза Дуарте, если там вдобавок Джеймc Холден и Наоми Нагата... Что ж, в таком случае, кажется, у меня есть предложение по стратегии.

Танака подалась вперед. Что-то в голосе Трехо привлекло ее внимание. Не то сожаление, не то предвкушение, а может, и то и другое вместе.

— До сих пор наше взаимодействие с этими людьми оказалось менее успешным, чем я надеялся. Они умны, а что еще хуже — им постоянно везет. Понимаю, звучит как суеверие, но некоторые люди от рождения удачливы. Я в это верю. Как бы то ни было, думаю, стоит сменить тактику. Я включил файл для вашей оценки.

Она открыла приложенный файл в новом окне. Очередное изображение Трехо за тем же столом, и говорил он с теми же интонациями. Голоса наложились друг на друга, слова путались, и Танака закрыла приложение и вернулась к главному посланию.

— ...файл для вашей оценки. Это ваше задание, я не собираюсь командовать с тыла, но думаю, это верное направление. Если вы согласны, воспользуйтесь этой идеей. Ставки очень высоки. Если мы не завершим начатое Дуарте... Мне не хочется покидать этот мир, размышляя о том, на что мне не хватило смелости.


Глава семнадцатая. Наоми

Лицо капитана лаконийского эсминца «Деречо» было довольно приятным. Узкое, с высокими скулами и маленькой полоской усов, как из старого фильма о борьбе за независимость Марса. Глаза темно-карие, кожа только самую малость светлее. И, угрожая, он делал вид, что его ранит необходимость угрозы. «Мне так же больно от этого, как и тебе». Такую привычку имели многие лаконийцы. Наоми считала, что это кое-что говорит о Дуарте и стиле его руководства.

— Начинаем отсчет времени. Еще раз повторяю: мы знаем, что «Близкий шторм» находится в этой системе. Он должен сдаться в течение ста часов, иначе нам придется принять меры против гражданского населения. Я обращаюсь к лидерам подполья в системе и призываю обдумать, как мало они выигрывают, отказываясь сдать нам корабль, и как много теряют.

— На самом деле они же не станут, да? — спросил Алекс.

Они все вместе собрались на командной палубе — Наоми, Алекс и Джим. Амос и Тереза остались в машинном отделении, управляли автоматическими зондами, которые проводили бессмысленные работы на поверхности маленького, вулканически активного спутника одного из трех газовых гигантов Фригольда.

— Еще как станут, — ответил Джим. — Они способны и на худшее. Они такие.

— Но это же гражданские, — сказал Алекс.

— Да. Но это наши гражданские. Поэтому к черту их.

Боттон проникновенно смотрел в камеру военного корабля, кружившего по орбите планеты, чье население за многие годы выросло почти до ста тысяч.

— Мы открываем канал для жителей города Фригольд, в надежде, что они достучатся до вашей совести.

На экране появился молодой человек лет примерно шестнадцати, стоящий на поверхности планеты, у него за спиной в кадре виднелся небольшой домик. Когда он заговорил, его голос дрожал.

— Меня зовут Чарльз Паркер...

Наоми выключила трансляцию.

Фригольд был одной из важнейших систем сети подполья. Не особенно богатой и густонаселенной. На втором спутнике того же газового гиганта размещалась Станция «Драпер», очень маленькая для военной базы. Но именно там укрывался «Близкий шторм», и потому база считалась главным центром подполья. Саба знал, что так будет, еще в то время, когда Наоми была всего лишь одним из его помощников, а не главнокомандующим сил сопротивления Лаконийской империи. Уже тогда строились планы, как не выдать Станцию «Драпер» в случае появления лаконийцев в системе.

Поэтому «Роси» готовили к тому, чтобы в любой момент выдать за «Сидпай», работающий на Оберон. В системе имелся даже контракт для поддержки истории, а также составленный задним числом график работ «Сидпая» за три прошлых месяца — исследование четырех участков системы Фригольд на предмет добычи ископаемых минералов. Станция «Драпер» была вторым участком из четырех, и «Роси» собирался подойти к ней, когда она будет полностью скрыта от «Деречо».

Теперь они вынуждены были следовать поддельному протоколу. Приземляться там, где записано. Выпускать зонды. Собирать данные. Наблюдать, не появятся ли признаки, что их опознали, и быть готовыми на всех парах нестись к вратам, если это произошло. Очередной транзит в очередную систему, в надежде укрыться от глаз Лаконии.

Новые перелеты. Новые схватки. И выхода нет. Случались моменты, когда Наоми казалось, что все, достигнутое подпольем, потеряно, и они возвращаются к наихудшим из скверных идей и к власти Лаконии. Осталось лишь надеяться, что где-то в недрах Лаконии адмирал Трехо испытывает не меньшее разочарование, чем она.

Едва она собралась сделать запрос, как Амос уже сам открыл канал связи.

— Как там дела?

Наоми буквально слышала, как он пожимает плечами.

— Если бы нам за это на самом деле платили, профсоюз такими работниками не гордился бы. Но для пары сезонников, непривычных к такой работе... вполне неплохо.

— Сколько времени нужно, чтобы вернуть все оборудование в ангар?

— Пара часов.

Джим смотрел на нее.

— По графику мы должны здесь быть еще два дня.

— Мы постарались, хорошо поработали и досрочно получили все необходимые данные, — пояснила Наоми. — Полагаю, когда вернемся на Оберон, корпорация выдаст нам премию. Собирай барахло, Амос. Нужно уходить.

— Будет сделано, — сказал он. И Наоми услышала, как он отдает команды Терезе по системе связи. — Время вышло. Пора собирать игрушки.

Он говорил почти как тот, кого она знала раньше, до изменения. До того, как все они изменились, так или иначе.

— Я подберу для тебя варианты курса, — сказал Алекс, отстегнулся и двинулся в рубку.

— Благодарю.

Наоми включила связь и подготовила к отправке лаконийцам отчет фальшивого капитана «Сидпая». Она зримо представляла этот экипаж, пытающийся лишний раз не высовываться и выполнить свой контракт на фоне военного преступления, которое вот-вот случится. Так было всегда. Люди всегда старались делать свою работу, несмотря на происходящие вокруг зверства. Избегали зрительного контакта и надеялись, что огонь не перекинется на них.

Джим вздохнул.

— Мы должны что-то с этим сделать. Не знаю, что именно, но... хоть что-нибудь.

Похоже, он был сбит с толку ее улыбкой.

— Потому я и ускоряю наш переход. Попробуем разобраться с этим.

Подтверждение от «Деречо» пришло два часа спустя, и рука человека его не коснулась. Одна корабельная система обменялась сообщениями с другой, гладко и размеренно, как шестеренки в часовом механизме. «Деречо» разыскивал «Шторм». «Роси» не был «Штормом». Даже если они попали под подозрение, лаконийская стратегия оставалась прежней. К голове Чарльза Паркера и еще сотне тысяч таких голов поднесен пистолет, таймер тикает, и счетчик подходит к нулю. Если «Сидпай» и не вполне достоверен, это ничего не меняет.

Транзит к станции «Драпер» был краткой блестящей операцией, продемонстрировавшей, насколько Алекс хорош как пилот. Он плавно прошел траекторию, используя гравитацию спутников газового гиганта, не сделал ничего, что выглядело бы неуместно или неправдоподобно, и все же посадил «Роси» так, что спутник закрыл обзор для «Деречо», а газовый гигант не позволял ни единому кораблю, идущему от врат, увидеть, где именно они приземлились.

Из-за строгого запрета на использование связи, которого требовал протокол, Наоми не знала, что они найдут, оказавшись на месте. Когда поступил первый, едва уловимый сигнал навигационной системы, она почувствовала облегчение. Алекс элегантно завел их в скрытую базу. В те годы, когда он служил пилотом у Бобби, здесь был его дом, хорошо знакомый, а потому и перелет был таким легким. «Шторм» размещался в секретном доке, вместе с двумя маленькими внутрисистемными горнодобытчиками. «Роси» скользнул в свободный причал, и по кораблю разнесся низкий и тихий лязг стыковочных зажимов. Для «Деречо» это выглядело как спуск маленького исследовательского корабля в лавовую трубку.

За открывающимся люком шлюза их ожидала Джиллиан Хьюстон. Она была меньше ростом, чем Наоми помнилось, светлые волосы собраны сзади, но длинные. Одета в куртку военного образца, однако без эмблем и знаков различия. Эта женщина не служила ни в какой армии кроме той, которую они создали вместе.

До времени бомбардировки планеты, обозначенного «Деречо», осталось шестьдесят три часа, и это было заметно по выражению лица Джиллиан.

— Вы пришли в трудное время, — сказала она.

— Мне жаль, что его так мало, — сказала Наоми.

— Отец всегда говорит — за все, что стоит иметь, стоит и сражаться.

Наоми не знала, был ли в этих словах упрек, или она просто услышала то, чего ожидала. Бобби всегда высоко оценивала Джиллиан, хотя временами относилась к ней с осторожностью, она назначила ее своим заместителем, оставив после своей смерти «Шторм» на ее попечение. Однако Наоми — не Бобби. Когда «Роси» в первый раз прилетел на Фригольд, они взяли отца Джиллиан в плен. Союз Фригольда с подпольем стал одним из первых шагов в формировании сопротивления Лаконии, но Наоми не могла избавиться от ощущения, что от того первого знакомства по-прежнему остается заноза.

— Как отец? — спросила Наоми.

— Он на планете.

Иными словами, он вот-вот погибнет.

Все остальные вышли вслед за Наоми — сначала Джим, за ним Алекс, Амос и Тереза. Взгляд Джиллиан задержался на Амосе так долго, что это стало неловким. Потом переместился к Терезе.

— Рад снова увидеться, капитан, — сказал Алекс.

— Добро пожаловать домой, мистер Камал, — сказала она, и Алекс расплылся в улыбке.

— Следишь за порядком на корабле?

— Ты ни пылинки не найдешь, — ответила Джиллиан и снова переключила внимание на Наоми. — Я не знала, какие нужны припасы, но времени у вас мало. Я подготовила все, что смогла. У нас есть казармы неподалеку, там вы сможете отдохнуть. На корабле будет шумновато.

— Могу объяснить вашим техникам, что нам требуется, — сказал Амос. — Нам лучше побыстрее загрузиться и отчалить. Теперь ведь мы такая крутая команда ученых.

Если его внешность и нервировала Джиллиан, она больше этого не показывала.


— Идем со мной. Помогу начать.

На спутнике гравитация существовала лишь в виде намека. Камни коридоров были обмазаны герметиком и укреплены. И ни один из этих камней не был сдавлен гравитацией настолько, чтобы стать крепким. Наоми казалось, что через них можно прорыть путь голыми руками, как через взбитую пену. И только человеческие технологии заставили их стать твердыми.

Работники в доках были разношерстные. Наоми узнавала старую закалку АВП по татуировкам и быстрым, хорошо отработанным после долгих лет работы в вакууме движениям. Но были там и люди помоложе, возраста Джиллиан, пришедшие сюда со дна гравитационного колодца. Их стало больше со времен осады Лаконии. Поражение империи дало многим людям надежду. Но Наоми, скорее, не из их числа.

Еще три-четыре дня «Росинант» спокойно мог пребывать в поддельном статусе исследовательского корабля. Достаточно долго, чтобы заполнить емкости, сменить воздушные фильтры, раствор в воздухоочистителях и сделать мелкий ремонт корпуса. Достаточно долго, чтобы находиться рядом и наблюдать, как гибнет гражданское население на Фригольде.

Когда пополнение запасов и ремонт были согласованы и процесс пошел, оставалось пятьдесят девять часов. Наоми ушла в казармы, о которых упоминала Джиллиан — узкие комнатки с койками и одеялами, сгруппированные вокруг общей кухни и туалета. На «Роси» было просторнее. Удобно свернувшись, Джим дремал. Наоми больше всего на свете хотелось устроиться рядом с ним. Но вместо этого она отправила запрос Джиллиан. В ответ ее направили в офис на базе.

Она подумывала разбудить Джима и взять его с собой. Одним присутствием он иногда мог сгладить острые углы в разговоре. Но ей надлежало нести свою ношу самостоятельно. А он придет позже, если понадобится.

Офис был небольшим, с экранами на двух стенах и рабочим столом. Часть стен, не занятая изображениями «Деречо», Фригольда, картой безопасности станции, а также статусами «Шторма», «Росинанта» и окружающей среды, была окрашена в серовато-оранжевый. Цвет, который хорошо смотрелся бы с синим. Сидящая Джиллиан жестом пригласила ее войти, и Наоми закрыла за собой дверь.

— Не знала, что Фригольд атакован, — сказала она.

Джиллиан не смотрела ей в глаза.

— Этот гад уничтожил наш ретранслятор возле врат и сбросил один из своих, как только они прошли. Возможности поднять красный флаг не было. Приношу извинения.

— Это был не упрек. Боюсь, мы только усугубили положение.

— Не представляю, как такое возможно. Но раз вы здесь, давай обсудим, какие у нас есть варианты.

Правая ладонь Джиллиан сжалась в кулак, разжалась и сжалась снова. Не единственный признак страдания, но самый заметный. Наоми вызвала к жизни ту свою сущность, которая была холодной, безжалостной и расчетливой. Ей никогда не хотелось возглавить армию. Вселенная настояла.

— У вас есть планы?

— План, — ответила Джиллиан. — «Шторм» готов к эвакуации, он уже загружен всеми необходимыми припасами и деталями со станции, которые мы смогли демонтировать и уложить. Вырываемся из укрытия, провоцируем врага на преследование. Уходим через врата, а потом в другую систему, и с нуля начинаем строительство новой базы.

— Это значит, «Драпер» будет покинута навсегда?

— Она никому не нужна, кроме «Шторма», — ответила Джиллиан. — Да и для него теперь не так уж пригодна.

Хмурясь, Наоми дала Джиллиан знак продолжать.

— Стратегическая важность Фригольда заключалась в том, что никто не знал о нашем присутствии здесь. Теперь с этим покончено. Не знаю, в чем дело — то ли у них лучше с анализом трафика, то ли где-то утечка. Черт, возможно, это просто догадка. Но они пришли. И удерживать базу теперь означает действовать вопреки всему.

— И скорее всего, «Деречо» за вами погонится, — заключила Наоми. — Он оставит в покое гражданских и начнет преследовать вас. В этом весь план?

— Мы надеемся. У нас есть... У нас есть записывающие станции во всех больших городах. Если дело дойдет до бойни, тихой она не будет. Мы все повесим на них, передадим во все системы. И они это тоже знают. Может, это их остановит.

— Как насчет прямого противостояния? «Деречо» — корабль сильный, но того же класса, что и «Шторм». А теперь у нас есть еще один боевой корабль. Если к ним добавить другие корабли или планетарную защиту...

— Можем рассмотреть и такой вариант, — согласилась Джиллиан. — Только это несопоставимые величины. У них свежий корабль, полностью комплектный. А наш «Шторм»... Он не в боевом состоянии. Не в таком, как должен быть.

— Почему?

— У нас нет ни лаконийских запчастей, ни ремонтного оборудования, ни опыта. И мы много лет его нещадно эксплуатировали. Корабль хороший, но есть признаки старения.

Наоми понимала, к чему ведет Джиллиан. Намекает, возможно, даже не сознавая. Она уговаривает саму себя, что и потерять корабль, и лишиться базы — не так уж страшно. Ищет способ избежать бойни, даже если это означает капитуляцию.

Неожиданно Наоми пришло в голову, что отчаяние — как фрактал, постоянно изменяется, но при этом остается всё тем же на каждом уровне. Граждане Фригольда, боящиеся, что приходят их последние дни. Джиллиан, цепляющаяся за любую возможность спасти свой народ. Собственная нелегкая и упорная борьба Наоми за то, чтобы корабли не превращались в летучих голландцев, за создание сил, противостоящих авторитарной и порочной империи. Элви Окойе, рискующая своей жизнью в поиске способа остановить то, что прячется за вратами, защититься от исходящих оттуда волн враждебного и таинственного. Независимо от того, насколько расходятся точки зрения, ужас и отчаяние одинаковы на всех уровнях.

Тревога стала неожиданностью для обеих. Джиллиан переключила отображение с «Деречо» на далекое кольцо врат с ярким, как комета, шлейфом корабля, только что совершившего переход.

— Вы кого-то ждете? — спросила Джиллиан, перенаправляя пассивные датчики на новую цель.

Наоми не ответила. Разрешение картинки постепенно увеличивалось, пока изображение не стало почти отчетливым. Лаконийский корабль. Знакомый. И хотя ей придется запросить у «Росинанта» сигнатуру двигателя, она уже точно знала, что она будет соответствовать «Ястребу».

— Он из Нового Египта, — сказала она. — Охотится на нас.

Тихий выдох Джиллиан прозвучал как проклятие. Если до сих пор у них не было хорошего варианта, то теперь нет никакого. Пытаться убежать сквозь врата означало пройти мимо вторгнувшегося врага. Даже если проскользнуть и удастся, «Ястреб» сможет догнать их у кольца врат и доложит, куда ушли. Если они попытаются дать отпор — противник намного сильнее.

«Мне так жаль», — собралась сказать Наоми, когда Джиллиан удивленно хмыкнула.

— Это что? — спросила она.

— С нового корабля? Сообщение.

— Для «Деречо»?

— Нет, не узкий луч, — сказала Наоми. — Это радиовещание. Просто радиочастотная передача.

Наоми нахмурилась. Луч от точки к точке был гораздо безопаснее любой передачи, независимо от качества шифрования. Может, лазер «Ястреба» недостаточно сильный, чтобы достать «Деречо», или из-за повреждений, которые нанес «Роси», у «Ястреба» отказало наведение. Или...

— В системе есть другие корабли? — спросила Наоми. — Сообщение передается шире, не только для «Деречо».

Джиллиан вызвала на свой стол пульт управления с базы, ее пальцы заплясали над экраном. Она нахмурилась, морщинки прорезали лоб и опустились от уголков губ.


— Так и есть. И это открытый текст. Они его даже не прячут.

— Флажок адреса есть? К кому они обращаются?

— К тебе, — произнесла Джиллиан. — Они говорят с тобой.

Она переключила отображение на огромный стенной экран.

Со стены на них обеих смотрел фактический лидер Лаконийской империи. Его поразительно яркие зеленые глаза и улыбку Наоми назвала бы печальными. Когда он заговорил, голос звучал как негромкая тростниковая дудочка.

«Это сообщение для Наоми Нагаты. Меня зовут Антон Трехо. Полагаю, вам известно, кто я и в какой ситуации оба мы оказались. Нам давно следовало поговорить. Я хочу предложить вам альянс...»


Глава восемнадцатая. Джим

Паника была глубокой и иррациональной. Казалось, будто вибрировала вся станция, и Джиму пришлось физически удостовериться, что на самом деле это он дрожит. Он понимал, что воспроизводится сообщение, но не мог разобрать, о чем оно. Запустил с начала, сделал глубокий вдох и постарался удержать себя в руках, чтобы снова не лишиться рассудка.

«Это сообщение для Наоми Нагаты. Меня зовут Антон Трехо. Полагаю, вам известно, кто я и в какой ситуации оба мы оказались. Нам давно следовало поговорить. Я хочу предложить вам альянс.

У нас есть разногласия, и я здесь не ради того, чтобы их недооценивать или отрицать. Мы оба имеем доступ к определенной информации, показывающей, насколько мы уязвимы, и пытаемся с этим бороться, каждый по-своему. У нас есть общая проблема. Медленная зона и неизвестные сущности внутри нее несут угрозу для существования всего человечества. Для сдерживания этой опасности мы вынуждены контролировать доступ к вратам. И кроме того, мы с вами знаем, что вежливые попытки сподвигнуть людей на добровольный отказ от собственных нужд ради общего блага почти никогда не удаются».

Трехо развел руки в жесте, обозначавшем бессилие. Что за условия они предлагают? У Джима заныли руки, и он заставил себя разжать кулаки.

«У меня имеется копия написанного вами документа. Протоколы безопасности для системы врат. У меня также имеются собственные данные анализа трафика, по которым видно, как хорош ваш проект. С ним разбирались мои лучшие люди, и должен сказать, что работа на редкость достойная. Основательная. Будь она внедрена, мы значительно продвинулись бы в сдерживании угрозы. Не хватает только методов принуждения. Из соображений заботы о человечестве в целом, в знак признания общности нашей истории и моральных уз, я хотел бы предложить свои силы в ваше распоряжение. От имени Лаконии и ее Первого консула Дуарте я предлагаю подполью не просто перемирие, но и сотрудничество.

Мы должны покончить со всеми мелочными дрязгами и разборками. Думаю, вы это понимаете. И я готов на это пойти. Больше того, обещаю разместить внутри пространства колец два лаконийских эсминца, невзирая на риск, которому, как мы оба знаем, они подвергнутся. Их единственной миссией станет принуждение к соблюдению вашего протокола транзита. Мы не будем предпринимать агрессивных действий. Мы не будем ограничивать или контролировать торговлю. Я гарантирую безопасность любому кораблю, использующему врата, и предоставлю полную амнистию для подполья.

И я начну с перенаправления на эту миссию сил, находящихся в данный момент на Фригольде, — продолжил Трехо. — Таково мое предложение. Объединенный фронт против крупнейшего врага человечества. Единственное, о чем я просил бы вас в знак доверия и доброй воли — передайте нам свою пассажирку. Вы, как и я, прекрасно понимаете, что у нас ей ничего не грозит. Мы хотим лишь доставить ее домой. В случае нашего примирения ей незачем жить в изгнании».

Сообщение кончилось, и еще мгновение Джим отсутствовал в этом мире. Комнатушка на станции «Драпер», койка, мягкая гравитация — все было по-прежнему, просто сделалось менее вещественным и реальным, чем тюремная камера где-то в недрах Дома правительства на Лаконии. Страх был настоящим, но его перекрыло двойственное чувство отчаяния и ответственности. Убежденности, что все зависит именно от него, а он бессилен. Будто смотришь, как падает что-то хрупкое и драгоценное, понимая, что не успеешь вовремя подхватить. Все должно рухнуть, и хотя он ничего не мог сделать, бремя горя давило, словно он один его нес.

Он потратил столько сил, так старался, и так мало ему удалось. Теперь они приходили, задавали вопросы и выколачивали из него ответы до тех пор, пока боль не заставит сказать хоть что-нибудь. Или даже не спрашивали ничего, просто били, чтобы он понимал, что он в их власти и пощады не будет.

Маленькая, затаившаяся часть его разума, наблюдавшая за всем остальным, отметила, насколько это странно. Когда Джим был в плену на Лаконии, ему удавалось как-то держаться. Он делал все от него зависящее, строил планы, придумывал схемы. Он даже страдал с решимостью, какой сейчас не мог в себе отыскать. Он чувствовал эйфорию после побега. Спокойным и невредимым он возвращался к жизни, на которую уже не надеялся.

Но этот медовый месяц истек, оставив после себя израненную и сломанную версию прежнего Джима. Нет, он не чувствовал себя слабым. Он чувствовал себя уничтоженным.

Пропали целые годы, годы тюремного заключения и страданий, и годы, когда он изображал почетного гостя, в то время как смерть следовала на шаг позади. Годы жизни танцующего медведя. Они были худшими, поскольку разрушили его представление о себе. О том, кто он такой, и о том, что есть правда. Джима Холдена, поднимавшего тревогу на станции «Медина», больше нет. Джим Холден, который вместе с Элви Окойе замышлял заговор против Кортасара, изначально был наполовину фальшивым. Он нынешний — это все, что осталось. Осколки себя самого. Обрывки.

«Джим. Джим, вернись ко мне».

Его сознание переключилось, и маленькая комнатка опять оказалась в фокусе, как будто кто-то настроил экран. Рядом была Наоми. Он не заметил, как она вошла. Она держала его за руку.

— Привет, — сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало весело и задорно. — Ты здесь, ну надо же.

— Значит, ты просмотрел сообщение?

— Ага. Да, конечно, я просмотрел.

— А я надеялась, ты еще спишь. Мне следовало первым делом идти сюда.

— Нет, — сказал он. — Всё в порядке. Справляюсь с маленькой старой травмой. Подумываю, что выбрать на ужин. Всё как всегда. Что я пропустил?

— Нам не обязательно говорить об этом сейчас.

— Не поможет, — ответил он, сжимая ее пальцы в своих. — Не говорить об этом? Нет, не поможет. Ты здесь, и со мной все будет хорошо. А вот разбираться с этим — как раз поможет. Я обещаю.

Он не был уверен, что это правда, но и в обратном не был уверен.

Он понял это, когда Наоми решила ему поверить.

— Он сдается, — сказала Наоми.

— Но только при условии, что они станут твоей полицией, — заметил Джим. — Сдаваться — это немного другое.

— Я прочла присланное им соглашение, — сказала она. — Он в самом деле изучил мой протокол контроля трафика. Местами там слово в слово. Его корабли перейдут под мое командование.

— Понятно.

— Он хочет сделать подполье новым Транспортным профсоюзом. Мы будем сами выбирать курс. И будем независимы от Лаконии. У нас будет право отказывать лаконийским кораблям в переходе.

— И что ты думаешь?

— Что нам пудрят мозги. Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но... Как еще заключают мирные договоры? Такое случается, правда? В истории полно войн, которые кончались потому, что люди решали с ними покончить. Мы нанесли Лаконии тяжелый удар. Сломали строительные платформы, их не восстановить. Во всяком случае, в обозримом будущем. Дуарте был архитектором всего этого, и он вне игры. А глюки, которые уничтожают людей и меняют физические законы — они угроза.

— Угроза, да, — согласился Джим.

Наоми покачала головой.

— Во мне всё кричит, что это ловушка. Но что, если нет, а я отклоню предложение? И если это не та возможность, которую я искала, то даже не знаю, чего мы от них хотим.

Из открытой двери в маленькую общую комнату доносились перекрывающие друг друга голоса Алекса и Терезы. Один раз негромко тявкнула Ондатра. Наклонившись к Джиму, Наоми прижалась лбом к его лбу, словно они оба были в шлемах и она хотела сказать что-то так, чтобы слышал только он.

— Со мной все будет хорошо, — сказал Джим. — Мне лучше. Все хорошо.

— Эй, вы там, — позвал Амос. — Обсуждаете дело?

— Мы сейчас, — сказал Джим как можно громче.

Наоми положила руку ему на макушку, будто мягко обняла, и потом они вышли вместе. Алекс и Тереза держались у стен, Амос, сидя на полу, лениво почесывал шею Ондатры, а та скалилась в добродушной собачьей улыбке и переводила взгляд с Амоса на Терезу и обратно.

— Как идет пополнение припасов? — спросила Наоми.

— Хорошо, — сказал Алекс. — Тут хорошая команда механиков. И всегда была.

— Я все забываю, как долго здесь был твой дом, — сказал Джим. — Я эту часть пропустил.

— Тут хорошие люди, — ответил Алекс.

Джим подумал о том, как много семей Алекс приобрел на своем жизненном пути. Его служба во флоте, первая жена, экипаж «Кентербери». Может, он не умел построить крепкий брак, зато у него был талант создавать дом. Или находить его.

— Но ремонт — дело другое, — вмешался Амос. — Может затянуться. Некоторые работы, если начать, удержат нас на земле, пока не закончим. Это может занять больше времени, чем есть у Фригольда. Я считаю, надо притормозить, пока не будем уверены.

Наоми кивнула и прижала большим пальцем губу, как обычно, когда задумывалась. Она выглядела постаревшей, что соответствовало действительности. Они оба постарели. Но еще она выглядела суровой, а Джим не был уверен, что они такие уж суровые. Разве что им обоим слишком много раз приходилось действовать жестко. И они неплохо справлялись — как она, так и он.

— Что и возвращает нас к делу, так? — сказал Джим.

— Да, — ответил Амос.

— Что думаешь? — спросила Наоми, словно Амос был тем же человеком, что раньше.

— Он не сказал, что случится, если ты откажешься от его предложения. Я думаю, это много значит в нынешней ситуации

— В таком случае, у нас есть чуть больше двух дней до того, как «Деречо» начнет убивать, — сказал Джим. — Чуть больше до того, как нам придется покинуть Фригольд, конечно, если наша маскировка полностью не раскрыта.

— Уж конечно, давно раскрыта, — ответил Амос. — Я так думаю, это было раз плюнуть.

— Да, — согласилась Наоми. — Вариантов у нас немного, да и те паршивые.

— Ты о чем? Вы меня сдаете? — спросила Тереза. — Это вы обсуждаете? Ну понятно, сдаете.

— Тут всё немного сложнее, Кроха, — ответил ей Амос.

Девочка нахмурилась.

— Я не стою сотни тысяч человек.

Джим поднял руку, как студент на занятии.

— То есть, ты хочешь вернуться обратно?

— Не хочу. Та жизнь меня убивала. Только ведь я одна, а тут почти вся планета. Вы решили выдать меня. Вы просто обязаны.

— Я не обязан, — обманчиво мягко заметил Амос.

Джим услышал за этим тоном готовность драться, а Тереза, похоже, нет.

— А мы правда верим тому, что говорит Трехо? — спросил Алекс. — Просто прикиньте, как это всё будет. Мне совсем не нравится. Возвращать Терезу означает показаться им на глаза. Может, даже стыковаться с другим кораблем. А мы видели в действии их силовую броню. Если решат брать нас на абордаж, то пройдут сквозь корабль, как нож сквозь бумагу.

Тереза подняла брови.

Любопытно, думал Джим, она знает Лаконию изнутри, как никто другой, и при этом инстинктивно им доверяет. Если сделку предложил Трехо, значит, сделка честная, он не может лгать. Не надежнее ли довериться ее чутью, а не их с Наоми сомнениям, спросил он себя. Что вернее — свежий взгляд юных глаз или опыт, который видит ловушки?

— Трехо был марсианином до того, как стал лаконийцем, — продолжил Алекс. — Он предал свой народ. Не уверен в том, что он и теперь сдержит слово.

— Мой отец тоже был марсианином, — парировала Тереза, но без особой запальчивости. Было больше похоже, что она о чем-то задумалась.

— Вопрос в том, можем ли мы доверять его обещаниям, — сказал Джим. — Ответ только в голове Трехо, а туда у нас доступа нет. Значит, делаем ставки. На что?

— Не только в этом вопрос, — возразил Амос. — Если мы сдаем Кроху, останемся ли мы на стороне добра? Это тоже вопрос.

— Это да, — признал Джим.

— Если выбор у вас между одним человеком и сотней тысяч, то все просто, — сказала Тереза. — А я даже не умру.

Но взгляд Наоми был обращен внутрь. Сработало что-то в словах Терезы. Джим увидел, что решение принято — Наоми подняла брови и едва заметно кивнула.

— Понимаете, о чем речь? — сказала она. — Он перекладывает на меня ответственность за то, что творит. Тереза права. И она рассуждает примерно так, как должна я. Один человек против множества. Но не я намерена их убить. Это он. Если сделаю, как он говорит, то спасу людей, которых он уничтожит, если я откажусь.

Смех Амоса по тембру и ритму почти совпадал с негромким лаем Ондатры. Он заговорил, подражая мягкому, но угрожающему нытью агрессивного любовника.

— Глянь, до чего ты меня довела, малышка. Зачем же ты так меня рассердила?

— Оно самое, — сказала Наоми. — Я не сразу это поняла, но как раз потому и не вправе подчиниться. Он же приставляет к головам людей пушку и при этом делает вид, что мне одной решать, нажать ли ему на спуск. Нет, это не тест на доверие. Просто очередная угроза.

— Не забывай про капитуляцию. Про амнистию, — сказал Джим. — Не только дубина, есть еще и морковка.

— Когда он по-прежнему держит в руках дубинку, морковка не имеет значения, — отозвалась Наоми. — Хватит с меня дубинок. Дубинки вне игры, всё. Вот если бы он начал с вывода «Деречо» с Фригольда, тогда другое дело. Но нет. Он предпочел вот так, и я ему не доверяю.

Джим улыбнулся ей.

— И кроме того, он требует от нас отдать девочку, которая этого не желает. Так что пошел он. Отказываемся.

— Ага, пошел он, — согласился Амос.

Все остальные молчали. Наоми сжала губы и, продолжая внутренний диалог, почти незаметно покачала головой. Джим думал о том, с кем она сейчас говорит. И у него было чувство, что, кем бы ни был ее собеседник, ему приходится несладко.

