История Ногайской Орды [Вадим Трепавлов] (fb2) читать онлайн

- История Ногайской Орды 6.76 Мб, 1053с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Вадим Винцерович Трепавлов

Настройки текста:



Вадим Винцерович Трепавлов История Ногайской Орды

Посвящаю

светлой памяти моего учителя

Сергея Григорьевича Агаджанова (1928–1997)


О сильна, древняя держава,

О матерь нескольких племен!

Прошла твоя, исчезла слава!..

Твои народы расточенны,

Как вихрем возмятенный прах…

И. Дмитриев. «Ермак» (1794)

Предисловие

Ногайская Орда, располагавшаяся на территории левобережья нижней Волги, Южного Урала, Западного и Центрального Казахстана, в конце XV–XVI в. была одной из ведущих политических сил Евразии. Апогей ее могущества пришелся на вторую четверть XVI столетия, после чего происходит постепенное ослабление ее и в конце концов распад.

Многочисленное население, огромное конное ополчение, дипломатическое искусство правителей, контроль над торговыми путями — эти и другие факторы превращали заволжскую Орду в важнейший фактор международных отношений позднего средневековья. С мнением ее правителей-биев и наиболее влиятельных аристократов-мирз считались в Москве и Бахчисарае, перед ними заискивали татарские правители Казани, Астрахани и Сибири. Казахское ханство долгое время находилось в зависимости от ногаев.

Цель нашей книги — осветить все важнейшие аспекты истории Ногайской Орды. Для этого после обзоров источников и литературы подробно рассмотрено ее политическое развитие, а затем дана серия очерков, отражающих различные стороны жизни средневековых ногаев, — историческую географию, этнический состав и численность населения Орды, экономику, государственность, культуру, отношения с Россией. Для исследования были привлечены хроники и акты, написанные в разных странах и на разных языках, но главной источниковой базой послужили фонды Российского государственного архива древних актов, где хранится обширная ногайско-русская дипломатическая переписка.

Ногаи — жители Ногайской Орды — известны под этим именем в большинстве источников, в частности русских. Мы тоже будем называть их так, а их потомков, расселившихся от Эмбы до Дуная, в том числе современный народ на Северном Кавказе, — ногайцами. Самые ранние упоминания ногаев и Ногайской Орды («Нагаев» в территориальном значении) встречаются в русских источниках — летописях и посольских книгах — под 1479, 1481 и 1486 гг., в западноевропейских — на карте Мартина Вальдзеемюллера 1516 г. и в письме польского короля Сигизмунда I крымскому хану Менгли-Гирею 1514 г., в восточных — в грамотах крымских ханов и сановников государям Польши и Руси 1500, 1510 и 1516 гг.[1].

В передаче тюркских имен мы следуем написанию, которое является наиболее устоявшимся в российской исторической науке: Мухаммед (а не Мухаммад, Мехмед), Ахмед (а не Ахмад, Ахмет) и т. д. Сокращенные или искаженные диалектные варианты имен, как правило, развертываются до полной формы и передаются в первоначальном написании: Шейх-Мухаммед вместо Шихима, Хаджи-Мухаммед вместо Кошума, Хаджи-Ахмед вместо Хаджике, Касим вместо Касая и т. п. Исключение сделано лишь для имени «Мамай» (стяженное «Мухаммед») — из-за того, что, во-первых, к XVI в. оно уже функционировало самостоятельно, во-вторых, в Ногайской Орде одновременно действовали братья-мирзы Шейх-Мухаммед и Шейх-Мамай, и восстановление второго из имен внесло бы путаницу в повествование. Для облегчения стиля изложения иногда применяются также русские отеческие и родовые обозначения для ногайских кланов: потомки Шейх-Мамая — Шихмамаевы, Шихмамаевичи, потомки Ураз-Мухаммеда — Урмаметевы, Юсуфа — Юсуповы, Юсуфовичи; тем более что данные языковые формы повсеместно фигурируют в русских средневековых текстах.

При отсутствии в источнике указаний на месяц, когда произошло описываемое событие, мы употребляем двойное обозначение годов, связанное с датировкой по хиджре (934/1527–28) или с допетровским началом года с 1 сентября 7085 (1576/77).

При работе с различными документами и материалами по ногайской истории большую помощь советами и консультациями оказали С.Г. Агаджанов, О.Ф. Акимушкин, М.И. Ахметзянов, Н.Е. Бекмаханова, Ю.Э. Брегель, И. Вашари, В.М. Викторин, А.В. Виноградов, Л.Л. Галкин, А.А. Горский, В.Л. Гросул, Д. Девиз, Р.У. Джуманов, А.Ю. Жуков, И.В. Зайцев, И.Л. Измайлов, Д.М. Исхаков, Б.А. Кельдасов, Р.Х. Керейтов, В.А. Кореняко, Н.Н. Крадин, Р.Г. Кузеев, В.А. Кучкин, А.В. Малов, Н.М. Мириханов, Ш.Ф. Мухамедьяров, А.М. Некрасов, В.В. Плахов, Д. Прайор, Н.М. Рогожин, Г.А. Санин, В.П. Терехов, Ю.А. Тихонов, М.А. Усманов, Е.Б. Французова, М.К. Юрасов, А.А. Ялбулганов, А.А. Ярлыкапов. Постоянное внимание и поддержку оказывала Администрация Ногайского района Республики Дагестан (А.М. Аджиев, З.А. Коштакова, Р.Т. Мурзагишиев, К.Э. Янбулатов). Всем им выражаю искреннюю благодарность и надеюсь, что наше сотрудничество завершилось достойным результатом — первой в науке «Историей Ногайской Орды».

Май 1999 г.


Историография ногаев

Научный интерес к истории ногайцев возник в конце XVIII в., когда они, эти бывшие крымские и османские подданные, вошли в состав Российской империи. Своеобразная их организация (деление на Орды), поиск способов управления множеством кочевых улусов[2] вызвали необходимость изучения исторических корней ногайцев, обстоятельств их появления в Причерноморье и на Северном Кавказе. Этому способствовала и любознательность императрицы Екатерины II, желавшей иметь полное представление о новоприсоединенных народах. Ни у кого не возникало сомнений, что ногайцы XVIII в. являются потомками жителей Ногайской Орды — восточной соседки России в прошлом. Об этом государстве знали российские ученые, которые к тому времени уже начали осваивать огромный корпус источников по русской истории.

Литература XVIII–XIX вв. Накопление материала
Впервые ногайские сюжеты в истории России и российской внешней политике отметил М.М. Щербатов. В своей «Истории российской от древнейших времен» (издавалась в 1770–1791 гг.) при изложении международных связей Москвы в конце XV–XVI в. он привлек документы Ногайских дел из тогдашнего архива МИД (в приложениях приведены обширные выписки из посольских книг по связям с Ногайской Ордой).

Цельная же картина ногайско-русских отношений стала вырисовываться с выходом двенадцатитомной «Истории государства Российского» (1816–1829) Н.М. Карамзина. Автор отвел много места контактам Руси с ногаями. Превосходный знаток источников, он определил время начала активного взаимодействия — 1481 г., когда сибирско-ногайское войско разгромило ордынского хана Ахмеда, недавно вернувшегося с бесславного «стояния на Угре» (Карамзин 1989, т. 6, с. 100). Ногайская Орда рассматривалась в труде Н.М.Карамзина как полноправный участник международных отношений позднего средневековья. Историк установил факт распада этой державы во второй половине XVI в. на Большую Ногайскую, Малую Ногайскую и Алтыульскую Орды, подкрепил своим авторитетом уже бытовавшую в литературе версию о происхождении этнонима «ногай» от имени монгольского военачальника Ногая[3]. Впервые была названа правящая иерархия Орды — бий («князь»), нурадин, кековат, тайбуга (Карамзин 1989, т. 11, с. 49, 50). Вместе с тем сопредельные с Россией тюркские владения (за исключением, может быть, Золотой Орды) выступали в карамзинском сочинении лишь как фон для описания собственно русской истории. Татарские и ногайские Орды и Юрты[4] исследователь считал враждебной силой, объектом борьбы православной монархии и ведомого ею народа. Изучение мусульманских государственных образований на территории будущей Российской империи не входило в его задачи, отчего в изображении их устройства и политики не удалось избежать ошибок, например отождествления Орд Синей, Большой и Ногайской (Карамзин 1989, т. 5, с, 196, 199).

Очередной вехой в познании истории России и в какой-то степени вошедших в нее народов стала «История России с древнейших времен» (1851–1879) С.М. Соловьева. Ему принадлежит приоритет в анализе внутреннего состояния Ногайской Орды, особенно в середине — второй половине XVI в., ее кризиса и распада в начале XVII в. С.М. Соловьев внимательно изучил и описал нюансы московской политики по отношению к заволжским кочевникам, которых он, впрочем, тоже рассматривал скорее как фон, неизбежное и неприятное препятствие на пути Российской державы к славе и величию. Соответственно и отношение его к этому фактору русской истории складывалось пренебрежительное. «Нам не нужно следить в подробности за сношениями московского правительства с ногайскими князьями по однообразию этих сношений», — писал С.М. Соловьев, подразумевая постоянное якобы выклянчивание у царей подарков биями и лояльность последних только в зависимости от суммы жалованья (Соловьев 1989а, с. 466). И тем не менее сочинение С.М. Соловьева остается крупнейшей и наиболее информативной сводной работой по российскому средневековью.

На ногаев обращали внимание авторы первых обобщающих работ по истории Сибири, что было связано с местной татарской и — вслед за ней — историографической традицией, которая приписывала ногаям решающее значение в основании Сибирского ханства. Г.Ф. Миллер («Описание Сибирского царства», 1750) и И.Э. Фишер («Сибирская история с самого открытия Сибири до завоевания сей земли российским оружием», 1774) приводили различные фольклорные сюжеты по этому поводу, а свои повествования об участии ногайских мирз в борьбе хана Кучума и Кучумовичей с русскими воеводами в конце XVI — начале XVII в. снабжали ссылками на архивохранилища. Г.Ф. Миллер обнаружил множество царских грамот и воеводских отписок с упоминаниями многочисленных сибирско-татарских и ногайских аристократов. Но поскольку у него было довольно поверхностное представление об истории Дешт-и Кипчака, то эти персонажи в его изложении действовали вне связи с общей политической ситуацией, сложившейся между Волгой и Иртышом. И.Э. Фишер имел полное основание констатировать, что «о ногаях не имеем мы порядочной истории» (Фишер 1774, с. 90).

Это высказывание на протяжении многих десятилетий оставалось истинным. Средневековым ногаям не довелось стать главным объектом исследования ни у одного историка XVIII–XIX вв. Но все равно благодаря региональным штудиям в изучении Ногайской Орды наметился своеобразный перелом. Рассматривая прошлое территорий, некогда связанных с нею исторически, ученые поневоле должны были обращаться к соответствующим проблемам. Тем более что после появления книг Н.М. Карамзина и С.М. Соловьева стало ясно, насколько принципиальными для российского правительства были отношения с ногаями во время присоединения Поволжья.

В 1877 г. вышла монография Г.И. Перетятковича «Поволжье в XV и XVI вв.», через пять лет — ее продолжение: «Поволжье в XVII и начале XVIII в.» (Перетяткович 1877; Перетяткович 1882). Международные и межэтнические отношения в регионе средней и нижней Волги впервые получили детальное освещение. Автор попытался разобраться в улусной системе Орды, взаимоотношениях различных группировок мирз, их ориентации на Москву или Бахчисарай со Стамбулом; много места уделено смуте 1550-х годов и кровавой карьере бия Исмаила — союзника Ивана IV в экспансии против Казани и Астрахани. Гораздо меньше говорится у Г.И. Перетятковича о внутриполитической истории Ногайской Орды и о ее распаде. В первой из названных книг имело место настоящее открытие: автор обнаружил и документально подтвердил факт основания Самары, Саратова и Царицына на главных ногайских переправах через Волгу (для предотвращения набегов на русские «украйны», а также по просьбе правителя Орды Исмаила — во избежание оттока подданных) (Перетяткович 1877, с. 282–288, 310–321).

Другому региону, теснейшим образом связанному с Ногайской Ордой, — Крыму, посвятил ряд исследований В.Д. Смирнов. Для нашей темы имеет значение «Крымское ханство под верховенством Оттоманской Порты до начала XVIII века» (Смирнов В. 1887). В.Д. Смирнов почти не использовал материалы русских архивов, но привлек много восточных рукописей — османских и крымских, в том числе ввел в научный оборот хронику Реммал-Ходжи «Тарих-и Сахиб-Гирей-хан». Поэтому до сих пор его работа незаменима для историков, не имеющих возможности читать мусульманские манускрипты в подлиннике. Отношения Крымского ханства с ногаями складывались непростые, часто враждебные, но В.Д. Смирнов не стал их подробно описывать. Основной упор в том, что касается ногаев, он сделал на их крымских «соплеменниках» — роде Мангытов — Мансур-улы, одном из ведущих аристократических кланов Крымского юрта, а также на тех, которые переселились из-за Волги во владения Гиреев. Хотя ссылки на историю тюркских Юртов, соседних с Крымом, весьма скудны, данный труд показал перспективность восточных источников для их изучения[5].

Параллельно с профессиональными научными трудами в последней четверти XIX — начале XX в. появляются сочинения национальных просветителей, историков-самоучек, представителей нарождавшейся тюркской (прежде всего татарской) интеллигенции. Хади Атласи, Шигабутдин Марджани, Гайнутдин Ахмаров, Газиз Губайдуллин, Шакарим Кудайберды-улы и другие описывали историю казанских и сибирских татар, волжских булгар, башкир и казахов, опираясь главным образом на труды русских историков, русские летописи, тюркский фольклор и немногие доступные им арабописьменные исторические документы (в особенности см.: Марджани 1884; Марджани 1989), а также на народные генеалогии-шеджере. В настоящее время эти работы научной ценности почти не имеют и служат свидетельствами определенного (начального) этапа становления национальных историографий Поволжья и Казахстана.

Лишь единичные представители тюркских народов смогли попасть в среду научной элиты империи. Среди таких ученых был казахский аристократ Чокан Валиханов. Изучая эпические сказания казахов и киргизов, он обнаружил в них, во-первых, многочисленные воспоминания о времени пребывания предков этих народов в стране Ногайлы как о героической эпохе, «золотом веке»; во-вторых, удивительную общность сюжетов и персонажей так называемого ногайского эпического цикла у разных народов, особенно в дастане об Эдиге[6]. В многочисленных статьях Ч.  Валиханов делился своими наблюдениями по этому поводу и высказал догадку о тесных связях, когда-то существовавших между казахами и ногаями. В поисках этих связей он обратился к произведению Кадыр Али-бека Джалаира «Джами ат-таварих» (начало XVII в.), разобрал и перевел его заключительную, оригинальную часть (Валиханов 1904а; Валиханов 1904б; Валиханов 1961а; Валиханов 1961в; Валиханов 1961г; Валиханов 1961д; Валиханов 1964; Валиханов 1968). Очевидно, у казахского исследователя зарождался замысел специальной работы о ногаях (Кочекаев 1975, с. 116), но ранняя смерть прервала его блестящую научную карьеру.

Ногаеведение в 1920–1930-х годах. М.Г. Сафаргалиев
Изучение истории тюркских народов в центральных научных учреждениях страны в 1920–1930-х годах продолжалось усилиями В.В. Бартольда, А.Н. Самойловича, их учеников. Однако ногаеведению «не везло» и тогда. Интересы маститых и начинающих тюркологов находились в стороне от степного Заволжья XIV–XVII вв. Историки же русисты занялись главным образом проблемами собственно русской истории, приводя ее в соответствие с утверждающейся концепцией исторического материализма. Состояние ногаеведения в тот период отражено в небольшой статье 1925 г. Е.И. Чернышева в «Вестнике научного общества татароведения» (Казань). По его заключению, наука оставляет совершенно незатронутыми такие вопросы, как «хозяйственный быт» Ногайской Орды; социальная структура ее; внутренние факторы политического развития, в частности распри и междоусобицы; ногайская внешняя политика и методы ногайской дипломатии. Е.И. Чернышев предлагал коллегам разобраться в иерархии мангытской знати, используя для этого наглядный критерий — степень «чести», оказываемой данному мирзе или его представителям (послам) в Москве. В связи с этим вставала насущная задача изучения русского дипломатического протокола именно касательно ногаев (Чернышев 1925). Таким образом, ни одна важная сфера ногаеведения (за исключением ногайско-русских связей середины XVI в.) не подверглась к тому времени подробному монографическому анализу. Рекомендации Е.И. Чернышева показали, что вывод И.Э. Фишера об отсутствии «порядочной истории» ногайской державы и через полтора столетия сохранял актуальность.

Первой научной работой, напрямую посвященной данному кругу вопросов, стала кандидатская диссертация М.Г. Сафаргалиева «Ногайская Орда в середине XVI века» (Сафаргалиев 1938), защищенная в Московском университете в 1938 г. Магомеду Гарифовичу Сафаргалиеву (1906–1970) принадлежит мировой приоритет в монографическом изучении кочевой империи ногаев[7]. К сожалению, диссертация осталась неопубликованной, и печатный «выход» ее выразился в единственной статье, изданной через одиннадцать лет после защиты (Сафаргалиев 1949а). Впоследствии ученый, проработавший с 1939 г. до конца жизни в Мордовском педагогическом институте (Саранск), занялся проблемами Золотой Орды, Большой Орды и Астраханского ханства, средневековой истории мордвы.

Место ногайской истории в общем корпусе знаний о прошлом народов России превосходно показано М.Г. Сафаргалиевым во введении к его работе: «Будем ли мы изучать распад Золотой Орды, образование Московского государства, борьбу русского народа с "татарским игом", историю крымских и поволжских татар, башкиров, узбеков, казахов и каракалпаков — мы всегда будем сталкиваться с историей Ногайской Орды, без изучения которой многие вопросы для историка будут непонятны» (Сафаргалиев 1938, с. 8). Основное внимание автор уделил внутреннему положению Орды, построив диссертацию в виде проблемных очерков: Образование Ногайской Орды (глава 1), Социально-экономический строй Ногайской Орды (глава 2), Государственный и политический строй Ногайской Орды (глава 3), Сношения ногайцев с соседями (глава 4), Распад Ногайской Орды (глава 5). К исследованию приложена родословная биев и мирз.

Историю Орды автор начинает с мангытского беклербека[8] Эдиге, который якобы положил начало самостоятельному существованию Мангытского юрта (Сафаргалиев 1938, с. 35). М.Г. Сафаргалиевым впервые выделен период второй четверти — конца XV в. как принципиальный этап в истории ногаев, когда они находились в системе элей и улусов[9] распадающейся Кок-Орды. Показана лидирующая роль мангытского эля не только в собственном Юрте на Яике, но и в позднезолотоордынских татарских ханствах (Сафаргалиев 1938, с. 81, 82). Намечены хронология правлений ногайских биев, династические противоречия между различными группировками ногайской знати, приводившие к раздорам. Наконец, была поставлена задача изучения вторичных политических образований, которые выделились из Ногайской Орды, — Казыева и Алтыульского улусов и начато описание их (Сафаргалиев 1938, с. 159, 163).

Общественный строй ногаев М.Г. Сафаргалиев оценивал в полном соответствии с воцарившимся в науке марксизмом, в частности с теорией «кочевого феодализма» Б.Я. Владимирцева: «Ногайская Орда… выступает как общество феодальное, основанное на кочевом феодализме», практически аналогичное древнемонгольскому социуму XII в. (Сафаргалиев 1938, с. 62, 63). Характеристику мирз, улусных людей, рабов он давал в русле этого господствовавшего идейного направления и «классового подхода». В соответствии с постулатами «кочевого феодализма» и общественный строй ногаев изображался как низкоразвитый и примитивный (соответствующий скотоводческому базису). При этом отмечалось, что даже малодейственные, с точки зрения автора, общеордынские органы управления все более утрачивали общенародное значение и уступали место структурам, в отдельных улусах, которые выходили из подчинения верховному бию (Сафаргалиев 1938, с. 99, 100).

Не со всеми выводами автора можно согласиться. Вызывают возражения отдельные датировки и объяснения событий, генеалогические выкладки и пр. Помимо вынужденной идеологической заданности, вообще присущей работам гуманитарного профиля конца 1930-х годов, причина неточностей кроется В крайней скудости источниковой базы исследования. Список использованных материалов включает 104 наименования — немногие книги и статьи по теме, выпуски «Продолжения древней российской вивлиофики», а из неопубликованных документов— отдельные столбцы 1577–1587, 1601–1608, 1613, 1630 гг. (ссылки на них в тексте единичны) и несколько восточных рукописей. В своей диссертации М.Г. Сафаргалиев поставил ряд важнейших проблем ногаеведения, но историю ногайской державы он так и не отобразил. Очерковая композиция сочинения не позволила ему связно и последовательно изложить ход политического развития Ногайской Орды. Некоторые из ценных выводов, а также, к сожалению, большинство методологических штампов были перенесены им в статью 1949 г. о ногаях второй половины XVI в. и в книгу «Распад Золотой Орды» (Сафаргалиев 1949а; Сафаргалиев 1960).

Ногайская тематика в исследованиях 1940–1960-х годов. А.А. Новосельский
В 1940 г. вышла фундаментальная работа Н.А. Баскакова «Ногайский язык и его диалекты». К исследованию сугубо лингвистического плана прилагались результаты полевых и источниковедческих изысканий автора о структуре ногайского этноса, по большей части XIX–XX вв. (Баскаков 1940). Десятки названий племенных и родовых групп в составе ногайцев ярко показали сложность этнического состава народа, а следовательно, и постепенность его формирования — и, стало быть, сложность и длительность его истории. Большое научное значение имела и профессиональная научная систематизация Н.А. Баскаковым лексического фонда и грамматики современного ногайского языка. Это позволило определить его место среди прочих языков кипчакской группы, дало возможность приступить к познанию межъязыковых и, значит, межэтнических взаимодействий.

В трудах же по русской истории, созданных в 1940–1960-х годах, Ногайская Орда по-прежнему выступала в качестве объекта московской внешней политики XVI — начала XVII в., одного из тех тюркских послезолотоордынских образований, что якобы плели заговоры против Руси и не упускали случая пограбить ее пограничье. В целом ногаи представали в работах тех лет как враждебная сила, с которой русское правительство иногда вынужденно вступало в тактические соглашения для борьбы с другими Юртами. При этом внутриполитическая ситуация в Ногайской Орде ученых интересовала в последнюю очередь. Подобный подход характерен для книг и статей К.В. Базилевича, Г.Д. Бурдея, И.И. Смирнова, С.О. Шмидта. Оформилась и была подхвачена идея о периодических интригах Стамбула в Восточной Европе, о сколачиваемых им антимосковских коалициях с Крымом и ногаями (Базилевич 1952; Бурдей 1953; Бурдей 1956; Бурдей 1962; Смирнов И. 1948; Шмидт 1954; Шмидт 1961а; Шмидт 1964; Шмидт 1977). Названные подходы утверждались на фоне «борьбы с космополитизмом», сталинских репрессий против целых народов, в том числе и тюркских, разработки теории «наименьшего зла» (по которой вхождение в состав России для населения южных и восточных территорий являлось меньшим злом по сравнению с присоединением к Османской империи или Ирану). В этот непростой для исторической науки период вышла в свет монография А.А. Новосельского «Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века» (1948 г.).

Профессор Алексей Андреевич Новосельский (1891–1967) работал в московском Институте истории АН СССР и к тому времени уже считался признанным авторитетом в области социальных отношений, сельского хозяйства, организации экономики России XVI–XVII вв. В военные годы он вплотную занялся проблемами русской внешней политики. Результатом изысканий и стала работа «Борьба Московского государства…», защищенная А.А. Новосельским в 1946 г. как докторская диссертация.

Читатели получили наконец подробное изложение истории Ногайской Орды второй половины XVI — первой трети XVII в. Доскональное знание архивных документов (и не только ногайских и крымских дел) позволили автору передать сложнейшую картину международных отношений и стратегию степной политики Москвы той эпохи. Сплошному изучению подверглись посольские книги и столбцы по связям с Крымом, ногаями, Турцией и др. От внимания ученого не ускользнул практически ни один принципиальный факт контакта России с кочевыми соседями при последних монархах-Рюриковичах, в период Смуты и при первых Романовых. Все заключения в максимальной степени базируются на свидетельствах источников. Несмотря на то что в книге больше места отведено Крымскому ханству, многие вопросы, связанные с Ногайской Ордой, тоже удостоились детального рассмотрения. А.А. Новосельский впервые поставил и решил вопрос о характере подчинения Большой Ногайской Орды Московскому царству. Анализ текстов шертей[10], перипетий посольских миссий, политических мероприятий биев и царей привел его к выводу о временном русском подданстве Орды в середине 1550-х–1570-х годах, о выходе из подданства в 1580-х и возвращении в него в начале XVII в. (Новосельский 1948а, с. 12–15, 27, 33–40, 57, 60, 65, 94).

Знакомясь с текстами дипломатической переписки, автор уяснил, что верно понять внутренние процессы в ногайских улусах, равно как и их внешние связи, возможно только с учетом разнообразия политической ориентации различных группировок ногайских мирз. Поэтому он разобрал истоки, причины и ход междоусобных распрей в Орде, отобразил состав и интересы противостоящих лагерей знати, а в Приложении поместил составленную им генеалогическую таблицу, чтобы читатели не запутались в калейдоскопе тюркских имен и родовых ответвлений. А.А. Новосельский первым сделал акцент на истории Малой Ногайской Орды (Казыева улуса), которая в конце XVI–XVII в. стала заметным фактором международных отношений. Тщательное следование источникам (на некоторых страницах книги автор просто пересказывает столбцы) привело к заключениям менее глобальным, но тоже принципиальным для ногайской истории — например, о влиянии «Казанского взятия» 1552 г. на усиление борьбы между мирзами (Новосельский 1948а, с. 13); об участии ногаев в антироссийской борьбе поволжских народов в последней четверти XVI в. (Новосельский 1948а, с. 432); втягивании Большой Ногайской Орды в крымско-турецко-иранский узел противоречий (Новосельский 1948а, с. 31); нюансах ногайско-крымских отношений (Новосельский 1948а, с. 28, 100, 101, 186, 187, 248, 249, 283); расселении ногайских мигрантов под Астраханью (Новосельский 1948а, с. 56, 142); борьбе ногаев с калмыками и вытеснении последними основной массы ногаев на левобережье Волги в первой половине 1630-х годов (Новосельский 1948а, с. 222, 227); отношениях кочевников с астраханскими властями (Новосельский 1948а, с. 44, 45, 138) и многом другом.

При этом, однако, вовсе не жители заволжского Дешта находились в фокусе интересов автора. Он исследовал внешнюю политику России по отношению к тюркским Юртам («борьбу с татарами»), а собственная жизнь Ногайской Орды и Крымского ханства интересовала его лишь в той степени, в какой она влияла на интенсивность набегов. Так ставилась главная цель исследования, и, конечно, некорректно было бы предъявлять А.А. Новосельскому претензии в пренебрежении к изучению связей ногаев с их восточными соседями, экономики Орды и ее общественной структуры, как это делала Е.Н. Кушева (Кушева 1949, с. 84, 85). Огромный объем новых материалов о Ногайской Орде, введенных в научный оборот, не позволяет также согласиться с мнениями К.В. Базилевича и И.П. Петрушевского, будто она изучена А.А. Новосельским как бы походя, только в связи с крымцами (Базилевич 1950; Петрушевский 1952). Но одного замечания данный труд, пожалуй, заслуживает: он целиком построен на источниках из Архива древних актов, без использования не только восточных хроник (они и в самом деле были не очень нужны для той темы), но и большинства публикаций по теме. Единичны ссылки на сочинения европейских путешественников и дипломатов, на разработки историков — предшественников А.А. Новосельского.

Несмотря на неполноту источниковой базы, «Борьба Московского государства…» до сих пор остается своего рода энциклопедией российской внешней политики, международных отношений, истории тюркских Юртов второй половины XVI — первой половины XVII в. Сам автор вполне сознавал значение своей книги в историографии. По воспоминаниям коллег, он был убежден, что она «не заржавеет», имея в виду долговечность исследования, покоящегося на надежном фундаменте архивных документов (Павленко 1975, с. 12). А.А. Новосельский не собирался прекращать работу и готовил продолжение — монографию о «борьбе с татарами» во второй половине XVII в., но завершить ее не успел. В 1994 г. Л.Г. Дубинская и А.К. Панфилова подготовили к печати и опубликовали черновые материалы к этому несостоявшемуся произведению (Новосельский 1994).

Изучение ногайской истории в 1970-х годах. В.М. Жирмунский. Е.А. Поноженко
В 1974 г. ногаеведение получило мощное подкрепление с неожиданной стороны: вышла в свет посмертная работа академика В.М. Жирмунского «Тюркский героический эпос», в которой вопросы истории Ногайской Орды являлись одним из главных исследовательских сюжетов. Ученый дореволюционной школы, основоположник советской германистики Виктор Максимович Жирмунский (1891–1971) большую часть своих многочисленных трудов посвятил истории западной и русской литературы, поэтике, стиховедению, лингвистике. В 1960-х годах в сферу его научных интересов вошел героический эпос, в том числе тюркский. Среди прочих эпических памятников В.М. Жирмунский обратил внимание на ногайский цикл сказаний о сорока богатырях. Поразительные соответствия имен их персонажей именам исторических деятелей кочевого средневековья побудили его заняться дотоле далекой от него областью знания — изучением документов и сведений о Ногайской Орде, чтобы выявить исторические и фольклорные компоненты эпоса, отделить одни от других. С этой целью В.М. Жирмунский написал несколько работ, главной из которых стала монография «Эпические сказания о ногайских богатырях в свете исторических источников». Конечный вывод автора сводился к тому, что фольклорная интерпретация героев и событий в ногайском цикле крайне мало соответствует реальным историческим прототипам. Но чтобы прийти к такому заключению, ему потребовалось разобраться в деталях взаимоотношений этих самых прототипов.

В.М. Жирмунскому пришлось углубиться в наиболее загадочный период ногайской истории — XV и первую половину XVI в. (т. е. приблизительно до того момента, с которого начал свое исследование А.А. Новосельский). Исходя из своих задач, выдающийся филолог не собирался последовательно излагать историю степной державы. Ему важно было понять, кем в действительности доводились друг другу лица, упоминаемые в сказаниях, происходили ли когда-нибудь в действительности их богатырские походы и битвы, отображенные в эпосе. Отсюда и целью работы объявлялось изучение «фактов династической и военно-политической истории Ногайской Орды» (Жирмунский 1974, с. 434). В анализе лабиринта кланов, клановых ветвей у ногаев и их взаимоотношений состоит дополнительная ценность книги.

В.М. Жирмунский сопоставил десятки вариантов и версий дастана об Эдиге с тем, что было известно об этом деятеле по хроникам. Впервые яркая фигура мангытского беклербека, праотца ногайской знати, получила полное аналитическое биографическое описание. Автор пришел к убеждению, что еще при жизни Эдиге его личность и жизненный путь стали обрастать всяческими легендами и сверхъестественными подробностями (Жирмунский 1974, с. 377, 378). Вместе с тем В.М. Жирмунский не склонен был связывать образование Ногайской Орды с персоной Эдиге и датировать ее образование 1391 г., когда тот уехал от Тимура на Яик. «Самостоятельный союз племен и государственное образование» ногаев, по мнению В.М. Жирмунского, сформировались в начале XV в., одновременно с такими же образованиями кочевых узбеков и казахов.

Большую ценность представляют генеалогические штудии — определение состава и численности ближайшего потомства Эдиге и, главное, потомства его правнука Мусы (Жирмунский 1974, с. 400, 431), поскольку именно сыновья Мусы возглавляли Орду и боролись между собой на протяжении всей первой половины XVI в. Кстати, определение первого этапа этого противоборства — между Алчагиром и Шейх-Мухаммедом — тоже принадлежит В.М. Жирмунскому (Жирмунский 1974, с. 491) (в нашей работе та коллизия названа первой Смутой). Попутно сделаны тонкие наблюдения над особенностями ногайско-крымских, ногайско-казанских, ногайско-астраханских, ногайско-казахских отношений, иерархии различных ветвей рода Эдиге-Мусы. Одним из главных объектов интереса автора стал мирза Исмаил — в силу однозначно негативного отношения к нему во всех произведениях ногайского эпического цикла. В.М. Жирмунский попытался детально разобраться в причинах усобицы 1550-х годов (второй Смуты).

Хотя отсутствие соответствующей квалификации при работе с чисто историческим материалом и сказалось на качестве работы (были использованы только опубликованные источники; есть ряд фактических ошибок — например, отождествление Мамая б.[11] Мусы с его братом Шейх-Мамаем), огромная эрудиция и интуиция позволили В.М. Жирмунскому создать труд, открывший неизвестную страницу в истории Дешт-и Кипчака.

Таким образом, к середине 1970-х годов имелось несколько фундаментальных работ, на основании которых уже можно было получить представление о формировании, развитии, упадке и распаде ногайской державы — и идти дальше, ставить более узкие и глубокие проблемы.

В 1977 г. в Московском университете состоялась защита кандидатской диссертации Е.А. Поноженко «Общественно-политический строй Ногайской Орды в XV — середине XVII в.». Она не издана, но основное содержание ее передано автором в автореферате и нескольких статьях (Поноженко 1976; Поноженко 1977а; Поноженко 19776; Поноженко 1987). В отличие от большинства предшественников Е.А. Поноженко удалось абстрагироваться от обычного восприятия ногаев как лишь одного из объектов российской внешней политики. Подобный подход не только препятствовал изучению Ногайской Орды как самостоятельного субъекта исторического процесса, но и «отбрасывал тень» на события, происходившие внутри ее. Создавалось впечатление, будто внутреннее состояние Орды (как «примитивной» скотоводческой структуры) зависело от конъюнктуры торговли с Россией, внешних вторжений — казахских и калмыцких, иноземных интриг и т. п. Е.А. Поноженко пришел к принципиальному выводу: распад Ногайской Орды был вызван вовсе не московской политикой или калмыцким нашествием; главная причина — «внутренние факторы развития ногайского феодального общества». Новые социальные силы (имеются в виду прежде всего «улусные черные люди») вызревали постепенно, но не успели окрепнуть и заступить на смену старой, прежней элите — мирзам; этот процесс был прерван вторжением калмыков (Поноженко 1977а, с. 22–24). Показ общественной функции и перспективы развития «улусных черных людей» стал важным методологическим и фактологическим открытием автора. Хотя Е.А. Поноженко рассматривал общество ногаев сквозь призму «кочевого феодализма», что было едва ли не обязательным в 1970-х годах, ряд его социологических наблюдений имеет важное значение, несмотря на эту идеологизированную схему. Интересна, например, попытка градации «класса феодалов», выделение помимо мирз служилой знати (Поноженко 1977а, с. 12, 13; Поноженко 19776, с. 94), хотя эта попытка и вызывает возражения как по существу феномена, так и в силу явной аналогии с российскими порядками того же периода. Впервые в науке подробно охарактеризован социальный статус мирз, расписаны функции и компетенция высших должностных лиц Орды — бия[12], нурадина, кековата и тайбуги.

В настоящее время основополагающие дефиниции, предложенные Е.А. Поноженко (Ногайская Орда как «раннефеодальное государство», ногайское общество как феодальное и т. п.), очевидно, должны быть пересмотрены. Но разбор социальной структуры Орды произведен в работах данного автора с надлежащей полнотой (правда, в основном на основе опубликованных источников), и теперь, вероятно, ни один исследователь — не только ногаевед, но и нома-дист вообще — не сможет обойтись без наблюдений и выводов Е.А. Поноженко.

Ногаеведение в российских автономиях и союзных республиках
Ногайская Орда охватывала обширную территорию между Волгой, Иртышом и Сырдарьей. Все народы, которые соседствовали с этим регионом в XV–XVI вв., жили в нем в то время или позднее, так или иначе сталкивались с ногаями. «Ногайский период» фигурирует в историографии башкир, казахов и каракалпаков, однако в его истории еще очень много неясного. Этнические, политические и культурные связи кипчакоязычных кочевников позднесредневекового восточного Дешта с соседями до сих пор изучены недостаточно. Соответствующие сюжеты в исследованиях историков российских автономий и союзных республик 1920–1980-х годов рассматривались лишь как побочная тема, только в связи с изучением своих народов и регионов.

Например, в Татарстане на протяжении этих десятилетий вышла в свет лишь одна монография, в которой участие ногаев в политических событиях, связанных с Казанским ханством, проанализировано профессионально, объективно и на достаточной Источниковой базе, — «Очерки по истории Казанского ханства» М.Г. Худякова (1923 г.) (переиздание см.: Худяков 1991). Впрочем, татарстанских авторов и этой, и множества других книг, статей и диссертаций, посвященных той эпохе (XV–XVI вв.), ногаи интересовали почти исключительно как соплеменники казанской ханши Сююмбике, как участники взятия Казани ханами Мамуком и Сафа-Гиреем, как альтернативный (помимо Москвы и Бахчисарая) источник посажения ханов. За долгие годы накопилось много штампов и заблуждений, кочующих из одной работы в другую. Это ни в коей мере не является следствием низкой квалификации ученых или влияния национализма. Историческая наука тюркских республик подверглась сокрушительным ударам со стороны политического руководства — сначала произошел разгром краеведения в 1929–1931 гг. под лозунгом борьбы с пантюркизмом, а в 1944 г. Татарский обком ВКП(б) был раскритикован за «ошибки» в идеологической работе, в том числе за «идеализацию» Золотой Орды и эпоса «Идегей». Тогда же случилась депортация крымскотатарского народа, несправедливо обвиненного в поголовном сотрудничестве с фашистскими оккупантами, и стали вынашиваться планы о такой же акции в отношении казанских татар. Эти жестокие кампании некомпетентных чиновников надолго отбили у уцелевших татарских (и не только) ученых охоту к изучению тюркского средневековья. Лишь в 1980–1990-х годах наметился явный «прорыв» в методологии и источниковедении (работы М.И. Ахметзянова, Д.М. Исхакова, М.А. Усманова), позволяющий надеяться на подробное изучение предков нынешних поволжских татар и их связей с ногаями.

Более плодотворными оказались изыскания в Башкирии. Ее территория некогда входила непосредственно в Ногайскую Орду, и от той эпохи в составе башкирского этноса сохранились группы под названием «ногай» с соответствующими языковыми и этнографическими особенностями. Автору научной концепции этногенеза башкир Р.Г. Кузееву удалось детально проследить процесс инфильтрации ногайского компонента в среду собственно башкир. Свои этнологические наблюдения Р.Г. Кузеев (кстати, он и ведущий публикатор местных народных генеалогий-шеджере) сопровождает историческими экскурсами (Кузеев 19576; Кузеев 1974; Кузеев 1978; Кузеев 1992; Кузеев, Юлдашбаев 1957). Принципиальное влияние ногаев на этногенез башкирского народа и значительная их роль в его истории признавались исследователями давно, шеджере с повествованиями о ногайских временах издавались и анализировались еще в XVIII–XIX вв. Легенды и предания и по сей день составляют главный источник для тех ученых, которые пытаются разобраться в ногайском периоде истории Башкортостана (История 1991; История 1996; Мажитов, Султанова 1994; Трепавлов 1997в; Усманов А. 1982; Чулошников 1956).

Историческая наука автономных республик Северного Кавказа, где в настоящее время проживает основная масса ногайцев, уделяла этому народу, конечно, больше внимания. Отметим работы Е.П. Алексеевой и В.Б. Виноградова, а также его учеников (Алексеева 1957; Алексеева 1971; Виноградов 1980; Виноградов, Нарожный 1991; Нарожный 1988). Усилиями В.Б. Виноградова и историков его школы начала разрабатываться проблема появления предков ногайцев на Северном Кавказе еще до образования Ногайской Орды. Стала вырисовываться интересная и перспективная идея о том, что они обосновались в степях региона в золотоордынскую эпоху и что массовая миграция туда заволжских ногаев в XVII в. оказалась возвращением на «прародину» (или, добавим, одну из прародин).

Связь ногаев со Средней Азией изучалась с двух точек зрения: их участия в этногенезе каракалпаков и проживания в ханстве кочевых узбеков Абу-л-Хайра. Первая из этих тем стала исследоваться П.П. Ивановым и была подхвачена Т.А. Жданко, Л.С. Толстовой, А. Утемисовым (Иванов 1935; Жданко 1950; Толстова 1977; Толстова, Утемисов 1963а; Толстова, Утемисов 19636). Держава Абу-л-Хайра впервые монографически изучена Б.А. Ахмедовым (Ахмедов 1965). На основе мусульманских хроник он реконструировал сложные отношения узбекского двора с мангытскими лидерами, сыновьями и внуками Эдиге, проследил участие последних во внутренней политике и внешних мероприятиях хана.

И Юрт кочевых узбеков, и Мангытский юрт располагались на территории современного Казахстана. Поэтому именно от казахстанских ученых следовало бы ожидать приоритетных работ по истории этих политических образований. Однако вся казахская историография — это, в сущности, изучение развития казахского народа. Ногайский компонент этого развития практически игнорировался. Разумеется, очевидный факт нахождения Ногайской Орды в Западном Казахстане, на землях будущего Младшего жуза, не мог абсолютно не замечаться. Но, как и в других регионах, он оставался на периферии внимания исследователей. Ногайская тематика затрагивалась походя, в связи с историей основного коренного этноса республики или с изучением кочевых узбеков (восточных кипчаков), родственных казахам и ногаям. Тем не менее переплетенность судеб народов не позволяла полностью уйти от ногайских (мангытских) сюжетов. Так, великолепный свод переводов из тюркских и персидских хроник, осуществленный под руководством С.К. Ибрагимова в 1969 г. (МИКХ), дал уникальный материал для изучения не только казахских ханств в XV–XVIII вв. (такова была цель публикации), но и раннего, наименее известного нам периода в истории Ногайской Орды. Ценные сведения и авторские наблюдения о мангытах в Дешт-и Кипчаке приводятся в трудах Т.И. Султанова (Кляшторный, Султанов 1992; Кляшторный, Султанов 2000; Султанов 1982).

Нам известны работы единственного казахстанского историка, для которого ногайско-казахские отношения стали главным объектом исследования. Это кандидатская диссертация А.И. Исина «Взаимоотношения между Казахским ханством и Ногайской Ордой в XVI в.» (Исин 1988) и серия его статей. Ученый основательно подошел к теме, привлекая и архивные материалы (посольские книги и столбцы Ногайских дел РГАДА), и сочинения мусульманских средневековых писателей, и разнообразные публикации. А.И. Исину удалось воссоздать противоречивую динамику контактов между наследниками Эдиге и правителями Казахского ханства после того, как те и другие поделили «узбекское наследство» — пастбища и оазисы Восточного Дешта. Предложена соответствующая периодизация, проанализированы предпосылки и причины союзов и конфликтов в этой части степной Евразии в XVI в. Не все возможные источники использованы, не все выводы бесспорны, но в целом разработки А.И. Исина заполнили существенный пробел в ногаеведении: несколько прояснилось восточное направление внешней политики Ногайской Орды, которое обошли молчанием А.А. Новосельский и М.Г. Сафаргалиев, а В.М. Жирмунский исследовал в основном по фольклору.

Ногаеведы-ногайцы. Б.-А.Б. Кочекаев. А.И.-М. Сикалиев
В 1970-х годах в науку пришла плеяда ученых-ногайцев. Историки и филологи, как представители этого народа, имели, конечно, все основания заняться его изучением. За последние три десятилетия их труды стали заметным явлением в советской и российской историографии. В монографиях, статьях и докладах Р.Х. Керейтова, А.Х. Курмансеитовой, А.И.-М. Сикалиева, А.А. Ялбулганова и других отразились разные стороны жизни Ногайской Орды и ногайцев позднейшего времени. Показателем уровня зрелости «ногайского» ногаеведения начала 1980-х годов стала коллективная монография И.Х. Калмыкова, Р.Х. Керейтова и А.И.-М. Сикалиева «Ногайцы. Историко-этнографический очерк» (Калмыков и др. 1983).

Наиболее существенный вклад в ногайскую историографию внес Б.-А.Б. Кочекаев, работающий в Казахстане. Сначала он изучал ногайское общество XIX — начала XX в. (Кочекаев 19696; Кочекаев 1973), а в 1988 г. выпустил монографию о более раннем времени. «Ногайско-русские отношения в XV–XVIII вв.» (Кочекаев 1988) стали самой заметной ногаеведческой работой 1980-х годов. Книга включает три раздела, первый из которых посвящен периоду Ногайской Орды, а два других — отношениям ногайских улусов с Россией, Крымом и Турцией в XVIII в. Мы коснемся лишь первого. Автор охарактеризовал общественный и политический строй ногайской державы, описал ее связи со Средней Азией, казахами и калмыками, показал развитие отношений с Россией. Б.-А.Б. Кочекаев высказал ряд новых, интересных суждений. Он впервые аргументирует некорректность возведения этнонима «ногай» к беклербеку Ногаю (Кочекаев 1988, с. 22). Важным вкладом в историографию является определение степени зависимости Орды от Московского царства. В данной работе Б.-А.Б. Кочекаев приходит к выводу, что между ними установились отношения сеньората-вассалитета, а не подданства, как это зачастую трактуется в литературе (Кочекаев 1988, с. 10, 97–100). Наиболее адекватно описывает зависимость Орды предлагаемая им формула: «российское покровительство с элементами вассалитета» (Кочекаев 1988, с. 100)[13].

В 1994 г. в Черкесске вышла книга А.И.-М. Сикалиева «Ногайский героический эпос». В ней рассмотрен и разобран ногайский эпический фольклор, проанализированы упоминаемые в нем реалии. А.И.-М. Сикалиев вводит в научный оборот тексты сказаний и, главное, сочинения ногайско-кипчакских средневековых поэтов Асан-Кайгы, Шал-Кийиза, Каз-Тугана. После дипломатической переписки биев и мирз это вторая и не менее важная группа источников, созданных самими ногаями. Пожалуй, с изданием этого труда А.И.-М. Сикалиева ногаеведы получили последнее звено сохранившегося фонда источников — собственно ногайскую устную литературу. Теперь стало возможным написание сводной работы по истории Ногайской Орды.

Состояние изученности основных проблем и кадровую оснащенность ногаеведения выявила научная конференция «Историко-географические аспекты развития Ногайской Орды», проведенная в 1991 г. в селе Терекли-Мектеб, административном центре Ногайского района Дагестана. По результатам этой встречи через два года в Махачкале вышел одноименный сборник статей (ИГАРНО). Как доклады на конференции, так и статьи в сборнике продемонстрировали определенный застой в ногаеведческих штудиях. О нем свидетельствовал и тот факт, что в заключительных рекомендациях конференции даже на перспективу не ставилась задача создания обобщающего труда по истории Ногайской Орды (ИГАРНО, с. 150).

Некоторое отношение к ногаеведению имеют современные генеалогические изыскания, посвященные княжеским родам ногайского происхождения (см., например: Блюмин 1995; Нарбут 1994; Урусов 1993). Как правило, большинство таких сочинений основано на некритическом воспроизведении дворянских родословных, занесенных в официальные реестры знати Российской империи. Научную ценность представляют те разработки, которые основаны на семейных преданиях и архивных документах, например книги Н.Б. Юсупова (Юсупов 1866; Юсупов 1867) и Б. Ишболдина (см. ниже).

Зарубежная историография
Долгое время европейские и американские исследователи кочевых народов обделяли вниманием Ногайскую Орду. Связанные с ней сюжеты появлялись обычно в компилятивных работах, где пересказывались книги, статьи и публикации источников в переводах на западные языки. Крупнейшей из таких компиляций была четырехтомная «История монголов» Х. Ховорса, впервые изданная в 1876–1927 гг. (Howorth 1965а; Howorth 1965b). Не зная восточных языков, автор скомпоновал в соответствующем разделе все доступные ему сведения из Н.М. Карамзина, Й. Хаммер-Пургшталя, других историков, европейских переводов и пересказов мусульманских сочинений и изложил историю ногаев, которую представлял себе весьма смутно [достаточно сказать, что он возводил их непосредственно к печенегам (Howorth 1965b, р. 347)]. Однако еще долго книга Х. Ховорса являлась для европейских читателей одним из основных пособий по истории Дешт-и Кипчака.

В то же время на Западе шла работа над переводами и публикациями восточных источников, имеющих отношение к нашей теме. Отметим работы польских историков по крымским письменным памятникам (Зайончковский 1969; Pułaski 1881; Zajączkowsky 1966). Большое значение для изучения тюркских Юртов XV–XVI вв. имели многолетние разыскания в турецких архивах, предпринятые А. Беннигсеном, его учениками и коллегами (см. ниже, раздел об источниках). Серия их публикаций помогла тем исследователям, которые не имеют доступа к документам султанской канцелярии или не читают на турецком языке. Эта группа французских историков на убедительных материалах сумела опровергнуть утвердившееся в советской историографии пристрастное убеждение в настойчивом желании Порты плести заговоры против России в XVI в., сколотить татароногайскую антимосковскую коалицию. В опубликованных османских документах наглядно проступила тактика Стамбула на отстраненность от степных дел, перекладывание их на плечи Гиреев.

Государственным образованиям в Дешт-и Кипчаке посвятили свои труды Я. Пеленский и М. Ходарковский (США). Первый написал книгу о российско-казанских отношениях, второй — о калмыках XVI–XVII вв. (Pelensky 1974; Khodarkovsky 1992). Естественно, оба сюжета теснейшим образом связаны с ногаями, и авторы не упустили ногайский фактор из поля зрения, приведя немало верных выводов и тонких наблюдений. Оригинальным и хорошо фундированным подходом отличаются также сочинения американского востоковеда Ю. Шамильоглу о поздней Золотой Орде и ее наследных ханствах (Shamilogiu 1984; Shamiloglu 1986).

Из общей массы литературы выделяется «Очерк татарской истории» Б. Ишболдина (Ischboldin 1973). Принадлежа к потомственной татарско-ногайской аристократии, он использовал (правда, без справочного аппарата) не только данные доступной ему литературы, но и фамильные предания, которые в условиях дефицита источников имеют первостепенное значение. Отдельную главу Б. Ишболдин посвятил ногайскому компоненту своей родословной и соответственно ногайской истории.

Наиболее заметным исследованием самых последних лет стала монография Д. Девиза «Исламизация и исконная религия в Золотой Орде. Баба-Тюклес и обращение в ислам в исторической и эпической традиции» (DeWeese 1994). В ней проанализирован весь корпус источников по обращению империи Джучидов в мусульманство. А поскольку одним из первых адептов ислама там был святой проповедник Баба-Туклес, то ему посвящена львиная доля книги. Баба-Туклес считался предком Эдиге и, стало быть, всей ногайской знати. В связи с этим Д. Девиз изучил генеалогические предания ногайских мирз, попытался определить степень соответствия их исторической действительности. В его тексте много ценных замечаний о статусе ногайской столицы Сарайчука (Сарайчика), который представлен в этой работе как сакральный джучидский мемориал; о религиозно-идеологической ситуации в Ногайской Орде и пр.

Особенностям русско-ногайских отношений в контексте общей истории связей Руси и Степи посвящена интересная статья немецкого историка А. Каппелера (Kappeler 1992), к которой мы тоже будем неоднократно обращаться в нашей работе.

Что касается турецкой историографии, то она привлекает рядом разработок, связанных с османской политикой на юге Восточной Европы, в Северном Причерноморье. Назовем исследование А.Н. Курата о крымско-турецком походе на Астрахань в 1569 г. (Kurat 1961), статьи Х. Иналджыка по разным вопросам (Inalcik 1948; Inalcik 1952; Inalcik 1979; Inalcik 1980a; Inalcik 1980b), а также книгу О. Гёкбильгина о Крымском ханстве 1530–1570-х годов (Gökbilgin 1973). Все эти работы лишь косвенно связаны с Ногайской Ордой. Сочинения турецких историков, непосредственно посвященные ей, нам неизвестны.

Подводя итоги историографического очерка, отметим следующее. Благодаря усилиям нескольких поколений ученых скопился обширный материал для анализа и исследований по истории Ногайской Орды. При этом лишь в единичных монографических трудах ногаи выступали как центральный объект изучения. У большинства авторов они являлись лишь фоном для основной темы — истории России, Казанского или Крымского ханства, Турции. А немногие книги, повествующие о собственно ногаях (ногайцах), часто основываются, к сожалению, на устаревших концепциях и весьма скудной Источниковой базе. В целом историографическую ситуацию можно охарактеризовать таким образом: история Ногайской Орды в общих чертах известна, но пока не написана. Попыткой заполнить этот пробел служит наша книга.


Источники о ногаях и Ногайской Орде

Кочевники-ногаи не оставили исторических сочинений. Сохранились отрывочные сведения о бытовании каких-то ногайских хроник в XIX и начале XX в. — «Тарихи ногай» и «Таварихи ногай», т. е. «Ногайская история» и «Ногайские летописи» (Корине 1836, с. 4; Сафаргалиев 1938, с. 13; Сикалиев 1994, с. 46). Однако, насколько нам известно, никто из исследователей никогда их не видел. При неграмотности большинства народа, кочевом образе жизни, отсутствии стационарных культурных центров история передавалась изустно, в виде преданий и эпических сказаний, а также народных генеалогий-шеджере. События жизни степняков отображались ногайскими поэтами, которые проживали при дворах тюркских ханов. Кроме того, из ногайской среды исходила дипломатическая переписка с московским, крымским и османским дворами, отложившаяся в архивах. Она служит ныне основным источником для изучения державы ногаев. Русские и мусульманские соседи пристально наблюдали за ее внутренним состоянием и отражали это состояние в сочинениях, созданных на Руси и в Средней Азии. Перипетии своей миграции к Волге и бои с ногаями на ее берегах отразили в своих хрониках калмыки. Иногда ногай попадали в поле зрения западноевропейских путешественников — купцов и дипломатов, которые знакомили читателей своих донесений и мемуаров с кочевниками Заволжья. Из этих различных элементов складывается источниковая база изучения Ногайской Орды.

Героический эпос тюркских народов. Шеджере
У тюркских народов Поволжья, Западной Сибири, Казахстана и Северного Кавказа существует так называемый ногайский эпический цикл — свод сказаний (дастанов) о богатырях. Их герои объединяются общим наименованием «сорок богатырей», следовательно, этих сказаний некогда насчитывалось, очевидно, несколько десятков, но к настоящему времени их известно гораздо меньше. Ногайский цикл исследован В.М. Жирмунским и А.И.-М. Сикалиевым (Жирмунский 1974; Сикалиев 1994). Его исходным звеном, несомненно, являлся дастан об Эдиге — родоначальнике ногайской аристократии. Сам Эдиге жил во второй половине XIV — начале XV в., т. е. в эпоху Золотой Орды, когда еще не было ни самих ногаев, ни их кочевой империи. Дастан повествует о рождении, детстве и юности героя, его борьбе с золотоордынским ханом Тохтамышем. Здесь же действует сын Эдиге, Нур ад-Дин (Нурадиль, Мурадым и т. п.), который не удостоился «персонального» дастана.

Неизвестно также, чтобы ногайцы, казахи и прочие обитатели евразийских степей слагали предания о следующем поколении потомков Эдиге — Ваккасе б. Нур ад-Дине, Тимуре б. Мансуре и др. Сохранились записи эпических повествований о Мусе б. Ваккасе, внуках Мусы — Мамае и Ураке, бие Ураз-Мухаммеде и некоторых других. Отдельные дастаны посвящены незнатным богатырям. Все эти фольклорные произведения содержат вперемешку реальные и легендарные подробности биографий персонажей. Поэтому доверять им весьма рискованно, и при исследовании ногайской истории возможно использовать их скорее в качестве иллюстраций или косвенных аргументов, дополняющих информацию письменных источников. Лишь излагая самую раннюю историю ногаев, о которой почти не сохранилось сведений в хрониках, мы будем вынуждены оперировать эпическими данными[14]. В некоторых деталях дастаны перекликаются с ногайскими шеджере. Правда, нам известны лишь единичные произведения подобного рода, предположительно происходящие именно из ногайской среды. Это, в частности, рукописная родословная, обнаруженная М.И. Ахметзяновым в Казани и опубликованная им в 1991 г. (Ахметзянов М. 1991а, с. 84). Таких источников было когда-то огромное количество, потому что свою историю знала и передавала из поколения в поколение каждая ногайская семья. Однако записи семейных хроник, возводящих происхождение ногайских фамилий к XIV–XV вв., видимо, не сохранились. Исключение — генеалогия княжеской семьи Юсуповых, чьи предки в середине XVI в. выехали в Россию из Ногайской Орды (см.: Юсупов 18671[15]).

Отдельные отголоски контактов с ногаями содержат шеджере башкир и поволжских татар[16] а также фольклор татар сибирских и астраханских, некоторых народов Средней Азии[17].

Русские источники
Россия — единственная из соседствовавших с Ногайской Ордой стран, где сохранилась обширная дипломатическая переписка с ногаями. Послания от биев и мирз в Москву и ответы им из Москвы, донесения астраханских, терских и прочих воевод по ногайским делам в Посольский приказ и царские распоряжения к воеводам, описания пребывания на Руси ногайских послов и переговоров с ними, наказы (инструкции) русским послам и гонцам за Волгу и их статейные списки (отчеты) составили фонд так называемых Ногайских дел, который служит основным источником при изучении истории ногаев (и для нашего исследования в частности).

Материалы дипломатической переписки и приказного делопроизводства объединялись в хронологическом порядке в посольские книги. Доскональная характеристика и описание этого источника предприняты Н.М. Рогожиным (Обзор 1990; Рогожин 1994). Ныне в фонде «Сношения России с ногайскими татарами» Российского государственного архива древних актов хранятся десять посольских книг по связям России с Ногайской Ордой[18]. Они содержат документы соответственно 1489–1508, 1533–1538, 1548–1549, 1551–1556, 1557–1561, 1561–1564, 1564–1566, 1577–1579, 1579–1581, 1581–1582 гг. Кроме того, в фонде «Боярские и городовые книги» находится еще одна посольская книга без начала и конца за 1576–1577 гг. (БГК, д. 137)[19]. Нетрудно заметить, что образовались значительные лакуны: не уцелели собрания документов за 1509–1532, 1539–1547, 1550, 1567–1575 гг. и после 1582 г.[20]. Периоды 1583–1585 и 1600–1640 гг. (до конца существования Ногайской Орды) восполняются черновыми документами — столбцами, которые служили подготовительным материалом для посольских книг. Столбцы ценны помимо прочего тем, что в них сохранились оригинальные, не отредактированные в Посольском приказе послания и — главное — несколько десятков арабописьменных подлинников ногайских грамот.

Некоторые ногайские посольские книги издавались неоднократно. Первые восемь из них увидели свет в «Продолжении древней российской вивлиофики» (1791–1801) Н.И. Новикова. Публикатор опустил непринципиальные, с его точки зрения, фрагменты текста, заменив их пересказом. Такое пренебрежение объемной и важной информацией существенно снизило ценность данного издания. К тому же оно содержит многочисленные опечатки, описки, неверные прочтения тюркских и русских имен и терминов и даже целых фраз (этим недочетам посвящена специальная работа: Веселовский 19106).

Тем не менее на протяжении почти двухсот лет, до недавнего времени, публикация Новикова, несмотря на малый тираж, служила для исследователей основным источником по ногайской истории. Первая посольская книга была еще раз издана в 1884 г. в «Сборнике Русского исторического общества» под редакцией Г.Ф. Карпова (ПДК, т. 1). Ровно через столетие этот же источник издали М.П. Лукичев и Н.М. Рогожин (Посольская 1984). В 1995 г. в Махачкале вышли три первые книги, подготовленные к печати Н.М. Рогожиным (Посольские 1995). Две последние из перечисленных публикаций отличаются полной и точной передачей текста и наличием справочного аппарата, что существенно облегчает работу с ними. Некоторые столбцы и грамоты из Ногайских дел за 1603–1606 гг. выпущены в свет Н.В. Рождественским в 1918 г., за 1606–1610 гг. — А.М. Гневушевым в 1914 г., за 1610–1613 гг. — С.К. Богоявленским и И.С. Рябининым в 1915 г. (Акты 1914; Акты 1915; Акты 1918)[21].

Хронологические пропуски в ногайских книгах иногда удается в некоторой степени восполнить материалами книг крымских, которые начинаются с 1474 г. (КК). Период существования Ногайской Орды отражают документы, содержащиеся в первых двадцати четырех из них. Отношения с Крымом Посольский приказ фиксировал гораздо тщательнее, чем контакты с ногаями[22]. А поскольку история Крымского ханства была довольно тесно связана с Ногайской Ордой, то источники из фонда «Сношения России с Крымом» являются необходимыми для нашей темы. До сих пор полностью опубликованы только пять книг; они охватывают отрезок 1474–1519 гг. (ПДК). Изданы и отдельные более поздние документы фонда — главным образом статейные списки из других крымских посольских книг; они тоже весьма полезны для изучения ногайской истории.

Ценную, хотя и в меньшем объеме информацию предоставляют турецкие посольские книги (ТД). Уникальны данные самой первой из них (1512–1564) об одном из «темных» периодов истории Ногайской Орды — династической смуте 1510–1520-х годов. Тем более что эта эпоха не отражена в ногайских книгах и очень фрагментарно представлена в крымских. Большие фрагменты первой посольской книги по связям с Турцией издавались Г.Ф. Карповым, Д.Ф. Кобеко и Г.Ф. Штендманом в «Сборнике Русского исторического общества» и Б.И. Дунаевым в качестве приложения к его монографии о Максиме Греке (Дунаев 1916; ПДК, т. 2). Были опубликованы также статейные списки из других турецких книг.

С конца первой четверти XVII в. в ногайской истории все более проявляется калмыцкий фактор. Под ударами калмыков ногаи отступали на запад, и в конце концов основная их масса перебралась на правобережье Волги. Смена степных гегемонов проявилась, в частности, в «переквалификации» воеводских отписок (донесений). Если во второй половине XVI — первой трети XVII в. рапорты астраханских наместников подшивались в «ногайские столбцы» и затем переписывались в ногайские же посольские книги, то с середины 1630-х годов они стали числиться уже в Калмыцких делах (КД). Правда, сохранившиеся посольские книги по связям с Калмыцким ханством начинаются с 1672 г., но материалы за предыдущие десятилетия отложились в столбцах.

События, связанные с ногаями XVII в. (т. е. при распаде и после распада их Орды), отражены в фондах РГАДА: ф. 111 «Донские дела»; ф. 112 «Дела едисанских, ембулуцких, едичкульских и буджацких татар»; ф. 121 «Кумыцкие и тарковские дела»; ф. 131 «Татарские дела». Судьбе ногайских переселенцев в России посвящен обширный массив документов в фондах: 27 «Приказ тайных дел», 141 «Приказные дела старых лет», 210 «Разрядный приказ», 1290 «Юсуповы»[23].

Разнообразная информация о состоянии ногайского общества XVIII–XIX вв. (в котором уцелели средневековые черты), а также первые попытки описания истории ногайцев — на страницах канцелярских отчетов и справок — находятся в фондах Российского государственного военно-исторического архива: ф. 1 «Канцелярия Военного министерства»; ф. 20 «Воинская экспедиция Военной коллегии»; ф. 52 «Г.А. Потемкин-Таврический»; ф. 400 «Главный штаб»; ф. 405 «Департамент военных поселений»; ф. 414 «Статистические сведения о Российской империи»; ф. 482 «Кавказские войны»; ф. 846 «Каталог Военно-учетного архива и описи фондов» и др.

Ногайская тематика эпизодически возникала при дипломатических контактах России с зарубежными странами, особенно восточными — Ираном (РГАДА, ф. 77 «Сношения России с Персией»), Бухарским ханством (ф. 109 «Сношения России с Бухарой»), Хивинским ханством (ф. 134 «Сношения России с Хивой»), казахами (ф. 122 «Киргиз-кайсацкие дела»). Опубликованы основные документы XVI–XVII вв., касающиеся связей России с Ираном, а также с Литвой и Польшей (ПДП; ПДПЛ). Изданы некоторые наказы и статейные списки послов в эти государства (данные по интересующим нас сюжетам мы обнаружили в следующих: Записки 1988; Наказ 1851; Наказ 1897; Посольство 1887; Посольство 1928; Путешествия 1954; Савелов 1906; Сергеев А. 1913; Статейный 1891; Статейный 1892; Статейный 1896; Статейный 1970; Статейный 1995).

Важные сведения об участии заволжских кочевников во внешнеполитических и военных акциях русского правительства XVI в. и о вхождении их в среду русской знати в XVII в. дают Разряды — записи о военной и придворной службе, назначениях, наградах и взысканиях. Некоторая часть Разрядных книг издана и использована в настоящей монографии (Дополнения 1882; Дополнения 1883; Разрядная 1966; Разрядная 1975; Разрядная 1978; Разрядная 1982), большинство же пока остаются неопубликованными.

К числу основных русских источников по Ногайской Орде относятся летописи. Данные о ногаях и их державе удалось обнаружить в трех с половиной десятках хроник. Зачастую там изложена официальная точка зрения на внешнюю политику и вместе с тем имеются важные сведения о сопредельных владениях[24].

Вопросы русско-ногайских отношений, противостояния ногайским набегам, обороны юго-восточных рубежей Московского государства и в целом расселения и истории ногаев могут быть освещены только с учетом всего огромного комплекса источников, созданных в России на протяжении XVI–XVII вв. Нам едва ли удалось охватить хотя бы малую часть таких памятников, тем более что в большинстве из них упоминания о ногаях эпизодичны и случайны. Но мы попытались привлечь максимум более или менее значительных для нашей темы материалов (см. список источников и литературы в конце книги).

Старые связи славянского и тюркского населения Евразии отображены в фольклоре донских и яицких казаков, которые издавна общались с кочевыми соседями. Казачьи легенды и предания являются яркой иллюстрацией к отдельным событиям ногайской истории, известным по письменным источникам.

Мусульманские источники
Этнополитическая общность ногаев сформировалась во второй половине XV в. в окружении исламизирующихся тюркских народов Дешт-и Кипчака, по соседству с мусульманскими владениями Средней Азии и Поволжья и иногда в борьбе с ними. Держава ногаев вступала в активные отношения с узбекскими ханствами Хорезма и Мавераннахра (междуречья Амударьи и Сырдарьи), с казахами, Крымом, Казанью, Турцией. Источники, которые создавались на территории этих стран, отразили многочисленные аспекты как внутренней истории ногаев, так и их внешней политики. Ногайская Орда образовалась на развалинах Золотой Орды и представляла собой один из ее «осколков». Поэтому восточные источники, отразившие события последнего столетия существования империи Джучидов, могут помочь при выяснении обстоятельств появления в заволжских степях ногаев и их правящего эля — мангытов, биографии родоначальника ногайской знати Эдиге.

Традиционно одним из высших достижений мусульманской средневековой историографии считается «Джами ат-таварих» (Сборник летописей) иранского государственного деятеля и писателя Рашид ад-Дина Фазлаллаха ибн Абу-л-Хайра Хамадани (1247–1318). Этот труд, написанный по поручению монгольского ильхана Газана, был закончен в 1310–11 г. В первом томе «Сборника» — «Тарих-и Газани» (История Газана) содержатся данные о монгольских и тюркских племенах, описание жизни Чингисхана, царствования его преемников в улусах, в том числе в Дешт-и Кипчаке. Автор использовал устные рассказы монголов, официальную хронику Монгольской империи «Алтай дэбтэр», сочинения хронистов-предшественников, в частности Ала ад-Дина Джувейни. «История Газана» давно введена в научный оборот и много раз издавалась, в том числе и на русском языке. Она рассказывает о событиях до 1303–04 г. Поэтому понятно, что о ногаях там ничего не сказано. Однако Рашид ад-Дин немало места отвел монголам-мангутам, которые дали имя мангытскому элю, показал их отношения с Чингисханом, их место в генеалогии монгольских племен, в иерархической структуре империи (Рашид ад-Дин 1952а; Рашид ад-Дин 19526).

Предыстория и история собственно ногаев отображена в письменных памятниках, созданных не ранее последней четверти XV в. Из арабских хронистов подробнее прочих рассказал о жизненном пути и обстоятельствах кончины Эдиге Шихаб ад-Дин Ахмед б. Мухаммед б. Арабшах (1388–1450), обычно именуемый Ибн Арабшахом. Его сочинение «Аджаиб ал-макдур фи ахбар Тимур» (Чудеса предопределения в сведениях о Тимуре), как явствует из названия, посвящено прежде всего жизнеописанию знаменитого чагатайского[25] эмира. Поскольку Тимур в 1370-х годах приютил при своем дворе Эдиге, то арабский историк счел уместным поведать об отношениях последнего с золотоордынским ханом Тохтамышем, его бегстве в Мавераннахр, возвращении в Дешт-и Кипчак, обретении верховной власти в Золотой Орде и утрате ее. Это произведение Ибн Арабшаха публиковалось в оригинале четырежды — в Лейдене, Лейвардене, Калькутте и Каире (на каирское издание мы опирались в нашей работе: Ибн Арабшах 1887) — и несколько раз в переводах: в Лейвардене (латинский), Стамбуле (турецкий), Лондоне и Лахоре (английский). В 1884 г. В.Г. Тизенгаузен перевел на русский язык фрагменты «Аджаиб ал-макдур», касающиеся Золотой Орды (СМИЗО, с. 456–474).

Некоторые подробности биографии мангытского беклербека содержатся также в трудах арабских — по большей части египетских — хронистов: Бадр ад-Дина Махмуда б. Ахмеда ал-Айни (1361–1451) «Акд ал-джаман» (Связки жемчуга), Шихаб ад-Дина Абу-л-Фазла Ахмеда б. Али б. Хаджара ал-Аскалани (1372–1449) «Китаб анба ал-гамр биабна ал-амр» (Извещение неразумных о детях века), Абу Мухаммеда Мустафы б. Хасана ал-Дженнаби (ум. в 1590–91 г.) «Тухфат ал-ариб ва хадийат ал-адиб» (Подарок умного и приношение образованного), Абу-л-Аббаса Ахмеда Таки ад-Дина ал-Макризи (1364–65–1441–42) «Китаб ас-сулук ли-марифат дувал ал-мулук» (Книга путей для познания царских династий), Шамc ад-Дина Сахави, продолжавшего многотомную «Тарих дувал ал-ислам» (История мусульманских государств) Шамc ад-Дина Димашки. Все они выборочно изданы в «Сборнике материалов, относящихся к истории Золотой Орды» В.Г. Тизенгаузена.

Особняком от этой группы придворных историографов стоит марокканский путешественник Шамc ад-Дин Абу Абдаллах Мухаммед б. Баттута (1304–1377). Во время своих странствий в 1332–1333 гг. он побывал в Золотой Орде и оставил первое из известных в средневековой литературе упоминаний города Сарайчука на Яте— будущей ногайской столицы, а также описание торгового пути из Сарайчука через дештские степи в Хорезм. Воспоминания Ибн Баттуты о путевых впечатлениях были записаны в 1355 г. и озаглавлены литературным обработчиком «Тухфат ан-нуззар фи гараиб ал-амсар ва аджаиб ал-асфар» (Подарок созерцающим о диковинах городов и чудесах путешествий). Из множества изданий этого сочинения мы предпочли четырехтомное петербургское — с арабским текстом и французским переводом (Ibn Batoutah 1874).

Арабский мир находился на периферии интересующих нас событий. Более полно они отражались в среднеазиатской исторической литературе. В 1401–02 г. престарелый Тимур поручил хронисту Низам ад-Дину Абд ал-Васи Шами (ум. в 1431 г.) изложить историю своего правления. На основании официальных хроник и, вероятно, рассказов очевидцев вскоре была составлена на фарси «Зафар-наме» (Книга побед). Это было первое полное описание всей деятельности грозного завоевателя. Среди прочих сюжетов Шами затронул отношения Тимура с Эдиге, а также отношения последнего с джучидскими правителями. Полный текст книги опубликован на языке оригинала в Праге и привлечен нами для выяснения ранней истории мангытского эля (Sami 1937).

На сочинение Шами во многом опирался Шараф ад-Дин Али Йазди, состоявший на службе у правителя области Фарс Ибрагима б. Шахруха б. Тимура. Свой труд он тоже назвал «Зафар-наме». Йазди привел уникальные данные о карьере членов семьи Эдиге при ханах Улуса Джучи, в частности о беклербекстве его брата Исы, об обретении мангытами приоритетного положения при сарайском дворе во времена Тохтамыша. Персидский текст издан в Ташкенте А. Урунбаевым (Йазди 1972). Таким же придворным историком (но у других государей — Шахруха б. Тимура и правнука Тимура, Абу Саида) и также использовавшим книгу Шами и его последователей был Камал ад-Дин Абд ар-Раззак б. Джамал ад-Дин Исхак Самарканди (1413–1482). В «Матла-и садайн ва маджма-и бахрайн» (Место восхода двух счастливых созвездий и слияния двух морей) он привел интересные данные об отце Эдиге, о борьбе Эдиге с Шахрухом за Хорезм и о последующих мирных отношениях между ними. Эта книга опубликована в узбекском переводе А. Урунбаева (Самарканди 1969).

На службе у Тимуридов, затем у Сефевидов и Великих Моголов состоял историк Гияс ад-Дин б. Хумам ад-Дин ал-Хусейни Хондемир (1475 — ок. 1536), внук и ученик знаменитого персидского историка Мирхонда. В отличие от предыдущих авторов, он в «Хабиб ас-сийар» (Друг жизнеописаний) отобразил события второй половины XV в., в том числе политические контакты между узбекским царевичем Мухаммедом Шейбани, будущим завоевателем Мавераннахра, и правнуком Эдиге, могущественным главой мангытов Мусой. «Хабиб ас-сийар» многократно печатался на родине Хондемира, в Иране, и мы взяли для работы седьмое, четырехтомное издание (Хондемир 1954).

Правителю Фарса Искандеру б. Омар-Шейху б. Тимуру посвятил «Мунтахаб ат-таварих-и Муини» (Муиновское сокращение историй) персидский автор второй половины XIV — первой половины XV в. Муин ад-Дин Натанзи. Это сочинение известно в двух редакциях. Одна из них изложена в рукописи, хранящейся в Парижской национальной библиотеке. Ее опубликовал в Тегеране в 1957 Ж. Обен (Натанзи 1957). Натанзи рассказывает о мангытах в восточном Дешт-и Кипчаке, о героической гибели Едигеева отца, о владычестве Эдиге при марионеточных ханах Золотой Орды.

Сочинения Шами, Йазди, Самарканди и Натанзи относятся к так называемому тимуридскому кругу источников. Косвенно связана с этим кругом ранняя историография государства Великих Моголов, основанного Тимуридом Захир ад-Дином Мухаммедом Бабуром (1483–1530). Сам создатель Могольской империи обладал литературным дарованием, одним из проявлений которого стала книга «Бабур-наме» (Записки Бабура), написанная на староузбекском языке (чагатайском тюрки). Там приводится характеристика Казахского ханства времен царствования Касима (начало XVI в.), который временно захватил все ногайские кочевья к востоку от Волги; есть упоминание о мангытах в составе узбекской армии Мухаммеда Шейбани, вытеснившего Бабура из Мавераннахра. «Бабур-наме» в русском переводе М.А. Салье издавалось в Ташкенте в 1958 и 1993 гг. (Бабур 1993).

В государстве Великих Моголов (а до этого в Кашгаре) жил администратор и военачальник Мухаммед-Хайдар б. Мухаммед-Хусейн-гурган Дуглат (1499–1500–1551). В 1540-х годах он закончил «Тарих-и Рашиди» (Историю Рашида, т. е. Абд ар-Рашида б. Султан-Саида — правителя, которому посвящалось сочинение) на фарси. Мухаммед-Хайдар привел данные о казахско-ногайских отношениях в 1520-х годах, о войне 1522 г. между казахами и ногаями, о сокрушительном разгроме казахов, об откочевке их на юго-восток. Историки обычно используют квалифицированный, хотя и несколько сокращенный английский перевод Н. Элайаса (Haidar 1895).

К северу от державы Тимуридов в XV в. располагались кочевья Синей Орды Улуса Джучи, объединенные ханом Абу-л-Хайром в так называемое государство кочевых узбеков. Его историография представлена хроникой «Тарих-и Абу-л-Хайр-хани» (История Абу-л-Хайр-хана), написанной в 1540-х годах секретарем сына и внука Абу-л-Хайра, Масудом б. Османом Кухистани. Большая часть книги является компиляцией из трудов других авторов, но заключение оригинально и включает в себя известия о правлении Гази б. Эдиге в Мангытском юрте, о союзе между внуком Эдиге, Ваккасом, и Абу-л-Хайром. Данный источник изучался С.К. Ибрагимовым, который и перевел наиболее ценные фрагменты из него (Кухистани 1969). Сведения Кухистани о конфликте Гази с Джумадук-ханом во многом повторяет Кипчакхан Ходжамкули-бек (род. в 1107/1695–96 г.) в своей «Тарих-и Кипчаки» (История Кипчака), написанной на фарси в 1722 г. (МИКХ, с. 389–397).

Внук Абу-л-Хайра Мухаммед Шейбани вытеснил Тимуридов из Средней Азии и в начале XVI в. завоевал Мавераннахр. Там воцарились узбекские ханы и начала создаваться литература, которая постепенно составила шейбанидский круг источников. Главным ее произведением считается анонимный труд «Таварих-и гузида-йи нусрат-наме» (Избранные истории из Книги побед), иногда приписываемый самому Шейбани-хану (1451–1510). Известно, что этот государь был не чужд сочинительства, и нет ничего невероятного в том, что он сам взялся за собственное жизнеописание. Сочинение «Таварих-и гузида» послужило образцом для шейбанидской историографии как по содержанию, так и по композиции. Его неназванный автор показывает воцарение Абу-л-Хайра и участие в этом предводителя мангытов Ваккаса; сотрудничество и разрыв между ними; борьбу мангытских лидеров против потомков Абу-л-Хайра и казахов; намечавшийся, но несостоявшийся союз Мусы б. Ваккаса с молодым Мухаммедом Шейбани. Сокращенная версия источника была опубликована на тюрки Н.И. Березиным в 1849 г., факсимиле — А.М.  Акрамовым в 1967 г., фрагменты переведены В.П. Юдиным (Березин 1849; МИКХ, с. 16–43; Таварих 1967).

Те же сюжеты отражены в трудах Камал ад-Дина Шир-Али Бинаи (1453–1512) «Фатухат-наме» (Книга о победах) и «Шейбани-наме» (Книга о Шейбани), стихотворном трактате Моллы Шади (годы рождения и смерти неизвестны) «Фатх-наме» (Книга победы) (Бинаи 1969; Шади 1969). Более поздние события начала XVI в., связанные с ногаями, упоминаются в «Зубдат ал-асар» (Сливки летописей) Абдаллаха б. Мухаммеда б. Али Насраллахи (первая половина XVI в.) (Бартольд 1973; Насраллахи 1969).

Богослов и путешественник Фазлаллах б. Рузбихан Исфахани (1457 — ок. 1530) в 1509 г. создал на фарси «Михман-наме-йи Бухара» (Записки бухарского гостя). Там он затронул тему статуса эля мангытов в Дешт-и Кипчаке XV в., а также порядка кочеваний от Волги к Сырдарье, летовок и зимовок в восточном Деште. Перевод сочинения издан В.П. Джалиловой (Исфахани 1976).

Отголоски древних преданий и не дошедших до нас хроник звучат в сочинении придворного шейбанидского историка XVI в. Утемиш-Хаджи б. Мауланы Мухаммеда Дости «Тарих-и Дост-султан» (История Дост-султана) 1550 г. Оно было переведено В.П. Юдиным и посмертно опубликовано в Алма-Ате под названием «Чингиз-наме» (такое заглавие значится в его дефектной ташкентской рукописи) вместе с факсимиле и транскрипцией чагатайского текста (Утемиш-Хаджи 1992). Единственная полная рукопись находилась в личной библиотеке турецкого историка А.З.В. Тогана (Firdaws 1999, р. XIII). Утемиш-Хаджи приводит данные, позволяющие судить о существовании города Сарайчука уже в середине XIII в., о репутации Эдиге в Дешт-и Кипчаке как святого и мудреца, о формировании культа Баба-Туклеса — одного из легендарных предков Эдиге.

В середине 1580-х — начале 1590-х годов Хафиз-и Таныш б. Мир-Мухаммед Бухари составил обширную «Шараф-наме-йи шахи» (Книга шахской славы), посвященную бухарскому хану Абдулле и описывающую его жизнь подробнейшим образом — по годам, месяцам и дням. Нас интересуют в ней данные о косвенном участии ногаев (мангытов) в среднеазиатских междоусобных войнах последней четверти XVI в. «Книга шахской славы» переведена и частично опубликована М.А. Салахетдиновой. Вышли два тома. Издание не закончено (Хафиз-и Таныш 1989).

К династии Шейбанидов[26] принадлежал хивинский хан и историк Абу-л-Гази Бахадур б. Араб-Мухаммед (1603–1664). Известны два его крупных сочинения — «Шаджара-йи тюрк» (Родословная тюрок) и «Шаджара-йи таракима» (Родословная туркмен), написанные в 1659–1664 гг. Первое рассказывает, в частности, о мангутах в Монголии, во многом повторяя Рашид ад-Дина; приводится информация о происхождении Эдиге, его службе у золотоордынских ханов — Тохтамыша и Тимур-Кутлуга; уникальными являются известия о борьбе Мусы б. Ваккаса за власть в Дешт-и Кипчаке в середине XV в. и о набегах ногаев (мангытов) на Мангышлак в конце XVI в. Второе включает краткие сведения о родо-племенной принадлежности Эдиге, о формировании этнической карты Дешт-и Кипчака после монгольского завоевания, о переходе владычества там поочередно к Джучидам, ногаям, калмыкам. «Шаджара-йи тюрк» опубликована на тюркй и во французском переводе П.И. Демезоном (мы опирались на это издание: About Ghazi 1871), в русском переводе — Г.С. Саблуковым (Абу-л-Гази 1906), «Шаджара-йи таракима» — в русском переводе А.Н. Кононовым (Кононов 1958).

Наряду с трудами Абу-л-Гази Бахадур-хана к так называемым хивинским хроникам относится «Фирдаус ал-икбал» (Райский сад счастья), составленный тоже на тюркском языке Шир-Мухаммедом б. Аваз-бий-мирабом Мунисом (ум. в 1829 г.) и законченный его племянником Мухаммед-Риза-мирабом б. Эр-Нияз-беком Агахи (1809–1874). Мы можем почерпнуть отсюда сведения об участии Мусы-бия в борьбе за власть в Дешт-и Кипчаке и о связях ногаев с Хивой во время тамошних междоусобиц XVII в. (Мунис 1969; Firdaws 1999).

Бухарская династия Аштарханидов, сменившая в конце XVI в. Шейбанидов, тут же обзавелась собственной историографией. Из источников аштарханидского круга привлекает внимание книга «Бахр ал-асрар фи манакиб ал-ахйар» (Море тайн относительно доблестей благородных) путешественника и писателя Махмуда б. Эмир-Вали (ум. в середине XVII в.), созданная в 1634–1640 гг. по поручению одного из ханов. Во многом следуя шейбанидским хроникам, автор рассказывает об участии мангытов в усобицах после смерти Абу-л-Хайра и раскрывает роль в этих коллизиях бия Мусы б. Ваккаса (перевод фрагментов см.: Бартольд 1964в, с. 390–399; Махмуд ибн Вали 1969).

В разное время в разных областях Средней Азии жили и творили историки, не принадлежавшие ни к одной из названных выше школ. Одним из таковых был Сайф ад-Дин Шах-Аббас Ахсикенти, живший в первой половине XVI в. в Фергане. Перу его и его сына Нур (Науруз) — Мухаммеда принадлежит тюркоязычное жизнеописание ферганских шейхов «Маджму ат-таварих» (Собрание историй). Оно включает много легендарных сюжетов, поэтому пользоваться этим сочинением следует с предельной осторожностью. Подобной баснословностью страдают сведения Ахсикенти о коалиции ордынского хана Фулада, мирз Ямгурчи и Кейкобада против богатыря Манаса (эти лица жили в разное время, а Манас, очевидно, вообще не исторический персонаж). Тем не менее источник интересен упоминанием некоторых деталей, в том числе таинственного Кейкобада — сына Эдиге, послужившего позднее эпонимом титула военачальника левого крыла в Ногайской Орде. Факсимиле «Маджму ат-таварих» опубликовано А.Т. Тагирджановым (Ахсикенти 1960).

Средневековая историография татарских ханств Поволжья и Сибири почти не сохранилась. К ней может быть отнесено лишь несколько произведений, наиболее значительное из которых — «Джами ат-таварих» (Сборник летописей) Кадыр Али-бека б. Хошум-бека Джалаира. Сначала он состоял на службе у сибирского хана Кучума, затем был взят в плен русскими и в конце концов обосновался в Касимовском царстве. При дворе касимовского хана Ураз-Мухаммеда в 1602 г. Кадыр Али-бек и написал свою книгу. «Джами ат-таварих» состоит из сокращенного пересказа одноименного труда Рашид ад-Дина и оригинальной части, включающей несколько глав («дастанов»). Хроника ценна тем, что доносит местную, татарско-ногайскую версию относительно недавних событий в Дешт-и Кипчаке XV–XVI вв. В частности, автор приводит хронологию правлений ногайских биев до Исмаила; описывает отношения Эдиге, его сына Мансура и внука Ваккаса с ханами; передает обстоятельства гибели Эдиге. Сочинение подробно изучено и проанализировано М.А. Усмановым (Усманов М. 1972). Татарский текст издан И.Н. Березиным (Кадыр Али-бек 1854).

Из-под пера татарского анонима вышла недатированная рукопись «Хасса айн» (Источник знатных лиц), обнаруженная Н.Ф. Катановым в Тобольском губернском музее (Катанов 1903). Там говорится, помимо прочего, о проживании ногаев в XV в. на Иртыше и об обращении их в ислам.

На другом краю Дешт-и Кипчака располагался Крымский юрт. Его правители-Гиреи имели сложные, часто враждебные отношения с Ногайской Ордой. Формально она не граничила с их государством, но порой вступала в военные конфликты или же, напротив, пыталась наладить сотрудничество. Писатели, работавшие в Бахчисарае, конечно, обращали внимание на восточных кочевников, но, как правило, только в связи с историей своей страны. Исторических сочинений, созданных в Крымском ханстве, известно не много. Важнейшее из них — «Тарих-и Сахиб-Гирей-хан» (История Сахиб-Гирей-хана). Оно составлено в 1550-х годах придворным историком этого монарха Мухаммедом Нидаи Кайсуни-заде по прозвищу Реммал-Ходжа. К ногаям имеет касательство описание борьбы мангытского Баки-бека с Гиреями, статуса и расселения мангытов в крымских владениях в первой половине XVI в., разгрома Сахиб-Гиреем ногайской конницы у Перекопа. В нашей работе использована публикация О. Гёкбильгина, содержащая текст на тюркском языке и французский перевод (Tarih 1973).

В середине XVII в. Абдулла Челеби Ризван Паша-заде написал «Таварих-и Дешт-и Кипчак» (Летописи Дешт-и Кипчака), представляющие собой краткую хронику правления крымских ханов до 1637 г. Для истории Ногайской Орды здесь интересны упоминания о войне Мухаммед-Гирея I с нею 1523 г., о ногаях на Северном Кавказе в 1630-х годах. «Таварих-и Дешт-и Кипчак» изучались А. Зайончковским и были изданы им в Варшаве с французским переводом (Зайончковский 1969; Zajączkowsky 1966).

Приблизительно в середине XVIII в. крымский историк Саид-Мухаммед Риза создал «Ас-саб ас-сийар фи ахбар-и мулук-и татар» (Семь планет в известиях о татарских царях) — описание царствования семи ханов с 1445 по 1745 г. Здесь также рассказывается о проблемах, которые более всего волновали знать полуострова в связи с ногаями (расселение и статус мангытов в Юрте, события 1523 г., убийство хана Ислам-Гирея I Баки-беком, политика Сахиб-Гирея по седентаризации кочевников, пришедших в его владения из-за Волги) (Риза 1832; Précis 1833).

Крымская дипломатическая переписка с Москвой сохранилась, как и ногайская, в значительном объеме. Помимо огромного числа уцелевших грамот, хранящихся ныне в фонде «Сношения России с Крымом» РГАДА, несколько десятков подобных документов были изданы на тюрки В.В. Вельяминовым-Зерновым (Материалы 18646).

Из произведений османской средневековой историографии отметим «Сеяхат-наме» (Книгу путешествия) Эвлии Челеби б. Дервиша Мухаммеда Зилли (1611–1679 или 1683), который в течение 1640–1666 гг. семь раз посещал территории Молдавии, Украины, Крыма, Северного Кавказа и Поволжья. Он описывает буджакских и кубанских ногаев, расселение их среди горских народов, образ жизни и отношения с соседними владетелями, в том числе с калмыцкими. Записки Эвлии Челеби изданы на языке оригинала в Стамбуле в 1897–1938 гг. В русском переводе они частично опубликованы под редакцией А.Д. Желтякова (Эвлия 1961; Эвлия 1979).

Середина XVII в., когда странствовал Эвлия Челеби, — это время непосредственного контакта ногайских улусов с османскими властями, поэтому они и привлекли внимание любознательного турка. Но до той поры Порту почти не интересовал заволжский Дешт. Одно из немногих упоминаний о событиях ногайской истории — рассказ о борьбе Эдиге с сыном Тохтамыша, Кадыр-Берди, помещенный в анонимной компиляции конца XVIII в. «Девлет-и алиййе иле Русйа девлети, Кырым хаккында баз малумат мюхимме ве тахрират ресмийени хави маджмуа» (Сборник некоторых важных известий и официальных документов касательно Турции, России и Крыма), изданной В.Д. Смирновым (Девлет-и алиййе 1881). Слабая заинтересованность османского правительства в ногайских делах заметна и в материалах султанской канцелярии, хранящихся в собрании дипломатических документов «Мюхимме дефтерлери» стамбульского архива Башвекалет. В целом ногайский вопрос был передоверен Портой Бахчисараю. Турки же вспоминали о ногаях лишь изредка — в связи с организацией двух походов на Астрахань во второй половине XVI в., крымскими событиями и переселением кочевников на запад, в Буджак. Большинство этих документов введено в научный оборот А.Н. Куратом (Kurat 1940), а также А. Беннигсеном, его сотрудниками и учениками (Bennigsen 1967; Bennigsen, Berindei 1980; Bennigsen, Lemercier-Quelquejay 1972; Bennigsen, Lemercier-Quelquejay 1973; Bennigsen, Lemercier-Quelquejay 1976; Bennigsen, Veinstein 1980; Berindei 1972; Carrere d'Encausse 1970; Le khanate 1978; Lemercier-Quelquejay 1969; Lemercier-Quelquejay 1971)[27].

Монгольские и калмыцкие источники
Монгольские хроники — анонимная «Монгол-ун нигуча тобчиан» (Тайная история монголов, ок. 1240 г.) и «Эртэню хадун ундюсюлегсен тёрю-есуну жокиял тобчилан хуриягсан алтан тобчи кэмэкю орошибай» (Сочинение под названием Золотой свод, содержащее краткую историю правления, основанного древними ханами), или просто «Алтан тобчи» (Золотой свод, середина XVII в.), Лубсан Данзана — для нашей темы имеют скорее косвенное, иллюстративное значение (Сокровенное 1990; Erten-ü 1937). Мы можем почерпнуть из них легендарные версии происхождения монголов-мангутов и сведения об участии их в политических событиях конца XII — начала XIII в. на территории Монголии.

Гораздо большую ценность имеют источники, созданные калмыками — подразделением западных монголов-ойратов, переселившимся в Поволжье в первой половине XVII в. Хроники, сочиненные в ставках ханов и нойонов, описывали, в частности, занятие калмыками степей Волго-Яицкого междуречья, вытеснение оттуда и частичное подчинение ногаев — прежних властителей этой территории. Исходным моментом пребывания калмыков на их новой родине историки считали выход на Волгу и разгром на ее берегах ногаев в 1628 г. Примерно в одинаковом ключе и даже в сходных выражениях показаны эти события в таких произведениях, как «Ойрад улус эртэ болуксан хагучидун тобчи тэгюкэ» (Краткая история ханов о том, как в прошлом образовалось ойратское государство) Габан Шараба 1739 г., «Хошууд нойон Батур Убаши Тюмэни тююрбиксэн дербен ойридийн тююхэ» (Сказание о дурбон-ойратак, составленное хошуутским нойоном Батур-Убуши-Тюменем) 1819 г. и анонимное «Халимак хаадийн туужиги хураажи бичиксэн тобчи орушибай» (Сокращенное изложение истории калмыцких ханов), очевидно, XVIII в. (Батур-Убуши-Тюмен 1969; Габан-Шараб 1969; История 1969).

Западноевропейские источники
Средневековые наблюдатели из европейских стран тоже не посвятили ногаям ни одного специального сочинения. Этот народ и его кочевая империя оставались на периферии внимания западных современников. Они вспоминали и писали о ногаях главным образом в связи с Россией или же по ходу описания маршрута путешествия, если случалось проезжать через степи. По достоверности и полноте информации источники, вышедшие из-под пера европейцев, делятся на путевые записки и воспоминания людей, лично посетивших татарские ханства; мемуары тех, кто побывал в России в составе посольств или торговых миссий; сочинения иностранцев на русской службе; наконец, работы авторов, никогда не ездивших ни в Россию, ни в Дешт и получавших информацию из вторых рук.

В 1394 г. в турецкий плен попал баварский солдат Иоганн Шильтбергер (1380 — не ранее 1438). В течение последующих тридцати трех лет он вместе со своими хозяевами побывал во многих странах, в том числе в Золотой Орде, а в 1427 г. бежал на родину, где описал свои странствия. Этническая общность ногаев в ту пору еще не сформировалась, но Шильтбергер оставил ценные данные (переданные с чужих слов) о статусе Эдиге в державе Джучидов первых десятилетий XV в., о его походе в Сибирь и поставлении там марионеточного хана Чекре (Шильтбергер 1984).

О карьере и могуществе Эдиге слышал и другой европеец — Руи Гонсалес де Клавихо (ум. в 1412 г.), посол кастильского короля Генриха III к Тимуру в 1403–1406 гг. Находясь в Самарканде, он узнал о союзе мангытского вельможи с владыкой Мавераннахра и их позднейшем разрыве. Клавихо дает краткую, но яркую характеристику военной мощи Золотой Орды под началом Эдиге и не оставляет сомнений в ведущей роли последнего в царстве Джучидов того времени (Клавихо 1990)[28].

Поколение сыновей Эдиге застал венецианский дипломат Иосафат Барбаро (1413–1494), который в 1436 г. посетил город Тану на Дону и в 1473–1479 гг. — Персию. В конце 1480-х — начале 1490-х годов он изложил подробности своих странствий в книге «Quivi comenciano le cose vedulte et aldite per mi, Iosapath Barbaro, citadin de Venetia, in do viazi che io hoffatti — uno ala Tana et uno in Persia», обычно сокращенно называемой «Путешествие в Тану и Персию». Барбаро лично встречался с Наурузом б. Эдиге — беклербеком золотоордынского хана Кучук-Мухаммеда, а также слышал бытовавшие в степях воспоминания об Эдиге как о могущественном соправителе государей и инициаторе массовой исламизации кочевников (Барбаро 1971). Другой венецианский посланник в Персию (1474–1477), Амброджо Контарини (ум. в 1499 г.), в своем труде «Questo е ei Viazo di misier Ambrosio Contarin, ambassador de la Illustrissima Signoria de Venesia al signa Usuncassam, re de Persia» (сокращается обычно до «Путешествия в Персию») уделил заволжским кочевникам гораздо меньше места. Для нашей темы важны его указания на «диких татар», что живут к востоку от Волги, и на характер их отношений с Астраханью (Контарини 1971).

Следующим достойным упоминания западным эмиссаром был Мартин Броневский (ум. в начале XVII в.), направленный в 1578 г. польским королем Стефаном Баторием в Крым к хану Мухаммед-Гирею II. Броневский прожил в Крымском юрте более девяти месяцев и по возвращении описал свои впечатления о тамошних делах («Tartariae Descriptio», Описание Татарии). В частности, он показал роль ногаев в крымских династических распрях XVI в. и характер отношений Бахчисарая с Ногайской Ордой (Броневский 1867).

Монах-доминиканец Жан де Люк (Джованни Лукка)[29] в середине 1620-х годов объехал крымское Причерноморье, Северный Кавказ и Закавказье. В повествовании о своем путешествии (оригинальное название неизвестно, подлинник утерян) он показал расселение, занятия и образ жизни ногаев, подчинявшихся Гиреям, а также буджакцев (Люк 1879). Коллега де Люка по ордену Эмиддио Дортелли д'Асколи в тот же период наблюдал жизнь Крыма изнутри, так как более чем на десятилетие осел там. По возращении в Италию, на основании личных наблюдений и расспросов, в 1634 г. он составил «Descriptione del Mar Negro e della Tartaria» (Описание Черного моря и Татарии), где поделился сведениями о мятеже мангытского лидера Хантимура против бахчисарайских монархов и вообще о политической роли ногаев в ханстве, отобразил их этнографические особенности.

Приблизительно в то время, когда д'Асколи покинул Причерноморье, туда явился французский инженер Гильом де Боплан (ок. 1600–1673), нанятый польским правительством для возведения крепостей на Южной Украине. Он занимался делами фортификации восемнадцать лет (1630–1648) по поручению своего патрона, короля Сигизмунда III, вернулся во Францию и приступил к «Description d'Ukraine» (Описание Украины). Во время жизни в степях Боплан сталкивался в основном с ногаями Буджака и отвел им немало страниц в своем труде. «Описание Украины» является одним из основных источников для изучения занятий, экономики, общественных отношений у этой части большого ногайского мира; кроме того, автор высказал наблюдения о статусе ногайской знати в Крымском ханстве (Боплан 1896).

С конца XV столетия Россия, только что освободившаяся от ордынского ига, стала остро интересовать своих западных соседей. Уважения и внимания (не всегда дружелюбного) к ней добавила череда победоносных войн Ивана III с Великим княжеством Литовским. В Москву потянулись посланцы из европейских столиц, в том числе из столицы Священной Римской империи — Вены. В 1517 и 1526 гг. великокняжеский двор посетил немецкий барон Сигизмунд Гербер-штейн (1486–1566). Он не только выполнял дипломатические поручения императора Максимилиана I и эрцгерцога Фердинанда, но и старался собрать для них предельно точные, объективные и полные сведения о загадочной Московии. Высокое качество добытой информации, наблюдательность и эрудиция Герберштейна превратили его «Rerum Moscoviticarum» (Записки о московитских делах) в один из основных источников как по России того периода, так и по сопредельным с ней народам. Именно Герберштейну, в частности, принадлежит детальное описание внутренней структуры Ногайской Орды, ее деления на крылья и улусы, что очень сложно определить по материалам дипломатической переписки. Имперский дипломат подробно описал «астраханскую катастрофу» 1523 г. — конфликт ногаев с крымским ханом Мухаммед-Гиреем I. Сам барон за Волгой не бывал, но использовал все возможности, чтобы расспросить о тех землях своих русских собеседников и, возможно, обретавшихся на Москве татар (Герберштейн 1988).

Задачи, сходные с поставленными перед Герберштейном, были поручены посланцу Максимиалиана I Франческо да Колло. В 1518 г. он явился в русскую столицу с формальной целью примирения многолетних противников — Василия III и польско-литовского короля Сигизмунда I. Прожив полгода в Москве, да Колло отбыл в Европу и вскоре представил своему сюзерену «Relatione sulla Moscovia» (Донесение о Московии) — сводку собранных им во время миссии сведений о России и ее соседях. Ногаям там посвящены лаконичные пассажи об их многочисленности и воинственности, о выплате им дани окрестными правителями во избежание ногайских набегов (Колло 1996).

В середине XVI в. начались активные дипломатические и торговые контакты Московской Руси с Англией. После первого британского визитера — капитана Ричарда Ченслера (середина 1550-х годов) — в течение нескольких десятилетий Московию посетила целая плеяда смелых, любознательных и целеустремленных англичан, разведывавших возможности русского рынка и маршруты, в Персию и Индию[30].

Выделим среди них Энтони Дженкинсона (ум. ок. 1611 г.), который четырежды приезжал в Россию, а в 1558–1559 и 1562–1564 гг. проделал путь от Москвы до Мавераннахра и Персии, отразив его в своем «Voyage» (Путешествие). Следуя по Волге мимо ногайских кочевий, он живо интересовался состоянием тамошнего населения. От местных собеседников он смог узнать, что Орда несколько лет назад была охвачена страшным голодом и смутой и что победил в этой смуте бий Исмаил. Дженкинсон отразил некоторые подробности этнографии кочевников, их торговли с русскими (Дженкинсон 1937).

Другой англичанин, придворный богослов королевы Елизаветы, Джайлс Флетчер (ок. 1549–1611), был ее послом в русской столице в 1588–1589 гг. В книге «Of the Russe Common Wealth» (О Русском государстве) он показал расселение ногаев и использование их царями на европейском театре военных действий, отметив высокую репутацию ногайской конницы в глазах воевод (Флетчер 1905).

От самого конца XVI в. остались бесхитростные путевые записки перса Урух (Урудж) — бека, принявшего католичество и превратившегося на службе у испанского короля Филиппа III в дона Хуана Персидского. Будучи в составе посольства шаха Аббаса I в Европу 1599–1600 гг., он составил на основе дорожных впечатлений «Relaciones» (Донесения), изложив сведения, в том числе о местах кочевий ногаев и об особенно запомнившемся ему способе переправы их через реки (Хуан 1899).

Статус ногаев по отношению к России, их политическая независимость во второй половине XVI в. ярко предстают в труде шведского дипломата и историка Петра Петрея де Ерлезунды (1570–1622). Он неоднократно посещал Москву начиная с 1601 г. Для цельности своего рассказа о Московии он попытался описать народы, с нею соседствующие (но большую часть этой информации заимствовал у Герберштейна) (Петрей 1867).

В течение девяти лет жил на Руси молодой голландский коммерсант Исаак Масса (1587 — ок. 1635), которого родители отправили туда набираться опыта в торговых делах. По приезде домой, в 1610 г. для правителя Нидерландов Вильгельма Оранского он написал «Een cort verhael van begin en oorsprongk deser tegenwoordige oorloogen en troeklen in Moscovia totten jare 1610» (Краткое известие о начале и происхождении современных войн и смут в Московии, случившихся до 1610 года). Масса хорошо показал подчинение Большой Ногайской Орды царю Борису Годунову в начале XVII в. и в то же время рассказал о неудачной попытке окольничего С.С. Годунова привести мирз к присяге (Масса 1937).

«Iter Persium» (Путешествие в Персию) австрийских послов Стефана Какаша (ум. в 1613 г.) и Георга Тектандера (ум. в 1614 г.) к шаху Аббасу представляет собой дорожные заметки, сделанные во время следования через Восточную Европу на юг в 1602–1604 гг. В мае-июне 1603 г. они посетили Астрахань и занесли на страницы дневника свои впечатления. Какаш и Тектандер описали жилища, семейный уклад местного населения, организацию его торговли, кочевых передвижений и др. Хотя в данном источнике это население постоянно именуется ногаями, на самом деле австрийцы не различали жителей собственно Большой Ногайской Орды и астраханских татар (Какаш, Тектандер 1896).

В разгар Смуты жил на Руси Станислав Немоевский (ок. 1560–1620), придворный Марины Мнишек. После свержения Лжедмитрия I он был выслан царем Василием Шуйским в Белоозеро, а в 1609 г., по условиям перемирия, возвращен в Польшу. «Pamiętnik» (Записки) Немоевского содержат краткое, но очень яркое описание встречи с мирзой Элем б. Юсуфом в его романовском уделе на Волге, а также данные о расселении ногаев на Дону (Немоевский 1907). Еще один очевидец Смуты — Конрад Буссов (ум. в 1617 г.), который обретался в России на протяжении 1601–1611 гг. В 1612 г., переехав в Ригу, он составил хронику «Verwirrten Zustand des Russischen Reichs» (Смутное состояние Русского государства), где подробно изложил события от апреля 1584 (воцарение Федора Ивановича) до сентября 1611 г. В этом временном промежутке оказалось и убийство Лжедмитрия II князем Петром Урусовым (он же ногайский мирза Урак б. Джан-Арслан б. Урус) в 1610 г., детально описанное Буссовым (Буссов 1961).

Последние годы существования Большой Ногайской Орды застал немецкий ученый и путешественник Адам Олеарий (Эльшлегер, 1603–1671), посетивший Россию в составе шлезвиг-гольштейнского посольства в Москву в 1633–1634 гг. и в Персию в 1635–1639 гг. Его «Vermehrte Moscovitische und Persianische Reisebeschreibung (Описание путешествия в Московию и Персию) снабжено многочисленными ссылками на Герберштейна и Петрея, но в целом основывается на собственных наблюдениях. Олеарий останавливался в Астрахани и разузнал, как и чем живут окрестные кочевники, как они ладят с воеводами и с калмыками; однако, подобно Какашу с Тектандером, путал ногаев с астраханскими татарами (Олеарий 1906).

Чуть ли не весь мир объездил голландский корабельщик Ян Янсен Стрейс (1630–1694), а в 1668–1673 гг. странствовал по России, повторяя маршрут Олеария. Хотя он и сам неплохо владел пером, в ногайских сюжетах его «Drie aanmerkellijke en seer rampspoedige Reisen» (Три достопамятных и исполненных превратностей путешествия) целиком основываются на труде Олеария (Стрейс 1935).

Те иноземцы, что подвизались на царской службе, были, конечно, более осведомлены о степных делах. Однако в их сочинениях основной упор делался на внутрироссийские проблемы, и данных о ногаях по сравнению с отчетами и воспоминаниями заезжих послов и купцов там очень немного. В 1564 г. в русский плен попали лифляндцы Иоганн Таубе и Элерт Крузе. Иван IV определил их на дипломатическое поприще. Они честно служили в Посольском приказе несколько лет, пока в 1571 г. не сбежали в Польшу. Для короля Сигизмунда II Таубе и Крузе сочинили донесение о своем пребывании в плену. Среди прочих сведений о России и окрестных народах они несколько раз упоминают о ногаях, рисуя их образ жизни, занятия, быт. Знали соавторы и о жестокой распре в Орде (хотя думали, что она разразилась после смерти бия Исмаила, а не при его «вокняжении»). Похожим образом сложилась судьба вестфальского авантюриста Генриха фон Штадена (род. в 1542 г.); впрочем, он явился на Русь добровольно. Царь взял его в опричники и привлекал к участию в карательных экспедициях второй половины 1560-х годов. В 1576 г. Штаден уехал в Германию и принялся за разработку различных проектов и трактатов на основе своего русского опыта. Наиболее значительным по объему оказалось «Moscoviter Land und Regierung Beschriben» (Описание страны и правления московитов). Там упоминаются, в частности, ногайская торговля лошадьми в России, сотрудничество Крыма с заволжской Ордой в войнах с Московией (Штаден 1925).

Долгие годы обретался на Руси Жан Маржерет (1550-е — не ранее 1618). Сперва он возглавлял военный отряд при Борисе Годунове, затем стал начальником телохранителей Лжедмитрия I, позднее начал служить второму «Вору» в Тушине и в конце концов уехал в родную Францию. Там в 1607 г. он издал «Estât de l'Empir de Russie et Grand Duché de Moscovie» (Состояние Российской державы и Великого княжества Московского). Трудно было бы ожидать от человека с его кругозором интереса к подробностям и деталям внешней политики. Ногаи интересовали французского служаку лишь в связи с превосходными качествами их скакунов, импортируемых в Московию (Маржерет 1982).

За внутренним состоянием Московского государства наблюдали европейские политики, чувствовавшие, что на востоке Европы появляется новая мощная держава. Первоначально они с трудом отличали Русь, недавнюю ордынскую данницу, от татарских ханств. Следы такого восприятия сохранились — и сказались на качестве информации— в «Tractatus de duabus Sarmatis Asiana et Europiana et de contends in eis» (Трактат о двух Сарматиях, Азиатской и Европейской, и о находящемся в них) польского государственного деятеля, медика и историка Матвея Меховского (1457–1523). Впервые трактат был издан в 1517 г. Автор обнаруживает удивительную осведомленность о событиях одного из самых темных периодов ногайской истории — пребывании Мангытского юрта в составе ханства кочевых узбеков Абу-л-Хайра и разрыве правителей Юрта с Абу-л-Хайром. Именно приведенная Матвеем Меховским относительная дата последнего события («лет за семьдесят до нынешнего 1517 года») для многих исследователей служит основанием отсчитывать образование самостоятельной Ногайской Орды с 1447 г. (Меховский 1936)[31].

Итальянский историк Павел Иовий Новокомский (1483–1552) жил еще дальше от России и знания о ней почерпнул от толмача русского посольства к папе Клименту VII Дмитрия Герасимова (1525 г.). В том же году вышла в свет книга Иовия «De legatione Basilii magni principis Moscoviae ad Gementem VII pontificem maximum liber» (Книга о посольстве великого князя Московского Василия к папе VII). Герасимов вкратце поведал собеседнику о расселении ногайских улусов и порядке управления в них (Иовий 1908).

На труды Иовия, Герберштейна, Матвея Меховского, Барбаро и Контарини опирался Франческо Тьеполо (1509–1580), автор «Discorso» (Рассуждения) о Московии, около 1560 г. Данные о населенности Сибири ногаями, расположении Ногайской Орды относительно Астраханской и Казанской «областей» целиком заимствованы от предшественников. Новым является сообщение о набеге ногаев на Россию в 1560-х годах (Тьеполо 1940). Книга Иовия послужила основным первоисточником и для «Narratio historica de Moscovitico Imperio» (Историческое сказание о Московском государстве) венецианского посла в Москву в 1557 г. Марко Фоскарино. В отличие от большинства дипломатов этот итальянец почему-то не стал полагаться на собственные впечатления, а решил заимствовать текст из знаменитого трактата 1525 г. Это относится и к его известиям о ногаях (Фоскарино 1913).

В 1573 г. Блез де Виженер составил «La description du Royaume de Pologne et pays adjancens» (Описание Польского королевства и окрестных стран) для только что избранного на польский трон Генриха Валуа, герцога Анжуйского, чтобы познакомить нового монарха с его страной. В основе ногайских сюжетов книги лежит произведение Матвея Меховского (Виженер 1890).

Секретарь литовской великокняжеской канцелярии Михалон Литвин (Венцеслав Миколаевич, ок. 1490 — ок. 1560) в 1550 г. преподнес королю польскому и великому князю литовскому Сигизмунду II Августу собственный трактат «De moribus tartartorum, litvanorum et moschorum» (О нравах татар, литовцев и москвитян). Наряду с другими темами он поведал своему государю о ногаях, их месте среди прочих Орд и об организации ногайско-русской торговли (Михалон 1994).

Соотечественник Михалона Станислав Освецим был придворным чиновником у украинско-польских магнатов Конецпольских и Любомирских. В своем дневнике, охватывающем 1643–1651 гг., он затронул позицию ногаев в военных действиях на Украине между Польшей, с одной стороны, и Крымом и украинцами — с другой, в 1640-х годах (Освецим 1882).

Итак, источниковая база по истории ногаев и Ногайской Орды довольно обширна и разнообразна. Материалы, происходящие из разных стран и написанные на разных языках в течение XV–XVIII вв., позволяют осветить все стороны жизни этой кочевой империи. Регулярное, повседневное общение происходило у ногаев с Русским государством, поэтому именно московские архивные документы послужат в нашем исследовании главным кладезем информации. Что касается тюркских, арабских и персидских источников, то мы старались использовать их издания на языках оригинала; там же, где это не получалось, привлекались русские и европейские переводы. Калмыцкие и западноевропейские сочинения использованы в переводах на русский язык.


Раздел I. Образование и распад ногайской державы

Глава 1. Мангуты и кипчаки

Один из главных и самых запутанных вопросов в ногайской истории — проблема исторической связи между монголами-мангутами и позднейшими тюрками-мангытами. Слово «мангыт» (тюркизированное «мангут») часто использовалось на Востоке в XV–XVII вв. как синоним ногаев, поскольку правящий клан Ногайской Орды происходил из племени мангытов. Посмотрим, какие сведения можно извлечь из средневековых источников для того, чтобы узнать, каким образом изначально монгольский этноним «мангут» проник в Дешт-и Кипчак, а также определить, почему он был там заимствован местными кочевниками.

В XII в. монгольское племя мангутов расселялось между борджигинами, кочевавшими по Онону, и тунгусскими племенами среднего Амура, близко соседствовало с забайкальскими монголами-баргутами (Викторова 1980, с. 162; Рашид ад-Дин 1952а, с. 184), т. е. занимало территорию, приблизительно соответствующую нынешней китайской провинции Хэйлунцзян. По «Тайной истории монголов», мангуты происходили от Начин-бахадура — потомка монгольской праматери Алан-гоа в пятом поколении (Сокровенное 1990, с. 18; History 1990, р. 9); по хронике «Алтай тобчи» Лубсан Данзана — от Мангхудая из шестого колена потомства Алан-гоа (Лубсан 1973, с. 60; Erten-ü 1937, р. 18); Рашид ад-Дин называл предком мангутов Джаксу (Яхши), седьмого потомка Алан-гоа (Рашид ад-Дин 1952а, с. 184; Рашид ад-Дин 19526, с. 29). Мангуты состояли в той же фратрии нирун, что и Чингисиды-борджигины (Рашид ад-Дин 1952а, с. 78, 79), следовательно, находились в довольно близком генеалогическом родстве с ними.

Это племя входило в улус Бартан-бахадура и Есугэй-бахадура, деда и отца Чингисхана. По смерти Есугэя половина их оставила семью своего покойного правителя и откочевала. Оставшихся мангутов возглавил нойон Куилдар. Во время борьбы Чингисхана за всемонгольский трон они верно служили ему. Куилдар не раз проявлял героизм в сражениях, хан очень ценил его и даже побратался с ним. Глава мангутов просил Чингисхана, чтобы тот позаботился о его детях в случае  его гибели. Когда нойон действительно погиб, Чингисхан выполнил просьбу побратима и назначил особый «сиротский налог» в пользу потомков Куилдара (Лубсан 1973, с. 104, 143, 150, 154; Рашид ад-Дин 1952а, с. 184, 185; Рашид ад-Дин 19526, с. 125; 272; Erten-ü 1937, р. 76, 130, 139, 146). Впоследствии сын Куилдара возглавил «тысячу» мангутов во время войны в Северном Китае (Рашид ад-Дин 19526, с. 179, 272).

Другой мангут, Дохолху, занял при Чингисхане и позднее при Угэдэе придворный пост чэрби и командовал тысячей гвардейцев-тургаутов (Лубсан 1973, с. 159; Erten-ü 1937, р 153). Мангута Джэдай-нойона Чингисхан числил среди своих самых верных сподвижников, «слуг усердных, даровитых, ловких стрелков, заводных коней, ловчих птиц на руке и охотничьих псов, притороченных к седлу». После смерти основателя Монгольской империи Джэдай постоянно находился в Монголии, при ставке младшего сына Чингиса — Толуя (Рашид ад-Дин 1952а, с. 185; Рашид ад-Дин 19526, с. 264, 278).

Отколовшиеся же мангуты были разгромлены Чингисханом, а оставшиеся отданы в подчинение роду Джэдая.

Первые мангыты в Дешт-и Кипчаке
Названные выше официальные хроники не отразили переселения мангутов в Дешт-и Кипчак, где позднее сформировался Мангытский юрт. В перечнях племен, выделенных Чингисханом в удел (улус) старшим сыновьям — Джучи и Чагатаю, а также тех, что позднее распределялись между уделами Джучидов и Чагатаидов, мангуты не упоминались (см., например: Кляшторный, Султанов 2000, с. 207, 208; Рашид ад-Дин 19526, с. 274, 275). Поэтому рискованно утверждать, подобно Л.Н. Гумилеву и В.Л. Егорову, будто они изначально были включены в Улус Джучи (Гумилев 1989, с. 535, 586; Егоров 1993, с. 535). Равным образом не вызывают доверия и догадки о переселении Чингисханом этого племени как своих «наследственных подданных», да еще за поддержку враждебных ханов, то ли к Каспию, то ли в Мавераннахр (Вамбери 1873, с. 116; Поноженко 1987, с. 33, 34; Фишер 1774, с. 192). Топонимы, связанные с мангытами, действительно встречаются в Средней Азии (см.: Мурзаев 1996, с. 184), но это скорее можно объяснить участием тюрок-мангытов в узбекских миграциях рубежа XV–XVI вв. Однако мангыты — это не монголы-мангуты, хотя какая-то связь между ними в общем просматривается: в позднем средневековье монгольские народы называли ногаев мангутами (Батур-Убуши-Тюмен 1969, с. 37; Габан-Шараб 1969, с. 57; Златкин 1983, с. 229).

Основная масса мангутов оставалась в Монголии или воевала в Китае. Мангуты относились к левому крылу империи и не имели формального основания двигаться в Дешт-и Кипчак. Вместе с тем наличие этнонима «мангыт» в среде тюркоязычного населения Джучиева улуса говорит о том, что отдельные группы монгольского племени мангутов все-таки перекочевали из Монголии, Забайкалья и Маньчжурии на запад. Именно в XIII–XV вв. население Казахстана приобретает монголоидный облик, характерный для «монголоидно-европеоидной расы», с признаками южносибирского антропологического типа (Исмагулов 1970, с. 88, 89).

Повальная тюркизация завоевателей в Золотой Орде (Улусе Джучи) и Чагатайском улусе[32] давно установлена историками. Не стала исключением и горстка мангутов. Они восприняли язык и культуру восточных кипчаков и растворились среди них. Те кипчакские кочевые общины, что расселились на территории, отведенной в юрт (пространство для кочевания) мангутам, приняли по степному обычаю (История 1974, с. 93) их этническое имя. Так, судя по всему, в течение первой половины XIV в. и появились тюрки-мангыты. Подобная же трансформация произошла с кипчаками, оказавшимися в юрте монголов-хонкиратов: «получились» тюрки-кунграты; то же с кереями (от монголов-кереитов), найманами и т. п.[33].

В различных источниках разбросаны свидетельства о первоначальном местопребывании предков ногаев, т. е. до их появления на Яике, в будущей Ногайской Орде. Сами ногаи представляли свою древнейшую историю следующим образом. Караногайское (северодагестанское) предание, опубликованное в 1863 г. А.О. Рудановским, гласит, будто их «народ кочевал несколько лет возле городов Бухары, Хивы и Оркаи (вероятно, Ургенч. — В.Т.) под предводительством Чингисхана». Затем ими стали управлять два калмыцких хана, Бодролтой и Бурголтей, которые принялись притеснять подданных. По этой причине ногаи, дескать, перекочевали в урочище «Алатавлы-Киргз» под начало Узбек-хана. Оттуда они вскоре переместились со всеми стадами и кибитками «к озеру Ака-Оку под покровительство тамошнего бия Мусы» (Рудановский 1863, № 48, с. 301).



Как видим, данная версия, во-первых, позволяет судить о времени миграции — период от Чингисхана (первая четверть XIII в.) до Мусы (вторая половина XV в.); во-вторых, она очерчивает ее маршрут: Мавераннахр и Хорезм — горы Алатау (Юго-Восточный Казахстан и Кыргызстан) — озеро Ак-Куль[34]. Отголосок пребывания мангытов в Средней Азии можно усматривать также в киргизском эпосе «Манас», где «ногоям» отводится значительная роль. И вообще древность, «золотой век» в киргизских преданиях иногда обозначается как «ногайские времена» (Валиханов 1961а, с. 388). Кроме того, указанная Муин ад-Дином Натанзи область правления потомков Ногая — Улуг-Таг, Сенгир-Ягач, Каратал, Дженд, Барчкент[35] (Натанзи 1957, с. 81) — соответствует примерно тому же региону.

Более спрямленный путь переселения отображен в ногайском предании, зафиксированном в «Описании Калауско-Саблинского и Бештово-Кумского народов» 1837 г.: «Предки ногайцев обитали прежде в Бухарин и были тогда идолопоклонниками». Приняв ислам от «султана Бабатукла», они «перешли из Бухарии на реку Волгу, в нынешнюю Астраханскую губернию» (РГВИА, ф. 405, оп. 6, д. 3076, л. 30, 30 об.). Здесь миграция изображена уже как переход из Мавераннахра непосредственно к Волге, хотя и без уточнения периода. Впрочем, ясно, что произошло это после миссии проповедника Ходжа-Ахмеда Баба-Туклеса, который жил в Улусе Джучи во времена хана Узбека (правил в 1312–1342 гг.) (Утемиш-Хаджи 1992, с. 106, 107). Передвижение предков под влиянием миссионера твердо держалось в памяти народа. В 1907 г. ногайский старик сообщил русскому исследователю, что ногайцы в прошлом «вышли из Индии. Некоторое время жили с монголами, но появившийся святой (имя не называется. — В.Т.) велел им уйти от неверных» (Пашин 1912, с. 39) — здесь уже не от калмыков, как в публикации А.О. Рудановского, а от монголов. Думается, эти разновременные записи, называющие после Монголии или «Индии» местом первого поселения «Бухарию», достоверно отразили один из этапов передвижений мангытов по Евразии.

Абу-л-Гази Бахадур-хан в «Шаджара-йи таракима» рассказывает, что после того как Джучи обосновался в Дешт-и Кипчаке, «он переселил сюда свою семью и все или, которые дал ему отец. Из каждого уруга узбеков были переселенцы в Кипчакский юрт… Потом этот юрт достался мангытам» (Кононов 1958, с. 20, 21, 44). Хотя автор и не приводит названий элей (илей), резонно предположить, что среди них оказались и мангыты. Во-первых, они тоже проживали в Улусе Джучи, поскольку тот в конце концов «достался» им. Во-вторых, мангыты могли относиться не к племенам, выделенным Чингисханом сыну, а к тем «уругам узбеков», что переселились в «Кипчакский юрт» после того[36].

Кроме того, если учесть фольклорные сведения о среднеазиатской «прародине» ногаев, то получается, что первоначально их предки жили в Чагатайском улусе, а не в Золотой Орде. Поэтому искать их среди изначальных джучидских подданных XIII — первой половины XIV в. бессмысленно. Однако, придя из Мавераннахра в казахстанские степи, кипчаки-мангыты оказались на землях, принадлежащих Джучидам — тем их династическим ветвям, которые происходили от сыновей Джучи-хана, Орду-Ичена и Шибана.

В ногайском, казахском и башкирском фольклоре есть упоминания об Азиз-Джанибеке, возглавившем ногаев при переходе их из «Великой Татарии» или «Бухарии» на Волгу (Корине 1836, с. 5; Нестеров 1900, с. 103; Филоненко 1915, с. 12). Монеты с именем этого правителя чеканились в золотоордынском городе Гюлистане в 767/1365–66 г.[37]. Можно предположить, что заметное переселение целого мангытского массива с юго-востока произошло в 1350–1360-х годах. До того времени какие-либо крупные перемещения населения в Золотой Орде неизвестны, да и едва ли были возможны. В первой половине XIV в. она находилась в зените могущества, и ордынское правительство не допускало перехода племен (элей) из одного крыла или улуса в другой, чтобы не нарушать стройного деления населения и территории, не запутывать системы налогообложения и мобилизации ополчения. А вот в ходе смут, начавшихся после смерти хана Джанибека б. Узбека (1357 г.), в Дешт-и Кипчаке в самом деле начались масштабные миграции.

Причина их может быть определена только гипотетически. О внутренней истории левого крыла известно очень мало. Во всяком случае, нет никаких оснований считать массовые передвижения населения бегством от каких-то соперников или врагов. Резонно допустить вслед за В.Л. Егоровым, что кок-ордынская аристократия решила воспользоваться династическими распрями вокруг Сарая и захватить главный престол Улуса (Егоров 1980, с. 183). Однако должен был найтись весомый стимул для фактической узурпации ею власти над Золотой Ордой. Можно предположить, что таким стимулом для восточноджучидских царевичей послужило массовое переселение кипчакских племен (в том числе мангытов) из ослабевшего и распадавшегося Чагатайского улуса. Приток кочевников поставил местную знать перед необходимостью не только подыскать им место для проживания, но и увлечь энергию этой буйной стихии на внешние предприятия, за пределы Кок-Орды. Вот почему племена левого крыла двинулись к Волге в 1360-х годах.

Пришедший из восточных степей Хызр, царствуя в Сарае, возглавлял ханство правого крыла в Улусе Джучи, что располагалось к западу от Яика. Одновременно с ним в левом крыле, т. е. к востоку от Яика, ханствовал его брат (?) Кара-Ногай, имевший резиденцию на Сырдарье[38] (Утемиш-Хаджи 1992, с. 112). Ни того ни другого правителя не связывают в хрониках с мангытами. Но именно данный период обозначен в некоторых источниках как время переселения их к Волге. И.Л. Щеглов в начале XX в. слышал версию основания Ногайской Орды, по которой Эдиге собрал «заяицкие орды» в ходе смуты, разразившейся после ханов Амурата и Озиза (Щеглов 1910, с. 66). Последний персонаж — это, конечно, упоминавшийся выше Азиз-Джанибек; Амурат — скорее всего противник Мамая, Мюрид, сарайский хан в 1361–1364 гг., брат или сын Хызра (Григорьев А. 1983, с. 32, 54)[39].

Утемиш-Хаджи в своем «Тарих-и Дост-султан» передает, что во время разгоравшейся междоусобицы «кыйят Мамай забрал правое крыло и ушел с племенами в Крым». После убийства хана Хызра и разорения его противниками стольного Сарая большая часть Хызрова эля тоже подалась в Крымский вилайет к Мамаю (Утемиш-Хаджи 1992, с. 108, 113; об обстоятельствах переворота см.: Григорьев А. 1983, с. 28, 29). Данная информация полностью соответствует сообщению Симеоновской летописи об убийстве Мамаем хана Тимур-Ходжи, сына и преемника Хызра, переправе Мамая через Волгу и его откочевке в Крым. Летопись датирует эти события 1361 г. (Симеоновская 1913, с. 101).

Крымский вилайет включал не только сам полуостров, но и степи от нижнего Днепра до нижнего Дона. Есть некоторые фольклорные данные об участии в этой миграции мангытов. В одном из башкирских сказаний Крым предстает как прародина ногаев (Рычков 1896, с. 69). В Крыму действуют и многие богатыри-герои ногайского эпического цикла (хотя последнее может быть связано и с расселением ногаев в крымских владениях в XVII–XVIII вв.). Подобные передвижения отражены в казахском эпосе «Эр-Таргыл», где главный персонаж является выходцем из киргизов, бежавшим к народу «кырк сан крым» (Молдобаев 1995, с. 60) (ср. легендарный маршрут из ногайских сказаний: Мавераннахр — Киргизский Алатау, а также информацию Утемиш-Хаджи об уходе народа с территории Казахстана в Крым).

Таким образом, кажется вероятным форсирование Волги значительной частью эля мангытов в числе прочих племен в середине XIV в. Но Крым тоже находится довольно далеко от Яика, будущего центра Ногайской Орды! Следует продолжить поиски следов мангытских передвижений.

Разгром ханом Тохтамышем Мамая в 1380 г. привел к рассеянию его, Мамаевых, элей. Те мангыты, которые когда-то явились в Крым с Мамаем, вынуждены были искать пристанище в дальних краях. Смутные воспоминания об этом расселении сохранились в различных регионах Восточной Европы. Предание, сообщенное башкирским старшиной П.И. Рычкову в XVIII в., гласит, будто «ногайский хан Басман», спасаясь от «морового поветрия», с семнадцатью тысячами кибиток перебрался из «Малой Татарии», что находилась «близ Крыма», к Яшу и к устью Сакмары, где основал свою ставку Актюба (Рычков 1896, с. 69).

Из некоторых источников явствует, что первая и временная остановка после исхода из Крыма имела место на берегах Кубани. В частности, в мордовском фольклоре слово губан (кубанец) обозначает ногайца (см.: Устно-поэтическое 1982, с. 87, 104); башкирские народные генеалогии свидетельствуют, что после русского завоевания Казани в середине XVI в. большинство ногаев, живших в Башкирии, откочевали на Кубань — прежнее место жительства их отцов, откуда те некогда бежали «от жару» (Башкирские 1960, с. 32: Соколов 1898, с. 51)[40].

К этим сюжетам примыкает донская казачья легенда о начальнике Донского войска Адиге или Атике, который из города Черкассы, называвшегося тогда Орн, «перешел на восточную сторону Азовского моря и между двумя рукавами Кубани построил замок своего имени Ада» (Попов А. 1814, с. 116). Черкассы с середины XVII в. действительно были административным центром Донского войска и в этом повествовании являются анахронизмом. Но район Черкасс (степное нижнее Поднепровье) в начале XVI в. служил кочевьем тех мангытов, которые предпочли остаться в Крымском вилайете на территории Большой Орды и позднее закрепились в Крымском ханстве (ПДК, т. 1, с. 119; Сыроечковский 1940, с. 44; Bennigsen, Lemercier-Quelquejay 1972, р. 330). Еще в 1546 г. ногайские мирзы заявляли крымскому хану: «Буди тебе ведомо: Днепр деи нашь коч, твои татаровы по Днепру не кочевали» (КК, д. 9, л. 53). Адиг/Атик напоминает имя родоначальника мангыто-ногайских биев Эдиге, хотя он погиб в 1419 г., а во время предполагаемого переселения мангытов из Крымского улуса на Кубань (1380-е годы) находился при дворах Тохтамыша и затем Тимура. Тем не менее какие-то отголоски мангытской миграции могли проявиться в этом фольклорном рассказе, и события реконструируются таким образом, что некоторая часть мангытов осталась в Северном Причерноморье, а другая часть переместилась к востоку, на Кубань.

Следующим пунктом миграции оказалась долина Терека. В марте 1524 г. участник русского посольства в Турцию М. Тверитинов доложил в Москву, что «пошел Мамай мырза от Асторохани кочевать на старое ногайское кочевище на Терк реку под Тюмень, подалось к Хвалынскому (Каспийскому. — В.Т.) морю» (ТД, д. 1, л. 269 об.; здесь и далее в цитатах выделено мною. — В.Т.). Расселение ногаев на этой реке за столетие до цитированного донесения отразилось в ногайском эпосе. После перемирия хана Кадыр-Берди б. Тохтамыша с Нурадилем (Нур ад-Дином) б. Эдиге последний признал в первом «единственного хана Золотой Орды и навсегда отказался от своей независимости». За это хан передал ему «в полную собственность степь, орошаемую Тереком и Судаком» (Семенов Н. 1895, с. 454). В 1880-х годах у чеченцев сохранялось предание о столкновении их предков с ногаями в «Малой Чечне» около пятисот лет назад, т. е. в конце XIV в.; в бою на реке Аргун ногаи были разбиты (Семенов Н. 1895, с. 394).

Свидетельством пребывания предков ногаев на Тереке служит и легенда крымских ногайцев, приведенная В.Д. Смирновым. У предка ногайцев Байраса, сына Улуса, от трех жен было шестнадцать сыновей, которых называли общим именем Татар-Тоб. Уже сам публикатор связал это наименование с местностью Татар-Топа на Тереке (Смирнов В. 1887, с. 77, 78). Действительно, на левом берегу Терека, напротив осетинского селения Эльхотово, располагалась средневековая крепость Татартуп («Стоянка татар»). От нее уцелел знаменитый минарет XIV в., рухнувший в 1981 г. Жителями этой крепости, по мнению М.М. Базоркина, были крымцы, которых Мамай переселил на Кавказ (Базоркин 1961, с. 138). В XIX в. в эту местность съезжались на празднование по случаю мусульманского Нового года пятигорские ногайцы. Правда, Татартуп, видимо, не считался святыней именно ногайцев, и почитание его объясняли заимствованием от соседей-кабардинцев (Волкова 1974, с. 94).

С переселениями ногаев Е.И. Нарожный и Л.П. Семенов связывают оседание в этих местах таинственных борганов и основание ими мавзолея Борга-Каш в ингушском селе Плиево (Нарожный 1988, с. 129, 130; Семенов Л. 1928, с. 217 и сл.; описание мавзолея см.: Месхидзе 1998). Вопрос о времени и об этнической принадлежности строителей мавзолея, как и об идентичности ногаев с борганами, очень сложен. Самое раннее известие о борганах (боргунцах) датируется 1598 г. (Эпиграфические 1966, с. 201). Их происхождение и этноплеменные связи неизвестны. Однако, кажется, нет никаких документальных оснований связывать их с мангытами или в целом с ногаями. Уподобление борганов тем ногаям, которых эпический Мамай якобы переселил из Крыма «к подошве Кавказских гор» (Нарожный 1988, с. 129, 130), не основано на данных надежных источников[41]. Ингушская легенда о том, что в Борга-Каше погребен золотоордынский государь Татартупа Борга-хан, глава ногаев, которые, дескать, при Мамае перекочевали в Чечню (Виноградов 1980, с. 11), может служить иллюстрацией народной памяти о давних миграциях, но тоже не позволяет считать борганов ногаями. Да и народные сказания в этом отношении не единодушны. Л.П. Семенов собрал множество историй о мавзолее, и в итоге оказалось, что его сооружение приписывалось по меньшей мере десятку различных народов (Семенов Л. 1928, с. 217 и сл.).