— У нас есть два хороших корабля, — сказал он.

— У нас просто есть два корабля, — произнес Амос. — Мне оба нравятся, но «Роси» уже стар, а «Шторм» давно нуждается в обновлении.

— У нас есть два корабля, вполне годных, — ответил Джим. — Во всяком случае, не плохих. — Берем на борт всех со станции «Драпер», летим на тяге к вратам, уводим за собой «Ястреб», если он попробует нас остановить. Когда «Шторм» будет в небе, причин бомбить Фригольд больше нет. По крайней мере, планета останется цела.

— Лучший план из плохих, — сказала Наоми.

Джим двинулся к двери. Он ощущал себя почти прежним. Да, страх и паника не ушли, но отступили. И стали управляемыми.

— Прежде всего, надо проверить, что снаряды для рельсовой пушки загружены полностью, — сказал он и потянул ручку двери. Дверь не подалась, на запорной панели всплыло аварийное предупреждение. Сбой настолько неуместный, что Джим еще дважды попытался открыть, прежде чем осознал, что видит. «Аварийная блокировка. Опасность. Вакуум».

— Хм, это странно, — произнес он.

Наоми уже взялась за свой ручной терминал.

— Джиллиан? Что происходит?

Голос Джиллиан ответил, хрипло и резко:

— Понимаю, как вы расстроены.

— Что ты сделала?

— При всем моем уважении к гражданской ветви подполья, которую вы представляете, это дело военных. Враг подверг опасности сотню тысяч человек и готов пощадить их в обмен на единственную девушку, которую и пальцем не тронет. В обмене пленными нет ничего постыдного.

— Ты правда считаешь, что Трехо просто уйдет, как только получит ее? — спросила Наоми. Ровным голосом, несмотря на ярость.

— Если верить нашим самым надежным источникам, этот человек сдержит слово, — ответила Джиллиан.

— Ты не вправе принимать такое решение, — сказала Наоми. — Это мое дело.

— При всем уважении, как капитан «Шторма», флагмана нашей боевой ветви, я имею право военных решений. Это именно такой случай.

— Джиллиан, — заговорил Алекс, достаточно громко, чтобы его голос уловил ручной терминал Наоми. — Не делай этого. Бобби так не поступила бы.

— Капитан Драпер понимала, что один человек не может препятствовать общему благу, мистер Камал. Будь она здесь, она бы сделала то же самое.

— Говори себе так, сколько хочешь, солнышко, — усмехнулся Амос. — Правдой это всё равно не станет.

— «Ястреб» с представителем Лаконии уже на пути сюда. «Деречо» вместе с ним, как усиленное сопровождение, с учетом того, что оба корабля покинут систему после завершения передачи. До тех пор я запираю вас всех в казарме, — объявила Джиллиан. — Как только все кончится и вы справитесь с эмоциями настолько, что убедитесь в правильности решения, я готова обсудить, хотите ли вы расколоть управление подпольем, или признаете мои права.

— Джиллиан... — начала Наоми, но связь прервалась.

Общая комната стала вдруг тесной как тюремная камера, и у Джима по спине заструился ужас, такой живой и грозный, словно и не уходил никогда. Остальные говорили, голоса перекрывали друг друга. Алекс утверждал, что сможет переубедить Джиллиан, если только получится опять ее вызвать. Амос вслух прикидывал, сколько времени потребуется на то, чтобы пройти по коридору в вакууме, и выживут ли остальные, если он это сделает. Наоми повторяла имя Джиллиан, пытаясь связаться с ней. Он один сохранял молчание. Нет, Тереза тоже.

И она смотрела так, как будто они остались одни. Джим кивнул ей. Она кивнула в ответ.


Глава девятнадцатая. Кит

Их каюта на «Прайсе» была такой маленькой, что если Рохи стояла, Кит не мог пройти, не задев ее.

Металлические переборки покрывала толстая ткань неаппетитного оливкового цвета с вплетенными в нее оранжевой нитью данными о техническом обслуживании. Настенный экран был едва больше двух наладонников, и его защитное покрытие всегда казалось грязным, сколько бы Кит его ни протирал. Гель в неудачно сконструированных амортизаторах был старый, они были встроены в ящики в стенах и прищемляли пальцы, если не быть осторожным. Конструкция приваренной к палубе кроватки Бакари была гораздо удачнее, новый металл еще блестел.

Таким было их единственное личное пространство на следующие несколько месяцев, пока «Прайс» идет к вратам в систему Ниуэстад, к Фортуне Ситтард — столице главной обитаемой планеты.

Они делили общий камбуз, микроспортзал и душевые с шестью другими каютами. Кто-то вывесил флаг их нового дома: зеленый и красный с черно-белым кругом в центре, подозрительно похожим на футбольный мяч. В каюте напротив жили братья из Брич-Кэнди, оставившие старую компанию своей матери ради контракта на Ниуэстаде. Они бросили семейное ремесло — ломать старое оборудование для терраформирования — чтобы создавать контролируемые среды в незнакомой биологической среде нового мира. Кит беспокоился, что плач Бакари мешает братьям спать, но они не жаловались.

Одну из дальних кают занимала женщина с дочерью лет десяти, и Рохи, похоже, задалась целью узнать ее получше. У Кита создалось впечатление, что женщина бежит от неудачного брака, а девочка посещала психотерапевта четырьмя палубами ниже.

Кит чувствовал неловкость даже от этих скудных сведений, но понимал, что его нежелание слушать чужую семейную историю было в основном проекцией. Бо́льшую часть жизни он избегал разговоров об отце, и слушать рассказы о чужом казалось немного опасным.

Кит расположился в центре кадра, затем сместился, чтобы было видно спящего Бакари, и начал запись.

— Привет, пап. Не знаю, где ты и когда это получишь, но я просто хотел узнать, как дела. Медвежонок тоже здесь, со мной.

Кит сдвинулся, чтобы показать лицо Бакари — тугие завитки черных волос, полные мягкие губы, шевелящиеся во сне, темные веки, будто на них кто-то нанес тени. Кит дал отцу, где бы тот ни находился сейчас, хорошенько рассмотреть внука, затем вернулся обратно в кадр.

— Мы в невесомости уже пять дней. Он справляется лучше, чем я. В корабельном лазарете есть камера с гелем сопротивления, которой он может пользоваться, но мы не единственная семья на борту, поэтому приходится планировать время. Рохи считает, что это важно. И, наверное, она права. В любом случае, ему это не нравится, но после он спит как убитый. Так что это хорошо. У меня все в порядке. У Рохи все в порядке. Думаю, если мы все еще сможем выносить друг друга, когда прилетим на Ниуэстад, то нам суждено остаться женатыми навсегда. Я не привык жить с кем-то настолько близко.

Он помолчал, раздумывая, не начать ли запись заново. Шутки насчет развода и корабельной жизни могут задеть отца, а он этого не хотел. Но Бакари зашевелился. Он не будет спать вечно, а с бодрствующим малышом записать сообщение будет еще сложнее.

Кит снова почувствовал напряжение — он пытался защитить и отца, и сына. Он всегда оказывался посредником между матерью и отцом, матерью и Рохи, работой и семьей. Мать говорила, что инстинкт миротворца достался ему от отца. Может, это правда, но он не знал Алекса Камала с этой стороны.

Кит понял, что уже долго молчит, и улыбнулся в камеру.

— Как бы там ни было, доктор говорит, что мальчик здоров. Мы не будем давать адаптационный коктейль. Говорят, таким малышам он приносит больше вреда, чем пользы. Если он будет заниматься упражнениями, и мы проследим, чтобы он как следует отдохнул, когда прибудем на планету, он адаптируется быстрее нас. Здесь все хорошо. Все идет по плану. Совсем скоро мы пройдем через врата. Это единственная по-настоящему страшная часть всего путешествия. Но Бакари сделает свои первые шаги на Ниуэстаде и даже не запомнит Марс. Надеюсь, у тебя будет возможность его увидеть. Не знаю, много ли это будет значить для него, но для меня это важно. Тебе понравится Рохи, и ты полюбишь нашего медвежонка. Надеюсь, где бы ты ни был, с тобой все в порядке и дела не пошли еще более странно, чем следует. Береги себя, дедуля.

Кит закончил запись и пересмотрел ее. Пауза, когда он ушел в себя, оказалась не такой заметной, как ему казалось, поэтому он сохранил сообщение, зашифровал и поставил в очередь на отправку по адресу подполья, который дал ему Алекс. Кит не знал, куда сообщение отправится дальше. Он не лез в политические вопросы, если семейные дела этого не требовали.

Риск был, но небольшой. Алекс понимал, что если за Китом придут лаконийские силы безопасности, он согласится на сотрудничество, чтобы спасти себя и семью. Но пока этого не произошло, за исключением встречи, на которую вызывали мать Кита год назад. Похоже, лаконийцы не замечали Кита, и он надеялся, что после переезда в колонию совсем исчезнет с их радаров. В том числе и по этой причине он хотел заключить этот контракт. Причина, которую он не обсуждал с Рохи.

Бакари зевнул, не открывая глаз, и пошевелился на руках у Кита. Скоро он проснется, а значит, потребуется молоко и смена подгузника. Кит отправил сообщение Рохи: «Он просыпается».

У них была смесь, но Рохи верила в грудное вскармливание, и хотя Кит мог сам заботиться о ребенке, он был этому рад. Кроме того, он мог пойти в крошечный спортзал на ежедневную тренировку.

Бакари наморщил нос, как делал с тех пор, как они увидели его на УЗИ, и открыл блестящие темные глаза. Его взгляд немного поблуждал, пока не нашел Кита. Малыш тихо сказал «бап», не столько лепет, сколько просто бормотание себе под нос. Если он и не испытывал особой радости при виде отца, то, вероятно, потому, что Кит почти всегда был рядом. И чувствовал странную гордость от того, что его воспринимают как данность.

Кит размышлял, отправить ли еще одно сообщение Рохи или развести смесь, когда дверь каюты открылась. Увидев лицо жены, он сразу понял — что-то случилось.

— Детка? — спросил он.

— Я здесь.

Она указала на Бакари, и Кит вынул его из компрессионных пеленок. Бакари довольно задвигал ручками и ножками, как будто летать в невесомости для него было совершенно естественно. Рохи обхватила его рукой и подтянула поближе. Малыш, зная, что сейчас будет, начал хватать ее за комбинезон. Будто лунатик, Рохи расстегнула комбинезон и приложила ребенка к груди.

— Детка, что случилось? — снова спросил Кит.

Рохи набрала воздуха, как дайвер перед погружением.

— Был еще один инцидент. В системе Сан-Эстебан.

Кит почувствовал, как у него сжалось нутро, но лишь слегка. Пришельцы из колец отключали его разум уже раз пять. Как и у всех в Соле.

— Насколько серьезный? — спросил он.

— Они мертвы. Все в системе. Они просто умерли.


Глава двадцатая. Элви

Система Сан-Эстебан была одной из колоний первой волны, обследованных и изученных прежним работодателем Элви — компанией «Роял чартер энерджи». В ней имелась одна обитаемая планета, а также спутник газового гиганта с пригодной для дыхания атмосферой. В десяти городах жили восемнадцать миллионов человек. Здесь была первая параллактическая станция, которая определила взаимное расположение систем врат в галактике, а также полуавтономная акваферма размером с Гренландию и исследовательская станция в застойной зоне гелиосферной мантии. Система подошла к возможности самообеспечения три года назад, но все еще импортировала многое из Сола, Оберона и Бара-Гаона.

Именно поэтому «Аматэрасу», корабль из системы Сол, с грузом промышленных реактивов высокой очистки и оборудования для перегонки рискнул пройти во врата Сан-Эстебана.

Элви просмотрела снимки, присланные раненым корабельным врачом. Она видела их уже раз десять, слушала его записи и читала результаты вскрытия.

Мертвец с ее экрана сейчас летел в каком-то мешке на Лаконию в Директорат по науке для более тщательного исследования. Элви наклонила голову и рассмотрела влагу на спине его комбинезона, натянутую из-за вздутия ткань и запавшие глаза, отдавшие воду воздуху. Согласно удостоверению личности и генетическому образцу, он был стажером-инженером на станции снабжения и одним из первых тел, которые они обнаружили. Когда-то он был человеком по имени Алехандро Лоури. А теперь — просто СанЭстебанТруп-001.

Голоса, звучавшие, когда она просматривала тела, были не из Сан-Эстебана. Элви уже поняла, что капитан и врач «Аматэрасу» мало что могли ей рассказать. В поисках озарения она пошла дальше. Сейчас она слушала Джеймса Холдена и женщину с тягучим акцентом, который Элви считала присущим уроженцам долины Маринер, но сейчас он стал в некотором роде лаконийским.

— Расскажите о том, как гасли системы, — сказала женщина, ведущая допрос.

— Сначала была только одна, — ответил Джим. — И... групповое сознание? Консенсус? Я не знаю, как правильно это назвать. Хор. Они не особенно обеспокоились. Сперва.

Элви переключилась на внешнее. Пожилая женщина с седыми, растрепанными волосами лежала в лучах солнца. Рядом с человеческим телом лежало незнакомое Элви животное. Нечто напоминающее маленькую, насекомоподобную свинью. Сложные глаза по обеим сторонам длинного образования, похожего на череп. Значит, это хищник, и, судя по всему, умер одновременно с женщиной. Элви нашла статью об этом виде и о том, что было известно об анатомии и физиологии древа жизни Сан-Эстебана.

— Потом было еще несколько. Штуки три-четыре. И даже тогда это вызвало всего лишь любопытство, — сказал Джим.

— Что оставалось в системах? Там были тела? Или инопланетяне просто исчезли? — спросила женщина.

— Ничего похожего, — сказал Джим. — Системы просто гасли. Все равно что потерять канал связи.

— Тогда откуда они знали, что системы мертвы?

— Они все были связаны. Если кто-то отрежет вам руку, она будет мертва? Так что да, системы были мертвы.

«Потому что, — подумала Элви, — строители, или римляне, или космические медузы, световые сущности, не знали, что такое одиночество, с тех пор как научились светиться в древнем ледяном океане». Они были индивидуумами и единым целым одновременно. Суперорганизм, связанный так же тесно, как она со своими органами и конечностями. Элви нашла статью, в которой говорилось о внутренней передаче сигналов у насекомоподобной свиньи, и пробежалась по ней глазами, не погружаясь в детали.

— И они решили только на этом основании уничтожить целые системы? — спросила женщина.

— Это как срезать плесень с куска сыра. Или раковую опухоль с кожи. Они выжигали плохое место. Оно им было не нужно. Они думали, что так это прекратится.

— Что именно прекратится?

— Темнота. Смерть.

— Привет, — сказал Фаиз, и Элви остановила запись.

— Привет, — вздохнула она.

Фаиз парил в дверях ее кабинета. Он выглядел устало. Все сейчас так выглядели. Все устали.

— Спасательный дрон из Лаконии только что прошел через врата, — сказал Фаиз. — Еще пара недель, пока он выйдет на орбиту, и мы будем есть то же самое, что и сейчас, но с вкраплением других атомов.

— Хорошо. Будем надеяться, что доживем до того времени.

Она хотела пошутить. Черный юмор. На вкус слова отдавали мелом. В глазах мужа мелькнуло страдание, но он все же решил улыбнуться.

— Что слушаешь?

Элви посмотрела на вмонтированные в стены динамики, будто они могли помочь ей вспомнить.

— Э-э-э... Джеймса Холдена. Его допросы на Лаконии. Я пытаюсь получить записи, сделанные после открытия врат. Насколько мне известно, в Алигарском мусульманском университете есть архив, но я пока не добилась от них ответа.

— Ищешь что-то конкретное?

— С годами воспоминания меняются. Я просто хочу посмотреть, соответствует ли то, что он говорит сейчас, тому, что говорил раньше.

— Вдруг удастся понять, почему мы до сих пор еще живы?

— У меня есть пара теорий на этот счет.

Фаиз оттолкнулся и вплыл в комнату, ухватился за поручень и устроился рядом с женой. Светлая щетина припорошила его щеку легким снегопадом. Элви взяла его за руку левой рукой, а правой вывела на экран данные по очистке воды из системы Сан-Эстебан. График эффективности был не слишком сложным.

— И на что я смотрю? — спросил Фаиз.

— Увеличение количества солевого осадка совпадает с моментом, когда все умерли, — сказала Элви. — Похоже, механизм, который придумали темные боги, заключается в том, чтобы сделать ионные связи чуть-чуть более прочными. Это продлилось достаточно долго, чтобы отключить нейроны. Местная фауна также использует ионные каналы для передачи сигналов, хотя это больше похоже на вакуумные каналы, чем на нервы. Но они все равно прекрасно испортились. Хотя можно сказать, что этот способ не уничтожает микробиоту.

— Откуда можно это сказать?

— Вздутие. Там внутри пукают микробы.

— Совершенно жуткая история кончается туалетным юмором, и теперь я не знаю, как реагировать.

— Это не шутка. Но как только все закончилось, очистка воды снова заработала. «Аматэрасу» прошел во врата всего через несколько часов после инцидента. Все разрушения на снимках произошли, пока он добирался до посадочной площадки.

— И что это значит?

— Кажется, враг не знает, что это сработало. Вот, послушай.

Элви нашла помеченную аудиозапись и включила ее.

«Ничего похожего. Системы просто гасли. Все равно что потерять канал связи».

«Тогда откуда они знали, что системы мертвы?»

«Они все были связаны».

Элви остановила запись.

— Строители не отправились на поиски. Им это просто не требовалось, они и так были связаны. Потеряв систему, они сразу знали, что там никого не осталось. Они использовали врата, чтобы перемещать материю, когда требовалось, но это вроде того, как мы проталкиваем пищу по кишечнику. Практически бессознательно. Они этого не планировали, у них не было торговых путей. Так что, если в системе нечего было поддерживать, не было и трафика.

— Трафика?

— Как «Аматэрасу». Враг делал ход, и движение останавливалось. Что, если так враг узнавал, что ход сработал? Но в нашем случае трафик не прекратился. Я думаю, что мы для них так же сложны для восприятия и осмысления, как и они для нас. Поэтому часть того, что мы можем сделать, это портить их данные. Они чувствуют все наши случайные, несогласованные перемещения. Все равно что слышать шуршание крыс в своих стенах и травить их разными ядами, пока шум не прекратится. Прекращение шума — вот так вы узнаете, что ваши меры сработали. И поскольку мы все еще совершаем переходы через врата, они не могут знать, что яд подействовал.

— Потрясающая теория.

— Ага. Или.

— Или?

Элви переключилась на другую аудиометку. Сначала та была единственной.

— Или все это находится в пределах погрешности, и они скоро убьют нас всех. — Она не смогла сдержать отчаяние в голосе. Даже если бы смогла, Фаиз бы услышал. Слишком давно они знали друг друга. — Нужно настойчивее искать ответы.

— Еще настойчивее?

Элви отпустила его руку и потерла глаза. На ресницах осталась соль от высохших слез.

— Я поговорю с Карой, — сказала она. — Спрошу, готова ли она.

— Поговори и с Ксаном. Он просидел в камере катализатора дохрениллиард часов. И хотя он молчит, это сводит его с ума.

«Мы все сходим с ума», — пронеслось в голове у Элви, но она промолчала.

Когда Фаиз заговорил снова, осторожная жизнерадостность исчезла. В голосе слышались ужасная усталость и разбитость. Точно такие же, как у нее. Настоящие.

— Я не говорю тебе, что делать. Просто...

— Говори.

— Кортасар много лет держал их в клетке. Он проводил тесты, не заботясь об их состоянии.

— Я получила согласие Кары...

— Эти погружения меняют ее, и мы не понимаем, как именно. То, что они ей нравятся, меня вообще не успокаивает.

Элви вспыхнула, но это же был Фаиз, а ей не хватало сна и с избытком хватало продуктов распада адреналина. Вроде бы это миндальная кислота, подумала Элви, но без уверенности. Когда Фаиз продолжил, она постаралась слушать, а не просто реагировать.

— Я знаю, что сейчас нахожусь не в самом здравом уме. Мы застряли на этом корабле слишком надолго, все просто разваливаются, и это жуть как страшно. Я это понимаю. Понимаю. Но именно для этого существуют этические нормы. Чтобы, когда все становится мутным, что-то могло указать нам путь.

— Думаешь, я нарушаю этические нормы?

— Да. Я тебя люблю, но да, нарушаешь. Совершенно точно.

Фаиз сделал извиняющееся лицо.

Элви глубоко вздохнула. «Сокол» тихо гудел, будто тоже ждал, что она скажет.

— Я знаю, — сказала она.

Произнесенные вслух, слова принесли облегчение.

— И что будем с этим делать?

Элви скрестила руки на груди.

— Помнишь доктора Негилу?

— Имя из преданий старины глубокой. Она преподавала в университете Калабара?

— Я вместе с ней посещала семинары по этике. Мы читали историю о прекрасной утопической стране, где все было чудесно, просвещенно, приятно и справедливо, за исключением одного ребенка, который должен был жить в страданиях. Лишь один ребенок в обмен на рай для всех остальных.

— Я ее знаю. «Омелас».

— У нас здесь совсем не то, — продолжила Элви. — Я работаю на авторитарного диктатора в системе, где люди страдают, обманывают, убивают друг друга. Я рискую собой и своими сотрудниками, отправляя результаты исследований политическим врагам своего босса. Мы не создаем прекрасную и благодатную утопию. Если мы победим, спасенные жизни останутся той же смесью дерьма, разочарования и абсурда, как были всегда.

— Это верно.

— Ребенка в той истории принесли в жертву ради качества жизни. Если я жертвую Карой, а я признаю, что, возможно, я это делаю, то не ради качества. А если мне придется пожертвовать ей ради того, чтобы количество человеческих жизней отличалось от нуля? Это дешево. Даже если придется отдать всё, это будет выгодная сделка.

Слова тяжким грузом легли на плечи Фаиза. Он опустил голову.

— Да. Ясно.

— Если ты не можешь в этом участвовать, это нормально. Я организую для тебя транспорт на Лаконию, в Директорат по науке. Ты можешь заниматься своими исследованиями там с тем же успехом, что и здесь.

— Милая, ты же знаешь, что я так не поступлю.

— Я пойму, если поступишь.

— Не поступлю. Я просто хотел убедиться, что мы делаем то, что собирались. Если сейчас правильно делать то, что неправильно, я все равно планирую просыпаться рядом с тобой, пока мы этим занимаемся. Это и есть дело моей жизни.

Они молча парили несколько секунд, не прикасаясь друг к другу.

— Тебе надо лечь, — сказал Фаиз. — Уже очень поздно, мы оба страшно устали.

— Сейчас. Нужно отправить Трехо отчет о Сан-Эстебане, а Очида ждет перераспределения ресурсов в соответствии с новым планом.

— Ах да, и доктор Ли хотел с тобой поговорить, если найдешь время. По личному вопросу.

Элви вопросительно мотнула головой.

— Кажется, у физиков сложился дисфункциональный любовный треугольник. Возможно, им требуется внушение от босса.

— Это что, шутка?

Фаиз развел руками.

— Все, что мы совершили, мы совершили, будучи приматами. То, что мы способны на умопомрачительные чудеса, не означает, что мы перестали быть машинами для секса и убийства. Организм не меняется.

— Ладно, я загляну на мостик. Можешь сделать мне одолжение?

— Все, что угодно.

— Спасательный дрон должен был обновить меню. Посмотри, не научился ли камбуз изображать что-то похожее на сааг панир?

— Если так, он будет в каюте.

Он подплыл ближе и поцеловал ее, прежде чем отправиться в коридор. Элви снова обратилась к снимкам из Сан-Эстебана. Теперь в каждом теле она видела Фаиза. Или себя. Или Джеймса Холдена. Или Антона Трехо. Или Уинстона Дуарте.

Она начала запись.

— Адмирал Трехо. Как я поняла, Сан-Эстебан становится еще одной приоритетной задачей. Все, что могу предоставить прямо сейчас — наш обзор, некоторые предположения и мой план дальнейших действий...

За полчаса удалось записать устроившую ее версию, и она сделала копию для отправки Наоми и подполью. В этом деле они все — союзники, даже если сами об этом не знают.

К тому времени, когда она отправила свой план перераспределения средств Очиде и поговорила с Харшааном Ли о том, как не дать любовной драме на «Соколе» выйти из-под контроля, прошло два часа. Фаиз спал в их каюте. Ее ждал тюбик сааг панира, рядом — груша с чаем без кофеина. Элви поела, попила и пристегнулась, чтобы поспать.

Ей снился океан, полный акул, которые съедят ее, если она будет двигаться слишком быстро.

Кара парила в лаборатории, пока техники настраивали шапку датчиков на ее голове. Все вокруг бурлило, но Элви казалось, будто они с Карой абсолютно неподвижны. Око бури. На экранах двигались и моргали данные мозговой активности девочки, пока экспертные системы сопоставляли то, что видели сейчас с тем, что было раньше. Это называлось «нормализация». Как будто еще существовали какие-то нормы.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Элви.

Абсолютно черные глаза Кары повернулись к ней, замерли на секунду, и девочка улыбнулась. Элви хотелось верить, что улыбка была искренней. И возможно, задержка между стимулом и ответом казалась фальшивой и преднамеренной только потому, что Элви пыталась воспринимать девочку так, будто она такая же, как другие люди. Как будто она тоже примат. «Организм не меняется», — всплыли в ее памяти слова Фаиза, и теперь они казались предостережением.

Организм изменился.

Будто услышав ее мысли, Кара спросила:

— Вас что-то беспокоит?

— Я думала... о когнитивных изменениях, которым подверглись вы с Ксаном. Ты помнишь, как было раньше?

— Раньше?

Один из техников прикоснулся к проводам датчика, и на всех дисплеях загорелся зеленый цвет. Готово.

— До изменений. До всего этого, — ответила Элви.

Она не сказала «до того, как вы умерли».

— Не знаю. Наверное, как у всех. Это было так давно.

Элви заставила себя улыбнуться, пытаясь представить, где она была, когда Кара последний раз сбежала в дебри Лаконии. Кем она была, когда Кара была человеком?

— И для меня давно, — сказала она, и собралась с мыслями. — Ладно, на этот раз мы попробуем немного иначе. Нужно усовершенствовать поиск. Попытаться найти определенные ответы на вопрос том, как возникли врата. Нужно перевести БИМ из режима лекции в режим вопросов и ответов. Если сможем.

— Из-за Сан-Эстебана?

Элви поискала ответ помягче, но не нашла.

— Да.

— Я могу попытаться, — сказала Кара. — Только не знаю, понравится ли ему.

— Если что-то пойдет не так, скажи только слово, и мы тебя вытащим. Я буду следить за твоим уровнем стресса. Если станет плохо, даже если не сможешь говорить, я увижу. Ладно?

— Я смогу. Я этого хочу.

Элви взяла девочку за руку. Она казалась такой тонкой и хрупкой.

— Я тоже.


Интерлюдия. Спящая

Спящая сознательно проваливается в сон, плавно, все глубже и глубже, слой за слоем погружается в бездну. Она триедина, но одного по-прежнему не хватает, а сон говорит ей о распространении в пустоте и о звездном свете, и о клетках, о разуме, о мерцании, притягивающем, как песни и поцелуи, которые и есть свет. Кто не чувствует зова звезд, выпадает из сна, остальные растут и мудреют, становятся шире и полнее океана. Им уютно в вакууме, где их греет только собственный тлеющий жар.

Да, она видит сны, она словно плывет по течению. Но врата? Как возникли врата?

А праматери беззубо шепчут: посмотри сюда, и я все тебе расскажу. Посмотри сюда, здесь свет становится всем, посмотри, как свет обучается мыслить.

Да, и снова да, но как же врата? Тьма? Как настал конец?

Свет преломляется, как в стеклянной бусинке, которую старуха протягивает на ладони ребенку. Посмотри, на что способен свет! Каким насыщенным он может быть! Разве это не чудесно, разве не прекрасно? Разве ты не хочешь поглотить его целиком, чтобы он мог поглотить тебя, расширяя-сжимая всю полноту цветения?

Но врата. Врата. И нечто в конце.

А праматери улыбаются, улыбаются и кивают, и опять улыбаются. Сон меняется, как удар в лицо. Все богатство света преломляется, появляются дыры в спектре. Бесконечные дыры, больше тьмы между светом, который больше, чем свет. Спящая задыхается. Реальность врывается в нее, словно приступ рвоты, как припадок или оргазм, а праматери держат стеклянную бусину — ее голову — и она готова взорваться.

— С ней точно всё в порядке? Не пора ее вытащить?

— Еще нет.

А во сне свое место занимает новая физика. Да-да-да, обезьяны начинают с дуги камня, летящего в воздухе, они всё узнают не так, как спящая во сне — это тот, что в синем. Свет приходит плавно, с лаской воды и соли, у него иные начало и продолжение, и другая насыщенность, с ногтями в трещинах между этим и вечным снаружи.

Смотри, смотри, как все когда-то происходило, говорят праматери. Смотри, и все повторится. Раскололась холодная крыша мира, и возникли звезды. Точно так же разрывается вакуум, и показывается внешняя реальность, более старая, более необъятная.

Тело Бога. Небеса, где все ангелы ненавидят нас.

Спящая ощущает дрожь, ощущает потерю контроля над мочевым пузырем и кишечником. Не буди меня, не буди меня, нет.

Ты же хочешь знать.

Новая физика порождает новые проблемы, а проблемы пробуждают новые сны. Второй всплеск, расцвет жизни, на сей раз более обширной. Инструменты – это всего лишь инструменты, служащие для того, чтобы быстро внедрить жизнь туда, где она расцветет и когда-нибудь вернется с дарами для праматерей, которые ее породили. Бесконечно терпение тех, кто чрезмерно холоден, слишком медлителен и слишком огромен, чтобы когда-либо умереть, слишком непредсказуем для того, чтобы время его коснулось. В дыры светового спектра выдувается пузырь, и, как поцелуи, тысячи, тысячи и тысячи семян разлетаются к поющим звездам. А потом...

Спящая трепещет. Тело где-то начинает отказывать, и она ощущает, как под ней разверзается нечто более глубокое, чем сон. Все, что начинается, когда-то закончится, и конец уже покашливает в коридоре. Заберите меня отсюда. Вытащите, вытащите меня.

«Что это?» — говорит синий. Спящая отбивается, но это больше не ее сон. Праматери что-то щебечут и разбегаются, тянут ее тысячей пальцев. Эхо говорит: «Извини. Не хотелось тебя в это втягивать. Просто попытайся расслабиться». Но оно говорит не с ней.

Ядро огромного атома, пылающий часовой механизм в его сердце. Энергия миллиона солнц, полученная из древней вселенной. «Да-да-да, — говорит синий. — Теперь я понимаю. Покажи мне, как всё происходит, и праматери это сделают».

Ее хватают.

И вытаскивают.

А синий кладет ей на голову мягкую руку и ласково удерживает под водой. Система отключается, и небольшое количество из квадриллионов голосов умолкает. Сотня систем. Они идут на войну, война проиграна, но мне показывают, где зарыто оружие. И праматери всё сделают играючи.

«Да, — говорит синий. — Да. Вот это и было мне нужно. Спасибо».


Глава двадцать первая. Танака

Девчонка на экране была одета в нечто вроде военной формы, держалась с нарочитой военной выправкой, а говорила официальным тоном, который, видимо, должен звучать властно.

— Я принимаю предложение адмирала Трехо и разрешаю одному эмиссару с вашего корабля войти на станцию «Драпер» и забрать Терезу Дуарте, — сказала Джиллиан Хьюстон. — Как только передача состоится, «Ястреб» и «Деречо» должны уйти из системы Фригольд, пока мы не придем к окончательному соглашению о дальнейших действиях.

— Ну и ну, — произнесла Танака. — Мы должны уйти.

— Да, сэр, — отозвался Мугабо. И спустя секунду добавил: — А выглядит она совсем зеленой.

— Еще молоко на губах не обсохло. Поверить не могу, что мы так долго не могли выследить девчонку, которая до сих пор спит со своим плюшевым мишкой.

— Полагаю, «Штормом» до последнего момента командовал марсианин, пока они не напали на Лаконию.