Слабым доводом в пользу сближения ногаев с борганами могут служить еще разве что традиционные связи монголов-мангутов и монголов-буркутов (ср.: борганы) в период их обитания по соседству друг с другом в Северной Монголии в XII в. В то время между ними практиковался брачный обмен (Рашид ад-Дин 1952а, с. 185). Но это еще более далекие и опосредованные данные, к тому же прямой этнической связи между теми мангутами и дештикипчакскими мангытами, как уже говорилось, в общем не заметно.

Присутствие в Предкавказье на рубеже XIV–XV вв. будущих основателей Мангытского юрта доказывается аналогиями в кочевнических погребальных комплексах этого региона и Заволжья и Приуралья (Виноградов, Нарожный 1991, с. 18).

Как бы там ни было, в письменных источниках почти нет определенной информации о проживании предков ногаев на Северном Кавказе в XV — первой половине XVI в.[42]. Тем не менее память об их кочевании на Кубани и Тереке, как и сохранение там каких-то групп кочевников-кипчаков, могла стать одним из стимулов активной откочевки жителей Ногайской Орды на эти земли во второй половине XVI и в XVII в.[43]. Ареалу кавказского расселения мангытского эля в эпоху поздней Золотой Орды приблизительно соответствовала впоследствии Малая Ногайская Орда (Казыев улус), которая сложилась на Северо-Западном Кавказе к 1560-м годам.

Конец XIV в. в истории Улуса Джучи отмечен нашествиями Тимура. В походе 1391 г. он прошел через Центральный и Западный Казахстан, пересек Яик и разорил левобережье Волги. В 1395 г. его армия из Азербайджана вторглась на Северный Кавказ. В битве на берегах Терека ордынский хан Тохтамыш потерпел полное поражение. После этого Тимур опустошил Волго-Донское междуречье и Нижнее Поволжье. В промежутке между этими двумя кампаниями произошли события, которые многими историками трактуются как основание Ногайской Орды. Связаны они с предводителем мангытов Эдиге.

Начало карьеры Эдиге. Переселение мангытов на Яик
Подробности происхождения этого исторического персонажа окутаны тайной. Даже его имя [в «каноническом» варианте тюрки — «Эдюгю» (Радлов 1888, с. 4)] не имеет бесспорной этимологии. Народные предания (дастан «Эдиге») возводят его к слову «сапог» (идуг, итук): в сапоге якобы приемный отец принес младенца, будущего беклербека, домой (Диваев 1896, с. 12; Потанин 1897, с. 315). А.Х. Маргулан считал, что имя Эдиге произошло от словосочетания етек-бий — мудрец из черни, как будто бы звали эмира в народе (Маргулан 1940, с. 93); А.Н. Самойлович полагал, что имя восходит к восточнотюркскому (караханидско-кашгарскому) эдгю, идгю (добрый, хороший) (Самойлович 1973, с. 188).

Источники по-разному трактуют и племенную принадлежность Эдиге. Ибн Арабшах, автор одного из подробных изложений его биографии, писал, что «его племя именовалось кунграт» (Ибн Арабшах 1887, с. 54). Дженнаби утверждал, будто Эдиге был «по происхождению узбек» (Прошлое 1935, с. 86), что может объясняться расширительным толкованием понятия «узбеки» в Дешт-и Кипчаке XV в. Наиболее твердой и общепринятой ныне версией считается мангытское происхождение Эдиге. О нем сообщают и ногайские родословные (см., например: PC, on. 1, д. 84, л. 52; Родословная 1851, с. 130), и средневековые восточные хроники (Йазди 1972, с. 335; Кононов 1958, с. 44; Sami 1937, р. 75), и дастан «Эдиге». В его татарском варианте хан Тохтамыш говорит Идегею: «Гай, татарин ты! От мангыта рожденный на свет нечистый нагульный татарин» (Идегей 1990, с. 15). Абу-л-Гази уточняет в «Шаджара-йи тюрк»: бек происходил из племени (кабиле) ак-мангыт (Aboul-Ghazi 1871, р. 162). Хотя среди подразделений ногайского эля мангыт не отмечена группа «ак» (см. ниже, очерк «Население»), сообщение хивинского историка соответствует признанной точке зрения на племенную принадлежность Эдиге.

Вопрос о происхождении Эдиге чрезвычайно сложен. В 1927 г. В.В. Бартольд посвятил анализу сведений по этой проблеме специальную статью (Бартольд 19636). С тех пор новых источников и трактовок практически не прибавилось, и вывод В.В. Бартольда о том, что среди различных версий наиболее вероятной следует считать отцовство Балтычака, не вызывает возражений. По персидским источникам XV в., Балтычак (Балынчак, Балынмак) состоял беклербеком (амир-ал умара) при хане левого крыла Тимур-Мелике б. Урусе. Последний был разбит Тохтамышем в 1378 г. (Бартольд 19636, с. 799). Хан-победитель предложил Балтычаку перейти к нему на службу, но встретил гордый отказ и казнил главного бека (Натанзи 1957, с. 95; Самарканди 1969, с. 25; СМИЗО, т. 2, с. 191, 251). Натанзи прямо называет Эдиге сыном Балтычака. Османский историк XVII в. Мунаджжим-баши передает имя отца Эдиге как Аланджак или Алдыжак (Сафаргалиев 1938, с. 31), что является очевидной трансформацией одного из вариантов имени «Балтычак».

Эпическая традиция и следовавшие ей Абу-л-Гази, Йазди и Кадыр Али-бек рисуют происхождение Эдиге совсем по-другому. Его родословная через отца, некоего Кутлу(г) — Кыя, возводилась к святому мусульманскому проповеднику Баба-Туклесу по линии его сына Терме. Баба-Туклес же, в свою очередь, происходил якобы от праведного халифа Абу Бекра, тестя Пророка.

Легенды о Баба-Туклесе, в том числе в ногайской среде, проанализированы в обстоятельной монографии Д. Девиза. В бытовании этих легенд выделяются три стадии: повествование о выдающейся роли проповедника в обращении золотоордынского хана Узбека в ислам; «татарская историографическая традиция» — придание исторического облика полумифической фигуре Баба-Туклеса; устная традиция, содержащая генеалогию Эдиге (DeWeese 1994, р. 13, 14). Американский исследователь сопоставил практически все версии подобных сказаний в фольклорных и документальных вариантах [DeWeese 1994, р. 386–387 (table 5.1)]. Все они единодушны в причислении Эдиге через Баба-Туклеса к потомству первого халифа. Причем отдельные хронисты шли еще дальше и доводили это родословие через Абу Бекра до праотца рода человеческого Ибрагима, сына Адама (Нурулла Хорезми) (DeWeese 1994, р. 381), что лишь подчеркивает искусственность данной генеалогической конструкции.

Помимо подобных легендарных построений, нет никаких данных для причисления Эдиге к аристократическому сословию. Отсутствие же рядом с его именем каких бы то ни было династических титулов во всех источниках, пожалуй, может свидетельствовать о его незнатном происхождении (см. также: Жирмунский 1974, с. 376; Измайлов 1992, с. 55). Башкирское предание прямо утверждает, будто он «был выходцем из простого (черного) люда» (Башкирские 1985, с. 112)[44].

Впервые Эдиге упоминается в источниках под 1376 г., когда Тохтамыш в борьбе за власть над Золотой Ордой призвал к себе на помощь Тимура (Бартольд 19636, с. 800). До того времени Эдиге находился при дворе хана левого крыла (Кок-Орды) Уруса, а от него переметнулся к Тохтамышу. Нет сведений о каких-либо подробностях его тогдашней жизни в восточных степях. Но можно предположить, что между ним и ханом произошел какой-то серьезный конфликт. Во всяком случае, ногаи через двести лет вспоминали: «С Урусом царем наш прадед Идигии князь… в недружбе великои были» (НКС, д. 8, л. 231 об.). При подобном конфликте силы были явно неравны, и Эдиге был вынужден оставить сюзерена. Он явился к Тохтамышу, который обретался тогда у Тимура в Бухаре, и поведал о зловещих военных планах Уруса (Йазди 1972, с. 335; Aboul-Ghazi 1871, р. 142; Sami 1937, р. 75).

Хотя хронисты и молчат об участии Эдиге в последующих сражениях войск Тохтамыша и Тимура с детьми Уруса (сам Урус умер в 1376 г.), ясно, что Тохтамыш проникся доверием и симпатией к новому подданному. Тот получил высокий пост «одного из главных эмиров левого крыла», «одного из главарей над начальниками левого фланга и министров, а также советника, способного в делах управления» (Ибн Арабшах 1887, с. 54; Прошлое 1935, с. 86). Очевидно, хан доверил ак-мангыту должность беклербека — главы сословия знати (эмиров) и верховного военачальника. Новые полномочия Эдиге позднее подтвердились и беспрекословным выполнением его приказа о переселении в глубь степей племенами левого крыла (Ибн Арабшах 1887, с. 59, 60; подробнее об этом см. ниже). Следует согласиться с Г.А. Федоровым-Давыдовым, считавшим этого вельможу в тот период фактическим главой всей кок-ордынской аристократии (Федоров-Давыдов 1973, с. 149).

В конце 1380-х годов наблюдается рост влияния в правом крыле — при золотоордынском сарайском дворе мангытских талба — смутьянов (в переводе М.Г. Сафаргалиева) или безумцев (в переводе Д. Девиза). Они сумели оттеснить от престола баринских и кунгратских беков во главе с Али-беком и якобы настроили хана Тохтамыша против Тимура (Йазди 1972, с. 386; Sami 1937, р. 78). Таким образом, мангытская знать активно проявила себя еще и в ханстве правого крыла Улуса Джучи, что, очевидно, объясняется в первую очередь происхождением Тохтамыша из восточных степей, откуда вышли и сами мангыты.

Рядом с Эдиге подле Тохтамышева трона находился его брат Иса[45]. Вполне резонно предположение М.Г. Сафаргалиева, что эти братья-мангыты и есть те «мангытские смутьяны», что перехватили влияние у баринско-кунгратской группировки (Сафаргалиев 1960, с. 145). Во всяком случае, Иса оставался с Тохтамышем в самые драматичные времена противостояния хана с грозным мавераннахрским завоевателем на протяжении 1387–1395 гг. (см.: Йазди 1972, с. 376, 402, 403, 455, 560, 569). А вот Эдиге решил в очередной раз сменить патрона. В 1389 г.[46] он объявился в Мавераннахре уже как противник Тохтамыша. Причины такого шага не совсем ясны. Поскольку мангыты заняли господствующее положение в ханской ставке, у них пока не было оснований быть недовольными ханом. Абу-л-Гази объясняет измену замыслом Эдиге возвести на трон внука Уруса, Тимур-Кутлуга (Aboul-Ghazi 1871, р. 162). Однако последний был всего лишь одним из множества Джучидов и не выделялся среди сонма прочих династов; едва ли интриги вокруг его фигуры могли подвигнуть беклербека на отъезд за пределы Улуса. Другое дело, что Тимур-Кутлуг, оказывается, тоже сбежал тогда к Тимуру, и именно там, в Мавераннахре, и родилась у Эдиге идея посадить молодого оглана[47] на джучидский престол.

Таким образом, Абу-л-Гази скорее всего умозрительно связал позднейшее воцарение Тимур-Кутлуга (1399 г.) с их совместным пребыванием в Мавераннахре. Ибн Арабшах объясняет размолвку охлаждением хана к своему бывшему любимцу, отчего тот стал опасаться за свою жизнь и счел за лучшее, не дожидаясь казни, уехать в Среднюю Азию £Ибн Арабшах 1887, с. 54; то же см.: Прошлое 1935, с. 86 (Дженнаби); Усманов М. 1972, с. 78 (Кадыр Али-бек)]. Сам Тохтамыш в письме к королю и великому князю Ягайле называл причину этого события заговором, который плели за его спиной «некоторые огланы и беки». Они-то, дескать, и снарядили Эдиге к Тимуру, «чтобы призвать его тайным образом» (Радлов 1888, с. 6). То, что хан представлял себя жертвой интриги, понятно, ведь это было оправданием разгрома Золотой Орды Тимуром в 1391 г. Но роль Эдиге в той ситуации объяснима, вероятно, только каким-то личным конфликтом между ним и Тохтамышем. В противном случае непонятно, почему его брат Иса оставался во дворце и никто из мангытов не последовал за Эдиге на юг.

Мангытский «смутьян» сопровождал своего нового покровителя в походе 1391 г. По одним сведениям, он был лишь проводником армии, по другим — активным участником военных действий против ордынцев (Ибн Арабшах 1887, с. 55–59; Йазди 1972, с. 436). Во время войны у него созрела очередная политическая комбинация. Когда Тимур возвращался из похода, Эдиге тайком послал гонца к своим родичам и соседям, равно как и ко всем племенам левого крыла, с приказанием, чтобы они, «оставив свою страну и покинув родину, отошли в такие места, добираться до которых тяжело и опасно, и при этом не задерживались бы на стоянках по два дня. В противном случае Тимур сможет догнать и разгромить их». Эли подчинились и откочевали в степную глушь. Дождавшись этого, Эдиге под благовидным предлогом уехал из ставки гурагана[48] в Дешт (Ибн Арабшах 1887, с. 59). Вместе с ним скрылся в степях и Тимур-Кутлуг, сказавшись одержимым идеей собирания наследственного удела, захваченного некогда Тохтамышем. Он сговорился с Эдиге и тоже решил не возвращаться к Тимуру, а поселиться подальше от него (Aboul-Ghazi 1871, р. 163, 164; краткие упоминания об этих событиях см. также: Йазди 1972, с. 462; Sami 1937, р. 14).

Думаю, не нужно однозначно воспринимать оставление мангытским беком Тимура как измену. В таком случае владыка Мавераннахра наверняка отобрал бы у сыновей Эдиге иранский город и округ Керман, врученный тому в качестве наместничества «с правом передачи наместничества по наследству». Напротив, Тадж ад-Дин ас-Салмани рассказывает, что сыновья Эдиге еще в 1408 г. (т. е. уже после смерти Тимура в 1405 г.) управляли Керманом и даже убили интриговавшего против них внука Тимура, мирзу Абу Бекра б. Миран-шаха. Имен этих наместников Салмани не называет (Салмани 1997, с. 90, 91, 98). Может быть, Эдиге не бежал из Мавераннахра, а привел, подобно Тимур-Кутлугу, какую-то уважительную причину и пообещал вернуться.

Авторы XV–XVI вв. застают эль мангытов, племя Эдиге, как и прочих будущих ногаев, между Яиком и Эмбой. Очевидно, это междуречье и оказалось теми самыми местами, «добираться до которых тяжело и опасно». Предосторожности Эдиге понятны: он опасался карательного похода за обман государя, но верно рассчитал, что Тимур не станет посылать рать на северо-запад, по маршруту похода 1391 г., где джучидские владения были уже разорены им и все мыслимые трофеи захвачены. Повторная экспедиция в опустошенный край казалась невероятной. Так и произошло. Гураган довольно спокойно перенес неожиданное исчезновение соратника, к тому же он был занят подготовкой к завоеванию Ирака. Эдиге, обретавшийся при дворе, наверняка был в курсе дальнейших воинственных планов Тимура и знал, что восточный Дешт в них более не фигурировал. Очутившись среди соплеменников, вне досягаемости армий Мавераннахра, Эдиге смог укрепиться в западноказахстанских степях и положить начало долговечному владению — Мангытскому юрту[49].

Скорее всего его послание было направлено в место компактного проживания мангытов — в северокавказские степи, которым предстояло стать одним из следующих объектов нападения среднеазиатского завоевателя, и Эдиге тоже мог знать об этом. Мангыты откочевали вовремя: в ходе нашествия в октябре 1395 г. ставка Тимура расположилась в низовьях Кубани, а зимовал гураган севернее Терека, на равнинах, прилегающих к Куме (Криштопа 1979, с. 138, 139), т. е. как раз в землях, только что оставленных мангытами. Повинуясь совету своего хитроумного предводителя, его соплеменникам пришлось переправиться через Волгу и уйти на восток (на западе и севере кочевали улусы Тохтамыша и его воинственных сыновей).

В таком случае становятся понятными обвинения отца Идегея, Кутлу-Кыя, адресованные хану Тохтамышу в татарском дастане «Идегей»: «Мой народ убавил ты, Дважды переходить Идиль (Волгу. — В.Т.) Мой народ заставил ты… В бестравные солончаки, В бурые глинистые пески Мой народ отправил ты» (Идегей 1990, с. 14). Действительно, если вспомнить обрисованные нами выше миграции восточных кипчаков, то их элям пришлось форсировать Волгу два раза — при переходе из Средней Азии через Казахстан в Крымский вилайет и оттуда через Северный Кавказ в Западный Казахстан. При этом Тохтамыш в самом деле заслуживал упреков, поскольку был и активным участником династических смут среди Джучидов, из-за которых происходили передвижения народа в степях, и инициатором войны с Тимуром. Второе переселение, из Крыма через Кавказ на Яик, отразилось в фольклоре каракалпаков, выделившихся из Ногайской Орды в конце XVI — начале XVII в. В 1945 г. Т.А. Жданко записала родословие каракалпакских родов бессары и бексиык, где говорится, будто предки их кочевали еще в Крыму, затем перешли Волгу, Яик, а еще позже обосновались в Туркестане (Жданко 1950, с. 128). Истоки некоторых каракалпакских племен, по их преданиям, прослеживаются и на Северном Кавказе, откуда их предки ушли-де на Яик (Толстова, Утемисов 1963а, с. 46–50; Толстова, Утемисов 19636, с. 59–65).

В степях Западного Казахстана эли, подчинявшиеся Эдиге и Тимур-Кутлугу, остались в стороне от второго страшного нашествия чагатаев на Золотую Орду 1395–1396 гг. С 1391 г. и до тех пор о них ничего не было слышно. Около 1396 г.[50] Тимур направил мангытскому предводителю примирительное письмо, но тот отверг возможность возобновления сотрудничества (Клавихо 1990, с. 144).

В последние годы XIV в. на территории Улуса Джучи сформировались по крайней мере четыре автономных владения: в Сарае сидел ставленник Тимура Куйручак; в низовьях Волги, в Хаджи-Тархане, закрепился Тимур-Кутлуг; разгромленный Тохтамыш засел в Крыму; наконец, за Яиком обосновался Эдиге со своими мангытами (Сафаргалиев 1960, с. 174–176).

Мангыты за пределами Мангытского юрта
Намеченный нами путь движения мангытов по Дешт-и Кипчаку не следует представлять в виде поголовного и единодушного предприятия. Части эля могли откалываться от основного массива и селиться самостоятельно или присоединяться к другим владениям. Выше приводились некоторые фольклорные отголоски о миграциях будущих ногаев на северную окраину степей — в Среднее Поволжье, Прикамье, Башкирию. Можно добавить, что, по местным сказаниям, одно из мест расселения рода Эдиге находилось на берегах реки Вятки. В тех местах рассказывают о сыне Эдиге, Габделькотдусе[51], и о Сююмбике — дочери Юсуфа, праправнука Эдиге (Ахметзянов М. 1995, с. 51). Несомненной представляется перекочевка кипчакских элей в земли башкир, хотя установление там мангыто-ногайской гегемонии произошло через столетие— в последней четверти XV в. (Трепавлов 1996, с. 3; Трепавлов 1997в, с. 12, 16, 17). Заметим при этом, что и до массового притока мигрантов из Заволжья отдельные подразделения племени, очевидно, кочевали по Волге. По Мунису, мангыт Сонкор-мирза, проживавший как раз на Волге, в конце ХIII в. помогал хану Тохте в разгроме беклербека Ногая (Bregel 1982, р. 368).

Какая-то часть мангытов, и, видимо, значительная, оставалась в восточном Деште. Есть основания для догадки, что в XIV в. они обитали в междуречье верхнего Тургая и Ишима (История 1993, с. 133). Наверное, это была закрепившаяся в Центральном Казахстане группа переселенцев с юга, из «Бухарии».

Передвижение многочисленных и воинственных кочевников в глубь кипчакских степей должно было вызвать изменения не только в карте расселения тамошних элей, но и в статусе пришельцев в политической структуре левого крыла Джучиева улуса. Некоторые следы поиска такого статуса содержатся в информации Натанзи о карьере Балтычака, отца Эдиге. Беклербек левого крыла Казанчи-бахадур перешел на сторону Тохтамыша, а его пост хан Тимур-Мелик б. Урус доверил Балтычаку (Натанзи 1957, с. 95). Ранг Казанчи-бахадура охарактеризован как «главная опора войска Урус-хана» (Натанзи 1957, с. 422). Такой же опорой стал и Балтычак. Представляется, что его могущество и влияние на новых кочевьях было бы невозможно, не окажись у него солидной поддержки соплеменников, с которой должен был считаться и на которую желал опереться Тимур-Мелик-хан[52]. Преобладание мангытов при дворе левого крыла началось, судя по всему, именно с Балтычака и не раньше, потому что его предшественник на беклербекстве Казанчи-бахадур не принадлежал к мангытам. Йазди описывает одновременное усиление мангытов во владениях Тохтамыша и при этом отделяет от них Казанчи: «Мангытские смутьяны, приближенные к Тохтамыш-хану, а также Казанчи, который убил своего отца, добились расположения его (хана)» (Йазди 1972, с. 386). Скорее всего Эдиге и сам был родом из этой восточной, казахстанской группировки своего племени[53].

Мангыты были раздроблены не только территориально, но и политически. В 1375–76 г. их представитель Кебек входил в дружественное посольство хана Уруса к Тимуру, в то время как другой мангыт, Эдиге, был противником Уруса и скрывался у того же Тимура (Иазди 1972, с. 335; Натанзи 1957, с. 423; Sami 1937, р. 75). Мангыты входили в войско Мухаммеда Шейбани, воевавшего в Южном Казахстане и Мавераннахре в конце XV — начале XVI в. (Бабур 1993, с. 85; Бинаи 1969, с. 111–113).

Магистральной линией исторического развития и миграций предков ногаев в XIV в. являются, конечно, их передвижения по Дешт-и Кипчаку. Но есть отдельные следы и другого, сибирского направления движения. Киргизские предания рассказывают о прародителях народа, Ногое и Шигае, которые изначально обитали на Енисее, затем приняли ислам и вместе с найманами ушли в Среднюю Азию, где в Чуйской долине основали Ногойскую и Шигайскую орды (Кыдырбаева 1980, с. 169). В киргизском эпосе «Манас» Ногойский улус кочует в долинах Таласа и Чу (Валиханов 1961 в, с. 369). Легендарный Ногой не имеет ничего общего ни с беклербеком Ногаем, сыном Татара, ни с Кара-Ногаем, так как родословная этого персонажа содержит имена отнюдь не Джучидов: Ногай, сын Когейкана, сына Тюбейкана, сына Бууракана, сына Бабыркана (Кыдырбаева 1980, с. 170) (впрочем, два последних имени сопоставимы с именами столь же сказочных предводителей ногаев периода их переселения из Крыма на Кавказ — Бора-хана и Батыр-хана (Нарожный 1988, с. 130). В киргизских фольклорных сюжетах, очевидно, отразился период появления предков мангытов в Деште (XIII в.) — может быть, какой-то части монголов-мангутов, еще не подвергшихся кипчакизации.

Все эти данные пока не могут быть подтверждены с помощью надежных источников. А вот присутствие мангытов-ногаев в Западной Сибири оказалось весьма заметным. «Хасса айн» называет в качестве коренных жителей Прииртышья народы «хотан, ногай и кара-кипчак» (Катанов 1903, с. 136, 143, 150). У сибирских татар сохранились тугумы (кланово-патронимические объединения) с наименованиями «ногай» и «мангыт» (Валеев, Томилов 1996, с. 25, 30; Томилов 1995, с. 31, 32, 34). Кипчако-ногайские элементы весьма заметны в лексике тоболо-иртышских подразделений сибирско-татарского народа, а для некоторых из них (как и для части тюменских и тарских татар) этноним «нугай» служит самоназванием. Причем если носители этнического имени «ногай/нугай» могут быть причислены к потомкам позднесредневековых переселенцев, то обладатели этнонима «мангыт» представляют собой реликт гораздо более древних пришельцев. Архаические, домусульманские черты их культуры (см.: Селезнев 1994, с. 78–80) позволяют предположить их появление в Западной Сибири в раннем средневековье — возможно, до XIII в. К реликтам тех времен, может быть, относятся топонимы Мангут в Омской и Читинской областях (см.: Мурзаев 1996, с. 184).

В первой половине 1390-х годов, после дальних миграций, мангыты во главе с Эдиге закрепились в степях Западного Казахстана, в бассейнах Яика и Эмбы[54]. Исторические обстоятельства сложились так, что именно там они смогли утвердиться настолько, что образовали собственное кочевое владение, Юрт. В условиях распада Золотой Орды главным гарантом существования нового Юрта был вождь мангытского эля Эдиге.


Глава 2. Эпоха Эдиге

Начало истории Юрта
Историческая память ногаев фиксирует начало истории Мангытского юрта (Ногайской Орды) от Эдиге. В Родословцах XVII в., составленных в Москве со слов ногайских информаторов, «Магнит Едигеи князь» трактуется как «начало Орде нагаиской» (Родословная 1851, с. 130; PC, on. 1, д. 84, л. 52). Бий Юсуф в середине XVI в. вспоминал эпоху Эдиге как «началные дни» (Посольские 1995, с. 306).

Средневековые историки тоже отсчитывали историю самостоятельного политического существования ногаев от эпохи Эдиге. Абу-л-Гази видел в образовании Мангытского юрта переход власти от дома Бату к мангытам (Кононов 1958, с. 44), а младшие современники Абу-л-Гази, составители родословной князей Юсуповых 1654 г., отразили те события следующим образом: «Взял Эдиги бек взятьем Джанбека царя юрт и учинился на ево месте государем» (Юс., on. 1, д. 1, л. 1), т. е. почти через триста лет после рассматриваемых событий усиление Эдиге и его Юрта также выглядело как отнятие власти у дома Бату, у хана Джанибека. Думаю, что в последней фигуре могли смешаться отголоски воспоминаний о золотоордынских ханах Джанибеке б. Узбеке (правил в 1342–1357 гг.)[55] и упоминавшемся выше Азиз-Джанибеке (1365–1366). И.Л. Щеглов слышал народное повествование, сообщавшее, будто Эдиге собрал под свою власть «заяицкие орды», которые были охвачены смутой после ханов Озиза и Омурата (Щеглов 1910, с. 66).

Откочевка племен, левого крыла по приказу Эдиге в конце XIV в. настолько укоренилась в историографической традиции, что приблизительная дата этого события (1391 г.) стала чуть ли не официальной. Осенью 1991 г. в Ногайском районе Дагестана торжественно отмечался «юбилей» Ногайской Орды (см., например: Акиев 1991). Мнение о том, будто Эдиге основал Ногайскую Орду, очень распространено и популярно среди современных ногайцев (см. об этом также: Кореняко 1996, с. 31). Немало исследователей придерживаются такой же точки зрения, считая, что после разрыва с Тимуром глава мангытов обособился от Золотой Орды и образовал самостоятельное владение (см., например: Гумилев 1989, с. 673; Кужелева 1960, с. 392; Сафаргалиев 1938, с. 35; Sokol 1981, р. 36)[56]. Другие авторы подходят осторожнее. Так, М.Г. Сафаргалиев, со временем разобравшись в вопросе, уже не утверждал, будто Эдиге в 1390-х годах основал Ногайскую Орду, а считал, что он лишь объявил себя князем Мангытского юрта, на базе которого позднее организовалась Ногайская Орда (Сафаргалиев 1960, с. 158; см. также: Федоров-Давыдов 1973, с. 165).

Я солидарен с мнением (см., например: Абилеев А., Абилеев Е. 1991, с. 9; Егоров 1993, с. 32), что первоначально яицко-эмбинский ареал обитания восточных кипчаков, в том числе мангытов, являлся составной частью Золотой Орды, автономным образованием внутри Улуса Джучи, а сам Эдиге был вовсе не основателем суверенной степной ногайской державы, а лишь родоначальником мангытского правящего дома. В самом деле, незаметно каких-либо признаков независимости мангытских кочевий в окружении джучидских улусов, но определенная автономия просматривается. Я. Пеленский, по-видимому, резонно предположил, что упоминаемая под 1399 г. в Никоновской летописи и Хронографе 1512 г. «Заяицкая Орда» могла обозначать Мангытский юрт — «политическую организацию ак-мангытов», — который действительно находился за Яиком и обрел большую самостоятельность как раз в то время (Pelensky 1974, р. 160).

П.П. Иванов правильно отметил, что хотя в информации Ибн Араб-шаха приказ Эдиге об откочевке адресован ко всем племенам левого крыла, все-таки в первую очередь он должен был быть обращен к его родному элю, к мангытам (Иванов 1935, с. 25). Надо полагать, не только мангыты стремились отойти подальше от Нижнего Поволжья, Северного Причерноморья и Северного Кавказа, охваченных смутами. Поэтому можно предположить изначальное проживание в Мангытском юрте и других элей.

Но именно мангыты оказались костяком нового образования — как в силу авторитета своего бека, так и по причине многочисленности. О последней говорят многие документы. К примеру, «Казанский летописец» (середина 1560-х годов) сообщает, будто из тридцати (по другим спискам, семидесяти) сыновей Эдиге только у одного младшего сына находилась под началом десятитысячная армия. «Того же ради, — заключает анонимный автор, — прозвашася мангиты силныя, тем и покорятися царю (т. е. хану. — В.Т.) не восхотеша и на Орду Болшую дерзнуша» (История 1903, с. 15, 203)[57]. Абсолютно аналогичная причина усиления Эдиге приводится в османской хронике, фрагменты которой перевел А.Ф. Негри: «Возвысился над ханами по причине многочисленности народа своего и поколения Идику, один из… могущественнейших членов поколения мангут» (Негри 1844, с. 383). Клавихо оценивал силы орды «Едигуя» в двести тысяч всадников (Клавихо 1990, с. 144). Вдали от грозного Тимура племена левого крыла под властью Эдиге смогли оправиться от последствий внутренних усобиц и вражеских нашествий и вскоре стали мощной опорой своему предводителю. О поддержке его племенами Ибн Арабшах пишет: Эдиге «возвел в столице хана, созвал к нему начальников левого крыла и предводителей его (крыла. — В.Т.) племен. Они повиновались и явились к нему, поскольку превосходили силой остальных и не опасались дурного от джагатаев» (т. е. от Тимура) (Ибн Арабшах 1887, с. 61).

Тем не менее в народной памяти твердо отложилось, что Эдиге первым провозгласил себя бием именно над ногаями (Небольсин 1852, с. 54). О конституировании Юрта уже в эпоху Эдиге говорит такая принципиальная деталь. Несмотря на наличие традиционных джучидских крыльев, подвластное Эдиге население тоже разделилось на два крыла, подчеркивая этим свое автономное существование. К такому выводу подводят слова из грамоты ногайского мирзы Динбая б. Исмаила, доставленной в Москву в августе 1578 г.: «А прадеда нашего Едигея князя карачеи (т. е. подданные. — В.Т.), а словут онсол (т. е. правое и левое крыло. — В.Т.), и многово улуса люди» (НКС, д. 8, л. 240). Сила и организованность нового Юрта были таковы, что он стал прибежищем для мангытов, рассеянных по всему Дешт-и Кипчаку.

Наиболее ярким показателем этого является присутствие там упомянутого выше Исы. Бывший беклербек хана Тохтамыша тоже переселился за Волгу и фактически подчинился своему младшему брату, Эдиге, сохраняя свой высочайший ранг при хане Пуладе (1409–1411), ставленнике Эдиге. В 1409–10 г. Пулад, Эдиге и Иса направили совместное посольство к Шахруху б. Тимуру в Герат. В повествовании Абд ар-Раззака Самарканди об этом посольстве оба, Эдиге и Иса, названы «владыками Дешт-и Кипчака и страны узбеков» (Самарканди 1969, с. 139). Шахрух направил ответную миссию, а через год в столицу Хорасана прибыл уже сам Эдиге. Преемник Тимура отнесся к гостю с севера весьма благосклонно; к тому же тот заявил, что является «рабом и слугой государя (Шахруха. — В.Т.), готовым исполнить все, что ему заблагорассудится повелеть» (Самарканди 1969, с. 152, 157). Еще раньше, в 1398 и 1400 гг., предводитель мангытов присылал примирительные предложения к самому Тимуру (Гийас ад-Дин 1958, с. 69; Йазди 1972, с. 623, 935; Sami 1937, р. 171)[58]. Думаю, активизация отношений с Мавераннахром была вызвана стремлением обезопасить от будущих вторжений с юга не только Улус Джучи, но и непосредственно новый Мангытский юрт, границы которого постепенно приближались к владениям Тимура и Тимуридов.

Основная территория кочевания мангытов, т. е. собственно их Юрт, находилась к востоку от Яика. Расхожим летописным русским эпитетом «Едигея князя» был «заяицкий» (История 1903, с. 14, 212; Сказание 1959, с. 29; см. также: Лызлов 1787, с. 63). М.Г. Сафаргалиев произвел следующий предварительный расчет: в 1411 г. Эдиге, поссорившись с ханом Тимуром б. Тимур-Кутлугом, уехал сперва в Хорезм, а затем в свой улус, располагавшийся в десяти днях пути от Хорезма; англичанин Э. Дженкинсон отмечал, что от Хорезма до ногайской столицы Сарайчука расстояние в десять дней; стало быть, улус Эдиге находился в районе Яика, у города Сарайчука (Сафаргалиев 1960, с. 187). Привязка кочевой экономики к рекам позволяет наметить пределы Мангытского юрта в тот период междуречьем Яика и Эмбы. Резиденцией главы Юрта, естественно, должен был стать Сарайчук — единственный крупный ордынский город в тех местах (возможно, он даже не был разрушен Тимуром). Каракалпакский вариант дастана «Эдиге» передает слова Едигеева сына Нур ад-Дина: «Пропал у меня каурый жеребец… Он из-за Волги и Яика, С черных песков Нура, Из местности народа ногайского» (Беляев 1917, с. 28). Таким образом, предки ногаев считали своей «местностью» степи за Яиком.

Эдиге во главе левого крыла
Эдиге стал практиковать возведение марионеточных ханов и постоянно находился у них в должности беклербека. В нашу задачу не входит освещение его деятельности в этой должности, тем более что она подробно отражена во многих исследованиях. Нас интересует его влияние на дальнейшую судьбу будущих ногаев. Каракалпакский дастан рассказывает, что после ухода Тимура из разгромленной Золотой Орды восвояси Эдиге решил воспользоваться ослаблением разбитого Тохтамыша и продиктовал ему условия раздела сфер влияния: «Отказавшись от незаселенных земель по одной стороне Волги, ты отдай их в мое распоряжение; а кроме того, ты не требуй подати с лиц, ко мне приходящих, а равно и с нищих, вдов и сирот». Хан согласился и подписал договор, который забрал себе Эдиге. Узнав, что на левобережье Волги не нужно платить налогов, измученный войнами народ потянулся во владения беклербека, и вскоре число подданных Тохтамыша уменьшилось вшестеро (Беляев 1917, с. 37)[59]. Со всех сторон сходились туда ордынцы, и, если верить Ибн Арабшаху, юрт Эдиге наполнился «вереницами множеств людей» (Ибн Арабшах 1887, с. 61).

По-видимому, хан даровал Эдиге тархан (налоговый иммунитет) и фактически вывел из-под своей юрисдикции. Это произошло, очевидно, в 1396 или 1397 г. Именно тогда Эдиге сумел добиться для себя чрезвычайных льгот, а его власть распространилась на все восточные территории Улуса Джучи (отчего и возникла необходимость налаживания связей с Мавераннахром)[60]. Он был заинтересован в увеличении числа подданных и заселении подвластной ему территории. Этим стремлением скорее всего и объяснялся его знаменитый запрет на продажу детей в рабство на чужбину, что сразу было замечено на работорговых рынках Сирии и Египта (Макризи 1884, с. 474)[61]. Какой-то отголосок экономических мероприятий Эдиге в степях можно, наверное, видеть в татарском варианте эпоса о нем: «У Барака, что был знаменит, Я забрал таможенный мыт», — говорит главный персонаж сыну (Идегей 1990, с. 207). Барак б. Куйручак имел улус в восточном Дешт-и Кипчаке и очень усилился в 1420-х годах, а до тех пор смирно кочевал где-то за Яиком и, судя по цитированному дастану, вынужден был пожертвовать своей хозяйственной автономией в пользу могущественного беклербека.

Через четыре года, повествует каракалпакский дастан, мангытская армия под предлогом наказания ханских подданных, похитивших лошадей, форсировала Волгу, напала на Тохтамыша и свергла его. Сын Эдиге, Нурадил (Нур ад-Дин), убил его (Беляев 1917, с. 38, 39)[62]. Это яркое событие позднее заслонило в памяти народа мирный договор о тарханстве, и ногаи XVII в. считали, будто Эдиге добыл себе Поволжье мечом: «Предки наши, праотец Идигии князь, с Токтамышем князем о Волге воину вели. И Волгу праотец наш Идигии князь у Тахтамыша князя взял войною» (ИКС, 1626, д. 2, л. 159[63] — грамота 1626 г. мирзы Кара Кель-Мухаммеда б. Ураз-Мухаммеда). Русские и восточные хроники не содержат упоминаний о данном соглашении, а Ибн Арабшах представляет отношения двух правителей как череду вооруженных конфликтов (Ибн Арабшах 1887, с. 61, 62). Но существование подобного разделения власти и территории косвенно подтверждается еще и территориальными претензиями ногайских мирз к России после завоевания ею Астраханского ханства. В 1562 г. бий Ногайской Орды Исмаил перечислял местности и острова на Волге и ее рукаве Бузане, которые некогда «досталися прародителям моим, великому князю (т. е. беклербеку Эдиге.—В.Т.) и Нурадыну мирзе» (НКС, д. 6, л. 56 об.–57, 81–81 об.).

Таким образом, в первые же годы самостоятельного правления Эдиге над мангытами границы их Юрта продвинулись к западу, вплотную к Волге. «А отца (т. е. предка. — В.Т.) моего юрт был по трем рекам: по Волге да по Яику, да по Емь (Эмбе. — В.Т.) реке», — писал Исмаил в 1560 г. (НКС, д. 5, л. 167–167 об.). Видимо, уже в то время наметилось и географическое разделение мангытских крыльев онсол: правое, западное крыло поступило под начало Нур ад-Дина б. Эдиге, левое располагалось в восточных кочевьях и находилось под формальным главенством самого беклербека. Позднее, когда Ногайская Орда полностью оформилась, как раз имя Нур ад-Дина стало нарицательным для обозначения правителя и военачальника ее правого крыла (Трепавлов 19936, с. 49).

Распределение компетенции между отцом и сыном также зафиксировано в ногайско-русской переписке: «А Волга и Яик — обое то отца (предка. — В.Т.) моево юрт, потому что отец мои князь велики (Эдиге. — В.Т.) на Яике, а другой отец же мне, Нурадин мирза, — на Волге» (НКС, д. 5, л. 129). Интересно, что в отличие от обычно условных межгосударственных рубежей в кочевом мире ногаи помнили детальное расположение удела Нур ад-Дина в лабиринте проток и островов нижней Волги. В грамотах Исмаила 1562 г. неоднократно упоминаются «которые были места досталися прародителям моим, великому князю (Эдиге. — В.Т.) и Нурадыну мирзе: шестьдесят шесть шеломеней до по Бозану реке Караших до Кулеткайыр словет, да Синее море. Те места бывали прародителей моих юрты» (НКС, д. 5, л. 56 об.–57). Через два года новый бий, Дин-Ахмед б. Исмаил, просил Ивана IV передать ногаям «Бузан обе стороны, потому что юрт Нурадын мирзин» (НКС, д. 7, л. 41 об.–42). Похоже, какое-то соглашение хана с беклербеком со скрупулезным разграничением границ влияния по одному из волжских рукавов действительно имело место.

Эдиге во главе ордынской знати
Обширность подвластных кочевий и многолюдность Юрта обеспечили Эдиге высокое положение среди аристократии Джучиева улуса. Усиление мангытов в государстве и при дворе к тому времени уже давно заставило потесниться династическую знать и допустить в свои ряды верхушку мангытского эля. Одним из признаков этого стали брачные союзы семей Чингисидов с кипчакскими выходцами из-за Волги. Эдиге взял в жены дочь (или сестру) Тохтамыша — Джанике, от-которой родился Нур ад-Дин (Валиханов 19046, с. 269; Кадыр Али-бек 1854, с. 158)[64], и сам позднее выдал свою дочь за будущего хана Тимура б. Тимур-Кутлуга, «чтобы этим родством уменьшить недоброжелательные сплетни» (Натанзи 1957, с. 99).

В различных документах можно встретить разные обозначения официальной должности Эдиге: эмир, бек, темник (последнее см.: Самойлович 1918, с. 1112). Принято считать, что он состоял в ранге беклербека (варианты: бек, бий, улуг бек, улу бий), которым наделил его Тимур-Кутлуг, воцарившийся в 1391 г. Об этом говорит Кадыр Али-бек, отмечая, что Тимур-Кутлуг правил в Хаджи-Тархане вместе с Эдиге: «…один был ханом, другой беком» (Кадыр Али-бек 1854, с. 159). Натанзи также пишет, будто после разгрома Тохтамыша Тимуром «султанское достоинство получил Тимур-Кутлуг, а эмирское Идигу» (Натанзи 1957, с. 98). Должность беклербека сохранялась за мангытским сановником и при преемниках Тимур-Кутлуга. Во времена хана Шадибека б. Кутлуга (1400–1407) он титуловался амир ал-умара (это арабский эквивалент беклербека) (Самарканди 1969, с. 179). Правда, в эпосе сказано, что беклербекство было получено им гораздо раньше — из рук то ли Тохтамыша, то ли Тамерлана (Валиханов 1968, с. 492; Идегей 1990, с. 109; Мажитов, Султанова 1994, с. 314). Первая версия весьма вероятна, если вспомнить покладистость Тохтамыша при отарханивании заволжской территории; вторая сомнительна, поскольку Тимур не имел полномочий распределять посты внутри Золотой Орды, да и историки тимуридского круга ни словом не обмолвились о подобном назначении.

Впрочем, арабский историк Шамc ад-Дин ас-Сахави заметил, что Эдиге как глава левого крыла занимал второе место после руководителя правого фланга Текины (что, кстати, находилось в полном соответствии с традиционным кочевым раскладом компетенции правителей— см.: Трепавлов 1993а, с. 87–91), «но (на самом деле) известность и управление принадлежали Идики» (Сахави 1884, с. 553). Именно в левом, т. е. восточном, крыле, менее пострадавшем от вторжений Тимура, сохранялось больше ресурсов и сосредоточилось больше народа. Руководящие полномочия Эдиге на восточных землях выявились задолго до того времени. Мы видели, что уже из походной ставки Тимура в 1391 г. он послал свой приказ об откочевке ко всем элям левого крыла (что к тому же служит аргументом в пользу обретения им беклербекства еще до соправительства с Тимур-Кутлугом). Именно на них он опирался, когда прибирал к рукам управление Золотой Ордой. По Ибн Арабшаху, посадив на престол Тимур-Кутлуга, Эдиге созвал к нему беков левого крыла и предводителей тамошних племен, и те послушно явились (Ибн Арабшах 1887, с. 61).

Восточные авторы единодушны в оценке объема полномочий Эдиге. Он «самостоятельно распоряжался и управлял» в Джучиевом улусе, «занимая должность наместника» (хюкумат) (Salmani 1956, р. 83), являлся «истинным властелином страны Дешта, Сарая и Крыма» (Kurat 1940, р. 18), «владыкой Дешт-и Кипчака и страны узбеков[65]» (Самарканди 1969, с. 139). В источниках подчеркивается, что «дела подданных вершились в соответствии с приказаниями Идику. По своему усмотрению он вручал царствование и лишал его, и никто не смел противиться ему и переступать проведенной им черты» (Ибн Арабшах 1887, с. 62); «один из князей Эдига… обычно назначал и разжаловал царей» (Długosz 1876, р. 527); «Едигей князь… преболши всех князей ординских, иже все царство един держаше и по своей воли царя поставляше» (Книга 1913, с. 450; Патриаршая 1897, с. 206; Симеоновская 1913, с. 156). Иоанн Шильтбергер, наслушавшись рассказов о нем, даже посчитал, что тот занимает особую должность «делателя королей» и в соответствии со своими полномочиями «назначает и низвергает королей, которые во всем от него зависят» (Шильтбергер 1984, с. 34). Неудивительно, что некоторые средневековые хронисты принимали этого беклербека за полновластного государя. На это обратил внимание еще М.Г. Сафаргалиев, заметив, что арабские историки называли его царем (малик) (Сафаргалиев 1960, с. 227; см., например: Айни 1884, с. 531, 532).

Добавим, что в этом с ними были солидарны некоторые османские, армянские и литовские авторы: «Идику-хан», «царь по имени Идик», «Едиг царь» (Девлет-и алиййе 1881, с. 10; Тер-Мкртичян 1985, с. 82; Хроника 1975, с. 76, 80). Концентрированное изложение пределов власти нашего героя содержится у Сахави: «…великий эмир… Идики, распоряжавшийся управлением Сарая и Дешта; султаны при нем носили только имя, но не имели никакого значения. Вот почему некоторые летописцы полагали, что он назывался "государем Дешта"» (Сахави 1884, с. 553).

Русские летописи обычно передают титул верховного эмира как «великий князь» (см., например: История 1903, с. 14, 212; Патриаршая 1897, с. 173; Приселков 1950, с. 468; Софийская 1994, с. 140; Хронограф 1911, с. 425), что явно служит буквальным переводом словосочетания улуг бек (улу бий). В таком случае Эдиге находился на равной иерархической позиции с московскими и литовскими государями того времени. «Великий князь» ордынский по средневековым понятиям должен был пребывать в отношениях «братства», т. е. статусного равноправия, с великими князьями московским и литовским. Действительно, потомки Эдиге и в конце XV, и в середине XVI в. напоминали российским адресатам о том, что «прадед наш Едигеи князь» с правителями Москвы пребывал «в дружбе и братстве» (Посольская 1984, с. 28; Посольские 1995, с. 306).

На самом же деле отношения эти были, очевидно, сложнее. Авторитет и могущество Эдиге за годы его беклербекства достигли такой степени, что он стал считаться патриархом ордынской кочевой знати. Относиться к христианским данникам как к ровне уже казалось ему недостойным и неприличным. В 1537 г. ногайские мирзы вспоминали в послании Ивану IV: «Отец (т. е. предок. — В.Т.) наш Идиги князь с твоим отцем, с великим князем Иваном, — один был как отец наш, а другой был как сын» (Посольские 1995, с. 203). Конечно, в данную фразу вкралась явная путаница (Иван III взошел на престол через сорок два года после гибели Эдиге), но норма отношений воссоздана верно. В начале XV в. Эдиге Василия I «любяше… и в сына его имаше себе»; «Едигей же иногда зовый отцем великому князю Василью Дмитриевичу» (Татищев 1965, с. 211, 212). Видимо, такой же подход предлагался беклербеком и литовскому Витовту на переговорах во время баталии на Ворскле 1399 г., когда ордынский вельможа уговаривал господаря признать себя сыном Эдиге и выплачивать ежегодную дань (Патриаршая 1897, с. 173), причем Эдиге обосновывал свое предложение разницей в возрасте («яз есмь стар перед тобою, а ты млад передо мною»). Может быть, преклонные годы улуг бека сказывались также и на характере его контактов с соседними государями. Во всяком случае, в русских источниках попадается его эпитет «Едегеи Старый» (История 1903, с. 14, 212). Можно предположить, что как раз этим объясняется его обращение к великому князю московскому без всякого титула, «по-семейному» («от Едегея поклон ко Василью» — СГГД, ч. 2, с. 16), что было характерно только для ханских посланий, как верно указал А.П. Григорьев (Григорьев А. 1988, с. 66)[66].

Совсем другое отношение у Эдиге было к Тимуру и его потомкам, Абу Бекру б. Мираншаху и Шахруху. Мы уже видели выше, что он рекомендовался перед последним как его «раб и слуга», а позднее выдал дочь за сына Шахруха, Мухаммед-Джуки (Самарканди 1969, с. 157; Сафаргалиев 1960, с. 187).

Эдиге самостоятельно сносился с иностранными государями, но это служило скорее показателем его всевластия в Золотой Орде, чем аргументом в пользу автономии Мангытского юрта того времени. Ведь, несмотря на тарханные льготы и фактическую независимость от бессильных ханов, район обитания мангытов формально продолжал входить в Улус Джучи и причислялся к его левому крылу (Кок-Орде).

Беклербек не смог удержать власть. После ссоры с одним из своих ставленников, проживания в Хорезме и скитаний по восточным степям он в 1419 г. в районе Сарайчука подвергся нападению войска хана Кадыр-Берди б. Тохтамыша и погиб[67]. Но его прошлое могущество имело решающее значение для формирования особого статуса мангытов в татарских ханствах XV–XVI вв.

Память об Эдиге долго сохранялась у кочевников Дешт-и Кипчака. Гора Идигетау в хребте Улутау (Центральный Казахстан), где, по преданию, похоронен знаменитый правитель, была увенчана обо (каменной насыпью), там совершались моления и жертвоприношения в его честь (Валиханов 1961д, с. 121; Жирмунский 1974, с. 374; Маргулан 1940, с. 97; Потанин 1897, с. 314). Сначала он почитался как образец мудрости и благочестия, его изречения цитировались наравне с классическими стихами (см.: Утемиш-Хаджи 1992, с. 99). Затем этот образ оказался по-настоящему сакрализован, и Эдиге превратился в святого героя древности для казахов, а каракалпаки чтили его еще и как покровителя лошадей (Валиханов 1904а, с. 224; Валиханов 1968, с. 491, 492; Камалов 1993, с. 132). Сами же ногаи характеризовали родоначальника своих биев следующим образом: «Сего света держава на великих местех, счастливой осподарь, умной как Бюрека[68], ум ся о него родил, вере надежа, людем подпора, Богом возлюблен, а от людей почтен, над судьями судья, а великие люди слову его были ради, иных осподарей вернее был и салтанов — Едигеи князь» (грамота Мусы-бия Ивану III — Посольская 1984, с. 39).

Эдиге и Нур ад-Дин
Занимая должность беклербека, Эдиге управлял всеми государственными делами Золотой Орды. Непосредственно Мангытский юрт он, судя по всему, доверил сыновьям, из которых ближайшим его соратником в разных источниках выступает Нур ад-Дин. В некоторых версиях дастана «Эдиге» говорится, что Нур ад-Дин («Нурадил») возглавил Юрт после смерти отца (Ананьев 1900, с. 16; Валиханов 19046, с. 229; Диваев 1896, с. 32)[69]. То же утверждение встречается и в научной литературе, причем иногда даже называются, без всяких ссылок на источники, даты правления Нур ад-Дина: 1426–1440 гг. (История 1993, с. 182; Кочекаев 1988, с. 19; Очерки 1953, с. 465; Очерки 1967, с. 143; Сафаргалиев 1960, с. 228). Но сыновья Эдиге, которых средневековые авторы после его гибели в 1419 г. помещали во главе Юрта, — это Мансур и Гази (см. следующую главу). Значит, правление Нур ад-Дина с большей вероятностью следует отнести ко времени, когда был жив его отец. Именно на склоне лет Эдиге между ними разразился конфликт.

Об этом конфликте сохранились противоречивые и лаконичные сведения. В татарском варианте эпоса об Эдиге повествуется, будто когда Эдиге возвел на трон хана Шадибека (1400 г.), произошла его ссора с Нур ад-Дином. Беклербек разгневался и изгнал мирзу. Тот, превратившись в изгоя-«казака»[70], был вынужден скитаться по степям от Сыгнака до Хаджи-Тархана (Идегей 1990, с. 200, 201). Противоположная трактовка данной коллизии приводится в компиляции Л. Лянгле: Эдиге сместил хана Пулада (1410 г.) и возвел Тимура — вопреки совету сыновей, в том числе Нур ад-Дина, воцариться самому или же доверить престол Нур ад-Дину. Встретив отказ, последний начал войну с отцом. Чтобы не доводить дело до кровавой развязки, беклербек удалился в Хорезм. Тронутый такой терпимостью, Нур ад-Дин настоял на его возвращении (Langles 1802, р. 386, 387). Очевидно, какая-то историческая основа под этими известиями имеется. Русская летопись тоже связывает отъезд Эдиге из Орды с воцарением Тимура (Патриаршая 1897, с. 215).

Во всяком случае, ногайский фольклор сохранил память о периоде самостоятельного правления Нур ад-Дина, точнее, его соправительства с ханом Кадыр-Берди б. Тохтамышем (царствовал в 1412–1419 гг.). Ногайские сказания гласят, что после длительной вооруженной борьбы Кадыр-Берди и Нур ад-Дин помирились и заключили соглашение, о котором уже упоминалось выше: мирза признал в сыне Тохтамыша «единственного хана Золотой Орды и навсегда отказался от своей независимости, стал верным полководцем своего хана» (Семенов Н. 1895, с. 454).

Однако ногаи запомнили его сотрудничество и с другим монархом, Тимур-Кутлугом (1391–1399). Этот правитель доводился мирзе двоюродным братом по матери; именно в царствование Тимур-Кутлуга его дядя Эдиге и стал общеджучидским беклербеком. В апреле 1538 г. Ивану IV была доставлена грамота ногайского мирзы Хаджи-Мухаммеда б. Мусы: «А вспросишь своих старых старцев, Нурадын мирзины пошлины не ведают ли с Астархани, и ныне б ту пошлину мне дали» (Посольские 1995, с. 208).

В последующем ногаи уже не консультировались насчет финансовых полномочий Нур ад-Дина у русской стороны, а сами рассказывали о них, причем с каждым десятилетием все подробнее.

Август 1560 г., Урус б. Исмаил — Ивану IV: «В Асторохани есть пошлина взимок — караснап словет. Праотцу нашему Нурадын мирзе пожаловал Темир Кутлуев царев сын, в жалованье давывал, и яз о том бью челом» (НКС, д. 5, л. 198–198 об.). Здесь речь идет, видимо, о хане Тимуре б. Тимур-Кутлуге[71] (1410–1412), но позже в подобных документах снова фигурирует Тимур-Кутлуг.

Сентябрь 1577 г., Урус — Ивану IV: «А дет наш Нурадын мирза у Темир Котуя (так. — В.Т.) царя имывал по сороку… тысяч алтын. А жаловал для того, что тем юртам многие от нас прибытки бывали» (ИКС, д. 8, л. 51).

Весна 1587 г., Саид-Ахмед б. Мухаммед — царю Федору Ивановичу: «А при Темирь Котлуе царе бывало Нурадын мирзе жалованье сорок тысяч алтын» (НКС, 1587 г., д. 2, л. 26–27).

Таким образом, выстраивается следующая цепь событий. Эдиге вытребовал у Тохтамыша освобождение от налогов территории к востоку от Волги, где располагались также и владения мангытов. Земли между Яиком и Волгой были переданы в управление Нур ад-Дину. В пользу этого мирзы в годы ханствования Тимур-Кутлуга собиралась подать «караснап» на сумму сорок тысяч алтын. Нур ад-Дин сохранял свой ранг при последующих ханах даже после отъезда отца в Хорезм в 1410 г. Эпос «Эдиге» дагестанских ногайцев добавляет, что после замирения с Нур ад-Дином хан Кадыр-Берди передал ему «в полную собственность степь, орошаемую Тереком и Судаком, и объявил первым полководцем своего ханства» (т. е. беклербеком, главным военачальником) (Семенов Н. 1895, с. 454). Но ни в одном документе Нур ад-Дин не назван беком или князем, он всегда «мирза». Видимо, при наличии хотя и отъехавшего, но живого беклербека Эдиге никто не признал этой инвеституры от Кадыр-Берди. О правлении мирзы в Поволжье и на Северо-Восточном Кавказе сохранилось краткое упоминание в цитированном выше послании Саид-Ахмеда 1587 г.: «Да которые были под ево властью, со всех людей указано было (ханом. — В.Т.) со всякие избы по алтыну, а с ногайских продажных лошадей с лошади по алтыну, с коровы по три денги, с овцы по денге. То было ему (Нур ад-Дину. — В.Т.) жалованье» (НКС, 1587 г., д. 2, л. 27).

Кавказские владения недолго пребывали под сюзеренитетом Нур ад-Дина. Предание, записанное А.О. Рудановским, отмечает, что в годы его правления среди его подданных «начались разные беспокойства и смуты», кавказские ногаи «прогнали своих князей и мурз… не хотевших оставить покровительства Нурадила, и бежали все простолюдины во владение шамхала Тарковского» (Рудановский 1863, № 48, с. 301).

По данным Кадыр Али-бека, Нур ад-Дин умер еще при жизни отца от болезни живота (Усманов М. 1972, с. 83). Эпос приводит более подобающую богатырю причину смерти — от потери крови, когда у мирзы открылись старые раны при возвращении из очередного похода (Семенов Н. 1895, с. 454)[72]. Местом кончины названо «пространство между северным и средним рукавами Терека». Тело-де было захоронено на берегу Волги, а сердце — «на месте, где герой испустил дух. На этом месте был насыпан высокий холм, который и поныне (во второй половине XIX в. — В.Т.) носит название "Могила Нурадила"» (Семенов Н. 1885). Наконец, Абд ал-Гаффар Кырыми сообщает, будто Нур ад-Дин скончался в Туре (т. е. в Юго-Западной Сибири?) и оттуда привезен в Сарайчук для погребения (DeWeese 1994, р. 194). Мы не находим оснований не доверять Кадыр Али-беку и считаем, что Нур ад-Дин умер еще до того, как Эдиге погиб в бою на Яике в 1419 г. Мнение Б. Ишболдина о смерти мирзы в 1422 г. (Ischboldin 1973,  р. 159) не подтверждается ни одним из известных мне источников.

Статус мангытского эля
После смерти Эдиге его сыновья смогли удержать влияние мангытов в Улусе Джучи и монополизировать пост беклербека в татарских ханствах. Основная причина их удачной карьеры, как кажется, — это инерция их великого предшественника. Но авторитет мангытских лидеров был настолько непререкаемым среди других племен, что дело здесь, видимо, не только в конкретной политической ситуации и политическом наследии Эдиге. Среди сотни племен Дешт-и Кипчака именно мангыты сумели добиться приоритетного положения. Остановимся на особенностях их статуса.

В источниках нет единообразия относительно принадлежности мангытов к тому или иному крылу. Мангутские соратники Чингисхана занимали восточную (левую) сторону его кочевий, а в боях сражались на левом фланге войска; после образования империи они составили «тысячи» левого же крыла (Рашид-ад-Дин 19526, с. 272, 273; Erten-ü 1937, р. 136). В Улусе Джучи, как мы выяснили выше, мангыты сначала кочевали в Юго-Восточном Казахстане, т. е. в левом крыле государства, Кок-Орде. Сам Эдиге был «одним из главных эмиров левого крыла у хана Тохтамыша» (Ибн Арабшах 1887, с. 54). И именно к племенам левого крыла был направлен его призыв откочевать подальше от Тимура. Вместе с тем в Бухарском и Касимовском ханствах XVII в. мангытская знать занимала места справа от трона (Бартольд 1964в, с. 391, 395; Кадыр Али-бек 1854, с. 168), что может объясняться трансформацией джучидской государственности в позднем средневековье: уже в Узбекском ханстве XV в. мангыты состояли в правом крыле бывшей Кок-Орды (Ахмедов 1985, с. 39).

Левое крыло традиционно считалось более почетным. Но само по себе вхождение в него не могло давать каких-либо привилегий. Никакими преимуществами перед другими элями не пользовались поначалу и мангыты. Боплан писал о крымских ногаях: «Это племя менее благородно, чем крымские татары» (Боплан 1896, с. 329). Недостаточность их генеалогического «благородства» фиксировалась и на другом краю Дешт-и Кипчака — так, в киргизском эпосе «Манас» говорится: «Став соседями с мангулами, род ногайский стал презренным» (Кыдырбаева 1980, с. 176). Саид-Мухаммед Риза, отмечая происхождение Эдиге из «плохого поколения» (кабиле), называет другую причину негативного отношения к мангытам: «Из-за насильственных действий племени манкут имя Идику было причислено к числу подстрекателей смут и источников бедствий» (Риза 1832, с. 67–68).

Однако среди казахов потомки Эдиге слыли «белой костью» (ак суяк), т. е. аристократией. Знатность рода в то время определялась близостью к Чингисидской династии. Поскольку Едигеев клан не имел к ней никакого отношения, то и объяснение должно было быть другим. В последнем примере словосочетание ак суяк объяснялось буквально: предок Эдиге Баба-Туклес был рожден женщиной, которая забеременела, оттого что попробовала порошок, приготовленный из волшебного черепа (Валиханов 1904а, с. 232; Валиханов 19046, с. 272–273).

Происхождение рода от святого проповедника Ходжа-Ахмеда Ба-ба-Туклеса послужило обоснованием власти мангыто-ногайских биев (так называли беков и беклербеков в восточном Дешт-и Кипчаке). Традиция приписывает формулировку этой легитимности Нур ад-Дину. Когда он убил Тохтамыша и стал править его подданными, те принялись судачить: покойный хан доводился-де потомком Чингисхану, а Нур ад-Дин «не из этого племени». Новый властитель отозвался так: «Я от рождения верил и почитал единого Бога; сам Бог мне всюду покровительствовал; читал я много священных наших книг. А что я не из рода Чингиз-хана, то это меня ничуть не унижает, ибо я из племени славного турецкого богатыря Хочахмат Бабатукла». Народ, выслушав эту речь, успокоился (Ананьев 1900, с. 12)[73]. Баба-Туклес считался потомком халифа Абу Бекра, и в мусульманском обществе Золотой Орды XV в. такое обоснование правления, судя по всему, показалось достаточным. В Ногайской Орде данная концепция стала официальной, и мирзы считали свои родословные от эпохи Мухаммеда и первых халифов. «Роспись мурзам ногайским, сколко в Малом Ногае мурз», составленная в августе 1638 г., гласит: «А роду нашему по нынешнои по [7] 146-й (т. е. 1637/38 г. — В.Т.) год ровно тысеча сорок семь лет» (НГ, д. 32, л. 16). Стало быть, начало рода отсчитывалось с 591 г.

Едва ли следует безоговорочно доверять эпосу и приписывать разработку идеологической концепции воинственному интригану Нур ад-Дину, как это делал М.Г. Сафаргалиев (Сафаргалиев 1960, с. 228, 229)[74]. Гораздо более правомерно отнести это ко времени и даже персоне Эдиге, который столкнулся с необходимостью узаконивания своей власти в державе Джучидов, своего господства над Джучидами. Не принадлежа к династической аристократии, беклербек вынужден был искать доводы в пользу своих преимуществ перед ней, а доказывать происхождение от халифа тысячелетней давности легче, чем претендовать на родство с Чингисханом[75]. Однако объявить себя потомком первого халифа было недостаточно для всеобщего признания. Требовалось, во-первых, сделать фигуру Абу Бекра значимой для массы населения Золотой Орды; во-вторых, превратить генеалогическую легенду в орудие сплочения народа вокруг беклербека. Этим целям способствовала активная мусульманизация кипчакского населения, которую Эдиге развернул на подвластных землях[76].

Другим важным средством освящения гегемонии мангытского вождя стала эпизация его облика. Уже в первые десятилетия после смерти Эдиге его личность и биография стали обрастать легендарными подробностями (это заметно уже у Ибн Арабшаха — Жирмунский 1974, с. 377, 378). Эпический ореол основателя мангыто-ногайской бийской династии бросал отсвет и на его потомков. Начал формироваться знаменитый эпический цикл о сорока богатырях. По справедливому мнению Д. Девиза, он воплощал в себе «взгляд на единство, сплоченность и легитимность Ногайской Орды» (DeWeese 1994, р. 518–519).

Мы уже указывали, что мангыты пробились к золотоордынскому трону, оттеснив кунгратов во главе с беклербеком Али. Ибн Арабшах, очевидно слышавший о доминировании кунгратов при дворе, уже после этого переворота причислил Эдиге к ним (Ибн Арабшах 1887, с. 54). Оба племени оказались тесно связаны друг с другом в истории Джучидского государства. А. Вамбери писал о мангытах: «Наряду с кунгратами, они были самые знаменитые родом и храбрейшие между всеми тюркскими племенами, почему Шейбан Мухаммед-хан при своем появлении держал часть их у себя на жалованьи» (Вамбери 1873, с. 116).

Своеобразное партнерство мангытов и кунгратов отразилось в каракалпакском фольклоре. Знаменитый сказитель Бердах в сочинении «Шежире» приводит следующую легенду. Юрт каракалпаков распался из-за усобиц. Для его спасения они решили пригласить Шынгыза (Чингисхана). Представители сорока племенных общин-элей разыскали его и собрались привезти в Каракалпакский юрт на арбе. При строительстве арбы «Хонграт нашел одну оглоблю, Мангыт нашел одну оглоблю. Все остальные деревянные части было поручено найти другим» элям (Жданко 1950, с. 80). Данный сюжет изложен в контексте рассказа информатора о том, что каракалпакский народ делится на два объединения-арыся (букв. «оглобли»).

Образ оглобли как скрепляющей конструкции государства-улуса давно знаком евразийским кочевникам. Известен разговор Чингисхана с его антагонистом Джамухой, когда того, разгромленного, привели к хану. Чингис предложил: «Давай помогать друг другу. Хочу тебя сделать второй оглоблей…» (Сокровенное 1990, с. 169; History 1990, р. 107). Джамухе предлагалось сотрудничество и, может быть, соправительство, и оглобля служила наиболее ярким символом неразрывной совместной деятельности. Такими же «оглоблями», в представлении каракалпаков, являлись в прошлом мангыты и кунграты Дешт-и Кипчака. И недаром хронист Кунгратской династии Хивы Мунис причислил к кунгратам некоторых несомненно мангытских предводителей, чтобы обосновать историческое величие рода своих государей (Bregel 1982).

Сестра Эдиге вышла замуж за хана левого крыла Тимур-Мелика б. У руса, а хан Тимур-Кутлуг б. Тимур-Мелик, следовательно, доводился племянником беклербеку. Эта родственная связь сохранялась в памяти ногайских мирз до середины XVI в., когда сыновья Юсуфа б. Мусы, Юнус и Али, писали в Москву: «А изначала в братстве есмя с государи своими, с Темир Кутлуевыми царевыми детми» (ИКС, д. 4, л. 44–44 об.). Данное утверждение высказано ими для обоснования их неприятия другой линии Джучидов — «Азигиреевых царевых детей», т. е. крымских ханов-Гиреев (ИКС, д. 4, л. 44). Казалось бы, преданность астраханской династии, потомкам Тимур-Кутлуга, логично выводится из прежнего соправительства Тимур-Кутлуга и Эдиге. Но мангытская знать испытывала подобные чувства не только к «Темир Кутлуевым царевым детям». В октябре 1490 г. марионеточный хан-Шибанид Аминек написал Ивану III: «Великого князя дети (т. е. потомки улуг бека Эдиге. — В.Т.) Апас князь, Муса, Ямгурчеи мырза и их дети и братиа царем мя себе держат. С мангыты из старины братья и товарищи есмя. Ямгурчеевы дети — мои дети стоят» (Посольская 1984, с. 33).

Тесный и постоянный контакт с монархами позволил мангытской аристократии узурпировать право выбора кандидатур на ханствование. Концентрированное выражение этой прерогативы содержится в решении мангытского курултая (съезда знати) по поводу возможного возведения на престол Мухаммеда Шейбани в 1470-х годах: «С древних времен до настоящего времени каждый хан, которого провозглашали эмиры мангытов, предоставлял эмирам мангытов волю в государстве» (Бинаи 1969, с. 104).


Глава 3. Ногаи в ханствах Шибанидов

Сыновья Эдиге в распадающейся Орде
Русские и восточные источники исчисляют количество сыновей Эдиге десятками. Соловецкий список «Казанского летописца» упоминает «семьдесят сынов от тридцати жен»; список Румянцевского музея того же сочинения — «тридцать сынов от девяти жен» (История 1903, с. 15, 213; см. также: Лызлов 1787, с. 63). Ибн Арабшах пишет, будто у знаменитого беклербека «имелось около двадцати сыновей, и все они являлись могущественными государями» (Ибн Арабшах 1887, с. 63). Сам Эдиге в одноименном караногайском дастане говорит о восемнадцати «мирзах-сыновьях моих» (Ногайдынъ 1991, с. 46). Официальные московские родословцы XVII в. знают из них только «Мурадин мурзу да Мансыря князя» (см., например: РГБ, ф. 256, д. 349, л. 278; Родословная 1851, с. 130), т. е. Нур ад-Дина и Мансура. Кадыр Али-бек кроме этих двоих («Нур ад-Дин-мирзы» и «Мансур-бека») называет Касим-мирзу, Саид-Али-мирзу, Киквата, Гази и Науруза (Усманов М. 1972, с. 83). Абд ар-Раззак Самарканди при изложении подробностей отъезда Эдиге в Хорезм после ссоры с ханом Тимуром в 1411 г. упоминает Султан-Махмуда, который находился при отце, и наместника Хорезма Мубарек-Шаха (Самарканди 1969, с. 180–182). В обнаруженной М.И. Ахметзяновым татарской рукописи Абдуллы Ушмави «Югары Ушмы авылы тарихи» сказано, будто на реке Нукрат некогда разразился бой между русскими войсками и Эдиге с его сыном Котышем (Ахметзянов М. 1993, с. 153). Последнее имя — явно татаризированный вариант какого-то тюркского или мусульманского имени (Кутлуг? Кутб ад-Дин?).

В предыдущих главах приводились лаконичные данные и о некоторых других Едигеевичах. В любом случае имен всех их по разным источникам набирается не больше десятка. Степень взаимного старшинства их неизвестна, но если довериться русским родословцам и Кадыр Али-беку, то получается, что первенцем был Нур ад-Дин. Это в целом подтверждается запечатленным в эпосе тесным сотрудничеством его с отцом.

Хотя славу и власть в Джучиевом улусе «делателю королей» принесла опора на мангытов и многоплеменный сонм прочих кипчаков, все же передать свои достижения он намеревался, надо полагать, прежде всего сыновьям. Создавалась почва для выделения потомства Эдиге из общей массы мангытского эля. Признаки этого проявились уже при жизни первых поколений Едигеевичей. При описании сражения Мухаммеда Шейбани с моголами в 1503 г. Мухаммед-Салих в перечне элей и полководцев называет «Эд(и)гу уругу мангыт», т. е. мангытов рода Эдиге, во главе с Хаджи-Гази (Салих 1908, с. 137). Сходное понятие есть в грамоте мирзы Ханбая б. Исмаила Ивану IV (1579 г.), где он обещает доносить на своих сородичей: «А которые Елдегеевы дети (в оригинале, вероятно, «Идигу улы». — В.Т.) учнут тебе на Яше какое лихо делати, и яз, сведав про то, тебе ведомо учиню» (ИКС, д. 9, л. 9.7). Однако осознание единства по происхождению не препятствовало появлению градации различных ветвей огромного клана. В Мангытском юрте у власти утвердилось потомство Нур ад-Дина, в Большой Орде и позднее в Крыму закрепилась линия Мансура (вот чем объясняется учет только этих сыновей Эдиге в русских родословцах). Внуки и правнуки прочих сыновей прибивались к этим двум ветвям рода, и их принадлежность к общему корпусу «Эдигу уругу мангытов» не забывалась. В 1578 г. бий Ногайской Орды (т. е. Нурадинович) Урус просил у царя Ивана Васильевича: «Идигееве ж княжово роду Наурузов княжой сын (т. е. потомок. — В.Т.) Арыслан мырза, и его б еси пожаловал» (ИКС, д. 8, л. 239)[77].

Вообще представление о родстве и старшинстве у средневековых кипчаков — в том числе у ногаев и у главенствовавших среди них мангытов — было абсолютно традиционным для этой части кочевого мира. Титул (в нашем случае — бекство, бийство) переходил, как правило, от умершего носителя его к следующему брату. Третий и более младшие братья уже не имели положения и прав двух первых (Сыроечковский 1940, с. 34, 35). Помимо общетюркского кардаш у ногаев практиковалось обращение младшего брата к старшему ага, агашим, агав и т. п., старшего к младшему — ини (что тоже имеет древнетюркские корни). Дядя по отцу также именовался ага. Дети братьев находились друг с другом в отношениях ага-ини. Родственники до третьего колена включительно и иногда дальше считались близкими — «братьями, разделившими котел» или «отпрысками, разделившими котел» (казан улескен кардашлар, казан улесип шыкканлар). Вот почему все множество ногайских мирз долгое время, до конца XVI в., считалось братьями, дядями и племянниками. Тесное родство распространялось до седьмого поколения, а браки между дальними родичами дозволялись начиная с восьмого, когда, как считалось, прямое родство по отцу уже потеряно (подробнее об этом см.: Гаджиева 1979, с. 17; Керейтов 1982, с. 195).

Ясно, что при такой системе родства дети и внуки Эдиге, куда бы ни забрасывала их судьба в эпоху распада Золотой Орды, ощущали себя единой семьей безотносительно к личным симпатиям или неприязни. В разных ханствах сформировались группы мангытской знати, мощные и влиятельные, окружавшие джучидские престолы по примеру своего великого предка. «Родовым гнездом», отечеством для всех них оставался Мангытский юрт. Но это не дает оснований считать, будто он состоял из нескольких «правящих племен», каждое из которых якобы было представлено в одном из ханств (Shamiloglu 1986, р. 67, 215). Все-таки племя (эль) было одно, и род (уруг) один. Но его члены, осиротевшие в 1419 г., действительно оказались вынуждены заботиться о Юрте и лавировать между джучидскими султанами и огланами.

О событиях, случившихся после смерти Эдиге, известно очень немного. Сохранились малодостоверные, глухие сведения о том, что его сыновья Гази, Науруз и Мансур нашли убежище на Руси, Нур ад-Дин и Кей-Кавад — в «Туране» (Howorth 1965b, р. 1022).

Ахсикенти сообщает об участии Кей-Кавада вместе с ханом Фуладом (т. е. Пуладом) б. Тимур-Меликом и Ямгурчи в борьбе против Тохтамыша и Манаса; причем Фулад будто бы был возведен на трон мангытами Кей-Кавадом и Ямгурчи (Ахсикенти 1960, с. 406, 416). На самом же деле Пулад не являлся даже близким родственником Тимур-Мелика б. Уруса и родословная его такова: Пулад б. Минг-Тимур б. Будакул б. Джучи-буга б. Бахадур б. Шибан б. Джучи (Aboul-Ghazi 1871, р. 183). Мангытский же мирза Ямгурчи б. Ваккас активно действовал во второй половине XV — начале XVI в., т. е. через столетие после Тохтамыша. Манас — не историческая фигура, а эпический герой, но какие-то отголоски участия Кей-Кавада в борьбе сторонников Эдиге с Тохтамышевичами здесь могли отразиться. По Ахсикенти, он утонул в Сырдарье (Ахсикенти 1960, с. 43а)[78], т. е. все-таки на территории «Турана».

Вероятно, где-то в восточном Дешт-и Кипчаке были и улусные кочевья Кей-Кавада, поскольку в XVI в. к востоку от Яика, в Центральном Казахстане, находилось левое крыло Ногайской Орды, военачальник которого носил титул кековат — явно в память о сыне Эдиге (Трепавлов 1991а).

Об этом лице при перечислении потомства Эдиге упоминает и Кадыр Али-бек (Усманов 1972, с. 83). Казахский дастан рассказывает, что «Кейкюват» был «мальчиком от Тохтамышевой стряпки», уцелевшим после разгрома Тохтамыша Эдиге; выросши, «Кейкюват» убил «Нурилая» (Нур ад-Дина), за что сам был умерщвлен Эдиге (Потанин 1897, с. 313). Больше ни в одном из известных мне источников, кроме путаного сочинения Ахсикенти, не говорится об участии этого мирзы в политических событиях XV в. Наверное, он действительно погиб в каких-то степных баталиях, не оставив заметного следа.

Традиция влияния Эдиге была столь сильна, что после его гибели ранг беклербека остался в его семье[79]. Кадыр Али-бек описывает обстоятельства перехода должности таким образом.

Перед сражением с ханом Кадыр-Берди б. Тохтамышем Эдиге заключил на Илеке, притоке Яика, соглашение с огланом Хаджи-Мухаммедом, чей улус находился в Юго-Западной Сибири: «Если Бог поможет осуществить мое дело, то я тебя сделаю ханом». После того как мангытская армия была разгромлена на Яике, а ее предводитель погиб, сын Эдиге, Мансур, сдержал отцовское обещание и способствовал воцарению Хаджи-Мухаммеда, а тот возвел его в достоинство беклербека. «Бий Идику умер. После него его сын Мансур стал бием. Хаджи-Мухаммед-оглана бий Мансур провозгласил ханом. Один ханом, другой бием сделались… Место Идику занял Мансур» (Кадыр Али-бек 1854, с. 155–156). Произошло это не позднее 1421 г. (Сафаргалиев 1960, с. 203). Так власть в восточном Деште была вновь устроена по схеме, сформировавшейся при Эдиге: при зависимом хане-Джучиде состоял мангытский бий.

Реконструкция тех событий весьма осложнена тем, что отображены они в сочинениях, во-первых, поздних, во-вторых, использовавших легендарные сведения. Например, в казахском сказании-джире «Идиге», записанном Ч. Валихановым, советник Кадыр-Берди-хана Кен-Джанбай организовал переговоры между своим государем и Мансуром б. Эдиге; был заключен договор, по которому Мансур становился беклербеком при Кадыр-Берди (Валиханов 1904а, с. 272). А ногайская версия того дастана гласит, что точно такой же пакт этот хан заключил с другим сыном Эдиге — Нур ад-Дином (см. выше). По Абд ал-Гаффару Кырыми, среди приближенных Мансура в самом деле находился мудрый старец-советник Джан-Тимур (Кырыми 1924, с. 85), сопоставимый с Кен-Джанбаем. Но Кадыр-Берди ко времени бийства Мансура уже не было в живых. Кырыми рассказывает, будто после смерти отца Мансур скрылся в «Русском юрте». Затем вернулся на Волгу, где стал бием при хане Гияс ад-Дине б. Шадибеке. Через два года тот умер, и Мансур возвел на трон Кучук-Мухаммеда б. Тимура б. Тимур-Кутлуга. Однако вскоре охладел к своему малолетнему протеже и решил поддержать восточного хана Барака б. Куйручака б. Уруса, вопреки отговорам Джан-Тимура (Кырыми 1924, с. 84, 85).

Этот союз получил неожиданную иллюстрацию в виде башкирского предания, в котором действует «Барак-султан Мансур», живущий в Саранчуке, мангытской «столице» (Башкирские 1960, с. 80). Скорее всего Мансур при Бараке стал беклербеком (бием), так как они вместе ходили воевать с очередным претендентом на престол правого крыла — Улуг-Мухаммедом. Из письма последнего турецкому султану от 14 марта 1428 г. известно, что в 1426 г. войско из восточных степей было разбито, «и мы обратили в бегство Барака и Мансура» (Султанов 1975, с. 54, 282; Kurat 1940, р. 8, 9, 14). Вскоре после этого разгрома между соратниками произошел разрыв. Кадыр Али-бек пишет об убийстве Мансура Бараком (Кадыр Али-бек 1854, с. 156) (видимо, в 1426 или 1427 г.[80]). Предание астраханских татар ногайского происхождения представляет конфликт таким образом: «В то время, когда в Ховарезме властвовал Барак-хан, Мансур-мурза сделал набег на Хиву, где и умер насильственной смертью, будучи ослеплен по повелению Барака» (Небольсин 1852, с. 54). Возможно, здесь отложились слухи о какой-то распре между разбитыми ханом и беклербеком.

Находившиеся при Бараке сыновья Эдиге, Гази и Науруз, тут же бежали на запад к Кучук-Мухаммеду. Вскоре (около 1428 г.[81]) они вернулись с его войском, разгромили и убили Барака, в чем получили помощь бывших под данных Мансура (Кырыми 1924, с. 89, 90; Langles 1802, р. 395). О гибели Барака в войне с «Казы-Новрузом» упоминает и Кадыр Али-бек (Усманов М. 1972, с. 75).

Как видим, мангытская аристократическая традиция не пресеклась: «Эдигу уругу мангыты» постоянно находили правителей, желающих видеть их подле себя в качестве беклербеков. Сразу после описанных событий Гази стал бием Кучук-Мухаммеда, а Науруз — бием царствовавшего одновременно Улуг-Мухаммеда (Shamiloglu 1986, р. 195). Деятельность двух последних продолжалась около десяти лет, пока не начались разногласия — настолько глубокие, что Науруз решил перейти в орду Кучук-Мухаммеда (Гази к тому времени уже не было в живых). Тот сразу же сделал мангытского вельможу своим беклербеком, в каковой должности и застал его в 1438 г. Иосафат Барбаро. Вместе они напали на ставку Улуг-Мухаммеда и свергли его (Барбаро 1971, с. 140–142, 150, 151).

О пребывании Науруза в Поволжье его соплеменники помнили долго. В ногайских грамотах, присланных в Москву в 1562 и 1563 гг., среди местностей на Волге упоминаются «Новрузовское княжое место, Сараи словут», «Новрузов Сараи на берегу Бузана», сама протока Бузан, некогда принадлежавшая Наурузу «от верховья до устья», и др. (ИКС, д. 6, л. 81, 213 об., 214). Дата смерти его неизвестна. Есть лишь небольшой повод для предположения. Русская летопись отметила, что осенью 1440 г. «хан Махмет Большия Орды убил большего своего князя Мансупа, и много татар тогда избиено бысть в Орде» (Патриаршая 1904, с. 30–31). Мансуп — это, конечно, Мансур. Но поскольку он был убит Бараком за тринадцать-четырнадцать лет до этого, то можно полагать, что до летописца дошли вести о казни брата Мансура, «большего князя» (улуг бека) Науруза, вступившего в конфликт с Кучук-Мухаммедом.

Теперь обратимся к территории непосредственно Мангытского юрта между Волгой и Эмбой. Едва ли можно согласиться с мнением М.Г. Сафаргалиева, что «после смерти Барака потомки Едигея окончательно закрепили за собой восточную окраину Золотой Орды» (Сафаргалиев 1938, с. 37). В начале XV в. яицкие степи находились под управлением золотоордынского хана-Шибанида, Пулада, мангытской креатуры. В 1411 г. он был изгнан из Сарая и убит сыном Тохтамыша, Джелал ад-Дином. «После смерти Фулада, — пишет Абу-л-Гази, — два его сына, Ибрахим и Араб-шах, разделив владения отца, жили совместно, кочевали и располагали ставки летом в верховьях Лика, зимой в устье Сыра» (Aboul-Ghazi 1871, р. 183–184). Значит, Шибаниды ежегодно пересекали земли мангытов и, может быть, летовали в них. Хан «Фулад» призывал мангытских мирз к себе на Лик (не в Сарайчук ли?) (Ахсикенти 1960, с. 426). Следовательно, область Мангытского юрта все еще считалась составной частью ханства левого крыла, и Джучиды беспрепятственно включали ее в сферу своих сезонных передвижений. Сарайчук позднее рассматривался и как владение хана Кучук-Мухаммеда. В 1428 г. он и Гази б. Эдиге в награду за помощь в борьбе против Барака даровали пост даруги (наместника) Сарайчука некоему Айиасу (Кырыми 1924, с. 90, 94; Shamiloglu 1986, р. 195).

Получается, что западные владения Кок-Орды обладали уже как бы двойным сюзеренитетом — Чингисидским и мангытским. Почти все прочие улусы заволжского Дешта имели во главе потомков Чингисхана: Джумадук б. Суфи кочевал между реками Сарысу и Эмбой; Махмуд-Ходжа б. Каганбек (может быть, это упоминавшийся выше ставленник Мансура Хаджи-Мухаммед) — между Тоболом и Ишимом; Мустафа б. Муса — по левому берегу Атбасара, правого притока Ишима; Девлет-Шейх б. Ибрагим — по левому берегу Иртыша до впадения в него Тобола. Все перечисленные лица принадлежали к дому Шибана б. Джучи. Кроме того, на северо-восточной окраине государства находилось владение эля баркут во главе с беками Адабом и Кебеком (данные Махмуда б. Эмир-Вали и Масуда Кухистани — см.: Ахмедов 1965, с. 42–44).

Население Мангытского юрта к концу первой четверти XV в. осталось почти не затронутым смутами и стычками между ханами. Единственное крупное потрясение, отраженное в источниках, — это неудачная попытка хана Барака переселить в глубь степей улусы его сподвижника, а затем противника Мансура б. Эдиге (Кырыми 1924, с. 87, 88). Уже говорилось, что одним из участников низвержения Барака был Гази б. Эдиге. Кадыр Али-бек слышал о нем как о главе мангытов после Эдиге и Мансура (Усманов М. 1972, с. 83).

Кухистани и Кипчакхан раскрывают некоторые обстоятельства его автономного правления. Гази, «по примеру своего отца, стал предводителем народа и племени и привел под десницу своего господства аймак и племена». Видимо, он проявил себя как достаточно самовластный правитель, что вызвало недовольство кочевой аристократии, уже отвыкшей от жесткой единоличной власти. Бий «удлинил руки притеснения», «протянул руку угнетения и насилия, ступил из круга справедливости и сошел с широкой дороги милосердия» (Кухистани 1969, с. 141; Кипчакхан 1969, с. 390). Думаю, в то время, т. е. в последние месяцы жизни, Гази состоял беклербеком у хана Джумадука, улус которого был ближайшим к Мангытскому юрту.

Долгое время мирза был неразлучен со своим братом Наурузом, и во многих источниках даже применяется совместное написание их имен «Гази-Науруз», т. е. поздние авторы принимали их за одного человека. Но Науруз закрепился при дворе Кучук-Мухаммеда, с которым Гази сначала тоже имел тесный контакт. Поэтому в 1428 г. Гази пришлось искать другого покровителя или скорее объект для покровительства. Во всяком случае, именно к Джумадуку апеллировали сановники, возмущенные самовластием Гази. Бий был убит мятежниками. По версии Кухистани, убийцы утвердились в ханской ставке «в ряду великих эмиров и слуг высокопоставленного хана» — надо полагать, заменив при дворе Гази. Джумадук боялся своих новых, агрессивных советников и не оказывал им должных знаков внимания. Обиженные беки оставили его и присоединились к царевичу-оглану Абу-л-Хайру б. Девлет-Шейху (Кухистани 1969, с. 141).

Кипчакхан излагает эту историю по-другому. Гази погиб в результате сговора кочевой знати с Абу-л-Хайром. Разгневанный убийством своего беклербека, Джумадук выступил в поход против Абу-л-Хайра, который тоже считался его подданным, но в сражении с ним погиб. Абу-л-Хайр как «хан-победитель прибыл в основной юрт» (Кипчак-хан 1969, с. 390)[82].

Таким образом, во второй половине 1420-х годов Мангытский юрт стал превращаться в значительную, хотя пока и не самостоятельную силу. Так же как и в западных улусах, заволжские мангытские бии сумели сохранить за своей семьей ранг беклербека. После кончины Эдиге почти все известные нам его сыновья занимали эту должность при различных сюзеренах: Мансур — при Хаджи-Мухаммеде или же, по другой версии, Гияс ад-Дине, Кучук-Мухаммеде и Бараке; Науруз — при Улуг-Мухаммеде и Кучук-Мухаммеде; Кей-Кавад — при Пуладе; Гази — при Кучук-Мухаммеде и Джумадуке. Некоторые из перечисленных монархов являлись мангытскими ставленниками. Однако из-за формальной зависимости от ханов Кок-Орды Мангытский юрт не мог служить базой для всех этих беклербеков. На яицкие улусы имели возможность опираться только те сыновья Эдиге, которые обосновались к востоку от Волги.

Абу-л-Хайр и Ваккас
Абу-л-Хайр умел ладить с мангытами, за которыми стояло многолюдное и многоплеменное население их Юрта. В период его ханствования (1428–1468) они поначалу сохраняли верность суверену. Возможно, такая лояльность объяснялась временным ослаблением кочевников. В конце 1420-х годов «в землях Сарайских и Дештских и в степях Кипчацких была сильная засуха и чрезвычайно сильная моровая язва, от которой погибло множество народа» (Макризи 1884, с. 442). Первоначально одним из ближайших соратников Абу-л-Хайра оказался некий мангыт Сарыг-Шиман; о его происхождении и родственной связи с Эдиге ничего не известно. По Кухистани, во время решающего сражения мангытов с Джумадуком приближенный последнего, шестнадцатилетний Абу-л-Хайр, попал в плен к Сарыг-Шиману. Тот «проявил много старания в деле защиты его воспитания и служения». Спустя некоторое время Сарыг-Шиман дал молодому царевичу лошадей и отпустил домой (Кухистани 1969, с. 142, 143). По воцарении в 1428 г. Абу-л-Хайр вознаградил его «царскими милостями и дарами… так возвысил его в высоких и сановных степенях, что тот стал предметом зависти великих эмиров и собеседников султана» (Кухистани 1969, с. 145). Однако в дальнейшем этот персонаж ничем не выделялся; он участвовал в некоторых походах хана, но какой-то особый статус его среди прочих подданных не просматривается. Из потомков же Эдиге в державе Абу-л-Хайра — так называемом ханстве кочевых узбеков — на первый план выдвинулся бий Ваккас б. Нур ад-Дин.

Впервые он упоминается в составе участников коронации Абу-л-Хайра 1428 г. в городе Чинги-Тура (Кухистани 1969, с. 143). Хронисты шейбанидского круга причисляют Ваккаса не к изначальным сподвижникам Абу-л-Хайра времен его «казачества», а к тем, которые встали рядом с ханом, «когда установилось уже его могущество», «которые пришли со всех сторон» лишь «после завоевания стран» Абу-л-Хайром (Березин 1849, с. 54, 59; Бинаи 1969, с. 96, 97; Таварих 1967, с. 262). Можно было бы объяснить присоединение Ваккаса к новому государю страхом перед участью прежнего главы Мангытского юрта Гази и перед воинственным соседним ханом Мустафой (см.: Ахмедов 1965, с. 46). Но гораздо более существенными резонами представляются, во-первых, ослабление Юрта в ходе смут и эпидемий; во-вторых, стремление отпрыска Нур ад-Дина заполучить при дворе Абу-л-Хайра пост беклербека, ставший уже традиционным для семьи Эдиге. И действительно, не загадочный Сарыг-Шиман, а именно Ваккас был удостоен этой степени.

В течение по крайней мере двух десятилетий между ним и ханом существовало тесное взаимодействие и сотрудничество. Кадыр Алибек сообщает об их дружбе: «Они пили из одной чаши — один с одного края, другой с другого; одновременно были один ханом, другой беком» (Кадыр Али-бек 1854, с. 157). До Европы докатилась молва о репутации мангытского бия как «выдающегося слуги и воина великого хана» (Меховский 1936, с. 92, 171). Главной заслугой Ваккаса мусульманские хронисты считали то, что он для своего патрона «дважды завоевал трон Саин-хана», т. е. Бату, фактического основателя Улуса Джучи, после чего с именем Абу-л-Хайра начала читаться хутба, чеканиться монета и его персоной «украсился трон Саин-хана» (Бинаи 1969, с. 67; Кухистани 1969, с. 155). Видимо, имеется в виду участие Ваккаса в занятии Орду-базара, бывшей кочевой ставки Бату, и в разгроме соперников Абу-л-Хайра, ханов Ахмеда и Махмуда. Беклербек по должности возглавлял вооруженные силы ханства и участвовал во всех крупнейших кампаниях 1430-х — начала 1440-х годов. В награду за преданность в удел Ваккасу был пожалован город Узгенд на левом берегу Сырдарьи (Байпаков 1977, с. 202, 207, 208; Кухистани 1969, с. 159).

Сотрудничество это не омрачил даже неожиданный переход Ваккаса в лагерь Мустафы — последнего независимого от Абу-л-Хайра государя восточного Дешта (как мы уже видели, мангытские лидеры не гнушались уходить к другим сюзеренам, если их ставленники становились чересчур могущественными и не было возможности сменить их на марионеточных правителей). Мустафа был разгромлен войсками Абу-л-Хайра, и уже в следующем походе на Сырдарью Ваккас снова находился в рядах его сподвижников (Кухистани 1969, с. 156–159). Эти события произошли, вероятно, в середине 1440-х годов, так как в новом конфликте узбеков с Тимуридами, конца 1440-х — начала 1550-х годов, Ваккас уже не участвовал[83]. Б.А. Ахмедов датирует разгром Мустафы и поход на сырдарьинские города 1446 годом (Ахмедов 1965, с. 56, 93, 162).

Мангыты принадлежали к правому крылу узбекской державы, наряду с найманами, уйгурами и др. (Ахмедов 1985, с. 39). Высокий ранг эля и благоволение к нему государя подтвердились и брачным союзом: мать двух сыновей Абу-л-Хайра принадлежала к этому племени (Султанов 1982, с. 16, 17). При этом Мангытский юрт не растворился среди подчиненных Абу-л-Хайру улусов. Перечисляя его правителей, Кадыр Али-бек указывает, что «после Гази правили сыновья Нурадина Афас и Укас» (Усманов М. 1972, с. 83), т. е. Ваккас и его преемник Аббас — в обратной тексту хроники очередности. Политическая самостоятельность мангытских владений эпохи Ваккаса проявилась, в частности, в противостоянии с Большой Ордой, в котором Абу-л-Хайр после победы над ее будущим ханом Ахмедом не принимал заметного участия.

Русский «Казанский летописец» середины 1560-х годов так характеризует ситуацию в землях Джучидов периода княжения в Москве Василия II (1425–1462): на большеордынских ханов с запада приходили крымцы, с севера — московитяне, «а з другую сторону, созади, мангаты силныя стужаху, их же беша улусы качевныя на великой реке на Яике» (История 1903, с. 14). Вражда ордынцев с Мангытским юртом отразилась и в сочинении поэта Шал-Кийиза Тиленши-улы, состоявшего при дворе Тимура б. Мансура б. Эдиге, беклербека Большой Орды во второй половине XV в.: «Когда смотрю на свою Десятиудельную ногайскую родину, Вижу ненавистного Окас (Ваккас. — В.Т.) — мирзу, Ненавистники-злодеи, Собравшись, что-то замышляют. И вижу, как этот несчастный мир Опрокинулся в омут» (цит. по: Сикалиев 1994, с. 51). Следовательно, Ваккас представлял существенную угрозу для сарайских ханов и, может быть, вступал в какие-то коалиционные связи с Крымом.

Ваккас умер насильственной смертью. Матвей Меховский записал, что «Оккас, выдающийся воин и слуга великого хана… был убит» (Меховский, 1936, с. 92–93, 171). Блез де Виженер, использовавший трактат Матвея Меховского, уточнил, что бий подвергся казни (Виженер 1890, с. 87). М.Г. Сафаргалиев почему-то решил, что тот погиб от рук лазутчиков Абу-л-Хайра (Сафаргалиев 1960, с. 229). Хотя метания главного военачальника (переход к хану Мустафе) действительно могли насторожить узбекского государя, все же нет ни малейшего намека на его причастность к смерти мангытского предводителя, который до конца дней сохранил репутацию его «выдающегося воина и слуги». Одна из казахских генеалогий называет убийцей Ваккаса мирзу Кожаса или Куджаша (т. е. Хаджи-Ахмеда) б. Гази, его двоюродного брата (Жирмунский 1974, с. 437). Это уже правдоподобнее: сын свергнутого и убитого соплеменниками Гази вполне мог питать мстительные чувства к удачливому дяде, сменившему во главе Юрта отца Куджаша (а может быть, и причастного к его гибели!). В таком случае становится понятен жестокий разгром Куджаша сыновьями Ваккаса впоследствии (см. ниже).

Вслед за упоминанием о смерти Ваккаса Матвей Меховский пишет, будто после этого «сыновья его отделились от главной заволжской орды и поселились около замка Сарай, примерно лет за семьдесят до нынешнего 1517 года. Вскоре они до чрезвычайности разрослись, так что в наше время стали уже наиболее многочисленной и самой крупной ордой» (Меховский 1936, с. 93, 171). Здесь ясно сказано, что отделение потомства Ваккаса от Узбекского ханства произошло после гибели бия. Примерная датировка этого события по «Трактату о двух Сарматиях» — 1447 г. «или немного меньше», как оговаривает автор. В самом деле, в походе на Сыгнак 1446 г. Ваккас был вместе с ханом и получил от него в управление Узгенд, а в конфликте с Тимуридом Абдуллой 1451 г. он уже не упоминается.

Разрыв мангытов с Абу-л-Хайром. Поиски нового государя
Отделение Мангытского юрта от Узбекского ханства связано с отказом сыновей Ваккаса подчиняться Абу-л-Хайру после смерти их отца в конце 1440-х годов. Это следуем, во-первых, из «Трактата» Матвея Меховского, во-вторых, из возведения на трон «параллельного» государя мангытами еще при жизни Абу-л-Хайра. Видимо, намерение Ваккаса сменить политическую ориентацию на менее сильного по сравнению с Абу-л-Хайром Джучида передалось его наследникам и было воплощено ими. Источники, повествующие о событиях второй половины XV в., называют несколько имен мангытских биев, действовавших одновременно: 1) брат Ваккаса, Аббас. Он активен в 1470-х годах, затем исчезает из поля зрения хронистов и вновь появляется в 1490-х; 2) Хорезми б. Ваккас, известный лишь по единичному упоминанию Кадыр Али-беком и эпизоду сражения с казахами; 3) Муса б. Ваккас — истинный создатель независимого Мангытского юрта, т. е. Ногайской Орды.

Термин бек (бий) имел несколько значений, среди которых были «глава эля» (племенной общины), избираемый на совете племенной знати, и «беклербек» — главный военачальник и номинальный глава сословия беков, назначаемый ханом. Одновременное существование нескольких мангытских биев — при этом не противостоявших, а сотрудничавших друг с другом — приводит к мысли, что кто-то из них был племенным главой мангытов, а остальные состояли беклербеками при одновременно царствующих монархах. Представляется, что сразу по смерти Ваккаса, еще до разрыва с его сыновьями, Абу-л-Хайр по уже утвердившейся к тому времени традиции должен был назначить другого мангытского вельможу на вакантный пост верховного полководца. Если Аббас являлся младшим братом Ваккаса, то его кандидатура наилучшим образом подходила для этого, поскольку по обычным кочевым нормам дядя при наследовании статуса обладал преимуществом перед племянниками (в данном случае перед детьми Ваккаса). Кадыр Али-бек же пишет, что после Ваккаса «был Хорезми-бек» (Кадыр Али-бек 1854, с. 155). Скорее всего во главе мангытского эля встал именно Хорезми. Его брата Мусу ожидало другое поприще.

В эпическом фольклоре народов Дешт-и Кипчака фигура Мусы полностью заслонила и вытеснила образы его дяди Аббаса и брата Хорезми. Башкирская легенда называет преемником «Мурадыма» (Нур ад-Дина) «Mycy-хана»; астраханские татары рассказывали, что «у Оказа (Ваккаса. — В.Т.) преемником власти над ногаями сделался сын Муса-бий» (Башкирское 1987, с. 187; Небольсин 1852, с. 54). Именно Муса стал диктовать политику мангытов в восточных степях. Судя по его темпераменту и изобретательности, именно ему обязаны мангыты отделением от Абу-л-Хайра, очередной и окончательной концентрацией в районе Сарайчука («замка Сарай», по Матвею Меховскому). Занятый тяжелой борьбой с Тимуридами и «узбек-казаками» на юге, хан не стал расправляться с наследниками Ваккаса. Хотя повод для этого они создали быстро.

Сразу после рассказа о событиях 860/1455 г. Абу-л-Гази переходит к описанию конфликта между Мусой и Куджашем. Хронист не раскрывает его причин и даже не поясняет, кто такой Куджаш. Однако из сказанного выше ясно, что Куджаш — это тот самый сын Гази-бия, который убил Ваккаса, и схватка с ним Мусы объяснялась местью за отца. Муса потерпел полное поражение в битве. В поисках подмоги и союзников взор его обратился к некоему Шибаниду Буреке (или Берке), сыну Ядгара. Визит Мусы вызвал у того прилив радости, поскольку внимание высокородного мангытского аристократа открывало перспективу обретения ханского ранга. Сформировавшийся порядок диктовал обязательное условие: при хане должен быть беклербек из мангытов. То есть при ком из бесчисленных Джучидов мангытский лидер соглашался стать беклербеком, тот Джучид при поддержке мангытов и становился ханом. «Очень рад, очень рад твоему приходу, — ликовал Буреке. — Пусть отец мой будет ханом, а ты при дворе его будешь великим бием». Заинтересованный в поддержке его многолюдным улусом, Муса согласился. Ядгара «посадили на белый войлок и подняли ханом» (Абу-л-Гази 1906, с. 167; Aboul-Ghazi 1871, р. 189).

Так неожиданно для себя ничем не выдающийся принц крови получил монаршее достоинство. Мусе, естественно, тут же было даровано звание беклербека (бия), и он занял точно такое же положение, что и покойный Ваккас при дворе; в памяти кочевников осталась поговорка, приведенная Абу-л-Гази: «(Каковы) Абу-л-Хайр-хан с Ваккас-бием, (таковы и) Ядгар-хан с Муса-бием» (Aboul-Ghazi 1871, р. 189)[84]. В совместном походе Буреке и Мусы Куджаш был разгромлен и убит, его семья и улус попали в руки победителей (Aboul-Ghazi 1871, р. 168).

Мунис датирует воцарение Ядгара «стараниями Буреке-султана и Муса-бия» 862/1457–58 годом (Мунис 1969, с. 436; Firdaws 1999, р. 26). Следовательно, данный автор солидарен с Абу-л-Гази в том, что провозглашение Ядгара ханом произошло еще при жизни Абу-л-Хайра (он умер в 1468 г.). Молла Шади называет Ядгара преемником Абу-л-Хайра (Шади 1969, с. 56), в то время как по всем другим источникам последнему сразу наследовал его сын Шейх-Хайдар. Очевидно, Ядгар скончался вскоре после Абу-л-Хайра. Во всяком случае, в числе противников Шейх-Хайдара фигурирует только Буреке, а его отец не назван ни разу[85]. Но Мусе он уже и не был нужен. В договоре Мусы с Ядгаром проявилась политическая линия, которая начала было просматриваться в неудачном союзе Ваккаса с ханом Мустафой: хан-Чингисид был необходим мангытам только для того, чтобы освятить их растущую гегемонию в Деште, а самодержавный Абу-л-Хайр явно не подходил для роли марионетки. Кроме того, получив однажды от покорного Чингисида пост беклербека (бия), мангытский мирза становился его обладателем пожизненно, вне зависимости от того, жив ли государь, даровавший эту инвеституру. (Правда, при этом пока сохранялось обязательное условие: беклербек все равно должен был «числиться» при каком-нибудь монархе.)

Личность и власть Абу-л-Хайра в течение сорока лет скрепляли узбекскую державу. Шейх-Хайдару б. Абу-л-Хайру не захотел подчиняться никто. Во имя свержения династии объединились лидеры с разных концов Дешт-и Кипчака: Ибак (т. е. Ибрагим) б. Махмудек из Тюменского юрта; давний антагонист Абу-л-Хайра, один из основателей Казахского ханства, Джанибек б. Барак; Буреке; мангыты Аббас-бий и Муса-бий со своим неразлучным братом Ямгурчи (Березин 1849, с. 61; Бинаи 1969, с. 99; Шади 1969, с. 56, 57). Шейх-Хайдар смог привлечь на помощь лишь хана Большой Орды Ахмеда б. Кучук-Мухаммеда[86], но это не помогло ему, и вскоре он был убит Ибаком (Таварих 1967, с. 27, 268). Дешт-и Кипчак остался без государя. Однако беклербек (бий) мог находиться только при хане, и следовало ожидать от Мусы (а именно он теперь выдвигается на первый план, окончательно оттеснив Аббаса) партнерства еще с каким-нибудь правителем-Чингисидом.

По скудной информации можно полагать, что сначала таким правителем стал Джанибек б. Барак. Вместе со своим родственником (троюродным братом?) Гиреем он долгое время находился в жесткой оппозиции к Абу-л-Хайру и около 1459 г. вместе со своими улусами откочевал в Моголистан, за пределы досягаемости ханских войск. После смерти своего могущественного противника Джанибек и Гирей вернулись на север и в составе коалиции, о которой говорилось выше, свергли и убили Шейх-Хайдара. Высокое происхождение обоих султанов, сильное войско под их командованием, репутация заклятых врагов Абу-л-Хайра сплотили вокруг них тех, кто не желал, чтобы прежняя династия продолжала распоряжаться в Деште. В конце 1460-х — начале 1470-х годов Гирей стал главным ханом. Джанибек считался ханом-соправителем Гирея, но, видимо, не имел большой власти. По традиционной схеме младший соправитель получал в управление правое, т. е. западное, крыло (Трепавлов 1991б, с. 275; Трепавлов 1993а, с. 95, 96).

На западе бывшего Узбекского, а теперь Казахского ханства располагались кочевья мангытов с центром в Сарайчуке. Сарайчук стал одной из резиденций Джанибека (История 1979, с. 270)[87]. В этом факте можно видеть формальную подчиненность Мангытского юрта новому хану. Певец-жырау Асан-Кайгы, живший, по преданию, при Джанибеке, в одной из своих песен ратовал за тесный союз казахов — подданных Джанибека и Гирея — с мангытами. В той же песне содержится упрек Джанибеку за откочевку и увод народа из долин Эмбы и Уила (История 1979, с. 235, 236), т. е. с мангытских территорий. Значит, первоначально этот хан расселил там свои собственные улусы. Откочевка казахов произошла, вероятно, после смерти Гирея в 1470-х годах (точная дата неизвестна), когда его младший соправитель отправился на восток ханства, чтобы занять главный престол. В другой песне Асан-Кайгы адресовал «Азиз-Джанибеку» гневные строки: «Страну на две части разделил, Народ свой ты разорил, Врагам дал повод смеяться, Мой Ногайстан заставил обессилеть, Богатырей моих ты истребил, Себе же позволил жизнью наслаждаться» (Сикалиев 1994, с. 49). Не совсем ясны упреки по поводу разорения народа и истребления богатырей: возможно, здесь смешались образы ханов Джанибека б. Барака и того легендарного Азиз-Джанибека, что когда-то привел предков ногаев из Мавераннахра на Волгу.

Во всяком случае, близкие в прошлом отношения предков казахов и ногаев отразились в фольклоре каракалпаков, которые сохранили в сказаниях упоминания о Жаныбеке как общем хане казахов, ногайцев и каракалпаков (История 1974, с. 93, 94). Разделение же страны на две части (по Асан-Кайгы) может служить свидетельством введения казахскими ханами двухкрыльной структуры на всей территории бывшего царства Абу-л-Хайра.

Умер Джанибек не ранее 878/1473–74 г. (Султанов 1982, с. 112). Не желая усиления очередной династии, которая могла бы угрожать автономии Мангытского юрта, его предводители не выказали покорности следующей паре казахских ханов — Бурундуку б. Гирею и Касиму б. Джанибеку. Камал ад-Дин Бинаи в «Шейбани-наме» обозначает Мусу того периода как «властителя Кипчакской степи» (хаким-и Дешт-и Кипчак) (Бинаи 1969, с. 103), а Хондемир — как «главнейшего из эмиров» Дешта (бозоргтарин-и умара) (Хондемир 1954, с. 274).

Хотя Западный Казахстан номинально перешел под начало сына Джанибека, Касима, Муса и его сподвижники продолжали перебирать кандидатуры и присматриваться к царевичам.

Сразу после убийства Шейх-Хайдара мангытская верхушка планировала расправиться со всей семьей грозного Абу-л-Хайра и преследовала его потомков, в том числе и внука — Мухаммеда Шейбани (Березин 1849, с. 56, 61–62; Бинаи 1969, с. 100; Таварих 1967, с. 267, 268). Тот вынужден был метаться по Дешту, то и дело собирая вокруг себя отряды из таких же изгоев-«казаков». Первое время он жаждал отомстить участникам коалиции, отнявшим трон у его семьи. Уже через восемь дней после гибели его дяди, Шейх-Хайдара, Шейбани при внезапном набеге убил брата и сына сибирского правителя Ибака, затем ему удалось расквитаться с Буреке б. Ядгаром, весь улус которого после этого переселился к мангытам (Бинаи 1969, с. 102; Шади 1969, с. 62, 63). При этом главными его врагами все-таки оставались казахские ханы: к ним перешел ханский ранг. В начале 1470-х годов Шейбани при помощи Тимуридов отвоевал у них несколько крепостей на Сырдарье. А так как руководство Мангытского юрта начало подумывать о новом государе, наметилось сближение с царевичем-«казаком».

Сближение это облегчалось и тем, что еще при жизни Абу-л-Хайра юный Мухаммед Шейбани влюбился в дочь Мусы. Сведения об этой романтической детали приводятся только в стихотворном сочинении Шади «Фатх-наме» (Акимушкин 1969, с. 49). Шейбани обменивался с возлюбленной нежными письмами, а позднее осмелился даже совершать набеги на Мангытский юрт, чтобы вынудить Мусу выдать за него дочь[88].

Однажды в Сыгнак, где обретался Шейбани, прибыл посол с приглашением в ставку Мусы (Бинаи 1969, с. 103; Шади 1969, с. 71). Скорее всего это произошло после смерти Джанибека, т. е. около 1473 г. «Посланец просил от лица своего властелина, чтобы государь направился в Дешт, и обещал, что Муса встанет на его сторону, вручит ему ханство и будет преданно и искренне служить ему» (Хондемир 1954, с. 274)[89]. Мухаммед отправился на север. Муса с почетом принял его и разместил в своих кочевьях (Махмуд ибн Вали 1969, с. 366). Наверное, уже началась подготовка к коронации, из степи съезжались мирзы для участия в церемонии. Но тут поступило известие о том, что с юго-востока приближается большое казахское войско.

Верховный хан Бурундук б. Гирей, разъяренный сепаратистскими интригами мангытов и перспективой провозглашения ими хана из ненавистной семьи Абу-л-Хайра, поднял пятидесятитысячную армию против Мусы. Произошло крупное сражение, в котором принял участие и Шейбани с тремястами собственных дружинников, приведенных из Сыгнака. Во время схватки пал от вражеской стрелы сын Ваккаса, Хорезми, формальный глава Мангытского юрта. В конце концов, не добившись перевеса, Бурундук отступил (Березин 1849, с. 58, 65; Бинаи 1969, с. 103, 104; Таварих 1967, с. 270, 271; Хондемир 1954, с. 274).

Оплакав Хорезми и отпраздновав победу, Муса должен был бы приступить к церемонии возведения Шейбани на престол. Но тут вмешались мангытские аристократы, съехавшиеся на курултай. На совещании Мусе было заявлено: «С древнейших времен до настоящего времени каждый хан, которого провозглашали эмиры мангытов, предоставлял эмирам мангытов волю в государстве. Если теперь (Мухам-мед-Шейбани) — хан тоже поступит согласно нашему древнему обычаю, то прекрасно (т. е. мы его провозгласим ханом), а если нет, (тоже) хорошо (т. е. обойдемся без него)» (Бинаи 1969, с. 104). Надо полагать, воцарение честолюбивого и отважного «казака» пугало мангытов, Привыкших к автономии. А.А. Семенов тоже видел причину этих колебаний во «властолюбивом и самостоятельном характере Мухаммеда Шейбани» (Семенов А. 1954, с. 44). Ожидание затягивалось. Тем временем пришли вести о нападении Бурундука на владения Шейбани на Сырдарье. Так и не дождавшись определенного решения (но, видимо, не встретив и прямого отказа Мусы), он спешно отбыл в Сыгнак для борьбы с казахами (Березин 1849, с. 58, 65; Бинаи 1969, с. 104, 105; Таварих 1967, с. 271; Хондемир 1954, с. 274). «Фатх-наме», единственная из всех источников, содержит знаменательную оговорку: Мухаммед Шейбани ушел к себе, «одержав победу над мангытами» (Шади 1969, с. 73). Может быть, перед отъездом между ним и приглашавшей его стороной произошла какая-то стычка, но верить в его «победу» трудно, учитывая мизерность его отряда по сравнению с огромным ополчением Мангытского юрта.

Мангытский юрт при Мусе
После гибели Хорезми во главе собственно мангытских кочевий встал его и Мусы дядя, Аббас, в свое время получивший беклербекский ранг, очевидно, от Абу-л-Хайра. Но общепризнанным лидером мангытов и разноплеменного населения Юрта оставался Муса — беклербек по инвеституре от Ядгар-хана. В сотрудничестве с братом Ямгурчи он сумел расширить сферу своей гегемонии на значительную часть восточного Дешта, от Арала до Волги (Ибрагимов 1959, с. 194; Ибрагимов 1960в, с. 6). Однако сам Юрт мангытов по-прежнему занимал ограниченное пространство между Эмбой и Волгой[90], которая являлась его западной границей (по русским летописям, «Ногаи» в 1480-х годах располагались за Волгой — Вологодско-Пермская 1959, с. 274; Холмогорская 1977, с. 124). «Казанский летописец» относит активное заселение мангытами междуречья Яика и Волги ко времени княжения Ивана III, т. е. к 1460–1500-м годам: «При нем (Иване III. — В.Т.) от тех же мангит [Большая Орда] до конца запусте… И вселишася в Болшои Орде Наг(а)и Мангиты, из-за Яика пришедше, иже до ныне в тех улусех качюют…» (История 1903, с. 14).

Освоение ими левобережья Волги в тот период имеет подтверждение в ногайском эпосе «Мамай». В перечне мест рождения двенадцати сыновей Мусы фигурируют главным образом пункты этого региона: «местность Джидек, где разветвляется Эдиль (т. е. Волга. — В.Т.): один рукав впадает в море, а другой в Таш-Бурун»; протока Таш-Бурун; местность Тепки «в верхних частях, прилегавших к Эдилю»; «местность Сиблин, орошаемая рекою Эдиль» (Ананьев 1909а, с. 13).

Расположение основных мангытских кочевий обрисовано в двух грамотах, привезенных в Москву в конце 1492 г.: «Апаса князь на Урухе горе, а Мысу мырзу на Оре месте, а Ямгурчеи мырза на Емь, а Яге на Белеозере, а пять мырз на Карагале Илеке»; «Муса зимовал на Еме реце, Опас князь зимовали под Чегадаи» (Посольская 1984, с. 46). Таким образом, властители Мангытского юрта кочевали в Западном Казахстане — по рекам Ори, Эмбе, Илеку, иногда отходя в глубь степей к тимуридским рубежам, «под Чегадаи»[91].

Город Сарайчук на нижнем Яике уже давно превратился в естественный центр Мангытского юрта — за неимением других городов. На резиденцию Мусы в Сарайчуке указывает татаро-ногайское шеджере, найденное и опубликованное М.И. Ахметзяновым: «Муса-хан проживал в Малом Сарае» (Ахметзянов М. 1991а, с. 84). Вместе с тем этот город продолжал считаться достоянием казахских ханов, но их притязания на низовья Яика могли быть теперь реализованы только военным путем: ведь еще при Джанибеке казахские подданные откочевали из этих мест (см. выше). Впоследствии владетели казахов втянулись в войны с Шейбани и ослабили внимание к западной окраине.

В 1489 г. Муса писал Ивану III, что их предки ссылались друг с другом, «а после того, при нас… юрт наш далече отшол», и поэтому ссылок с Москвой не было. «Нынеча, недруга своего одолев, отца своего юрт в свои руки есмя взяли», и отношения возобновляются (Посольская 1984, с. 18, 19). Та же тема звучит в грамоте сибирского хана Ибака 1494 г.: наш предок-де «Шыбал царь» был друг и брат твоим предкам, но «от тех мест межы нас Туатамыров да Номоганов юрт ся учинил, а мы ся учинили далече, а с тобою меж нас добрые съсылки не бывало» (Посольская 1984, с. 48).

Судя по обоим посланиям, между Московским великим княжеством и Мангытским юртом располагались юрты неких Туатамыра и Номогана, препятствовавшие ссылкам двух владений. Номоганский, или Номоганов, юрт дважды упоминается в письме крымского хана Менгли-Гирея казанскому хану Мухаммед-Амину 1491 г.: «С Намаганским юртом султан Баязыт султан меж их вступився, с (так. — В.Т.) суседстве жили бы есте, молвил… Сидяхмет, Шиг Ахмат и Азика в головах и сколко ясь Номоганова юрта пришод, домы наши потоптали» (ПДК, т. 1, с. 108). Из последнего предложения следует, что таинственный юрт — это то, что в историографии называется Большой Ордой. Видимо, обиходное ее обозначение в позднеордынской среде было связано как раз с именем Номогана, а Номоган в данном случае — это второе имя или прозвище хана Тимура б. Тимур-Кутлуга, а также его деда Тимур-Мелика (Нумукан, Нугма, Томган, Тумукан и т. п. — см.: МИКХ, с. 40; СМИЗО, т. 2, с. 106). Ведь в поздней Золотой Орде на сарайском престоле сидели потомки Тимур-Мелика: Тимур-Кутлуг, Тимур, Кучук-Мухаммед, Ахмед и дети Ахмеда, в том числе названные Менгли-Гиреем Саид-Махмуд и Шейх-Ахмед. Разгром Большой Орды в 1481 г. и ослабление ее позволили мангытам занять ее заволжские владения и вплотную приблизиться к Казанскому ханству, через которое стали осуществляться сношения с Москвой[92].

К тому времени Муса уже стал полностью самостоятельным правителем, хотя и номинально низшим по сравнению с окрестными ханами. Мирзы обращались к своему предводителю бий хазрат — «княжое величество» в средневековом русском переводе (НКС, 1626 г., д. 1, л. 60, 61). Вероятно, тот же оттенок звучал в обращении крымского хана Менгли-Гирея к Мусе в 1492 г.: «…величеству твоему счясливому» (ПДК, т. 1, с. 154). Но крымцы никогда не расценивали мангытских (ногайских) лидеров как равных себе государей. Ранг бия формально отводил последним место у подножия трона, а не рядом с ним. Бахчисарайская канцелярия многократно подчеркивала, что бий есть не более чем слуга (карачи) крымского хана, причем это распространялось и на тех биев, с которыми у Крыма складывались дружественные отношения (см., например: НКС, д. 9, л. 95 об.). В 1491 г. Менгли-Гирей советовал Ивану III держать своих постоянных представителей при Мусе и Ямгурчи, так как «они нам обема пригожи в слугах» (ПДК, т. 1, с. 121). Муса и Ямгурчи не возражали против такой трактовки, отмечая в посланиях свое более низкое положение: «Менли Гирееву величеству Муса мурза, в землю челом ударив, и поклон… От холопа царю челобитье и поклон»; «Ты пожаловал, наше холопство себе принял» (ПДК, т. 1, с. 207–208).

При начале официальных отношений с Россией в 1489 г. Муса ссылался на прежние «дружбу и братство» (т. е. равноправие) между предками его и Ивана III (Посольская 1984, с. 18). Но на подобной норме отношений не настаивал, хотя московский князь был равен ему в статусе, и в следующем году просил Ивана «учинить» его, Мусу, своим сыном или братом, на свое усмотрение («как пожалуешь») (Посольская 1984, с. 28). А.П. Григорьев заметил, что обычно бии признавали старшинство московских правителей, поэтому в своих письмах в Россию ставили их титулы и имена, как правило, на первое место. Этот порядок изменился с марта 1497 г., когда в Москву пришла грамота, начинавшаяся словами «от Мусы от князя к Ивану князю поклон»; объяснялось это, дескать, тем, что Муса в то время возглавил мангытов (Григорьев А. 1988, с. 66). На самом же деле, как мы убедились выше, Муса стал «хакимом Дешт-и Кипчака» задолго до 1490-х годов. Но положение и авторитет его действительно неуклонно возрастали.

Так же постепенно увеличивался престиж управляемых им владений. Если в документах третьей четверти XV в. «Ногаи» предстают как некое абстрактное пространство за Волгой, то в начале XVI в. Орда ногаев становится в один ряд с прочими тюркскими владениями. В тот период на Руси была создана «статья» (перечень) «Татарским землям имена», в которой «Ногаи» названы наравне с Большой Ордой, Казанским и Астраханским ханствами и Сибирским юртом («Шибаны») (Казакова 1979, с. 253).

Тем не менее номинальный ранг подвластных Мусе территорий был неизмеримо ниже даже самых слабых и ничтожных владений, во главе которых стояли Чингисиды. Летописи рассказывают, что в 1481 г. на Большую Орду двинулись Ибак, Муса и Ямгурчи, «а с ними силы пятьнадесять тысящ казаков» (Архангелогородский 1782, с. 158; Летописец 1819, с. 188; Львовская 1910, с. 346). Значит, жители Мангытского юрта (а именно из них состояла в основном та рать) расценивались как «казаки», т. е. изгои, оторвавшиеся от родных улусов, как объединение, не вписывавшееся в традиционную схему организации государственной власти.

Период «хакимства» Мусы в Деште отмечен установлением полной политической самостоятельности Мангытского юрта. Он начал превращаться в фактически полноправного и равноправного партнера международных отношений. Как раз в это время на страницах хроник появляются понятия «ногаи» (как народ) и «Ногаи» (как территория). Вот почему ряд исследователей склонны относить окончательное оформление Ногайской Орды к XV в. Разногласия касаются выбора решающей вехи — события, после которого можно говорить о существовании ногайской державы. Так, В.М. Жирмунский считал, что она сложилась уже в начале XV в. «как самостоятельный союз племен и государственное образование», одновременно с такими же союзами узбеков и казахов (Жирмунский 1974, с. 413). Очевидным аргументом в данном случае служит аналогия ногаев с узбеками и казахами (хотя последние образовали свое ханство на самом деле не ранее середины XV в.).

Важным этапом в обретении ногаями политической самостоятельности историки признают разрыв отношений сыновей Ваккаса или, как еще полагают, самого Ваккаса с Абу-л-Хайром. Отмечая, что к концу XIV в. Ногайская Орда выделилась из Золотой, Е.П. Алексеева и М.Г. Сафаргалиев датировали ее окончательное складывание серединой XV в. Приблизительную датировку Матвеем Меховским той мангытской миграции (1447 г.) они принимали за время объявления Ваккаса «князем Ногайской Орды» (Алексеева 1971, с. 201; Очерки 1967, с. 148; Сафаргалиев 1960, с. 227, 229). Однако текст «Трактата о двух Сарматиях» не дает оснований предполагать вокняжение кого-либо в Мангытском юрте, тем более что речь там ведется о разрыве с Абу-л-Хайром все-таки не Ваккаса, а его детей. Более взвешенно к оценке роли Ваккаса подходил П.П. Иванов, видевший в нем пока лишь «главу сильного племени мангытов, вокруг которого уже в этот период сформировался так называемый ногайский улус» (Иванов 1935, с. 25).

И все же первоначальная вассальная зависимость мангытских лидеров от узбекского хана не позволяет считать их независимыми государями в первой половине XV в. Поэтому Д. Девиз определяет самостоятельное существование Ногайской Орды временем после смерти Абу-л-Хайра (1468 г.) или же разгрома его ойратами-«калмаками» (1457 г.). К началу борьбы Мухаммеда Шейбани за возрождение Узбекского ханства (конец XV в.) Ногайская Орда предстает уже в виде отдельной, хотя и рыхлой конфедерации, с вождествами и племенными группами, свободно сносившимися с соседями (DeWeese 1994, р. 347).

Подобного же мнения придерживается В.Л. Егоров. Он совершенно прав, отмечая, что Ногайская Орда представляла собой один из осколков распавшейся Золотой Орды. Этот распад длился всю первую половину XV столетия; отсюда следует, что «независимая Ногайская Орда могла оформиться на протяжении второй половины XV в., но никак не раньше». Поворотный пункт в создании «независимого союза кочевых племен во главе с мангытами» этот автор видит в разгроме и убийстве Шейх-Хайдара б. Абу-л-Хайра; консолидация союза происходила в течение 1470-х годов и заняла около десяти лет со времени смерти Абу-л-Хайра (Егоров 1993, с. 30, 33). Для доказательства своих подсчетов В.Л. Егоров привлекает первое упоминание ногаев в русских источниках под 1481 г. и существование «царя Ивака Ногайского» как первое достоверное свидетельство о якобы «самостоятельном ногайском государстве» (Егоров 1993, с. 33). Однако как раз номинальная подчиненность ногаев сибирскому хану Ибаку служит показателем их несамостоятельности в тот период и поэтому не может служить доводом в пользу окончательного государственного оформления Ногайской Орды.

Наконец, следует отметить суждение В.А. Кореняко о начале существования «единой и независимой Ногайской Орды» после 1481 г. — после убийства хана Большой Орды Ахмеда (Кореняко 1996, с. 32).

В 1480-х — начале 1490-х годов ногаи продолжали подчиняться Ибаку, затем его брату Мамуку (см. ниже). То есть формально они входили в число подданных сибирских Шибанидов, и ни они сами, ни жители соседних стран пока не расценивали их как действительно самостоятельное образование. Чтобы уяснить, когда же появилась Ногайская Орда и на каком этапе она заменила собой прежний, полузависимый Мангытский юрт, нам нужно обратиться к истории мангытов конца XV в. Но сперва отметим, что с эпохи Мусы речь уже надо вести не просто о мангытах, а о всей совокупности населения Юрта, т. е. о ногаях.

В восточных источниках владения Мусы обозначались обычно как «омак мангытов», «эль и улус мангытов». Но под мангытами теперь понимались уже не только те кипчаки, что населяли в XIII в. кочевые пожалования монголов-мангутов, а потом оказались на Яике. Мы видели, что в годы коллапса Золотой Орды после нашествий Тимура Эдиге воспользовался кризисом ханской власти и сумел собрать у себя за Волгой огромные массы ордынского населения. Кипчакоязычные подданные сарайских монархов переселялись в земли, освобожденные от податей, и попадали в Мангытский юрт, так как первыми в том регионе утвердились мангытские переселенцы, а у власти там стояли мангытские лидеры — Эдиге и Нур ад-Дин.

Стабильная и безопасная жизнь в заволжских степях, надо полагать, привлекала кочевников с запада и позже, в конце XIV и первых десятилетиях XV в. Постепенно в кочевьях, подвластных мангытским биям Гази и Ваккасу, собрались семьи и целые общины из множества элей. Эти разноплеменные кочевники вместе боролись против Барака и детей Тохтамыша, ходили на Тимуридов с Абу-л-Хайром, воевали против Шейх-Хайдара и Бурундука. Крупные войны и стихийные бедствия почти не задевали Мангытский юрт. К концу XV в. в степях между Волгой и Эмбой обитало уже третье или четвертое поколение его жителей. Общие историческая судьба и политические интересы породили осознание принадлежности к единой социально-политической структуре.

Показателем такой принадлежности стал политоним (позднее — этноним) «ногай». Им стали называть всех подчинявшихся мангытскому бию кочевников, безотносительно к их племенному происхождению[93]: и мангытов, и найманов, и кереев, и десятки прочих элей.

Во главе многих (если не всех) элей стояли свои бии, имелась собственная «природная» знать. Держать ее в единстве можно было, лишь обладая чрезвычайным умом и тактом. Судя по всему, такие данные были присущи Мусе б. Ваккасу. Умение договариваться с лидерами элей было особенно необходимо в обстановке жестокой борьбы за «узбекское наследство» в Дешт-и Кипчаке. Вся власть Мусы держалась на успешной внешней политике и на его ранге главного военачальника — беклербека (бия), — который он когда-то получил от марионеточного хана Ядгара. Вероятно, в тот период мангытские бии Аббас и Муса управляли ногаями посредством совещаний с племенной знатью и ближайшими родичами. Конгломерат своевольных вождей требовал единодушия по важнейшим вопросам, ведь любое разногласие грозило вылиться в переход части соратников Мусы в лагерь противников-казахов или к Мухаммеду Шейбани. И все же авторитет мангытских правителей был достаточно высок, чтобы сторонники-немангыты признавали их превосходство над собой. В этих условиях к 1480-м годам сформировался относительно устойчивый контингент мангытского и ассоциированных с ним элей, который «дозрел» до надплеменного определения «ногай».

Подданство сибирским Шибанидам
После неудачи с коронацией Шейбани перед Мусой, его родичами и сподвижниками встала задача дальнейших поисков удобного государя-Джучида. В течение двух последующих десятилетий источники определенно связывают с ногаями тюменца Ибака. Мы уже неоднократно упоминали о нем, особенно в связи с борьбой против наследников Абу-л-Хайра в конце 1460-х — начале 1470-х годов. Б.А. Ахмедов предположил, что уже в то время мангыты признали над собой верховную власть Ибака (Ахмедов 1965, с. 61), а Н.Н. Мингулов полагает, будто с усилением казахских ханов Гирея и Джанибека Ибак был вынужден примкнуть к ногаям и только благодаря их помощи сохранил власть в Западной Сибири (История 1979, с. 186, 187).

Похоже, что следующим после Шейбани и более удачливым кандидатом на кок-ордынский трон действительно стал хан Тюмени. Впрочем, последняя и до того времени входила в сферу ногайского влияния (Frank 1994, р. 22), поэтому Ибак вполне мог оказаться одной из мангытских креатур. В русских источниках он зовется «царем ногайским» (Летописный 19636, с. 315; Патриаршая 1901, с. 20, 23; Посольская 1984, с. 25). Данный титул обозначал, конечно, не этническую или племенную принадлежность хана, а основной состав его войска и подданных. На самом деле Ибак мог распоряжаться по своему усмотрению лишь немногочисленным населением и небогатыми ресурсами собственного Сибирского юрта. Ногаи же входили 8 его ханство номинально, хотя и диктовали ему политическую стратегию. Сотрудничество правителей было скреплено женитьбой Ибака на дочери Ваккаса: в летописях Муса и Ямгурчи фигурируют как его «шурья».

Оценки степени взаимозависимости сибирского хана и мангытских предводителей в историографии неодинаковы — от полной подчиненности последних первому (см., например: Bennigsen, Lemercier-Quelquejay 1976, р. 205) до равноправного союза (см., например: Соловьев 1989а, с. 87)[94]. В практике Мусы уже были к тому времени удачная акция по возведению на престол Ядгара и неудачная — Шейбани. Отношения с Ибаком явно стоят в том же ряду. Поэтому кажется наиболее приемлемой точка зрения, высказанная А.Г. Нестеровым: ногаи «признавали лишь номинальное верховенство шибанидского хана», обладая фактической самостоятельностью (Нестеров 1988, с. 14).

После совместного разгрома Шейх-Хайдара б. Абу-л-Хайра союз Ибака с мангытами расстроился и был возобновлен около 1473 г., после неудачной попытки провозгласить ханом Шейбани. Первое общее мероприятие нового хана и его мангытских соратников было направлено против их общего врага Ахмеда б. Кучук-Мухаммеда, хана Большой Орды. Как известно, осень и зиму 1480 г. Ахмед провел в бесплодном стоянии на берегу Угры, притока Оки, напротив московской армии Ивана III, не решаясь напасть на русских и тщетно поджидая союзное польское войско. В конце года изможденная и изголодавшаяся ордынская рать была отведена ханом восвояси и распущена по улусам. В этом ослабленном состоянии его и настигли пришельцы из-за Волги.

В январе 1481 г. сибирско-ногайское войско разгромило ставку Ахмеда, а самого хана убил Ямгурчи б. Ваккас (Иоасафовская 1957, с. 122; История 1903, с. 39; Московский 1949, с. 328; Патриаршая 1901, с. 20, 23; Симеоновская 1913, с. 268; Софийская 1853, с. 232; Софийская 1994, с. 268)[95]. Эта победа позволила ногаям окончательно закрепить за собой левобережье нижней Волги, на которое претендовала Большая Орда. Я.С. Лурье подверг сомнению дату нападения 6 января 1481 г. на основании того, что летописная версия рассказа о «стоянии на Угре» насыщена фантастическими подробностями явно устного происхождения (Лурье 1994, с. 186). Однако такой независимый от русских хронистов источник, как Литовская метрика, сохранил письмо крымского хана Менгли-Гирея польско-литовскому королю Казимиру IV, где те же события датированы тоже январем 1481 г., хотя и другим днем: «Генвара месеца у двадцат первы пришод цар шибаньски а Ибак солтан его, а Макму князь, а Обат мурза, а Муса, а Евгурчи пришод, Ахматову орду подоптали, Ахмата пара умертвили, вси люди его и улусы побрали, побравши, прочь пошли» (Сборник 1866, с. 29; Pułaski 1881, р. 209).