— А во время нападения командовала Нагата, — сказала Танака, наклонив голову. — Тогда почему сейчас с нами говорит не она?

— У меня нет правдоподобных теорий, — признался Мугабо, хотя Танака на самом деле говорила не с ним.

Трехо придумал смелый план, в этом ему не откажешь. Но, как и у всех смелых планов, в нем было одно слабое место. Если Нагата согласится с условиями, Трехо позволит ей командовать, пока не нарастит утраченную силу. А если окажется, что Дуарте невозможно контролировать, вероятно, придется даже оставить ее номинальным руководителем на вечные времена. Это был элегантный способ положить конец войне — отдать врагу видимость власти, но оставить истинные бразды правления себе, а потом наблюдать, заметит ли она.

Если бы она не согласилась и послала ответ с отказом, были еще открыты двери для дипломатии. А дипломатия предоставляет возможность выудить у врага больше информации. Или враг выудит информацию у тебя. Танака не любила дипломатические игры, но разбиралась в них.

Однако нынешнее положение было чем-то средним. С одной стороны, предложение приняли, якобы от имени подполья, но говорила не Нагата. Переговоры об условиях, но не самых главных. Однако Танака уже получила важные данные: точное местоположение секретной базы подполья и подтверждение, что «Близкий шторм» или, как минимум, его командир, находится там. Наверняка там же и Тереза Дуарте. Девчонка-капитан вела себя так, как будто Тереза там. Наверняка так и есть. Прошедший из Нового Египта через врата корабль очень похож на «Росинант». И он направился к спутнику, где находится вражеская база. А если «Росинант» там, наверняка там Джеймс Холден и Наоми Нагата.

Если бы ответила Нагата, ничто не предвещало бы подвоха.

Но он здесь явно был.

— Я лично этим займусь, — сказала она. — Лечу за девчонкой.

Если она и ожидала от Мугабо возражений («В прошлый раз с вами был отряд морпехов, и вы все равно оказались на волоске от смерти, сэр»), то он ее разочаровал. Однако разочарованной она себя не чувствовала. Скорее, ее это позабавило.

— Прикажите Боттону вести «Деречо» на сближение с нами, — сказала она — Если после всего мы все-таки улетим, будет похоже на жест доброй воли. Если придется драться, пусть будет поблизости.

— Есть, — ответил Мугабо. — Не хочу менять тему, но вы видели рапорт о Сан-Эстебане?

— А что там?

Теперь едва заметная улыбка Мугабо стала меланхоличной. Из него вышел бы хорошей официант. Такое слегка смущенное лицо как бы говорит клиенту, что фирменное блюдо заведения уже закончилось. Танака встретилась с ним взглядом.

— Той операцией занимаются другие. А у нас есть свое дело. Если появится Мессия, он найдет нас за работой. Все понятно?

— Яснее ясного, сэр.

— Если я понадоблюсь, то буду в арсенале.

Танака не взяла с собой бронекостюм для быстрой разведки, о чем сильно сожалела. На «Ястребе» имелся штурмовой бронекостюм последнего поколения, но, пока он лежал на палубе в ожидании, когда она закончит последние приготовления, костюм и близко не был похож на элегантный «Сталкер». В обеих руках были встроены пулеметы Гатлинга для высокоскоростной стрельбы мелкокалиберными разрывными патронами. К левому плечу крепился встроенный гранатомет на случай, если пара пулеметов не справится с задачей.

Да и сам костюм, по сути, был оружием. Надев его, Танака могла расплющить машину. В лаконийской силовой броне оторвать человеку руку или ногу — плевое дело. Костюм предназначался для штурма дверь за дверью, коридор за коридором. Вершина лаконийской инженерной мысли, а если в костюме будет Танака, она может разделаться с военной базой вроде станции «Драпер» в одиночку. Пока не попадет под обстрел ОТО.

Танака медленно и методично проверяла контрольный список дел, который за много лет впечатался в мозг. А когда закончила финальную подготовку силовой брони, погрузилась в размышления о предстоящей схватке. Если она будет.

Танака была готова к схватке.

Она прошлась языком по дыре на месте зубов и отвратительному шраму с внутренней стороны щеки. Рана больше не болела, но Танака ощущала странную гладкость не до конца заживших порезов в том месте, где пуля Холдена разорвала половину лица. Рана зудела, но не физически.

Но Танаку мучили и физические раны. Голова по-прежнему болела, если спать в неправильной позе. И даже после полной регенерации щеки все равно не будут прежними. Отсутствующая кость нарастет только через несколько месяцев, а зубы — еще позже. Некоторые люди, даже в лаконийской армии, и с меньшими травмами претендовали на повышенную пенсию. Но это еще не самое худшее.

Страшнее всего — позор.

Танака принадлежала к верхушке лаконийской армии. Одинокий стальной атом на острие копья. Опытная, профессиональная и в прекрасной форме, несмотря на возраст. Она отправилась на простейшее задание, с целым штурмовым отрядом за спиной, а Джеймс Холден надрал ей задницу. И Танака понимала почему. Она осторожничала, чтобы уберечь девчонку, а он — нет. Она старалась не задействовать боевой корабль вблизи гражданских, а он — нет. Она могла бы дождаться, пока девчонку оставят в школе, но пошла на разумный риск, просто ситуация обернулась не в ее пользу. Танака сделала все правильно, комиссия по расследованию и бровью бы не повела. Но она проиграла, а он — нет.

Танака набила патронташ смесью разрывных и бронебойных патронов для пулемета в правой руке. Когда она зарядила его, раздался приятный металлический щелчок. Убей их всех или не убивай никого.

Если во время передачи начнется заварушка, Танака точно знала, в кого стрелять первым делом.

Она велела Мугабо оставить «Ястреб» достаточно далеко от спутника, чтобы у них было время уклониться от выстрела из рельсовой пушки, а потом с помощью внешнего двигателя штурмовой брони спустилась на поверхность в заданной точке. Небольшой скальный выступ, покрытый льдом, скрывал вход в шлюз от кораблей на орбите, но на поверхности был четко виден. Внешняя дверь была открыта — ее ждали.

Станция «Драпер» была всего-навсего ледяной пещерой, залитой изоляционной пеной, и находилась на крохотном спутнике лишь с намеком на гравитацию. Она напоминала, скорее, не военную базу, а пиратскую станцию на Поясе. Сама мысль о том, что адмиралу Трехо, крупному военачальнику и лидеру страны, приходится вести переговоры с этими жалкими мятежниками, выглядела оскорбительной.

— Я вхожу, — передала она по радио Мугабо.

— Понял, сэр. Мы на связи.

Танака хмыкнула и закрыла канал. Несколько секунд спустя она прошла через шлюз в большой зал с оборудованием. Вдоль стен стояли шкафчики и полки со скафандрами. Потолок был покрыт той же дерьмовой изоляционной пеной, что и стены, но на полу — металлическая решетка, и Танака включила магнитные ботинки.

В зале ее ждали пятеро. Все при оружии.

— Я Джиллиан Хьюстон, — сказала женщина, стоящая в центре.


На ней был простой рабочий комбинезон без знаков различия. Четверо рядом с ней держали винтовки, как своего рода почетный караул.

— Полковник Алиана Танака из лаконийской морской пехоты.


В процессе обмена пленными существуют определенные ритуалы, и Танака решила их придерживаться, пока девчонка не окажется у нее в руках.

Джиллиан Хьюстон, похоже, смутило, что Танака замолчала. Повисла неловкая пауза. Джиллиан откашлялась. Танака посмотрела на шлемный дисплей — разного рода тепловые и визуальные датчики и радар бронекостюма построили карту внутренней части станции. Электромагнитный датчик, способный определять местоположение людей по сердцебиению, также показал, где находятся люди в пределах его радиуса действия.

— Трехо сказал...

— Адмирал флота Антон Трехо, — вмешалась Танака, и голос из встроенных динамиков бронекостюма раскатился эхом, отразившись от стен.

Лицо Джиллиан стало суровым. Пусть она совсем еще зеленая, но явно не любит, когда ее поправляют. Даже стоя лицом к лицу с Танакой в боевой броне, она совершенно не растерялась. Лишь ускоренное и неровное сердцебиение выдавало нервозность.

Танака подождала, наблюдая, как напряглись охранники. Похоже, Джиллиан решила вынудить Танаку говорить первой. Игра мускулами. Ну ладно. Бронекостюм доложил, что в основном закончил создание карты станции, и отметил местоположение всех людей в радиусе семидесяти метров. Танака выключила внешний динамик и сказала:

— Огонь разрешен. Танака.

Оружие бронекостюма с щелчком вышло из безопасного режима, и звук снова раскатился эхом. Охранники нервно переглянулись.

— Адмирал флота Трехо, — сказала Джиллиан, все-таки первая нарушив молчание, — гарантировал, что, если мы отдадим вам девочку, все лаконийские силы уйдут из системы Фригольд и не станут атаковать. Он дал слово.

Танака снова включила внешние динамики.

— Я не вижу Терезу Дуарте. Где она?

— Прежде чем я ее отдам, мне нужны более четкие заверения в том, что вы ведете честную игру.

— Это что, новые требования по ходу дела? — спросила Танака.

— Мне нужны более четкие заверения, — повторила малявка Хьюстон.


Явно дошла до конца сценария.

— Где Нагата?

— Простите?

— Адмирал сделал предложение Наоми Нагате. Вы — не она. Терезы Дуарте здесь нет. Что вообще происходит?

Хьюстон вздернула подбородок, как будто Танака ее в чем-то обвинила.

— Наоми Нагата руководит действиями гражданской части подполья. А я командую «Близким штормом», и потому военные решения принимаю...

— Чушь собачья.

— Мне не нравится ваш тон.

Вот оно. Дипломатия не сработала в Новом Египте. Жизнь — это риск, и Танаку слегка опьяняло понимание, что, даже если все пойдет кувырком, для нее лично это не будет иметь последствий.

Она не застрелит девчонку Дуарте. И они тоже вряд ли будут. Что-то может произойти только по случайности, но даже если девчонка словит пулю, то с большой вероятностью поправится.

Как только начнется стрельба, они попытаются эвакуировать пленницу, на такой случай у Танаки наготове стояли два корабля, чтобы обезвредить врага. Вывести Терезу с базы — скорее всего, самый безопасный для нее путь.

Танака осознала, что уже долго не отвечает. Сердцебиение Джиллиан Хьюстон участилось, отражая ее нетерпение.

Что ж, так тому и быть. Или любезничать с врагом, или делать очевидное.

— А знаете, у нас ведь тоже есть бронекостюмы, — сказала Джиллиан, указывая на ее броню. — Но мы не надели их в качестве жеста доброй воли.

— Даже если бы надели, это роли не играет.

Катись оно все к чертям.

— Ладно, — сказала Танака, по очереди заглянула в глаза всем четырем охранникам, и касанием пальцев к перчаткам определила их как мишени. — Я сама за ней схожу.

— Нет... — начала Джиллиан.

— Огонь, — приказала Танака.

Оба рукава бронекостюма прицелились гораздо быстрее и точнее, чем она смогла бы вручную. Как только пулеметы встали в одну линию со стоящими по краям охранниками, они выпустили короткую очередь из пяти разрывных, снеся головы. Рукава тут же встали в новую позицию и выстрелили во второй раз. Два человека рядом с Джиллиан исчезли из поля зрения. Все это заняло меньше полутора секунд.

Помещение заволокло дымом, и по залу еще раскатывался грохот пулеметов, когда Джиллиан Хьюстон развернулась и рванула по коридору за своей спиной. Танака лишь смотрела ей вслед. И пока смотрела, она сотню раз могла бы превратить девчонку в дергающуюся и окровавленную тряпичную куклу.

— Отследи ее, — велела она бронекостюму, и учащенное сердцебиение Джиллиан Хьюстон получило специальную метку на шлемном дисплее. Если Хьюстон и впрямь командует базой, она точно знает, где девчонка. Только Тереза Дуарте, ценная заложница, могла сохранить им жизнь. А тем временем у Танаки были другие дела.

Неспешной походкой она двинулась вслед Хьюстон по коридору, магнитные ботинки крепко удерживали ее на полу. А вокруг с бешеной скоростью бились сердца мечущихся в панике обитателей станции. Ну и ладно. Ее план не нужно было держать в секрете. Пусть мятежники подготовятся. Пусть вооружатся и окопаются. Все это не играет роли. Пусть защищают свой последний оплот, как мечтают романтики. Оплот все равно окажется последним.

Она оказалась на перекрестке коридоров, и бронекостюм предупредительно запищал за несколько микросекунд до того, как на нее обрушился шквал пуль слева. Бронекостюм отметил три цели, все с легким автоматическим оружием, скрываются за импровизированной баррикадой. Танака тронула кончиком пальца перчатку, и левый рукав костюма вздернулся и трижды выстрелил. Из-за укрытия выплыли три изрешеченных тела, разбрызгивая в воздух шарики артериальной крови.

Счетчик боеприпасов левого пулемета отсчитал еще пятнадцать патронов. Танака отметила это без тени тревоги. В обоих пулеметах был полный боезапас. Хватит на всех. А если нет... Что ж, этот вариант был грязнее, но не лишен привлекательности.

— Мы с легкостью могли это сделать и в Новом Египте, — сказала она, представляя Нагату, Холдена и их команду. — Сами напросились.

При этих словах она улыбнулась, и натянутая рана на щеке сложилась в перекошенную гримасу. Но болело не слишком сильно.

Танака двигалась по станции, коридор за коридором, метр за метром. Первым делом она направилась к большому скоплению бьющихся сердец. Понадеявшись, что в центре сопротивления найдет героев с «Росинанта», но ошиблась. Борцы сопротивления сражались упорно и храбро, надо отдать им должное. Они шли в бой, не заботясь о собственной жизни, и некоторые контратаки были довольно хитроумными. Хотя, поскольку ее неистовство не предвещало, что сдача в плен приведет к спасению, она вела бы себя на их месте в точности так же.

Куда бы они ни шла, детектор сердцебиения улавливал в радиусе семидесяти метров новых людей, прячущихся или готовых сражаться. Танака шла к ним и раз за разом предлагала амнистию, если они сложат оружие и отдадут девчонку. Не сказать, чтобы она ожидала от них такого. И вряд ли перестала бы стрелять, если бы они согласились.

В какой-то момент Танака поняла, что потеряла след от бьющегося сердца Хьюстон. Она на секунду остановилась, но только на секунду. Завернув за угол, она оказалась в самом большом герметичном зале и сосредоточилась на шлемном дисплее, разыскивая на карте места, где мог пришвартоваться корабль. Это было огромное пространство больше сотни метров в длину и десяток в высоту, заставленное контейнерами с припасами и запчастями. Тайная сокровищница революционного подполья. Все украдено у Лаконии.

Бронекостюм предупредил, что сзади к ней приближаются трое, и когда она взглянула на дисплей, там появился вид сзади. Три астера толкали тележку с массивным баллоном сжиженного газа. Танака только начала разворачиваться, когда один астер стукнул по баллону, и тот полетел в нее как таран.

«Ого», — успела подумать Танака, когда импровизированный снаряд сшиб ее с ног, подкинув в воздух.

Она отключилась всего на мгновение, но когда пришла в себя, в бронекостюме вспыхивало с полдюжины предупреждений. Она почти на полметра врезалась в покрытую пеной стену ангара. Импровизированный снаряд из кислородного баллона прижимал ее к стене, так что она стояла прямо.

Бронекостюм предупредил о потере контроля над вторичным приводом верхней части корпуса и тридцатипроцентном заряде аккумулятора, а потом занялся ликвидацией протечки. Кроме того, у нее было сломало четыре ребра и вывихнуто левое плечо. Танака включила медицинский модуль, и бронекостюм вколол ей полную дозу обезболивающих и амфетаминов. Она даже почти гордилась своими врагами. Прекрасная работа, малята. Отличная попытка.

Три астера осторожно приближались. После попадания снаряда Танака не шевелилась, и они, несомненно, надеялись, что дело сделано. Один астер держал в руке портативный плазмотрон. Видимо, собирался вырезать ее из костюма и добить, чтобы наверняка.

— РПГ, — сказала она, посмотрев на мужчину в центре.

Бронекостюм поднял над плечом гранатомет и прицелился. У трех астеров была лишь секунда, чтобы вытаращить глаза от удивления, а потом граната калибра двадцать миллиметров врезалась астеру в корпус и превратилась в облако шрапнели, способной убить все вокруг в радиусе десяти метров.

Часть осколков брызнула на щиток ее шлема с таким звуком, будто по металлической крыше забарабанил град. Через полсекунды за шрапнелью выплеснулись кровь и мозги.

— Получайте, говнюки, — сказала Танака и правой рукой отбросила с груди кислородный баллон. Бронекостюм с честью выдержал его вес, и через несколько секунд она уже снова стояла на своих двоих, не чувствуя боли, взбудораженная лекарственным коктейлем в венах.

— Предлагаю сделку! — выкрикнула она, установив динамики бронекостюма на полную громкость, так что все, находящиеся в ангаре, вероятно, на время оглохли. — Я сохраню жизнь тому, кто отдаст мне Терезу Дуарте. Только этот человек сможет выйти отсюда целым. Если она у вас, лучше будьте первым, кто ее приведет. Потому что все остальные сдохнут.

Глава двадцать вторая. Джиллиан

Джиллиан сразу же поняла, что ей крышка, едва лаконийка вступила на базу. Она пыталась убедить себя, что это нервы, и переговоры пройдут, как было обещано, но в глубине души уже знала, что нет.

Скрючившись и опустив голову, она притаилась во вспомогательном коридоре. Через ткань рубахи сочилась кровь, и от этого порез на ребрах казался серьезнее, чем на самом деле. Издалека донесся усиленный эхом голос лаконийки, но Джиллиан разобрала только несколько слов. Дуарте. Первым. Сдохнут. Левой рукой она извлекла из кармана ручной терминал и с выдержкой, которой всегда гордилась, пробежалась по меню. Ей хотелось заняться заключенными лично, но вместо этого она открыла соединение.

— Джиллиан? — спросил Камал.

Хотя связь была только голосовая, Джиллиан представила его встревоженное лицо.

— Я совершила ошибку, — сказала она и нажала «наддув». Шипение воздуха, врывающегося в коридор за их комнатами, звучало так громко, что слышно было по связи. — На лаконийке была штурмовая броня. Вероятно, она за мной гонится.

— Ты цела?

Господи, в этом весь Камал. Джиллиан заперла его в камере, объявила себя главой подполья, привела на базу врагов — а Камал беспокоится, все ли с ней в порядке.

— Я получила по заслугам, — сказала она. — Глупость должна причинять страдания. Тащи своих людей на корабль и убирайтесь отсюда.

— Где нам взять оружие? Можешь провести нас...

— Забирай своих, и улетайте, Камал. Чтобы удирать со всех ног, оружие ни к чему, а вам нужно удирать со всех ног. Я вас прикрою.

Она слышала позади него голоса остальных — Нагаты, Холдена, черноглазого монстра, девочки. По одышке Камала она понимала, что они бегут.

— А когда поднимемся, нас встретит пара кораблей Лаконии?

— Да. Один уже здесь, и один на подходе.

Пауза. Может быть, он думал. Может быть, бежал.

— Ладно.

— Свяжись со мной после взлета. Постараюсь облегчить его вам, насколько смогу.


Она разорвала соединение, и кусок стены за спиной разлетелся на куски. Ее обнаружили.

Опустив голову, Джиллиан подалась вперед в полубеге-полускольжении на микрогравитации базы. Воздух вокруг нее осы́пало градом пуль, Если бы лаконийка хотела убить ее, Джиллиан уже была бы мертва. А сейчас цель врага — напугать, обездвижить. Она этим воспользовалась.

Лицо горело от стыда и ненависти. От стыда за себя и от ненависти к врагу. И от страха тоже, но она не собиралась давать ему волю. Это после — если оно наступит.

Джиллиан добралась до Т-образного перекрестка и, схватившись за поручни, развернулась, уводя врага от Камала.

«Ну, гонись за мной, гадина, — думала Джиллиан. — Попробуй, возьми меня».

Станция «Драпер» — маленькая, но это ее дом. Джиллиан могла с закрытыми глазами ориентироваться здесь в любом месте, как на ранчо, где выросла. На ручном терминале загорались красным тревожные предупреждения и сообщения о сбоях — некоторые от персонала станции, некоторые от автоматизированных систем. Тревога расползалась по базе, как адреналин в крови. Меньше часа назад Джиллиан бросилась бы разбираться с каждым предупреждением. И сейчас в глубине сознания опасалась, что придется делать все это позже. Но при этом сознавала реальность. Это тоже оставлено на потом.

Продолжая бежать, она вызвала панель экстренной связи и нажала на кнопку включения прямой трансляции экипажу «Шторма».

— Станция «Драпер» атакована изнутри. Подготовьте «Шторм» к срочному вылету через... пять минут.

Но она не получила ответа.

Позади неё лаконийка кричала что-то о Терезе Дуарте, но Джиллиан слышала в этом громком механическом голосе только удовольствие. Мысленно она была уже далеко. Вверх на два уровня, и дальше туннель, поворот, ведущий к ангарам. Если ей удастся вырваться вперед, туннель защитит ее от вражеских пуль. Она добралась до лестницы, с трудом поднялась на следующий уровень и захлопнула за собой люк. Врага он задержит в той же степени, что и рисовая бумага, но смысл был не в том, чтобы остановить. Просто задержать. Выиграть несколько лишних секунд для Камала и для себя.

Лаконийка ненадолго отстала, будто отвлеклась на что-то. Когда Джиллиан почти прошла длинный участок туннеля, позади раздался взрыв выбитого люка, а за ним все ближе слышался скрежет брони. Джиллиан остановилась и свернула направо. Переход к шлюзу «Шторма» находился на два уровня ниже, но она не могла ждать, пока доползет лифт. Еще на ходу она нажала кнопку отмены, и когда подошла, двери шахты были уже открыты.

Она бросилась вниз, но получалось не быстро. За спиной стреляли — в бой вступили остатки сил обороны станции «Драпер». Люди, которых Джиллиан знала, за которых несла ответственность, погибали из-за того, что она решила обменять девчонку Дуарте, а не дожидаться, пока сожгут всю планету. На столах с высокими ставками ошибки обходятся очень дорого, а у Джиллиан было много фишек.

Опустившись на два уровня, она оттолкнулась ногами от задней стенки и вплыла в проход к шлюзу. Внешний люк «Шторма» был уже открыт в ожидании. Джиллиан ворвалась в корабль и поспешно нажала кнопку «закрыть». В коридоре показалась боевая броня. Внешний люк «Шторма» начал закрываться, крик врага, усиленный лаконийским бронекостюмом, ощущался почти как боль.

К Джиллиан метнулась реактивная граната, и время, казалось, замедлилось. Темная граната с огнем позади напоминала корабль со шлейфом от двигателя. Джиллиан отпрянула, словно это могло ее спасти. Люк с шипением закрылся и сейчас же загудел будто гонг. Вероятно, обшивка «Близкого шторма» была единственным объектом на станции, который лаконийцам не под силу пробить. Еще четверть секунды — и граната разорвалась бы у колен Джиллиан. Но об этом тоже потом.

— Мостик, говорит капитан Хьюстон. Доложите.

Когда внутренний люк шлюза открылся, в ее ручном терминале зазвучал голос Каспара.

— Двигатель подготовлен, но отсутствует часть экипажа.

— Уже слишком поздно. Теперь нет возможности их забрать. «Росинант» взлетел?

— Нет, еще в доке.

«Черт возьми, где же ты, Камал?» — подумала она.

А в ручной терминал сказала:

— Готовься к вылету.

— Есть, капитан, — ответил Каспар, и она услышала страх в его голосе.

По дороге к лифту она просмотрела отчет службы безопасности. Восемнадцать высокоприоритетных оповещений отмечали путь лаконийки от места, где она в первый раз открыла огонь. Временны́е коды взломанных дверей и сообщений о стрельбе прорезали пространство и время как червоточина дерево. Джиллиан попыталась прикинуть, куда могли пойти Камал и его товарищи. Поступил новый сигнал тревоги, но на этот раз не от системы. Станционная охрана запрашивала, каков план. К горлу подступил ком, Джиллиан не знала, что отвечать. Станция в опасности, и это ее вина. Ей в какой-то момент показалось приемлемой сделка — одна пленная в обмен на тысячи жизней гражданских — и вот к чему это привело. Вскрытие и подробный анализ своей ошибки она тоже оставила на потом.

— Камал, где вы? — спросила она, и ужасные полсекунды опасалась, что он не ответит.

Но микрофон щелкнул и зашипел. Камал ответил, тяжело дыша на бегу.

— Возле водяных баков. Направляемся к доку.

— Добирайтесь туда и летите, — сказала она. — Я расчищу путь.

Когда она наконец попала на мостик, Каспар уже ждал в кресле. У панели связи пристегнулась в кресле Аманда Фейл, а Наташа Ли взяла на себя панель управления оружием, хотя сидела на своем обычном месте. Остальные кресла-амортизаторы были пусты. Джил уселась в то, которое занимала после ухода Драпер. И впервые ощутила себя не на своем месте. Неожиданно кресло стало слишком большим для нее.

— Запуск по готовности, — приказала она. — Ли, бери «Ястреб» на прицел, как только выйдем из дока.

— Подбить или уничтожить?

— Убить его на хрен.

«Шторм» под ней тронулся с места, наклонил ее кресло-амортизатор, а потом вжал в него, покидая дом — как сейчас понимала Джиллиан, в последний раз.

Позади горела станция «Драпер».

Вся ирония в том, что Камал ей даже не нравился. Никогда. За поддельным добродушием старичка всегда слышалась насмешка над людьми вроде Джиллиан. Она не забыла об угрозе, с которой на Фригольд когда-то пришел «Росинант», и о том, как они забрали отца. Может быть, в глубине души она не простила этого Камалу. Или просто пытается сейчас найти паршивое оправдание, потому что стыдится того, как все вышло. Брось монетку и выиграй.

«Шторм» ударил дважды, из пусковой установки вырвались две торпеды. На экране Ли они выглядели двумя крошечными точками, несущимися к ромбу мишени, над которым плавало название «Ястреб». «Деречо» был того же класса, что и «Шторм», но имел преимущества — свежий ремонт, пополнение боеприпасов, знания и опыт его создателей. «Ястреб» меньше, и он получил повреждения в Новом Египте.

Джиллиан переключилась на тактическую карту системы Фригольд. Ее необъятность упорядочивалась крошечным диском солнца. Схематичное отображение, но полезное. Вот врата. А здесь — корабли подполья в этой системе — полдюжины горнодобытчиков и один допотопный ледовоз. Ни один из них не готов к полномасштабному бою. А вот — «Шторм».

Она видела корабли врага, нацелившиеся на нее и на станцию «Драпер», индикаторы двух своих домов — базы и корабля, — все еще расположенные так близко, что перекрывали друг друга. Джиллиан до боли прижала кончики пальцев к губам. То была ее планета, ее семья, все, с кем она вместе росла и кого эти твари собрались сжечь дотла. Дальше были планеты системы Фригольд, лишенные жизни.

Здесь, на карте, была проблема. Если Джиллиан удастся ее решить, может быть, она выживет, если нет — умрет.

— Статус «Ястреба»? — спросила она.

— Подбирается к нам. Уничтожил первые две торпеды и сейчас находится вне зоны поражения.

— Будь любезен, изложи мне план уклонения от «Деречо», — попросила она.


Каспар с Фейл обменялись взглядами. Они знали — если Джиллиан становится вежливой, значит, дело плохо.

— Если рванем вперед на полной тяге, — ровным голосом сказал Каспер, — они смогут выпустить ракеты дальнего действия через восемнадцать часов и пятнадцать минут. С этого момента вариантов мало.

— Каков статус станции «Драпер»?

— Связи с ней нет, капитан, — ответила Фейл.

Джиллиан ощущала присутствие Бобби Драпер. Не как дух или призрак — как воспоминание. А ее усмешка, давно погасшая, могла быть приговором идиотской ошибке Джиллиан, или шуткой Всевышнего, или, может быть, и тем и другим сразу.

Если «Росинант» не выберется — если Камал, Нагата и все остальные погибнут на месте — тогда возможны разные варианты. Предположим, эта лживая представительница Трехо выживет, это значит, что одному из их кораблей придется остановиться и подобрать ее. Если это будет «Ястреб», он отстанет и даст «Шторму» фору. Если же за Танакой вернется «Деречо», значит, «Ястреб» продолжит бой в одиночестве, а его, как считала Джиллиан, можно победить. И тогда ей удастся сбежать.

С другой стороны, Фригольд не сможет сбежать. А когда она уничтожит один из вражеских кораблей, погонится ли «Деречо» за ней или же повернет назад, покарает подполье и сравняет с землей колонию? Сможет ли помешать ему хоть один из оставшихся кораблей подполья? Вот если бы удалось втянуть лаконийский эсминец в бой одновременно и с ней, и с остатками ее сил... Да, тогда ледовозу не выжить, но возможно, на пределе сил ей удастся выиграть эту схватку. А оставшись один на один с врагом, «Шторм», пусть даже и поврежденный...

— Ничего, капитан, — сказал Каспар, и Джиллиан подняла на него взгляд. Ее губы онемели под прижатыми к ним пальцами, а она и не замечала. На лице пилота было написано сочувствие. — Ничего. Мы же понимаем.

Джиллиан подавила желание отстегнуться, подойти и ударить его. Обругать. Задать трепку, хоть как-нибудь. Если они это переживут, у нее будет с ним разговор, неприятный и долгий — о морали и доверии своему командиру, но это потом. А сейчас надо действовать.

— «Росинант» ушел со станции «Драпер», — доложила Фейл. — У них получилось.

На дисплее появилась третья иконка, наложилась поверх «Шторма» и станции «Драпер», словно все они объединены в одну группу.

— Дай мне узкий луч, — приказала Джиллиан.

Через несколько секунд на экране появился Камал. Джиллиан рассматривала его лицо, так хорошо знакомое — темная кожа век, белизна щетины на шее и подбородке, морщинки от улыбки в уголках губ. Если он и напуган, то не показывал этого.

— Как у вас дела? — спросила Джиллиан.

— Все на корабле. Девочка и собака тоже. Было тяжелее, чем хотелось бы, но мы справились.

— Раненые есть?

— Мы все целы.

Карта системы у нее на экране обновилась, но ни один из значков не сдвинулся с места. «Росинант» — всего лишь одна фигура на этой доске, однако он изменил всю логику происходящего. Теперь Джиллиан ясно видела изъяны в собственных планах и свои ставки в этой игре. Отчаяние ощущалось почти облегчением.

— Понятно, — выдохнула она. — Держите курс к вратам. Я выиграю для вас столько времени, сколько смогу. Скажи Нагате, что я сожалею.

— Она со мной рядом, и если ты...

— Нет, — отрезала Джиллиан. Сделай это вместо меня.

Она сбросила соединение, глубоко вдохнула и медленно выдохнула, а потом проверила текущее состояние. «Деречо», набирая скорость, рванул за ними — ведь теперь в игре Тереза Дуарте. «Ястреб» тоже перемещался, явно снова собираясь ударить по «Росинанту». Свести счеты. Значит, выбор цели несложен.

— Держи нас между «Ястребом» и «Росинантом». Столько g, сколько надо, — уверенно и спокойно приказала она. Когда «Шторм», как и кресло, качнулся под ней, и тело отяжелело от перегрузок, она продолжила: — Как это повлияет на возможность поражения от «Деречо»?

— Продолжительность эффективного ракетного поражения «Деречо» составит около двух часов — если он останется на нынешнем курсе. Сменим курс — выйдем из зоны досягаемости через пятнадцать минут, если резко не затормозим, или не затормозят они.

— Смена курса не вариант, — сказала она. — Будет бой.

Она окинула взглядом палубу. На лицах команды не видно потрясения. Поднимая корабль, они уже знали, что шансов вернуться назад немного.

— Открыть огонь из ОТО по их траектории?

— Побереги боезапас, Ли, — ответила Джиллиан. — Мы не перестанем стрелять, пока есть хоть один патрон, но еще рано начинать.

— «Росинант» взял курс на врата, — сказал Каспар.

Джиллиан собралась с духом и встала. На секунду голова закружилась из-за дополнительной половины g, но она с этим справилась.

— Буду в своем кабинете, — сказала она. — Если хотите отправить кому-нибудь личные сообщения, сейчас самое время.

Они отдали честь, и Джиллиан покинула мостик. Кабинет был маленький, но зато ее. Жаль, что не получалось проводить здесь больше времени. Она вызвала активный тактический дисплей. «Шторм» набирал скорость, и расстояние между ним, «Росинантом» и станцией «Драпер» медленно увеличивалось. Вражеский корабль приближался. Она вспомнила, как в детстве отец учил ее признавать ошибки, даже те, которые уже не исправить. «Ты должна поступать по-взрослому».

Джиллиан отправила сообщения всем боевым единицам системы, разрешила им покидать орбиты и дальше действовать по собственному усмотрению — как хозяин, который оставляет открытыми ворота для собак, уходя на войну. Она выпила последнюю порцию бурбона, но мысль о нем оказалась лучше, чем вкус.

Весь корабль гудел от напряжения, сокращая необъятные расстояния системы Фригольд. Ее станция звякнула, и раздался голос Фейл.

— Поступил запрос по направленному лучу от «Ястреба». Принимать или отказаться?

— Принимай, — ответила Джиллиан.

У мужчины, появившемся на экране, было худое лицо и смешные усы. И смущенный вид.

— Капитан Мугабо с «Ястреба».

— Хьюстон с «Близкого шторма».

— У вас нет реальной возможности победить. Я уполномочен предложить вам почетную капитуляцию. Вас возьмут в плен, но обращаться будут достойно. Передайте нам оперативные коды удаленного управления, и позвольте взять корабль под контроль. Мы гарантируем вам безопасность.

Джиллиан вздернула подбородок. Даже после всего, через что ей пришлось пройти, у нее еще оставалась надежда. Точно так же, как и когда Трехо предлагал сделку. Признавать ошибки означает не делать их снова.

— Благодарю вас за предложение, — сказала она. — Но Танака, ваша коллега, уже дала мне понять, чего стоит честь лаконийца.

— Не могу отвечать за ее действия, капитан, но могу заверить в своих. Даже если вам удастся уничтожить мой корабль, «Деречо» вас достанет. Это вам не по силам. Я не намеревался вас оскорбить. Мы оба понимаем сложившуюся ситуацию. У таких, как мы, нет места иллюзиям.

Улыбка Джиллиан была словно нож. Если ей суждено умереть, она рада захватить с собой и этого лизоблюда.

— У нас есть еще пара минут. Успеете послать сообщение. Я хотела бы, что бы ваше начальство знало — открывая огонь по станции «Драпер», полковник Танака убила не только нас. Она и вас убила. Я надеюсь, оно того стоило.

— Капитан...

Она сбросила соединение, выплеснула остатки ненужного больше бурбона на пол каюты, где никто теперь убираться не станет, и поднялась, чтобы пойти на мостик.

Никакого «потом» для нее больше не было.


Глава двадцать третья. Джим

«Роси» шел полным ходом, и от перегрузки болели глаза, тело вдавливалось в кресло-амортизатор. «Сок» жег вены — и холодный, и горячий одновременно, заставлял ощущать терпкий запах, на самом деле не существующий. Каждый вдох был борьбой с непривычным весом, словно грудь сдавило тяжелой рукой. И так продолжалось часами.

А могло тянуться и дни.

Время от времени они делали перерыв, чтобы поесть или сходить в туалет. В молодости, когда Джим служил во флоте, он вполне мог с аппетитом поесть, выпить кофе и даже сыграть партию в покер на камбузе, пока длился такой перерыв. Больше он не пытался, желудок стал уже не так устойчив, как раньше.

По пути Джим то проваливался в сон, то опять приходил в себя, но уснуть мог только наполовину. Он постоянно ждал появления на экране предупреждения об угрозе и глубокого рокота пушки, пытающейся сбить ракеты врага прежде, чем они уничтожат и Джима, и большинство тех, кто ему дорог. Этот страх и физическое напряжение были знакомы, как старая и многократно спетая песня. Гимн о цене насилия.

Джим с Наоми летели на командной палубе, в креслах рядом друг с другом. Алекс — прямо над ними, в рубке. Амос и Тереза с Ондатрой оставались внизу, в машинном отделении, и в теории были готовы сразу перейти к действиям, если с кораблем что-то пойдет не так. Амос был по-прежнему чертовски хорошим механиком, а Тереза, молодая и умная, обучалась под его руководством почти с самого отлета с Лаконии.

Тем не менее, Джим надеялся, что все будет в порядке.

Он уже потерял счет часам, проведенным в полете к вратам Фригольда и пропущенным в перерывах между жесткими перегрузками обедам, когда на экране всплыло сообщение, и он с трудом сосредоточился. Сообщение было от Алекса: «Может, уже хватит драпать?»

Джим положил руки на давно знакомые кнопки управления и включил тактический дисплей «Роси». Вся обширная система Фригольд выглядела пустой. Если бы дисплей имел реальный масштаб, никакой корабль не отображался бы и одним пикселем, но спустя многие десятилетия Джим отлично разбирался в тонкостях полуабстрактного интерфейса «Роси». И он не нуждался в пояснениях. Острый красный треугольник — лаконийский эсминец, оставшийся позади. Он не гнался за ними, а тормозил в направлении станции «Драпер». Белый треугольник, труп «Ястреба», удалялся от них, но только со скоростью полета «Роси». А зеленой мигающей индикацией было помечено поле обломков, бывших прежде «Близким штормом», флагманом сил подполья.

Карта выглядела достаточно просто. На Фригольде недостаточно кораблей или баз для укрытия, чтобы опасаться уловок. Джим включил расчет времени перехода — насколько они опередят врага возле врат, если продолжат двигаться на тяге, и насколько, если тягу сбросят, и на какое расстояние им надо оторваться, чтобы пройти через пространство колец в другую систему без хвоста. Он на всякий случай просканировал лидаром пространство на пару световых минут впереди, прежде чем позволил себе прийти к тому же выводу, который хотел сделать сразу, как только увидел вопрос.

«С виду чисто. Можем снова включить тягу, если потребуется».

В ответ гравитация рывком уменьшилась до половины g, и у Джима в позвоночнике что-то хрустнуло над крестцом, вставая на место. Он пошевелился, осторожно, словно пробуждаясь от долгого тревожного сна, и перекатился на бок.

Наоми уже заблокировала свое кресло и села. Губы мрачно сжаты в тонкую линию. На экране перед ней был инженерный отчет по главным системам «Роси» — реактор, система жизнеобеспечения, резервуары с водой, ракеты, ОТО, энергетика, — и она изучала цифру за цифрой, проверяя, все ли работает как следует, ведь их жизнь зависела от состояния корабля. Джим хотел потянуться к ней и взять за руку, но это требовалось только ему. А Наоми уже делала то, что должно улучшить ее самочувствие.

Он открыл канал связи с машинным отделением.

— Как дела внизу? Все в порядке?

Жутковатая запинка в речи Амоса уже стала такой привычной, что почти не казалась жуткой.

— Вроде всё хорошо, только собака немного подволакивает задние лапы. Мы решили пару минут подождать, пусть походит. Не поможет — отведем в медотсек и вколем стероиды.

— Понял, — ответил Джим и разорвал соединение.

Наоми переключила экран на воспроизведение боя. Гибель «Шторма». Уничтожение «Ястреба». Обреченное пикирование прямо в зубы надвигающемуся «Деречо». Вероятно, Алекс его тоже смотрел, только видел как-то иначе. Он служил на «Шторме» несколько лет, знал людей, которые там погибли. Джим смотрел на экран Наоми и пытался думать о том, как бы видели это другие. Как увидел он сам.

Два лаконийских эсминца неслись друг на друга, выпускали торпеды и стреляли из ОТО до тех пор, пока взрывы не закрыли все поле обзора. «Деречо» опять появился первым, все еще на тяге, но на корпусе у него виднелось множество пылающих шрамов от яростных атак Джиллиан. А потом, когда с другой стороны облака огня показался разрушенный корпус «Шторма», Джим тяжело вздохнул. Это видео с низким разрешением запечатлело смерть подполья. Боевую, славную смерть. Но все-таки смерть.

— Прощай, Джиллиан, — тихим шепотом, как молитву, произнесла Наоми.

— Потрясающе храбрых людей мы собрали, да? — сказал Джим. — А теперь смотрим, как они погибают.

Наоми отбросила волосы с лица и посмотрела на него.

— Я думала, Трехо — человек слова.

— Так и есть, — сказал Джим. — Ну, то есть, он готов на любое зверство. Он не из добряков. Но случившееся — не его рук дело.

— Тем не менее, это произошло.

Наоми с трудом выговаривала слова.

— Я был совершенно уверен, что прикончил Танаку в Новом Египте. А теперь это напоминает вендетту.

— Может быть, он тоже плохо умеет держать людей под контролем, как и я? — спросила Наоми и продолжила, не дожидаясь ответа: — Джиллиан подставила нас своей громкой героической смертью. Мы в дерьме.

Поежившись, Джим представил, как эти слова отзовутся для Алекса.

— Она приняла неправильное решение. То есть, я понимаю ее ошибку. Всем известно, что и я иногда действую по собственному усмотрению.

Он помедлил пару секунд прежде, чем продолжить.

— А когда она увидела, как все обернулось, она спасла нас. И погибла, спасая нас.

— Она лишила нас станции «Драпер», — сказала Наоми. — В ту минуту, когда заговорила с Лаконией, она отняла у нас эту базу. Даже если бы они выполнили условия сделки, то никогда просто так не забыли бы, что у нас есть база на том спутнике. Они не собирались делать вид, что не знают про «Шторм» в системе Фригольд.

— Но они собирались бомбить города. Тех людей, кого она знает и любит. Ее семью.

— Это вражеская армия, — сказала Наоми. — Мы что, каждый раз исполняем то, что они нам велят, когда собираются действовать как враги? Если таков наш план, тогда мы давным-давно идем не по тому пути.

— Я не это хотел сказать.

— Тогда что? Нам надо было отдать Терезу? Или мы неправы?

— В том, что не было хорошего варианта, вины Джиллиан нет. — Джим увидел, как Наоми невольно содрогнулась при этих словах, что заставило его притормозить. Теперь он заговорил мягче: — И твоей вины в этом тоже нет.

Блеск в ее глазах сказал ему все без слов — здесь и горе, и полное изнеможение, и отчаяние, и все же решимость. Осознание того, что они десятилетиями вели эту игру без правильного ответа, что она продолжится и, как история, переживет их всех.

В лучшем случае.

Медленные шаги Алекса послышались сначала над ними, а потом на трапе. Джим знал своего пилота бо́льшую часть жизни, видел Алекса во всех состояниях, от ликования до ярости. Никогда до сих пор он не видел его таким тихим, таким подавленным. Его щеки после побега с Фригольда начали обрастать белой щетиной, напомнившей Джиму снег.

Алекс опустился в свободное кресло, развернул его так, чтобы видеть и Наоми, и Джима. Они не спросили, как он, но он все же ответил. Просто пожал плечами, вздохнул... и перешел дальше, к следующему вопросу.

— Технически траектория нашего побега не идеальна. Если прямо сейчас эсминец врубит максимально возможную скорость, будет очень непросто пройти через врата Фригольда, а потом успеть уйти сквозь другие, чтобы нас не засекли.

— В их команде есть раненые, — возразила Наоми. — И, скорее всего, им нанесены какие-то структурные повреждения. И они до сих пор не забрали Танаку со станции «Драпер».

— Не думаю, что они успеют, — продолжил Алекс. — А если попробуют, мы заставим их потрудиться. Джиллиан заправила все наши баки. Но я предпочел бы поменьше давить на скорость, поберечь реакторную массу.

Он не стал добавлять «я не знаю, когда нам теперь удастся ее пополнить». Было незачем. Задавать вопрос о том, куда они направляются или каковы дальнейшие планы, он тоже не стал. Они просто сидели втроем, «Роси» тихо позвякивал, как гонг, которого касаются пером — мелодичный шепот старого доброго корабля. Джим и сам не знал, что их ждет, и уместным казалось только молчание. Когда Алекс снова заговорил, голос звучал увереннее.

— Бобби всегда говорила, что за Джиллиан нужно присматривать. Слишком уж ей нравилось своевольничать. Независимость, да, но отчасти и вредность. Понимаете?

— Вся в отца, — сказала Наоми.

— Джиллиан была умнее отца, — сказал Алекс. — И стала бы отличным капитаном, будь у нее еще несколько лет для этого. А «Шторм» был хорошим кораблем. На втором месте из тех, на каких я летал.

— Правда? — спросил Джим.

Алекс покачал головой.

— Нет. Он был жутковатый. Лаконийские корабли все какие-то жуткие. Но я только что видел смерть друзей, и поэтому мне тоскливо.

Прежде чем Джим успел ответить, открылся канал связи. В разговор вмешался голос Терезы, вперемешку с тревожным лаем собаки.

— Нужна помощь. Я в медотсеке. У него опять приступ.

Медицинская система сделала для Амоса все, что смогла — в основном это был машинный аналог пожатия плечами и слов «выглядит странно», впрочем, Амос всегда странно выглядел. Он лежал в автодоке, с маленькой белой подушкой под головой. Чернота, целиком заполнившая глаза, не давала возможности отследить его взгляд, но Джим был уверен, что механик глядит на него.

— Сколько я был в отключке?

— Где-то полчаса, — сказал Джим. — Как ты себя чувствуешь?

— Пожалуй, в спортзал не пойду. Эта дрянь утомляет.

— Это стало случаться чаще?

— Вроде нет.

— А похоже, что да.

— Ладно, да. Но не потому, что мне поплохело. Это док становится настойчивее.

Джим растерянно перевел взгляд на автодок. Амос покачал головой.

— Окойе. Она жжет напалмом, пытаясь вытянуть ответы из артефакта системы Адро, а поскольку все мы... — Он указал на свои глаза — все мы как-то связаны между собой, это выливается и на меня.

— В самом деле?

— Точно. Каждый раз после судорог я прихожу в себя, зная больше.

— Например, чего?

— Ничего полезного, — сказал Амос. — В спектре есть дыры, где ломается сама идея существования в определенном месте. И какой-то, типа, мыслящий свет. Наверное, интересно, но толку в этом ноль.

— А ты можешь сказать, у нее есть прогресс?

— Это не похоже на узконаправленный луч. Мы ничего не обсуждаем, — отозвался Амос. — То есть, не совсем так. — Он нахмурился. — Я типа слышу, как кто-то занимается фигней в соседней каюте. И... ты знаешь, как бывает, когда люди с тобой в одной комнате и ты знаешь, что они там, даже если не смотришь на них? Вроде того. Нас там всегда трое.

— Девочка и ее брат, — сказал Джим.

— Насчет этого не уверен, но трое. Понимаю, то, что я в это влип — просто заноза в заднице, но не думаю, что могу тут что-нибудь изменить. Кроме разве что обучать Кроху, чтобы прикрывала меня.

Джим собрался было сказать «не хотелось бы, чтобы наша жизнь зависела от механика шестнадцати лет», но из коридора донесся радостный лай. В медотсек вошли Тереза с Ондатрой. В одной руке девушка несла тубу с камбуза, в другой грушу с напитком. Волосы у нее были собраны в тугой пучок, чтобы не лезли в глаза в невесомости. Магнитные ботинки выключены, хотя и надеты. А собака радостно скалилась и описывала широкие дуги хвостом.

— Тебе лучше? — спросила Тереза.

Джим был поражен тем, как уверенно и свободно держится девочка. Несмотря на то, что она была уже почти год у него в команде, он не мог избавиться от воспоминаний о той Терезе, с которой когда-то впервые встретился на Лаконии — чересчур серьезный ребенок с грузом всей империи на плечах, но все же просто ребенок. А теперь она достаточно взрослая, чтобы встать на долгий путь ученичества. Если бы она жила на Земле, то уже могла бы заявить о своем праве на эмансипацию, могла требовать для себя базовых прав. И достаточно взрослая, чтобы видеть, как страдает ее единственный друг в этом мире, и выдержать это как подобает.

— Я уже прихожу в себя, — сказал Амос.

— Я взяла тебе белого киббла и лимонад. Соль, вода и сахар. Ты же знаешь, электролиты.

При мысли о еде у Джима свело живот. Непонятно, от голода, от тошноты или от всего понемногу.

— Спасибо. — Амос протянул руку, и Тереза ловко шлепнула тубу в его ладонь, словно подала инструмент. — Занимаешься аварийной инвентаризацией?

— Как раз сейчас начинаю, — сказала она, а потом в первый раз обернулась к Джиму, встретила его взгляд и кивнула перед уходом.

Ондатра ткнулась и к Джиму, и к Амосу, требуя, чтобы почесали за ушами, а потом потрусила вслед за Терезой. Если старая собака после циклов жестких перегрузок и имела проблемы с лапами, Джим их не заметил.

— О чем задумался, кэп?

— Думаю, каково это, когда тебе шестнадцать и ты важен настолько, что люди из-за тебя убивают друг друга.

— Да уж. Это может ее испортить, — по-дружески согласился Амос. — Но других вариантов у нас и не было.

— Не отдавать ее?

— Да.

— Согласен, — со вздохом ответил Джим. — Хотя у нас возникнут проблемы. Не представляю, чтобы Танака сдалась.

— Она напоминает мне Бобби, — словно соглашаясь, произнес Амос.

— Наоми все гадает, собирался ли Трехо с самого начала обмануть нас.

— А ты сомневаешься?

Амос потянул киббл из тубы и кивнул Джиму, чтобы тот продолжал.

— Я ни разу не слышал, чтобы Трехо лгал. Как не слышал, чтобы Дуарте лгал, а ведь именно он задавал тон всему этому. Он был напыщенным. Безжалостным. Кое в чем он был гением и ошибочно из-за этого считал себя мудрым во всем. Но, по-своему, он поступал правильно.

— Такой тип запросто запихнет тебя в измельчитель отходов, но не кинет со своей половиной платы за выпивку в баре, — сказал Амос. — Я видал таких.

— А полковник Танака? Я так думаю, она в бешенстве от того, что не справилась с нами в Новом Египте. Да еще я выстрелил ей в лицо.

— Ага, — согласился Амос. — Само собой.

— Ты считаешь, она успокоится, если я объясню, что просто пытался убить ее?

— Выглядит так, будто правое щупальце не ведает, что творит левое, — сказал Амос. — Высшее командование много хочет, а рулить галактической империей — трудное дело. Может быть, насчет Трехо ты прав. Может быть, Танака позволила себе сводить личные счеты и все изгадила.

Они долго молчали, потом Джим снова вздохнул.

— Вся проблема с охотничьими собаками в том, что как только спустишь их с поводка, ты их отпускаешь. Они не остановятся, пока не схватят добычу.

На мгновение Амос затих. Джим не мог понять — он задумался или это одна из его жутковатых пауз. Когда он шевельнулся, это выглядело так, будто снова включился.

— Сам я, когда жил на Земле, никакими охотничьими собаками не занимался, — наконец заговорил Амос. — Но когда был мелким, знал я одного парня, который тренировал полицейских собак. Это ж вроде бы то же самое, да?

— Я не знаю, — ответил Джим. — Может быть.

— В общем, к тому времени, как мы познакомились, он успел порядочно напортачить. Торчал на разной дряни и от этого медленно умирал. Но собак все равно любил. Так он говорил, что весть процесс обучения сводится к поиску таких, которые по своей волей не бросятся на людей. Поэтому он выбраковывал любого щенка, который не обучался как надо, а на тех, кто прошел отбор, потом тратил уйму времени. Получались на редкость хорошо обученные и умные твари, но в этом и была проблема. Собаки были настолько умные, что отличали тренировочное задание от настоящего. И тот парень все повторял, что пока не пойдешь на дело, никогда не знаешь, что у тебя за собака.

— То есть, ты считаешь, что Танака будет преследовать нас до тех пор, пока не добьется своего.

— Или мы сумеем ее убить, — согласился Амос. — Не уверен, что по большому счету есть разница.

— Я не представляю, как мы с этим справимся.

— Увидишь, справимся. Все умирают, обычное дело. Вопрос только в том, сумеем ли мы не помереть все разом.

— Если так случится, кончится цивилизация. И придет конец всему, что сделало человечество.

— Ну, зато об этом жалеть будет некому. — Амос вздохнул. — Ты себя накручиваешь, капитан. Существует настоящее и миг, когда свет для тебя погаснет. Время между ними — вот и все, что у тебя есть. Как его провести — вот единственное, что имеет значение.

— Я просто хочу уйти, зная, что без меня все будет хорошо. Что жизнь продолжается.

— И что не ты пропустил этот мяч.

— Ага.

— Или, может, — продолжил Амос, — ты не такая уж важная персона, и исправить вселенную тебе не по силам?

— Ты всегда умеешь подбодрить.


Глава двадцать четвертая. Маяк и Смотритель

Танака почти не была на действительной службе. Был даже момент, когда она, шестнадцатилетняя студентка высшей школы Института Имахары, была звездой на своем потоке и всерьез думала о карьере искусствоведа. Она проучилась три курса, и все складывалось отлично. А понимание связи картин с историей делало куда интереснее и историю, и искусство.

Одно из ее последних эссе было посвящено картине Фернанды Дате, которая называлась «Воспитание Мико Третьей». Истощенная женщина с картины смотрела прямо на зрителя. Масляные краски, которыми пользовалась Дате, создавали жуткое впечатление зрительного контакта. Женщина восседала на троне из черепов, одинокая прозрачная слезинка катилась по ее левой щеке. Танака писала об этом образе в контексте жизни Дате — о неподдающемся лечению раке, с которым в то время боролась художница, о растущей угрозе войны между Землей и Марсом, где Дате выросла, о ее восхищении синтофашистской философией Умодзи Ги. Страдания Мико Третьей отражали результаты ее самопознания и принятия собственной несовершенной природы.

Много лет Танака не думала ни об этой картине, ни о том, насколько иначе сложилась бы жизнь, если бы на старте она приняла другое решение.

Капитаном «Деречо» был сухопарый человек по имени Боттон. Корабль трясся под ними, от высокой перегрузки у Танаки слегка кружилась голова. Но она не ложилась в кресло-амортизатор, как и капитан.

— Если мы изо всех сил не постараемся догнать врага... — начал Боттон и тут же потерял нить своей мысли. Недостаточный приток крови к мозгу.

Танака подождала с ответом, пока он не пришел в себя.

— Мы не догоним их, прежде чем они пройдут сквозь врата. И прежде чем покинут пространство колец. Будем соответствовать их ожиданиям относительно нашей скорости, пусть чувствуют себя в пространстве колец в безопасности. А как только они пройдут через врата Фригольда, ускоряемся до предела. Близко к максимуму для корабля. Наша цель — достичь пространства колец раньше, чем полностью рассеется шлейф от их двигателя. Так мы определим, сквозь какие врата они сбежали.

— Значит, мы могли бы пока... сбросить скорость.

— Тогда придется сильнее ускориться позже.

Боттон начал было кивать, но потом передумал. Вне кресла на такой тяге нужно аккуратно обращаться с позвоночником. Танака подавила улыбку.

— Меня беспокоит, полковник, — сказал Боттон, — что запаса препаратов для высоких g может... может не хватить.

Она вывела на экран таблицу, отражавшую состояние и распределение резервуаров с «соком» для экипажа. И под взглядом Боттона сбросила свой резервуар в ноль. Под давлением гравитации капитан своим страдальческим видом напоминал побитого пса.

— Я не стала бы подвергать других риску, на который не иду сама, — сказала Танака.

Неправда, но это придало ее словам убедительности. Она чувствовала себя сильнее капитана и увереннее, чем он. И ей надоело слушать его нытье.

— Есть, полковник, — ответил он.

Отдал честь, развернулся и вышел из бывшего своего кабинета, осторожно перенося вес, чтобы не выбить колени. Дождавшись, пока он уйдет, Танака позволила себе раскинуться на кресле-амортизаторе. А вернее, на своем троне из черепов.

***

«Прощение» начинало жизнь как корабль колонистов, построенный на Палладе-Тихо, в том году, когда вратами рулил Транспортный профсоюз. Обладавшее почти двумя миллиардами квадратных метров грузового пространства и жилыми помещениями как у внутрисистемного шаттла, «Прощение» предназначалось больше для грузовых перевозок, чем для пассажирских. Экко подписал контракт в пятнадцать и с тех пор, за исключением года, проведенного на Фирдоусе для получения командирского сертификата, на «Прощении» и оставался. В должности капитана корабля он пережил Транспортный профсоюз, выдавший ему сертификат. Пережил управление по контролю трафика на станции «Медина». Пережил железный кулак Лаконийской империи — более или менее.

Но с другой стороны, оказалось, что главный пайщик «Прощения» собирался, похоже, досаждать Экко до конца дней. Маллия Курран финансировала капитальный ремонт корабля частным кредитом, который поддержало правление, и, хотя ее доля в корабле не превышала пятидесяти процентов, она создала коалицию при помощи пары звонков и одной беседы за кофе. А поскольку она была племянницей Коми Туана, магистрат прикрывал все ее полулегальные действия. Большую часть времени она, подобно старым богам Земли, игнорировала Экко и «Прощение», а когда вспоминала, это всегда было скверно. Пять часов назад она затребовала отчет о состоянии, и с тех пор Экко раздумывал, что отвечать.

Он расположился в своей каюте, проверил, как выглядит на экране, и приступил к записи.

«Я всегда рад вас слышать, магистра Курран. С кораблем все отлично, как и всегда. У нас полный трюм руды и образцов для Бара-Гаона, и я полностью уверен, что когда доберемся, нас уже будет ждать груз на обратный путь. Ожидаем лишь разрешения на переход, как положено по протоколу. — Он попробовал беззаботно улыбнуться, но вышло натянуто. — Вы же знаете, как бывает, когда возишь крупные грузы. Хочется быть уверенным, что все по правилам. Доложу, как только получу подтверждение».

Он закончил запись и сейчас же отправил, чтобы не давать себе времени усомниться. До Фирдоуса четыре часа, да еще, может быть, сообщение придет, как раз когда она спит. Это даст ему еще пару часов до того, как она устроит разнос. А это уж непременно.

Он заранее знал ее аргументы: протоколы подполья — это рекомендация, а не закон; инфраструктура для их поддержки существует только частично; и какого черта он медлит, раз все в порядке? Просто так болтается у причала, ожидая согласованного разрешения на полет, а другие тем временем подкупают службу снабжения на Бара-Гаоне, забирают почву, топливные гранулы и производственные принтеры, так нужные на Фирдоусе?

Впрочем, в чем-то она права. Грузовой корабль, который не везет груз, почти ничего не стоит.

— Твою мать, — сказал он, ни о чем конкретно и обо всем в целом. И открыл канал связи с постом пилота на две палубы ниже.

— Аннамари? Ты там?

— Да, — сказала пилот.

— Давай четверть g в сторону врат, поняла? Нам пора выдвигаться, с разрешением или без.

— Поняла. Выполняю, — отозвалась она и разорвала соединение. Через несколько секунд включилось предупреждение о коррекции тяги. Если капитану никто не ответит, ему придется решать — включать торможение или без разрешения ускоряться в направлении врат, зная, что сейчас там целая армада независимых кораблей, выполняющих те же расчеты.

Но и правда — какого черта. Жизнь — это риск.

***

— Он уже совсем близко, — заметил Джим. — Мы уверены насчет этого?

— Можем двигаться и дальше с опережением, — ответил по связи с верхней палубы Алекс. — Они понимают. Если подойдут слишком близко, мы прибавим скорость, и им тоже придется. Или мы решим сделать паузу, и они поймут, насколько близко мы готовы их подпустить. Тот корабль готов сбросить реакторную массу прямо сейчас, а я нет. Чему быть, того не миновать.

— Рассуждаешь прямо по-философски.

Джим услышал улыбку в голосе Алекса.

— Я всегда любил эту часть. Не в восторге от того, что в итоге мы поубиваем друг друга, но в предшествующей игре есть своя поэзия. И приходится принимать кое-какие решения.

Джим обернулся. Наоми уже смотрела на него. Амос и Тереза были на связи из машинного отделения.

— Отклонение с текущего курса к системе Нуриэль — всего десять градусов, — заговорила Наоми. — Не потребуется экстренного торможения. А в системе есть кое-какие силы подполья.

— Но Танака поймет, что торможение мы не включали, — возразил Алекс. — Мы могли бы проскочить насквозь пространство колец за пару минут, если я выберу правильный угол, только это все равно что прочертить стрелку, указать, куда мы пошли. При входе на меньшей скорости разброс конечных систем куда больше.

Весь корабль гудел и звенел, резонансы движка исполняли знакомую протяжную музыку. На экране у Джима лаконийский эсминец несся вперед, сокращая расстояние между ними. Перехват все равно произошел бы намного позже, чем они пройдут сквозь врата и нырнут в какие-нибудь другие. Паника, сжимавшая горло Джима, жила только в его голове и других причин не имела.

— Кроме того, мы же не хотим проходить настолько быстро, чтобы стать летучим голландцем, — продолжил он, больше чтобы порассуждать вслух, чем сообщить остальным нечто новое. — И еще там, в медленной зоне, могут быть другие лаконийские корабли. Откуда нам знать, что их нет.

— Я не знаю, как с этим справиться, — сказала Наоми. — Но можем нацелиться на системы, где за нами, вероятно, будут меньше следить. Это лучшее, что тут можно сделать.

Рисков было много. Если у Лаконии там стоит корабль-наблюдатель, их обнаружат. Если враг наблюдает за ними с солнечной стороны врат, в которые они войдут, как «Деречо» на Фригольде, их схватят. Если Танака, дышавшая им в затылок, придумает какой-нибудь трюк, о котором он не догадывается — их схватят. Если переходить слишком быстро и одновременно со слишком большим количеством кораблей — они погибнут. Если слишком надолго задержатся в медленной зоне, а внутри врат опять все вскипит, им конец. Ну, а если все получится... что тогда? Гибель или плен означали провал. А что можно назвать успешным исходом, Джим даже не знал.

Вероятно, просто еще один шаг. Не имеет значения, что он не знает, как все закончится — до тех пор, пока знает, что впереди новый шаг. Можно проехать тысячу километров, если есть хоть одна горящая фара. Мама Эльза так говорила, когда он был маленьким. Как давно он не вспоминал о ней. И когда вдруг до него так ясно донесся ее голос, это выглядело знаком, только непонятно каким.

— Кэп? — позвал его Амос.

— Да?

— Нам пора повидаться с доком.

Он секунду помолчал.

— В систему Адро?

— Там только лаконийские корабли, — сказала Наоми.

В разговор вмешалась Тереза:

— Они все подчиняются доктору Окойе. И других там нет. А полковник Танака такого не ожидает.

— Мы недавно заправились, — сказал Алекс. — Если собираемся тихо где-нибудь переждать на плаву, сейчас самое время.

— Кэп, — опять сказал Амос. Было что-то странное в его голосе. — Нам пора повидаться с доком.

Джиму не хотелось этого делать, и он сам не знал почему. Нет, неправда. Знал. Элви была их последней надеждой в борьбе против тьмы, и если он увидит, что она потерпела поражение, у него даже этого не останется. Недостаточно веский повод оставаться в стороне.

— Алекс, составляй маршрут самого быстрого перехода в систему Адро.

***

Кит проснулся. Кресло-амортизатор пустовало. Сначала он решил, что Рохи решила покормить Бакари. Нет, младенец лежал, пристегнутый в своей собственной маленькой колыбели, глаза закрыты, руки плавают впереди, словно он еще не покинул околоплодный пузырь. Сын выглядел совершенно спокойным. И хорошо, поскольку больше никто здесь спокоен не был.

Кит как можно тише отстегнул ремни и синхронизировал ручной терминал с системой каюты. Она направит все внимание на Бакари и предупредит отца, если младенец хотя бы срыгнет. А потом как можно тише Кит выскользнул из каюты и направился к общему камбузу.

Освещение было приглушено по ночному режиму, и ручной терминал Рохи подсвечивал ее лицо снизу. Флаг их будущего дома повис тенью над ее правым плечом. Глаза Рохи были прикованы к маленькому экрану. Киту незачем было спрашивать, он знал, что она ищет. Репортажи из системы Сан-Эстебан.