Фрагмент этот, кроме того, отражает иерархию отношений между мангытами и ханской администрацией. Сделав поправку на явные искажения при переводе с тюрки, выясняем, что на вершине властной пирамиды стоял Ибак (арабская транслитерация: аиб. к — ср.: «а Ибак солтан»), названный в крымской грамоте султаном, а в русских летописях— царем, т. е. ханом. «Макму» — это, разумеется, брат Ибака, Мамук, занимавший, оказывается, при хане пост беклербека («князя»), Мангытские предводители — глава Мангытского юрта Аббас, фактический лидер ногаев Муса и его брат Ямгурчи — при этом раскладе представлены как просто мирзы. Кажется, Ибаку удалось сохранить некоторую дистанцию между собой и всесильным Мусой, поскольку на высшей военной должности он держал не мангытского сановника, а собственного брата[96].

Нежелание хана вручить беклербекство в своем Юрте мангытам содержало несомненный конфликтный потенциал и могло побудить их в очередной раз сменить ставленника. В октябре 1490 г. в Москву прибыл посол от дотоле неведомого «Абелек Еменека царя», который в тексте грамоты рекомендовал себя как «Абделфатт царь». Его сопровождали послы Мусы и Ямгурчи. Новый хан писал, в частности, что «великого князя дети (т. е. потомки Эдиге. — В.Т.) Апас князь, Муса, Ямгурчеи мырза и их дети и братиа царем мя себе держат». И самодовольно добавлял: «С мангыты из старины братья и товарищи есмя» (Посольская 1984, с. 33). Московское правительство приняло к сведению эту информацию и на переговорах с послами официально титуловало хана «царем ногайским» (Посольская 1984, с. 36) (напомним, что ранее так обозначался Ибак). Следовательно, ногайские бии Аббас и Муса все-таки сменили хана, хотя Ибак продолжал царствовать в Сибири: в привезенном вместе с посланием «царя» письме Мусы говорится о казанском князе Алгази, что бежал к ногаям и ныне «с Ыбреимом царем к Тюмени поехал… у Ибреима царя в Тюмени живет» (ПДК, т. 1, с. 168).

Идентификация «Абелек Еменека» проста и сложна одновременно. Здесь странным образом соединились имена двух сыновей того самого Ядгара, который в конце 1450-х годов был провозглашен Мусою ханом и даровал тому титул беклербека (бия). По Мунису, Абулек-хан и Аминек-хан правили последовательно после отца — первый в течение шестнадцати лет (из-за его мягкости среди узбеков начались смуты), второй — неизвестно сколько во времена окончательной откочевки Мухаммеда Шейбани в Мавераннахр (т. е. на рубеже XV–XVI вв.), куда ушло и большинство подданных Аминека (Мунис 1969, с. 436, 437). Жили эти ханы, видимо, где-то к северо-востоку от Хорезма, поскольку преемник Аминека Ильбарс б. Буреке в 1510-х или 1520-х годах овладел этой областью и поселился там[97]. Ядгар ушел из жизни почти сразу вслед за Абу-л-Хайром, умершим в 1468 г. Следовательно, шестнадцать лет ханствования Абулека приходятся приблизительно на 1469–1484 гг. В таком случае в 1490 г. на узбекском Шибанидском престоле в Казахстане должен был сидеть уже его брат и преемник Аминек. Скоре всего он и отправил разбираемую грамоту. Конечно, этот хан был чисто декоративной фигурой, поскольку одна часть Дешт-и Кипчака контролировалась Мусой, другая — казахами. Места для ханства отпрысков Ядгара уже не находилось. Но, как мы убедились из предыдущих событий, сильный государь и не был нужен мангытским «делателям королей».

Такой принципиальный шаг, как смена хана, мог произойти лишь по воле могущественного Мусы, и Аминек определенно являлся его выдвиженцем. Судя по некоторым отголоскам в русско-ногайской дипломатической переписке, между «хакимом Дешт-и Кипчака», с одной стороны, и его дядей Аббасом и братом Ямгурчи — с другой, в этот период возникли разногласия. Аминек в грамоте объявляет, будто его «держат царем себе» все трое из перечисленных персонажей. Но летом 1492 г. в Москву поступило донесение о кочевании Мусы на Эмбе отдельно от Аббаса и Ямгурчи, «а Опас… да Ямгурчеи с Мусою не в миру» (Посольская 1984, с. 46). Думаю, причиной ссоры была как раз фигура «ногайского царя», поскольку дальше в грамоте сказано: «Опас да Ямгурчеи послали в Тюмень по Ивака царя, а зовут его к себе». При этом сами «ногаи кочюют под Тюмень противу Ивака. А Ивак… идет к ним по их речем, что по него посылали» (Посольская 1984, с. 46–47). Эти события вспоминал в 1497 г. и сам Муса: «На братью свою прогневавшися, в Туркмен ездил есмь, и здешние братья почали докучати, да и привели (т. е. упросили вернуться)» (Посольская 1984, с. 50). Об Аминеке с тех пор нет упоминаний[98].

В начале 1490-х годов в дипломатической переписке четко просматривается высокий статус Аббаса. Он всегда называется князем (бием), в то время как его племянники Муса и Ямгурчи — мирзами; при перечислениях его имя всегда ставится на первом месте. Следовательно, он продолжал официально оставаться главой Мангытского юрта, и его ранг бия имел именно «племенной» оттенок, в отличие от Мусы, который в свое время стал бием в качестве ханского беклербека. Кстати, может быть, этим и объяснялись настойчивые поиски Мусой царевичей: должность Мусы имела смысл только при правящем хане. Аббас ни разу не упоминается после 1491 г. Скорее всего около этого времени он умер, и исследователи недаром ограничивали период его «княжения» этим годом (Сафаргалиев 1938, с. 82). Аббас ушел из жизни в восьмидесятилетием возрасте бездетным (Небольсин 1852, с. 54; Усманов М. 1972, с. 83).

Возможно, именно кончиной мангытского патриарха было вызвано возвращение Мусы от туркмен[99], а «докучали» ему на предмет возвращения только братья, уже без дяди Аббаса. Явившись в родной Юрт, Муса застал отправлявшиеся в поход на Казань ногайские войска, снаряженные в его отсутствие Ямгурчи и ханом Ибаком, который вновь превратился в «ногайского царя». Инициаторами кампании выступили казанские князья, бежавшие «в Ногаи». Не желая ссориться с Иваном III, который осуществлял протекторат над поволжским ханством, Муса «царю [Ибаку] бил челом» и повернул войско назад (Посольская 1984, с. 50). Теперь его воле перечить никто не смел: после смерти дяди Муса стал старейшиной как старший сын Ваккаса, совместив наконец бийство над Юртом с бийством при хане (Ибак признал его своим «князем»-беклербеком — см.: Посольская 1984, с. 49). В письмах Муса начинает называть себя князем[100]. Система же отношений с тюменским государем оставалась прежней — ногаи признавали его номинальный сюзеренитет и предоставляли в его распоряжение свою бесчисленную конницу.

В начале 1493 г. Муса и Ямгурчи задумали повторить триумф 1481 г. и повели сибирско-ногайское войско с Ибаком и Мамуком к Астрахани с целью двух братьев-сибиряков «цари учинити» на Волге. Объектом нападения на этот раз оказались сыновья зарезанного двенадцать лет назад Ахмеда, ханы-соправители Большой Орды, Шейх-Ахмед и Саид-Махмуд. Однако по неясной причине (возможно, из-за того, что с запада не прибыло союзное ногаям крымское войско), не дойдя до цели, ногаи развернулись и «назад к Тюмени покочевали» (ПДК, т. 1, с. 168, 206). Неудача не смутила Ибака. В следующем году он напомнил Ивану III, имея в виду убийство Ахмеда в 1481 г., о занятии им, Ибаком, трона Бату и указал, в частности, что «великого князя детей (потомков Эдиге. — В.Т.) на княженье учинив, на отцов юрт к Волзе пришед, стою» (Посольская 1984, с. 48–49). На самом же деле «на отцове юрте стоять» ему не пришлось. Муса и Ямгурчи предпочли менять большеордынских ханов без его помощи (Григорьев А. 1985, с. 178), а Ибак вернулся в Тюмень, где в 1495 г. был свергнут и убит местной знатью, Тайбугидами.

Престол «ногайского царя» освободился, и на него тут же был возведен Мамук. Поскольку после выступления Тайбугидов он лишился Тюменского юрта, требовалось найти для него ханство. Ямгурчи настоял на взятии Казани. «Многая сила нагаиская» в 1496 г. вошла в город; московский ставленник Мухаммед-Амин бежал в Россию (Марджани 1989, с. 167; Патриаршая 1901, с. 242, 243; Разрядная 1966, с. 26; Разрядная 1978, с. 50). Мамук в течение года занимал казанский трон, но рассорился с местной аристократией и вынужден был уехать за Волгу. Муса с самого начала принял всю эту затею очень холодно. Он симпатизировал Мухаммед-Амину и даже послал вслед за Мамуком в 1496 г. своего сына с двухтысячным войском (Посольская 1984, с. 50), но остановить авантюру не смог. После краха ханствования Мамук исчезает со страниц хроник: ногаи разочаровались в «царе»-неудачнике[101]. Похоже, Муса к тому времени уже склонился к идее об избавлении от фигуры вышестоящего государя в принципе. Полновластие в Мангытском юрте давало ему возможность управлять и без декоративного, подставного сюзерена. Авторитет старого «хакима Дешт-и Кипчака» и могущество созданного им Юрта позволяли обойтись собственными силами и действовать без маскировки под беклербекство при хане-Джучиде. Но жизнь бия подходила к концу.

В источниках не сохранилось указаний на время смерти Мусы. Историки определяют его как 1502 г. (Сафаргалиев 1938, с. 82; Ischboldin 1973, р. 162)[102]. Действительно, в Крымских делах он перестает фигурировать как живой приблизительно с начала 1502 г. Вместо него во главе ногаев оказывается Ямгурчи, который в переписке с Россией дотоле всегда был «мирзой» и лишь начиная с собственной его грамоты, привезенной в Москву в сентябре 1502 г., рекомендуется как князь (Посольская 1984, с. 52). Судя по давнему сотрудничеству его с Мусой, Ямгурчи был ненамного младше брата и в начале XVI в. пребывал уже в преклонном возрасте. В 7015/1506–07 г. послания российских великих князей адресовались уже бию Хасану б. Ваккасу, а о биях Мусе и Ямгурчи говорилось в прошедшем времени (Посольская 1984, с. 55, 56).

Мангыты в Большой Орде
Если в отношениях с Сибирским юртом ногаи, очевидно, ограничивались отношениями формального подданства, то связи их с другими послеордынскими ханствами были более гибкими и активными. Традиция беклербекства Эдиге по-разному трансформировалась в Казанском, Астраханском, Крымском юртах и в Большой Орде. В этих государствах (возможно, за исключением Казани) присутствовали аристократические мангытские роды, которые в разной степени влияли на политику местных Чингисидов и на управление их владениями. Кажется, наибольшим влиянием соплеменники Эдиге пользовались в Большой Орде, или Тахт эли («Престольной державе»), — домениальной части правого крыла Улуса Джучи.

Выше мы оставили мангытского беклербека Науруза б. Эдиге при ордынском хане Кучук-Мухаммеде. Последний умер в 1459 г., Науруз же погиб, как уже отмечалось, за девятнадцать лет до того. Неизвестно, какие мангытские аристократы пребывали при сарайском дворе в последние годы жизни Кучук-Мухаммеда, однако то, что данный эль играл значительную роль в Большой Орде, несомненно[103]. Мангыты жили там со времен Эдиге и пытались обосноваться по возможности в ставке каждого хана, которому доставался трон, — мы убедились в этом, когда рассматривали карьеры сыновей Эдиге[104]. Вновь его потомство появляется на ордынской политической арене в лице Тимура б. Мансура б. Эдиге[105].

Обстоятельства начала его карьеры неизвестны. Есть лишь глухие намеки на какой-то конфликт в Дешт-и Кипчаке. Внук Тимура, Дивей, в 1564 г. вспоминал, что «Темир князь был на своем юрте в Нагаех. А как… над дедом моим ссталась незгода, и он… поехал служить к астороханскому царю» (КК, д. 11, л. 230 об.). Источники, в данном случае шейбанидские хроники, действительно застают его в конце 1460-х годов в Астрахани. Туда, к тамошнему хану Касиму б. Махмуду б. Кучук-Мухаммеду, бежал после смерти своего деда Абу-л-Хайра пятнадцатилетний Мухаммед Шейбани. Можно предположить, что в конфликте между двумя сыновьями Кучук-Мухаммеда, Ахмедом и Махмудом (см.: Сафаргалиев 1960, с. 265), Тимур принял сторону Махмуда и последовал за ним в Хаджи-Тархан (и, значит, стоял у истоков истории Астраханского ханства). В новом нижневолжском Юрте Тимур занял уже обычную для Едигеевича должность беклербека (эмира эмиров, по Бинаи) и являлся «одним из наиболее великих и уважаемых» (по Махмуду б. Эмир-Вали).

Вот к этому-то главному сановнику Астраханского государства и направились Шейбани с братом и их наставник-аталык Карачин-бахадур после того, как коалиция дештских монархов и мангытских биев расправилась с Шейх-Хайдаром б. Абу-л-Хайром. Карачин-бахадур опекал царевичей по приказу покойного Абу-л-Хайра. Убив Шейх-Хайдара, Ибак и Аббас бросились в погоню за его племянниками. К погоне присоединился недавний союзник Шейх-Хайдара Ахмед б. Кучук-Мухаммед. Объединенные рати союзников осадили Хаджи-Тархан. Тимур, которому хан Касим поручил обоих хан-заде (царевичей), посоветовал им убраться из города подобру-поздорову, пока не поздно (Березин 1849, с. 61, 62; Бинаи 1969, с. 100; Махмуд б. Вали 1969, с. 362; Таварих 1967, с. 267, 268).

Через некоторое время Тимур решил сменить Юрт и, покинув Астрахань, обосновался при Ахмеде. Очевидно, правы были К.В. Базилевич и В.Е. Сыроечковский, приписывая ему особую роль в Большой Орде, исключительное положение и ранг «великого князя» (Базилевич 1952, с. 182; Сыроечковский 1940, с. 32, 37). Ю.Г. Алексеев видит в Тимуре ближайшего друга и советника хана, основываясь, очевидно, на упоминании его Вологодско-Пермской летописью как «царева радца» (Алексеев Ю. 1989, с. 136; Вологодско-Пермская 1959, с. 265). В октябре 1478 г. крымский бек ширинского эля Аминек сообщил османскому султану, что Ахмед намерен возвеличить Тимура и в этом случае тот сделается опасным для Крыма, так как к нему, Тимуру, присоединятся крымские подданные (Le khanate 1978, р. 70, 71,73).

Из этой информации можно было бы заключить, что Тимур объявился при дворе Ахмеда только в 1477 или 1478 г., однако есть сведения о его высоком статусе там задолго до письма Аминека. Наиболее наглядно эта значительность проявилась в отношениях беклербека с христианскими монархами. В 1470 г. польско-литовский король Казимир IV направил в Орду посольство с планом удара по Руси с двух сторон. Королевский посол, служилый татарин, «многие дары принесе к нему (хану Ахмеду. — В.Т.), тако же и ко князем его, к Темирю и к прочим, от короля» (Летописный 1963а, с. 121; Летописный 19636, с. 291). Не случайно Тимур назван первым среди князей и единственным из них по имени. Именно он и стал убеждать хана согласиться с планом Казимира[106], «но Бог не позволил» осуществиться этой затее (Татищев 1966, с. 30). Тем не менее внимание могущественного католического монарха к беклербеку льстило мангытам и Держалось у них в памяти. Через тридцать лет, уже после смерти Тимура, новый ордынский беклербек, его сын Таваккул б. Тимур, напоминал великому князю литовскому Александру Казимировичу: «Ваш отец король с нашим отцом Тимиром в приязни бывали, и послы своими особно зсылывали ся» (Pułaski 1881, р. 243).

Поддерживал Тимур связи и с Москвой. Мы уже отмечали, что ордынский беклербек (улуг бек) и московские государи занимали приблизительно равное иерархическое положение. Резонно было бы ожидать появления категории «братства» в переписке между Иваном III и Тимуром. И в самом деле, летом 1490 г. Муса-бий напомнил в грамоте к Ивану: «…дядя мои Темир князь с тобою друг и брат был» (НГ, д. 2, л. 1). Бек крымских мангытов Баки б. Хасан б. Тимур в 1538 г. сообщал Ивану IV, будто «с покойником со отцем (предком. — В.Т.) нашим с Темирем князем твои отец князь велики, любовь их меж себя и дружба опришно была… Еще старые у тобя Карачи князи осталися, и ты их въспроси…» (Посольские 1995, с. 209). Но расспросы русских «старых карачей» могли и не подтвердить слов Баки-бека. Дело в том, что есть данные еще и об отношениях по схеме «отец-сын». В 1493 г. Джанкувват б. Дин-Суфи заявил в послании Ивану III, что «Темерь князь тебе был отець, а ты ему был сын, а мы тебе были братья» (ПДК, т. 1, с. 180).

Может быть, между московским государем и ордынским беклербеком было заключено какое-то соглашение, после которого унизительный для Москвы показатель вассалитета был заменен формулой равноправия? На подобный пакт указывает фраза из письма сына Тимура, мирзы Хасана, Василию III от 1516 г.: «Отца нашего Темиря князя твои отец Иван князь отцем себе называл, и роту и правду межи себя учинили, и другом и братом учинился… И отец наш с твоим отцем сколко дружбы и братства чинивали и другу другом были, а недругу недругом» (ПДК, т. 1, с. 312, 313). Кроме того, сохранилась информация о доле дани-«выхода», которая причиталась с Руси беклербеку. В.Е. Сыроечковский привел сведения о том, что Тимур требовал от Москвы денежную сумму, равную выплате самому хану (Сыроечковский 1940, с. 37). В XVI в. ногаи утверждали, будто русские «Темирю князю сорок тысяч алтын денег давывали» (Посольские 1995, с. 156), причем, по уверению упомянутого выше Дивея, дань с Руси шла Тимуру еще в то время, когда тот обретался в Астрахани (КК, д. 11, л. 230 об.). Не вызывают особого доверия известия об «опришной дружбе» Тимура и Ивана III. Как мы видели, в 1471 г. беклербек настраивал хана на вторжение в российские земли, а через десять лет находился при Ахмеде во время «стояния на Угре» (РГБ, ф. 256, д. 349, л. 278, 278 об.; Родословная 1851, с. 130).

Принимая во внимание события 1471 г., мы вправе предположить, что и в 1480 г. Тимур выступал сторонником или даже инициатором похода на Русь. Бесславный конец этого предприятия, как и неудача союза Орды с поляками, общеизвестны. Что происходило с Тимур-бием после отхода с Угры? Польский хронист М. Стрыйковский утверждает, что хан отступил от русской границы по совету своего беклербека; более того, Тимур же позднее и прикончил-де Ахмеда. М.Г. Сафаргалиев справедливо усомнился в истинности этого повествования, поскольку оно разительно отличается от версии гибели хана в прочих источниках (Сафаргалиев 1960, с. 93)[107]. Как бы то ни было, Тимуру удалось уйти невредимым от сибирско-ногайского набега 1481 г. Прихватив с собой детей Ахмеда, он направился к хану Менгли-Гирею в Крым. Его не остановила принадлежность того к враждебному лагерю (крымцы приняли сторону Москвы против Орды и Польши). Крымский хан решился принять еще недавно могущественного беклербека и окружил его почетом. Уже в том же, 1481 г. Менгли-Гирей извещал Казимира IV, что «князь Тимир з Ахмата царевыми детми и з слугами к нам прибегли… Я пак Ахматовым детям, которые к нам пришли, и Темиру коней и портищ (одежды. — В.Т.) много дали есмо; а ещо много есмо им одолжили ся» (Pułaski 1881, р. 209). Таким образом, ордынские беженцы нашли на Таврическом полуострове приют и достаток. Из Крыма Тимур писал в Польшу: «А мене самого как царя видь, река так: он есть гость (т. е. приехал в Крым. — В.Т.), а им служил, а з прирожения царов слуга есть… великий чоловек есть» (Сборник 1866, с. 36).

Но «Ахматовых детей» — хан-заде Муртазу и Саид-Махмуда — вовсе не прельщала участь почетных приживалов в Бахчисарае. Через некоторое время (вероятно, через два-три года) Саид-Махмуд вместе с Тимуром вернулся в Большую Орду. Там Тимур занял свой прежний высокий пост. Муртазу успел захватить в заложники Менгли-Гирей, разгадавший замыслы «гостей». В отместку беглецам отряд хана направился на север и последний «останок Орды розгонял». Собрав по степи большеордынское ополчение, новый хан, Саид-Махмуд, с главным беком решили идти выручать Муртазу. Первой задачей было узнать, стоят ли в Крыму турецкие войска. Когда выяснилось, что нет, кавалерия Большой Орды двинулась на Менгли-Гирея. Муртаза был освобожден, а сам хан тайком бежал от своей армии и срочно вызвал на подмогу османов. Не дожидаясь, пока подойдут воины султана, ордынцы спешно удалились восвояси (Воскресенская 1859, с. 216; Летописный 19636, с. 318; Патриаршая 1901, с. 217; ПДК, т. 1, с. 53).

Тимуру, надо сказать, было куда возвращаться из Крыма. На территории Большой Орды у него имелись собственные юрт и улус (т. е. кочевое население юрта). Именно на «Князев Темирев улус» Менгли-Гирей снова обрушился в 1485 г. Улус состоял из эля мангытов Большой Орды и кочевал на западе государства — в приднепровских степях (см.: ПДК, т. 1, с. 119). Как было показано в главе 1, кочевание по Днепру являлось традиционным для них с конца XIV в. Там же находилась и ставка беклербека. Проживавший в этой ставке поэт-сказитель Шал-Кийиз Тиленши-улы отобразил те годы в одном из сочинений: «Был Темир нашим бием[108]. Подобен морю был наш народ» (Сикалиев 1994, с. 48). При своем общем подданстве ордынскому хану мангыты считались народом Тимура — так же, как некогда Мангытский юрт на Яике был закреплен за общеджучидским беклербеком Эдиге. В июле 1564 г. глава крымских мангытов Дивей заявил русскому послу в Крыму Афанасию Нагому, что согласен для пользы московского царя воевать с поляками, но за это потребовал себе поминки такие же, что посылались «к деду моему к Темирю князю, как… был дед мои на своем юрте в Нагаех». Нагой отвечал, что «жалованье великое» в старину шло Тимуру, «потому что был на своем юрте сам государь, а ты ныне служишь… у крымского царя». Но Дивей все твердил: «Дед мои Темир князь был на своем юрте в Нагаех» (КК, д. 11, л. 230, 230 об.)[109].

В конце жизни Тимур, видимо, вновь стал склоняться к союзу с Крымом: Менгли-Гирей взял в жены его дочь, овдовевшую казанскую ханшу Нур-Султан. Может быть, к очередной переориентации беклербека толкало разочарование в ничтожных наследниках Ахмеда— беспрерывно грызшихся между собой Муртазе, Саид-Махмуде и Шейх-Ахмеде. К.В. Базилевич даже предположил, что Тимур опять переехал в Крым (Базилевич 1952, с. 182): ведь он отныне становился тестем крымского государя и мог рассчитывать на спокойную, безбедную старость подле любимой дочери и зятя. Скончался Тимур между 1484 г. (его набег на Крым) и мартом 1486 г., когда Джанкувват б. Дин-Суфи сообщил московскому послу: «Как держал князь (т. е. как расценивал Иван III. — В.Т.) дядю нашего Темиря, а мы нынеча на том же юрте» (ПДК, т. 1, с. 74).

Следовательно, юрт мангытов в Большой Орде и должность беклербека при хане Саид-Махмуде перешли к этому племяннику Тимура. Джанкувват сразу решил выяснить взаимоотношения с Иваном III и предложил ему счесться возрастом: кто окажется старше, тот будет старшим братом (ПДК, т. 1, с. 74). Брат Джанкуввата, Хаджике (Хаджи-Ахмед), занимал тот же пост при большеордынском хане Шейх-Ахмеде, соправителе и брате Саид-Махмуда. Впрочем, с 1490 г. о Джанкуввате уже нет упоминаний, и на первое место в Орде выдвигается Хаджике[110]. В сентябре 1490 г. ордынское посольство от лица обоих государей и «мангыта Азики князя в головах, от всех карачеев и от добрых людей» заключило мир с Менгли-Гиреем. Когда крымский хан, поверив в искренность намерений ордынцев, распустил татар-ополченцев «на пашни и на жито», ордынско-мангытская армия вторглась на полуостров и разграбила улусы барынского эля, одного из наиболее знатных там. После этого нападавшие отошли восвояси, зазимовав в устье Днепра (ПДК, т. 1, с. 108). Иван III, соблюдая партнерские отношения с Менгли-Гиреем, отверг предложение Хаджике о «братстве» с соправителями Большой Орды — на основании их вражды с Крымом (ПДК, т. 1, с. 160, 161).

В 1494 г. в Орде началась династическая распря. Шейх-Ахмед женился на дочери бия Мусы. Возмущенная знать свергла с престола новоявленного зятя ненавистного ногайского предводителя. На его место был посажен другой сын Ахмеда, Муртаза. Беклербеком продолжал оставаться Хаджике, и он, вероятно, был причастен к этому перевороту[111]. Детали этой интриги не совсем ясны. Через некоторое время Муртазу отрешили от власти и вернули на трон Шейх-Ахмеда. Муртаза предпочел уехать подальше от скандальных братьев Ахматовичей — на Терек. За ним последовал Хаджике (Малиновский 1863, с. 220; ПДК, т. 1, с. 21 1, 212, 358)[112]. Оба они безуспешно пытались добиться от Ивана III дозволения поселиться на Руси (ПДК, т. 1, с. 385).

Место Хаджике в Большой Орде занял Таваккул б. Тимур. В Скарбовой книге Великого княжества Литовского под 1502 г. он значится как «великий князь Тювикель» (Довнар-Запольский 1898, с. 19, 20). В разлагающемся государстве он старался объединить враждующих царевичей и их подданных, чтобы противостоять могучим соседям, прежде всего южным (Менгли-Гирея Таваккул считал врагом, хоть и женился когда-то на его сестре). В марте 1500 г. беклербек направил посла в Литву, предлагая великому князю Александру установить те же дружественные отношения, что были между их отцами, Казимиром и Тимуром, в 1470-х годах (Pułaski 1881, р. 243). Из грамоты Александра Казимировича в Ногайскую Орду известно, что виленский государь благосклонно отнесся к этой идее и объявил хана Шейх-Ахмеда и его главного бека своими «приятелями» (Pułaski 1881, р. 255).

Но какого-то реального коалиционного партнерства Большая Орда предложить уже не могла. В ходе смут и войн истощились ее табуны, расстроилась аграрная система. В Орде начался голод. Обо всем этом было известно в Бахчисарае: агентура Менгли-Гирея обосновалась в ставке Таваккула (ПДК, т. 1, с. 354). Попытки примирения Шейх-Ахмеда с Саид-Махмудом не привели к существенным изменениям. Орда на глазах превращалась в легкую добычу для крымцев, которых к тому же раздражали периодические кочевки ее улусов вдоль северных границ ханства. Осознав, что союз с Литвой, тратившей все силы на жестокие войны с Иваном III, не даст никакой выгоды, Шейх-Ахмед и Таваккул в конце 1501 или в начале 1502 г. вознамерились склонить к антикрымскому союзу Москву (при этом обещая «от литовского отстати»), Великий князь не пожелал ради этого сомнительного приобретения рвать устоявшиеся связи с Менгли-Гиреем и сообщил тому об ордынском посольстве (ПДК, т. 1, с. 384).

Предав Александра Казимировича и не добившись успеха в России, правители Большой Орды оказались в полной изоляции. Среди них вновь начались раздоры. Не желая связывать свои судьбы с ханами-неудачниками, их подданные начали откочевывать прочь. Наконец, рассорились и хан с беклербеком (ПДК, т. 1, с. 417, 419). Государство полностью деградировало. Поход Менгли-Гирея и разрушение им Сарая в июне 1502 г. поставили точку в истории Большой Орды. Мангытские беклербеки Хаджике и Таваккул, метавшиеся по степям, в итоге обосновались в Крыму. Те мангыты, что сохранили верность свергнутому хану Шейх-Ахмеду, вместе с ним выехали во владения Александра Казимировича и были расселены по литовским городам (АЗР, т. 2, с. 49).

Ногаи и Большая Орда
Разделение мангытов и ассоциированных с ними кипчакских элей между Юртами не ускользнуло от внимания исследователей. Э. Кинан усматривал в этом разделении образование двух «систем» — заволжской во главе с Аббасом и крымской во главе с Хаджике (Lekhanate 1978, р. 74). А.И.-М. Сикалиев убежден, что в Большой Орде обосновались западные ногайцы (те, что некогда обитали в улусе Ногая в XIII в,), а за Волгой жили восточные ногайцы; последние якобы пытались в XV в. «включить в состав своего государства» земли западных соплеменников (Сикалиев 1980, с. 3; Сикалиев 1994, с. 33). А.П. Григорьев тоже приписывает ногайским лидерам стремление «оттеснить своих сородичей от руководства Престольным владением (Большой Ордой. — В.Т.) и занять их место» (Григорьев А. 1985, с. 178).

Противостояние Ногайской и Большой Орды в самом деле хорошо заметно по источникам. Однако нет оснований видеть в их борьбе поползновения заволжских мангытов на захват правобережных владений Ахматовичей. Правителей Большой Орды стремились свергнуть (и то не всех, в чем мы сейчас убедимся), но вовсе не превратить их в своих марионеток. Полное молчание хранят летописи и грамоты относительно каких-то агрессивных замыслов по отношению друг к другу у потомков Нур ад-Дина и Мансура. Хотя можно догадываться, что вражда государей (например, Абу-л-Хайра с Ахмедом и Махмудом, сыновьями Кучук-Мухаммеда) отражалась на отношениях между их беклербеками — двоюродными братьями Ваккасом и Тимуром. Современник и, может быть, сподвижник Тимура, Шал-Кийиз Тиленши-улы, писал в уже цитированном сочинении: «Когда смотрю на Десятиудельную ногайскую родину, Вижу ненавистного Окас-мирзу, Ненавистники-злодеи, Собравшись, что-то замышляют, И вижу я, как этот несчастный мир Опрокинулся в омут» (цит. по: Сикалиев 1994, с. 51).

Ваккаса, как можно понять, действительно не любили на западе, в том числе и большеордынские мангыты. Именно к времени Ваккаса относятся первые свидетельства о конфликтах между сарайскими ханами и Мангытским юртом. Напомним, что приблизительно серединой XV в. «Казанский летописец» датирует вытеснение Большой Орды из Волго-Яицкого междуречья «мангатами силными» (История 1903, с. 14). Разрыв их с Сараем пришелся на время княжения Василия II (1425–1462) и ханствования в Золотой Орде «Улуахмета» — Улуг-Мухаммеда (1425–1438), которому они «покорятися… не восхо-теша» (История 1903, с. 14; Сказание 1959, с. 29). Наложение дат правлений двух государей на беклербекство Ваккаса при Абу-л-Хайре (1428 — конец 1440-х) дает период конца 1420-х — конца 1430-х годов. Видимо, тогда и начался многолетний конфликт. Примерно в начале 1430-х годов Ваккас вместе со своим узбекским патроном разгромил ханов-соправителей, Ахмеда и Махмуда, заставил их бежать из захваченной узбеками и мангытами ставки Икри-Туг, «бросив (всякое) притязание на верховную власть и государство» (Кухистани 1969, с. 153–155). Правда, ни тот ни другой таких «притязаний» не оставили и ханствовали еще продолжительное время — Ахмед в Сарае, Махмуд в Астрахани.

После смерти Абу-л-Хайра мангыты Аббаса и Мусы вновь оказались противниками Ахмеда, поддержавшего Шейх-Хайдара б. Абу-л-Хайра (об этом мы рассказали выше). Краткосрочное присоединение ордынского хана к мангытам в погоне за Мухаммедом Шейбани не привело к образованию сколько-нибудь прочного союза их. Напряжение нарастало и в итоге вылилось в знаменитый сибирско-ногайский поход 1481 г. и разгром орды Ахмеда. С наследниками Ахмеда отношения ногаев складывались тоже непросто.

Начальные годы ханствования Ахматовичей не освещены в известных мне источниках. Первое свидетельство об их вражде с ногаями содержится в наказе русскому послу в Крым Ш. Умачеву (июнь I486 г.). По московским данным, большеордынские ханы Муртаза и Саид-Махмуд вместе с беклербеком Тимуром собирались в поход на Менгли-Гирея; гонец должен был выяснить у крымского властителя, не посылал ли тот за помощью «в Нагаи», и если нет, то послал бы, поскольку «как ему недрузи те (ордынские. — В.Т.) цари, так им (ногаям. — В.Т.) недрузи же» (ПДК, т. 1, с. 53). Через четыре года, в августе 1490 г., Муса в своем послании Ивану III употребил загадочную для того фразу: «Кто тебе ратен будет, я рать пошлю, а хто мне ратен будет, и ты ко мне рать пришли». Великий князь направил дьяка к послу Мусы, чтобы уточнить, против кого могут понадобиться бию русские рати. Посол охотно объяснил: «недруги» в данном случае — это «Ахъматовы царевы дети Муртоза и Седехмат и их братья» — и прямо заявил, что Муса хотел бы просить войско у Ивана именно против них. Разобравшись, Иван Васильевич одобрил идею «быти заодин на Ахматовых детей на царевых», своих старых противников (Посольская 1984, с. 28–30).

Экспансия ногаев в направлении Волги, интриги их в Москве и Бахчисарае сделали Мусу «злейшим врагом Ахматовых детей» (по выражению К.В. Базилевича, с которым я согласен, — Базилевич 1952, с. 218). Взаимное неприятие не единожды выливалось в вооруженные конфликты, причем каждый раз ногайская сторона оказывалась нападающей.

Муса мастерски использовал распри в Большой Орде и соперничество между татарскими Юртами. Изгнанный братьями Муртаза б. Ахмед обратился к нему за подмогой. Заручившись поддержкой Менгли-Гирея и одобрением Ивана III, ногаи осенью 1491 г. перешли Волгу. Армия большеордынских соправителей Саид-Махмуда и Шейх-Ахмеда в то время находилась на пути в Крым. И лишь случайный перехват посла Мусы в Бахчисарай заставил их повернуть конницу обратно, на выручку родных улусов. Узнав о возвращении войска в Орду, Муса и Ямгурчи ушли на восток (ПДК, т. 1, с. 113, 114, 118, 119, 123; Посольская 1984, с. 47).

Через два года предводители Мангытского юрта замыслили повторить поход. Помня триумфальную победу над Ахмедом 1481 г., на этот раз они вновь, как и тогда, повели с собой сибирские отряды во главе с Ибаком и Мамуком. О намерении воевать были извещены ханы в Крыму и Казани, а также московский великий князь. Менгли-Гирей проявил дипломатическую активность, убеждая Ивана III поддерживать дружественные связи с Мусой и Ямгурчи, так как «они нам обема пригожи в слугах» (ПДК, т. 1, с. 121). Хан обещал заволжским мирзам военную помощь, его гонцы просили их выступить «наперед зимы… спешно», а крымцы, мол, присоединятся к ногаям, «в коем месте учините срок» (ПДК, т. 1, с. 154).

Однако у Мусы ничего не получилось. На «Ордынской стороне» Волги он не обнаружил крымской армии и был вынужден отойти вос-вяси. Очевидно, в последний момент Менгли-Гирей раздумал пособлять «хакиму Дешт-и Кипчака». Ведь на этот раз ногаи шли не просто пограбить Ахматовичей и погонять их по степи, но на их место «Ивака да Мамука цари учинити»! (ПДК, т. 1, с. 168). Перспектива появления в Большой Орде вместо слабых соправителей сибирских Шибанидов, опиравшихся на могучую ногайскую конницу, не устраивала крымского хана. Муса же не пожелал выяснять отношения с Бахчисараем и в письме туда дипломатично объяснил неудачу кампании объективными обстоятельствами («Бог нам пособново пути не створил») (ПДК, т. 1, с. 208).

А.П. Григорьев полагает, что летом следующего, 1494 г. Муса и Ямгурчи «согнали Муртазу с престола» Большой Орды и заодно Хаджике с беклербекства, а на их место посадили соответственно Шейх-Ахмеда с Таваккулом (Григорьев А. 1985, с. 178). Известно, что Шейх-Ахмед незадолго до этого (в 1493 г.) женился на дочери Мусы, и за это местные «князи его… с Орды сбили… а послали… по Муртозу по царя» (ПДК, т. 1, с. 180). То есть Шейх-Ахмед действительно завязал дружественные отношения с Мусой. Но в известных мне источниках нет сведений о ногайском набеге в 1494 г., а без военного вмешательства «сгон» хана и беклербека был бы для ногаев невозможен. Думаю, что если переворот и имел место, то без явного ногайского вмешательства, тем более что в конце 1490-х годов посол Шейх-Ахмеда жаловался османскому наместнику в Кафе на «многие с нами брани… от Нагаи» и советовался насчет откочевки подальше от беспокойных соседей — к Днепру (ПДК, т. 1, с. 321). Поэтому трудно видеть в Шейх-Ахмеде ногайскую креатуру.

А вот накануне падения Большой Орды в самом деле началось активное сотрудничество этого хана с Мусой, причем в письме к литовскому князю Александру 1500 г. он ясно говорит о прежней вражде с ногаями и лишь недавней перемене своего отношения к ним: «Из наперед сего з нагайским неприятелем были есмо, а ныне с ними в приятелство зашли есмо; кому мы приятели, и они с нами у месте тому приятели, а кому неприятели, и они с нами у месте неприятели» (Pułaski 1881, р. 243). В ответе Александра Казимировича содержится просьба склонить ногаев также и к «приязни» с Литвой — прежде всего на предмет заключения антимосковского союза: «Абы они с одное стороны потягнули на недруга нашого Московского, а ты бы, брат наш… з другое стороны на него пошол» (АЗР, т. 1, с. 213). Одновременно из Вильно отправился в Ногайскую Орду гонец с великокняжеской грамотой. В грамоте утверждалось, что, несмотря на брак Александра с дочерью Ивана III, отношения с русским государем у Литвы враждебные и конфликтные; это усугубляется набегами союзного Москве Менгли-Гирея. «Князем ногайским и всим мурзам» предлагалось присоединиться к коалиции против Москвы, к единому фронту Александра Казимировича, Шейх-Ахмеда, венгерского и чешского короля Владислава и польского Яна Альбрехта (Pułaski 1881, р. 255, 256).

События между тем развивались так, что времени на долгие переговоры о коалиции не хватало. Летом 1501 г. Менгли-Гирей внезапно осадил Шейх-Ахмеда в новой крепостце, построенной ордынцами в устье Тихой Сосны, притока Дона. Но едва услышав, что на помощь осажденным мчится вызванная ими на подмогу ногайская конница во главе с сыном Мусы, Шейх-Мухаммедом, он отошел в Крым (ПДК, т. 1, с. 368, 369). Пережив внезапное нападение, Шейх-Ахмед счел за благо вместе с беклербеком Таваккулом перебраться поближе к союзникам — в Хаджи-Тархан, где царствовал его двоюродный брат Абд ал-Керим б. Махмуд. И хотя ему была обещана десятитысячная астраханская рать (ПДК, т. 1, с. 451, 452), от окончательного разгрома Большую Орду это не спасло. В роковой для нее момент ногайский предводитель Ямгурчи получил от Ивана III жесткое предупреждение не вмешиваться в ордынско-крымский конфликт (ПДК, т. 1, с. 456, 457, 503). Утрата расположения Москвы вовсе не входила в планы лидеров Мангытского юрта. Шейх-Ахмед и помирившийся было с ним соправитель Саид-Махмуд оказались один на один с Менгли-Гиреем.

После сожжения крымцами Сарая ордынцы уже не видели пользы в опоре на ногаев. Разочарованный и обиженный Шейх-Ахмед с семью младшими братьями сперва безуспешно пытался заручиться поддержкой османского султана, а затем отъехал в Киев, во владения Александра Казимировича, с которым начал было такую обнадеживающую переписку. Таваккул, бросив своего безвластного государя, отбыл в Крым (ПДК, т. 1, с. 471, 516; Соловьев 1989а, с. 79, 80).

После смерти Мусы ногайская знать не составляла монолитной группировки. В частности, некоторые мирзы склонялись к дальнейшей поддержке Шейх-Ахмеда, но натолкнулись на твердое противодействие Ямгурчи и оставили эту затею (ПДК, т. 1, с. 477, 478, 482). Тем не менее часть ордынцев перебралась в Ногайскую Орду. В 1505 г. в Вильно прибыло посольство из восьмидесяти человек от вдовы Саид-Махмуда и татарских мирз, обосновавшихся «в Нагаех». Ханша и мирзы пытались отыскать следы затерявшихся в Литве Ахматовичей, чтобы вместе с ними возобновить борьбу за свой разгромленный Менгли-Гиреем Юрт (Pułaski 1881, р. 91, 92, 279, 280).

Мангыты в Крыму
Контакты большеордынских мангытов с Гиреями отмечены с 1480-х годов, когда беклербек Тимур б. Мансур после разгрома ногаями Ахмеда нашел приют у Менгли-Гирея (в 1481–1483 гг.), а дочь Тимура, Нур-Султан, стала женой хана (в 1486 или 1487 г. — см.: Бережков 1897, с. 2, 3). Выше приводилась гипотеза К.В. Базилевича о том, что Тимур в конце жизни вновь явился в Бахчисарай, где и умер около 1486 г. (Базилевич 1952, с. 182). Несколько лет пребывал в Крымском юрте племянник Тимура, Джанкувват. Лучше прослеживается по источникам крымский этап в биографиях беклербеков Хаджике и Таваккула.

После падения Большой Орды первый просился на службу и к Ивану III, и к Менгли-Гирею, но всюду встретил жесткий отказ. Деваться растерянному интригану, явившемуся в Крым, было уже некуда, и он заверял местных сановников, будто «не на княженье сюда приехал, хочю к Мяке (Мекке. — В.Т.) идти». Скрепя сердце хан в мае 1504 г. позволил Хаджике «наряжаться» в хаджж в течение двух месяцев, а позже вдруг узнал, что царевич Ахмед-Гирей б. Менгли-Гирей без ведома отца приютил ордынского беклербека у себя (ПДК, т. I, с. 515, 520). Менгли-Гирей махнул на это рукой, и Хаджике остался в Крыму. Позднее он сумел вызвать доверие к себе и даже удостоился звания улуг бека, что было подтверждено и следующим ханом, Мухаммед-Гиреем б. Менгли-Гиреем (Сыроечковский 1940, с. 36).

При менее унизительных обстоятельствах и гораздо более успешно началась в Юрте карьера Таваккула. В начале 1503 г., после нескольких месяцев «казачества», он прибыл ко двору Менгли-Гирея[113]. Из дипломатической переписки выясняется, что на этот раз инициатором приезда был сам хан. Возможно, сказалось влияние мудрой и искушенной в политике Нур-Султан, сестры Таваккула. Во всяком случае, этот свой шаг Менгли-Гирей объяснял Василию III почтенной репутацией «доброй царевой матери (т. е. матери ханов. — В.Т.) да доброго отца (ее и Таваккула. — В.Т.) Темиря» (ПДК, т. 1, с. 518). Таваккул, «свою правду учинив, нас государем называючи», удостоился в Бахчисарае совсем другого приема, нежели позднее Хаджике. Он был утвержден «князем… себе (т. е. хану. — В.Т.)… братом и другом», в его распоряжение были отданы «отца его место и базар и волости» (ПДК, т. 1, с. 518). Судя по этим пожалованиям, Таваккул удостоился ранга беклербека. Согласимся с точкой зрения В.Е. Сыроечковского, который считал этого вельможу крымским «великим князем», входившим в тогдашнюю правящую триаду Юрта (хан, калга, бек) (Сыроечковский 1940, с. 36). Таваккул активно занимался внешней политикой, поддерживал отношения с Россией и Литвой. В Вильно его хорошо знали и просили, чтобы хан именно его поставил во главе своего очередного посольства (ПДК, т. 2, с. 20; Pułaski 1881, р. 266, 267).

Исходя из фразы ханской грамоты о Тимуровых «базаре и волости», что достались Таваккулу, можно было бы предположить — вслед за В.Е. Сыроечковским, — что уже в конце XV — начале XVI в. в Крыму имелись мангытские улусы (Сыроечковский 1940, с. 33). Но массовый приток мангытских переселенцев все же начался после 1502 г., т. е. после уничтожения Большой Орды. Кроме того, мы видели, что владения Тимура находились вне первоначальных пределов Крымского юрта — на Днепре. А вот когда южнорусские степи оказались под властью Гиреев, то и кочевья большеордынских мангытов вошли в состав ханства. Только с той поры правомерно вести речь о мангытских улусах в крымском государстве. Относительная многочисленность и компактное проживание быстро превратили этих новых подданных в чрезвычайно влиятельный фактор внутренней политики. Основные кочевья мангытов остались на прежней территории — в степях между Перекопом и Днепром (Le khanate 1978, р. 12). И хотя Менгли-Гирей и позже его сын и преемник Мухаммед-Гирей довольно настороженно относились к этой массе кочевников (см.: Иналджык 1995, с. 86), те стали прочной базой и тылом нового аристократического клана Мангытов — Мансур-улы, отчасти потеснившего местную татарскую знать[114].

Ногаи и Крым
Выше мы отмечали, что правители Крыма не воспринимали ногайских биев как равных себе по положению. До последней четверти XV в. сведений о связях Мангытского и Крымского юртов нет. Наверное, лишь сибирско-ногайское нападение на Ахмеда в 1481 г. заставило крымцев увидеть в ногаях силу реальную и, главное, — враждебную Большой Орде, основному противнику Гиреев. При этом поддержка Мусой некоторых сыновей Ахмеда все же не мешала Крыму полагаться на ногаев в общей антиордынской стратегии. Мы уже выяснили, что в начале 1490-х годов предпринимались неоднократные попытки наладить военное сотрудничество на этой почве.

Отношения стали ухудшаться после 1502 г. Большая Орда исчезла, оснований для коалиции более не находилось. Да и отдельные ногайские мирзы солидаризировались с осевшим в Литве Шейх-Ахмедом — в том числе в его интригах против Бахчисарая. Менгли-Гирей пока не видел в Ногайской Орде врага, но и все переговоры о союзе с ней прекратил. И Бахчисарай, и Москва пытались прямо и окольным путем (через казанского хана) отговорить заволжских мирз от безнадежной авантюры — борьбы за восстановление Большой Орды. Летом 1502 г. ногайский отряд впервые напал на крымское посольство по пути из Москвы и ограбил его. Хотя бывший в его составе русский дипломат по прибытии в крымскую столицу заверял хана, что, по московским данным, главные иерархи Ногайской Орды на его владения «ратью не идут и Крымские стороны не воюют» (ПДК, т. 1, с. 472), отношения между Юртами стали неуклонно ухудшаться. Глава ногаев Ямгурчи пытался сдержать своих сородичей-сторонников Шейх-Ахмеда и докладывал об этом Менгли-Гирею. В конце концов ему удалось уговорить их оставить неудачника Ахматовича.

В мае или июне 1503 г. в Крым прибыло большое посольство «из Нагаи». Возглавлял его мирза Султан-Ахмед б. Муса. Ногаи торжественно передали Менгли-Гирею от лица Ямгурчи обещание поддерживать «роту и шерть» с ним, как бывало при Мусе, признавали его «государем нашим… царем» и обещали Ахмедовых детей «не оставить (в покое. — В.Т.) — поискать и разогнать» (ПДК, т. 1, с. 474). Хан сообщил обо всем этом в Москву с удовлетворением, но тесного и долговечного союза все-таки не складывалось: слишком ничтожен был теперь общий враг. Тем не менее данное посольство имело, очевидно, принципиальное значение для дальнейших судеб ногаев. Они проторили дорогу в Крым, и это им очень пригодится в следующем десятилетии, когда многим мирзам придется бежать из-за Волги. До тех пор ни один из заволжских Едигеевичей не селился в Крымском юрте.

Поволжские дела
Во второй половине XV в. отношения Ногайской Орды с Казанским и Астраханским ханствами только зарождались. Это время было прелюдией к активной политике ногаев в первой половине следующего столетия в сопредельных западных Юртах. Первые сведения о контактах Мангытского юрта с Хаджи-Тарханом относятся, видимо, к концу 1460-х годов, когда войска Ибака, Аббаса и Ахмеда осадили город, требуя от тамошнего хана Касима б. Махмуда выдать укрывшихся у него внуков Абу-л-Хайра. До тех пор мангытских правителей Астрахань не интересовала. Трудно согласиться с утверждением, будто образование там ханства произошло «при активном участии ногайцев» (Садур 1983, с. 9), если только не подразумевать под последними большеордынских мангытов[115].

Ваккас, как глава Мангытского юрта, был убежденным врагом Махмуда, основателя Астраханского ханства. Можно видеть инерцию этой вражды в отношениях Касима б. Махмуда и Мусы б. Ваккаса. Вступивший на престол Хаджи-Тархана брат Касима, Абд ал-Керим, тоже поначалу не испытывал к восточным кочевникам никакой приязни и пытался проводить не зависимую ни от кого политику: грабил русских купцов, не пускал в свои владения беглых Ахматовичей Саид-Махмуда и Бахтияра (Сафаргалиев 1952, с. 39). Беклербеком при нем состоял некий Баба-Али из эля китаев, а вовсе не мангытов (Утемиш-Хаджи 1992, с. 114; об этом беке см. также: Бартольд 1973, с. 166).

Кажется необоснованным суждение о том, что с конца XV в. Астраханское ханство якобы начало платить ногаям дань (Арсланов, Викторин 1995, с. 339). Трудно согласиться и с тем, будто правители Хаджи-Тархана в то время попали под влияние Ногайской Орды и «совместно с ней вели борьбу против Крыма» (Очерки 1953, с. 442)[116]. Как мы убедились, ногайско-крымские отношения были гораздо сложнее, чем просто «борьба». Однако распад соседней Большой Орды — и фактический крах номинально возглавляемого ею Улуса Джучи — заставил Абд ал-Керима заняться поисками партнеров и союзников.

Во внутриордынских раздорах он держал сторону Шейх-Ахмеда, что сделало его временным союзником (а не данником!) Мусы. После падения Сарая Шейх-Ахмед направился в Астрахань и был торжественно встречен у городских ворот (ПДК, т. 1, с. 445). Но вскоре деморализованный разгромом свергнутый хан стал избегать встреч с Абд ал-Керимом и устроил себе стан в отдалении от города. Шейх-Ахмед сидел там, тщетно ожидая ногайской военной помощи (ПДК, т. 1, с. 451, 452). Не дождавшись же, ушел в Литву. До русской столицы дошли сведения о какой-то стычке большеордынских беженцев с астраханскими войсками, «с Аблекеримом царем» в июле 1502 г. (ПДК, т. 1, с. 486, 490). Необходимость для ногаев союза с Абд ал-Керимом отпала. Уже осенью 1501 г. отряды пяти мирз в течение семи дней осаждали его столицу и разоряли окрестности (ПДК, т. 1, с. 380, 381).

М.Г. Сафаргалиев полагал, что после этого между ханом и ногаями было заключено соглашение, по которому первый получал гарантию помощи против Крыма, а вторые вытребовали права на беклербекство в Астрахани для одного из своих мирз и на сорок тысяч алтын ежегодных выплат (Сафаргалиев 1952, с. 39, 40). Насколько основательны эти утверждения, мы увидим из дальнейшего обзора астраханско-ногайских отношений в следующих главах. Вместе с тем нельзя отрицать, что ногайское влияние стало очень заметным в этом Юрте. Когда летом 1504 г. «люди азтороканци» ограбили русских рыбаков, Иван III требовал разбирательства и возврата имущества не от местного хана, а от ногайского правителя Ямгурчи (Посольская 1984, с. 54) — видимо, реального владыки тех мест.

Казань находилась в отдалении от бурных событий, связанных с коллапсом «Престольной державы» (Большой Орды), и контакты ногаев с нею в первое время были не очень значительны. В литературе можно встретить мнение о раннем, чуть ли не со времени основания ханства, влиянии и даже присутствии ногаев в Казани (см., например: Бурганова 1985, с. 16). Думается, предельно логично высказался по этому поводу М.Г. Сафаргалиев: «Когда ногайцы дали о себе знать своим западным соседям, формирование Казанского ханства было уже закончено. Отношения Улуг-Мухаммеда (первого из казанских ханов. — В.Т.) с детьми Едыгея после измены Новруза не могли быть дружественными. Новруз, будучи военачальником Улуг-Мухаммеда, изменил ему, перейдя на сторону Кичи-Мухаммеда, в результате чего Улуг-Мухаммед был изгнан из своих владений и направился в Казань. Участие ногайцев в завоевании Казани Улуг-Мухаммедом при таком положении дел было исключено. При первых своих ханах Казанское ханство было еще достаточно сильным и не нуждалось в помощи соседей» (Сафаргалиев 1938, с. 126–127).

По источникам трудно судить, влияло ли как-то на ногайско-казанские связи родство ханской династии с большеордынскими мангытами (дочь беклербека Тимура б. Мансура, Нур-Султан, была женой хана Ибрагима б. Махмуда б. Улуг-Мухаммеда и матерью будущих ханов Мухаммед-Амина и Абд ал-Латифа). Во всяком случае, поддержка Мусой и Ямгурчи казанского государя Али б. Ибрагима едва ли объяснялась их неприязнью к потомству Тимура (как считает Дж. Мартин: Martin 1986, р. 83, 84), но скорее тем фактом, что Нур-Султан после смерти мужа уехала в Крым и вышла замуж за Менгли-Гирея; следовательно, Крымский юрт вместе с Московским великим княжеством оказывал покровительство детям Нур-Султан. В противовес этому ногаи взяли сторону Али.

Активизация отношений Ногайской Орды с Казанью заметна с начала 1480-х годов, т. е. сразу после убийства Ибаком и Ямгурчи Ахмеда и одновременно с выходом ногаев на политическую арену Восточной Европы. Данное оживление контактов Г.И. Перетяткович связал со смертью казанского хана Ибрагима в 1478 г., но, по-видимому, усиление казанского фактора в ногайской политике находилось в одном ряду с прочими событиями эпохи распада Большой Орды. Г.И. Перетяткович и М.И. Худяков правы, относя к тем временам окончательное оформление промосковской и проногайской группировок казанской знати. Первая поддерживала Мухаммед-Амина б. Ибрагима, вторая — его брата Али (Перетяткович 1877, с. 151, 152; Худяков 1991, с. 45; см. также: Жирмунский 1974, с. 439).

Политическим дебютом проногайской «партии» Казани можно считать участие Мусы и Ямгурчи в дворцовых переворотах 1480-х годов. Процарствовавший пять лет после смерти отца, Али в 1484 г. был смещен, и на казанском троне оказался его брат Мухаммед-Амин. Через год Али вернулся к власти, вновь был смещен, а в 1487 г. появился с ногайскими войсками и «согнал с Казани» брата (Разрядная 1966, с. 20; Разрядная 1978, с. 27; Худяков 1991, с. 46, 47). В июле этого же года русские воеводы взяли город и опять водворили в ханском дворце Мухаммед-Амина — на сей раз надолго, Али с семьей был увезен на Русь и сослан в Белоозеро. Такое решительное поведение московского правительства в некоторой степени на время отрезвило ногаев и побудило их действовать на средней Волге более осторожно (Базилевич 1952, с. 206). От демаршей их удерживала и непреклонная жесткость русских властей: в ответ на неоднократные просьбы отпустить Али в Ногайскую Орду каждый раз следовал твердый отказ. Когда казанские князья, прибившиеся к Мусе, осмелились напасть на ханство, слуги Али в России были казнены, а посол Ямгурчи задержан как заложник (Посольская 1984, с. 20, 21,49).

Пыл ногаев сдерживался и тем обстоятельством, что жена Али, «царица Каракушь», сидевшая в Белоозере, доводилась дочерью Ямгурчи. От последнего Иван III требовал умертвить предводителя беженцев из Казани в Ногайской Орде бека Алгази. Тот, узнав об этом и не желая рисковать, уехал к Ибаку в Тюмень (Посольская 1984, с. 34). Вообще гнездо оппозиции на востоке очень беспокоило Мухаммед-Амина и его русских покровителей. Не добившись расправы с казанскими беженцами, русские пытались уговорить Мусу, чтобы он убедил беков Алгази, Бегиша с сыном Утешем и сайда (духовного иерарха) Касима переехать в Москву с гарантией щедрого жалованья. Те отказались и продолжали требовать освобождения Али (Посольская 1984, с. 39, 41,42, 49).

Из двух братьев, стоявших во главе Ногайской Орды, Муса более рассчитывал на сотрудничество с Москвой; Ямгурчи же склонялся к военному решению казанского вопроса. Именно в такой обстановке Муса по смерти Аббаса возглавил ногаев и, вернувшись из «Туркмен», смог остановить большой поход на Казань, подготовленный ханом Ибаком и Ямгурчи (см. выше). Вдохновителями и этой авантюры были татарские беки. Тем не менее мелкие набеги и пограничные стычки ногаев с казанцами в конце 1480-х — начале 1490-х годов происходили «ежелет», о чем сетовал в обращении к Менгли-Гирею Мухаммед-Амин (см.: ПДК, т. 1, с. 146).

Временно отказавшись от попыток силовой поддержки проногайской группировки, Муса и Ямгурчи стали предпринимать усилия по мирному внедрению и расширению своего влияния в ханстве — в частности, путем династических браков. К.В. Базилевич приписывает инициативу породнения казанского дома с мангытами Мухаммед-Амину, который тем самым решил себя обезопасить от ногайских вторжений (Базилевич 1952, с. 207). На первый взгляд действительно именно Мухаммед-Амин в 1486 г. просил выдать за него, хана, дочь Мусы, Фатиму (Посольская 1984, с. 28). Но ведь подобные браки мангытских княжон в то время стали уже традиционными: дочь Ямгурчи, Каракуш, была женой хана Али; мать Мухаммед-Амина, Нурсултан — это правнучка Эдиге; Шибаниды восточного Дешта, включая Абу-л-Хайра, в XV в. тоже женились на мангытках. Так что едва ли правомерно представлять данную инициативу как некую хитроумную комбинацию казанского хана. Муса же размышлял и медлил несколько лет. Породниться с русским ставленником означало бы предать «ногайскую партию» Казанского юрта и ее знамя — свергнутого и сосланного Али-хана. К тому же в Москве породнение двух тюркских династов могли воспринять как закулисный сговор.

Только летом 1490 г. бий решил наконец посоветоваться с русским государем, ведь тот был для Мухаммед-Амина «и отец, и брат, и друг» (Посольская 1984, с. 29). Забрасывал Москву просьбами о разрешении на женитьбу и сам хан. Русское правительство имело свои интересы в данной династической комбинации, рассчитывая распространить свое влияние на Ногайскую Орду через Казань. Иван Васильевич дозволил своему подопечному сочетаться браком с ногайской княжной, «чтобы тебе Муса прямой слуга и друг был» (Посольская 1984, с. 32). Мусе тоже был отправлен благожелательный ответ: поскольку, дескать, мы желаем твоей дружбы с Мухаммед-Амином, то выдай за него дочь (Посольская 1984, с. 30). Узнав о договоренности, в Крыму радовалась и посылала поздравления сыну старая ханша Нур-Султан (Посольская 1984, с. 42). Однако дело тянулось еще долго. Муса оправдывал задержку конфликтом с Большой Ордой (ПДК, т. 1, с. 109). Лишь смерть Али в северном заточении позволила бию отбросить сомнения и отпустить Фатиму в Казань. По московской указке за Мухаммед-Амина тут же была выдана и вдова Али, дочь Ямгурчи, Каракуш (ПДК, т. 1, с. 461). Иван III пытался нащупать рычаги давления на ногаев через брачные союзы. В 1489 г. он запретил Мухаммед-Амину выдавать сестру за мирзу Алача б. Ямгурчи до тех пор, пока ногаи не компенсируют награбленное в недавнем набеге на казанцев (Посольская 1984, с. 26, 27).

Казанские беки, проживавшие у Ямгурчи и Ибака (затем у Мамука), не разделяли примирительных настроений Мусы. Попытка переломить ситуацию в Казани в пользу проногайской группировки вылилась в авантюристический захват города Мамуком в 1496 г. и бесславный отъезд его оттуда через год, о чем мы уже рассказывали. Муса, естественно, выступил против этой кампании и пытался противодействовать ей. Однако когда из России в Казань был привезен и посажен на ханский трон младший брат Мухаммед-Амина, Абд ал-Латиф, не выдержал и он: Москва слишком явно пренебрегала интересами ногаев, организовав новое воцарение без консультаций с ними и руководствуясь только своими соображениями. В 1500 г. ногайские отряды во второй раз (после 1496 г.) обступили столицу Юрта. На этот раз возглавлял поход сам Муса вместе с Ямгурчи, а претендентом на престол от них был очередной сибирский Шибанид — Агалак б. Махмудек, младший брат Ибака и Мамука. Казань выдержала трехнедельную блокаду, молодой хан Абд ал-Латиф ежедневно совершал вылазки. Не добившись никакого успеха, Муса и Ямгурчи с сибирским царевичем ушли в степи (Вологодско-Пермская 1959, с. 294; Патриаршая 1901, с. 253; Разрядная 1978, с. 59; Худяков 1991, с. 57)[117].

Двукратный провал попыток возведения на трон своих креатур надолго отбил у предводителей Ногайской Орды охоту к военным действиям на средней Волге. Посрамленные сторонники войны затихли. Бий Муса и Ямгурчи-мирза через послов заключили с Иваном III договор о ненападении на Казань. В марте 1502 г. русскому послу, снаряжавшемуся в Крым, было велено известить хана Менгли-Гирея о том, что «ныне ногаи Казанской земле мирны», а ногайские послы от лица своих государей обещали ей «не чинить лиха» (ПДК, т. 1, с. 386).

Степень проникновения ногаев на территорию Казанского ханства дискуссионна. Мы отмечали малую вероятность изначального присутствия их в Юрте во времена Улуг-Мухаммеда. Вместе с тем едва ли можно сомневаться в наличии ногайского компонента среди населения государства. Во-первых, об этом свидетельствует топонимика: Ногайские ворота в столичной крепости, Ногайская даруга — одна из пяти провинций Юрта и пр. (см., например: Гарипова 1980, с. 149; Гарипова 1982, с. 123–128; Заринский 1884, с. 74; История 1968, с. 84, 85). Во-вторых, приток переселенцев из Ногайской Орды фиксируется башкирскими и татарскими генеалогиями-шеджере (см.: Ахметзянов М. 19916, с. 51, 150; Ахметзянов М. 1994, с. 39; Соколов 1898, с. 51; Шеджере Гирает-бия — личный архив Н.М. Мириханова). Но по фольклорным источникам затруднительно судить о том, насколько фигурирующие там ногаи соответствовали ногаям историческим, выходцам из Ногайской Орды. Ни большее по сравнению с окружающим населением количество кипчакских элементов в языке, ни совпадения в названиях родов (элей) еще не позволяют отождествлять пришлых кипчаков с ногаями, как это пытаются делать, например, М.И. Ахметзянов и Д.М. Исхаков (Ахметзянов М. 1985, с. 62; Исхаков 1993а, с. 137; Исхаков 1998, с. 23–25, 57 и др.). Кипчакские миграции продолжались сотни лет, а ногаи консолидировались в Мангытском юрте лишь во второй половине XV в., и хотя тоже были кипчакоязычными, не могут «нести ответственность» за все передвижения кипчакоговорящих жителей Восточной Европы.

Другое дело, что время от времени ногайские войска прибывали на территорию ханства для решения политических задач и, случалось, надолго задерживались там. Например, известно, что при вторичном царствовании Мухаммед-Амина (1502–1518) в его владениях расположилась двадцатитысячная ногайская конница (Марджани 1884, с. 49, 57). С некоторыми оговорками и с учетом событий, которые мы разберем в следующих главах, можно согласиться с В.М. Жирмунским: ногаи служили ханам за дань и прочие денежные выплаты (Жирмунский 1974, с. 425). Но мы не располагаем никакими данными о земельных пожалованиях за службу (см.: Галлямов 1994, с. 175).

В целом уже на событиях XV и первых лет XVI в. можно убедиться, что ногайско-казанские отношения были весьма неровными: активная политика сменялась многолетним безразличием, военные авантюры— мирными заверениями и сотрудничеством. Наверное, имеет смысл вслед за С.Х. Алишевым учесть и сезонный характер кочеваний ногаев: «Они то углублялись в степи, то подходили к границам Казанского ханства в зависимости от состояния пастбищ, обусловленного ежегодными изменениями климатических условий» (Алишев 19956, с. 30). К этому обязательно следует добавить фактор политической обстановки в послеордынской Восточной Европе: ногаи отвлекались от средневолжских дел не только из-за откочевок на южные зимовки, но и по причине внутренних распрей, походов на Большую Орду и позднее на Крым и Астрахань, миграций части населения в Сибирский юрт, Казахское и узбекские ханства.

В начале XVI в. Мангытский юрт стал абсолютно самостоятельным политическим образованием с собственными администрацией, войском и территорией. Со смертью Мусы закончилась ранняя история Юрта, когда он считался составной частью ханства левого крыла (Кок-Орды) Улуса Джучи. Своим младшим братьям и сыновьям бий Муса оставил уже не маленькое кочевое владение с зависимым статусом, а могущественную степную державу — Ногайскую Орду.


Глава 4. Наследники бия Мусы. Первая Смута

Ямгурчи-бий, Хасан-бий и их племянники
Десятки лет Ямгурчи находился в тени своего великого брата. Смерть Мусы выдвинула его на вершину иерархической пирамиды. Среди потомков Ваккаса (и, возможно, Нур ад-Дина) не осталось никого старше его. При этом он являлся единоутробным братом покойного бия (Валиханов 1961 г, с. 145), отчего наследование воспринималось ногайской знатью естественно с точки зрения не только ближайшего родства, но и преемственности политики. За короткое время своего «княжения» (1502–1504)[118] старый Ямгурчи, видимо, действовал по инерции: связи и отношения с поволжскими ханствами, Крымом и разгромленными сыновьями Ахмеда протекали при нем в русле, определенном Мусой.

Статус Ногайской Орды как «казачьего» образования в первые годы XVI в. сохранялся. В 1501 г. Ямгурчи обращался к Ивану III «дядя» (Посольская 1984, с. 52), признавая свое неравенство с московским государем. В глазах крымского хана он, очевидно, не мог считаться бием, подобным Мусе, который, напомним, получил бийский (беклербекский) пост из рук хана Ядгара. Ямгурчи же провозгласила таковым мангыто-ногайская знать. Поэтому Менгли-Гирей продолжал титуловать его мирзой (см., например: ПДК, т. 1, с. 467, 474), в то время как Мусу прежде неизменно величал «князем» (бием). Тем не менее в тюркском фольклоре повсеместно Ямгурчи (Ямгырсы, Жамбыршы и т. п.) стоит в одном ряду с прочими ногайскими верховными правителями после Мусы.

Почему же окрестные правители не видели в нем полноценного властителя, а кочевники признавали его полномочия? При ответе на этот вопрос может помочь краткий перечень мангытских биев, приведенный Кадыр Али-беком: «Родились Муса и Ямгурчи. Затем был сын Ямгурчи Агиш-бек, он управлял улусом. Затем был Хасан-бек, а улусом управлял Алджагир-мирза, После Хасан-бека Шидак, сын Мусы-бека, был беком. Затем Шейх-Мамай-мирза управлял улусом, но беком не стал. После этого беком был сын Мусы-бека Юсуф-бек» (Кадыр Али-бек 1854, с. 155). Как видим, четко различаются две категории административных иерархов — беки (бии) и правители улуса. Мы уже встречались с аналогичным разделением полномочий, когда рассматривали фактическое соправительство Мусы, его дяди Аббаса и брата Хорезми. Первый и второй являлись биями по ханскому назначению (соответственно от Ядгара и, вероятно, Абу-л-Хайра), последний тогда же «управлял улусом», т. е. непосредственно населением Мангытского юрта.

После кончины Аббаса Муса, судя по всему, не собирался ни с кем делить власть. Но почти постоянное присутствие рядом с ним преданного брата, Ямгурчи, позволяет предположить разграничение компетенции между ними. Когда же Ямгурчи оказался во главе ногаев, соседние монархи продолжали видеть в нем только «правителя улуса», а не полноценного бия, т. е. не беклербека при одном из ханов. Может быть, такой подход и коробил ногайского сюзерена, но объем его власти и унаследованный авторитет «хакима Дешт-и Кипчака» не позволяли ему проситься даже на номинальную службу к какому-нибудь Джучиду.

В последнее десятилетие жизни Мусы угадывается зарождение некой самостоятельной структуры под началом Ямгурчи. Его имя регулярно появляется в сопровождении сочетания «пять мирз». В 1503 г. хан Большой Орды Шейх-Ахмед направлял гонцов «к Емгурчею… мырзе и к пяти мырзам», чтобы договориться о совместном нападении на крымцев; Ямгурчи вместе с пятью мирзами просил Ивана III вернуть из России в Ногайскую Орду его дочь, сосланную казанскую «царицу» Каракуш; они же заключили совместную шерть с великим князем[119] (ПДК, т. 1, с. 456, 457, 460, 461). Об определенной автономии этой группировки даже по отношению к самому Ямгурчи говорит и его неуверенность в повиновении пятерых аристократов его воле: «Ино на Менли Гиреа царя никому ратью не хаживати, а и пять мырз похотят на него идти ратью (без спроса! — В.Т.), и яз их не пущу» (ПДК, т. 1, с. 503). Другое объединение мирз упоминается в цитированном выше послании хана Мухаммед-Амина Ивану III при описании ногайских кочевий: «Апаса князь на Илеке… а Едисан со князем Опасом вместе» (Посольская 1984, с. 46). Фигурирующий здесь Едисан[120] в русском переводе вновь появляется в грамоте Ивана III Менгли-Гирею: «Нагаи, Емгурчей мурза и семь родов перелезли на сю сторону Волги» (ПДК, т. 1, с. 513). «Семь родов» (будущая Орда Едисан XVII–XVIII вв.), следовательно, в конце XV в. держались рядом с главой Юрта Аббасом. Когда таковым стал Ямгурчи, они примкнули к нему.

Полагаю, что определенная кристаллизация мощной группировки при брате и соправителе Мусы может служить показателем дальнейшего политического и государственного оформления Ногайской Орды. Когда ногаи избавились от формального подданства вышестоящим государям, им пришлось организовывать подвластные владения по образу и подобию независимых Юртов. Важнейшим признаком независимости была собственная крыльевая система. До того мангыты-ногаи занимали место в правом крыле Узбекского ханства Абу-л-Хайра, Казахского ханства и, вероятно, ханства сибирских Шибанидов. Учрежденная же Эдиге система крыльев Мангытского юрта, онсол (см. главу 2), до поры до времени распространялась лишь на этническое ядро ногаев — собственно мангытов и те кипчакские эли, что явились с мангытами на Яик в эпоху Эдиге. Теперь онсол стал включать всю массу кочевников, входящих в Ногайскую Орду при Мусе. Едисаны и пять мирз во главе с «правителем улуса» Ямгурчи представляли собой зародыш и аналог западного (правого) крыла. Все это логично укладывается в традиционную кочевую схему архаичного соправительства (см.: Трепавлов 19916). Собственно, в этом и состоял смысл странного на первый взгляд разделения власти между бием и «правителем улуса», описанного у Кадыр Али-бека. Последний титул, не совсем уместный для начальника крыла, можно объяснить неразвитостью титулатуры в степном обществе.

В нашем распоряжении нет документа, в котором пять мирз перечислялись бы поименно. Однако по различным материалам можно гипотетически выстроить следующий ряд: младший брат Мусы и Ямгурчи — Хасан; сыновья Мусы — Султан-Ахмед, Шейх-Мухаммед (Шихим) и Алчагир; сын Ямгурчи — Агиш. За короткий период бийства Ямгурчи они в общем подчинялись ему и удерживали от неповиновения прочих мирз. Иван III в 1503 г. выражал уверенность в том, что главе ногаев удастся наказать виновников набега на русское пограничье, так как «все те мырзы у тебя в твоей воле» (Посольская 1984, с. 54).

По Кадыр Али-беку, следующим после Ямгурчи беком стал Хасан, при котором «правил улусом» Алчагир б. Муса. Действительно, грамоты из Москвы 1506–1508 гг. адресованы «Асану князю» (Посольская 1984, с. 55, 64, 65). Вместе с Мусой и Ямгурчи он фигурирует в родословцах XVII в. среди детей Ваккаса (см., например: РГБ, ф. 256, д. 349, л. 278; Родословная 1851, с. 130). О том, что «вокняжился» именно отпрыск Ваккаса, говорит и обозначение Василием III Мусы и Ямгурчи в грамоте от апреля 1508 г. как «братья твоя», т. е. Хасана (Посольская 1984, с. 64, 65). Правление его длилось около четырех лет, приблизительно 1504–1508 гг. (Сафаргалиев 1938, с. 82)[121]. В истории ногаев он ничем особенным не отмечен. Известно лишь, что при нем окончательно испортились отношения с Польско-Литовским государством. Очевидно, после уничтожения Большой Орды союз с литовцами уже не привлекал большинство сарайчуковских политиков, и из Москвы им сразу поступило предложение об организации антилитовского союза (Посольская 1984, с. 65).

Влияние и положение этого бия не могли даже отдаленно сравниться с огромным авторитетом, которым в свое время обладали оба его брата, покойные бии Муса и Ямгурчи. Во-первых, в условиях зарождающейся смуты и борьбы за власть не все мирзы соглашались признавать первенство Хасана. Уже в 1505 г. проявились амбиции сына Мусы, Алчагира, на лидерство в Ногайской Орде. В Вильно послов его воспринимали как миссии от бия, «князя Чагир мурзы» (Довнар-Запольский 1898, с. 28)[122]. Отголоски этих разногласий угадывались через много лет. Могущественный «правитель улуса» середины XVI в. Шейх-Мамай перечислял предыдущих правителей так: «При наших прежних, при Окасе князе и при Мусе князе, и при Шигым князе, и при Кад (т. е. Саид. — В.Т.) Ахмеде князе» (Посольские 1995, с. 245), умолчав не только о Хасане, но и о Ямгурчи. Однако Хасан являлся полноценным бием в глазах другой группировки ногайской знати, что явствует из грамоты племянника Хасана, бия Исмаила, 1563 г.: «Нурадин мирзино и дядь наших Наврузово княжое и Асаново княжое было место Бозан от верховья до устья» (НКС, д. 6, л. 213–213 об.).

«Правитель улуса» при Хасане Алчагир тоже не желал подчиняться бию и не останавливался перед демонстративными и провокационными действиями. Летом 1507 г. он не пропустил московского гонца к Хасану и сыну Ямгурчи Алачу, отправив его вместе с грамотами обратно (Посольская 1984, с. 57). За Алчагиром стояли единоутробные воинственные братья с многолюдными улусами. У Хасана же какой-либо существенной поддержки не заметно.

В 1508 г. в Ногайской Орде разгорелся открытый конфликт. В августе от сибирского Шибанида, царевича Аккурта (сына Ибака или Мамука), в Россию поступило известие, что «межи князя и мурз заворошня сталася» (Посольская 1984, с. 79). Это же его посольство привезло и косвенное свидетельство последней отчаянной попытки Хасана удержаться у власти. Аккурт называет своего дядю Агалака б. Махмудека царем (Посольская 1984, с. 79) (до того, в 1505–1506 гг., Агалак в ногайско-русской переписке значился как «салтан» — Посольская 1984, с. 58, 63). Сама личность Агалака исторически ничтожна и интересна лишь в генеалогическом плане: он прадед знаменитого казанского хана Шах-Али. Внезапное превращение в «ногайского царя» одного из бесчисленных царевичей-султанов можно объяснить стремлением Хасана обрести беклербекский ранг. На полстолетия раньше именно таким образом Муса через инвеституру от марионеточного хана смог обзавестись статусом, который никем не оспаривался, Избранный бием на совете кочевой знати, Хасан тщетно пытался продублировать свое бийство формальным служением подставному хану. Однако с тех пор ни о Хасане, ни об Агалаке в источниках сведений нет. Второму преемнику Мусы явно не удалось возвести над ногаями очередного хана. Мирзы не захотели подчиняться хану и бию. Оба они бежали или погибли. Место ногайского вождя освободилось; из сыновей Ваккаса в живых не осталось никого. В конце 1500-х годов началась жестокая борьба мирз за первенство.

В ней участвовали в основном сыновья Мусы и некоторые его племянники. Чтобы разобраться в нюансах этого сложного периода, следует выяснить состав семьи Мусы-бия. Разные источники называют различное количество его сыновей (дочери, как обычно, не учитывались). Саид-Ахмед б. Муса в 1508 г. заверял Василия III, что «от Мусиных семинатцати сынов лиха тобе не будет» (Посольская 1984, с. 82). При этом неясно, как справедливо отмечал В.М. Жирмунский, включал ли в это число Саид-Ахмед и себя (Жирмунский 1974, с. 400).

По преданию астраханских юртовских татар, «у Мусы-бия было тридцать сынов» (Небольсин 1852, с. 55). Караногайский вариант дастана «Мамай» поименно называет двенадцать сыновей от двух жен: от первой — Сак Мамай, Сагим, Али, Косым, Досым, Исмаил, Юсуп; от второй — Алшагир, Сидак, Джанбанбет, Явгашты, Мамай (Ананьев 1900, с. 17; Ананьев 1909а, с. 13). При этом даже в поздней редакции сказания (запись XIX в.) перечислены местности и урочища, где родились эти мирзы; следовательно, данный список претендует на большую достоверность по сравнению с другими. Казахская версия того же эпоса отпрысками от первой жены (правда, не Мусы, а Аббаса) называет Орака, Мамая, Алшагыра и Сыйдака; кроме них упоминаются Смайл, Шамай, Каратал, Каплан, Саймагамбет, Аймагамбет, Копак и «Матрешка» (Жирмунский 1974, с. 400).

К фольклорным источникам относятся и народные генеалогии. Одно из татарских шеджере, обнаруженных М.И. Ахметзяновым, рассказывает, что «от Мусы родились: Калау, Мамай хан, Хан Исмагиль хаилче, Альсагир хан, Айданле Урак хан, Султан Сайдак, Нартылы желтый Юсуп, Сары, Мамай шейх, Ямгырчи» (Ахметзянов М. 1991а, с. 84). Подобные генеалогические перечни в XVII в. стали включаться в родословия российских княжеских родов ногайского происхождения. Они обретали официальность и считались надежным хранилищем сведений о предках. Так называемый Синодальный список Родословной книги (начало XVII в.) приводит лишь пять имен: «Мусин сын болшой Шегей князь… да Идяк князь, да Ших Мамай мурза, да Дороу мурза, да Исуп мурза»; ниже при перечислении потомства детей Мусы, после разделов, посвященных Шидяку и Ших Мамаю, появляются также «Кушумовы дети» и «Исмаилевы дети» (Родословная 1851, с. 130). Один из рукописных вариантов данного источника к названным именам добавляет Дакуш-мирзу (РГБ, ф. 256, д. 349, л. 278).

Дипломатическая переписка тоже может помочь в определении состава интересующих нас лиц. Из многих документов явствует, что у Мусы выросли Султан-Ахмед, Алчагир, Мамай, Шихим, Шейдяк, Ян Магмет (он был младше Шейдяка — см.: Посольская 1984, с. 82), Кошум, Шейх-Мамай, Юсуф, Исмаил и некоторые другие. В исследовательской литературе имеются попытки обобщить всю эту разноречивую информацию. Последней по времени является, вероятно, реконструкция, предпринятая В.М. Жирмунским, а она, в свою очередь, базировалась в основном на генеалогической схеме Н.Б. Юсупова, составленной по данным семейных шеджере.

От первой жены Кандазы (дочери Ибака?) у Мусы были сыновья Шейх-Мухаммед (Шихим), Шейх-Мамай, Хаджи-Мухаммед (Кошум; он был младше Шейх-Мухаммеда — см.: Посольская 1984, с. 83), Дост-Мухаммед (Досум), Юсуф, Исмаил; от второй жены, дочери некоего Ходжи, — Алчагир, Саид-Ахмед (Шейдяк), Тутай, Султанай, Джавгосты, Мамай; от третьей жены — Исхак[123]; от четвертой — Искандер, Тимур; от пятой — Кутум, Кулуш, Кул-Ахмед, Джан-Ахмед (Жирмунский 1974, с. 430, 431; Юсупов 1867, приложение). Кроме того, в генеалогии князей Урусовых назван Ак б. Муса (Жирмунский 1974, с. 431), а в родословцах, как отмечено выше, Дороу б. Муса; в 1500-х годах активно действовал Султан-Ахмед б. Муса (см. выше), но затем он исчез из источников. Этот перечень Юсупова-Жирмунского мы и возьмем за основу при определении персонального состава и взаимного старшинства Мусаевичей, устранив попутно недоразумение с отождествлением В.М. Жирмунским Мамая с Шейх-Мамаем.

К одному поколению с ними принадлежали их двоюродные братья, дети биев Ямгурчи и Хасана. В дипломатической переписке сыновьями Ямгурчи названы Урак, Алач и Агиш, в родословцах — Ураз-Али (Уразлы), Агиш и Кугуш (или Кутуш), в эпосе — Тел-Агыс и Кюнеке (см., например: Жирмунский 1974, с. 400; ПДК, т. 2, с. 292; РГБ, ф. 256, д. 349, л. 278; Родословная 1851, с. 130). Сыновья Хасана: старший Хайдар (Айдар — «Асановым княжим детям началнои»), Ак-Пулад, Каракесек, Джан, Али и, возможно, Ишим с Хаджи-Мухаммедом (Кошумом) (ИКС, д. 4, л. 124; д. 6, л. 60, 215; Посольские 1995, с. 124)[124].

Начало первой Смуты
Период первой ногайской Смуты менее всего известен и исследован. Сами ногаи вспоминали о нем неохотно, а за пределами Дешт-и Кипчака о тех временах знали мало. Например, Кадыр Али-бек сразу после бия Хасана называет Саид-Ахмеда (Шидака) (Кадыр Али-бек 1854, с. 155), пропустив тем самым целую вереницу претендентов на бийство 1510–1520-х годов. Впрочем, различные группировки мирз признавали одних тогдашних биев и игнорировали других, в чем мы убедимся ниже. Основные участники противостояния выявились уже при Хасане. Это адресаты посланий Василия III, направленных из Москвы одновременно с грамотой Хасану: Алач, Агиш, Алчагир, Шейх-Мухаммед и Саид-Ахмед; последние двое занимали пока более низкое положение, так как тексты писем к ним в Посольской книге не приводятся, а просто указано, что к Шихиму и Шейдяку написано то же, что и к прочим трем мирзам (Посольская 1984, с. 66–73).

«Правитель улуса» при Ямгурчи, его сын Агиш, первое время после смерти Хасана пытался возглавить народ Ногайской Орды. Некоторые письменные и фольклорные источники причисляют его к правителям (Башкирское 1987, с. 187; Кадыр Али-бек 1854, с. 155). Самостоятельная карьера этого мирзы началась очень неудачно. В начале лета 1509 г. он решил стяжать себе славу победоносного полководца, повоевав Крым. Его намерения разделили Саид-Ахмед б. Муса и еще сорок мирз, а также астраханский хан Абд ал-Керим б. Махмуд. Некоторые подробности тех событий известны из писем Менгли-Гирея и главы крымского духовенства Баба-шейха в Москву. Владыка Крымского юрта после завоевания Большой Орды вправе был считать себя сильнейшим и старшим среди дештских государей и вознамерился проучить дерзких «казаков»-ногаев, как только узнал об их военных приготовлениях. Его подданные восприняли планы Агиша однозначно: «Агыш-мырза царя нашего ни за што поставил», т. е. отказал в почтении и повиновении.

На коней было посажено, видимо, все крымское ополчение. Наследник престола (калга) Мухаммед-Гирей б. Менгли-Гирей по поручению отца возглавил эту огромную рать в двести пятьдесят тысяч всадников. Племенные ополчения вели главные беки Ширинов, Барынов и Мангытов (Хаджике). Тем временем половина ногайских улусов перебралась на летние пастбища на правом берегу Волги, отчего и мощь их Орды уменьшилась наполовину. Армия Менгли-Гирея внезапно обрушилась на стойбища Агиша и прочих мирз, которые не спеша снаряжались в поход. Неожиданность нападения моментально решила исход сражения. Ногаи, видимо, даже не сопротивлялись. Крымцы разграбили их стойбища и захватили весь скот — «улусы и куны, кони и верблюды, овцы и животину, ничего не оставив, взяв, привели». День за днем трофейные стада и табуны вели через Перекоп в Крым, а людского полона оказалось столько, что и в «двадцатью дни в Перекоп не могли их впровадити». Многие мирзы, а возможно и сам Агиш, тоже оказались в плену (ПДК, т. 2, с. 70, 71, 80).

Мирза Саид-Ахмед не случайно ввязался в это сомнительное предприятие, да еще в коалиции с Астраханью. Дело в том, что уже в то время некоторая часть ногайской знати видела в нем, одном из старших сыновей Мусы, своего предводителя. В августе 1508 г. великому князю Василию Ивановичу доставили грамоту Саид-Ахмеда, в которой явно просматривается, во-первых, его огромный вес в Ногайской Орде, во-вторых, видимость единства потомства Мусы. Саид-Ахмед писал: «А от Мусиных семинатцати сынов лиха тобе не будет», т. е. они пока ведут согласованную политику; если же, дескать, старшие братья адресанта осмелятся вредить Руси, то о них «мы… гораздо бьем челом» — заранее просим их простить; младших же братьев мирза обещает «унять» от подобных авантюр сам. Тут же приводится и пример: одного из младших сыновей Мусы, Джан-Мухаммеда, дотоле ежегодно совершавшего набеги на русские «украйны», пришлось так вот «унимать», и он сбежал, а у вожака этих набегов, некоего Токаша, мангытские предводители отняли все его богатство («куны») (Посольская 1984, с. 82). Таким образом, к концу 1500-х годов сложился союз мирз, действовавших солидарно, — Агиша б. Ямгурчи и Саид-Ахмеда б. Мусы.

Другая пара сдружилась было еще при Ямгурчи — Алчагир и Шейх-Мухаммед, дети Мусы от разных жен. В 1503 г. они вместе явились к большеордынскому хану Шейх-Ахмеду и уговорили его посетить ставку бия (ПДК, т. 1, с. 467). Но именно между этими двумя персонажами и развернулась наиболее ожесточенная схватка после кончины бия Хасана.

Русские посольские дьяки впоследствии считали Алчагира бием («князем»). Копии писем его детей Урака и Кель-Мухаммеда, относящихся к 1535 г., в Посольском приказе предварялись припиской «Алчагырова княжово сына»; хотя сами авторы-мирзы в текстах посланий ничего не сообщали о своем отце или его ранге (Посольские 1995, с. 135, 136). Но это не было просто безосновательным домыслом. Татарское шеджере ногайских мирз в публикации М.И. Ахметзянова тоже называет «Альсагира» «ханом», т. е. главой Ногайской Орды. При этом источник говорит, будто Альсагиру удалось захватить Саратов и Астрахань, обложить их данью. Сам он проживал-де в «Надынске» и «был… удивительно похож на Александра Македонского» (Ахметзянов М. 1991а, с. 84). Значит, в какой-то период этот мирза в самом деле мог считаться предводителем Ногайской Орды. Впрочем, крымцы его таковым не признавали, и в документах, исходивших из Бахчисарая, он всегда титуловался не иначе как мирзой.

Уже летом 1508 г., параллельно с дипломатической миссией Саид-Ахмеда на Русь, Алчагир направил в Москву своего посла. В привезенной им грамоте говорилось, что мирза в принципе солидарен с Василием III в противостоянии полякам, но занят сейчас подготовкой войны с казахами, «что идут к нам ратию». При этом ставка («кочивще») Алчагира располагалась на Волге, куда он рассчитывал вернуться при благоприятном исходе сражений на востоке (Посольская 1984, с. 80).

Уже в этом, одном из самых ранних документов, написанных от имени данного мирзы, угадываются его амбиции. Он вспоминает порядок дипломатических сношений во времена предков: посольства между Россией и ногаями включали «большого посла» и гонца, и ногайские посланцы получали в Москве «пошлины». Теперь, мол, Алчагир прислал такое же посольство, как и прежние бии, и требует выплаты аналогичной «пошлины», размер которой он советует Василию Ивановичу узнать, «посмотрив в старые дефтери» (Посольская 1984, с. 80). Притязания Алчагира на лидерство подкреплялись, с одной стороны, рангом «правителя улуса» при Хасане, что формально должно было предоставить в его распоряжение все ногайское ополчение, а фактически, видимо, войска западной (поволжской) части Ногайской Орды. С другой стороны, вокруг него сплотился сильный лагерь мангытской аристократии, которая видела в нем авторитетного и энергичного вождя. В том же, 1508 г. один из его младших братьев, Шейх-Мамай, сообщил русскому государю: «3 братом моим с Олчагыром мурзою в дружбе и в братстве ся еси учинил, а мы у того мурзы и холопи и братия» (Посольская 1984, с. 82). Наконец, Алчагиру подчинялась многолюдная и богатая Башкирия (Трепавлов 1997в, с. 17, 18) — надежная база материальных и людских ресурсов в борьбе за власть.

Первые сведения о начале открытых столкновений среди ногаев содержатся в грамоте 1510 г. их недавнего победителя, крымского калги Мухаммед-Гирея королю Сигизмунду I. Царевич объясняет долгую паузу с отправлением своих послов в Краков тем, что «от неприятелей наших од нагай весть пришла, штож они межи собою били ся, и один одного за Волгу, и отец мой цар мене за многим войском там послал» (Pułaski 1881, р. 365)[125]. Итак, в Ногайской Орде схватились два противника, один из которых вытеснил другого за Волгу. Из дальнейших событий и сообщений других источников становится ясно, что эти двое — Алчагир и Шейх-Мухаммед.

В историографии принято объяснять междоусобицу 1510-х годов противоборством двух сыновей Мусы (Жирмунский 1974, с. 491; Исин 1985а, с. 42; Сафаргалиев 1938, с. 82, 83). При этом М.Г. Сафаргалиев считал, что после Хасана в 1508 г. бием был провозглашен Шейх-Мухаммед в обход Алчагира, отчего последний возмутился и поднял мятеж (Сафаргалиев 1938, с. 83). Однако личными обидами мирз причины вражды, конечно, не ограничивались. Муса в конце жизни, а за ним и Ямгурчи с Хасаном принимали главенство над но-гаями по решению совещаний знати. Воля же вышестоящих государей, ранее назначавших беклербеков, теперь отсутствовала — и не стало официального арбитра при разрешении династических споров. Как только из жизни ушло поколение детей Ваккаса и на политическую арену вступили его внуки, сразу начались разногласия по вопросу о наследовании бийства. Старшие сыновья Мусы от двух жен не смогли договориться о разделении полномочий. Ни один из них не желал становиться «правителем улуса». И Алчагир, и Шейх-Мухаммед провозгласили себя биями.

Свидетельства о подобном шаге со стороны Алчагира приводились выше. Существуют такие же данные и в отношении его соперника. В ногайских грамотах 1570-х годов потомки Шейх-Мухаммеда обозначаются то как «Шигим мурзины дети», то как «Шигимовы княжие дети» (НКС, д. 8, л. 35, 234). Синодальный список Родословной книги сообщает, что «Мусин сын большой Шегей князь убит в Астрахани» (Родословная 1851, с. 130). В цитированном выше письме Шейх-Мамая 1549 г. при перечислении прежних биев после Ваккаса и Мусы и перед Саид-Ахмедом назван «Шигым князь» (Посольские 1995, с. 245); характерно, что Алчагир пропущен.

Итак, открытые столкновения начались в 1510 г. Ни одна из сторон не желала усиления другой, и каждая с легкостью меняла коалиционных партнеров, чтобы разгромить зазевавшегося противника. За сварой мирз пристально следили крымский хан Менгли-Гирей и астраханский хан Джанибек б. Махмуд. Поначалу верх одержал, по-видимому, Алчагир. На несколько лет Шейх-Мухаммед был вытеснен на правобережье Волги. Вероятно, именно он подразумевался в депеше Менгли-Гирея королю Сигизмунду 1514 г.: «Нагайски на сей стороне Волги зимовили от неприятель своих, который за Волгою, а просто до нас кочуют» (Pułaski 1881, р. 434). У Шейх-Мухаммеда не было тех ресурсов и возможностей, которыми располагал его могущественный соперник. Поэтому ему пришлось искать другие способы самоутверждения. Один из таких способов был традиционным в ногайской среде — найти послушного Чингисида и вытребовать у него беклербекский ранг. В этом случае никто из мангытских сановников, в том числе и ненавистный Алчагир, не осмелился бы оспорить его первенство. Взор Шейх-Мухаммеда обратился на Ахматовичей, рассеявшихся по разным странам после утраты ими своего Юрта.

Еще в 1501 г. этот мирза считался союзником одного из большеордынских ханов, Шейх-Ахмеда, и приводил к нему на помощь свои отряды (ПДК, т. 1, с. 368, 369). Впоследствии Шейх-Ахмед оказался то ли в гостях, то ли в заточении в литовском замке в Ковно, и антикрымски настроенные местные магнаты не раз советовали великому князю Александру Казимировичу и затем королю Сигизмунду отпустить его вместе с братом Хаджике (в ряде документов: Хамелек) к ногаям (АЗР, т. 2, с. 38, 39; Pułaski 1881, р. 341). Когда Шейх-Ахмед умер в Литве, Хаджике б. Ахмед оказался в центре этой интриги. В конце концов инициатору ее, местному князю Михаилу Глинскому, удалось уговорить короля отправить царевича в Ногайскую Орду. Хотя тот при жизни полоненного брата и считался его наследником-калгой (ПДК, т. 1, с. 323), в Дешт-и Кипчаке оставались на свободе другие сыновья Ахмеда — Муртаза и Музаффар (или Мустафа — источники передают как «Мустофар», «Мусофар»), которые тоже могли претендовать на престол несуществующего Тахт эли. К Музаффару и направился Хаджике в надежде обрести пристанище.

Сложные перипетии лета-осени 1514 г. изложены в донесении русского посла в Стамбул В.Г. Коробова, доставленном на родину в июле 1515 г. Со слов встреченных в степи татар-«казаков», он сообщил следующее. Астраханский хан Джанибек, замыслив до конца разгромить оказавшегося в опасном соседстве Шейх-Мухаммеда, и без того уже побитого братом, направил гонцов к Алчагиру и мирзам Саид-Ахмеду б. Мусе, Мамаю б. Мусе и Кель-Мухаммеду б. Алчагиру, «чтоб вместе пошли с ним воевати Шигим мурзу». Те с готовностью снарядились в поход и двинулись к нижневолжской столице.

То ли не рассчитывая на столь быструю их реакцию, то ли раздумав сотрудничать с ними, а может быть, и решив поживиться в стойбищах Шейх-Мухаммеда без дележа с союзниками, Джанибек выступил в одиночку. Примчавшись под Хаджи-Тархан, Алчагир с соратниками узнали, что хан в компании с Ахматовичами, Музаффаром и Хаджике, пошел воевать в степь. Вскоре поступили известия о полной его победе: Шейх-Мухаммед был наголову разбит, десять тысяч его улусников захвачены, а сам мирза «утек сам-двадцать». Едва дождавшись возвращения войска, Алчагир набросился на Джанибека с упреками: «Яз тебя для пошол на своего брата, и ты, нас не дожидая, брата нашего воевал, а с нами не делишься!» В качестве компенсации ногайский предводитель предложил астраханскому государю ограбить детей Ахмеда, их достояние отдать Алчагиру, а их самих «отбить от себя прочь». Хан отказался разорять сподвижников по удачному набегу. Так ничего и не добившись, мирзы вернулись на Яик.

Там же вскоре объявился с девятнадцатью спасшимися от разгрома спутниками Шейх-Мухаммед. Деморализованный поражением и всеобщим отторжением, к тому же лишенный всего имущества и скота, он решил смириться с судьбой и вверить себя воле Алчагира. «Ты наш болшои брат, — обратился он к мангытскому правителю. — А твоею опалою Зенебек царь меня побил, и ты пожалуй — дай мне у себя опочинуть». Алчагир, раздосадованный напрасным походом к Волге и вероломством Джанибека, не был склонен к сентиментальности. Шейх-Мухаммеда скрутили и посадили под стражу в Сарайчуке. До сих пор подобное обращение с ближними родичами не допускалось среди «Эдигу уругу мангытов». Заточение уважаемого и полноправного члена клана, к тому же явившегося с покаянием, шокировало мирз. Храбрый воин и тонкий дипломат Мамай, не устрашившись бийского гнева, приехал со свитой в пятьдесят человек в тюрьму, освободил брата и вывел его из города в степь.

Тем временем Ахматовичи, довольные победой, решили наконец насладиться независимостью. У них теперь был десятитысячный улус, отбитый у Шейх-Мухаммеда. Музаффар и Хаджике «пошли на поле кочевать» подальше от Джанибека. Тут-то их и разыскал счастливо спасшийся из тюрьмы Шейх-Мухаммед. Источник умалчивает о том, какими доводами сумел он убедить султанов дать ему кров. Возможно, он напомнил им о недавней солидарности в борьбе с крымцами; может быть, он развернул перед ними перспективу возрождения Большой Орды и при этом обещал верно служить двум государям в обычной для мангытов должности беклербека. Как бы то ни было, Шейх-Мухаммед, Музаффар и Хаджике уже вместе, «снявся, пошли в Тюмень». Речь, конечно, идет о Тюменском улусе на нижнем Тереке; невероятно, чтобы сравнительно немногочисленная группа кочевников пробилась через бескрайний Мангытский юрт на северо-восток в сибирскую Тюмень, где правили самостоятельные династы Тайбугиды, давние враги Чингисова рода (к которому принадлежали и потомки Ахмеда).

В Тюмени, в отдалении от могущественных врагов — Алчагира, Джанибека и Менгли-Гирея — произошла формальная реставрация Большой Орды. По старшинству трон предложили старшему Ахматовичу — Муртазе, но тот отказался, сославшись на то, «что он стар, Держати ему царство не мочно»[126]. После этого Муртаза и местная знать («тюменские салтаны») провозгласили Хаджике ханом, а Шейх-Мухаммеда — беклербеком. Оба решили туг же избавиться от родичей нового монарха, чтобы те не вмешивались в его дела, а заодно и забрать себе весь улус Шейх-Мухаммеда. Сыновья Музаффара были ограблены; одному из них удалось бежать в Астрахань, другого беклербек схватил и заковал в цепи. Видя, как оборачивается дело, сам Музаффар не стал дожидаться расправы над собой и спешно отбыл вслед за сыном к хану Джанибеку (ПДК, т. 2, с. 144, 145).

Так Шейх-Мухаммед обрел долгожданное бийство, дарованное ханом. Теперь он был недосягаем для любых притязаний Алчагира и прочих недоброжелателей. Под его началом находились тысячи всадников и Хаджике, обладавший неоспоримыми управленческими полномочиями как коронованный сюзерен.

От беженцев из Тюмени Джанибек узнал все эти важные новости и обеспокоился. Вновь обратился он к восточным соседям, предлагая совместный удар по Шейх-Мухаммеду и его креатуре на троне. Горел местью и Музаффар: лишь недавно он имел шанс обзавестись ханским званием, а ныне лишился всего из-за коварства своих родичей[127]. В феврале или марте («по синему деду» Волги) 1515 г. Алчагир с братьями вновь подошел к Хаджи-Тархану. Глава ногаев не возражал против совместного набега на Хаджике и Шейх-Мухаммеда, но требовал, чтобы сначала астраханский хан выгнал, ограбив, Ахматовичей, которым бий не доверял. Джанибек упорствовал, Алчагир стоял на своем. Наконец «(Ал)чагир мурза с братьею, со царем роз-бранив, да подступил под город, да стоял под городом день, да побився, да пошли прочь в свои места к Яику».

Могла ли фигура Хаджике б. Ахмеда в самом деле привлекать Шейх-Мухаммеда в борьбе за власть? Конечно, нет. В его глазах этот нищий изгнанник был призван лишь исполнить функцию наделения его беклербекским (бийским) достоинством, после чего требовалось искать государя, который мог бы уже реально помочь одержать верх над Алчагиром. Хаджике с тех пор не упоминается в источниках, а Шихим обнаруживается при астраханском дворе. 3 августа 1515 г. новый крымский хан, Мухаммед-Гирей б. Менгли-Гирей, известил московского коллегу о своем неудачном походе на Джанибека. Войско крымцев, достигнув Дона, узнало, что «астороханской царь и Шыгим мурза по ту сторону Волги перелезли» — и стали недосягаемыми. Понадеявшись на то, что для зимовья противники снова переберутся на правый берег и тогда-то уж не уйдут от разгрома, военачальники повернули армию обратно (ПДК, т. 2, с. 150, 151).

Дальнейшие события восстанавливаются по совокупности нескольких документов — грамот и донесений из Крыма весны 1516, лета и осени 1517 г. Из послания крымского бека Аппака Василию III известно, что Алчагир и его мирзы-сторонники «с Шыгим мурзою бились». Где и когда это произошло, неясно. Однако подробно описаны последствия сражения, которые Мухаммед-Гирей I преподнес великому князю московскому как «тебе, любовному брату, радостныя вести», от которых у его сына и калги Бахадур-Гирея «сердце… на место стало». Алчагир потерпел поражение и прибыл в Крым. Его сопровождали десять мирз: братья Алчагира — Саид-Ахмед, Джан-Мухаммед, Шейх-Мамай, сын Алчагира — Урак, дети Саид-Ахмеда — Кель-Мухаммед и Джавгосты, «а оприче того их четыре молодые мурзы, а со всеми ними сто человек» (ПДК, т. 2, с. 291, 292, 297, 306). По словам Мухаммед-Гирея, Алчагир «к нам пришед, в ноги пал и холопом ся назвал, и, бив нам челом, слугами ся учинили» (ПДК, т. 2, с. 297). Растерянный бий выбрал для убежища Бахчисарай, поскольку потерял в борьбе свои улусы или был отрезан от них. «Нынеча есми в безвремянье, юрта своего о(т)стал», — передавал он русскому послу в Крыму через нарочного и просился к нему на аудиенцию, но встретил жесткий отказ («нам до тебя дела нет») (ПДК, т. 2, с. 292).

Однако главной целью приезда в Крым были, разумеется, не стенания перед ханскими придворными и заезжими дипломатами. Алчагир жаждал реванша. Мухаммед-Гирей получил от ногайского предводителя заверения в вечной преданности и «холопстве» и решил было помочь ему установить власть над всей Ногайской Ордой. На восток уже отправился с тридцатитысячной конницей калга Бахадур-Гирей, но с полпути вернулся, так как пойманные в степи языки сообщили вести (как потом выяснилось, ложные), будто ногаи, астраханцы и русские «содиначилися». Против кого — точно не сказали, но на всякий случай калга разорил южную Рязанщину и отошел обратно за Перекоп.

Основной же причиной неудачи миссии Алчагира в Бахчисарае было нагрянувшее туда посольство победителя, Шейх-Мухаммеда. Мухаммед-Гирею оно поведало следующее. Во-первых, между Шихимом и Алчагиром «смертного убоя не было, гнев межи нами был… а мы себе братья, до смерти межи нами бою не бывало». Тем самым Шейх-Мухаммед пытался приуменьшить масштабы поражения соперника, вопреки ужасным картинам, изображенным Алчагиром в Бахчисарае. «Сварбу и бой» он объяснял тем, что под зловредным воздействием Астрахани «в улусех наших людей не стало»; видимо, большинство ногайских подданных перебралось в места поспокойнее, в том числе в ханство Джанибека. Во-вторых, Шейх-Мухаммед тоже заявил о своей преданности крымскому государю: «И старейшей наш брат (т. е. Алчагир. — В.Т.), и мы все твои холопи; и люди, и улусы наши все твои жь». В-третьих, как бы демонстрируя свою добрую волю, беклербек просил хана помирить его со «старейшим братом» и изъявлял готовность вернуть тому тридцать тысяч улусников (которых, оказывается, он отнял у Алчагира!). «А взмолвишь так, что-де те улусы Волгу и Днепр препровади, — смиренно соглашался Шейх-Мухаммед, — и яз те улусы Волгу и Днепр препроважу; похочешь брату нашему старейшему дати, и ты ему дай, а похочешь нам дати, и ты нам дай. Как учинишь, ты ведаешь». Но при этом добавлял, что те тридцать тысяч Алчагировых подданных — это потенциальная поддержка Алчагира, «и толко (он. — В.Т.) к нам поедет, и те все, нам изменив, у него будут».

Для материального подкрепления дружеских связей хану предлагалось совместно ударить по Хаджи-Тархану, дабы «заворотить с собою… недруга нашего азтороканские улусы». Кроме того, Шейх-Мухаммед подал мысль породниться — он выдал бы дочь за Алп-Гирея б. Мухаммед-Гирея, а тот взял бы за себя Шихимову сестру.

Хан, наверное, еще даже не успел обдумать всю эту сложную комбинацию из планов, уверений, обещаний и скрытых угроз, как у Алчагира не выдержали нервы. Испугавшись сговора за своей спиной, он тайно и быстро покинул Крымский юрт. «А Алчагыр… от меня побежал; того не ведаю, чего заблюлся», — недоумевал Мухаммед-Гирей в беседе с послом Д.И. Александровым в феврале 1517 г.[128] (ПДК, т. 2, с. 291, 297, 311).

Так в середине 1510-х годов Ногайская Орда оказалась на грани распада. Улусы ногаев разбредались в разные стороны, противоборствующие группировки мирз сражались, истребляли и грабили друг друга. Ослабевшие в усобицах противники пытались опереться на Астраханское и Крымское ханства, будучи готовыми в любой момент предать союзников[129]. Пока от всей этой «заворошни» (так названа первая ногайская Смута в Посольской книге) выигрывал Мухаммед-Гирей I. «Року 1516… — гласит "Острожский летописец", украинское сочинение XVII в., — царь Перекопский нагайских татар по себе подбил» (Тихомиров 1951, с. 238). К 1517 г. верх начал одерживать Шейх-Мухаммед. Но до стабильности правителям Мангытского юрта было еще далеко: с востока на них надвигался новый враг.

Казахское нашествие
В известных мне источниках не сохранилось сведений об активных контактах Ногайской Орды с Казахским ханством в конце XV в. Последнее крупное событие, зафиксированное хронистами, — это безуспешное нападение в 1472 или 1473 г. хана Бурундука на Мангытский юрт с целью воспрепятствовать воцарению Мухаммеда Шейбани (см. главу 3). Есть глухие сведения об отводе ханских подданных с территории Западного Казахстана на юго-восток при Джанибеке б. Бараке. Создается впечатление, что две соседние державы практически прекратили отношения друг с другом, о чем и свидетельствует молчание документов. Однако формально высшими государями на бывшей территории левого крыла Улуса Джучи считались ханы из рода Чингиса. Ногаи делали ставку на Шибанидов и именно их (Ядгара, Ибака, Мамука) признавали кок-ордынскими государями. Но правители казахов как члены клана Чингисхана (по линии Джучиева сына Туга-Тимура через хана XIV в. Уруса) тоже имели основание претендовать на приоритет в восточном Деште. Да и Муса в свое время не противился традиционному, номинальному включению своих кочевий в правое (западное) крыло Казахского ханства: вспомним, что Сарайчук считался резиденцией казахских ханов Джанибека и затем Бурундука б. Гирея.

Основные силы казахов в конце XV — начале XVI в. были отвлечены сначала на походы в Мавераннахр, завоеванный Мухаммедом Шейбани, а потом на отражение узбекских вторжений из Мавераннахра. Шейбани объявил своим старым противникам газават и четырежды выводил на них войска. В этих условиях ногаи смогли игнорировать сюзеренитет казахских ханов. Тем временем на южной границе царства Шейбани появился «второй фронт» — Сефевидский Иран; в 1510 г. узбекский монарх был разгромлен и убит шахом Исмаилом Сефеви. Угроза его набегов на Казахстан исчезла, а Исмаил и не думал подчинять себе Дешт-и Кипчак. Вот тут-то правители казахов Бурундук и Касим б. Джанибек получили наконец возможность заняться проблемами своих западных рубежей.

Думаю, можно согласиться с С.К. Ибрагимовым, расценившим отношения Казахского ханства с ногаями в 1460–1530-х годах как борьбу (Ибрагимов 1961, с. 172): первое не желало лишаться своего правого крыла с многолюдным Мангытским юртом, вторые уже почувствовали вкус независимости и не собирались уступать ее Чингисидам, «Урусовым царевым детям». С конца 1500-х — начала 1510-х годов казахский фактор начинает проявляться во внешней политике Ногайской Орды. Он представлял собой в определенной степени сдерживающее начало, так как не позволял ногаям проявлять слишком большую активность в отношениях с поволжскими ханствами, Крымом и Россией (Исин 1988, с. 1). Мирзы с крупными отрядами должны были постоянно охранять восточные границы Орды за Эмбой.

Увод Джанибеком б. Бараком своих подданных из Яицко-Эмбинского междуречья во второй половине XV в., а также активные торговые, политические контакты и войны с узбеками привели к тому, что подавляющая масса казахов расселилась далеко на востоке и юго-востоке, концентрируясь главным образом в районе Семиречья. Фазлаллах б. Рузбихан Исфахани, описывая ситуацию первого десятилетия XVI в., отмечал, что «казахский народ занимает места по окраинам, по сторонам и рубежам степи» (Исфахани 1976, с. 93, 144). Очевидно, ногаев и казахов разделяло обширное малонаселенное пространство.

Прекращение всяких официальных связей привело современников к стойкому убеждению, будто те и другие обладают самостоятельными политическими образованиями, не связанными между собой. Тот же хронист рисует такую этнополитическую картину восточного Дешт-и Кипчака начала XVI в.: «Три племени относят к узбекам, кои суть славнейшие во владениях Чингиз-хана. Ныне одно (из них) — шибаниты[130]… Второе племя — казахи, которые славны во всем мире силою и неустрашимостью, и третье племя — мангыты… Ханы этих трех племен находятся постоянно в распре друг с другом, и каждый (из них) посягает на другого. И когда побеждают, то продают друг друга в рабство и уводят в плен» (Исфахани 1976, с. 47–48, 62). Подобным же образом отделяет ногаев от казахов и Матвей Меховский в «Трактате о двух Сарматиях»: «Татарских орд четыре, и столько же их императоров. Это именно орда заволжских татар (т. е. не существовавшая во время написания "Трактата" Большая Орда, анахронизм в тексте. — В.Т.), орда перекопских (Крымский юрт. — В.Т.), орда козанских, а четвертая орда ногацких. Добавляют еще и пятую, не имеющую императора, и называют ее казакской» (Меховский 1936, с. 63, 144). Тезис об отсутствии у казахов «императора» порожден, вероятно, значением слова казак — «изгой, человек вне Юрта», т. е. действительно не подчиненный «императору»-хану. На самом же деле у казахов в то время имелось целых два монарха-соправителя.

Эти соправители — Бурундук и Касим (прибравший к рукам реальную власть в ханстве) решили установить господство над ногаями. Кровавые раздоры между мирзами как нельзя лучше способствовали их планам[131]. Первым признаком обострения внимания казахских властителей к ногайским кочевьям был эпизод, зафиксированный в грамоте Алчагира Василию III (привезена в Москву в августе 1508 г.): «Сеие стороны нам ратны казаки. Сказали нам, что идут к нам ратию, и мы противу их покочевали и, Бог даст, оттоле поздорову воротимся» (Посольская 1984, с. 80). Как нам уже известно, Алчагиру удалось вернуться «поздорову» и активно включиться в борьбу с Шейх-Мухаммедом. Состоялась ли стычка с казахами — неизвестно. Но шли они, надо полагать, крупными силами, ведь восточные ногайские заставы не рискнули в одиночку отражать набег и вызвали («сказали нам») подкрепление с Волги. Столь же неясна и персона предводителя казахского войска. Дальнейшие события показывают, что инициатива войны с Ногайской Ордой принадлежала хану Касиму б. Джанибеку.

Он родился около 1445 г. (Кляшторный, Султанов 1992, с. 271). После смерти отца и дяди, Джанибека и Гирея, по иерархическому раскладу сначала подчинялся хану Бурундуку и под его началом участвовал в походе 1472 (1473?) г. против Мусы и Шейбани. «В то время, — пишет Мухаммед-Хайдар, — хотя Касим еще и не принял титула хана, его могущество стало настолько велико, что никто и не думал о Бурундук-хане. Но он (Касим) не хотел находиться поблизости от Бурундук-хана, потому что если быть вблизи и не соблюдать при этом должного уважения, то это означает возражать хану, а повиноваться ему душа не желала… Бурундук-хан находился в Сарайчуке; Касим-хан, отдалившись от него, подошел к границам Могулистана и избрал своим зимовьем Кара-Тал» (Haidar 1895, р. 274).

Влияние в ханстве, а вместе с ним и власть постепенно перетекали к Касиму. Бурундук не смог удержать господство и не позднее осени 1511 г. отбыл в Самарканд, где и умер (Султанов 1982, с. 115). К Касиму перешли все казахские эли и улусы, ханствовал он уже без соправителей. Соответственно потенциальными правами на Мангытский юрт и на Сарайчук обладал отныне тоже он. Ногаи избегали ссориться с Казахским ханством, которое теперь стало монолитным и могущественным. Махмуд б. Эмир-Вали, Мухаммед-Хайдар и Насраллахи сообщают, что мангыты вместе с казахами участвовали в походе Касима на Ташкент и Туркестан (Бартольд 1973. с. 143; Ибрагимов 1956, с. 112; Кляшторный, Султанов 1992, с. 272)[132]. Привлечение громадной ногайской кавалерии к военным предприятиям резко увеличило престиж хана в глазах соседей. «Говорят, что среди казахских ханов и султанов, — делился воспоминаниями Захир ад-Дин Бабур, — ни один не держал этот народ (казахов. — В.Т.) в таком [повиновении], как Касим-хан. В его войске насчитывали около трехсот тысяч человек» (Бабур 1993, с. 38).

Но редкое участие в войнах с узбеками вовсе не означало намерения ногайских предводителей отказаться от независимости, достигнутой ими после десятилетий интриг и сражений. В 1519 г. казахский хан решил окончательно и прочно утвердить свою власть над ногаями. Это было тем более актуально, что в том самом ташкентском походе он потерпел поражение, после которого «тотчас войско Касым-хана вернулось в степь, и Касым-хан больше не думал о завоеваниях» (Насраллахи, цит. по: Ибрагимов 1956, с. 112). Чтобы продолжать борьбу за туркестанские пастбища и города, требовалось собрать под свою руку всех подданных — ближних и дальних, настоящих и мнимых, как ногаи.

Ход последующих событий выясняется из посольских донесений. По пути в Турцию посол Б.Я. Голохвастов отписал из Кафы (письма привезли в Москву 9 июля и 5 ноября 1519 г.), что к крымскому хану приезжал гонец от Шейх-Мухаммеда «с тем, что им тесно от Казацкой Орды». Мухаммед-Гирей I на это ответил бию разрешением «перелезти на сю сторону Волги» (ПДК, т. 2, с. 668). Получив такое приглашение, ногаи приступили к массовой переправе. Но тут вмешался правитель Астрахани Джанибек. Он потребовал: «Коли хотите полезти на сю сторону Волги, и вы возмите с нами мир, да посла нам крымского дайте». Тем временем еще больше «нагаем пришла теснота от Казатцкой Орды», и Шейх-Мухаммед не имел возможности вести долгие переговоры, поэтому он принял все условия: «с азтороканским мир учинили и посла… крымского азтороканскому дали». Посла этого Джанибек заточил в тюрьму (ПДК, т. 2, с. 669).

Голохвастов прибыл в Кафу 3 июля, следовательно, казахское нашествие разразилось незадолго до этого — возможно, в июне 1519 г. Осенью того же года (примерно в ноябре) османский наместник Азова информировал Василия III, что к Азову «прибежали» двое ногайских мирз с известием: «Улусы поймал казатцкы Шигим мурзу» (ПДК, т. 2, с. 671). Видимо, подразумевались те улусники Шейх-Мухаммеда, которые не успели перебраться на правый берег.

Сам бий тоже не добрался до Крыма. По некоторым сведениям, ему довелось сразиться с казахами под стенами Хаджи-Тархана. Думаю, он прикрывал переправы, через которые уходили на запад его подданные. Представляется обоснованным предположение А.И. Исина, что именно о тех временах и событиях повествует Кадыр Али-бек, когда пишет о гибели племянника Касима, Пулада, в «ногайской битве» и об убийстве «Шигим-мирзою» некоего Джадик-хана с сыном (Исин 1985а, с. 42)[133]. Пал в бою и сам Шейх-Мухаммед, но, полагаю, от рук не казахов, а астраханцев и астраханских большеордынцев. различные редакции государева Родословца содержат одну и ту же фразу: «А Мусин сын болшои Шегеи князь убит в Астрахани» (РГБ, ф. 256, д. 349, л. 278; Родословная 1851, с. 130). Азовские наместник и первосвященник передали Василию III «азстороканские вести»: «Шигим мурзу убили и орды его взяли» (ПДК, т. 2, с. 675). Кто убил, можно понять из последующих сведений. Брат Шейх-Мухаммеда, Саид-Ахмед, тут же напал в Астрахани на Ахматовичей и уничтожил семь «салтанов» во главе с Музаффаром. Почти вся местная большеордынская колония была истреблена: «не осталося ни одного (салтана) в Азторокани». А ногаи «все свое взяли назад, да и азстороканской улус поймали». Под властью хана Джанибека осталась лишь столица Юрта (ПДК, т. 2, с. 675).

Выделенная фраза, похоже, говорит о том, что астраханцы и большеордынцы наживались на ногайских беженцах — о грабежах или конфискациях имущества и скота в качестве огромных перевозных пошлин, притеснениях улусных людей и т. п. Гибель Шейх-Мухаммеда и выступление в отместку за нее Саид-Ахмеда относятся к весне 1519 г.[134].

Большая часть ногаев успела уйти на Крымскую сторону Волги и воспользоваться приглашением Мухаммед-Гирея I. Среди прочих беженцев в Бахчисарай прибыли Алчагир, Саид-Ахмед с детьми и Джан-Мухаммед б. Муса. Об этом донес посол М. Мамонов (Малиновский 1863, с. 206). Сам крымский хан уведомил великого князя о том, что эти мирзы признали себя его подданными (холопами) (Малиновский 1863, с. 207). В Москве тогда создалось впечатление, будто основная масса жителей Ногайской Орды сконцентрировалась под властью Мухаммед-Гирея, и одному из следующих посольств в Стамбул поручили выяснить по дороге, «нагаи все ли у него и прочь от него куда не идут ли» (ПДК, т. 2, с. 701).

Более об Алчагире мы не имеем сведений. Сомнительно, чтобы сыновья Мусы, недавние «хакимы Дешт-и Кипчака», смирились с поражением и безропотно (как пытался представить Мухаммед-Гирей) обратились в «крымских татар». Утрата родных кочевий звала их к реваншу. Есть основания полагать, что Алчагир сложил голову в каких-то стычках с казахами. В башкирских легендах утверждается, будто он погиб от руки Акназара (Рычков 1896, с. 69; см. также: Трепавлов 1997в, с. 18), в котором легко угадывается будущий казахский хан Хакк-Назар б. Касим. Хотя в 1519 г. Хакк-Назар был еще ребенком, возможность причастности его соплеменников и родственников к гибели знаменитого ногайского предводителя вполне допустима[135].

Ногайские земли к востоку от Волги оказались под властью Касима б. Джанибека. Исследователи справедливо раздвигают границы Казахского ханства при нем на запад до Яика (История 1979, с. 270; Кляшторный, Султанов 1992, с. 275) — ядра мангытских кочевий — или даже до Волги (Ибрагимов 1960а, с. 144; Исин 19856, с. 47), что вероятнее. Расположение межгосударственных границ в Восточной Европе в начале 1520-х годов запечатлел в своих «Записках» С. Герберштейн. Восточными соседями Казанского ханства он называет «татар, зовущихся шейбанскими и кайсацкими» (Герберштейн 1988, с. 170), т. е. татар бывшего Юрта сибирских Шибанидов и казахов. Значит, заволжские степи на время перестали служить или считаться обиталищем ногаев (если последние не подразумевались тогда в составе «татар кайсацких»)[136]. Эта же ситуация отражена в письме Мухаммед-Гирея I османскому султану Сулейману Кануни весной 1521 г.: «На землях, которые населены народом ногаев и которые мы недавно подчинили, обосновалось многочисленное племя под названием "казак" во главе со своим ханом. Оно поселилось и утвердилось там и ныне пристально наблюдает за нами. Если мы предпримем поход в страну короля (т. е. в Польщу, о чем попросил Мухаммед-Гирея султан. — В.Т.), то оно объединится с ханом Хаджи-Тархана, который тоже является нашим давнишним врагом, и разорит нашу страну» (Le khanate 1978, р. 113–114)[137].

О политике Касима по отношению к новым подданным информации почти нет. Собственно, ногаев на левой стороне Волги оставалось, видимо, немало, но большинство мангытской знати перебралось на запад. Утратив власть над своим старинным Юртом, она оказалась деморализованной и окончательно раздробленной. В таком состоянии ей не оставалось ничего иного, как переживать лихолетье под покровительством Мухаммед-Гирея или же пытаться сблизиться с казахским монархом. Наверное, и Касим не стремился озлоблять разгромленных ногаев и старался держаться с ними дружелюбно. М.Х. Абусеитова полагает, что некоторые мирзы были оставлены им во главе ногайских улусов, не покинувших прежние кочевья (Абусеитова 1985, с. 49).

Предания рассказывают, будто хан выдал дочь за одного из самых высокородных мангытов — Шейх-Мамая б. Мусу (Абусеитова 1985, с. 66; Кляшторный, Султанов 1992, с. 276). Ставкой Касим-хана стала столица Ногайской Орды. Он занял Сарайчук, как бы переняв эстафету от своего покойного отца, Джанибека, и дяди, Бурундука, некогда проживавших там. В Сарайчуке же Касим скончался и был там погребен в усыпальнице (Кадыр Али-бек 1854, с. 163). Произошло это в 1521 г.[138].

Новым государем казахов стал племянник Касима, Тахир б. Адик. Едва он взошел на престол, как все достигнутое и завоеванное его великим дядей стало рушиться. Узнав о смерти могущественного хана, ногаи воспрянули духом. Дети Мусы — Мамай, Саид-Ахмед, Шейх-Мамай, Юсуф и прочие, а также сыновья Алчагира сумели собрать разбросанных по правобережным пастбищам кочевников и вдохновить их на реванш. Началась ногайская «реконкиста». Тахир показал себя абсолютно неспособным к сопротивлению. Пришлое казахское население под ударами ногаев начало быстро откатываться на юго-восток, а сам хан бежал в Моголистан. В начале 1524 г. он уже обретался в тамошнем городе Кочкаре (Кляшторный, Султанов 1992, с. 277; Султанов 1971, с. 6). Мухаммед-Хайдар ясно объясняет откочевку туда Тахира с двумястами тысячами (!) подданных: «В связи с восстанием мангытов узбек-казаки не могли более оставаться в Дешт-и Кипчаке» (Haidar 1895, р. 134–135).

Проживавшая в Мавераннахре вдова казахского султана Адика и — позднее — хана Касима, мачеха Тахира, посоветовала ему отдаться под покровительство могульских ханов, «поскольку… ты потерпел поражение от мангытов и не можешь выставить против них армию. Раньше она насчитывала десять лаков (т. е. один миллион. — В.Т.), а ныне только четыре лака (т. е. четыреста тысяч. — В.Т.), поэтому ты не способен сопротивляться им» (Haidar 1895, р. 228). Тахир последовал ее совету и встретил радушный прием у местного хана Султан-Саида, который женил своего сына на сестре Тахира (Кляшторный, Султанов 1992, с. 277).

Только что приведенные подсчеты ханши Султан-Нигар-ханым показывают, какой колоссальной силы лишился казахский правитель после выступления мангытов. Теперь эта сила поднялась против него. Окончательный разгром Тахира пришелся, очевидно, на 1523 г.: Мухаммед-Хайдар пишет, что хан прибыл к мачехе в середине зимы 930/1523–24 г.[139]. Теперь растерянность и раздробленность охватили уже казахов. Ногаи регулярно врывались в их кочевья и мстили за недавние поражения. В баталиях с ними полегло несколько казахских султанов (Кадыр Али-бек 1854, с. 164), сын Касима Хакк-Назар оказался (в качестве пленника?) в стойбище одного из мирз (Абусеитова 1985, с. 49). Отношения между Ногайской Ордой и остатками Казахского ханства обострились надолго.

После отступления Тахира б. Адика в Семиречье бескрайние пространства восточного Дешта оказались беззащитными перед ногайскими отрядами. Сыновья Мусы быстро восстанавливали свое господство над заволжскими и заяицкими степями. С этих пор из источников на долгое время, почти на столетие, практически исчезают упоминания о племенной знати у ногаев, помимо мангытской. Похоже, в ходе «реконкисты» иноплеменные кипчакские беки, поддерживавшие Касима, были изгнаны, или истреблены, или оттеснены от управления. Мангыты окончательно взяли в свои руки управление ногаями из всех элей (племен) своей возрожденной Орды.

Крымские и астраханские дела. Астраханская катастрофа 1523 г.
Отношения Ногайской Орды с западными соседями в эти годы складывались тяжело. Ближайший сосед — Астраханский юрт — был слишком слаб и малолюден, чтобы противостоять кочевому напору. Однако неправильно было бы видеть в истории Хаджи-Тархана только ногайское влияние (см., например: Очерки 1953, с. 441). В астраханской политике того времени наблюдались как бы три центра, или источника, влияния: Ногайская Орда, Крым и в меньшей степени княжества Северного Кавказа. Международные связи нижневолжского ханства во многом диктовались лавированием между гегемонами, прежде всего Гиреями и ногаями. В первой половине XVI в. последним не раз случалось сажать на трон Хаджи-Тархана угодных им Джучидов. Это порождало в окрестных странах впечатление, будто и сами астраханские государи происходят из ногаев[140].

Стремление властей Мангытского юрта поставить под свой контроль волжские низовья объяснялось не только заинтересованностью в земельных угодьях и промыслах (см.: Очерки 1953, с. 442), но и соперничеством с Крымом за влияние на этот Юрт. Исследователи разрабатывают различные геополитические схемы для объяснения данного соперничества. Одни видят в нем следствие русско-турецкого противостояния, и ногаи при таком раскладе выглядят как противовес Бахчисараю и стоявшей за ним Порте (Очерки 1953, с. 441, 442; Хлебников 1907, с. 6); другие трактуют его как результат постоянного давления ногаев на Крым, демонстративное непризнание ими какой-либо династической субординации, отказ их признавать чью-либо власть над собой (Berindei 1972, р. 340).

Стремление историков нащупать магистральную линию ногайско-крымских и ногайско-астраханских отношений понятно, но вряд ли продуктивно. Политическая ситуация в Восточной Европе XV–XVI вв. неоднократно менялась коренным образом, и каждый раз отношения между Юртами приобретали новые черты. Что же касается общей оценки, то астраханские связи Ногайской Орды колебались от враждебности до союзничества, и всегда с задачей подчинить ханство своему влиянию (но не завоевать!). Отношения же с Крымом, и здесь я согласен с М.Г. Сафаргалиевым (Сафаргалиев 1938, с. 133), в 1510–1540-х годах были в основном враждебные[141].

Выше подробно говорилось о контактах заволжских биев и мирз с Менгли-Гиреем и Мухаммед-Гиреем I. Вкратце напомним и сведем воедино сведения по этому вопросу. Уничтожение Менгли-Гиреем Большой Орды в 1502 г. сразу резко подняло его политический вес. Бий Ямгурчи пресек попытки мирз не то что помочь Ахматовичам, но даже приютить их. При этом он мотивировал свои жесткие действия именно высочайшим статусом крымского правителя: «Из старины наш прямой государь Менли-Гирей царь стоит; а брат наш Муса князь с ним в шерти и в правде был, и мы того деля сь его недруги с Ахматовыми детьми не билися». Братья и племянники бия, которым адресована была эта тирада, соглашались: «Государь наш Менли Гирей царь стоит; а недруга его Шиг-Ахметя да Хозяка отшлем (от себя)». Для подтверждения своей преданности Ямгурчи обещал даже послать войско во главе с сыном Алачем охранять крымские рубежи от ордынцев со стороны Волги. Весной или в начале лета 1503 г. он заключил с Менгли-Гиреем шертный договор по стандартной формуле быть Другу хана другом, а недругу — недругом. До конца жизни бий клялся не допустить объединения ногаев с Ахматовичами; к тому же от этого его постоянно предостерегал и Иван III (ПДК, т. 1, с. 456, 457, 474, 503).

Как только умер Ямгурчи, ногайско-крымские отношения стали резко ухудшаться. Наследники Мусы не желали более признавать Менгли-Гирея старшим государем и разорвали шарт-наме. Вскоре ногаи повсеместно стали восприниматься как противники крымцев. Уже в августе 1504 г. в «памяти» послу в Бахчисарай И.И. Ощерину содержалось задание сообщить хану о приезде в Ногайскую Орду миссии от великого князя литовского Александра Казимировича с характерной оговоркой: «Ино ведь то, господине, знатно, чего для он послал, ведь ему с ними (ногаями. — В.Т.) нет никоторого дела, опричь того, что на вас (крымцев. — В.Т.) их наводити». (ПДК, т. 1, с. 533). Но мирзы и без литовских подсказок и подарков начинали планировать удары по Крыму, тем более что Менгли-Гирей параллельно вел переговоры о союзе и с Москвой, и с Вильно, пытаясь убедить их в своей верности будущим коалиционным обязательствам.

Когда в 1507 г. началась очередная русско-литовская война, Крыму пришлось выбирать. Войско во главе с самим ханом, по договоренности с польско-литовским королем Сигизмундом I, двинулось было к российским рубежам… но не дошло. Узнав об уходе основных вооруженных сил Крымского юрта на север, ногаи впервые решились вторгнуться в его пределы. У Менгли-Гирея появилась уважительная причина не ввязываться в войну между «неверными». Он повелел калге Мухаммед-Гирею повернуть рать на ногаев, но по пути тот «з коня летел и рознемогся». После единственной стычки с противником наследник привел отряды домой (АЗР, т. 2, с. 48; ПДПЛ, т. 1, с. 521; Pułaski 1881, р. 324). Историки справедливо видят в этой вылазке мангытской конницы плод усилий московской дипломатии, и прежде всего щедрых подарков, выданных авансом за будущий набег на Крым (Хорошкевич 1980, с. 120; Pułaski 1881, р. 118).

Заволжские мирзы и батыры получили отпор, не понеся, видимо, больших потерь. Через два года они задумали новый большой поход. Предводительствовали в нем Агиш б. Ямгурчи и Саид-Ахмед б. Муса, в союзники взяли астраханского хана Абд ал-Керима б. Махмуда. Двухсотпятидесятитысячная[142] кавалерия Мухаммед-Гирея наголову разгромила их на восточных границах Юрта. То же повторилось и в следующем году. В 1511 г. ногаи внезапно подошли к Перекопу, полонили много женщин и детей и спешно отошли назад. Войско ханства находилось в ту пору в Валахии (Pułaski 1881, р. 167). Возможно, об этих событиях рассказывает Саид-Мухаммед Риза: во время крымского нашествия (1509 г.?) мирза Саид-Ахмед отступил к Волге, спасая свою семью. Объединившись там с «Мумай беем» (Мамаем б. Мусой), он напал на крымцев и разбил их (Риза 1832, с. 87; Précis 1833, р. 354). В 1515 г. крымская армия ходила на восток, однако ногайские улусы заранее перебрались на левый берег Волги, недоступный для крымцев (Веселовский 1889, с. 184; ПДК, т. 2, с. 150, 151, 230; Сыроечковский 1940, с. 6; Pułaski 1881, р. 434–436). Да у ногаев уже и не было сил сопротивляться, не говоря уж о планах прорыва к Перекопу. В то время в их Орде в полную силу разгорелась Смута.