Кит подплыл к ней поближе, не включая магнитных ботинок. Рохи подняла на него взгляд и невесело улыбнулась. Грустно, может, даже слегка обиженно.

— Мы уже почти возле врат, — сказал Кит. — Еще пара часов.

Рохи кивнула, но лента новостей на экране переключилась на что-то новое и опять привлекла ее взгляд. Ужасные репортажи о гибели целой системы снова и снова повторялись и комментировались на десяти языках сотней политиков-радикалов. Научные каналы вещали о способе смерти. Религиозные — о ее духовном смысле и о воле Бога. Политические — о том, что во всем виновата чужая идеология. А Рохи просматривала все, словно ожидала найти что-то среди изображений трупов. Может, смысл. Или же надежду.

— Тебе нужно хоть немного поспать, — сказал Кит. — Малыш скоро проснется, а он чувствует твое настроение сильнее, чем мое.

—Не чувствует, что тебе плохо, — отозвалась Рохи. — Младенец, а уже понимает, что я расстроена.

— Мы с тобой для него — весь мир.

— Может быть, нам не следовало этого делать?

— Чего, детка?

— Всего этого. Отправляться к другим планетам. Летать к звездам. Что, если Бог этого не хочет?

— Ну, тогда надо было раньше сказать, а теперь уже поздно.

Усмехнувшись, она отключила ручной терминал. Кит почувствовал облегчение. Он не знал, как поступил бы, не оторвись она от этих каналов. Вернулся бы один в каюту, наверное.

— Как мы можем? — пробормотала она. — Они только что погибли, а все продолжают жить как ни в чем не бывало.

— А другого выбора нет. Продолжаем жить, потому что живы. — Кит вытер пленку слез, собиравшихся вокруг ее глаза. — Все будет хорошо, — сказал он, понимая, как мало стоят его слова. И как слабо он сам в них верит. — Пойдем в постель.

***

С одной стороны, гонка выглядела достаточно примитивно. «Роси» тормозил, еще несся в сторону врат Фригольда, но все медленнее и медленнее. К тому времени как корабль к ним приблизится, «Роси» достаточно затормозит, чтобы отклонить траекторию на тридцать четыре градуса — к вратам Адро или к любым из сотен других. «Деречо», лаконийский эсминец, набрал бо́льшую скорость и только начинал тормозить. Ему предстояло миновать врата Фригольда, двигаясь быстрее, а потом сильнее затормозить, нагрузить мощный лаконийский двигатель с риском погубить часть собственного экипажа. Может быть, лаконийцам удастся узнать, сквозь какие врата ушел «Роси». Или догадка будет неверной. Может быть, ради поиска «Роси» им придется пойти на убийственное торможение в пространстве колец. Или, черт возьми, может случиться сбой, корабль вместо врат попадет в поверхность сферы, окружающей медленную зону, и будет аннигилирован. До сих пор Джиму везло.

Но, с другой стороны, эта гонка была нереально сложной. Одним взглядом Джим мог превратить дисплей в вероятностную трехмерную карту, на которой отображались все возможные траектории «Роси» и точки принятия ключевых решений, где соотношение таких факторов, как время, вектор направления, отклонение скорости, эластичность человеческих кровеносных сосудов и положение корабля в пространстве, определяло момент, изменяющий возможное будущее. Джим балансировал между двумя картинками — кривой предполагаемого пути «Роси» и конусом возможных траекторий «Деречо».

Замысловатая паутина событий, вероятных, но пока не произошедших, все сильнее сжималась с каждой секундой, оставляя за собой тонкую нить, называемую историей. Челюсть Джима ныла от торможения. Уже много часов все молчали, и его головная боль была, скорее всего, просто болью. Ведь инсульт так долго не длится.

«Подготовка к переходу», — Алекс передал сообщение всей команде.


Для наружного телескопа кольцо врат диаметром в тысячу километров было все еще слишком мало и едва различимо. Джим смотрел, как оно растет, пока не сделалось размером почти с ноготь на его вытянутом большом пальце, а потом все звезды вселенной разом погасли — это значило, что они прошли сквозь врата и оказались в пространстве колец.

Весь пузырь с вратами был размером чуть меньше объема звезды из системы Сол. Его не заполнили бы миллионы Земель. На такой скорости «Роси» пробудет здесь недолго.

«Роси» начал смещаться под ним, разворачиваясь по идеальной дуге, соединившей врата Фригольда и Адро путем сложного математического построения, которое мощь корабля обращала теперь в физическую реальность. Если вдруг возникнет заминка с подачей реакторной массы, они сойдут с курса. Если промахнутся, не попадут во врата Адро — все дальнейшее станет чьей-то чужой проблемой. Джим не знал, от страха ли так бешено колотится сердце, или просто изо всех сил пытается поддержать кровоснабжение мозга.

Слева от него что-то проворчала Наоми, это прозвучало тревожно. В нем внезапно вспыхнуло воспоминание о медицинской тревоге, взвывшей, когда Фред Джонсон умер в том же кресле, где сейчас сидит Наоми. Сердце Джима нашло способ биться еще быстрее. Медицинской тревоги не прозвучало, но ему пришло личное сообщение от Наоми.

«Слишком много кораблей».

Он опять сменил формат на дисплее. Схема трафика в пространстве колец. Виден десяток кодов маячков — «Безумие Тирана» из Сола, «Таиф» из Хондея, «Прощение» из Фирдоуса. И вдвое больше безответных запросов для неопознанных двигателей. Джим собрался было изменить параметры анализа, чтобы включить в него всех, но получил еще одно сообщение от Наоми.

«Это какое-то безумие. Они завалят переход. Что они творят???»

Но она-то знала, что и почему. То же, что и всегда. Каждый сам видит риск, сам решает, есть ли смысл бросать кости. Теперь некому было отслеживать, сколько кораблей вошло во врата и не вышло с другой стороны. Если «Роси» исчезнет, Джим не знал, когда это обнаружат. Может быть, никогда.

Он переключил систему на оценку угрозы, и ответ пришел тут же. До того, как «Роси» достигнет Адро, пространство колец собирались покинуть два корабля — корабль-колония без радиомаячка, находящийся почти у врат Беренхольда, и «Прощение», тяжелый грузовоз из Фирдоуса, который должен уйти в Бара-Гаон всего на пару минут раньше, чем «Роси» приблизится к вратам Адро. Если допустить, что врата в базовом состоянии, «Роси» переживет переход. При условии, что в этот момент никакие другие корабли во врата не войдут.

В общем, много допущений, на которые у Джима никаких причин не имелось.

***

Звезды снова вернулись. Все те же звезды, что дома, но расположены чуть иначе. Экко опять уронил голову в гель аварийного кресла. Мгновение он почти ничего не понимал и не чувствовал. Потом его затопило глубокое облегчение, волной поднимая вверх сердце и с легкостью опуская обратно.

По негромкому ритму французской ругани Аннамари Экко понял, что канал связи открыт. Пилот говорила не с ним, и вообще, похоже, ни к кем конкретным. Может, с Богом.

— Народу сегодня собралось многовато, да? — сказал Экко.

Аннамари перешла на английский.

— Чтоб тебя, старик, это было уже чересчур.

Экко снова рассмеялся. Расслабление ощущалось почти как после оргазма. Он был здесь, на своем корабле и в системе Бара-Гаон, а не где-то в дикой пустоте, пожирающей корабли, которые вытянули короткую соломинку.

— Я увольняюсь, — объявила Аннамари. — Найду на Бара-Гаоне жилье и приличную работу, уйду на пенсию и нарожаю детей, и в жизни больше не пойду через эти чертовы врата, будь они прокляты. — В ее голосе Экко слышал усмешку, и он знал, что она еще не в себе. — Я не шучу, капитан. Кто-то сдохнет к чертовой матери, если здесь останется такая загрузка.

— Справедливо, но не для нас. Не сегодня. Дай мне узкий луч с управлением трафиком и с клиентом. Пусть узнают, что мы уже здесь.

— Что мы живы и спалим себе задницу в другой раз, — продолжила Аннамари. — Выполняю. Дам знать, когда будет контакт.

***

«Росинант» стонал. Сварные швы приближались к грани допустимой нагрузки. Массивные углесиликатные платы корпуса прогибались, глубоко вонзаясь в опоры. Двигатель выл, толкая вперед пузырь из керамики, металла и воздуха. Хоровод звезд на дальней стороне врат Адро почти скрылся за шлейфом их двигателя.

«Какой глупый способ умереть», — подумал Джим.

Челюсть у него ныла, а время по-прежнему ускользало. Алекс направил шлейф двигателя «Роси» в сторону врат Адро, чтобы за несколько секунд до перехода сбросить скорость насколько возможно, в надежде, что это изменит положение. «Деречо» — с другой стороны пространства колец, совсем близко. Всё может обернуться плохо множеством способов, и что тогда?

Малыш мамы Эльзы из Монтаны, прошедший через войны, чужие солнечные системы, любовь и отчаяние, должен умереть вот здесь, столкнувшись с опасностью, много лет так хорошо знакомой. Слишком глупо даже для иронии.

На экране Джима появилось сообщение от Наоми — «Ты цел?», и он с трудом удержался от того, чтобы обернуться и посмотреть на нее. Под такой перегрузкой неизвестно, сможет ли он повернуть голову обратно. Кровь сдавила затылок, и Джим был уверен, что только противное электрическое покалывание «сока» защищает его от немедленного инсульта. Он стал отвечать, но потом забыл, что делает. А врата приближались и росли, сперва медленно, потом быстро, а потом все сразу.

Перегрузка начала снижаться, постепенно по ходу движения, чтобы избежать реперфузионных повреждений, возникающих, когда кровь слишком быстро приливает к обескровленным тканям. Лицо и руки жгло. Он опять увидел сообщение от Наоми и вспомнил, что до сих пор не ответил.

Джим попробовал сказать «всё хорошо», но издал только хрип. Помассировал несколько секунд горло, возвращая на место хрящи и мышцы, и попробовал еще раз.

— Всё хорошо, — выговорил он. — Всё прекрасно. Ты как?

— Горжусь тем, что не сижу в какой-нибудь луже, — сказала она, но в шутке слышался гнев.

«Роси» скинул тягу до одной g, а потом и до половины. Джим взглянул на Наоми. Ее губы были сурово сжаты.

— Они не следуют протоколу, — произнес он.

— Надо было мне принять предложение Трехо. Пока кто-то не заставит соблюдать протокол, так и останется. Не хватает кооперации.

— Сейчас — да. Но это не значит, что всегда так будет.

— Они же люди, — устало произнесла Наоми. — Мы пытаемся работать с людьми. Недальновидность закодирована в нашей ДНК.

Ответа у Джима не было. Спустя миг снова ожила связь. Амос и Тереза доложили, что занимаются постполетной проверкой. Алекс начал настраивать узкий луч на «Сокол», а Наоми проверила, не подхватил ли корабль какие-нибудь послания от подполья во время прохода через пространство колец.

Джим остался с ней, чтобы помочь при необходимости, но в его голове, как навязчивая мелодия, крутились слова Наоми. «Мы пытаемся работать с людьми».

***

«Деречо» прошел сквозь врата Фригольда в пространство колец на пределе допустимых возможностей двигателя, значит, то же самое можно было сказать и об экипаже. «Деречо» мог позволить набрать достаточную скорость, не жалея этих кожаных мешков с соленой водой. Для того чтобы схватить добычу, Танака была готова пожертвовать чьей-то жизнью. Если это выглядит кровожадно — пусть. Она вечно чего-то жаждет. Почему бы и не крови.

Едва пропало искажение врат, она стала настраивать корабль на сканирование вакуума возле тысячи трехсот врат, не успев еще отдышаться. Шлейф от двигателя «Росинанта» может исчезнуть, но облако отработанной реакторной массы по-прежнему там, оно постепенно рассеивается, смешиваясь с частицами кислорода, водорода, озона и водяного пара, которые составляют основную часть физической массы пространства колец. Со временем частицы войдут в контакт с границей пространства и аннигилируют, но пока они есть, информация остается. Такой едва заметный палец, указывающий, куда ушел враг.

Успеть бы только пройти до того, как он слишком рассеется и станет совсем невидим...

Двигатель «Деречо» резко сбросил скорость, и корабль лег в дрейф, а Танаку охватила волна тошноты. Стараясь не обращать на это внимания, она вывела на экран тактический дисплей. Пространство колец было ужасающе переполнено. Кораблей все же меньше, чем на подходе к военной базе Каллисто в прежние дни, но на Каллисто никогда не приходилось бояться, что какой-то кошмар из другого измерения пожирает корабли при посадке. Да, контекст — это всё.

«Деречо» уже просканировал и отклонил все результаты — ни один не был «Росинантом». Тем не менее, Танака стала изучать визуальные профили и сигнатуры двигателей. Алгоритмы распознавания, конечно, блестящие, но они — не человеческий глаз. Что обманет одного, нередко не обманет другого.

— Полковник Танака? — запросил голос Боттона с экрана связи.

— Что?

«Деречо» отметил выброс частиц световых и высокоэнергетических частиц из врат Сол. Первый слабый шлейф двигателя какого-то корабля, собирающегося совершить переход.

— У нас медицинская чрезвычайная ситуация... — Боттон помедлил, переводя дух, — с несколькими членами экипажа. Если можно сделать паузу чуть дольше, чтобы переместить их в медицинский отсек...

— Выполняйте, — сказала Танака.

— Благодарю, полковник.

— Где же вы, мелочь паршивая? — пробормотала Танака.

Врата Сол вспыхнули мерцающим светом.

***

Бакари капризничал, потому что был выведен из равновесия. Педиатр предупреждал Кита об этом еще до старта. Время, проведенное при низкой гравитации, немного ослабит мышцы и кости Бакари. Не настолько, чтобы он не восстановился, когда снова окажется в нормальных условиях, но после высокой перегрузки малыш обнаружит, что не может делать того, что мог раньше. Их еще на первой встрече предупреждали, что участок торможения в пространстве колец — место, где младенцы возраста Бакари, вероятно, будут испытывать трудности. Но в то время это не пугало.

А теперь — да.

— Ну же, медвежонок, — уговаривал Кит, улыбаясь маленькому, гневно глядящему на него личику. — Все хорошо. Хочешь, споем? Вот, послушай.

Шел уже третий час как малыш проснулся. Первые два взяла на себя Рохи. Но теперь она ушла в корабельную лавку, купить острого карри для братьев из Брич-Кэнди в качестве извинения за плач и крик. Остальные пассажиры были так любезны, что не жаловались и вежливо принимали подношения. После этого Рохи собиралась провести час в спортзале. Они оба не соблюдали график положенных тренировок и заплатят за это, когда «Прайс» дойдет до Ниуэстада.

— Слушай, — запел Кит, — слушай, слушай, мальчик, как поет твой усталый папа.

Он издал горловую трель — что-то вроде того, как делал его отец в давние времена, еще до развода. Бакари вздрогнул и уставился на него, словно у Кита выросла еще одна голова.

— Ой, тебе нравится? — проворковал Кит и выдал еще одну трель.

Маленький ротик растянулся, и, словно чудо, явленное истинно верующим, малыш засмеялся. Кит улыбнулся ему, и Бакари заулыбался в ответ.

— Перегрузка почти кончилась, — запел Кит, сочиняя мелодию на ходу. — Скоро мы пройдем сквозь врата.

Бакари поерзал на спине, а потом протянул руку вверх, как всегда, еще с тех пор, когда был в животе у Рохи. Скоро он уснет, Кит уже испытывал предвкушение. Ведь когда сын спит, ему тоже можно вздремнуть. Боже, как ему нужен сон.

— Закрой глазки и спи, сынок, — пел Кит, осторожно покачивая маленькое кресло-амортизатор. — Ничего тут нам не нужно...

Веки Бакари трепетали, поднимаясь и опускаясь. Было что-то странное в блике света на круглой маленькой щечке, и Кит забылся, зачарованный структурой кожи своего сына. В свете проявлялось так много деталей, складок гладкой кожи и блеска масел, что Кит как-то провалился во все это, углубившись во фрактальную сложность. А когда понял, что в этом что-то не так, уже было поздно.

Бакари оставался там, совсем рядом, как раньше, но его мальчик превратился в комплекс сложных вибраций — атомов и молекул, сгруппированных в паттерны, слишком вычурные, чтобы различить, где один переходит в другой. Кит упал на то, что когда-то было его коленями. Боль бежала от нерва к нерву крошечными электрохимическими искорками, как костяшки падающего домино. В воздухе мерцал крик Бакари. И Кит тоже закричал, ощущая царапание каскада острых, как бритвы, атомов, проносящихся по горлу.

В мешанину атомов, бывших когда-то стеной, проскользнуло нечто более твердое и реальное, чем они. Волокно обладавшей сознанием темноты, никогда не знавшей света, его противоположностью. Кит пытался сомкнуть облака, которые были его рукам, вокруг облака, когда-то бывшего его сыном, смутно чувствуя, что в этом нет смысла. Он и сам не прочнее стены.

Темнота вилась, приближалась и рассеивала его. Темнота рассеивала его сына.

И раздался шепот голоса, необъятного, словно горы...

***

Танака заметила сигнал тревоги. У врат Сол что-то шло не так. Чтобы разобраться в увиденном, ей потребовалась пара секунд. Поток быстрых частиц внезапно упал до нуля. Это значило бы резкое выключение двигателя, если бы поток фотонов не продолжил движение сквозь врата. Тот корабль не совершит переход. Он уже начал превращаться в летучий голландец, хотя люди, наверное, еще этого не понимали.

Но ее это не касалось. Даже если бы касалось, все равно она ничего не смогла бы поделать. И Танака вернулась к анализу следов и поиску «Росинанта». Существует более чем сорокапроцентная вероятность, что какой-то корабль прошел в Бара-Гаон за указанный период времени...

— Вот дерьмо, — сказала она себе.

Предоставив «Деречо» продолжать молотить свои цифры, она снова переключила экран на систему Сол. Поглядеть на крушение поезда. Световое пятно становилось меньше и ярче. Двигатель почти у врат. Она тяжело выдохнула, не сознавая этого. Куча людей должна вот-вот умереть только из-за того, что не повезло с трафиком на пути. Танаку охватило сочувствие. Как-то мелочно со стороны врага продолжать жрать корабли, когда вокруг апокалипсис.

— Покойтесь с миром, бедолаги, — произнесла Танака, когда двигатель в последний раз мигнул и угас, уходя туда, куда канули все пропавшие корабли.

Заверещала аварийная сигнализация, и на миг Танаке подумалось, что это из-за гибели корабля с Сола. Но об этом «Деречо» не волновался. Он поднял тревогу из-за всего остального. Танака поглядела на данные, и у нее сжалось сердце. Она открыла канал отображения с наружных телескопов. Вся поверхность между кольцами сияла жемчужно-серым, и по ней скользила рябь темноты, наводя на мысль об акулах, плавающих в мутной воде. Танаку затопил мощный выброс адреналина, с таким сильным головокружением, что она подумала о неисправной работе двигателя.

— Боттон, — начала она, предоставив «Деречо» самому догадаться, что нужно открыть канал связи. — У нас проблемы.

Поверхность сферы с кольцами-вратами шевелилась. Выгибалась. Бурлила.

Инопланетная станция в центре запылала крошечным солнцем.

Что-то происходило и с Танакой, она словно проснулась, хотя до этого не спала. Изменялось сознание, раскрывалось, становилось чем-то новым. Она оставалась в своем кресле-амортизаторе, но была в то же время и в медицинском отсеке, мучаясь головной болью, и в каюте Боттона с грушей виски в руке и жжением в горле. Она видела тысячью глаз, ощущала тысячу разных тел, считала своими тысячу разных имен.

Алиана Танака закричала.

***

И раздался шепот голоса, необъятного, словно горы...

Он прошептал: «Нет».

Рассыпающийся мир застыл в кружении хаоса. Нити тьмы стояли на месте, извивались, вибрировали, но не в силах были прорваться сквозь частички и облака бывшей материи. Часть сознания, еще считавшая себя Китом, расплывающаяся, сломленная и растерянная, видела свою боль, свое горе и мерцание угасающих импульсов нейронов собственного ребенка. Что-то, аналогичное звуку, грохотало и ревело, и вихри тьмы истончались. Становились черными струнами, влажными как сгустки крови. Потом нитями. Потом струйками дыма.

А потом — ничем.

Те пути, по которым тьма разбросала частицы, заструились назад, как в видеосообщении, медленно воспроизведенном в обратном режиме. «Будто сливки, вымешанные обратно из кофе», — подумало нечто, которое, кажется, было Китом. Непостижимая в своем разнообразии вибрирующая мешанина атомов и молекул начала разделяться. Медленный и мутный поток, кружащий, как река у илистого берега, превращался в струю воздуха из вентилятора. Или в кровь, текущую по артериям. Плотность постепенно становилась реальной.

Появлялись поверхности. За ними возникали объекты, а потом Кит понял, что глядит в широко распахнутые испуганные глаза Бакари. Сердце Кита затрепетало, сбитое с толку, как человек, на полуслове забывший, о чем говорил, а потом застучало так сильно, что казалось, он видел каждое биение пульса. Бакари закричал, и Кит крепко обнял его, укрывая от угрозы, которую не понимал и не знал, откуда она исходит.

И другой человек, не здесь, не в каюте, устало ссутулился и прикрыл глаза. Дверь рывком распахнулась, и в каюту ворвалась Рохи с горящими испуганными глазами.

— Ему больно! — закричала она. — Кит, ты делаешь ему больно!

Нет, хотел было сказать Кит, нет, я только держу его. Он плачет просто от страха. Он не смог найти слов, а, взглянув вниз, понял, что слишком сильно сжал руки. Он заставил себя их расслабить, и плач Бакари сделался громче. Кит позволил Рохи забрать сына. Его тело сотрясала глубокая пульсирующая дрожь.

— Что это было? — спросила Рохи, в ее голосе звенел страх. — Что сейчас произошло?

***

«Сокол» находился недалеко от алмаза Адро, хоть и не на противоположной стороне от местной звезды, но и не в ближайшей к вратам точке орбиты. Световая задержка составила шестьдесят две минуты, значит, до подтверждения соединения по лучу оставалось сто двадцать четыре. Джим, конечно, мог бы послать сообщение по лучу суперкогерентного света еще до того, как произойдет виртуальное рукопожатие, но это выглядело как-то невежливо. Войдя в эту систему, они вывалили на голову Элви здоровенную кучу проблем. Предоставить ей возможность отказаться с ним разговаривать — это минимум того, что он мог бы сделать с точки зрения этикета.

До того как будет установлено соединение, Джим коротал время в медотсеке, на обследовании у автодока. Медицинская система трижды модернизировалась с той поры, когда «Роси» был одним из флагманов марсианского военного флота, и хотя сейчас появились более совершенные технологии, оборудование, которое стояло у них, оставалось на редкость хорошим. Уж конечно, лучше того, на каком он вырос.

Он позволил системе проверить себя на наличие небольших разрывов и кровоизлияний после длительной перегрузки, влить суспензию таргетных антикоагулянтов и специализированных гормонов регенерации. Худшим из всего этого было почти формальдегидное послевкусие, остававшееся во рту еще пару дней после лечения. Небольшая плата за снижение риска инсульта на восемь процентов.

Внутрь вплыла Наоми, с грацией, приобретенной годами практики, перемещаясь от поручня к поручню. Улыбнувшись, Джим указал ей на кресло автодока рядом с собой, словно приглашал сесть на соседний стул в кухне. Она мягко покачала головой.

Он едва не спросил, что ее тревожит, но знал и так. Много кораблей в медленной зоне. Он едва не сказал, что ее вины здесь нет. Конечно, но и это она тоже знала. Ей от этого было не легче.

— Может быть, корабль Танаки превратился в летучий голландец, — сказал он.

Как он и надеялся, Наоми усмехнулась.

— Хорошо бы. Но такое никогда не случается с кем надо.

— Может быть, и так.

— Понимаешь, хуже всего, что мы знаем ответ. Есть решение. Может быть, целая дюжина. Для этого нужно только, чтобы люди согласились принять и соблюдать хоть одно. Кооперация. И я могла бы...

Голос Алекса зазвучал по корабельной связи.

— Все это видят?

Наоми нахмурилась.

— Видим что? — спросил Джим.

— Врата.

Джим попытался протянуть руку, но автодок жалобно пискнул. Наоми активировала настенный экран и переключилась на наружные телескопы. Врата Адро позади них были такими же, как и все другие врата — зона темной спиралевидной материи, сформированная неведомыми силами протомолекулы неисчислимые мириады столетий назад. Но сейчас там не было темноты. Было свечение. Круг врат целиком сиял голубовато-белым, и потоки энергии лились из него, как северное сияние.

Наоми тихо присвистнула.

— Началось всего пару минут назад, — сказал Алекс. — И я также фиксирую излучение. Ничего опасного — много ультрафиолета и радиоволны.

— Амос? — позвал Джим. — Ты на это смотришь?

— А как же.

— Слушай, ты же знаешь то, что не должен знать. У тебя есть мысли по этому поводу?

Джим буквально услышал, как здоровяк-механик пожимает плечами.


— Похоже, кто-то там включил свет.


Глава двадцать пятая. Танака

У капитана «Прайса» было плоское лицо с белой кожей и больше похожая на щетину борода, не скрывающая двойной подбородок. Он уже два десятилетия перевозил колонистов к новым мирам, а теперь плавал в кабинете Танаки, и по его лицу ничего невозможно было понять. Вроде он должен был перепугаться. Но казался просто ошеломленным.

Волевым усилием Танака перестала барабанить пальцами по бедру. Ей не хотелось показывать свою нервозность, даже перед человеком, который явно не собирался ничего замечать. В конце концов, этот разговор, как и все другие, записывается.

— Я принимал... — сказал он, помедлил, облизал губы и продолжил: — Психоделики. Я много что видел, понимаете? Но это совсем другое. Совсем.

«Прайс» пришвартовался к «Деречо» и был первым в очереди среди кораблей, ожидающих, когда лаконийцы встретятся с экипажами, скопируют информацию с датчиков и систем связи и прочешут все до последней пылинки. Но «Прайс» был самым важным из них. Единственный корабль за всю историю, который уцелел, побывав летучим голландцем.

И если Танака лелеяла хоть какую-то надежду, что капитан знает причину, теперь пришлось эту надежду похоронить.

— В корабельном грузе было что-то выбивающееся из привычного ряда?

Его взгляд расфокусировался, но потом все же остановился на Танаке. Пожатие плечами и кислая мина были идеально синхронизированы — результат многолетней практики, и как бы говорили: «Да откуда ж мне знать?»

— Мы просто прошли через врата, все как всегда. Обычно первым делом это затрагивает шлейф двигателя. Но мы не заметили ничего странного. Шлейф никуда не делся, понимаете?

— Понимаю, — кивнула Танака. У нее заныла челюсть. — Но должно же что-то быть. Какие-то изменения. Что в последнее время изменилось на корабле?

— На Ганимеде мы взяли новые воздушные фильтры. Заряженный графен с перекрестной структурой. Они должны служить в два раза дольше, чем прежние, их можно промывать дистиллированной водой. А потом снова пять или шесть раз использовать.

— Другого нового оборудования не было?

— Нет, с последнего полета.

— А как насчет пассажиров? Кто-нибудь перевозил нечто необычное?

Он опять пожал плечами. И нахмурился.

— Строительное и климатическое оборудование. Понятия не имею.

— Может быть, это оборудование основано на протомолекулярных технологиях?

По его лицу промелькнуло нетерпение.

— Да все сейчас основано на протомолекулярных технологиях. Обшивка корпуса — протомолекулярные технологии. Биопленки вокруг реактора — тоже. Половина продовольствия сделана на оборудовании, основанном на этой дряни.

Танака глубоко вздохнула и выдохнула сквозь зубы. Он прав, но от этого не легче. Однако должна же быть какая-то причина, по которой этот человек здесь, висит в воздухе рядом с ее столом, а не сожран голодной пустотой во время неудачного перехода.

Надо успокоиться.

— У вас были... какие-то особенные ощущения во время инцидента?

Танака сумела говорить ровным тоном, словно готова принять любой ответ в равной степени. Словно от вопроса у нее внутри все не напряглось.

— О да. Еще какие.

Танака выключила запись.

— Расскажите все, что помните. Не пытайтесь найти логическое обоснование. Просто вспомните, как это было.

Капитан тряхнул головой. Не отрицание, а удивление, граничащее с недоумением.

— В общем, это было как... Даже не знаю. Как будто ты посреди океана, но вода — это другие люди. Знаете, так бывает во сне, когда представляешь себя кем-то другим. Когда тебе снится, что ты старик, хотя на самом деле ребенок. Или ребенок, когда на самом деле ты старик. А это было, словно видишь тысячу таких снов одновременно.

Танака кивнула. Вообще-то, это было на редкость хорошее описание. Волевым усилием она расслабила челюсть.

— Вы до сих пор помните те ощущения в подробностях? Или они со временем стираются, как бывает со снами?

Он снова пожал плечами, но едва заметно. Как будто был напуган или печален. А когда заговорил, тон был почти скорбным.

— Скорее... обрывками. Например, я помню, как был женщиной со станции «Л-4», это происходило лет десять назад. Я только что получил повышение и напился с друзьями.

— Вы когда-нибудь бывали на «Л-4»?

— Нет, но в тот момент был. Она была. Она была там, а я был ею. Не знаю, как объяснить, вот такая фигня.

— Вы помните об этой женщине что-то еще?

— У меня была очень темная кожа. Прямо черная. И что-то не так с правой ногой.

— Ладно. Хорошо. — Танака снова включила запись. — Вам придется задержаться, пока мы не опросим всех на борту и не сделаем полное криминологическое сканирование.

Танака ожидала, что он возразит, но он не стал. «Прайс» придет на Ниуэстад с задержкой, и капитан как минимум лишится бонуса. А то и получит штраф за опоздание. Если его и тревожила потеря денег, он это не показал. Танака решила, что на фоне случившегося экономическая реальность выглядела менее значимой. Она часто с таким сталкивалась во время подобных бесед.

Перебирая руками поручни, капитан «Прайса» выплыл из кабинета в коридор, где ждала охрана. Танака нажала на кнопку, и дверь за ним закрылась. Данные по всем экипажам и пассажирам задержанных кораблей уже были в компьютерной системе «Деречо». Но неполные данные. На некоторых кораблях объявили, что во время инцидента часть данных была утрачена, системы повреждены. А значит, они просто что-то скрывают — контрабанду, контакты с подпольем или сведения о проходе «Росинанта» через медленную зону. Танака не была наивной и не верила, что эти люди — достойные граждане империи.

Но этим она займется позже.

Ее собственные ощущения напоминали просто временное помутнение. Она смотрела, как погибает во время перехода «Прайс». А в следующее мгновение ее уже закрутило ураганом незнакомых сознаний, которые набросились со всех сторон. Когда она пришла в себя, оказалось, что «Деречо» автоматически остановился. Вся команда была ошеломлена и растеряна. Танака припомнила, как проходила мимо одной женщины в коридоре — та плавала в позе зародыша, у ее глаз собрались пузыри слез, словно выпуклые очки из соленой воды.

Временное отключение сознания часто сопровождалось визуальными и слуховыми галлюцинациями. Это была новая вариация, но и только. Танаке хотелось в это верить, и поэтому она решила дважды все проверить, как и все, во что ей хотелось верить.

Первоначальные критерии поиска были достаточно просты. Женщина, находившаяся на «Л-4» от восьми до тринадцати лет назад. Найти медицинские записи с упоминанием правой ноги.

Она обнаружило только одно совпадение. Анет Димитриадис, старший механик на «Прекрасной жизни» — грузовом судне, курсирующем между системами Корасон саградо, Сорока и Панкаджа. Танаке не понравилось, как напряглось ее горло, когда она запрашивала данные по этой женщине.

Кожа Анет Димитриадис была такой черной, что система изменила контраст изображения, и черты лица стали более отчетливыми. Танаку окатила волна страха, словно ушатом холодной воды.

— Твою мать, — пробормотала она.

В пространстве колец из врат полился мягкий свет, лишенный теней. А электромагнитное излучение на разных частотах заполнило пустоту, как глушилка сигнала. «Деречо» записал все это, заполнив свободную память необработанными данными со всех имевшихся датчиков. Корабли, находившиеся в пространстве колец, когда «Прайс» каким-то образом вернулся из мертвых, дрейфовали, ожидая своей очереди на допрос и разрешение уйти. Горстка других кораблей прошла через врата — медленно, неуверенно, словно мыши, которым пригрезилось мяуканье.