Распри середины 1510-х годов заставили сыновей Мусы на время забыть о неприязни к Гиреям. Вожди противоборствующих лагерей старались привлечь каждый на свою сторону таврического владыку как самого могущественного правителя на послезолотоордынском пространстве. И тот и другой клялись в своей преданности новому хану, Мухаммед-Гирею I. Как говорится в его грамоте, Алчагир с двенадцатью мирзами «в ноги пал и холопом ся назвал, и, бив нам челом, слугами ся учинили». Шейх-Мухаммед заверял хана: «Яз волному человеку (т. е. хану. — В.Т.) холоп тебе, а государь мне ты… а и старейшей наш брат (Алчагир. — В.Т.), и мы все — твои холопи, и люди, и улусы наши твои жь» (ПДК, т. 2, с. 297). Довольный Мухаммед-Гирей заявил, что отныне помимо знати Крымского юрта, «Ординского юрта (т. е. бывшей Большой Орды. — В.Т.) да и Нагайского уланы и князи, и мурзы, и добрые люди мои холопи и слуги» (ПДК, т. 2, с. 298). Тем не менее, как нам известно, Шейх-Мухаммед не предпринял реальных шагов для сближения с Крымом и подтверждения своего «холопства», а, напротив, сблизился с астраханским ханом Джанибеком. Алчагир же, узнав о тайной ссылке брата-врага с Мухаммед-Гиреем, в страхе бежал из Крыма. После этого из Бахчисарая внимательно наблюдали за делами на Волге и за Волгой, но ногаи, занятые междоусобицами, не давали повода для опасения. А в 1519 г. они хлынули на запад, спасаясь от казахов.

Итогом ногайско-крымских отношений был явный военный перевес Гиреев. По словам ширинского бека Девлет-Бахты (1515 г.), Менгли-Гирей «ординской базар взял (в 1502 г. — В.Т.), а нагаи трожды имал» (ПДК, т. 2, с. 173). А так как войска хана возглавлял его сын и калга Мухаммед-Гирей, то и последний относил на свой счет троекратное одоление степняков: «Слава Богу, яз… трижды натай имал» (ПДК, т. 2, с. 520). Из предыдущего изложения ясно, что имелись в виду большие походы 1507, 1509 и 1510 гг. (в 1515 г. ногаи заблаговременно ушли за Волгу, и столкновения не произошло).

Оказавшись на правобережье под защитой Мухаммед-Гирея, мирзы были вынуждены демонстрировать ему максимальную лояльность. Одним из показателей этой лояльности стало участие ногаев в большом крымском нашествии на Русь летом 1521 г.: они перечисляются летописцами в составе «безбожного воиньства» наряду с литовцами и «черкасами»» (Вологодско-Пермская 1959, с. 311; Патриаршая 1904, с. 37). Видимо, присутствие массы беженцев из Мангытского юрта послужило одним из стимулов этой немыслимой дотоле для крымцев авантюры. Во-первых, ногайская конница многократно увеличивала силы ханства и придавала большую уверенность в успехе кампании; во-вторых, скопище бездомных, голодных, озлобленных и буйных ногаев, которых казахи лишили земель и скота, требовалось увлечь на любое внешнее предприятие, чтобы они в конце концов не обратили оружие и ярость против подданных Мухаммед-Гирея.

После победоносного возвращения из похода хан намеревался вскоре повторить его. И здесь вновь вмешался ногайский фактор, но с неожиданной стороны. Умер грозный Касим. Казахское ханство осталось без признанного лидера, и ногаи потянулись на родину, за Волгу. Расстроенная система власти Ногайской Орды начала быстро восстанавливаться. Место покойных Алчагира и Шейх-Мухаммеда во главе ее заняли Мамай б. Муса и Агиш б. Ямгурчи. Новые правители возрождающейся державы искали случай избавиться от тягостного сюзеренитета и покровительства Бахчисарая, от шертных договоров, заключенных их предшественниками с Гиреями. Такой случай представился в 1523 г.

В конце 1522 г. большое войско Мухаммед-Гирея I без боя вошло в Астрахань. Ногаи еще числились среди его союзников (а сам он, возможно, считал их уже своими подданными). Местный хан Хусейн б. Джанибек бежал, на его место был посажен крымский калга Баха-дур-Гирей б. Мухаммед-Гирей. Через некоторое время в Хаджи-Тархане разгорелся жестокий конфликт, ногаи обратили клинки против крымцев, убили хана и калгу. Эти драматические события отражены во многих источниках и неоднократно анализировались в литературе. Разные факторы назывались в качестве причин астраханской катастрофы. Попытаемся выделить наиболее существенные.

1. Агрессивная политика Мухаммед-Гирея I. Самое подробное повествование о ногайско-крымском конфликте принадлежит С. Герберштейну. Из его изложения следует, что крымский хан, проведав об обострении противоречий между Россией и Литвой, возомнил себя сильнейшим государем, и его охватило «страстное желание расширить свою державу». Он взял в союзники «ногайского князя Мамая», вместе с которым занял Хаджи-Тархан. Другой «ногайский князь», Агиш, двоюродный брат Мамая, стал упрекать того за опрометчивую помощь завоевателю, «ибо при его безумном нраве, может статься, он повернет оружие против него и брата, сгонит их с царства и либо убьет, либо обратит в рабство». Братья решили расправиться с ханом, пока он пребывал в упоении от легкой победы. Агиш начал подтягивать к городу заранее собранные отряды, а Мамай тем временем убедил Гирея переселиться самому и вывести воинов из крепости в степные стойбища — «чтобы они не развратились из-за отсутствия (войсковой) дисциплины». Как только крымская армия разместилась в степи, Мамай с Агишем напали на нее и рассеяли. Тут же зарубили и хана с калгой (Герберштейн 1988, с. 183, 184).

Абсолютно аналогичная трактовка изначальных причин данной коллизии приводится в некоторых русских летописях и близких к ним источниках. Астраханский поход был начат оттого, дескать, что «Магмед Гирей… згореся яростью на свою погибель… Азтарахань одоле и возгордеся зело» (Хронограф 1911, с. 519; см. также: Вологодско-Пермская 1959, с. 311, 312; Летописец 1853, с. 263). Герберштейн пользовался сведениями в первую очередь, конечно, от русских информаторов, которые в полной мере выражали свою ненависть к недавнему разорителю Руси. Но, и учитывая такую пристрастность, мы все равно не можем отрицать наличие захватнических планов у Мухаммед-Гирея — во-первых, из-за реального факта захвата Хаджи-Тархана; во-вторых, потому, что они просматриваются и в восточных материалах. По Саид-Мухаммеду Ризе, хан вознамерился подчинить всех татар, живших на Волге, а также ногаев. Его дети Баба-Гирей и Гази-Гирей после астраханского триумфа вели себя так разнузданно, что это было невыносимо для местного населения. Отец обещал наказать распоясавшихся отпрысков. Те обиделись на него и уехали домой в Крым. В это-то время на растерянного Мухаммед-Гирея и напали ногаи Мамай с Агишем (в тексте источника последний ошибочно назван Шихимом) (Риза 1832, с. 87; Précis 1833, р. 36).

2. Антикрымский настрой ногаев. Из «Записок» Герберштейна явствует, что Агиш уговорил Мамая выступить против хана на всякий случай, во избежание будущих неприятностей от крымцев. Вслед за имперским дипломатом ту же версию повторили А.А. Зимин и Г.И. Перетяткович, причем А.А. Зимин почему-то считал, что Мухаммед-Гирей обещал Агишу астраханский трон (Зимин 1972, с. 251; Перетяткович 1877, с. 161). Если какое-то совещание ногайских аристократов и состоялось, то все же главным инициатором истребления крымцев представляется Мамай. Некоторые русские источники укатывают на интересную деталь: «А тот князь Мамай у того же царя (Мухаммед-Гирея. — В.Т.) служил, убил государя своего, а родом князь нагаискыи»; «и там воссташа на него («царя». — В.Т.) его же князи ногайские Мамай с племянники… и убиша его и с детьми» (Владимирский 1965, с. 146; Летописец 1853, с. 264). Агиш же «с нагаискою силою» «поспел» к брату только потом, уже после убийства хана (Владимирский 1965, с. 146).

Надо сказать, что ногаи не могли восприниматься Мухаммед-Гиреем только как внешняя сила, лишь как тактические союзники. Ведь совсем недавно они искали у него убежища от казахов; вместе с ногаями хан ходил на Москву; вождь Орды Алчагир закончил свою жизнь в Бахчисарае (во всяком случае, последние достоверные сведения об этом бие касаются его пребывания там). Поэтому неудивительно, что влиятельный и отважный Мамай пользовался расположением властителя Крыма. Окруженный степными воинами, тот вполне мог рассчитывать на формирование из них своеобразной преторианской гвардии, в противовес ополчениям четырех татарских элей, плотно окружавших престол. «Степенная книга» ясно говорит об этом: «Сам же (Мухаммед-Гирей. — В.Т.) кримьских татар не любити начат, но паче начат любити ногайских татар, их же бяше множество у него, и близь себя держаше их и яко доброхоты себе вменяя их» (Книга 1913, с. 603). И сами крымцы позднее оценивали гибель хана под Астраханью как результат вероломного мятежа облагодетельствованных им ногаев: «У царя… которые у него хлеб соль ели, да те на него лихо смыслили» (КК, д. 6, л. 8). В интерпретации крымского посла в Москве (30 августа 1523 г.) дело обстояло так, что хан с калгой «пошли Юрта своего достовать Асторокани. Да шод и взял был Асторокань, а царя азтороканского розгонил. И люди его (Мухаммед-Гирея. — В.Т.), которых он кормил и жаловал, учинили над ним лихое дело — его и сына его Багатыря убили и рать их побили» (КК, д. 6, л. 8, 10 об.).

Таким образом, исходя из подобной интерпретации, астраханская катастрофа предстает как мятеж возглавляемых Мамаем ногаев, решивших во время астраханской кампании прервать свою крымскую «службу» и обрести былую независимость (независимую от Крыма часть ногаев в тех обстоятельствах представлял Агиш).

Кроме того, существует эпическая трактовка. Ногайский дастан «Урак и Мамай» рассказывает, что, покорив Поволжье, Мамай не удовлетворился этим и задумал завоевать Крым. Он пригласил к себе тамошнего государя Пельван-султана, которого при встрече убил племянник Мамая, Урак, вопреки воле хозяина. Крым был ногаями покорен, и Мамай возвратился с богатой добычей, оставив на полуострове своего наместника (Ананьев 1900, с. 18, 19; Ананьев 1909а, с. 14).

Как обычно, в фольклорном сюжете есть несоответствия историческим реалиям (к примеру, Пельван-султана не существовало вообще, но это имя может быть переосмыслением личности и переводом имени калги Бахадур-Гирея — «Богатырь-салтана» русских источников). Тем не менее не следует отбрасывать сохранение в народной памяти агрессивных замыслов Мамая в отношении Крыма. Получается, что ногаи стремились не просто к самостоятельности, но и к внешней экспансии, каковая, кстати, в то время успешно осуществлялась ими на востоке в ходе антиказахской «реконкисты». Однако если опираться на русские летописи, более приближенные по времени к событиям 1523 г., то следовало бы ожидать от ногаев, что они будут стремиться вырваться из-под крымского сюзеренитета и переселиться из Юрта Гиреев на родину, т. е. на самом деле перед ними стояла противоположная задача — миграция с запада на восток. Опираясь на информацию Ризы, В.Д. Смирнов решил, что раз Мухаммед-Гирей планировал переселить в Крым всех жителей Поволжья, то ногаи расправились с ханом, чтобы не допустить этого (Смирнов В. 1887, с. 392).

Неизбежно возникает вопрос: каким образом были связаны восставшие ногаи со своими соплеменниками-мангытами Крымского и Астраханского юртов? Относительно крымских мангытов есть одна оговорка, встреченная нами в донесении посла И. Колычева (август 1523 г.): «Магмед Кирея царя и Богатыря царевича его ж мангыты и нагаи убили» (КК, д. 6, л. 3). Как видим, «его мангыты» и ногаи различаются автором, и мы можем догадываться (но не более), что какая-то солидарность между ними существовала.

Что касается мангытов Хаджи-Тархана, то в отдельных источниках гибель хана подается так: «И согласившеся во Астракани сущии нагаи, убиша царя и сына его проклятого» (Летописец 1853, с. 263; см. также: Вологодско-Пермская 1959, с. 312; Патриаршая 1904, с. 43). Жившие («сущие») в Астрахани ногаи — это, разумеется, не те, что явились с Мухаммед-Гиреем и Мамаем из Крыма; и не те, которых Агиш собрал по южнорусским степям; и не те, которые во главе с Саид-Ахмедом преследовали разбегавшихся казахов далеко на востоке. Речь идет скорее всего об их местных единоплеменниках. Некоторые крымские документы тоже приписывают расправу над ханом и калгой именно мангытам Хаджи-Тархана (Inalcik 1948, р. 357). А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже считают главой астраханского мангытского клана Тениш (Темеш) — мирзу — по некоторым данным, участника убийства Мухаммед-Гирея (Bennigsen, Lemercier-Quelquejay 1972, р. 334). Мне не встречались указания на столь высокий статус Тениша б. Джанкуввата б. Дин-Суфи б. Мансура б. Эдиге. Но когда в 1524 г. он прибыл в Крым, татарская аристократия встретила его враждебно и требовала покарать — именно за гибель хана (Сыроечковский 1940, с. 58; Inalcik 1980а, р. 456). Значит, он действительно был причастен к астраханской катастрофе, а поскольку никаких Родственных связей с заволжскими ногаями не имел, то должен быть отнесен к группе астраханских мангытов, и предположение А. Беннигсена и Ш. Лемерсье-Келькеже выглядит весьма правдоподобным[143].

3. Внешние воздействия. Какую-то роль в стравливании ногаев с крымцами сыграли переселенцы из Большой Орды, обосновавшиеся в Хаджи-Тархане. В летописи они названы «старыми ординцами», которые действовали заодно с Мамаем (Летописец 1853, с. 264). Возглавлял их султан Шейх-Хайдар б. Шейх-Ахмед (КК, д. 6, л. 3). Но едва ли численность выходцев из Тахт эли была достаточно велика, чтобы оказать существенное влияние на исход столкновения с Мухаммед-Гиреем и тем более последующей войны. К тому же большинство их было истреблено Саид-Ахмедом в 1519 г. (см. выше). Гораздо сильнее историков занимает вопрос об интересах великих держав той эпохи в разбираемых событиях[144]. Однако в распоряжении исследователей нет никаких источников, позволяющих доказать вмешательство России или Османской империи в тогдашние конфликты между Юртами. «Хотя до нас не дошли документы о русско-ногайских отношениях этого времени (1520-е годы. — В.Т.), — писал А.Б. Кузнецов, — можно высказать предположение о том, что дипломаты Василия III активно разжигали ногайско-крымские противоречия, доводя их до решительных столкновений между враждебными группировками. Особенно серьезным их успехом было то, что сумели вызвать непримиримую вражду в отношениях ногайского князя Агиша и Мухаммед-Гирея, добившись вооруженного столкновения между ними, которое закончилось разгромом крымцев и гибелью Мухаммед-Гирея и Богатыря» (Кузнецов 1986, с. 54). Нетрудно убедиться, что ни Герберштейн, ни русские летописи не дают ни малейших оснований подозревать в причастности «дипломатов Василия III» к кризису 1523 г. Любопытно, что чуть ниже А.Б. Кузнецов опровергает точно такой же домысел И.Б. Грекова о якобы согласии и санкции турецкого султана ногаям на разгром крымцев — на том основании, что мнение И.Б. Грекова не подкреплено фактами (Кузнецов 1986, с. 55).

Турецкие владения (Азов) были территориально ближе к Ногайской Орде, чем Россия; Турция осуществляла верховный сюзеренитет над Крымом и являлась к тому же мусульманской державой. Эти обстоятельства позволяют искать османский фактор в ногайско-крымской вражде с большей уверенностью, чем российский. Но документальная информация о связях Ногайской Орды с Портой чрезвычайно лаконична. Видимо, первое свидетельство их — попытка султана сколотить коалицию против Ахматовичей, когда он направил свои войска на помощь Менгли-Гирею «и к ногаем послал, велел им Орду воевати» (Патриаршая 1901, с. 217).

Вообще Ногайская Орда находилась на дальней периферии османских геополитических интересов. В Стамбуле о ней вспоминали лишь по поводу борьбы с Большой Ордой и попыток ее возрождения; в частности, стремились не допустить отъезда к ногаям Ахматовичей, проживавших в Литве (Малиновский 1863, с. 240). В самом деле, трудно согласиться с придуманной И.Б. Грековым схемой всеохватного турецкого присутствия, повсеместного проникновения турецкой агентуры для создания опоры «на соседние с Крымом орды (сначала Большую Орду, потом Астраханское ханство и, наконец, Больших и Малых Ногаев)», для «распространения своей власти не только на Крым, но и на Поволжье» (Греков 1963, с. 234; Османская 1984, с. 158). Очень спорной и недоказуемой выглядит идея этого автора о санкционировании Портой ногайского выступления в Астрахани (Османская 1984, с. 158). Как показало изучение документации султанского внешнеполитического ведомства, до середины XVI в. османы почти не замечали ногаев, а северная политика империи если и имела какую-то местную опору, то лишь в лице Крымского юрта (см.: Bennigsen, Lemercier-Quelquejay 1976, р. 213–218; Inalcik 1980а, р. 465).

Теперь вернемся к изложению событий той драматической весны 1523 г. Из всех источников, пожалуй, лишь одна Вологодско-Пермская летопись приводит численность войск, противостоявших в астраханской катастрофе: «сто тысяч и тритцать тысяч от дву тысяч нагаи побежден быть окааныи и гордый мучитель» (Вологодско-Пермская 1959, с. 312). За неимением других сведений нам придется (как и А. Зимину — Зимин 1972, с. 251) принять эту цифру, хотя в столь Убедительную победу Мамая и Агиша при шестидесятипятикратном превосходстве крымцев верится с трудом.

А победа действительно оказалась блестящей. Когда пришли вести о занятии ханом Астрахани, в Бахчисарае ликовали. Волжское ханство, где окопались недобитые Ахматовичи, бескровно перешло в руки Гиреев. Ликование сменилось недоумением, а затем паникой и ужасом, когда донеслись первые слухи о ногайском мятеже. 15 марта в Крым примчались царевичи Баба-Гирей и Гази-Гирей с полусотней воинов свиты[145]. Они поведали соотечественникам о гибели хана и калги и о том, что ногаи идут на Крым. Тем временем крымская армия в беспорядке отступала от Волги на запад. Те воины, что уцелели от сабель и стрел конницы Мамая и Агиша, тонули при переправе через Дон. Гонцы-казаки, состоявшие в русском посольстве в Стамбул, оказались в ту пору поблизости и своими глазами видели, как «крымские татарове… бегли от нагаиских мырз и за Дон возились, и… на Дону топли» (Дунаев 1916, с. 56). Кочевые улусы Юрта спешно втягивались на Таврический полуостров, под защиту Перекопских укреплений. Старшая ханша-вдова с детьми заперлась в Старо-Крымской крепости (КК, д. 6, л. 2 об., 3).

Бекам Мемешу и Девлет-Бахты удалось собрать в степи двенадцать тысяч воинов рассеянной армии. Отчаянно сражаясь, отбив атаку мирзы Хаджи-Мухаммеда б. Мусы (которого ранили), они пытались заслонить собой Перекоп. Но опоздали. Пока они бились в чистом поле, через неохраняемые валы (стража в страхе разбежалась) основные силы вражеской конницы ворвались во внутренние владения ханства[146]. Одна часть ногаев и астраханских мангытов устремилась к Старому Крыму, другая — к Кырк-Еру. Захватить крепости они не сумели, но «что было улусов и стад в Крыму… лошадиных и всякой животины, то все выимли… Из гор и из лесов волочили жены и дети, и живот весь выгонили». Тем временем к Перекопу с севера подошли остатки ханского воинства, собранные Мемешем и Девлет-Бахты. Из-за крепостных укреплений на них обрушился союзник Мамая, ордынский царевич Шейх-Хайдар. Битва длилась три дня. Оба бека пали в бою, их отряды подверглись истреблению. Там же нападавшие убили одного и захватили в плен двоих сыновей Мухаммед-Гирея I (Дунаев 1916, с. 57; КК, д. 6, л. 3–5). Мамай, Агиш и Шейх-Хайдар опустошали Крым целый месяц. В апреле 1523 г. с огромным полоном и стадами они двинулись назад. Очередное русское посольство наблюдало массовое скопление победителей, захваченного скота и пленных крымцев на обоих берегах Дона (Дунаев 1916, с. 56).

Так ногаи расквитались с Крымом за походы Менгли-Гирея и Мухаммед-Гирея 1507–1515 гг. В определенном смысле (и, может быть, такова была «идеологическая» подоплека вторжения Мамая) они возвращали себе тех соплеменников и то имущество, что в огромном количестве были захвачены у них крымской армией в 1509 г. и перемещены во владения Гиреев (см. выше).

Крымская знать, понемногу приходя в себя, смогла заняться пустующим троном. Сперва на него был возведен Гази-Гирей, а Баба-Гирей назначен калгой. Затем беки главных татарских родов спохватились, что все церемонии были проведены без султанского фирмана, и послали в Стамбул запрос о кандидатуре нового государя (Смирнов В. 1887, с. 392, 393). Османский падишах пожелал видеть правителем в Бахчисарае Саадет-Гирея б. Менгли-Гирея, который тут же и был посажен беками на трон.

Первой задачей его было обезопасить Юрт от повторных ногайских нашествий. Он мобилизовал остатки ополчения и рассредоточил в караулах по степи: «Зиму всю стерегли крымцы… розставясь по дорогам, переменяясь по месяцам. А людем царь не велел разъезжаться» (Дунаев 1916, с. 61). Одновременно началось большое фортификационное строительство на Перекопе — татары возводили новые башни. Тем более что вскоре «ко царю весть пришла: мангиты (астраханские. — В.Т.) и нагаи с Агишем содиначились, а Саидет Кирею царю противу их стояти некем» (всей рати у него не набиралось и пятнадцати тысяч) (КК, д. 6, л. 5). Чувствуя себя беззащитным перед агрессивными кочевыми соседями, хан полагался на солидарность или покровительство иноземных монархов. Василию III он направил предложение о дружбе, «чтобы… с тобою меж себя недругов своих ногаев отгнати» (КК, д. 6, л. 13 об.).

Но главные надежды Саадет-Гирей возлагал на султана. Тот разрешил ему взыскать с врагов «кровь своего брата», для чего направил в Крым двадцать тысяч турецких воинов и пятьсот пищалей (Смирнов Н. 1958, с. 23). Из этих подкреплений Саадет-Гирей ничего не дал в Казань, несмотря на настойчивые просьбы тамошнего хана Сахиб-Гирея, готовившегося к войне с Россией (Малиновский 1863, с. 240). Турецкий наместник Азова тоже сообщал в Москву, что хан, «кровь взыскивая брата своего… надеятца на силу на отманског(о), и на то грозу пущают». Но при этом добавлял: «А нагаиские мурзы… на те грозы и не смотрят» (Дунаев 1916, с. 57). Из отписок русских послов в Литве известно, что король направил посольство к ногаям, «а У короля два посла ногайские о царе о Ших-Охмате» (ПДПЛ, т. 1, с. 691). Султан послал распоряжение валашскому воеводе, чтобы тот воспрепятствовал возвращению поляками пленного большеордынскoго хана Шейх-Ахмеда в Ногайскую Орду (Малиновский 1863, с. 240).

Астраханский хан Хусейн б. Джанибек, бежавший в конце 1522 г. от наступавшего Мухаммед-Гирея I, едва дождался ухода ногаев и снова занял трон. Саадет-Гирей тут же снесся с ним, прося по возможности не пропускать ногаев через Дон (Дунаев 1916, с. 57, 58).

Помимо естественного страха перед злейшими врагами и военных приготовлений в грамотах, исходивших из бахчисарайской канцелярии, проскальзывает и другая политическая линия. «Салтан Сюлеимен шаг — таков у меня брат есть, — перечисляет хан в письме к Василию III.— Также нам азтороканскои Узсейн царь — то мне брат же. И в Казани Саип Гиреи царь, и то мне родной брат. И с ыную сторону казатцкои царь — то мне брат же. А Агыш князь мои слуга. А сю сторону черкасы и Тюмень мои ж, а король — холоп мои, а волохи — то мои путники и стадники» (КК, д. 6, л. 8 об.–9). Часть этого списка — несомненное бахвальство. Но присутствие в нем ногаев не совсем безосновательно. Хотя и писал Саадет-Гирей: «На своего недруга на нагаев борзо хочю идти» (КК, д. 6, л. 8 об.), но ниже оговаривался об Агише как своем слуге. Дело в том, что в Ногайской Орде начинался очередной раскол. Ее правители на османские «грозы» не смотрели не только из-за уверенности в своих силах, но и потому, что были отвлечены внутренними делами. Недавние соратники Мамай и Агиш начали распрю друг с другом.

Мамай и Агиш
Какими бы бурными ни казались внутренние раздоры, именно в те годы держава ногаев начала приобретать авторитет и могущество, поставившие ее в один ряд с сильнейшими татарскими Юртами. Уже в 1525 г. Павел Иовий отметил, что ногаи «имеют ныне наивысшее значение по своему богатству и воинской славе» (Иовий 1908, с. 258). Период 1520-х — начала 1530-х годов опущен в перечнях биев, уже цитированных нами выше. Кадыр Али-бек отмечает, что «после Хасан-бека был Шидак-бек, сын Мусы-бека» (Кадыр Алибек 1854, с. 155). Шейх-Мамай в грамоте 1548 г. называет своими предшественниками Ваккаса, Мусу, Шейх-Мухаммеда и Саид-Ахмеда (Шейдяка) (Посольские 1995, с. 245). Последний «вокняжился» в начале 1530-х годов (см. главу 5 нашей книги), следовательно, события полутора предыдущих десятилетий, когда происходила первая Смута, фактически игнорировались ногайской аристократией. М.Г. Сафаргалиев усмотрел основное содержание той эпохи ногайской истории в восстании Мамая и прочих мирз против Агиша, который стал бием после смерти Шейх-Мухаммеда не по старшинству — значит, не по праву (Сафаргалиев 1938, с. 83). Но в русских посольских канцеляриях период 7031–7042 (1522/23–1532/33) гг. обозначали как время «при великом князе Василии Ивановиче, как был на Нагайскай Орде во княжое место Мамай мурза» (Описи 1960, с. 106). Стало быть, бий Агиш не учитывался вовсе. В сохранившихся Ногайских делах данный период также не отражен.

В отличие от официальных документов фольклорные произведения политически более нейтральны (хотя гораздо менее информативны) и поэтому запечатлели всех ярких деятелей, независимо от их принадлежности к противоборствующим лагерям. Башкирская легенда среди сорока ногайских батыров последовательно называет вслед за Эдиге (Идукаем), Нур ад-Дином (Мурадымом), Мусой и Ямгурчи (Ямгырсы) еще и Мамай-хана с Агиш-батыром. «Так и шло от поколения к поколению», — говорит сказитель (Башкирское 1987, с. 187), показывая тем самым, что речь идет об эстафете верховенства у ногаев. Таким образом, Мамай и Агиш оказываются все-таки «встроенными» в преемственный ряд биев (несмотря на различие в их эпических титулах: хан и батыр).

Мамаю посвящен целый дастан в ногайском цикле о сорока богатырях. Дастан рассказывает, что после пресечения рода Чингисхана именно к этому мирзе перешло управление Поволжьем: Мамай, дескать, покорил волжские народы и Крым (Ананьев 1900, с. 18; Ананьев 1909а, с. 13). Татарское шеджере тоже относит его к числу ногайских «ханов», утверждая при этом, будто он завоевал «множество русских крепостей и обложил налогом» (Ахметзянов М. 1991а, с. 84). По эпической версии, Мамай родился рано утром, когда загорелась заря, и потому «он был человек светлого ума и добродетельный» (Ананьев 1909а, с. 13)[147]. О данном правителе у народа осталась довольно благожелательная память, хотя его и не идеализировали, не уравнивали с героями-богатырями. Эпический Мамай покровительствует слабым, правит разумно, враги при нем не решаются нападать на ногаев (Сикалиев 1994, с. 71).

Первое время после астраханской катастрофы и разорения Крымского юрта Мамай стремился удержать плоды победы. Крым с новым ханом и османской поддержкой были ему теперь не по зубам. Но можно было попытаться возобновить господство над Хаджи-Тарханом, где вновь сидел изгнанный когда-то Мухаммед-Гиреем I хан Хусейн. В самом конце 1523 г.[148] Мамай осадил город и стоял под его стенами неделю. Взять столицу Юрта не удалось. Астраханцы предпринимали отважные вылазки, вместе с ними выходил на бой крымский царевич Чобан-Гирей б. Мухаммед-Гирей, покинувший родину из нежелания подчиняться хану Саадет-Гирею (Смирнов И. 1948, с. 51).

Но главным препятствием для нападавших стали распри среди ногайской знати. Брат Мамая, Хаджи-Мухаммед, вообще отказался идти в этот поход, так как был «с Мамаем в розни», как и Агиш; другой брат, Юсуф, участвовал в осаде, но действовал отдельно, «оприченным полком» — его Чобан-Гирей и разбил в одиночку. Не добившись успеха, Мамай отступил на левый берег Волги, а затем ушел кочевать на Терек, «на старое ногайское кочевище» (Дунаев 1916, с. 62). Уже в тот период в нем видели предводителя Орды. Тем не менее рискованно было бы утверждать, будто он обладал бийским рангом. Мы убеждаемся, что даже не все ближайшие родичи Мамая соглашались подчиняться ему. Вероятно, максимум, на что мог рассчитывать мирза, — это должность «правителя улуса». Не случайно в цитированной описи царского архива сказано, что Мамай не являлся «князем», а лишь находился «во княжое место», т. е. на месте бия, не будучи таковым.

Что же касается Агиша, то за ним бийский пост кажется закрепленным более основательно. В ногайско-русской переписке 1560–1570-х годов его потомки неукоснительно именуются «Агишевыми княжими детьми» (см., например: БГК, д. 137, л. 357; НКС, д. 5, л. 219; д. 7, л. 38). Османский правитель Азова в письме к Василию III от 24 июня 1524 г. титулует его Агыш-бием (Дунаев 1916, с. 58). Да и хан Саадет-Гирей, как мы видели, считал своим слугой «Агыша князя».

Агиш не желал делить власть с Мамаем и решил обрести поддержку против него на стороне. Менее чем через год после астраханских событий государь Хаджи-Тархана Хусейн известил Саадет-Гирея, что Агыш-бий готов сразиться с Мамаем вместе с его, Хусейна, армией (Дунаев 1916, с. 58). Следовательно, с Астраханским юртом Агиш заключил мир. Примирительные шаги он предпринял и в отношении Крыма. Вскоре после ухода Мамая и прочих мирз с полуострова с полоном и добычей, сразу после воцарения Саадет-Гирея, Агиш прислал к новому хану гонца (КК, д. 6, л. 13 об.). Предмет переговоров неизвестен, но о них сообщено в грамоте крымского бека Абд ар-Рахмана вслед за предложением Василию III заключить антиногайский союз с Крымом. Поэтому можно полагать, что Агиш интриговал против Мамая и его сторонников и крымско-русская коалиция планировалась для удара по улусам именно Мамая, а не всех ногаев. В августе 1524 г. астраханский Хусейн убеждал Саадет-Гирея, чтобы тот выступил на Мамая, а поддержат его в этом войска Хаджи-Тархана и Агиш — он «пойдет с нами на Мамая и на его братью заодин», причем к войне «Агиш бий готов… со своими людми» (Дунаев 1916, с. 58). Тогда же Саадет-Гирей просил Агиша не пропускать враждебных ему мирз через Волгу (Дунаев 1916, с. 57), что находилось в общем ряду оборонительных мероприятий Бахчисарая.

Еще одним способом упрочить свою власть была попытка Агиша вызволить из литовского заточения последнего сюзерена Большой Орды — Шейх-Ахмеда. За спиной Саадет-Гирея Агиш договаривался с польским королем о совместном ударе по Крыму, «чтоб… нашего недруга да твоего, Крымской Орды, меж нас не было» (Дунаев 1916, с 70). При этом указывалось, что со стороны ногаев войну поведет освобожденный королем ордынский «царь». Польское правительство поддалось на уговоры и выдало Агишу Шейх-Ахмеда. Вероятно, в данном случае действовала уже обычная к тому времени для ногайской истории схема: бий стремился заполучить послушного монарха, вытребовать у того беклербекство и тем самым обессмыслить все притязания со стороны родичей.

Ногайско-польский союз не состоялся. Хотя весной 1524 г. королевские отряды разорили Очаков и вторглись в крымские пределы (Смирнов И. 1948, с. 50), Агишу было уже не до интриг против Гиреев (как и последние были вынуждены оставить активную дипломатию из-за очередного внутреннего кризиса — см.: Смирнов И. 1948, с. 49). Астраханский хан Хусейн постарался подключить к объединению против Мамая казанского хана Сахиб-Гирея. Но тот не разделял политических пристрастий астраханцев; к тому же вскоре он уступил трон своему племяннику Сафа-Гирею и направился якобы в Мекку, а на самом деле в Стамбул добывать себе престол Бахчисарая (Худяков 1991, с. 88, 89). По пути Сахиб-Гирей «нашибся на Агыш бия… и того потерял (разбил)» (Дунаев 1916, с. 58). Может быть, в этом сражении бий погиб, потому что позднее он уже не упоминается среди действующих лиц первой Смуты[149].

Вновь место избранного главы Ногайской Орды пустовало. Далеко не все мирзы согласились бы видеть на нем Мамая б. Мусу. Претенденты находились и среди его братьев. Есть сведения об активности Хаджи-Мухаммеда (Кошума). Он участвовал в разгроме Мухаммед-Гирея I, но пребывал «с Мамаем в розни» уже весной 1524 г. (Дунаев 1916, с. 62). Может быть, разрыв между ними объяснялся как раз нигде не упомянутой гибелью Агиша и планами Хаджи-Мухаммеда на собственное «вокняжение». Крымский хан не преминул воспользоваться этим для углубления раскола. Он предложил Хаджи-Мухаммеду выдать за него, хана, дочь. Целый год крымский посол жил в ставке потенциального ханского тестя, изучая обстановку. В январе 1525 г. он вернулся в Бахчисарай с ногайскими спутниками, требовавшими калым за невесту. Саадет-Гирей был согласен платить только после прибытия ее ко двору; вдобавок он попросил ногайскую кавалерию участвовать в запланированном (но не состоявшемся) походе на Русь (КК, д. 6, л. 84, 84 об.)[150].

Ситуация в Орде конца 1520-х — начала 1530-х годов, восстанавливаемая по письменным памятникам, серьезно расходится с эпической версией. По «своему» одноименному дастану, Мамай дал ложную клятву крымскому хану, за что был поражен неизлечимым недугом и умер. Перед кончиной он будто бы сожалел, что ему не удалось преодолеть смуту и построить города, в которые съезжались бы купцы из разных стран. Осуществление этих задач он возложил на своего племянника Урака (Сикалиев 1994, с. 71, 172). На самом же деле Мамай в середине — второй половине 1530-х годов кочевал по Волге, номинально подчиняясь бию Саид-Ахмеду, о чем мы подробно расскажем в следующей главе.

Сведения об Ураке происходят главным образом из фольклорных произведений, поэтому доверять им трудно. Урак б. Алчагир, будучи еще ребенком, якобы вызывал восхищение у своего дяди Мамая. Тот выпросил его у Алчагира на воспитание и вырастил богатырем (Ананьев 1909а, с. 14). Татарское шеджере, как и ногайский эпос, утверждает, что «Айданле Урак» стал ханом после Мамая (Ахметзянов М. 1991а, с. 84). Ни бием, ни тем более «ханом» Урак, конечно, не был. В самом начале 1520-х годов он сражался с отступающими казахами вместе с Саид-Ахмедом б. Мусой и в сражении убил одного из казахских правителей (Кадыр Али-бек 1854, с. 164); затем под командованием Мамая громил Мухаммед-Гирея (летописи и акты молчат об этом, но сохранились опоэтизированные отголоски в сказаниях— см.: Головинский 1878, с. 314).

В 1530-х годах районом кочевий Урака были волжские берега. Он сам писал в Москву, что его дяди, Саид-Ахмед и Шейх-Мамай, «придумали» ему «на Волге быти» (Посольские 1995, с. 203)[151]. В середине 1550-х годов сын Урака, Гази, переселился из Ногайской Орды на Северный Кавказ и основал собственный улус, будущую Малую Ногайскую Орду. Впоследствии народная молва связала это переселение с самим Ураком (см., например: Кужелева 1964, с. 196). Но какие-то связи у этого мирзы с кавказцами, возможно, действительно существовали. Дастан характеризует его следующим образом: «Выйдя из Урупа, с черкесами танцевавший, Перевалив через Урал, с башкирами кочевавший, Не ты ли это — Орак-богатырь?» (Сикалиев 1994, с. 85). Ногаи в тот период довольно тесно контактировали с горцами. В 1514 г. они кочевали в Пятигорье (Pulaski 1881, р. 436); на Терек, на старые ногайские кочевья, переселялся в 1524 г. Мамай. Кабардинцы соперничали с Ногайской Ордой в контроле над Астраханью и посадили там в 1532 г. хана Ак-Кобека (свергнутого уже через год — возможно, ногаями) (Некрасов 1990, с. 102). Время и обстоятельства смерти Урака неизвестны. Дастан гласит, что он был убит по наущению Исмаила б. Мусы в борьбе за власть (Ананьев 1900, с. 24).

Если об астраханских и крымских делах во времена Мамая и Агиша сохранилось достаточно сведений, то ногайско-казахские отношения не вполне ясны. Как уже говорилось, военные действия с ними вели (возглавляли?) Саид-Ахмед б. Муса и У рак. Тот период, когда за Яиком расположились улусы Саид-Ахмеда, запечатлен у С. Герберштейна: «На расстоянии двадцати дней от (государя) Шидака к востоку встречаем народы, которых московиты называют юргенцами» (Герберштейн 1988, с. 180), т. е. ургенчцами — хорезмскими узбеками. Стало быть, между Ногайской Ордой и Хорезмом располагалось безлюдное степное пространство. Казахи отхлынули далеко на юго-восток, а ногаи вновь заселяли и осваивали возвращенные в «реконкисте» земли. Эта их активность на дештских рубежах, по меткому наблюдению А.И. Исина, отражена в Крымских посольских книгах: в конце 1520-х — 1530-х годах Ногайская Орда практически не принимает участия в крымских событиях, поскольку масса ее населения устремилась за Волгу (Исин 1988, с. 19, 20).

Казанские и российские дела
В первой трети XVI в. наблюдалось активное участие ногаев во внутренних делах Казанского ханства. В среде его аристократии нашлось немало приверженцев идеи привлечь степную конницу для борьбы за власть и против московской гегемонии. Г.И. Перетяткович даже усматривал деятельность целой «ногайской партии» — правда, лишь на раннем этапе истории ханства, в XV в.; в 1530-х годах в Казани сформировались и боролись между собой уже крымская и московская «партии» (Перетяткович 1877, с. 129, 130). М.Г. Худяков возразил на это, что резоннее было бы говорить о промосковском и антимосковском лагерях знати, и последний просто периодически выбирал для своих целей внешнего союзника, наиболее сильного в данный момент (Худяков 1991, с. 227). Крымцы в первой половине XVI в. дали волжскому Юрту ханскую династию; ногаи же, постоянно находясь рядом, теоретически имели возможность предоставлять войска. Однако этому часто препятствовали несколько обстоятельств.

Во-первых, в 1520–1530-х годах Ногайская Орда была охвачена Смутой, и лишь к концу десятилетия мирзы смогли вплотную заняться казанскими делами и участвовать в них. До этого их участие в жизни ханства оставалось эпизодическим. Во-вторых, как справедливо отмечал В.М. Жирмунский, они боялись чрезмерного усиления крымцев на средней Волге не меньше, чем укрепления русского влияния (Жирмунский 1974, с. 425). А поскольку любое участие в антироссийских акциях в Казани объективно усиливало там сторонников Гиреев, то мангытские иерархи очень осторожно и довольно редко решались на прямое вмешательство.

Вообще отношение властей Ногайской Орды к Казанскому юрту было, кажется, не слишком почтительным. Отсутствие постоянной династии, многолетний московский протекторат, относительно малочисленная армия, земледельческий образ жизни — все это порождало у ногаев, эталонных скотоводов и степных воинов, несколько саркастическое восприятие казанцев. Одним из показателей этого могут служить язвительные реплики в их адрес Шора-батыра, главного героя одноименного ногайского эпоса (см.: Сикалиев 1994, с. 67–69).

В первые годы XVI в. Муса и — менее охотно — Ямгурчи признавали гегемонию русских великих князей в соседнем ханстве. В 1503 г. Ямгурчи-бий клялся считать своими друзьями друзей Ивана III и казанского хана Мухаммед-Амина, а своими врагами — их врагов (ПДК, т. 1, с. 503). Но с нарастанием Смуты в Ногайской Орде мирзы раскололись, в том числе и по этому вопросу. Летом 1505 г. Мухаммед-Амин решил избавиться от доминирования «неверных» вооруженным путем и выступил против русских (об этих событиях см.: Перетяткович 1877, с. 51 и сл.; Худяков 1991, с. 60 и сл.). Оказавшиеся в ту пору в его столице российские купцы были ограблены, пленены и отправлены «в Нагаи» (Патриаршая 1901, с. 259). Последнее обстоятельство, а также то, что на подмогу хану прибыло из степи двадцатитысячное войско, свидетельствует если не об инициативе ногаев в перевороте, то об их заинтересованности в нем. Казанско-ногайская армия в течение трех дней безуспешно осаждала Нижний Новгород. Во время перестрелки нижегородцы убили «шурина царева — нагаиского мурзу, приведшего нагаиския вой своя ко царю в помощь» (История 1903, с. 25). Через два года, боясь карательного похода из Москвы, хан решил помириться с ней. Жертвы, понесенные ногаями в боях, оказались напрасными.

Отношения Ногайской Орды с Россией развивались в более спокойном русле. Между двумя державами лежали на юге пустынные степи, на севере Казанский юрт. Разделенные значительным расстоянием, ногаи и русские вступали пока в дипломатические отношения в основном по поводу политических коалиций или обсуждая казанские дела. Равноправное и более или менее активное партнерство началось, пожалуй, с 1501 г., когда посол Ямгурчи привез Ивану III предложение о дружбе и ненападении (см.: Посольская 1984, с. 52, 53). Позднее этот бий объявил Ивана Васильевича своим отцом и дядей (Посольская 1984, с. 52), что означало признание более низкого иерархического статуса мангытского правителя. Ямгурчи в целом старался придерживаться дружелюбной политики касательно России. Весной 1502 г. он и пятеро неразлучных с ним мирз заключили перед русскими послами шарт-наме со стандартными взаимными обязательствами быть другу другом и недругу — недругом (ПДК, т. 1, с. 461). Эти обязательства, как уже говорилось, сопровождались аналогичными обещаниями в адрес казанского хана — московского ставленника.

Во время Смуты одни мирзы участвовали в антирусском мятеже Мухаммед-Амина, другие не одобрили этот его шаг. Один из наиболее влиятельных аристократов Дешт-и Кипчака, Саид-Ахмед, предлагал Василию III свое посредничество для примирения со взбунтовавшимся ханом (Посольская 1984, с. 82). Именно с началом распрей после смерти Ямгурчи-бия отмечены первые набеги разрозненных ногайских отрядов на русские «украйны». Может быть, здесь сказалась и ликвидация общего врага — Большой Орды, отчего стратегическое партнерство с Россией степняков уже не привлекало. Как известно, такая же трансформация отношений, но в гораздо более резкой форме имела место в русско-крымских отношениях. Данные о связях заволжской Орды с Москвой в 1520-х годах очень скудны, поскольку Крымских и Ногайских посольских книг за этот период не сохранилось. Из других источников, однако, выясняется, что между обеими странами шел обмен посольствами и торговыми караванами (есть информация за 1525, 1529, 1532 гг. — см.: ПДПЛ, т. 1, с. 696, 774, 865).

Весной 1524 г. на казанский престол сел Сафа-Гирей б. Фатх-Гирей б. Менгли-Гирей, второй хан крымской династии на Волге. Вместе с ним явился отряд крымцев, и резко усилилось влияние ногаев. Те и другие составили главную опору Сафа-Гирея. Возможно, при посредничестве ногаев (см.: Перетяткович 1877, с. 166) был заключен союз Казани с Астраханью. Молодой хан женился на дочери Мамая (Патриаршая 1904, с. 57) и потому мог рассчитывать на поддержку могущественного тестя. Эта поддержка вскоре понадобилась. На среднюю Волгу двинулся воевода И.Ф. Бельский с предписанием свержения «царя» и восстановления протектората. Казанское правительство спешно вызвало на помощь ногайскую и астраханскую конницу. С юго-востока прибыл старший сын Мамая с тридцатью (по другим сведениям, десятью) тысячами всадников[152]. Видимо, из ханской казны им было обещано вознаграждение: «Казанский летописец» полагает, что пришельцы стремились обогатиться русским полоном и «наимом царевым» (История 1903, с. 37). Но 10 июля 1530 г. под стенами своей столицы хан был разбит, множество ногаев полегло на Арском поле. Местная знать заключила перемирие, а через год низложила и изгнала Сафа-Гирея. Вместе с женой он уехал в Ногайскую Орду (Книга 1850, с. 25; Патриаршая 1904, с. 57) — скорее всего к Мамаю.

Все описанные обстоятельства послужили одной из причин фактического разрыва ногайско-российских отношений. В сентябре 1535 г. на имя Ивана IV в Москву привезли грамоту Мамая, в которой тот противопоставлял время Василия III, когда «рота и правда… крепко держали», и первые годы княжения Ивана Васильевича, который «роту свою порушил», отчего Мамай на два-три года прекратил отправлять на Русь своих послов (Посольские 1995, с. 95, 96).

Мангыты в Крыму. Враждебные отношения Гиреев с Ногайской Ордой не могли не влиять на положение мангытского эля в Крымском юрте. Во-первых, потомки Мансура б. Эдиге доводились старшей родственной ветвью детям Мусы, правившим в восточном Деште, поэтому в ситуациях противостояния Гиреев с ногаями они могли восприниматься в Крыму как «пятая колонна». Во-вторых, у крымских мангытов теоретически имелся огромный ногайский тыл — в отличие от татарских аристократических кланов Ширин, Барын и др.[153]. В-третьих, мангытская знать была очень влиятельна в Большой Орде и Астраханском ханстве и в меньшей степени в Казани. Но при этом в источниках не отразились сколько-нибудь активные связи между соплеменниками в Крыму и Заволжье. По крайней мере в период, рассматриваемый в данной главе (1500–1520-е годы), мангыты Крымского юрта сохраняли полную лояльность правящей ханской династии. А традиционный престиж эля, унаследованный от Эдиге, и родство с «бесчисленными ногаями» в таких условиях придавали их бекам и мирзам дополнительный авторитет.

В литературе встречаются утверждения, что уже в то время мангыты (позднее — Мансур-улы) приблизились по рангу к Ширинам — роду главных карачи-беков (Сыроечковский 1940, с. 32; Manz 1978, р. 287). Но на самом деле настоящий взлет их влияния начался в 1530-х годах и закончился во второй половине XVI в., когда мангытский бек вошел в тройку первых карами. А до того происходило постепенное усиление позиций эля в Юрте.

Это иллюстрируется высокими постами мангытских вельмож и ответственными поручениями им от ханов, например командованием войсками во время походов или назначением аталыками (воспитателями) царевичей (упоминание аталычества см.: Дунаев 1916, с. 70).

Другой иллюстрацией служат браки крымских династов с мангытами. Почин этому положил Менгли-Гирей своей женитьбой на дочери Тимура б. Мансура, Нур-Султан. Своего сына Фатх-Гирея он женил на дочери Мусаке б. Хаджике по имени Джелал-Султан (Ждиим или Ядиим Салтана русских источников) (РГБ, ф. 256, д. 349, л. 278 об., 279; Родословная 1851, с. 130); от этого брака родился казанский хан Сафа-Гирей. Вышла замуж за Мухаммед-Гирея б. Менгли-Гирея дочь мангытского мирзы Хасана б. Тимура, а дочь Менгли-Гирея взял за себя сам Хасан (ПДК, т. 2, с. 41; Inalcik 1980а, р. 457; Pułaski 1881, р. 291).

Третьим показателем роста престижа мангытов в Крыму были притязания на долю дани, исстари причитавшуюся ордынским беклербекам, а фактически — на увеличение размера даров (поминков) из Москвы. В 1516 г. Мухаммед-Гирей I просил у Василия III для Хасана б. Тимура как «мангытскому болшому мурзе» «два поминка» (т. е. вдвое против обычного), и «вперед к нему поболе того поминков своих посылай» (ПДК, т. 2, с. 300). В 1529 г. хан Саадет-Гирей настаивал, чтобы Василий Иванович направлял в его Юрт традиционную «мангитову княжую пошлину» (КК, д. 6, л. 204). Кроме мирзы Хасана б. Тимура в различных документах мелькают и другие высокородные мангыты: Джан-Саид б. Джанкувват, который возглавил войска Менгли-Гирея в одном из походов; его брат Шах-Махмуд, ханский посол в Москве в 1516 г.; другой их брат, упоминавшийся выше Тениш; его сын мирза Мердеш и многие другие.

Предводители крымских мангытов носили бекский (впоследствии карачи-бекский) титул, равнозначный восточнодештскому бию. По Посольским книгам можно приблизительно восстановить их последовательность, но невозможно определить период «княжения» каждого из-за отрывочности сведений[154]. В июле 1509 г. калга Мухаммед-Гирей был послан на ногаев. Вместе с ним Менгли-Гирей отправил «Мангыта Азику князя», ширинского и барынского беков (ПДК, т. 2, с. 70). При Саадет-Гирее эль возглавлял Шах-Аман, который не преминул известить Василия III о том, что «царь на Айдарове месте меня на княжом месте великим князем учинил» (КК, д. 6, л. 139 об.; см. также: Малиновский 1863, с. 413). При очередном обострении внутридинастической напряженности, когда трон у Саадет-Гирея стал оспаривать его брат Ислам-Гирей, последний привлек на свою сторону Баки б. Хасана б. Тимура и назначил его мангытским беком. После примирения братьев хан подтвердил это назначение и согласился, чтобы Баки возглавлял эль крымских мангытов (КК, д. 6, л. 204) (именно для Баки Саадет-Гирей и требовал из Москвы «мангитову княжую пошлину» в 1529 г.).

Эль пополнялся, случалось, знатными выходцами из разгромленной в 1502 г. Большой Орды и из Астраханского юрта (например, в 1516 г. в Крым явился Хасан б. Тимур, в 1524 г. — Тениш б. Джанкувват — см.: КК, д. 6, л. 49 об.; ПДК, т. 2, с. 300). Но основная часть мангытов влилась в Крымское ханство в ходе массовых переселений. Мы не располагаем сведениями о том, что в конце XV — первой четверти XVI в. рядовые кочевники добровольно переходили в государство Гиреев; скорее всего это происходило «автоматически», по мере распространения крымского сюзеренитета на бывшие кочевья Большой Орды. Но есть точные свидетельства о целенаправленном переводе населения в ханство.

Первые акции такого рода предпринимал Менгли-Гирей. В 1509 г., после страшного разгрома им ногаев на берегах Волги, тысячи их были отправлены на запад. Численность захваченного населения была такова, что через Перекопский перешеек оно шло более двадцати дней (ПДК, т. 2, с. 80). Хотя в источнике эти ногаи и названы полоном, они, конечно, не являлись военнопленными в собственном смысле слова. Хан планировал расселить их на своих землях, по большей части вне полуострова. Хронисты сообщают, что именно с этого времени «Перекопская Орда» чрезвычайно усилилась и расширилась, сделалась страшной для соседей. В Польско-Литовское государство дошли вести, будто Менгли-Гирей желает переселить ногаев за Днепр, «напротив волшской земли» (Pułaski 1881, р. 147). Преемник последнего уже имел основание заявлять, что его «холопами и слугами» состоят «Ординского юрта да и Нагайского уланы и князи, и мурзы, и добрые люди» (ПДК, т. 2, с. 298). В сопредельных странах усиление Крымского ханства тоже связывалось с притоком ногаев. В то время как «был в Крыму Мин Гиреи царь… — напоминали русские ногайским мирзам на переговорах в 1604 г., — Мин Гиреи царь в те поры пришед на ваши улусы, жон и детей, и улусы ваши поймали. С тех мест Крымской юрт силен стал» (КГ, д. 3, л. 130–131).

Ногайские миграции существенно повлияли на экономику ханства. Заселение причерноморских степей восточными кочевниками привело к формированию резких отличий двух его частей — земледельческо-садоводческой к югу от Перекопа и скотоводческой к северу. Такое разделение сохранялось потом в течение столетий, и еще в XIX в. крымца-садовода и хлебопашца называли татарином, а заперекопского чабана — ногаем (Сыроечковский 1940, с. 61).

В первые два десятилетия XVI в. Ногайская Орда испытала настоящее потрясение. Унаследовав от Мусы влиятельный и могущественный Мангытский юрт, его братья и сыновья едва не лишились подвластных земель и подданных. Распри между мирзами, схватки Алчагира с Шейх-Мухаммедом, появление сразу нескольких биев, выдвинутых боровшимися группировками знати, крымские и казахское нашествия — все это поставило кочевую державу на грань гибели. Однако исторические обстоятельства в конце концов стали складываться благоприятно для нее. На востоке ногаям удалось воспользоваться смятением в Казахском ханстве после смерти хана Касима, собраться с силами и развернуть наступление на восточный Дешт-и Кипчак. Вскоре казахи были отброшены к узбекским границам, а бывшие их территории стали переходить под управление ногайских мирз. На западе после нескольких вынужденных и унизительных признаний своей подчиненности Крыму предводители ногаев тоже сумели переломить ситуацию. Одновременно с антиказахской «реконкистой» ими был разгромлен Крымский юрт, существенно ослаблено и поставлено в зависимость Астраханское ханство. Ногайское политическое влияние все более ощущалось и в Казани. После Алчагира на первое место в Ногайской Орде выдвинулся его брат Мамай. Он не решился (или не сумел) организовать свое «вокняжение». Это был прежде всего военный деятель, полководец. Именно под его началом ногаи смогли одержать решающие победы 1520-х годов, которые позволили им в следующем десятилетии превратить свою державу в могучую и независимую кочевую империю.


Глава 5. Апогей могущества

Саид-Ахмед во главе Орды. Реформа управления
Один из надежных и основных наших источников — «Джами ат-таварих» Кадыр Али-бека — называет Саид-Ахмеда («Шидака») следующим после Хасана бием ногаев (Кадыр Али-бек 1854, с. 155). По эпической версии, Саид-Ахмед был вторым после Алчагира сыном Мусы от второй жены (Ананьев 1909а, с. 13). Период его правления в историографии датируется по-разному: 1521–1549, 1532–1549, 1542–1549 гг. (Сафаргалиев 1938, с. 82, 83, приложения), до начала 1540-х годов (Bennigsen, Lemercier-Quelquejay 1976, р. 206, 208). Третья Ногайская посольская книга начинается с прибытия в Москву «Шыидякова княжого гонца» в декабре 1533 г. (Посольские 1995, с. 86). Первая фиксация Саид-Ахмеда как «князя» в Крымских книгах тоже относится к декабрю 1533 г. (наказ послу в Крым И.И. Челищеву — КК, д. 8, л. 20 об.). Грамоты, привезенные тогда ногайским гонцом в российскую столицу, не содержат каких-либо сведений о занятии адресантом бийской должности. Саид-Ахмед рекомендуется там «князем», и посольские дьяки аттестуют его так же, без всяких комментариев; кроме того, в грамотах перечисляются события ногайско-русских отношений последних лет (посольства, набеги на «украйны»), происходившие, судя по контексту, уже в период правления Саид-Ахмеда, т. е. он обрел высший пост до 1533 г. Более точную дату установить пока невозможно. Вероятно, это произошло не ранее начала 1530-х годов, поскольку до тех пор в источниках в качестве первого лица Ногайской Орды предстает Мамай.

Саид-Ахмед явно был провозглашен бием на совещании знати, т. е. в глазах ортодоксальной мангытской верхушки не имел полноценного ранга главы ногаев, поскольку не получил назначения беклербеком от какого-нибудь хана. То и дело отпрыски прежних биев, общепризнанных и непризнанных, поднимали мятежи. В марте 1535 г. в Астрахань откочевали три десятка мирз (по позднейшим данным, девять человек) — сыновья Агиша б. Ямгурчи, а также Алач б. Ямгурчи с детьми. Случилось это в результате какого-то разрыва, ссоры с бием, так как тот всю весну вынужден был «беречься» от них и принялся собирать мирз для похода на нижнюю Волгу, против Ямгурчеевичей (Посольские 1995, с. 146, 149, 150, 156). Опасения оказались не напрасными: те не собирались наслаждаться мирной жизнью в волжской дельте. Спустя уже несколько недель после откочевки сын и внуки Ямгурчи с двумя местными царевичами (значит, возможно, и с астраханским войском) двинулись на Сарайчук. Население его бросилось прочь из города на восток. Обнаружив столицу безлюдной, мятежники направились было в степь в поисках беженцев. Но тут поднял свои улусы на защиту Сарайчука правитель восточных кочевий Шейх-Мамай б. Муса. Обрадованный солидарностью сурового брата, Саид-Ахмед выслал ему на подмогу «ертоульную» рать — авангардную легкую конницу (Посольские 1995, с. 146). Не желая принимать бой со все увеличивающейся конной армадой, мирзы отошли обратно к Волге. К этому времени относится первая достоверно известная попытка собрать мангытских сановников на съезд. Предметом обсуждения объявлялась подготовка похода на Хаджи-Тархан, но фактически должно было состояться примирение мирз после Смуты. Начало съезда планировалось на 20 июня того же, 1535 г. Инициаторами выступили Саид-Ахмед и его братья Шейх-Мамай с Хаджи-Мухаммедом, которые держали совет по этому поводу 20 апреля, сразу после отступления мирз-мятежников.

В тот раз примирения не получилось. Слишком много обид накопилось за предыдущие годы, да и бий вел себя неподобающим образом. Когда к нему явился московский посол Д. Губин с царскими грамотами и дарами (поминками) для бия и высших мирз, глава Орды все поминки забрал себе, задержал посла в своей ставке и приставил к нему соглядатая (Посольские 1995, с. 147). Это вывело из себя и его родичей, кочевавших на западе во главе с Мамаем, и обитателей восточных кочевий под предводительством Шейх-Мамая. Но если первые просто «злобились», то вторые решили восстановить справедливость в отношении русских подарков. Шейх-Мамай с младшим братом, Исмаилом, своими табунами вытоптали («вытравили») ту территорию, которая «было кочевище кочевать княжой орде и княжому улусу» (Посольские 1995, с. 147, 151). Более того, от бия отъехали собственные его дети и ближайшие соратники («Карачи силных улусов»), Ни один мирза в такой обстановке на курултай не явился (Посольские 1995, с. 147, 148, 151). Чтобы смягчить родичей, бий решил все-таки начать войну с Астраханским ханством. Он рассчитывал, что перспектива военной добычи или контрибуции смягчит разгневанных братьев (о том, чтобы раздать им присвоенные царские дары, он, видимо, и не помышлял). Действительно, в донесении Д. Губина говорится, что какие-то сыновья Мусы приехали к Саид-Ахмеду на реку Чаган в преддверии похода. Однако абсолютное большинство мирз, «на князя злобясь», так и не явились к месту военного сбора.

В рассматриваемых событиях уже угадываются две территориально-политические группировки ногайской знати, восточная и западная. На востоке — в Западном и Центральном Казахстане, Башкирии и Юго-Западной Сибири — располагались кочевья, подчинявшиеся Шейх-Мамаю. Именно у него нашли прибежище те потомки Ямгурчи, которые не успели или не захотели бежать из Орды (см.: Посольские 1995, с. 155). Западная группировка располагалась на Волге, ее возглавлял Мамай; заметными фигурами там были также Хаджи-Мухаммед б. Муса и дети Алчагира, Кель-Мухаммед и Урак. Мирзы этого объединения держались довольно независимо и помимо воли бия посылали воинов в набеги на Мещеру (см.: Посольские 1995, с. 91). Иногда они перебирались на правый берег Волги, и тогда московское правительство старалось использовать их как заслон от все более опасных и частых крымских набегов (см.: Посольские 1995, с. 133). Впрочем, Урак не ощущал себя членом какой-то замкнутой корпорации и предпочитал полную самостоятельность. «Яз не в Нагаех живу, — писал он в июле 1536 г. Ивану IV. — Яз как бы в твоем дворе живу» и обещал передавать в Москву тайные замыслы Саид-Ахмеда и Шейх-Мамая (Посольские 1995, с. 185). Мамай и Хаджи-Мухаммед тоже держались несколько особняком от племянников. Во всяком случае, русская сторона пыталась наладить особые отношения с этими «большими мирзами» (а также с Исмаилом б. Мусой и приехавшим из Крыма Баки, правнуком Мансура б. Эдиге) (см.: Посольские 1995, с. 140, 141, 143). Уже в середине 1530-х годов проявилось своеобразие внешней ориентации западных мирз. Они находились ближе к казанским и российским рубежам и поэтому теснее общались с Московским государством. Необъятный российский рынок давал им возможность сбыта лошадей. Мирзы ценили эту возможность и часто (но далеко не всегда) проявляли внешнеполитическую солидарность с великими князьями — порой вопреки желанию бия. Сказанное относится и к Мамаю — лидеру западной группировки в первой половине 1530-х годов, и к сменившему его Хаджи-Мухаммеду, и к перенявшему у последнего лидерство Исмаилу. При этом Исмаил, например, не боялся перечить воле могущественного восточного владыки Шейх-Мамая и его сыновей (см.: Посольские 1995, с. 237).

Один из создателей ногайской военной гегемонии, победитель крымцев, убийца Мухаммед-Гирея I, мирза Мамай б. Муса, кочевал вдоль Волги. Верховная власть над ногаями ему не досталась. В догосударственной структуре Ногайской Орды того периода он, судя по всему, вынужден был довольствоваться пиететом «младших мирз» поволжской группировки и третьим местом в иерархии мангытских аристократов, после Саид-Ахмеда и Шейх-Мамая (см., например: Посольские 1995, с. 103, 104, 109, 180). Мамай был окружен величайшим почетом, никто в Орде не осмеливался порицать его поступки или оспаривать его мнение. Автономия его проявлялась и во внешних делах. Около 1531 г. он направил на Русь посольство с торговым караваном. В мещерских пределах эти торговцы были ограблены касимовскими татарами, некоторые погибли. До конца жизни Василия III мирза горел жаждой отмщения касимовцам и русским властям — патронам Касимовского царства. То и дело он снаряжал военные отряды на Мещеру, и братьям, в том числе Саид-Ахмеду, стоило больших трудов отговорить Мамая от подобных шагов, от резкого ухудшения отношений с Москвой[155]. Лишь после смерти великого князя Василия Мамай возобновил сношения с русским правительством, в первом же послании потребовав компенсации за расхищенный караван (Посольские 1995, с. 94, 96). Бий не мог рассчитывать на постоянную лояльность и солидарность авторитетного и неуживчивого Мамая. В период неурядиц 1535 г. в посольских донесениях из Орды не раз подчеркивалось, что «Мамай… и все мырзы со князем (т. е. против бия. — В.Т.) злобятца» (Посольские 1995, с. 147, 151).

Однако в целом мирзы считали, что междоусобная сумятица (первая Смута) к тому времени закончилась. Такое отношение отражено в послании Саид-Ахмеда 1534 г.: «Какими ни есть случаи, Юрт наш позыбалися бы[л] (т. е. поколебался. — В.Т.), и ныне мне милосердный Бог счасток дал» (Посольские 1995, с. 94).

Тем не менее, похоже, назревал новый политический кризис, подобный распре Алчагира с Шейх-Мухаммедом двадцатилетней давности. А в распоряжении Саид-Ахмеда не было никаких средств, дабы смирить и привлечь к себе огромный клан Нур ад-Дина. Необходимо было разработать систему каких-то стимулов, призванных заинтересовать мирз как в прочной верховной власти бия, так и в стабильности на ногайских землях. Важнейшей задачей являлось удовлетворение амбиций ведущих аристократов, старейшин правящего рода — Мамая и Шейх-Мамая. Первым шагом должно было стать конструктивное обсуждение ситуации, а для этого следовало все же добиться общего собрания мирз.

К преодолению раздоров располагала и внешняя обстановка. Триумфальные победы в 1520-х годах над Крымским и Казахским ханствами вновь превратили ногаев, как и во времена Мусы, в «хакимов Дешт-и Кипчака». Саид-Ахмед, вероятно, не очень приукрасил положение, когда сообщил юному великому князю Ивану Васильевичу в мае 1535 г.: «Темир-Кутлуевы царевы дети (т. е. астраханские ханы. — В.Т.) нам повинилися; Иваков царев сын и тот нам повинился £о всеми своими товарищи и слугами. Казатцкои царь Хозя Махмет царь с пятьюнатцатью сыньми у нас живет, триста тысяч моих казаков» (Посольские 1995, с. 131). Смертельный ужас перед заволжскими кочевниками испытывали ныне Гиреи, заискивала перед «бесчисленными ногаями» Казань. Повсеместное признание силы и влияния Ногайской Орды никак не означало дружелюбия к ней. Окрестные владетели по большей части боялись и ненавидели мангытских биев —. фактических узурпаторов древних царственных прав рода Чингисхана. Поэтому абсолютно истинной выглядит констатация Данилы Губина той поры: «Со все… стороны недрузи нагаем» (Посольские 1995, с. 153). Такая обстановка требовала обязательного единения «Эдигу уругу мангытов» — как для поддержания военно-политического доминирования в степях, так и для обороны от возможных ударов разномастных «недрузей», в первую очередь казахов, которые понемногу стали оправляться от поражений.