Желания и возможности Танаки расходились слишком сильно, чтобы быть независимыми переменными. Пришлось бы потратить много лет, допрашивая в своем кабинете каждого человека со всех кораблей, запугивать их, угрожать. Выяснить, что они помнят. У нее не было столько времени.

А самое главное — это вообще не входило в ее обязанности. Она охотилась за Уинстоном Дуарте, или кем там он стал, чтобы вернуть его (эту сущность) на Лаконию. Здесь произошло нечто завораживающее. Возможно, самое важное событие во вселенной. Но это не имело значения, потому что не входило в ее задачу.

Правда, она обнаружила кое-что поважнее своей задачи. Дважды в день Танака ела на камбузе «Деречо», но лишь поскольку какая-то глубинная, первобытная часть ее мозга считала, что в окружении других приматов безопаснее. Одиночество в кабинете слишком напоминало об уязвимости. Но и среди экипажа находиться было неприятно. Она ела яично-рисовую смесь, пила чай и возвращалась обратно в кабинет, ощущая облегчение от того, что вновь оказалась одна, но в то же время и тревожась. Она ненавидела себя в таком состоянии.

Танака велела Боттону послать представителей на каждый корабль, чтобы провести опросы, а к ней направлять только капитанов, ученых и сотрудников информационной службы. В перерывах между собственными опросами она слушала десятки чужих, досконально сравнивала их, как пес вгрызается в кость, чтобы добраться до костного мозга. Она переключалась между каналами, выхватывая пару вопросов, пару фраз и двигалась дальше. «К примеру, как ты чувствуешь, типа, что болит нога, да? Типа того, но в другом теле, усекаешь?» Танака переключилась на другой канал. «Меня вдруг охватила паника, только не моя паника, а кого-то другого, но я ее чувствовал».

Она снова переключилась. «Со мной был кто-то еще, только не в каюте. И не просто со мной, не просто рядом». Она убеждала себя, что это скучно, но врала. Ей было не по себе, а это совсем другое. Хотелось напиться, врезать кому-нибудь или потрахаться. Сделать хоть что-нибудь. Чтобы сосредоточиться на собственном теле и забыть обо всем, кроме себя.

Не то чтобы сообщение от Трехо было неожиданным, но Танака позволила себе надеяться, что оно, возможно, и не придет. Она достала грушу красного вина под свой вкус, сухого и терпкого, и выпила половину, прежде чем просмотреть послание.

Запись была плохого качества, с рябью и низким разрешением, система связи автоматически заполнила пропуски, насколько сумела, борясь с помехами от врат. Но даже несмотря на это, Танака заметила, как паршиво выглядит Трехо. Его неестественно зеленые глаза помутнели почти до молочного оттенка. Волосы стали белее и поредели. Синяки под глазами говорили о недостатке сна. Теперь Антон Трехо воплощал Лаконию, а он уже понял, что это место слишком велико для него. Неудивительно, что он так хотел вернуть Дуарте. Танака узнала его кабинет в Доме правительства. Она отсутствовала на Лаконии всего несколько месяцев, но казалось, будто это какие-то детские воспоминания.

— Полковник Танака, — сказал он, кивнув камере, словно смотрит прямо на нее. — Хочу поблагодарить вас за рапорт. Не буду вас обманывать. Я рассчитывал на другой исход миссии в системе Фригольд. Но на месте вам виднее. Я не собираюсь оспаривать ваши решения. Что касается остального... Что ж, это вызывает беспокойство.

— Хорошо сказано, сэр, — ответила она записи и выжала еще немного вина в горло.

Во время полета в невесомости все было не так, как надо, приходилось выдыхать пары изо рта в нос, чтобы ощутить вкус напитка.

— Я приказал еще трем кораблям Директората по науке поспешить к пространству колец, чтобы произвести полное исследование. Ваши данные будут переданы им, а также докторам Очиде и Окойе. Если в принципе возможно докопаться до причины этих явлений, они справятся.

В его голосе проскальзывало раздражение. Вероятно, на нее. Или на вселенную, на несправедливость случайности. А может, он просто слишком давно не занимался сексом. Она ведь ничего не знала о его жизни. Танака собралась, готовясь принять удар, каким бы он ни был.

— Конечно, я понимаю, насколько это интересно и тревожно, но также и отвлекает от вашей изначальной цели.

Изначальная цель. Он не произнес имя Дуарте. Даже сейчас. Какая неуместная секретность. Тереза Дуарте делит хлеб с врагом вот уже почти год. Наоми Нагата и все подполье давно знают, во что превратился Дуарте. Возможно, они не знают, что он решил воскреснуть, хотя, скорее всего, знают и это.

Трехо пытался сохранить все секреты, даже когда по всем статьям выходило, что его карты раскрыты. У нее засосало под ложечкой. Танака поняла, что Трехо продолжает говорить, а ее мысли блуждают где-то далеко, и она перемотала запись назад.

— ...от вашей изначальной цели. Вы должны сосредоточиться на задаче, полковник. Сейчас мне приходится жонглировать кучей задач, и хотя я ценю вашу активность, не забывайте, что вы — часть чего-то большего, гораздо большего. Доверьте это дело мне, что бы это ни было. И займитесь своим заданием. Мне вместе справимся с этой чертовщиной, как и всегда. Чем больше вы будете отвлекаться от своей миссии, тем меньше пользы от нее будет для Лаконии.

Сообщение закончилось. Это была не совсем угроза, уже хорошо. Но и ничем другим не назвать. Займись своим делом, или я лишу тебя статуса «омега». Он этого не сказал. В этом не было необходимости.

Танака медленно выдохнула в неподвижный воздух кабинета: «жопа», выжала остатки вина из груши и пошла на мостик. Она уже мысленно составляла ответ. «Я вернулась к поискам нашего объекта. Убеждена, что она — самый верный путь к выполнению задачи». Но прежде чем послать сообщение, она должна была на самом деле отправиться в путь.

И только остановившись на мостике, Танака поняла, что не была здесь после происшествия. За пультами сидели несколько человек в идеально синей лаконийской форме и слишком сосредоточенно пялились в экраны. Танака вдруг окунулась в ужасные воспоминания, как на младших курсах университета вошла в аудиторию, и там вдруг установилась тишина. Она не знала, то ли над ней смеются, то ли боятся. Шрам на щеке зачесался, и Танака с гордостью позволила раздражению перерасти в боль, но не почесала щеку.

Она оглядела мостик, как будто смотрит через прицел. Отметила мельчайшие недочеты — потертости на креслах и места, где новая ткань выделяется на фоне старой. Но почему-то это несовершенство успокаивало.

За капитанским пультом сидел Боттон, пристегнувшись к креслу-амортизатору, хотя тяга отсутствовала. Увидев Танаку, он отстегнулся, кое-как встал и включил магнитные ботинки. Она кивнула, и Боттон расслабился.

— Я получила послание от адмирала Трехо, — сказала она.

Боттон кивнул. Неужели он пытался скрыть улыбку? Сама того не желая, Танака припомнила вкус виски на его языке, более насыщенный и терпкий, чем когда она пила сама. Ощущение тепла в его горле. Она плыла в какофонии многочисленных сознаний, но это конкретное узнала сразу. Находясь внутри Боттона, она чувствовала интимную связь с ним — сильнее, чем при самом лучшем сексе. А он? Испытал ли он то же самое с ней? А может, прямо сейчас вспоминает одно из ее похождений с неподходящими мужчинами? Внезапно она почувствовала себя оскверненной, выставленной напоказ, хотя Боттон не сказал ни слова.

Когда Танака заглядывала внутрь подлинного разума Боттона, она чувствовала себя прекрасно. Но если другие люди копаются в ее личных воспоминаниях, познают ее так же глубоко, как она себя, хотя бы на мгновение... Все равно что проснуться и обнаружить, что тебя трахает незнакомец. Она всю жизнь балансировала между личным и общественным, не нарушая тонкую грань. Сама мысль о том, что эта мембрана может быть вскрыта, граничила с почти животным страхом.

Она поняла, что слишком долго молчит.

— Директорат по науке посылает исследовательские корабли, чтобы заняться инцидентом и сопровождавшими его галлюцинациями.

Слово «галлюцинации» она подчеркнула чуточку сильнее, чем следовало. Танака хотела сказать: «Вы что-то чувствовали, что-то вспомнили, что-то испытали. Но не считайте, что это реально».

— Понял, полковник, — ответил Боттон. — Я немедленно отзову людей с других кораблей.

Танака посмотрела на экран, за которым он работал. Там был скан пространства колец, который «Деречо» сделал в тот момент, когда случилась эта хрень. Танака мотнула подбородком на экран и вопросительно подняла брови.

Боттон покраснел. Вот это неожиданно.

— Я тут... пересматривал инцидент, — сказал он. — Это было нечто потрясающее.

— И что вы об этом думаете? Можете поделиться мыслями со своим командиром? — холодно спросила она.

Не угроза, если Боттон не поймет именно так. Значит, пусть и будет угрозой.

Боттон не услышал предупреждения. Его поза смягчилась, взгляд расфокусировался. Танака гадала, что могла бы найти за этими глазами, если бы инцидент произошел в этот момент.

— Галлюцинации... Они показались мне очень неприятными.

— Мне тоже, — согласилась Танака.

— Именно, полковник. И думаю, если я лучше пойму, что произошло, то быстрее сумею выбросить это из головы. А мне бы очень этого хотелось.

Танака наклонила голову. В его голосе звучало эхо ее собственных страхов. И тут до нее дошло, что не только она ощущает произошедшее как надругательство над собой. Конечно, у Боттона тоже есть свои тайны, которые он лелеет и оберегает. Теперь Боттон стал нравиться ей чуть больше.

— Уверена, Директорат по науке лучше нас оснащен, для того чтобы разобраться в этом, — сказала она. — Сколько нам нужно времени, чтобы двинуться дальше?

— Понадобится несколько часов, чтобы вернуть весь экипаж на борт.


Звучало как извинение. Это ей тоже понравилось.

— Как только все прибудут, проинформируйте все корабли, что им следует оставаться здесь, пока не появятся исследовательские группы и не опросят всех, кто на борту.

— Вряд ли им это понравится. Некоторые капитаны ясно дали понять, что хотят как можно скорее покинуть пространство колец.

— Любой корабль, отбывший без разрешения, будет считаться пиратским, и лаконийские силы его уничтожат, — сказала Танака.

— Я прослежу за тем, чтобы они это поняли.

Танака глубоко вздохнула. Остальные члены команды, сидящие на своих местах, как будто находились в другом измерении, судя по реакции на их разговор. На экране Боттона врата вспыхнули белым. Как и инопланетная станция в центре пространства колец. Датчик «Деречо» снизил чувствительность, чтобы его не ослепило. Когда через секунду изображение снова появилось, врата выглядели светящимися точками по всей медленной зоне.

«Я что-то упустила». Эти слова звучали шепотом в ушах. Какие-то слова капитана «Прайса». Или что-то насчет светящихся врат. Или Боттон случайно обронил какую-то фразу, которая поможет разгадать тайну, а то и даст Танаке возможность взять ситуацию под контроль.

— У нас есть свидетельства, что какой-то корабль совершил переход в систему Бара-Гаон примерно в то же время, — сказал Боттон. — Стоит копать дальше?

— Да, — ответила Танака. — И сообщите мне, когда вернутся все члены экипажа.

Она включила магнитные ботинки, развернулась на одной ноге и пошла обратно к лифту. За ее спиной послышалось учащенное дыхание, словно все задерживали воздух в легких, пока она была на мостике.

Бара-Гаон — активная система. Если «Росинант» сбежал туда, значит, надеялся воспользоваться контактами подполья, чтобы скрыть переход. Любые данные, полученные из официальных источников, следует дважды проверить лично на предмет подмены. Мысленно Танака уже пустилась в погоню и тут же почувствовала облегчение.

Ей хотелось пойти в спортзал и попинать тяжелую грушу. Ведь в молодости она занималась боксом. Мысль промелькнула в голове, словно кто-то ее произнес. Но голос принадлежал не ей. Танака отбросила эту мысль. Нужно поесть. Отправить ответ Трехо. Выследить «Росинант». Нужно найти Уинстона Дуарте или кем там он стал. Чувство долга закрывало ее разум как жалюзи, отсекая все, что уводило от цели.

У нее было задание и личный счет. Танака машинально почесала раненую щеку.

Она что-то упустила.


Глава двадцать шестая. Джим

Джим не мог уснуть. Он лежал в кресле-амортизаторе, погруженный в гель, с мягкой гравитацией в одну треть g, и старался заставить себя ощутить умиротворение и покой, но они не шли. Рядом, спиной к нему, свернулась Наоми. Когда-то он спал, совсем отключив освещение, но то было еще до Лаконии. Теперь он оставлял слабый свет — не больше одной свечи, но достаточно, чтобы, очнувшись от ночного кошмара, убедиться — его окружают знакомые стены каюты. Однако кошмар ему не приснился. Джим вообще не спал.

Наоми что-то пробормотала во сне, подвинулась, устраиваясь поудобнее. За долгие годы он уже знал, что так она погружается в самый глубокий сон. Что-то снова пробормотав, она вздрогнула, как будто удерживаясь от падения, и засопела.

Он мечтал о такой жизни во время тюремного заключения. Он думал, что лишился этого навсегда — мучений от легкой бессонницы, со спящей рядом возлюбленной. То, что вселенная возвратила ему все это, когда он уже потерял надежду, переполняло глубокой признательностью — когда не пугало. Ведь все это было таким тонким, таким хрупким и драгоценным.

Они оба смертны. И наверняка он знал лишь одно — это не будет длиться вечно. Когда-нибудь они с Наоми в последний раз поужинают. Когда-нибудь для него настанет последняя бессонная ночь. И последний момент, когда он будет слышать вокруг гул двигателей «Роси». Может быть, он будет осознавать, что время пришло, может, все поймет, только оглянувшись назад, или это может так быстро закончиться, что не будет времени замечать короткие потерянные мгновения.

Наоми дернулась, снова затихла, а потом засопела, тихо и мягко. Несмотря на усталость, Джим улыбнулся, досчитал до двухсот ее вздохов, чтобы дать ей время полностью погрузиться в сон, а потом выбрался из своего кресла и в полумраке оделся. Когда он открыл дверь в коридор, Наоми обернулась и посмотрела на него. Несмотря на широко распахнутые глаза, она толком не проснулась.

— Не тревожься, — сказал он ей. — Спи.

Она улыбнулась. Она была так красива, когда улыбалась. Она красива всегда. Джим закрыл дверь.

Они проделали уже три четверти пути к «Соколу» и скоро должны были начинать торможение. А сообщение, которое прислала им Элви — о том, что они могут пристыковаться, и она проследит, чтобы не было проблем, и что их уже ждут — оставляло ощущение нормальной жизни, которое совсем не соответствовало ситуации. И даже после того, как в ответ Наоми передала траекторию их полета и координаты ожидаемого пересечения, Джим был смущен абсурдностью отношения как к простому визиту в гости на ужин, в то время как на самом деле эти действия больше походили на заговор и государственную измену. Однако «Деречо» не пошел за ними через врата, а здесь спрятать корабль негде. Когда-то на системе Адро могла существовать жизнь. Сейчас осталась лишь звезда, зеленый алмаз размером с газовый гигант, плюс «Сокол» и «Росинант».

Пробравшись к лифту, Джим медленно проехался на нем вверх сквозь сонный корабль, на командную палубу. Алекс стоял возле кресла-амортизатора, держал в руке грушу с напитком, а на экране перед ним сияли врата. Теперь они остались достаточно далеко позади, и, выйдя наружу, Джим не различил бы их среди миллиардов звезд. А телескоп показывал исходящие от них волны энергии, подобные северному сиянию.

— Привет, — сказал Джим.

Алекс оглянулся через плечо.

— Ты что не спишь?

— Не мог уснуть. Решил посмотреть, не хочешь ли ты, чтобы я постоял на вахте.

— Я в отличной форме, — ответил Алекс. — Ритм сбился, и кажется, сейчас послеобеденное время. Не хочешь пива?

— Послеобеденного?

— Не утреннего же.

Алекс извлек из своего кресла еще одну грушу. Джим подхватил ее на лету, отломил пробку и сделал большой глоток.

— Никогда не понимал тех, кто любит пить пиво без гравитации, — сказал Алекс. — Это же не напиток, а просто какая-то слабоалкогольная пена.

— Не спорю, — ответил Джим и кивнул на экран. — Что там?

— Ничего нового, вот только... — Алекс указал на сияющее кольцо. — Не знаю. Все смотрю на него. И гадаю, что за чертовщина там происходит.

— Ну, оно все же нас не убило. Для начала неплохо.

— Это точно, могло быть хуже. Но... Вот ты думаешь, будто что-нибудь понимаешь, да? А потом оказывается, что ты просто привык. Оно раз за разом что-то делает, и через некоторое время ты думаешь, что так оно и работает. А потом раз – и оказывается, что это нечто совершенно другое

— Как использовать микроволновку вместо светильника, потому что внутри у нее есть свет, — сказал Джим.

Он пытался вспомнить, где услышал этот пример.

— Ага, точно, — ответил Алекс. — Думаешь, что понимаешь суть, а оказывается, это просто поверхностное знакомство.

Джим глотнул еще пива. По понятным причинам хмель отдавал грибами.

— Я надеюсь, Элви что-то об этом знает. То есть, я имею в виду, понимает лучше, чем мы.

— Будем надеяться, — согласился Алекс, выжал из груши остатки пива и забросил ее в утилизатор. И рыгнул, удовлетворенно и громко.

— Сколько ты уже выпил? — спросил Джим.

— Так, чуток.

— Ты что, напился?

Алекс подумал.

— Немного есть. — Он тяжело опустился в кресло-амортизатор. — В детстве у меня была реально дерьмовая нянька. Мне было девять, а ей шестнадцать. Мы смотрели ужастик. Под землей жил здоровый котяра-монстр, и его разозлили какие-то сейсмические исследования. Он вылез на поверхность, стал раздирать города и рушить туннели. Напугал меня до смерти.

— В детстве что только ни пугает, — заметил Джим.

— Да я знал, что это не по-настоящему. Я был мелкий, но не дурак же. Но я все равно боялся его, и кое-какие слова отца помогли с этим справиться. Знаешь какие? Он доказал, что кот настолько не масштабируется.

— Не масштабируется?

— Объем исчисляется кубометрами. Такой здоровенный кот, способный раздербанить город, не поднимется на лапы, даже при марсианской гравитации. Его кости сломаются под собственным весом. И мне этого оказалось достаточно. Я перестал бояться, потому что понял — так не выйдет. И сейчас прямо как тот кот — это не масштабируется.

Джим на секунду задумался.

— Либо ты перепил, либо я недопил. Я не понимаю.

— Все врата. Все системы. Это слишком много для нас. Больше, чем мы вообще можем объять. Я хочу сказать — ты когда-нибудь думал, каково наблюдать за всеми системами, сколько их там сейчас? Даже просто увидеть, где мы? Тысяча триста семьдесят три штуки врат...

— Семьдесят одна. Танджавур и Текома пропали.

— Тысяча триста семьдесят одни врата, — согласился Алекс. — А теперь допустим, ты планируешь лететь так, чтобы не тормозить, входя во врата. Разгоняешься до самых врат, а потом тормозишь всю дорогу до планеты. Тебе может понадобиться целый месяц.

— И реакторной массы не хватит.

Алекс отмахнулся от этого возражения.

— Ну, допустим, ты запасся перед полетом. И реакторной массой, и топливом, и едой, всем. И еще жидким гелием для избавления от избыточного тепла.

— Значит, игнорируем все возможные ограничения?

— Да. Пять миллиардов километров за месяц, и так каждый месяц. Совсем без дрейфа. Не останавливаясь на планетах. Только...

Он выбросил вперед руку, изобразив скорость.

— Ладно.

— Сто пятнадцать лет. Начинаешь с рождения и заканчиваешь стариком, не увидев в жизни ничего, кроме корабля изнутри. Пусть ещё по неделе на каждой планете — не в каждом городе, не на каждой станции, просто как турист, на планете. Добавляем ещё двадцать восемь лет. Итого тебе уже около ста сорока. Это целая жизнь, только чтобы взглянуть. Получить общее представление. И ни разу не увидеть то же место во второй раз.

Джим об этом думал. Между работой на Транспортный профсоюз в давние времена и полетами для подполья он успел побывать в бо́льшем количестве систем, чем почти все знакомые ему люди, тем не менее, таких систем было меньше трех десятков. Джим знал, сколько их ещё, сколько он никогда не увидит, сколько систем пыталась скоординировать Наоми. Алекс прав, это очень трудно. Может быть, нереально.

— И это еще не самое худшее, — продолжил Алекс. — К тому времени, как закончишь миссию, там, откуда ты начал, за столетие все изменится. Прежним там ничто уже не останется. Все места, где бываешь, начинают изменяться в ту минуту, как ты покидаешь их.

На экране мерцали и переливались врата. Условными цветами на карте отображались исходящие радиоволны и рентгеновские лучи. Джим никак не мог избавиться от представления о вратах как о глядящем на них огромном глазе.

— Это все тоже чересчур велико для людей, — сказал Алекс. — А насчет того, кто это построил... Может, им и под силу справиться, но мы созданы не для таких масштабов. Мы стараемся стать достаточно крупными, но ломаем ноги, едва попытавшись подняться.

— Хм-м... — протянул Джим и спустя секунду добавил: — У тебя пиво еще осталось?

— Не-а.

— А ты хочешь?

— Ага.

«Сокол» с выключенным движком поначалу казался просто маленьким астероидом странной формы. Он находился чуть менее чем в трехстах тысячах километров от алмаза Адро и вращался по орбите вокруг него как крошечная луна. Артефакт выглядел устрашающе — необъятно огромный, зеленый, то и дело мерцающий мрачным внутренним светом, словно глубоко в недра объекта проникла буря. И планета, и хранилище информации.

Джим достаточно знал о работе, предварительно проделанной Элви, и поэтому мог оценить в высшей степени неестественные свойства объекта: он не разрушился от собственной массы, был связан с теми же принципами нарушений пространства, что и врата и он обладал способностью хранить много больше информации, чем произвело человечество за тысячелетия своего развития. «Сокол» — тускло-белый, наполовину органический, как и все лаконийские корабли, вызывал бы раздражение в любой другой обстановке. Здесь же Джим ощущал странное родство с ним. Может быть, технологии корабля и чуждые, но конструкция в основном человеческая.

Алекс вывел «Роси» на совпадающую орбиту и аккуратно маневрировал до тех пор, пока не стало казаться, что корабли уже соединились, связанные общей скоростью и притянутые друг к другу. Пока Амос готовился выдвигать стыковочный мостик, вся команда «Роси» собралась у шлюза.

— Знаете, что забавно? — произнес Джим. — Мне все время кажется, что когда этот люк откроют, нас встретит Танака с кучей лаконийских морпехов в силовой броне, готовых к атаке.

Тереза закатила глаза, но Наоми засмеялась.

— Этого не случится.

— Разумеется, нет. Но я уверен, что так и будет. Странно, правда?

Наоми взяла его за руку, на мгновение сжала и сказала, глядя в глаза:

— Все в порядке. Элви на нашей стороне, и а этим кораблем командует она.

— И вообще, — вставил Алекс, — даже если не она, у них была куча времени вызвать подмогу. А здесь нет никого, кроме наших двух кораблей.

Джим кивнул. Он и сам понимал, что эти страхи иррациональны. Правда, это не мешало их ощущать, но немного помогало легче к ним относиться. Они выдали свою связь с Элви ее экипажу в тот момент, когда переместились в эту систему, и, насколько могли судить, никто не забил тревогу. Так что стыковка двух кораблей и переход с «Росинанта» на «Сокол» были мелочью в сравнении с тем, что они уже сделали.

Амос защелкнул последний фиксатор стыковки и запустил протокол синхронизации. Легкое шипение и вибрация означали, что мостик выдвигается, образуя коридор между двумя кораблями.

— Тем не менее, я считаю, что всем не следует переходить туда, — сказала Наоми. — По крайней мере, не сразу.

— До тех пор, пока не узнаем, какая там ситуация, — согласился Алекс.

— И вообще никогда, — сказала Наоми. — Кто-то должен всегда оставаться на «Роси». Это правило. Элви я доверяю и уверена, она знает свою команду. Но нам я доверяю больше.

Алекс поднял руку, как школьник, отвечающий на вопрос.

— Буду рад присмотреть за хозяйством, если все вы хотите пойти.

— Я считаю, Амос тоже должен остаться на «Роси», — сказала Наоми.

— Лучше мне пойти с вами, — возразил Амос. — Здесь не происходит ничего такого, за чем не смогла бы приглядеть Кроха.

Наоми поколебалась, и Джим на мгновение представил, что случится, если она все же прикажет Амосу остаться. Вероятно, у Наоми имелись те же сомнения.

— Хорошо, — сказала она. — Алекс и Тереза пока остаются. Остальные — идем знакомиться.

Наоми поймала взгляд Джима и подняла бровь. Она полагала, что это ему не нужно идти. Он пожал плечами. Он считал, что нужно.

— Это мне подходит, — объявил Амос, втискиваясь в шлюз. — Наш визит одобрен, есть стыковка и приглашение.

Джим проследовал за Наоми в шлюз и похолодел до костей, когда люк за ними закрылся. Страх перед Танакой сменился другим. Теперь в глубине души он ожидал, что внешний люк шлюза распахнется в вакуум, воздух испарится, внутрь ворвется смерть. Вместо этого шлюзовая камера тихо звякнула, раздалось мягкое, будто выдох, шипение газа, выдвинулся трап. Внешний шлюз «Сокола» был уже открыт, и они втроем устремились к нему. Воздух пах иначе. Остро и терпко.

Когда внешний люк «Сокола» закрылся, открылся внутренний, и за ним стояла Элви Окойе. Рядом с ней дрейфовали Фаиз и черноглазая девушка. Элви улыбалась, но выглядела ужасно. Кожа стала пепельной, а руки и ноги заметно атрофировались.

— Наоми, Джим, — произнесла она, подплывая к ним, как неудавшаяся пародия на ангела. — Рада снова вас видеть. И Амос. — Элви остановилась для рукопожатия, взгляд метнулся к Амосу, и на миг у нее в глазах появилось что-то похожее на голод. Интерес ботаника к очень важному новому виду. — Мне бы очень хотелось провести медицинское обследование, пока вы здесь. Вы не против?

— Если это чему-то поможет, док, — сказал Амос, а потом обернулся к черноглазой девушке. Черты ее лица были совсем другими, чем у Амоса, но одинаковые чернота глаз и сероватый оттенок кожи заставляли мозг Джима искать фамильное сходство. — Привет, Искорка.

Девочка нахмурилась, собралась сказать что-то, но остановилась.

— Ну что ж, — сказал Фаиз, — все это чертовски неловко, правда?

Словно приходя в себя, Элви сделала приглашающий жест.

— Пожалуйста, проходите. Я подготовила маленькую приветственную вечеринку, и нам нужно о многом поговорить.


Глава двадцать седьмая. Элви

«Росинант» прошел через врата Адро. Они засияли, словно костер радио— и рентгеновского излучения, и Элви поняла, что игра изменилась. Она пока не знала, во что играет теперь и каковы будут последствия, но, без сомнения, образ ее действий только что устарел.

Первой реакцией на «Соколе» была едва сдерживаемая паника. Вражеский боевой корабль в системе. «Сокол» далеко не беззащитен, но будет ли бой? Сбросит ли подполье ядерные бомбы на БИМ так же, как на строительные платформы? Как они изменили врата? Сначала Элви просто подавала пример. Она не паниковала, и это позволило остальным тоже не паниковать. Затем пришел первый луч с «Роси», Наоми ввела ее в курс дела, и Элви потребовалось принять некоторые решения.

Первым шагом, от которого будет зависеть все остальное, стал разговор с Харшааном Ли.

Ли парил в ее кабинете со скрещенными лодыжками, сложив руки за спиной. Он слушал со спокойной сосредоточенностью исследователя, получающего новые сведения. Только эти сведения полностью меняли его жизнь и перспективы выживания.

— Извиняться я не намерена, — говорила Элви. — Адмиралу Трехо прекрасно известно, как я отношусь ко всем этим политическим и военным разборкам перед лицом экзистенциальной инопланетной угрозы. Если он узнает... Когда он узнает, то не будет удивлен. Но и счастлив тоже не будет.

Доктор Ли медленно выдохнул сквозь зубы — то ли вздохнул, то ли сдулся.

— Уж конечно, не будет.

— Если хотите, могу посадить вас в карцер. Когда все это всплывет, честно скажете, что ничем не могли помешать.

Ли надолго замолчал, задумчиво глядя по сторонам. Элви восхищалась умом и профессионализмом этого человека. Она не знала, каким будет его ответ, но если ей действительно придется искать ему замену, это будет нелегко.

Когда Ли заговорил, в голосе слышалась смесь обреченности и веселья.

— Я офицер Лаконии и патриот. Вы — мой командир и глава Директората, в котором я служу. Ваше сотрудничество с врагом неординарно. Возможно, после Сан-Эстебана неординарность жизненно необходима. Я понимаю ваши доводы. Можете на меня рассчитывать.

— Спасибо, — сказала Элви. — И еще одно, Харшаан. У меня есть доступ к системам связи и устройства слежения, о которых не знают даже наши связисты. Не играйте со мной. Я здесь для того, чтобы победить, вам ясно?

— Яснее некуда, — ответил он.

При его поддержке остальные члены экипажа быстро перешли от страха к замешательству. Элви такого не ожидала, но работа в такой системе, где к субординации относятся почти с религиозным рвением, имеет кое-какие реальные преимущества. По крайней мере, когда главной была она.

Связь через врата всегда была нестабильной. В системе Сол или Лаконии — и все чаще в более развитых колониях, таких как Оберон и Бара-Гаон — ретрансляторов хватало для надежных решений по маршрутизации. Если один из них выходил из строя, другие замечали это и направляли сигнал в обход. В системе Адро была единственная цепочка ретрансляторов, которые «Сокол» сбросил по дороге обратно, и еще один у врат, который время от времени уничтожали подпольщики, пираты или вандалы.

Хлынувший от врат поток радиосигналов действовал как глушитель и сделал систему еще менее надежной. Но постепенно, в периоды низкой активности и на частотах, которые новая активность кольца как будто бы игнорировала, перед Элви начала раскрываться более глубокая картина произошедшего. К прибытию «Росинанта» она понимала новый статус-кво яснее, чем кто-либо, кроме, возможно, Очиды и Трехо. Более того, у нее появился план. И заручиться поддержкой доктора Ли было гораздо проще, чем заставить «Росинант» принять на себя риски этого плана.

Элви ждала в шлюзе вместе с Фаизом и Карой. Она бы пригласила доктора Ли и Ксана, но они не смогли бы присутствовать на брифинге. В ее лаборатории не хватит места на всех. Элви чувствовала, как в груди сжимается пружина тревоги. Парившая рядом Кара сжимала и разжимала руки. Заламывала их. Раньше Элви считала это выражение просто фигурой речи.

— Еще можно дать задний ход, — сказал Фаиз.

— Нет, нельзя, — ответила Элви.

— Ты права. Нельзя.

Внешний люк шлюза закрылся, и с легким щелчком открылись защелки внутреннего. Дверь скользнула вбок, и за ней были они.

Наоми сильно изменилась с тех пор, как они виделись в последний раз. Тогда обе они были моложе, и Элви помнила Наоми мягкой, почти отстраненной, имевшей привычку прятаться за водопадом темных вьющихся волос. У женщины в шлюзе было жесткое лицо, снежно-белые волосы и никакого намека на замкнутость. Камеры не передавали серьезность, с которой она держалась. Каким-то образом за несколько десятилетий Наоми Нагата стала человеком, которого Элви вполне могла представить сидящим за столом напротив Антона Трехо. Интересно, знал ли об этом Трехо.

С другой стороны, Джеймс Холден выглядел самим собой, только старше. Конечно, она видела его на Лаконии намного позже и успела привыкнуть к следам прожитых лет на его лице и рассеянному, озадаченному взгляду.

— Наоми, Джим. Приятно видеть вас снова, — сказала она. Человек рядом с ними дружески улыбнулся. Возможно, почти беззвучный вздох Кары ей только показался. — И Амос. Я слышала, вы изменились, как Кара и Ксан. Мне бы очень хотелось провести медицинское обследование, пока вы здесь. Вы не против?

— Если это поможет, док. Привет, Искорка.

Они помолчали. Преступники и заговорщики, которым поручено спасти человечество от него самого и от врагов, стремящихся его уничтожить.

— Ну что ж, — сказал Фаиз, — все это чертовски неловко, правда?

— Пожалуйста, проходите. Я подготовила маленькую приветственную вечеринку, и нам нужно о многом поговорить.

Команда изо всех сил старалась не замечать чужаков, когда они проходили по кораблю. Элви попыталась представить, что чувствовала бы на месте подчиненных. В их доме принимают врагов. Интересно, кто из них догадался, что Тереза Дуарте находится на корабле гостей. Если бы Элви вдруг захотела устроить проверку на вшивость, чтобы узнать, сдадут ли ее Трехо, лучше ничего и не придумать. Она надеялась, что ни у кого нет секретного канала, о котором ей неизвестно. Иначе... Иначе все станет еще интереснее.

Они дошли до лаборатории, и Элви завела всех внутрь, будто она снова в колледже, устраивает вечеринку в своей комнате в общежитии. Зайдя последней, она закрыла за собой дверь.

— Добро пожаловать в мой уютный мирок, — сказала она, жестом обводя лабораторию.

Наоми ухватилась за поручень и одобрительно осмотрелась. Элви настолько привыкла к полудюжине многофункциональных рабочих мест, к тяжелому воздухоочистителю, созданному для улавливания опасных химикатов и тушения пожаров, что с появлением новых людей как будто увидела оборудование впервые. Оно стало таким же привычным, как собственное тело, и так же с легкостью воспринималось как должное. В системе Адро «Сокол» занимался в основном медицинскими сканированиями Кары и геологическими сканированиями алмаза, но корабль был построен для любых задач, от электронной микроскопии до вивисекции.

— Здесь здорово, — сказал Джим, почти искренне.

— Это хренова тюрьма, — улыбнулась Элви. — Но она моя.

Она поморщилась, осознав, что говорит это человеку, которого несколько лет пытали в настоящей тюрьме, но на лице Джима ничего не отразилось. Если он и заметил ее оплошность, то милосердно не стал заострять внимание.

— Сожалею, что мы поставили вас в сложное положение, — сказала Наоми. — Я знаю, что вы сильно рискуете, принимая нас здесь.

Элви отмахнулась левой рукой, а правой вывела на стену экран.

— Это было правильно. Когда вселенная в огне, нужно делать то, что должен.

— А она в огне? — спросила Наоми.

— Весьма интересный вопрос. Вы знаете о новом инциденте?

— Мы соблюдали режим тишины, — ответила Наоми. — Мы знаем только то, что рассказали вы.

— Ну, что бы это ни было, вы в нем поучаствовали, — Элви вывела на экран кольцевые врата в их новом, сияющем виде. Сбоку бежали колонки аналитических данных. — Во всяком случае, вы стали частью триггера. Бо́льшую часть прямых данных я получила от полковника Танаки.

— Той, что не прекращает попытки нас уничтожить?

— Именно, — сказал Фаиз. — Пока вы были на пути сюда, она составляла отчеты и отправляла нам исходные данные. Ее сканеры в реальном времени прочесывали медленную зону в поисках следов вашего прохода, когда началась вся катавасия. И даже наблюдала за ней.

Элви махнула рукой, и на экране появился знакомый пузырь с равномерно распределенными по поверхности вратами. Она увеличила изображение одних врат, расположенных под косым углом к телескопу, передающему изображение — кольцо врат, искаженное перспективой, превратилось в овал. В центре врат светлячком мерцал проблеск света. Шлейф двигателя корабля, тормозящего перед проходом.

— Врата Сол, — сказала Элви. — На них до сих пор приходится почти половина трафика.

— Вообще-то, полно другого трафика, — мрачно сказала Наоми. — Включая нас.

Элви пошевелила рукой, и мерцание во вратах замедлилось. Судя по показаниям, замедление составило несколько тысяч раз, но картинка не была прерывистой. Джим скрестил руки и нахмурился. Амос и Кара наблюдали с одинаковым интересом и неподвижностью. Мерцание становилось все ярче, пока экран не стал чисто белым.

— Это был корабль колонистов. — Элви говорила быстро, отрывисто и тревожно. — Он попытался пройти во врата через несколько секунд после появления корабля Танаки. Мы не знаем, сколько переходов произошло до этого, но это и не важно. Достаточно, чтобы превысить порог безопасности.

Свечение стало ярче... и погасло. Элви почувствовала радостное волнение, но только потому, что она уже знала — люди, за гибелью которых она сейчас наблюдала, остались живы. Каким-то чудом они спаслись. Шлейф двигателя вернулся, сгущаясь в пространстве колец, словно корабль все-таки прошел во врата, хотя он явно исчез за несколько мгновений до этого.

— Что это за хрень? — пробормотала Наоми.

— Корабль стал летучим голландцем, а потом вернулся. Но это лишь разминка, — ответила Элви. — Поглядите, как это понравилось сущностям во вратах.

Край медленной зоны пузырился, светлел, бугрился. Элви уже видела это раньше, и прошлый раз изо всех кораблей пережил только «Сокол». Когда она заговорила, ее голос стал более напряженным и высоким.

— Мы видели такое, когда потеряли «Медину». Прямое нападение сквозь барьеры кольцевого пространства. Оно уничтожило «Медину». Оно уничтожило «Тайфун».

— Жаль, что не Танаку, — заметил Амос.

По пространству колец пробегали всполохи, похожие на злобное северное сияние, и сквозь свет двигалась тьма. Элви поймала себя на том, что горбится, будто защищая живот от удара, и усилием воли распрямилась.

— А потом — вот это, — сказала она.

Как единое целое, врата и станция вспыхнули белым светом, ослепившим телескопы на жуткие и долгие три секунды. Когда свет померк, пространство колец, будто после длинного, медленного выдоха, снова стало собой со всеми двигателями, маячками и трафиком, которые были здесь раньше. Включая корабль колонистов, за исчезновением и преобразованием которого они только что наблюдали.

— Засветились не только врата Адро, — сказала Наоми.

— Нет, сразу все. И кроме того, был когнитивный эффект. Большинство данных полковника Танаки касаются именно его.

— Когнитивный эффект вроде потери памяти? — спросила Наоми.

— Нет, — ответил Фаиз. — Совсем, совсем другой.

— Похоже, сознания людей в пространстве колец соединились в сеть, — продолжила Элви. — Всех экипажей на всех кораблях. Очевидно, это было совершенно ошеломительно. Но есть свидетельства, что все эти люди участвовали в воспоминаниях и переживаниях друг друга.

Амос почесал подбородок.

— Похоже на то, что у нас с Искоркой.

— И очень похоже на то, о чем ты, Кара, рассказывала после погружений в БИМ.

— БИМ? — спросил Амос.

— Алмаз. Библиотека.

— Почему БИМ? — поинтересовался Джим.

Элви нахмурилась и покачала головой.

— Суть в том, что, когда мы увидели такое у вас, — она указала на Амоса и Кару, — то предположили, что это связано с тем, как вас модифицировали дроны-ремонтники. Но то, что произошло в пространстве колец, случилось с немодифицированными людьми. Эффект продлился недолго, на самом деле, всего лишь мгновение. Однако воспоминания оказались яркими и стойкими. Излучение от врат тоже интересно. Взгляните на это.

На экране появилось нечто похожее на невероятно сложную паутину. Элви жестом повернула ее и посмотрела на Джима.

Он кивнул.

— Понятия не имею, что это.

— Коммуникации между вратами, — сказала Элви. — Мы считаем, что структуры в излучении установили синхронизацию между вратами, похожую на ту, что мы наблюдаем здесь между Карой и... алмазом.

— Врата общаются друг с другом? — спросила Наоми.

— Мы использовали их как систему транспортировки материи, которой они, собственно, и являются. Вполне логично, что они также являются коммуникационной сетью.

У Джима по шее пробежали мурашки, и он вздрогнул.

— Амос говорил что-то про свет, который может мыслить.

— Да. Под эту архитектуру хорошо подходит одна модель — нейронная сеть. Очень маленькая, но обработка сигнала имеет некоторое реальное сходство. Если это полносвязная сеть, где каждое соединение действует как синапс, то их чуть меньше миллиона. То есть, примерно одна десятая ума плодовой мушки. А если они устанавливают связи между вратами с различными частотами, действующими как отдельные связи, то им потребуется порядка десяти миллионов различных частот, чтобы потягаться интеллектом с домашним котом...

— Хотите сказать, врата живые и самостоятельно мыслят? — спросила Наоми. Дрожь в ее голосе подозрительно походила на страх.

— Нет. Но я и не утверждаю обратного. Однако если говорить о биологических системах, то они достаточно просты. — Она помолчала. — Я пыталась вас успокоить.

— Похоже, не получилось, — заметил Джим.

— Да, — согласилась Наоми. — Совсем не получилось.

Элви выключила настенный экран и с помощью поручня повернулась к ним.

— Простите. Я так долго со всем этим вожусь, что просто счастлива обнаружить что-нибудь, не сводящее с ума своей сложностью. Когда-то у меня был друг, который целых пять лет моделировал белковые цепи в печени форели. А я должна делать аналитическую работу той же глубины за полчаса по пять раз на дню. Это просто бесчеловечно.

— Я руководила партизанским правительством с дерьмовой связью, тринадцатью сотнями изолированных систем и буквально миллиардами людей, убежденных, что их дела — самые важные на свете, — заметила Наоми. — Мне понятны ваши чувства.

— Давайте я попробую еще раз, — сказала Элви. — Есть хорошие новости. С тех пор как кольца стали так светиться, ни в одной системе не было инцидентов. Ни потери сознания. Ни изменений базовых физических констант или законов физики. Ни Сан-Эстебанов со внезапной массовой гибелью людей.

— Что-то не сходится, док, — произнес Амос. — Они не могли это остановить.

— Они? — переспросила Наоми.

Амос махнул в сторону погасшего экрана, как будто тот мог объяснить смысл его слов.

— Те, что сотворили все это. Их убили. У них не было способа остановить то, что началось. Они отключили врата, закрылись от всего мира. Но атаки не прекратились.

— Они не могли, — согласилась Элви, — что делает ситуацию еще интереснее. И есть еще один фактор — общее сознание. Одним из последствий стало то, что у людей появились воспоминания из чужой жизни. Отдельные эпизоды. Уверена, что данные полковника Танаки породят миллиард докторских диссертаций по парадигмам голографического кодирования памяти, но в них постоянно всплывает присутствие человека, которого на самом деле там не было. О нем говорили больше двух процентов переживших этот инцидент. И в моих данных он тоже есть. Кара его видела. Другого.

Все повернулись к девочке. На мгновение она показалась младше, уязвимее. Как та девочка, которой она когда-то была. Элви ждала, что Кара заговорит, но за нее ответил Амос.

— Дуарте. Вы думаете, что это Дуарте.

Фаиз пожал плечами.

— Он был значительно изменен с помощью протомолекулярных технологий. Он вытащил себя из комы и пропал. А теперь вот это. Да, это наше самое адекватное предположение.

— Пропал, значит, он испарился? Он теперь протомолекулярный призрак? — спросил Амос. — Обитает в сети?

Джим выглядел больным, и Наоми слегка сжала его локоть. Кара посмотрела на Амоса, и Элви не могла понять, то ли девочке не по себе от его присутствия, то ли она ищет у него защиты.

— Я не знаю, что с ним случилось на физическом уровне, — сказала Элви. — Но вполне возможно, что он использует нашу здешнюю работу в своих целях. Что ему известно то же, что Каре и Амосу, и он нашел этому какое-то иное применение.

— Что он вытащил себя из комы еще более могущественным, чем прежде, — пробормотал Джим.

— Это лишь теория, — сказала Элви.

— А что мы будем делать, если вы правы? — спросил Джим.

Элви взяла себя в руки.

— Думаю, нужно попробовать двойное погружение. Поместить Амоса и Кару в отдельные массивы датчиков, вывести катализатор и отправить их обоих в библиотеку. До сих пор опыт Амоса был ограничен их связью. Если Кара и Амос будут вместе, это может дать им больший контроль.

— Контроль — это хорошо, — заметил Амос. — А что будем делать, когда получим контроль?

— Попробуем поговорить с ним.


Глава двадцать восьмая. Танака

Как только они прошли через врата, Танака сразу поняла — след они взяли ложный, но требовалось время, чтобы получить подтверждение.

«Гевиттер» была крупнейшей военной базой Лаконии в системе Бара-Гаон. Три кольца, вращающихся вокруг центрального сухого дока с нулевой гравитацией, в которых на постоянной основе жили почти семь тысяч офицеров и служащих. Вокруг станции постоянно кружили в патруле два эсминца класса «Шторм», отслеживая весь трафик через врата Бара-Гаон и коммерческие полеты внутри системы.

Система Бара-Гаон была одним из крупнейших и самых важных индустриальных центров Лаконийской империи. Планета Бара-Гаон-5 представляла собой шар из почвы и воды, помещенный точно в центре обитаемой зоны, с таким маленьким наклоном оси, что сезонные колебания были почти незаметны. Значительная вулканическая активность на ранней стадии развития планеты означала, что в коре содержится много полезных металлов, а почва отлично подходит для адаптации под земную органику. На орбите летал комплекс Бара-Гаон — массивная конструкция, состоящая из верфей и других производственных мощностей с низкой гравитацией.

Системы слежения с «Гевиттера», с которыми соединился «Деречо», показали, что, помимо двух эсминцев, на орбите висят четыре спутника с дальномерными телескопами, три десятка лаконийских станций для приема радиосигналов и семьдесят три корабля, идущих в системе на тяге.

Никто из них не видел проходящий через врата «Росинант».

«Росинант» мог сбежать в систему Бара-Гаон и попросить подполье его спрятать, но невозможно поверить, чтобы никто не заметил, как он проходит через врата.

Танака попросила радиоэлектронную разведку накопать все возможные данные по губернатору системы и убедиться, что та не состоит на содержании у мятежников, но только для проформы. Она не ждала, что разведчики что-нибудь обнаружат. Ведь все равно она шла по ложному следу.

— Похоже, это было судно «Прощение» с припасами из системы «Фирдоус», — сказал Боттон, стоящий рядом с ней на базе «Гевиттер», в клубе для офицеров высокого ранга. Он положил свой терминал на стойку бара и вызвал трехмерную голографическую модель. — Бывший корабль колонистов, собственность кооператива, командует им капитан Экко Леви.

Клуб был выполнен в стиле, который называли марсианским классическим. Много искусственного дерева и зеркал из полированного металла вокруг столов из резного камня. За столами сидело еще несколько человек, они болтали, пили и жевали посредственную еду. Но освещение было приятным, а музыка достаточно тихой, чтобы спокойно поговорить. После нескольких недель на «Деречо», когда каждый день смотришь на одни и те же обшитые тканью переборки, даже панели из искусственного дерева в клубе казались роскошью.

— А он не может быть приманкой, чтобы сбить нас со следа? — предположила Танака, заранее зная ответ Боттона.

— Ни в одной базе разведки нет этого корабля. Если нас и сбило с толку время его выхода из пространства колец, похоже, это не было преднамеренным обманом с его стороны.

Если нас и сбило с толку. Как дипломатично с его стороны. Это ведь ее задание. Это она отдала приказ.

— Мы взяли ложный след, — сказала она.

— Похоже на то, — согласился Боттон.

Танака бросила на него раздраженный взгляд. Она не просила его соглашаться. Лицо Боттона не изменилось. Он махнул бармену и заказал вторую порцию пива, как будто ничего не заметил.

Пока Танака размышляла над вариантами дальнейших действий, бармен принес Боттону пиво и миску с солеными чипсами из водорослей. Потом взглянул на нее, словно пытаясь решить, что безопаснее — спросить, не хочет ли она еще что-нибудь выпить, или полностью ее проигнорировать. Он сделал правильный выбор и удалился, не сказав ни слова.

Пауза тянулась достаточно долго, чтобы подчеркнуть важность ее слов, когда Танака наконец произнесла:

— Я проверю другие ниточки. А вы пока свяжитесь с разведкой. И оповестите все корабли и ретрансляторы нашей сети. «Росинант» отключил маячок, но у нас есть его полный профиль и сигнатура двигателя.

— Понял, — отозвался Боттон и уже собрался уходить, оставив почти полный бокал пива на стойке.

— Да, и еще. Снова просмотрите информацию с датчиков, собранную во время прохода через врата. Проанализируйте ее, исключив Бара-Гаон. Может быть, мы что-то упустили.

— Есть, полковник.

— И убедитесь, что они поняли: найти этот корабль — задача государственной важности. Несвоевременный доклад будет считаться участием в мятеже и караться заключением в Загон.

— Я думал, майор Окойе приказала закрыть Загон.

— Я открою новый.

— Понял, — сказал Боттон и вышел из бара с преувеличенной поспешностью.

Танака открыла личную почту и начала долгий процесс изучения отчетов. Допрос друзей и близких Дуарте не выявил новых встреч с ним, но допросы его менее значимых контактов продолжались. Это выглядело бессмысленным занятием, но какие-то люди в Лаконии были обязаны ей об этом сообщить и могли бы, черт возьми, потрудиться это сделать. Очида не прислал ничего нового по исследованию яйцеобразного корабля. Танака запросила у него доклад. Сообщение заняло место в очереди. Сеть ретрансляторов была перегружена из-за помех, идущих от врат. Танаку дожидались три уведомления с данными разведки о Сан-Эстебане и количестве погибших, хотя она не очень представляла, зачем ей это. Жаль, что она не нашла Дуарте вовремя... для чего? Чтобы он это предотвратил? Все в этой ситуации раздражало.

Бармен рискнул вернуться.

— Я могу еще что-нибудь вам предложить, полковник? — спросил он, одарив стойку бара своей самой дружелюбной улыбкой.

— Стакан содовой, — ответила она, а потом решила высказать предположение: — Уорент-офицер?

— Второй лейтенант, — сказал он, рискнув на секунду оторвать взгляд от стойки и посмотреть на Танаку, а потом снова потупился. — Командир не любит, когда офицеры здесь работают. Говорит, это подрывает боевой дух.

— Чей? Их или наш? — спросила Танака, отхлебывая содовую, которую налил бармен, пока говорил.

Вкус напоминал дорогое мыло, с намеком на искусственный лаймовый ароматизатор.

— Командир не делился со мной своими мыслями на этот счет, — сказал бармен и собрался уходить.

— И все же... — произнесла Танака. Он помедлил. Вернулся. — Разливать напитки — дерьмовая деталь биографии для лейтенанта. Даже для второго. Думаю, вряд ли вы представляли, что будете барменом, когда лезли из кожи вон, чтобы поступить в академию.

Бармен снова посмотрел ей в глаза. Он был довольно симпатичный. Темноволосый, темноглазый. Едва заметная ямочка на подбородке. И наверняка знает, кто она такая. Что означает ее звание и статус. Но смотрел ей в лицо, изо всех сил пытаясь не показать страх.


— Да, полковник, вы правы. Но я офицер лаконийского флота. Исполняю волю Первого консула.


Ему удалось придать голосу игривость, хотя и слегка натянутую.

Танака ощутила знакомое тепло и посасывание в животе. Но она не доверяла собственным ощущениям. Она была зла, раздражена, и какая-то неведомая хрень в пространстве колец отбросила ее гораздо дальше от цели, чем хотелось признать. Танака всю жизнь училась лелеять и оберегать свою тайную жизнь. Рисковать, когда она не вполне себя контролирует, не самая лучшая мысль.

И все же...

— Вы слышали про Сан-Эстебан? — спросила Танака, прежде чем он успел шагнуть в сторону. — Просто кошмар. Целая система уничтожена, просто как по щелчку пальцев.

— Ага, — протянул он.

— Это имеет отношение к моей работе. Моему заданию. Без подробностей, разумеется. Но... Даже не знаю. Вот мы сейчас здесь, а потом — раз, и нас не стало. Без предупреждения. Без второго шанса. Это может случиться и здесь, и мы с вами, и все на этой станции в одно мгновение...

Она передернула плечами.

— Думаете, так и будет?

— Не знаю, — сказала она. — Но на вашем месте я бы не вкладывала чаевые в долгосрочные облигации. Ну, знаете, на всякий случай.

Он улыбнулся, и Танака увидела его страх. Другой страх. Молодым людям не нравится ощущать себя смертными. Тогда им хочется доказать, что они еще живы.

— А имя у вас есть, лейтенант?

— Рэндалл, — отозвался он. — Лейтенант Ким Рэндалл. Сэр.

Он был лет на сорок моложе нее. А разница в званиях была как зияющая пропасть, которую он сумеет преодолеть только к концу жизни, если повезет. Интрижка с человеком низшего ранга нарушала лаконийский армейский устав, а теперь, когда Танака получила статус «омега», буквально все, не считая адмирала Трехо, были ниже ее рангом. Однако этот статус вдобавок поднимал ее над законом. А это лишало подобные отношения особого смака.

И все же ее снедала жажда. Не секса, но именно с помощью секса она собиралась эту жажду утолить. Жажду контроля. Танаке хотелось забыть о своей уязвимости. Почувствовать, что она может навязать свою волю целой враждебной вселенной, воплотившейся в теле этого мальчишки.

— Кстати, лейтенант Рэндалл, — сказала она. — Хотя мой корабль стоит на причале, мне предоставили жилье на станции.

— Правда?

Ким двинулся дальше, протирая по пути стойку бара.

— Да. Хотите взглянуть?

Ким замер, а потом повернулся и снова посмотрел на нее. Оглядел с ног до головы, словно в первый раз увидел по-настоящему. Хотел убедиться, что верно понял ее приглашение, и разбирался, интересно ли оно ему. Потом на мгновение взгляд Кима задержался на ее обезображенной щеке, и он едва заметно поежился. Для Танаки это было как пощечина. Она даже ощутила, как раненую щеку заливает жар.

В ней вскипели эмоции — незнакомые как автобус, набитый случайными людьми. Неуверенность, стыд, тоска и смущение. Она могла все их назвать, и все их уже испытала. Но сейчас они были другими. Она словно впервые в жизни ощущала смущение. А тоска имела привкус совершенно незнакомой тоски. Стыд имел другой оттенок. Все эти чувства были знакомы, их род и вид, но принадлежали кому-то другому. Толпе незнакомцев, запустивших в ее сердце невидимые нити.

Ким увидел на ее лице смятение, и его бесстрастный фасад дал трещину.


— Не уверен, что это удачная мысль, полковник, — сказал он, сделав акцент на звании.


Как будто это главная причина для отказа. Как будто дело в том, что он достойный, законопослушный лакониец, а не в уродливом месиве, в которое превратилось ее лицо.

Танака почувствовала, как горят щеки, а в уголках глаз защипало. Вот же черт, неужели я готова расплакаться из-за того, что какой-то сраный бармен-лейтенантишко не считает меня достаточно симпатичной для секса? Неужели это правда происходит?

— Да, конечно, — сказала она и ужаснулась тому, насколько резко это прозвучало.

Она встала, стараясь не опрокинуть барный стул, и отвернулась, прежде чем симпатичный засранец, лейтенант Рэндалл, со своей бесстрастной ухмылкой и ямочкой на подбородке, увидел влагу в ее глазах.

— Полковник, — сказал Ким с ноткой не то удивления, не то тревоги.

Отлично. Пусть тревожится. Танака ушла, не добавив ни слова.

По пути к двери она мельком заметила свое отражение в зеркале на стене. Воспаленно-красную топографическую карту на щеке. Складку кожи у глаза, отчего нижнее веко казалось слегка опущенным. Белые шрамы в тех местах, где врач из школы сшивал ее лицо, после того Джеймс Холден разнес его в клочья.

«Неужели я такая уродина?» — спросил внутренний голос.

Не ее голос. Совсем тоненький. Детский. Танака почти могла представить лицо говорящего, рыжие кудряшки, зеленые глаза и нос, усыпанный веснушками. Девочка смотрела на нее снизу вверх и готова была расплакаться, и ее слова разрывали Танаке сердце. Воспоминания были настолько ясными, словно она прожила этот момент, услышала боль в голосе дочери и захотела прогнать ее грустные мысли, убить мальчишку, который вложил их в ее голову. Но знала, что не сможет ни того, ни другого. Любовь, боль и бессилие.

У Танаки никогда не было дочери, она не знала, что это за ребенок, будь он неладен.

Она так стиснула челюсти, что услышала стук крови в ушах, и воспоминания отступили. Она щелкнула по браслету-терминалу и сказала:

— Мне нужно встретиться с медиками.

— Поставить в ваше расписание, сэр? — спросила девушка.


Наверное, ей чуть больше тридцати. Темноволосая, с круглым лицом, смуглой кожей и профессиональной любезностью.

«У меня что-то с головой, — решила Танака. — Корабль превратился в летучего голландца и вернулся. А то, что его спасло, поломало что-то во мне. У меня в мозгах».

— Я получила ранение, — сказала она и резко указала на поврежденную щеку. — На поле боя. С тех пор мне так и не удалось посетить настоящий медицинский центр. Мне бы хотелось... чтобы кто-нибудь взглянул, как проходит восстановление.

— Я сообщу капитану Ганьону, что вы будете его следующей пациенткой, — сказала темноволосая девушка. Когда Лакония объявила о независимости, она еще даже не родилась. Никогда не знала вселенной, в которой нет врат. Как будто представитель другого биологического вида. — Можете подождать в зале отдыха для офицеров, если хотите.

— Спасибо, — ответила Танака.

Двадцать минут спустя ее лицо тщательно изучили и ощупали. Доктор Ганьон был худощавым мужчиной низкого роста, с гривой сверкающих седых волос, стоящих почти вертикально. Он напоминал персонажа из детского сериала. Но обладал низким и суровым голосом, как у священника или директора похоронной конторы. Всякий раз, когда он говорил, Танаке казалось, будто ее отчитывает тряпичная кукла.

На экране светилась серия изображений. Несколько видов ее щеки, изнутри и снаружи. Скан челюсти и зубов. Скан лицевых кровеносных сосудов. На сканах гораздо заметнее, чем в зеркале, была неровная линия в том месте, где заканчивалась старая кожа и начиналась новая. Танаке становилось не по себе при мысли о том, что в ней растет нечто новое, ее плоть замещается чем-то иным.

— Да, — слегка разочарованно пробасил Ганьон. Возможно, это Танака его разочаровала. — Повреждения существенные, но это поправимо.

Он махнул рукой на снимок ее челюсти. Сломанные зубы и сросшиеся переломы выглядели зазубренными линиями на гладком белом фоне.

— И щека, — сказала Танака, но не вопросительным тоном.

Ганьон отмел ее слова одним нетерпеливым взмахом крохотной ладони.

— Для полевых условий работа неплохая. Отдаю им должное. Одна проблема — не сделано текстурирование и подбор тона кожи. А без этого пол-лица будет выглядеть как задница новорожденного младенца. Медицинский аппарат на «Ястребе» отлично поработал с сосудами. Меня беспокоило возможное разрушение челюсти. Если кость начнет отмирать, придется заменять ее целиком. Но...

Он махнул на снимки внутренней части щеки, словно Танака могла сама сделать какие-то медицинские выводы.

Она попыталась представить свое лицо без челюсти, в ожидании, пока нарастет новая, с бесформенной отвисшей губой. При этой мысли все лицевые мышцы напряглись. Хотя бы этого кошмара ей удалось избежать.

— Сколько времени это займет? — спросила она.

Кустистые седые брови Ганьона поползли вверх как две испуганные гусеницы.

— Так в этом проблема?

— Возможно.

Он сложил руки на коленях, как у скульптуры Мадонны.

— В таком случае, пожалуй, лучше сначала завершить вашу текущую миссию, прежде чем приступать к лечению, — сказал Ганьон, и в голосе слышалось неподдельное беспокойство насчет ее дальнейших решений.

И снова нахлынули воспоминания о рыжей девчонке, спрашивающей, не уродина ли она. Боль, уязвимость и всепоглощающая любовь к этому ребенку. Унижение звенело в ушах как винные бокалы.

— Твою ж мать, — прошептала она, тряхнув головой.

— Что-что?

— Я ответила — нет. Начинайте прямо сейчас.

***

— А вас как сюда занесло? — донесся голос откуда-то издалека.


Танака попыталась открыть глаза, но перегрузка составляла двадцать g, и веки весили тысячу килограммов.

— М-м-мбух-х-х... — пробормотала она.

— Ой, простите, — произнес голос, уже не такой далекий. Мужской. Сиплый. Где-то слева. — Не разглядел, что вы спите. Только услышал, что вас привезли на каталке.

— М-м-м, — согласилась Танака, кто-то выключил тягу, и ее глаза открылись.


В них ударил ярко-белый свет, опаляя глазной нерв. Она плотно зажмурилась. Попыталась ощупать себя руками. Что-то мягкое и вялое, похожее на умирающую рыбу, шлепнуло ее по груди.

— Подождите немного, — сказал мужчина. — Вы еще не отошли от операции. Если уж вас погрузили в наркоз, то на полную катушку. Сразу не очухаетесь.

Танака попыталась кивнуть, соглашаясь, но голова откатилась набок. Перегрузка постепенно ослабевала, и Танака сумела выпрямить голову и опять рискнула открыть глаза. В комнате по-прежнему было слишком светло, но лазерный луч уже не сжигал мозг. Она совершила ошибку, только не могла припомнить какую.

Танака посмотрела вниз, на себя. Она была в больничной рубашке до колен, из-под которой торчали игры настоящего марафонца — тонкие, с буграми и шрамами. Вялые ладони лежали на груди. В левой из вены торчала трубка.

На мгновение Танаку охватила паника, а потом голос произнес: «Я в больнице. Мне только что сделали лицевую хирургию. Все в порядке».

Голос одновременно принадлежал и ей, и незнакомке, и он ее приободрил.

— Все нормально? — спросил Сиплый. — Кого-нибудь позвать?

— Нет, — сумела выговорить Танака. — Все нормально. Мне просто сделали операцию на лице.

Она осеклась и не стала говорить, что находится в больнице. Он и так наверняка это знал.

Гравитация в палате снова вернулась к трети g — центробежной силе тяжести станции «Гевиттер», и Танака рискнула повернуть голову набок и посмотреть на соседа.

Мужчина был почти полностью скрыт за медицинским оборудованием, стоящим вокруг его кровати. Неудивительно, что он не сразу ее рассмотрел, когда каталку привезли в палату. Однако Танака различила его макушку — белокурые волосы с проседью, постриженные по-армейски коротко. У изножья кровати из-под приборов торчала одна мозолистая ступня.

— Хреновая была рана, да? — сказал мужчина.

— Меня подстрелили, — ответила Танака, не успев даже подумать.

«Ты еще под кайфом, — предупредил внутренний голос, — следи за тем, что говоришь. Не выболтай секреты».

— В лицо? — спросил мужчина, а потом сипло хохотнул. — А знаете, для большинства после выстрела в лицо операция будет без надобности. Как по мне, необходимость в лечении — уже счастливый билет. Поздравляю, что отсрочили попадание в утилизатор.

— Но было больно.

— А то! Уж не сомневаюсь.

Он снова сипло хохотнул.

— Откуда вам знать?

— Мне разве что в лицо не попадали. Я гонялся за контрабандистами на патрульном катере. Отследил их до предполагаемого места высадки. Дерьмовый мелкий астероид, не больше нашего корабля. Мы подошли достаточно близко, чтобы рассмотреть...

Он осекся. Танака подождала, гадая, не уснул ли он, а может, воспоминания оказались слишком болезненными.

— А потом — бах! Говнюки, — просипел он. — Весь камушек разнесло. Это были не контрабандисты. А какой-то вонючий мятежник, мечтающий утащить за собой на тот свет несколько лаконийцев. Катер сплющило, как будто он из фольги. Рики и Джелло этого даже не увидели. Но корабль сложился вокруг меня, как будто его специально спроектировали таким, чтобы оставить только все необходимое для жизни и помешать мне истечь кровью до смерти.

За грубоватым добродушным юмором — мои друзья погибли, а я получил ранения, от которых, возможно, никогда не вылечусь, разве это не смешно? — скрывалась симфония печали и скорби, и Танака ее слышала. Это было знакомо. Она чувствовала то же самое, переживала вместе с ним.

— Сочувствую вам, — сказала Танака.

В ноги и руки как будто вонзились булавки. Она попробовала сжать кулаки. Она чувствовала себя слабой, как младенец, но пальцы неожиданно послушались. Неплохо для начала.

— М-да, — сказал Сиплый.

«Сочувствую» — дурацкое слово, которое говорят человеку, с кем только что познакомился, когда он рассказывает свою печальную историю. Сиплый прекрасно это понимал. Как и Танака.

— Я потеряла своего брата, — сказала она хриплым от всепоглощающего горя голосом.

Брата у нее никогда не было.

— Бомба?

— Несчастный случай при восхождении.

Танака увидела его лицо, как он дергается на дне пропасти. Веревка обхватывала его петлей как змея. Безумное горе, нахлынувшее вместе с этим образом, грозило ее затопить.

«Что со мной происходит? — спросил мысленный голос. — Хватит врать этому парню».

Но она не лгала. Грудь задрожала от рыданий.

— Ничего, ничего, — сказал Сиплый. — Меня вот собрали обратно. Ну, то есть, конечно, Рику и Джелло не повезло, и это погано, но такова уж наша работа.

«Я плачу не из-за тебя», — хотела сказать ему Танака, хотя в какой-то степени плакала из-за него.

Часть ее сознания помнила упавшего со скалы брата, помнила, как его руки и ноги вывернулись на камнях внизу, его пустые, ничего не выражающие глаза. А часть сознания оплакивала Джелло и Рики, и других, которых убила бомба. Хотя по большей части она была просто испугана. «Что со мной происходит?»

— Кстати, меня зовут Бирд, — сказал Сиплый. — Уорент-офицер Лайс Бирд. А вас?

«Не знаю».

Прежде чем Танака успела ответить, открылась дверь, и вошел Ганьон, яростно щелкая по терминалу в руке. Увидев, что Танака не спит, он хлопнул терминалом по ладони, и тот свернулся вокруг запястья.

— Хорошо, что вы очнулись, полковник, — сказал Ганьон.

— Ох, простите, что отвлекал вас болтовней, полковник, — сказал Бирд.


По его голосу Танака сразу поняла, что сведения о ее звании сразу изменили характер их отношений. И ощутила незнакомый привкус сожаления.

Ганьон не обратил на Бирда ни малейшего внимания и начал проверять жизненные показатели Танаки на экране над ее кроватью.

— Эй, Бирд, — позвала Танака.

— Да, полковник?

— Потерпи немного, морпех. Мы оба отсюда выйдем. Просто я выйду первой.

— Понял, сэр.

Ганьон посмотрел на браслет-терминал и похлопал Танаку по ладони.

— Все идет хорошо. А теперь немного отдохните, завтра мы вас выпишем. Назначим следующий осмотр...

— А как насчет уорент-офицера Бирда?

— Кого? — опешил Ганьон.

— Уорент-офицер Бирд. На соседней койке. Как дела у него?

Ганьон едва заметно покосился на кровать Бирда.

— А, понятно. Боюсь, он не мой пациент.

Он снова постучал по ручному терминалу.

И тут это случилось, совершенно непроизвольно. Как будто сработала программа силовой брони. Внезапно ее руки пришли в движение, как будто сами по себе. Секунду назад она смотрела, как Ганьон возится со своим ручным терминалом.

Щелк.

И вот она уже завалила Ганьона на кровать и уселась сверху, придавив его плечи коленями, и снова врезала кулаком по окровавленному и перепуганному лицу.

— Разве я спрашивала, ваш ли он пациент? — услышала она собственный вопль, попав левым кулаком ему в глаз. Капельница выдернулась из вены, брызнула кровь. — Разве я спрашивала, ваш ли он пациент?

Кровь в венах гудела. Танака вновь ощутила себя сильной и живой, как всегда бывало во время драки. А потом ей словно плеснули холодной водой в лицо, она очнулась и страшно испугалась. Она слезла с кровати и отступила. Ганьон сполз на пол, тихо подвывая, как раненый зверь.

— Полковник?

Она переместила взгляд на Бирда. Теперь, стоя, Танака увидела его лицо. Светло-голубые глаза широко открыты. Она ткнула пальцем в его сторону.

— Я позабочусь о том, чтобы вас вылечили, — сказала она.

Хотя где-то в глубинах сознания ее крохотная частичка, наблюдавшая за всем этим, думала: «Я в жопе».

— С-спасибо, — пробормотал Бирд. — Все нормально, полковник. Я поправлюсь.

— Я об этом позабочусь.

Она развернулась и вышла из палаты. К ней шагнули два вооруженных охранника, но тут же попятились. Больничная рубашка сползла с плеч, и Танака подхватила ее, чтобы не светить всем в коридоре своими сиськами. Хотя, наверное, уже продемонстрировала свой зад половине медицинского персонала станции «Гевиттер». Все это казалось таким неважным.

Она не знала, сколько прошло времени — несколько часов или несколько секунд, прежде чем она нашла регистратуру. За стойкой сидела та же темноволосая девушка. При виде Танаки мягкие юные глаза распахнулись.

— Вы знаете, кто я?

— Да, полковник.

— Хорошо. — Танака сделала глубокий вдох, выпрямилась и выговорила четко и ясно, насколько позволяли повязки и раны:

— Назначьте для меня психиатрическое освидетельствование.


Глава двадцать девятая. Джим

Ондатра молотила лапами, как будто плыла, перемещаясь по воздуху по коридору за камбузом. Собака лаяла, громко и дружелюбно, и широко скалилась в радостной собачьей улыбке. Ксан на долю секунды застыл в дальнем конце коридора, потом рассмеялся и принял плывущую собаку в объятья.

— У тебя получается! — захлопала в ладоши Тереза Дуарте.

— Она не укусит? — спросил Ксан.

— Она хорошая собака. Не кусается.

Лицо черноглазого мальчика пылало от волнения. Он вытянул вперед руки с раскинутыми серыми пальцами и засмеялся от удовольствия. Джим проскользнул мимо него, нырнул под плывущую по коридору собаку и влетел в камбуз. Фаиз и Алекс уже были там. Алекса удерживали на полу магнитные сапоги, Фаиз плавал в воздухе, но закрепившись за поручень.

— Похоже, им весело, — заметил Джим, пока «Росинант» наливал в грушу свежесваренный кофе. — Что это они делают?

— Играют в мяч, — сказал Алекс. — Собакой.

Джим отпил вкусного и горячего кофе, почувствовал знакомое тепло во рту, потом в горле.

— Ну да, конечно. Я сам не знаю, зачем спросил.

Переконфигурировать лабораторию «Сокола» для двойного погружения было непросто и получилось не быстро. Элви собрала на корабле достаточно запчастей, чтобы починить все, что только может сломаться, поэтому добыть второй комплект датчиков, второе медицинское кресло и оборудование мониторинга стало проблемой только в части выяснения, в каком это ящике и в каком грузовом отсеке. Однако стены лаборатории не раздвинуть, а поиск пространства для всего этого оборудования и технического персонала требовал времени и кучи совещаний. В придачу нужны были базовые сканы Амоса, интеграция с медотсеком «Роси» и серия продолжительных обсуждений, чтобы сопоставить предыдущие исследования библиотеки с изменениями сознания и новыми знаниями, приобретенными Амосом.

Шли дни, и на «Роси» стали появляться новые лица. Сначала Фаиз и Элви, однако по мере того, как времени у нее становилось все меньше, Фаиз все чаще являлся один. Потом он начал брать с собой Кару и Ксана, а чаще — одного Ксана. Снаружи, в коридоре, радостно залаяла Ондатра, плывущая мимо камбуза к Терезе.

— Ребята хорошо ладят, — заметил Фаиз.

— Похоже, ты просто используешь Терезу как няньку, да? — спросил его Алекс. — Она уже достаточно взрослая.

— Ксан как минимум вдвое старше нее, — ответил Фаиз.

— Но он ребенок, — возразил Алекс. — Он просто очень надолго остался ребенком.

— Что делать, не все укладывается в простую схему, — развел руками Фаиз. — На самом деле, Ксан и Кара не существуют в шкале от ребенка до взрослого. Они просто Кара и Ксан.

В коридоре звенел смех Терезы. Хотя на «Роси» она провела много месяцев, звук был незнакомый, резкий и радостный. Джим не представлял Терезу Дуарте смеющейся.

Вероятно, из-за того, что у нее для этого было мало поводов. И мало кто за ее обстоятельствами мог разглядеть ее подлинную суть. Даже сам Джим не был уверен, что смог. Она — дочь богоподобного императора, их живой щит, наследная принцесса Лаконии и высокопоставленная отступница. Так и есть, но это не полная правда. Кроме прочего, она еще и ребенок. Потерявший мать и отца, убежавший из дома, эмоционально нуждающийся в том, о чем Джим мог только догадываться. Но не знать. Вероятно, и он точно так же закрыт для Терезы.

Тем не менее, в ее смехе было нечто странно универсальное. Как и в смехе Ксана. Голоса играющих совсем юных людей. Джим вдруг понял,


все трое взрослых замолчали и слушают голоса детей, будто музыку.

Ондатра громко и визгливо тявкнула, и Тереза крикнула Ксану, чтобы остановился. Спустя миг она с раскрасневшимся и потным лицом заглянула в дверь.

— Всем привет. Ондатре нужно в комнату для маленьких собачек. Можно я проведу Ксана в машинное отделение, чтобы он увидел, как это делается?

Машинальному «Конечно, идите» Джима помешала мысль о том, что Ксан и Тереза на корабле одни. Он не думал, что они злонамеренно что-нибудь натворят — получается, стал доверять Терезе, — но в их нынешнем настроении это «что-нибудь» могло произойти по ошибке. А машинное отделение стареющего марсианского корабля — совсем неподходящее место для баловства.

— И я тоже пойду, — вызвался Алекс и выбросил в утилизатор остатки еды.

Обернувшись к Терезе, Джим ткнул в сторону Алекса большим пальцем и сказал:

— Не давай ему играть с инструментами.

Девушка закатила глаза, разглядев за этой слабенькой шуткой опасения Джима, и отмахнулась. Уходя, Алекс хлопнул его по плечу. Джим пил кофе, а они — девочка, мальчик, собака и взрослый мужчина, — переговариваясь и смеясь, направились к шахте лифта, а потом вниз.

— Спасибо, — сказал Фаиз.

— Да пожалуйста. А за что?

— Что позволили Ксану хоть немного отдохнуть от постоянного стресса. Он старается держать лицо, что бы мы ни делали, но ему тяжело. Думаю, каждый раз, когда Кара входит в погружение, он тревожится о том, какой его сестра в итоге вернется назад.

— Есть такая проблема?

— Я не знаю. Может быть. Опыта у нас нет. О серьезных изменениях мы, скорее всего, узнаем, только когда они уже случились.

— Мне такое знакомо, — ответил Джим. Допил кофе и выбросил опустевшую грушу.

— И спасибо, что позволили мне приходить сюда. «Сокол» — славный корабль, и компания, в общем, не самая худшая, но после нескольких месяцев на плаву начинаешь мечтать о прогулках вдоль реки и об университетских кафешках.

Джим из вежливости рассмеялся, но в груди у него что-то сжалось. Он набрал заказ — простой завтрак из яиц и бобов.

— Сожалею.

— О чем? — спросил Фаиз.

— Что загнал вас сюда. И тебя, и Элви. Я хочу сказать, что, наверное, подставил вас с этой работой.

Фаиз склонил голову набок. Джим знал его еще с Илоса. Годы мягко с ним обошлись. Волосы все такие же густые, и темнее, чем могли бы быть, а морщины на лице в основном говорили о том, что он много смеялся. Но сейчас Фаиз казался задумчивым.

— Мне известно, почему мы здесь оказались. И в любом случае, должны быть благодарны тебе за такую возможность.

— Так, теперь ты морочишь мне голову.

Фаиз долгие несколько секунд помолчал.

— У тебя есть минутка? Я хочу показать тебе кое-что.

Джим пожал плечами, оставил еду и двинулся за Фаизом — к шахте лифта, в шлюз и дальше, на «Сокол». Странный терпкий запах еще чувствовался, но не так навязчиво, как в первый раз. Остроту ощущения притупляло то, что оно стало знакомым.

Фаиз свернул в длинный переход, ведущий к корабельному реактору и двигателю. Жутковато было видеть марсианскую конструкцию «Росинанта», усложненную и разросшуюся в воплощении лаконийского «Сокола». Это напоминало Джиму виденную когда-то документалку о грибах-паразитах, поражающих муравьев. Перед ним лежал изначально марсианский корабль, зараженный протомолекулой и амбициями Уинстона Дуарте. Он и выглядел, и работал почти так же, как «Роси». Но в нем было и что-то иное.

— Ты ведь знаешь, что когда погружается Кара, Ксана мы изолируем?

— Да, — сказал Джим.

— Есть идея, что он может стать дополнительной переменной. Оказать влияние, которое мы вынуждены корректировать. Но он так же и контрольный объект. Мы следим за тем, как меняется Кара, на фоне его неизменности, и возможно, это нам помогает.

Перед ними по коридору проплыла темноволосая женщина, уткнувшись в свой ручной терминал. Она бросила взгляд на Джима, и в глазах промелькнула паника. Джим кивнул, поравнявшись с ней.

— Что ж, по-моему, в этом есть смысл.

— А в другое время мы используем это же оборудование для изоляции катализатора. Это во многом похоже на Илос. У вас на корабле был образец протомолекулы, связанный со всеми артефактами Илоса. Он мог щелкать переключателями. Наблюдать, что и как происходит.

— Он хотел доложить о создании врат.

— Чего не случилось, поскольку докладывать было некому. Вот и мы имеем здесь образец. Кортасар нашел способ зацикливать его на самом себе, так что наш артефакт проявляет себя, только когда мы хотим. Элегантное решение, да?

— Похоже на то.

Фаиз бросил на него взгляд. Больше он не шутил.

— Вот здесь мы и храним образец. Катализатор. Подойди, посмотри.

Маленькая каюта выглядела по-спартански. На стене была закреплена сумка, из нее выглядывал край планшета. Кроме этого, имелся еще только один предмет, показавшийся Джиму чем-то вроде барокамеры, какие используют на Земле, когда человек слишком быстро всплывает после погружения в воду. Или вроде печи крематория. Объект был примерно два метра в длину, с люком в торце. Встроенный в поверхность экран затемнен. Фаиз тронул его, и экран ожил.

На экране появилась женщина. Широко открытые, ни на чем не сфокусированные глаза сияли нежно-голубым светом. Джим все понял, и это было как внезапный удар в грудь.

— Это катализатор?

— Я о ней разузнал, — ответил Фаиз. — Но Элви не рассказал. Когда-то ее звали Франциска Торрес. И она работала техником в Директорате по науке. Полагаю, Кортасар ее знал, хотя бы поверхностно. Она переживала из-за чего-то. Может быть, проблемы на личном фронте. Может быть, она хотела быть танцовщицей и внезапно поняла, что это не для нее. В общем, начала напиваться, появлялась на работе пьяной и агрессивной. Однажды даже не вернулась домой. У Очиды состоялось быстрое дисциплинарное обсуждение с Кортасаром и главой службы безопасности, и ее забрали в Загон еще до того, как она протрезвела.

Джим смотрел на ее лицо. Гладкое, но молодой она не выглядела, скорее, отекшей. Женщина... катализатор... Франциска открыла рот, будто хотела заговорить, а потом губы снова сомкнулись.

— Лет примерно за пять до того, как Дуарте по твоему совету выследил Элви и привез на Лаконию, эту женщину начала пожирать протомолекула. И до сих пор продолжает. Мы следим, чтобы заражение не распространялось. Но женщину мы не кормим. Не стрижем ей волосы. В туалет она не ходит. Не спит. Мы периодически очищаем камеру парой часов жесткой радиации, и это все. Она больше ни в каком смысле не человек. Больше нет. Просто кожаный мешок, наполненный протомолекулой.

Джим старался перевести дыхание.

— Я не собираюсь лицемерить, — продолжил Фаиз. — Если бы нормальная комиссия по этике узнала о нашей деятельности, она вызвала бы полицию. Мы отбросили и научную этику, и вопросы морали, и фактически совершаем преступление против человечности. Но я все же считаю, что могло быть гораздо хуже.

Джим кивнул.

— Понимаю.

— Без обид, ни хрена ты не понимаешь, — сказал Фаиз. — Я не хочу в этом участвовать. Я ужасно не хочу, чтобы это делала Элви. Но больше всего на свете я не хочу, чтобы этим занимались такие, как Кортасар и Очида. Те, кто может спокойно смотреть на Франциску Торрес и считать, что они действуют так, как надо. Не хочу, чтобы делом заправляли они. Если бы лаборатория принадлежала им, Ксан не веселился бы со своей новой подружкой Терезой, глядя, как собака гадит в частичном вакууме. Он сидел бы в клетке, как когда мы его нашли. Они извлекали бы его для опытов, что-то делали с ним и убирали обратно, как отвертку в ящик для инструментов. Так что да, ты подставил меня и моих людей. И мы здесь натворили такого, чего боги нам никогда не простят. Но когда тебе становится из-за этого плохо, вспоминай, что альтернатива была бы гораздо хуже.

Джим продолжал размышлять об этом и три дня спустя, когда лаборатория была готова. Она выглядела как свалка. По стенам и полу змеями вились кабели, стянутые кусочками провода или изоленты. Предназначенное для Амоса второе медицинское кресло развернули на тридцать градусов, чтобы открыть доступ ко встроенным датчикам. Идеально аккуратный, чистый и упорядоченный отсек превратился в подобие спальни Джима до того, как он поступил на флот, разве что без грязного белья на полу. Лаконийцы обменивались скудными репликами. Ни один на Джима даже не посмотрел, и впервые с тех пор, как «Роси» пришвартовался к «Соколу», он почувствовал, что на него не обращают внимания. А когда замечают — просто раздражаются от того, что он им мешает.

— Если чувствуешь себя... неуютно... — начала Элви.

— Всё нормально, — ответила Кара. Плотно облегающий медицинский комбинезон согревал ее, удерживал на месте контактные датчики и создавал мелкоячеистую сетку для сканирования, ожидавшего девочку после начала погружения. Она выглядела как участница соревнований по плаванию — та же строгая спортивная сосредоточенность. — Я сама этого хочу. Я готова.

Джим заметил, как изменилось выражение лица Элви, но не понял, что это значит.

Харшаан Ли, заместитель Элви, пристегивал Амоса к другому медицинскому креслу. Здоровяк был одет в такой же костюм, как у Кары, но в то время как девочка казалась сдержанной и решительной, Амос улыбался абсурдности всего действа. Взгляд черных глаз наткнулся на Джима, и Амос едва заметно кивнул.

— Привет, кэп. Пришел поглазеть на шоу?

— Не уверен, что мне будет на что тут смотреть.

— А мне нравится этот прикид, — сказал Амос. — Мне идет.

— Если не хочешь проходить через это — тебе нужно только сказать. Ты же знаешь?

— Пожалуйста, не двигайтесь, — произнес доктор Ли. — Я настраиваю базовый уровень датчиков.

— Извините, — ответил Амос и опять обернулся к Джиму. — Не стоит беспокоиться обо мне. Я за этим сюда и шел.

— Правда?

— Лягте ровно, пожалуйста, — сказал доктор Ли.

Амос жизнерадостно поднял вверх большой палец, а потом переместился, как было сказано. Джим оттолкнулся и отплыл к стене. А из коридора появилась Наоми, хмурая, со стянутыми назад волосами. Но при виде Джима она немного смягчилась.

Голос доктора Ли прозвучал резко и громко:

— Окончательная проверка. Окончательная проверка.

Происходящее в комнате не ускорилось и не замедлилось, но изменилось. Джим нащупал поручень и закрепился на нем. Элви плавала рядом с ним.

— Вы готовы? — спросил Джим.

— Я очень надеюсь, что это сработает. А если всё зря... Ну, будет досадно.

— Окончательная проверка завершена, код зеленый, — объявил доктор Ли. — По команде ведущего исследователя можем приступать.

Он посмотрел на Элви. Та кивнула.

— Приступаем, — произнес Ли, в его голосе Джиму слышалось удовлетворение. — Подключайте катализатор.

Кара в медицинском кресле расслабилась, и Амос закрыл глаза.


Интерлюдия. Спящие

Они засыпают, и сон уносит их в знакомую необъятность. Поток и зыбь, и разумы, которые опустели, поскольку свет между ними — это их общая мысль. Праматери манят пальцами несуществующих рук. Смотрите, смотрите, смотрите. И они видят! Она искрит и кружит, он — нет. Он держится твердо, как камень в речном потоке, как тень против света, как нечто материальное. Он останавливается и этим напоминает.

Они триедины, когда-то это имело значение, однако праматери смеются и наступают, и падают внутрь себя, и посылают семя за семенем по ветру, лишенному воздуха, и некоторые из них, совсем немногие, укореняются, пускают корни и прорастают обратно. Вот как мы все это создавали, вот как оно нас вскормило, и вот чем была любовь, когда любви еще не было. Она во все это падает, она расширяется и истончается, но он остается недвижен. Она чувствует в нем желание, такое же как у нее, но что-то противостоит этому желанию.

Они триедины, и сон содрогается, как картинка, которую проецируют на полотно под ветром. Праматери умерли, и песни их голосов призрачны, и правду свою они расскажут любому. Ответ они не услышат, и спящая видит за маской лишь пустоту. Она пытается обернуться и увидеть единственного живого человека в мертвом пространстве. Этот жест длится вечно — ощущение поворота и сам поворот без осознания, что повернулся...

Нить за нитью спадает сон, и он там, в голубых светлячках и черных спиралях. От него исходит усталость, она видит, как истончилась плоть на его костях, видит слабость и уязвимость, он как Бог среди мук творения. И он сам оборачивается к ней и к ним.

— Она не синхронизирована с БИМом. Наблюдаем падение активности артефакта, но она укрепляется. Тоже самое относится и ко второму субъекту. Кто-нибудь понимает, что мы здесь видим?

Взгляд, усталый и мягкий, ищет ее и его, и находит их. Спящая пытается пробудиться, но другой укрывается сам в себе, словно прячет что-то на груди в черных шрамах.

— Пусть они продолжат, — произносит доктор Окойе.

Третий слышит ее слова их ушами, улыбается и склоняет бесконечно обширную и вездесущую голову.

«Проблем нет, если только они не появятся», — беззвучно говорит спящая. И приходит много проблем.

«В той войне было не победить, — поясняет третий. — Но они сражались». Они были солдатами из бумаги и сладкой ваты, разорванными собственными орудиями. Но они создавали орудия. Они были паутиной, сопротивлявшейся лавине камней, и при всей своей искусности были порваны.

Спящая смотрит и слепнет.

— Черт, — произносит доктор Окойе, и тогда этот третий оборачивается в ее сторону.

«Я попробовал бы достучаться до вас, если бы вы могли мне помочь. Но теперь работу — мою работу — не способны поддерживать даже эти разрушенные корабли, как бы великолепны они ни были».

— Так. Понятно. Что вы называете «вашей работой»?

«А что есть империя, как не все человечество под эгидой единого разума? Я был прав, но мыслил я слишком узко. Я увидел, насколько масштабнее мы должны стать».

— Не очень понятно.

Рогатый бог выдыхает синее пламя, которое умирает и живет один миг, то есть, целую вечность.

«В нашем распоряжении имеются инструменты, доктор Окойе. Инструменты, созданные, чтобы сражаться против врага с третьей стороны врат. Я... я об этом узнал. Я добился определенных успехов. Мы способны выиграть эту войну, но лишь при условии некоторых изменений».

— Значит, вы утверждаете, что остановили кратковременные потери сознания и изменения законов физики, производимые сущностями врат. Это верно?

«Мы не превосходим их в силе. Но мы — базовый материал. Мы созданы из глины, и в этом наша сила. Они были хрупки, а мы крепки. Я найду меч и карту, которые они оставили после себя».

— Что-то я здесь теряюсь. Меч?

«Они создали, но не сумели эффективно использовать определенные инструменты, которые предотвращают вражеское вторжение в то, что мы называем вселенной. Тем не менее, эти инструменты существуют, и я полагаю, что мы сможем их эффективно использовать».

— Думаю, мне понятно. По крайней мере, в общих чертах.

«Чтобы получить полный доступ к этим инструментам, мы должны стать больше похожи на них. Должны стать единым целым, а не миллиардами индивидуальностей. Я еще разбираюсь с тем, как это сделать».

— Вы... хотите сказать, что нам нужно стать коллективным разумом?

«Да. Объединенным, в котором наши мысли и воспоминания будут свободно распространяться между узлами. Я считал, что империя была к этому ближе всего. Но теперь, — третий чуть ли не извиняясь указывает на себя, — я могу представить нечто гораздо большее. В этом ничего страшного. Мы будем в безопасности».

— Но останемся ли мы людьми?

«Мы станем лучше».

Сине-черным вихрем он задувает свет своего разума и оказывается где-то далеко.

— Так. Мне нужна информация с датчиков. С «Сокола», с БИМа. С кольца врат. Отовсюду. Залейте их в систему. Мне нужно понять, что сейчас произошло, и немедленно.

Еще один голос. Другой. Очень странно иметь разные голоса.

— Дамы и господа, задачу вы слышали. По местам. Нет времени раскисать.

Спящие открывают глаза, но ничего не меняется.


Глава тридцатая. Элви

— В этом ничего страшного, — сказал Дуарте. — Мы будем в безопасности.

Элви внимательно оглядела его. Он не походил на фантом, был такой же плотный и реальный, как любой человек на палубе. Более худой, чем на Лаконии. На виске синеватой гусеницей пульсировала вена. Дуарте был без обуви, и ступни казались бледными. Интересно, если бросить ему ручной терминал, он его поймает? Хороший вышел бы тест, но он может прервать соединение, а Элви этого не хотела.

— Но останемся ли мы людьми? — спросила она.

Улыбка Дуарте вышла слегка печальной.

— Мы станем лучше.

И он исчез. Техники испуганно таращились на то место, где только что стоял Первый консул Лаконии. Тишину нарушал только гул воздухоочистителей и инструментов, да стук сердца в ушах. Элви опустила голову, набрала воздуха и начала выкрикивать приказы, как сержант, муштрующий новобранцев.

— Так. Мне нужна информация с датчиков. С «Сокола», с БИМа. С кольца врат. Отовсюду. Залейте их в систему. Мне нужно понять, что сейчас произошло, и немедленно.

Несколько секунд никто не шевелился. Все были слишком ошеломлены, чтобы обрабатывать простую человеческую речь. Первым очнулся Ли.

— Дамы и господа, задачу вы слышали. По местам. Нет времени раскисать.

Он хлопнул в ладоши, и, словно с остальных спали чары, техники и научные сотрудники повернулись к своим рабочим станциям с почти маниакальной скоростью и сосредоточенностью. В ту же секунду Кара и Амос открыли глаза. На губах Кары играла мягкая и расслабленная улыбка, совершенно неуместная в этой суете и шуме. Амос почесал голову и огляделся.

Джим был бледен. Он попытался улыбнуться, но без особого успеха.

— Полагаю, сработало.

— Ты тоже его видел, да? Не только я.

— Не только ты. И это как-то странно. Когда Миллер был в моей голове, его видел только я. — Джим говорил быстро, слова спотыкались в спешке. — Так что, может, это нечто похожее, но с гораздо большей вычислительной мощностью, или что-то совсем другое.

— Эй, док, — сказал Амос, указывая на приклеенные к голове и груди провода, — можно это уже снять?

Вместо ответа Элви тронула Наоми за руку и сказала:

— Встретимся в моем кабинете через пару часов?

Наоми кивнула и отплыла в сторонку, пока научная команда отсоединяла Амоса и Кару от оборудования. Джим последовал за ней. Элви наблюдала за всеми и ни за кем в отдельности, ощущая удовлетворение. Ее люди двигались точно и целенаправленно. Если и был какой-то страх, то его скрывали профессионализм и практика. Хорошо. Ей было необходимо в этом убедиться. Более того, ей требовалось достичь того же. Она скрестила руки, сделала несколько глубоких вдохов и постаралась набраться терпения, пока разум немного не успокоится. Как только ей показалось, что все получается, она вспомнила о появлении в лаборатории Уинстона Дуарте, и пришлось начать все сначала.

Кара грациозно поднялась с медицинского кресла, подобно дыму над курительницей благовоний или полоске ткани, колеблемой подводным течением. На ее лице играла мягкая и расслабленная улыбка, щеки покрывал темный румянец.

— Все хорошо? — спросила Элви.

— Замечательно, — ответила девочка.

Амос наблюдал за ними с любезной, ничего не выражающей улыбкой на лице, пока с него снимали последние датчики.

— В этот раз мне нужно немного поработать, прежде чем мы займемся отчетом, — сказала Элви.

— Как скажете, — ответила Кара, не выходя из своего блаженного состояния.

Элви открыла соединение с камерой катализатора.

— Как у вас обстановка?

— Катализатор в ящике, Ксан снаружи, — ответил Фаиз. — Все выглядит нормально, за исключением того, что все, с кем мы говорили из лаборатории, как будто пытаются подать знак, что их держат в заложниках, не сообщая об этом прямо. Что там у вас случилось? Вас взяли в заложники?

— Встретимся в моем кабинете.

***

С первого взгляда собранная Танакой информация не показалась Элви странной. С необычных когнитивных эффектов инопланетная технология начала еще на Илосе. До этого в сенсорной коре Джима была воспроизведена протомолекулярная версия его друга. Человеческое сознание достаточно простое, чтобы дроны-ремонтники на Лаконии могли создать рабочие модели того, что некоторые люди хотели починить. Ксан. Амос. Дрон для отбора проб, который Кара однажды случайно разбила.

И только сейчас, просматривая данные заново, Элви начала замечать пробелы.

— У вас были какие-то особенные ощущения во время инцидента? — спросила Танака.

Без какой-либо паузы на обдумывание испытуемый ответил:

— О да. Еще какие.

На этом опрос закончился. Вместо первичных данных или прямого разговора Танака вставила краткое резюме: «Сообщает о похожих на сон галлюцинациях, где он является другим человеком и/или связан с большим количеством других людей. Утверждает, что воспоминания о галлюцинаторных переживаниях с течением времени остаются такими же ясными».

Снова и снова в данных всплывали одни и те же формулировки. Вместо отчетов о реальном опыте команда Танаки представляла собственные версии. Элви достаточно долго вращалась в академических кругах, чтобы заметить, как кто-то замалчивает данные и переходит прямиком к интерпретации. Почти всегда это означало, что они избегают чего-то неприглядного.

***

Наоми, Джим и Фаиз парили в ее личном кабинете, и свободного места почти не осталось. А может, она просто привыкла находиться здесь с одной Карой, обсуждая погружение, и лишние люди казались помехой. Или она огорчена, и ее раздражает буквально все.

— Мы точно знаем одно — его здесь не было, — сказала Элви. — Камеры наблюдения ничего не засняли, даже наш с ним разговор. Никаких данных о его взаимодействии с каким-либо физическим объектом за исключением мозга каждого из нас.

— Есть доказательства, что он это делал? — спросил Джим.

— Мы же его видели, — ответила Элви и пожалела о резкости своего голоса. Не вина Джима, что он не смог до конца все обдумать. Она постаралась смягчить тон. — Тот факт, что мы все это пережили, и есть доказательство. Если бы мы вели контрольную запись мозговой активности кого-то неизмененного, то, скорее всего, смогли бы определить зоны воздействия, но даже без этого одинаковые переживания выглядят достаточно убедительно.

— Вы все видели одно и то же, — заметил Фаиз, — так что, вероятно, в этом была некая объективная реальность, даже если вам одновременно одинаково дурили голову.

— Миллер такого не мог, — сказал Джим. — Даже еще один человек в комнате разрушал его симуляцию.

— И это очень интересно, — отозвалась Элви. — У