Осознание этих задач, актуальных для всего правящего дома ногаев, побудило большинство самых влиятельных мирз погасить конфликты. Весной или летом 1537 г. наконец собрался съезд примирения. Упоминания о нем содержатся в грамотах, доставленных в Москву в сентябре 1537 г. «Сего году на отца[156] своего есмя юрт пришли и все есмя заодин ся учинили» (Посольские 1995, с. 201), — писал Хаджи-Мухаммед. Русских решили посвятить в те решения съезда, которые касались их. Грамота Урака: «Ныне наши отцы и дяди, Сеид Ахмат князь да Ших Мамай мирза, и все Карачи и князи (беки немангытских элей. — В.Т.), подумав на сем совете, с тобою (Иваном IV. — В.Т.) в дружбе и в братстве хотят быти» (Посольские 1995, с. 203). Но анализ последующей ногайской истории показывает, что съезд не ограничился данной частной внешнеполитической проблемой. Основной задачей было сплочение различных группировок знати и их предводителей. С этой целью в Ногайской Орде произошла реформа управления.

Саид-Ахмед был признан равным по положению хану (но не ханом — это было невозможно для не-Чингисида). Его наследником, т. е. вторым лицом в пирамиде власти, наподобие татарского калги, объявлялся Шейх-Мамай. Место беклербека предоставили Хаджи-Мухаммеду. У него тоже был предусмотрен преемник в должности, как бы калга беклербека; данный пост предложили Мамаю, но тот, озлобленный крахом своей идеи рассчитаться с русскими, отказался участвовать в распределении власти. Тогда должность «калги беклербека» занял следующий по старшинству сын Мусы, Юсуф. Так почти все высшие мирзы оказались наделенными почетными функциями. Новая система иерархии вскоре была доведена до сведения великого князя московского: «Ныне во царево место яз, — писал Саид-Ахмед, — а в калгино место Ших Мамай, а во княжое место Кошум. И в калгино место Мамай был, и ныне Мамаю на тобя гнев есть… И ныне в то место Юсуф мирза» (Посольские 1995, с. 200). Шейх-Мамай был полностью удовлетворен решениями съезда. Он согласился быть наследным иерархом Ногайской Орды и вторил бию: «Брат мои старейшей князь — на царском жеребьи сидит, а мы на коложском жеребье сидим (в тексте: сидит. — В.Т.). Что князь молвит, яз ис того не выйду… А будет князю недруг, и мы таковы же» (т. е. недруги князя станут нашими недругами) (Посольские 1995, с. 201). Следовательно, отныне двое из трех самых авторитетных предводителей, Саид-Ахмед и Шейх-Мамай, стали действовать в унисон. Остальные мирзы присоединились к соглашению, несмотря на скепсис Мамая и игнорирование им новых порядков.

Посягательство на управленческую монополию Чингисидов выглядело рискованным. Ведь полноценным государем в послезолотоордынских Юртах мог считаться только потомок Джучи. Однако если вспомнить предыдущую историю мангытов и ногаев, то можно проследить тенденцию к постепенному преодолению этой стойкой традиции. В разное время и в разных владениях ханы часто становились мангытскими марионетками, и бии Мангытского юрта управляли самостоятельно, лишь маскируя свое полновластие декоративной фигурой ими же поставленного династа. Муса-бий в конце XV в. уже решил обойтись без подставного монарха — и закончил жизнь и правление на вершине славы и мощи; никто не решался оспорить его властные (фактически ханские) полномочия. Тот же порядок по инерции старались сохранить бии Ямгурчи и Хасан. Затем Смута и казахская экспансия прервали государственное оформление Орды, но после «реконкисты» и осознания необходимости единства прежняя тенденция вновь ожила. Саид-Ахмед не был Чингисидом, поэтому его претензии на ханскую титулатуру, как и притязания его братьев на монархические посты, сопровождаются характерными осторожными оговорками: не «царь», а «во царево место», не калга, а «на коложском жеребье».

Отсутствие генеалогической связи с Джучи оставалось единственным препятствием для превращения Ногайской Орды в ханство. Да и легитимность она обретала, только имея во главе чингисидского династа. Упоминание о нем промелькнуло лишь однажды. В том же сентябре 1537 г., отмеченном серией триумфальных реляций в Москву, бийская грамота содержала новость о поставлении нового государя: «Шурина своего Хан Булат салтана, царем его чиню. И ты, как на нашего посла смотришь, так бы еси на его посла смотрил. Также и самого ("царя". — В.Т.), как меня, смотри» (Посольские 1995, с. 205)[157]. Царевич Хан-Булат неизвестен по другим источникам. Но можно определить, кто из султанов оказался достаточно близким к верхушке мангытов, чтобы те доверили ему престол. Это Хакк-Назар, чье имя — экзотичное для московских переводчиков — имело близкое арабское написание с «Хан-Булат». Кроме того, этот человек назван шурином, т. е. братом жены, бия. Старшая жена Саид-Ахмеда действительно обозначается в источниках как «Шиидякова царица болшая» (Посольские 1995, с. 162), следовательно, принадлежащая к ханскому роду[158]. По башкирским преданиям, сестра Хакк-Назара вышла замуж за Шейх-Мамая (Усманов А. 1982, с. 69), и именно с ним связано начало государственной карьеры казахского царевича. Ясно, что никакого участия в политике ногаев он не принимал[159], однако с полным основанием мог теперь титуловаться «хан казахов и ногаев» (см.: История 1993, с. 113).

Повышение фактического статуса ногайского бия сопровождалось и соответствующим словесным антуражем, официальной терминологией в переписке с соседями. Во второй половине 1530-х годов грамоты бия начинались «по-хански», с использованием формулы сёзюм (мое слово): «Силы находца Сидихметево княжое слово», «Победителя Сеид Ахматово княжое слово неправому верою Ивану ведомо б было», «Болшево в князех Сидахматово княжое слово» и т. п.[160] (Посольские 1995, с. 2, 130, 164). Соответственно ногаи попробовали также «подправить» и взаимное ранжирование государей. В цитированном письме Урака сказано о рекомендации съезда Ивану IV «в дружбе и братстве быти» с ногайской верхушкой. Правда, Саид-Ахмед поначалу не решился адресоваться к московскому монарху как к «брату», но об этом его намерении известил великого князя Шейх-Мамай (Посольские 1995, с. 97). А Мамай, не связанный итогами съезда, прямо называл его «братом моим князем Иваном» (Посольские 1995, с 97). Подобные намерения получили от Москвы быструю и жесткую отповедь; ссылки же на давнее отношение Эдиге к правителю Московии как отца к сыну были восприняты как «неподобные речи»: «Ты (Саид-Ахмед. — В.Т.) отцом меня не молвил и братом не зови». Тем более вызывающим выглядело последующее предложение бия назвать «себе меня государем и братом». Русская сторона веско указала: «И нам государь един Бог, а братья нам — тоурскои салтан и иные цари» (и не ниже!) (Посольские 1995, с. 94, 193, 194).

Таким образом, амбиции ногайского предводителя постепенно возрастали — от «брата и друга» к «государю». То же касалось и придворного церемониала. В своей ставке бий предлагал принимать русских послов с теми же официальными процедурами, с какими принимали ногайских в Москве: в частности, не обнажать головы при аудиенциях у великого князя, так как москвичи, присланные «в Наган», на приеме у бия остаются в шапках. Посольский приказ готовил своих эмиссаров к возможной встрече у ногаев с возрожденными золотоордынскими дворцовыми ритуалами и строго запрещал выполнять их (см., например: Посольские 1995, с. 111, 159 и др.). То, что было уместным в старину в Сарае или в XVI в. в Бахчисарае, казалось русским недопустимым и унизительным для себя в Саранчуке. Между тем летнее кочевое стойбище и зимняя резиденция бия в самом деле стали понемногу приобретать черты ханского двора. Там появился придворный персонал — кара-дуван, теку-дуван, писцы и др.

Еще одним показателем нового видения своего ранга ногайскими предводителями были попытки требования от Москвы ордынского «выхода» и тех выплат, что были обещаны Мухаммед-Гирею I и калге Бахадур-Гирею во время крымского нашествия на Москву 1521 г. На протяжении 1534–1537 гг. Саид-Ахмед неоднократно требовал себе таких же платежей, какие «всем царям казну даешь», причем в девятикратном, т. е. традиционно ордынском, исчислении. Образцы указывались ясно: сто тысяч алтын «взимка», которые Москва когда-то собирала в качестве ордынского выхода, а также шестьдесят тысяч алтын, якобы выплачивавшихся Василием III Мухаммед-Гирею I, который «тобя ежегод воевал» (Посольские 1995, с. 94, 127, 130, 164, 165).

Основанием для требований дани ногайская сторона считала свою победу над крымским ханом в 1523 г. и, стало быть, переход к ней его финансовых прерогатив: «От колких лет после царя которые куны Давал еси ему, тех забыл еси. И Бог тот (Крымский. — В.Т.) Юрт нам дал» (Посольские 1995, с. 131). Для вящей убедительности приводились ссылки на московскую древность: «Дед твои Калита Иван двунадцати (золотоордынским. — В.Т.) чиновьникам ис калиты денги горьстью емлючю, посылал. И опосле того дяде нашему Темирю князю сорок тысяч алтын денег давывали. А нашим толды отцем еще Юрт ся не достал. А ныне, слава Богу, тот Юрт у нас»[161] — выходит, нам и платите (Посольские 1995, с. 156).

Распределение дани тоже предлагалось по прецеденту: то, что шло «Магмет Кирею царю», предназначалось Саид-Ахмеду, а то, что полагалось крымским бекам, — ногайским «карачеям» (Посольские 1995, с 127). В соответствии с распределением компетенции мирз на примирительном съезде эта схема детально расписывалась: «Ты что царю давал, то мне (бию. — В.Т.) дай; а что Багатырь салтану (калге Бахадур-Гирею. — В.Т.) давал, то Ших Мамаю дай; а что князю (беклербеку. — В.Т.) давал, то Кошуму дай; а хоти к тобе посол Мамаев не пошел, и ты б ему Нурадинову пошлину таки послал; а Юсуфу в головах таки пошлину пошли» (Посольские 1995, с. 93, 200). Долю калги требовал в своих обращениях Шейх-Мамай (Посольские 1995, с. 201).

Реакция Москвы на эти претензии, неслыханные доселе от ногаев, колебалась от мягких увещеваний («Государь наш дружбы не выкупает, кто ему дружбу учинит, и он того своими поминки не оставит») до резкого отказа («Ни из начала такое дело не бывало — которое царю (крымскому хану. — В.Т.) посылаем, таковы бы нам к тебе поминки посылати, а иным мырзам калгины, а иным мырзам иных царевичев поминки… И тобе было так писать непригоже — чюжих поминков просити»). А иногда русские негодовали, отбросив политес: «И ты, князь, положи на своем разуме: пригоже ли так пишешь?!» (Посольские 1995, с. 168, 214). В Сарайчуке обижались, намекали на давний поход Эдиге к Москве, выговаривали русским послам («никто… мне так не смеетца, как государь твои») (Посольские 1995, с. 130, 148), но настаивать до конца не решались. Перспектива конфликта с сильной Россией не прельщала мирз.

Крымский хан Сахиб-Гирей, ненавидевший и боявшийся ногаев, тем более никогда не признал бы за ними статус ханства. Для Порты же все ногайские бии и мирзы были на одно лицо, и султану был безразличен конкретный ранг мангытского бия — одного из многих биев Дешт-и Кипчака. О реакции на решения курултая других правителей — казахских, казанских, среднеазиатских — ничего не известно.

Примирение мирз сопровождалось распределением не только иерархических степеней, но и, что более важно, реальной компетенции и уделов внутри Ногайской Орды. За Шейх-Мамаем было официально закреплено управление восточными, заяицкими кочевьями. Под его контролем находились степи Казахстана и Юго-Западной Сибири. Подвластные ему земли простирались от Яика до Сырдарьи и Иртыша. «Говорят, эта страна пустынна… а если где и обитаема, то там правит татарами Ших-Мамай» (Герберштейн 1988, с. 164, 179)8. Западной группировке мирз были доверены поволжские степи. Урак передал это так: «А коли (т. е. когда. — В.Т.) Сеид Ахмет князь на Яике был, а Ших Мамай мирза на Сыре (Сырдарье. — В.Т.) был, и оне нам, двем мырзам — Келмагметю да мне, Ураку, — придумали на Волге быти» (Посольские 1995, с. 203). Старшим на этой территории стал Хаджи-Мухаммед (Кошум) б. Муса. Он с удовольствием вступил в новую должность и подумывал о том, чтобы прочно обосноваться на волжском правобережье. У Ивана Васильевича он запросил «топорников и пищалников» с намерением поставить на Волге собственный город (шестилетний великий князь мастеров не дал, сославшись на свою занятость) (Посольские 1995, с. 227).

Итак, Ногайская Орда оказалась разделенной на три части: восточную во главе с Шейх-Мамаем, центральную во главе с Саид-Ахмедом и западную во главе с Хаджи-Мухаммедом. О существовании такой структуры в 1530-х годах свидетельствуют два независимых друг от друга источника. Вот свидетельство С. Герберштейна: «В наше время этими княжествами владели трое (братьев), разделивших области поровну между собой. Первый из них, Шидак, владел городом Сарайчиком… и страной, прилегающей к реке Яику; другой, Коссум, — всем, что находится между реками Камой, Ликом и Ра (Волгой. — В.Т.), третий (из братьев) Ших-Мамай обладал частью Сибирской области и всей окрест лежащей страной» (Герберштейн 1988, с. 179)[162]. Мирза Ураз-Али б. Шейх-Мухаммед в письме Ивану IV в 1549 г. вспоминал: «При Сеид Ахмете князе Хошмагмедю мирзе досталося Волга, да при нем же Ших Мамаю мирзе досталося по Яику та сторона, что от встока реки Уюлдачъем» (вероятно, Уила и Эмбы) (Посольские 1995, с. 311). Очевидно, ту же структуру подразумевал посол Д. Губин, когда рассказывал о посещении его в ставке Саид-Ахмеда пошлинниками «от трех орд» (Посольские 1995, с. 126).

Данная структура представляла собой классическое кочевое (и не только) деление на крылья и центр. Введение ее требовало и изменений во властных эшелонах, необходимо было соответствующим образом обозначить глав крыльев. В ордынской политической традиции главой левого (восточного) крыла являлся хан, главой правого (западного) — беклербек. Но бийским, равным беклербекскому, рантом обладал Саид-Ахмед, ханом его никто не признавал, да и сам он чувствовал себя лишь «во царево место». Шейх-Мамай тоже отнюдь не был настоящим калгой, ведь этот титул предполагал наследование монаршего престола, а не «княжеской» должности мангытского бия.

Ногаям пришлось изобретать собственную титулатуру. Для номинации глав крыльев были использованы в нарицательном значении имена сыновей Эдиге — Нур ад-Дина и Кей-Кавада, которые некогда владели улусами на соответствующих территориях. Глава правого крыла получил название нурадин, левого — кековат. В соответствии с той же древней традицией лидер западного крыла занимал второе место в иерархии после верховного правителя. Поэтому естественно, что сначала пост нурадина был предложен непримиримому Мамаю (см. выше грамоту Саид-Ахмеда с описанием разверстки должностей). Но мирза и на этот раз, видимо, не стал связываться с нововведениями, и нурадинство досталось Хаджи-Мухаммеду, который в 1538 г. деловито осведомлялся у Ивана IV: «А вспросишь своих старых старцов: Нурадын мирзины пошлины не ведают ли с Астархани. И ныне бы ту пошлину мне дали» (Посольские 1995, с. 208). Впрочем, похоже, первое время Мамай и Хаджи-Мухаммед формально являлись нурадинами одновременно: первый — старшим нурадином, второй — нурадином-военачальником (подробнее см.: Трепавлов 19936).

Восточным наместником-кековатом стал Шейх-Мамай. Не исключаю, что и этот ранг тоже предлагался Мамаю. Ураз-Али-мирза вспоминал: «При Юсуфе князе мне кехуватство досталось… И Ших Мамай князь в том был, и Мамай мирза в том же был» (Посольские 1995, с. 311). Стремление успокоить и утолить амбиции «больших» мирз привели к необычному раскладу обязанностей. Оба нурадина должны были стоять в пирамиде власти сразу вслед за бием, а кековат — за нурадинами. Но в действительности второе место среди ногайской знати занимал кековат-«калга» Шейх-Мамай. Со временем эта немного путаная поначалу конструкция обрела надлежащую стройность, в чем мы убедимся ниже.

Вне системы крыльев осталась Башкирия, заселенная и «колонизованная» ногаями довольно поздно (см.: Трепавлов 1996; Трепавлов 1997в). Ее коренные жители не подверглись разверстке по крыльям, а вынуждены были платить ясак сразу всем «трем улусам» (Кузеев 1957а, С. 8), т. е. ведомствам бия, нурадина и кековата.

Крыльевая реформа сразу внесла четкость в обязанности и функции множества мангытских аристократов. Шейх-Мамай с братьями, приписанными к левому крылу, взял на себя задачу стоять «в заставе за Яиком на реке на Еме» (Эмбе), держа оборону от казахов. Западные мирзы Хаджи-Мухаммед, Мамай и Кель-Мухаммед с Ураком «стояли в заставе от Крыму» и иногда отправлялись в походы на Северный Кавказ (Посольские 1995, с. 128). Не санкционированные тремя высшими иерархами набеги теперь не допускались, и иерархов этих чрезвычайно устраивал новый порядок власти. «Что князь молвит, яз ис того не выйду», — повторим высказывание Шейх-Мамая того времени. Единодушие «Эдигу уругу мангытов» настолько упрочилось, что мирзы правого крыла обещали брать на себя ответственность за внешнеполитические проступки своих коллег из левого крыла, и наоборот[163].

Административные преобразования периода правления Саид-Ахмеда обозначили качественный поворот в ногайской истории. Рыхлое объединение «казаков»-ногаев с неясным статусом на глазах обретало черты стабильного Юрта, кочевого владения-ханства. Пусть династическая титульная «номенклатура» и оказалась недоступной для сыновей Мусы, но они обошли это препятствие введением собственной оригинальной титулатуры. В Ногайской Орде сформировались территориальное деление и более или менее упорядоченная система власти. Поэтому окончательное оформление ногайской державы должно датироваться, очевидно, именно второй половиной 1530-х годов[164].

Переворот Шейх-Мамая. Сохранившиеся Ногайские посольские книги не содержат материалов за 1538–1547 гг., Крымские — за 1540–1544 гг. Поэтому обратимся к летописным данным. Летописи очень лаконично отражали зарубежную историю, и восстанавливать ее зачастую приходится по косвенной информации. 7 ноября 1541 г. на Москве объявилось посольство «от Шихмамая князя да от Кошум мурзы, да Исмаил мурзы и от иных мурз». «Князь» и мирзы в грамотах подтверждали свое дружелюбие к русскому государю. Как ни в чем не бывало, будто не было споров и претензий в предыдущем десятилетии, бояре от лица Ивана Васильевича направили «Шихмамаю князю и мурзам» благожелательные ответы (Александро-Невская 1965, с. 135, 136; Летописец 1965, с. 40, 41; Патриаршая 1904, с. 100, 101; Патриаршая 1906, с. 439).

Отсутствие Саид-Ахмеда на посту бия удивления не вызвало, хотя трудно ожидать эмоциональной реакции от источника подобного рода. Означало ли это, что Саид-Ахмеда сменил брат? Документальных свидетельств на этот счет не обнаружено. В декабре 1546 г. в Москву привезли послание от крымского хана Сахиб-Гирея, который извещал, что «нагаискые князи, Ших Мамай князь в головах, и все мирзы нам послушны учинились. Кого мы велим им воевать, и им того воевать… Так нам послушны и повинны учинились» (КК, д. 6, л. 57–57 об.). Саид-Ахмед опять не упоминается, и кажется, что Шейх-Мамай — во главе («в головах») Ногайской Орды. Наконец, в грамоте, привезенной в русскую столицу в ноябре 1548 г., сам Шейх-Мамай сообщал, будто он «ныне… на отца своего Юрте князем учинился» (Посольские 1995, с. 245). С тех пор и до июля 1549 г., когда посланцы следующего бия, Юсуфа, рассказали о кончине Шейх-Мамая (Посольские 1995, с. 292), составители царских грамот титуловали его не иначе как князем. Из этих отрывочных сведений выясняется, что бывший «калга» и кековат действительно в 1540-х годах возглавил ногаев.

Некоторые историки увязывают «вокняжение» Шейх-Мамая со смертью предыдущего бия в начале 1540-х годов или же с его изгнанием в 1548 г. (см.: Жирмунский 1974, с. 449; Сафаргалиев 1938, приложение; Bennigsen, Lemercier-Quelquejay 1976, р. 206). Из фрагментарных сведений можно определить, что произошло это все-таки не естественным путем — наследованием по смерти предшественника, а в результате свержения его. По причине каких-то драматических событий Саид-Ахмед оказался в Средней Азии. Вместе с ним туда отправились дети и ближайшие соратники-мирзы. Ранние источники называют местом их пребывания «Юргенч», т. е. Хорезм. Еще в 1551 г. Саид-Ахмед был жив, и руководители Орды на курултае совещались, «как им оборониться от Шиидяка князя и от его детей, и от Мамаевых детей. А Шиидяк… и дети ево и иные мурзы с ним в Юргенче» (ИКС, д. 4, л. 38 об.–39). Сам бывший бий, похоже, не проявлял агрессивности (из-за старости?), но сыновья его то и дело совершали набеги на родину и угоняли скот (Посольские 1995, с. 305, 306). Более поздние памятники — Родословцы XVII в. указывают на другое место жительства: «А Шидяк в Бухарех» (РГБ, ф. 256, д. 349, л. 279 об.; Родословная 1851, с. 130). Возможно, он в самом деле перебрался в окрестности Бухары, на территорию юрта узбеков-мангытов в Шейбанидском государстве.

Сами ногаи в то время неохотно посвящали чужеземцев в детали внутренних распрей. В 1549 г. бий Юсуф излагал последовательность своих предшественников спокойно и без намеков на перевороты и заговоры: «Наперед нас княжил Сеид Ахмед князь, и он урок свои отжил. А после того Ших Мамед (так в тексте. — В.Т.) князь был, и тот свои урок отжил» (Посольские 1995, с. 307).

Тем не менее заговор и переворот, вероятно, все-таки имели место. Противостояли на этот раз лагеря Саид-Ахмеда и Шейх-Мамая. К первому присоединился Мамай, который наконец решил вмешаться в реформаторскую деятельность братьев. Об участии этого мирзы в раздорах опосредованно свидетельствует упоминание детей Мамая в хорезмской эмиграции. Ко второму лагерю принадлежали остальные сыновья Мусы, Юсуф и Исмаил. О том, что они выступали сообща, говорит их совместная с Шейх-Мамаем шерть Ивану IV в январе 1549 г. (НГ, д. 7, л. 1 и сл.; Посольские 1995, с. 264).

За отсутствием информации приходится лишь догадываться о причинах очередного конфликта. В.М. Жирмунский тоже пришел к заключению, что в 1540-х годах в Ногайской Орде произошла сумятица, и считал ее подоплекой династический фактор: дети от первой жены Мусы во главе с Шейх-Мамаем поднялись на детей от второй, или наоборот; В.М. Жирмунский при этом допускал, что соперники могли править одновременно (Жирмунский 1974, с. 444, 449, 491). М.Г. Сафаргалиев интерпретировал данные источников таким образом, что в 1536–1537 гг. Шейх-Мамай восстал против своего брата «Сейдяка», изгнал нурадина Мамая и объявил себя бием (Сафаргалиев 1938, с. 146).

Думается, факт происхождения от разных матерей не являлся определяющим. Полагаю, что через три-четыре года после разверстки крыльев на съезде примирения и раздачи новых титулов Шейх-Мамая перестал удовлетворять статус второго лица ногайской державы и он захотел стать первым. Надо сказать, определенные основания для этого у него имелись. Из всех ногайских иерархов он стал наиболее могущественным и влиятельным. Шейх-Мамаю как наместнику восточных кочевий достались функции управления башкирами, связей с казахами и Сибирским юртом. Он был женат на дочери бывшего завоевателя Ногайской Орды, казахского хана Касима б. Джанибека (Абусеитова 1985, с. 66; Кляшторный, Султанов 1992, с. 276)[165]. Башкирией он правил сурово и умело, ввел там налогообложение и полностью подчинил своей воле местную знать. При дворе мирзы воспитывались высокородные принцы — казахский царевич Хакк-Назар б. Касим и сибирские султаны Кучум и Ахмед-Гирей, внуки Ибака. Это давало возможность Шейх-Мамаю в будущем посадить в соседних ханствах зависимых от себя монархов (подробнее см. ниже). Для своих целей ногайский «калга» мог мобилизовать огромные массы кочевников, ведь в его распоряжении был весь восточный Дешт-и Кипчак. Подчиняться старшему брату, хотя и признанному верховным правителем в 1536 г., он в конце концов не пожелал. Соратниками его по этой интриге оказались его младшие братья, Юсуф и Исмаил. Поскольку о Саид-Ахмеде как о бие после 1541 г. мы не имеем абсолютно никакой информации, то его свержение попробуем датировать приблизительно рубежом 1530–1540-х годов.

Переворот Шейх-Мамая вызвал разноголосицу в характеристике его положения. Мы видели, что в Крыму и в России в 1540-х годах его однозначно воспринимали как бия. Позднее, уже в 1550–1570-х годах, сами ногаи титуловали его не столь единодушно. «Князем» (бием) его неукоснительно называли собственные сыновья, что естественно и понятно, а также мирза Мухаммед б. Исмаил. Сам же бий Исмаил называл Шейх-Мамая мирзой и в то же время следующего за Шейх-Мамаем правителя, Юсуфа, — бием; мирзой остался Шейх-Мамай и в памяти внуков Исмаила. А в грамоте бия Дин-Ахмеда б. Исмаила 1577 г. речь ведется как о «Шихмамаи мирзиных», так и о «Шихмамаи княжих» детях (ИКС, д. 4, л. 113, 307 об.; д. 5, л. 33; д. 7, л. 52 об.; д. 8, л. 38 об., 39, 55 об., 58; 1587 г., д. 2, л. 26).

Кадыр Али-бек отразил своеобразие статуса следующим образом: «После Хасан-бека был Шидак-бек, сын Мусы-бека. Затем правил улусом Шейх-Мамай, а сам беком не был» (Кадыр Али-бек 1854, с. 155). В контексте данного сочинения, «Джами ат-таварих», «управление улусом» стоит в одном ряду с подобными парами Ямгурчи и Алача, Хасана и Алчагира. В самом деле, еще при бийстве Саид-Ахмеда Хаджи-Мухаммед б. Муса расценивал Шейх-Мамая как «мирзу в головах всех своих братьи меншеи и детей» (Посольские 1995, с. 157), т. е. приписывал ему высочайшее место среди мангытской знати Орды. После изгнания бия Шейх-Мамай утвердился в Сарайчуке, видимо, без формального утверждения на съезде мирз. Крымцы и русские звали его «князем», но, во-первых, это было следствием терминологии самих ногаев: так титуловали своего патрона его послы; во-вторых, хану и царю было в общем безразлично, кто из сыновей Мусы оказался во главе державы: пусть, мол, сами разбираются, а называть любого из них бием — небольшой урон для ханского или царского престижа. Сам же Шейх-Мамай, похоже, ничуть не сомневался в своих правах и полномочиях. Но только осенью 1548 г. он четко обозначил свое место в Орде: «А ныне есми на отца своего Юрте князем учинился» (Посольские 1995, с. 245). Полагаю, что тогда он все же собрал съезд мирз и организовал церемонию возведения себя в ранг бия. Дополнительным аргументом в пользу этого служит и перезаключение шерти с Москвой, что делалось, как правило, при смене государя в одной из двух договаривающихся стран. В интитуляции той же грамоты он рекомендовался с невиданной дотоле для ногаев пышностью: «Высочаишаго порога государя и повелителя, от воина от благочестнаго Ших Мамая князя» (Посольские 1995, с. 245), использовав присущее мусульманским падишахам, в частности османскому султану, словосочетание баб-и али (великие врата, «высочайший порог»)[166].

Третья Посольская книга по связям России с Ногайской Ордой хронологически захватила последний год правления Шейх-Мамая и отразила мало заметных событий, связанных с ним. В начале 1549 г. от имени его, а также Юсуфа и Исмаила был перезаключен шертный договор с Иваном IV. В этих условиях ногайские набеги могли бы расстроить переговоры, поэтому бий пытался унять своего воинственного сына Касима (Касая), рвавшегося поживиться на «украйнах». Когда тот все же не послушался и двинулся на северо-запад, Шейх-Мамай послал вслед за ним свою жену, мать Касима, и она уговорила мирзу вернуться. Посланное этим бием против крымцев войско мирзы Али б. Юсуфа потерпело сокрушительное поражение (см. ниже).

Когда Шейх-Мамай занял пост бия, в крыльевой структуре Ногайской Орды произошла обычная для кочевых империй трансформация. Центр и левое крыло объединились в одну провинцию, и держава оказалась разделенной на два равных крыла. Левое крыло теперь возглавлял сам Шейх-Мамай, совместив бийство с должностью кековата; пару нурадинов при нем составляли его сын Касим и Исмаил б. Муса (Трепавлов 1993б, с. 50, 56). Наместником Башкирии был назначен сибирский Шибанид Ахмед-Гирей (Трепавлов 1997в, с. 23, 24).

Отношения с восточными соседями
На востоке к Ногайской Орде примыкало Казахское ханство. Их отношения со второй четверти XVI в. уже не осложнялись принадлежностью Мангытского юрта к Джучидскому левому крылу: Кок-Орда окончательно отошла в прошлое. Стремительная и очень успешная «реконкиста» ногаев после смерти казахского хана Касима (1521 г.) надолго деморализовала и рассеяла казахов. Медленно собирались они с силами и лишь изредка осмеливались на военные предприятия в западном направлении. В основе противостояния двух самых многочисленных в ту эпоху народов Дешт-и Кипчака лежала борьба за пастбища, выгодные кочевые и торговые маршруты, политическое влияние на соседние регионы (см.: Исин 1988, с. 24), и здесь я согласен с А.И. Исиным. Но объяснение кратковременности войн между ними благотворным влиянием и чуть ли не солидарностью ногайского и казахского простонародья в пику воинственной и агрессивной правящей верхушке (см.: Исин 1988, с- 25) представляется неполным.

В 1520–1540-х годах Ногайская Орда столь явно и бесспорно доминировала в восточнодештских степях, что у ее противников в тех краях не находилось ни сил, ни решимости долго конфликтовать с ней. При этом если ногаи просто расширяли сферу своего господина, не имея для него каких-либо внятных идеологических объяснений, то со стороны казахов борьба с ними могла облекаться в форму восстановления своего полновластия на пространстве от Яика до Иртыша, т. е. ситуации времен Гирея, Джанибека, Бурундука и Касима (1470–1510-х годов). Другое дело, что этническая близость Казахского ханства и Ногайской Орды вызывала осознание культурного или даже генетического родства[167], что, впрочем, не препятствовало политическому противоборству.

Заметим, что мангытские лидеры никогда не оспаривали исконные владельческие права казахских государей на восточные территории. В официальной терминологии документов, исходивших из Саранчука, Казахское ханство именовалось довольно уважительно — по аналогии с Крымом («Тахтам ышевым царевым юртом») и Астраханью («Темир-Кутлуевым царевым юртом») и по именам прародителей правящей там династии: «Бараков царев Казатцкой юрт»[168] и «Урусов царев юрт». Соответственно и местные сюзерены обозначались как «Бараковы (или Урусовы) царевы» сыновья, братья, род (см., например: НКС, д. 4, л. 142; 1586 г., д. 10, л. 97; Посольские 1995, с. 209–211).

В течение 1520-х годов ногаи вытеснили казахские улусы далеко на юго-восток. Преемники Касима — его сын Мамаш, Тахир б. Адик и Буйдаш б. Адик (см.: Султанов 1982, с. 116) управляли небольшим владением в районе Семиречья. В первой половине 1530-х годов у казахов было сразу несколько ханов. Один из них, видимо кочевавший западнее прочих и ближе к Ногайской Орде, чем другие, попал в полную зависимость от бия Саид-Ахмеда. Весной 1535 г. бий писал о нем: «Казатцкой царь Хозя Махмет царь с пятьюнатцатью сынами у нас живет» (Посольские 1995, с. 131). Данной архивной информации соответствуют сведения казахского фольклора и татарской средневековой историографии. Казахская родословная из сборника «Терме» гласит, что Сейтек (т. е. Саид-Ахмед) в 1535 г. взял в плен казахского хана Кожахмета с пятнадцатью сыновьями; этого Кожахмета убил Орак-батыр (Жирмунский 1974, с. 445). В.В. Вельяминов-Зернов и А.П. Чулошников сопоставили сообщение Саид-Ахмеда со сведениями Кадыр Али-бека, по которым «Акмат-хан погиб в войне с Шидаком от руки Урак-мирзы» (Вельяминов-Зернов 1864, с. 235, 275, 276; Кадыр Али-бек 1854, с. 164; Чулошников 1924, с. 132). Т.И. Султанов отождествляет упомянутого «казатцкого царя» с ханом Науруз-Ахмедом, который приблизительно в это время царствовал одновременно с Хакк-Назаром б. Касимом (Султанов 1982, с. 117); правда, Хакк-Назар б. Касим начал управлять, вероятно, немного позже, а в первой половине — середине 1530-х годов жил среди ногаев.

Таким образом, ногайская экспансия в восточном направлении остановилась, но ногаи продолжали расширять свою политическую гегемонию. Ведущим воителем с казахами в 1520-х годах являлся Саид-Ахмед. По крыльевому же распределению 1530-х годов данный регион отошел еще и в ведение Шейх-Мамая. Эти два предводителя нанесли сокрушительный удар по остаткам Казахского ханства во второй половине 1530-х годов.

Не следует думать, будто казахи оказались бессловесной жертвой и легкой добычей — они были довольно многочисленны, а некоторые их предводители весьма воинственны. От соседства таких ханов и султанов более всего страдали узбекские монархи ханств Хорезма и Мавераннахра. В поисках подмоги против казахов, которые концентрировались на северных рубежах хорезмских и бухарских владений, взоры тамошних государей обратились к Ногайской Орде. Их сотрудничество стимулировалось и недавней политической историей: когда-то ногаи были мощной опорой северной ветви династии — сибирских Шибанидов.

В середине 1530-х годов начала складываться коалиция, направленная против казахских ханов. Бухарские и хорезмские правители не ладили между собой. Но против общего врага и ради союза с Саид-Ахмедом и Шейх-Мамаем они были готовы на время оставить распри. Поэтому не считаю верным тезис о том, будто ногаи не могли находиться одновременно в дружественных отношениях с обоими узбекскими государствами и, будучи союзниками одного, вынужденно становились противниками другого (см.: Кочекаев 1988, с. 52).

С хорезмским ханом мангытская знать в 1535 г. установила равноправные союзнические отношения («с Хоразминьским юртом братом ся есми учинили» — Посольские 1995, с. 97)[169], с бухарским ханом Убейдуллой б. Махмудом тоже пыталась наладить контакт. Правда, этот «царь Бебей» не направил на Яик ответного посла, да еще и не позволил ногайским купцам закупить в его городах луки, сабли и «всякое железо» (Посольские 1995, с. 146), но это едва ли может трактоваться как враждебность к ногаям из-за их сотрудничества с Хорезмом. Хотя и поступали известия, что «Бебеи царь и юргенские Царевичи… ныне недрузи нагаем», мы не можем положиться на них, потому что тогда же посланец одного из вассалов Убейдуллы, Кистин-Кары б. Джанибека, явился к бию Саид-Ахмеду, чтобы сосватать дочь за своего сюзерена и предупредить: «Берегитись, быти вас казаком воевати!» (Посольские 1995, с. 146). Кажется, последнее обстоятельство объясняет осторожность бухарских властей: ответное посольство нс было направлено, и оружие не было продано из опасения, чтобы то и Другое не попало по пути через степи в руки врагов-казахов.

Тогда же Саид-Ахмед принял миссию ташкентского правителя Барака б. Сююнч-Ходжи с прямой просьбой напасть на казахов, так как «Тешкени… от казак… добре нужно (т. е. нужда, беспокойство. — В.Т.). Чают… на сем лете или на зиме ее ("Тешкень". — В.Т.) возмут». Кампания против Ташкента являлась, по словам посла, единственной причиной, почему казахи, дескать, пока не двинулись на ногаев (Посольские 1995, с. 149). До Сарайчука дошли тревожные слухи, что к казахам присоединилась часть «калмаков» (ойратов). Тучи на востоке начали сгущаться. Похоже, разгромленные преемники Касима стали приходить в себя после жестокой «реконкисты». Шейх-Мамай, Юсуф и прочие мирзы, которым было определено кочевать в левом крыле, всю зиму простояли «в заставе за Яиком, на реке на Еме» (Эмбе) в ожидании нападения (Посольские 1995, с. 128). Очевидно, угроза вражеского набега послужила одной из причин созыва в апреле 1535 г. съезда знати Саид-Ахмедом и Шейх-Мамаем (он не состоялся из-за раздоров и был перенесен на июнь — см. выше).

Так в результате непродолжительных переговоров к лету 1536 г. оформился политический и военный союз Ногайской Орды, Бухарского ханства и Хорезма. С Убейдулла-ханом заключил антиказахское соглашение и правитель Моголистана Абд ар-Рашид (История 1984, с. 446). Ход войны проанализирован с максимальным привлечением источников А.И. Исиным. Казахи потерпели катастрофическое поражение. В жестокой сече пали их хан Тугум б. Джадик б. Джанибек и тридцать семь царевичей-султанов. По Мухаммед-Хайдару, решающие сражения разразились в 944/1537–38 г. В сентябре 1537 г. в Москве уже читали грамоту Юсуфа б. Мусы: «Казатцких людей ходили есмя воевати и дошли есмя их» (Посольские 1995, с. 202), значит, разгром— Ногайская битва, по Кадыр Али-беку — произошел летом 1537 г. (Исин 1985а, с 48, 49; Исин 1988, с. 20). Еще долгое время после этого ногаи смаковали свою очередную победу, вспоминая ее к месту и не к месту: «Наперед того на Баракове Цареве на Казатцком юрте ходили есмя. А ныне опять на свои Юрт пришли есмя», — делился воспоминаниями с великим князем Иваном Васильевичем мирза Хаджи-Мухаммед (Посольские 1995, с. 209). А Кель-Мухаммед б. Алчагир более чем через два года после войны писал так: «Урусов царев юрт был Бога забыл и нашего слова забыл, и шерть свою порушил. И Бог и того нам дал» (Посольские 1995, с. 211).

Вожди некоторых казахских элей вместе с подвластными родами перешли в подданство к победителям. Поскольку управление после «реконкисты» было монополизировано «Эдигу уругу мангытами». отыскать следы этого перехода непросто. Один пример удалось обнаружить А.И. Исину. В сентябре 1537 г. в русскую столицу прибыл посол мирзы Урака, убийцы казахского хана Ходжи Ахмеда, «князь китаи Байкобек» (Посольские 1995, с. 204), т. е. бий китайского эля. В казахских народных генеалогиях действительно числится Байкобек из родового объединения кытай племени найманов, живший в XVI в. (Исин 1988, с. 14).

На внешнеполитической арене Ногайская Орда достигла апогея своей мощи. Наряду со сражениями в Казахстане, она вела войны с Астраханью и черкесами, активно вмешивалась в казанские дела. Успехи на востоке послужили одним из стимулов административных преобразований Саид-Ахмеда и Шейх-Мамая.

Продолжилось партнерство с узбекскими государствами, что проявилось, в частности, в брачных союзах. В 1540-х годах Исмаил б. Муса женился на дочери мервского хана Дин-Мухаммеда б. Аванеша; за бухарского хана Абд ал-Азиза б. Убейдуллу и его родственника, упомянутого выше ташкентского Барака б. Суюнч-Ходжу, выдали дочерей Юсуф б. Муса и Касим б. Шейх-Мамай (Посольские 1995, с. 237, 308).

Одним из результатов Ногайской битвы стала для ногаев возможность распоряжаться казахским престолом. Именно тогда на него был посажен Хакк-Назар, ставший одновременно еще и формальным сюзереном Ногайской Орды, во всем покорным Шейх-Мамаю (см. выше).

Башкирский старшина Кадряс Муллакаев рассказал П.И. Рычкову во время Оренбургской экспедиции 1734–1737 гг. о давней ногайской эпохе. Первого «ногайского хана» Башкирии, Алтакара (т. е. Алчагира. — В.Т. См.: Трепавлов 1997в, с. 17, 18), убил некий Акназар-султан, который «был от поколения тутошних старинных ханов», «владел не только одними… ногайцами и Башкириею», но также татарскими и среднеазиатскими ханствами; свою дочь он выдал за знатного ногайского мирзу Шейх-Мамая (Рычков 1896, с. 69). Другое башкирское предание, записанное Р.Г. Игнатьевым, гласит, что «первый хан, пришедший сюда (на Уфимское городище. — В.Т.) из Сибири, был Алкадар, и был царского рода. Он изнурял башкир, отбирал у них земли, скот, имущества… облагал тяжкой податью, так что за право переплыть реку Белую башкиры платили хану по лисице, бобру и кунице» (Игнатьев 1883, с. 336). Выделим значимые моменты: 1) ногайский правитель Акназар (Алкадар) принадлежал к ханскому роду (стало быть, не являлся мангыто-ногайским мирзой); 2) он был из рода местных правителей (что также не позволяет причислить его к но-паям, основная масса которых прикочевала на Южный Урал сравнительно поздно, приблизительно в последней четверти XV в. — см.: Трепавлов 1997в, с. 12, 15, 16); 3)он управлял всей Башкирией; 4) установил там налогообложение; 5) Акназар стал тестем Шейх-Мамая (по другим башкирским фольклорным данным, шурином); 6) граница его владений проходила по реке Белой; 7) ставка его наудилась в Имэн-кале, будущей Уфе; 8) он пришел в Башкирию из Сибири; 9) ко времени прихода туда носил титул султана (т. е. на тот момент не обладал ханским достоинством).

Отсутствие в текстах прямой этнической атрибуции привело Н.А. Мажитова и А.Н. Султанову к заключению, что Акназар был ногайским ханом, «одним из местных башкирских ханов, видимо ногайского происхождения»; при этом слова о господстве его над Поволжьем и Средней Азией якобы доказывают факт объединения им «в пределах своего государства» всей или большей части территории Башкирии (Мажитов, Султанова 1994, с. 319, 321). А.П. Чулошников увидел в Акназаре «потомка ногайских мурз» и подошел к титулованию его осторожнее, обозначив его не как хана, а как «главного мирзу» (Чулошников 1956, с. 54). Почему-то эти авторы не стали рассматривать прозрачную аналогию с казахским Хакк-Назаром. А.Н. Усманов посчитал, например, что в народной памяти смешалась информация о Хакк-Назаре и о «ногайском хане» Акназаре, которые жили соответственно во второй и в первой половине XVI в. (Усманов А. 1982, с. 66–70). Из известных мне работ лишь у Р.Г. Кузеева однозначно утверждается, что в указанных преданиях речь идет именно о Хакк-Назаре (Кузеев 1992, с. 103, 104). Но эта констатация, естественно, не проясняет причин появления казахского царевича в Ногайской Башкирии. Попробуем разобраться.

Из казахского фольклора известно, что в молодости Хакк-Назар жил у одного из ногайских мирз (Абусеитова 1985, с. 49; Вяткин 19416, с. 88). Среди ногаев, по мнению А. Миллера, юный царевич приобрел военные навыки, развив свой талант незаурядного полководца (Миллер А. 1942, с. 51). По башкирским сказаниям можно судить о том, с кем из мирз Хакк-Назар находился в наиболее тесных отношениях. Это муж его сестры, Шейх-Мамай, чьи кочевья и улусы после «реконкисты» находились в Западном и Центральном Казахстане. Хакк-Назар, без сомнения, принадлежал к ханскому роду[170], причем как раз к «поколению тутошних старинных ханов», по выражению К. Муллакаева. Но «тутошних» означает, конечно, не башкирских правителей, а Джучидов левого крыла, к которому относилась Башкирия в XIII–XIV вв. Ханское происхождение его было неоспоримо для ногайских сановников: свою позднейшую вражду с ним они обосновывали ее исконностью еще со времен «Акназарова царева отца» (т. е. предка), хана левого крыла Золотой Орды Уруса (НКС, д. 8, л. 231; д. 9. л. 28 об.).

Учитывая данные о воспитании его при дворе Шейх-Мамая, мы не считаем невероятным, чтобы тот решил породниться с казахским султаном. С персоной Шейх-Мамая связано и утверждение предания, будто Акназар явился в Башкирию из Сибири. Уже приводились слова С. Герберштейна об улусно-крыльевом разделении Ногайской Орды, в соответствии с которым «частью Сибирской области и всей окрест лежащей страной» правил не кто иной, как «Ших Мамай». А поскольку Сибирь в XV — первой половине XVI в. понималась как регион главным образом бассейнов Тобола и Иртыша (и, видимо, до Яика[171]), то в башкирском источнике вполне можно рассматривать «Сибирь» как ногайский удел Шейх-Мамая. Так как оба башкирских сказания титулуют Хакк-Назара султаном, значит, Башкирия очутилась под управлением Хакк-Назара до вступления его на казахский трон в 1537 г. Думается, этим годом нужно ограничить срок его наместничества там.

Фантастические же сведения о владычестве его над Казанью, Астраханью, Бухарой, Хивой и пр. представляются отражением гегемонии этого хана в степях Казахстана после окончательного разрыва его с Ногайской Ордой во второй половине XVI в. или же какими-то реминисценциями образа Чингисхана.

Итак, Шейх-Мамай направил в Башкирию своего воспитанника и родственника Хакк-Назара. Очевидно, именно в период его наместничества окончательно сформировалась система ногайского господства над башкирами, столь эмоционально описанная Р.Г. Игнатьевым: налоговый гнет (это новшество было столь значительным, что сохранилось в народной памяти); иерархия мирз и местной туземной знати; возможно, в те же годы башкиры подверглись усиленной исламизации. В целом жесткие нововведения Шейх-Мамая и Хакк-Назара полностью находились в русле административных преобразований, предпринятых в Ногайской Орде в 1530-х годах. В 1537 г. бий Саид-Ахмед и «калга»-кековат Шейх-Мамай, только что разгромившие Казахское ханство, переместили своего ставленника из Башкирии и провозгласили ханом над ногаями и казахами. Первое время тот сохранял абсолютную лояльность к патронам и в 1548–49 г. участвовал в сражениях между среднеазиатскими государями на стороне мервского Дин-Мухаммед-хана (Исин 1988, с. 20, 21) — нового родственника мирзы Исмаила, который, видимо, и направил Хакк-Назара на войну.

Непросто выстраивалась ногайско-сибирские отношения, хотя и не столь драматично, как с казахами. Выше отмечалось, что сибирский Шибанид хан Ибак (Ибрагим) б. Махмудек в 1495 г. был свергнут и убит местной знатью. В Тюмени утвердилась нечингисидская династия Тайбугидов. Они, как нелегитимный клан, не осмелились занять ханский престол; тайбугидские правители являлись беками. В таком же точно положении уже почти сотню лет находились к тому времени потомки Эдиге. Иерархическое различие между государями Ногайской Орды и Сибирского юрта исчезло. Отношения между ними установились номинально равноправные, а практически — враждебные. Можно полагать, что свержение Шибанидов в Сибири послужило одним из факторов государственного оформления Ногайской Орды, избавившейся наконец от вышестоящего сюзерена. (Впрочем, у нее оставались еще сложные противоречия с ханами казахов, которые были разрешены только в 1520-х годах.)

Первое время ногаи не оставляли надежд посадить на сибирский трон своего ставленника, который освящал бы законность их гегемонии в Деште. Однако попытки возведения на престол таких ханов (Мамука б. Махмудека, Агалака б. Махмудека, возможно, Ахмеда б. Мамука) оказались неудачными из-за очевидной слабости и невысокого политического престижа кандидатур. Не могли исправить положения и вооруженные конфликты (в 1535 г. Шейх-Мамай воевал Сибирский юрт — см.: Посольские 1995, с. 155): политических проблем они не решали. На некоторое время, как нам уже известно, мангытская знать отказалась от практики возведения подставных ханов. Вместе с тем она не оставила и традиционную линию на поддержку Шибанидов, в частности внуков Ибака, Ахмед-Гирея и Кучума, второго и третьего сыновей султана Муртазы (Кадыр Али-бек 1854, с. 156). К этому располагали и дружеские связи ногаев с узбекской (среднеазиатской) ветвью этого клана[172].

По башкирскому преданию К. Муллакаева, после смерти Акназара в течение семи лет ногаями и башкирами правил хан Измаил (Рычков 1896, с. 69). Н.А. Мажитов и А.Н. Султанова отнесли это семилетие к рубежу 1530–1540-х годов, потому что легендарный преемник Измаила — такой же «башкирский хан ногайского происхождения» «Ахмет Гирей» б. Акназар — был современником падения Казани в 1552 г.; отсюда же эти авторы заключили, что Акназар находился в Башкирии в 1520–1530-х годах (Мажитов, Султанова 1994, с. 320). Несмотря на полную необоснованность посылки (авторы никак не вычисляют начало правления «Ахмет Гирея», чтобы датировать предыдущих правителей), мы должны согласиться с этой периодизацией — но на других основаниях. Во-первых, исторический Хакк-Назар погиб в 1580 г. Поэтому если прообразом башкирского Акназара являлся казахский султан, то в основе данного сюжета лежала не смерть его, а отъезд в 1537 г. для воцарения на родине, в Казахстане. Во-вторых, для второй четверти XVI в. известен только один Исмаил — ногайский мирза, сын Мусы. Он появился на исторической арене в 1530-х годах и в середине следующего десятилетия стал нурадином — правителем ногайских владений в Поволжье и командующим правым крылом ногайской армии. Если допустить, что Исмаил был наместником Башкирии после Хакк-Назара, то, прибавив к 1537 г. семь лет, получаем 1544 г. — приблизительный срок начала его пребывания на посту нурадина.

К. Муллакаев рассказал далее, что, когда скончался Исмаил, башкирами стал управлять «Ахмет Гирей», сын Акназара; тогда же, дескать, в Казани ханствовал Шах-Али. По взятии Иваном IV Казани он со множеством ногаев откочевал на Кубань (Рычков 1896, с. 69). А.П. Чулошников датировал «воцарение» «Ахмет Гирея» 1546 годом (Чулошников 1956, с. 54) — видимо, началом третьего ханствования Шах-Али в Казани. Однако и здесь много несоответствий. Исмаил умер в 1563 г.; правда, как и в случае с Акназаром (Хакк-Назаром), его откочевка из Башкирии могла трансформироваться на фольклорном уровне в смерть. Кроме того, среди ногайских мирз неизвестен Ахмед-Гирей, а «башкирских ханов ногайского происхождения», к каковым Н.А. Мажитов и А.Н. Султанова причислили «Ахмет Гирея», не существовало вообще. Из сыновей Хакк-Назара имена двоих не сохранились в источниках, а остальных звали Мунгатай, Дин-Мухаммед и Тиним (Султанов 1982, с. 118). Единственный исторический деятель — тезка героя башкирского сказания — это Ахмед-Гирей б. Муртаза.

Предание сибирских татар, зафиксированное Н.Ф. Катановым, гласит, что «Акмет Керей хан» был убит своим тестем и затем воцарился его брат Кучум, которому исполнилось в ту пору двенадцать лет. Пока Кучум рос, его народом управлял «султан Ногай» (Катанов 1896, с. 7, 8). У Г.Ф. Миллера названо имя тестя-убийцы: князь Шегей (Миллер Г. 1787, с. 57). В башкирских шеджере Ногай упоминается как собирательное обозначение ногайского правителя вообще (см.: Игнатьев 1868, с. 22; Трепавлов 1997в, с. 9, 23, 24). Вероятно, не стоит тратить усилия на поиски реальной исторической фигуры с таким именем, а надо присмотреться к бию Шегею. Именно таким образом иногда транскрибировали стяженное имя Шейх-Мухаммеда б. Мусы (см., например: РГБ, ф. 256, д. 349, л. 278; Родословная 1851, с. 130). Но едва ли этот ногайский предводитель был в состоянии распространить свое влияние на Башкирию и приютить сибирских царевичей. Слишком непрочной и недолговечной оказалась его карьера. Мы видели, что в 1510-х годах он конфликтовал с братом Алчагиром, а в 1519 г. был убит в Астрахани во время казахского нашествия. К тому же если допустить, что Кучум воспитывался у Шейх-Мухаммеда до его гибели (это крайний срок, когда он мог бы попасть в Двенадцатилетнем возрасте к «Шегею» после убийства последним Ахмед-Гирея), то получается, что родился он около 1508 г. и ко времени рокового поражения от русских в августе 1598 г. ему было под девяносто лет. Но в тот период Кучум-хан вел весьма активную политическую деятельность, что было бы трудно ожидать от столь древнего старца.

Если же усматривать в «Шегее» другого ногайского лидера, Шейх-Мамая, то вырисовывается более правдоподобная картина. Во-первых, Шейх-Мамай скончался в 1549 г., и при аналогичном способе датировки получается, что Кучум родился приблизительно в 1537 г. (1549 - 12= 1537), а потерпел поражение и был убит ногаями во вполне дееспособном шестидесятилетием возрасте. Во-вторых, Шейх-Мамай имел отношение к Сибири: этот край, как говорилось, находился в его ведении, как и Башкирия; кроме того, он, судя по всему, осуществлял «протекторат» над Казахстаном. В-третьих, прослеживается аналогия судеб Хакк-Назара и Ахмед-Гирея с судьбой Кучума. Все они воспитывались в Ногайской Орде, из ногайской же среды выделялся регент малолетних султанов (вот он — «Ногай» башкирских легенд!). Сходной деталью является и породнение с ними Шейх-Мамая через браки.

Если допущение о регентстве Шейх-Мамая при сибирских Шибанидах верно, то роль Башкирии при данном толковании событий выглядит значительной и своеобразной. Едва ли можно считать совпадением, что и казахский, и сибирские хан-заде были направлены в качестве наместников в Имэн-калу. С учетом перспективы их царствования в соответствующих Юртах наместничество в Башкирии резонно трактуется как управленческая тренировка, приобретение административных навыков будущими ханами; Башкирия выступала в роли опытного полигона для них. Письменные источники умалчивают о жизненных перипетиях Хакк-Назара, Ахмед-Гирея и Кучума в тот период. Молодые царевичи еще не представляли собой самостоятельных фигур и всецело зависели от могущественного Шейх-Мамая.

«Ногайские доходы» и «мангытское место» в волжских Юртах
Один из самых запутанных вопросов ногайской и татарской средневековой истории — это денежные и натуральные отчисления в Ногайскую Орду из соседних Юртов, присутствие ее постоянных представителей в Казани и Астрахани, ранг этих представителей и отношения их с местными династами. Историки не сомневаются в подчиненном положении Астраханского ханства, столица которого в различных западных и восточных источниках предстает чуть ли не ногайским городом, а местные ханы — выходцами из мангытов. Долгие дипломатические и военные баталии ногаев с крымцами за влияние на это государство приводили то к усилению, то к ослаблению воздействия противоборствующих сторон. Но ногайский фактор присутствовал в Астрахани постоянно.

Сложнее вопрос с Казанью. Казанское ханство было не сравнимым с Астраханским ни по военно-политическому потенциалу, ни по территории и населенности, ни по своей привязанности к российской политике. Поэтому оно никак не могло быть марионеткой в руках ногаев или Гиреев. В.М. Жирмунский определил главные способы влияния ногаев на казанские дела как браки ханов с мангытскими «княжнами» и службу ногайских мирз с дружинами в Казани за дань (отчего они приобрели большой вес в ханстве) (Жирмунский 1974, с. 425, 426). Как очень сильное оценивал это влияние М.Г. Сафаргалиев, предполагая даже некоторую закономерность: ногаи оказывали Казанскому юрту военно-политическую поддержку и за это пользовались «преимуществами» в нем; как только эти права у них отнимали, они охладевали к северо-западным соседям, и казанцы были вынуждены восстанавливать привилегии ногаев, чтобы вернуть их расположение (Сафаргалиев 1938, с. 133). Гораздо менее тесными считал ногайско-казанские отношения А.Х. Халиков: ногайские войска, случалось, действительно вступали в город, участвуя в династийной борьбе, но «основное население Казанского ханства антагонистически относилось к пришельцам», которые, как правило, окружали ханов и беков и не вступали в контакт с основной массой народа; «к тому же в большинстве случаев пришельцы уходили вместе с ханами или истреблялись» (Халиков 1989, с. 161).

В самом деле, нет данных о каком-то особом, приоритетном отношении ногайских властей к Казанскому юрту. Он довольно рано попал в орбиту русской внешней политики и в первое столетие своего существования (до 1530-х годов) почти не интересовал «Эдигу уругу мангытов» как полноценный дипломатический партнер, ведь главные интересы их сосредоточивались тогда южнее, в Дешт-и Кипчаке. Незаметно и какого-то стремления ногаев к выяснению соответствия между своими биями и казанскими ханами; это оказывалось тоже неактуальным (чего нельзя сказать о связях с Крымом, Россией, Сибирью, казахами). В 1555 г. бий Исмаил в письме главе Посольского приказа И.М. Висковатову перечислил давние выплаты казанцев ногаям и оговорил: «А у ково то имал, и яз с тем не в отечестве, ни в сыновстве не зывалися есмя» (НКС, д. 4, л. 259 об.). (Показательно, что в то же самое время Исмаил настойчиво пытался определить свой статус по отношению к русскому царю.)

Активизация ногайско-казанских отношений происходит с 1530-х годов, когда внутренняя обстановка в Орде относительно стабилизировалась, враги ее на востоке и на западе были разгромлены или подавлены ногайскими победами прошлого десятилетия, и потомки Эдиге смогли вплотную заняться поволжскими делами.

Ф. да Колло еще в 1518 г., т. е. во времена борьбы Алчагира с Шейх-Мухаммедом, слышал в Москве, будто для умиротворения воинственных ногаев «соседи платят им дань, чтобы иметь их на собственной службе, вместо того, чтобы быть принуждаемыми к такой дани» (Колло 1996, с. 67). Татарское шеджере приписывает обложение Астрахани «налогом» ногайскому «хану Альсагиру» (Ахметзянов М. 1991а, с. 84). Сами ногаи этого никогда не утверждали, но хорошо помнили, что еще Нур ад-Дин-мирза брал «пошлину» с Хаджи-Тархана. Точной ее суммы они не представляли и надеялись, что сведения о ней отложились в московских архивах. Поэтому в 1537 г. Хаджи-Мухаммед, только что ставший нурадином и уже получивший с астраханцев сорок тысяч алтын, просил Ивана IV выяснить у «своих старых старцов: Нурадын мирзины пошлины не ведают ли с Астархани?» (Посольские 1995, с. 208). Речь шла именно о выплатах, направляемых «Темир Кутлуевыми царевыми детьми» в Ногайскую Орду. При этом астраханские ханы соблюдали пиетет перед ее посланцами, обеспечивая им полное содержание («по волу в день, опричь конского корму»), тогда как москвичи ограничивались выдачей небольших «суточных»: всего «по две денги на день» — обиженно указывал Хаджи-Мухаммед (Посольские 1995, с. 208). Поскольку ссылка делалась на Нур ад-Дина, т. е. на времена Золотой Орды, то ясно, что подразумевались регулярные отчисления, которые разными улусами государства (в том числе «Русским улусом») направлялись в ханскую казну на протяжении XIII–XIV вв.

В русской терминологии такие платежи назывались данью или выходом, что имеет мало общего с современным научным термином «дань» (tribute) как атрибутом данничества — системы эксплуатации завоевателями побежденных с отчуждением производимого последними продукта (Першиц 1986, с. 45). В Улусе Джучи XIV в. выход уже преобразовался в государственную повинность: ведь нельзя допустить, что данью были обложены золотоордынские города, включая Хаджи-Тархан, основанные монголами и не являвшиеся жертвами завоевания.

В посольском донесении из Крыма в ноябре 1537 г. сообщалось, что бий Саид-Ахмед со всеми силами подошел к Астрахани, «а просит у астороханцов выходу штидесяти тысяч алтын» (КК, д. 8, л. 413). Ту же цифру называли ногайские послы в Москве в январе 1536 г.: «Наперед того которая братья наша здесь кочевали, и они имали с Асторокани шестьдесят тысяч алтын, а с Московские земли сорок тысяч алтын» (Посольские 1995, с. 139). Правда, тогда стороны сошлись на сорока тысячах. Может быть, у них разгорелся спор из-за размера суммы, отчего и пришлось обращаться в Москву с запросом к «старым старцам»[173].

М.Г. Сафаргалиев полагал, что сорокатысячный выход ежегодно отвозился из Астрахани в Ногайскую Орду, начиная с 1502 г. и до падения ханства в 1556 г.; об этом якобы было заключено соглашение между мирзами, осаждавшими город в 1502 г., и ханом Абд ал-Керимом б. Махмудом; кроме этого, «хан обязался брать одного из ногайских мурз в качестве своего старшего эмира» (Сафаргалиев 1952, с. 39). Я не располагаю данными в подтверждение какого-либо из этих положений. По известным мне документам ногаи поставили вопрос о возобновлении ордынского выхода только в период своих административных реформ, полновластия Саид-Ахмеда и Шейх-Мамая. Что же касается присутствия в Астрахани старшего эмира из ногаев, или «ногайского князя, в пользу которого шла определенная часть дохода» (чьего дохода?) (Кочекаев 1988, с. 60), то после 1523 г. сведений о таковом тоже нет. Когда в 1562 г. Исмаил требовал отдать ему некоторые участки волжской дельты как «наврузовское княжое место» (подразумевался Науруз б. Эдиге), то из Москвы отвечали, что «про те есмя места сыскати (сведений. — В.Т.) не могли. И то есмя не слыхали ж, чтоб нагаиские мурзы были в Азторохани» (ИКС, д. 6, л. 115)[174].

Сохранилась информация о регулярных выплатах ногаям из Казани. По воспоминаниям Уруса б. Исмаила, его отец в свое время у казанского хана Сафа-Гирея «для братства и любви, и дружбы имывал… жалованья по сороку тысяч алтын» (ИКС, д. 8, л. 51). Сам Исмаил приводил другие системы расчетов: «Ис Казани нам годовое шло десеть кадей меду да шестьдесят рублев денег»; «а коли в Казани царь был, и яз имал по сту рублев денег да по сту батман[175] меду»; «с Казани годовое (в тексте: городовое. — В.Т.) наше… дватцать сот рублев»; «нам из Казани шло годовое сто батманов меду да деветь шуб» (ИКС, д. 4, л. 259 об., 361 об., 376; д. 5, л. 90). В русском переводе казанские отчисления обозначаются уже не как «выход» (так было с Астраханью), а как «жалованье» или «годовое» (что указывает на их периодичность); вместе с тем, подобно «Нурадиновой мирзиной пошлине», они назывались и «оброчными пошлинами» (Посольские 1995, с. 319). И так же как в Астраханском юрте, трудно расценивать их как собственно дань, да еще направляемую в Ногайскую Орду специальным «ногайским князем», сидевшим якобы в Казани «по установившемуся обычаю» (см.: Очерки 1953, с. 467).

Наличие особого поста «мангытского князя» выводится из документов последних лет существования Казанского ханства. На то, что такая должность существовала в 1540-х годах или ранее, есть единственный намек в обращении Ивана IV к мирзе Юнусу б. Юсуфу в июле 1552 г., где царь делится с адресатом своими несбывшимися планами в отношении того, в частности, что «хотели есмя тебя юртом устроите, по тому же как были прежде сего в Казани мангитцкие князи» (ИКС, д. 4, л. 119). Как видим, пост мангытского (не обязательно ногайского!) бека в ханстве присутствовал и при этом подкреплялся каким-то особым юртом. Историки порой проецируют аристократическую иерархию Крыма на Казань и пытаются отыскать в ней такую же структуру нескольких знатнейших родов, среди которых были мангыты во главе с карачи-беком (см., например: Вельяминов-Зернов 1864, с. 425, 428; Исхаков 1995, с. 102, 107; Исхаков 1998, с. 17, 18, 148; Сыроечковский 1940, с. 37). Доказательством служат отрывочные сведения об участии ногаев в борьбе казанских «партий» и в антирусском движении (после 1552 г.), а также только что процитированная фраза Ивана IV. Странным анахронизмом выглядит тезис о стационарном ногайском посольстве в Казани и о мангытском беке как постоянном после, надзиравшем за «доставкой причитающейся Ногайской Орде дани» (Калмыков и др. 1983, с. 23).

Гипотетичность выкладок исследователей объяснима, так как слишком фрагментарны наши знания по этому вопросу. Пожалуй, наиболее завершенная, логичная схема функционирования «мангытского места» принадлежит Д.М. Исхакову. В его интерпретации мангытский бек был связан с Ногайской даругой — одной из провинций Казанского государства. Эта-то Ногайская даруга, собственно, и являлась тем «мангытским юртом», о котором писал царь Иван Васильевич Юнусу, отдельным княжеством, находившимся в руках казанских мангытов, по мнению Д.М. Исхакова. Административным центром даруги служил город Чаллы, построенный, по преданию, одним из казанских монархов (Исхаков 1995, с. 101, 102; Исхаков 1998, с. 16 и сл.). Ногайская даруга была довольно густонаселенной, в ней насчитывалось полторы сотни татарских поселений (см.: Чернышев 1971, с. 278; по подсчету Д.М. Исхакова, 41 селение — Исхаков 1998, с. 14). Подход Д.М. Исхакова в целом приемлем, за исключением двух принципиальных моментов: недоказанности существования влиятельного аристократического мангытского эля в ханстве, а также постоянного и непрерывного присутствия там верховного бека из мангытов. Собственно, известно-то лишь два бека — Юнус б. Юсуф и Зейнеш (о последнем мы поговорим в следующей главе); Д.М. Исхаков предполагает, что таковым мог быть еще Хаджи (Гази?) — Гирей, он же Алгази — местный интриган, известный по событиям конца 1480-х годов (Исхаков 1995, с. 102). Что касается всего остального периода ногайско-казанских отношений, то мы не располагаем какой-либо информацией о том, что данный пост был кем-нибудь занят. Зато есть сведения о близком соседстве с Казанским юртом мирзы Исмаила и получении им выплат в 1540-х годах.

Исмаил писал о получении «годового» из Казани при хане Сафа-Гирее, скорее всего во время второго и третьего царствований (1535–1546, 1546–1549). В эти годы Исмаил занимал сначала должность наместника Башкирии, а с середины 1540-х годов начал свое десятилетнее нурадинство (Трепавлов 19936, с. 49, 50; Трепавлов 1997в, с. 22). Он являлся старшим нурадином, т. е. правителем правого крыла, и потому распоряжался маршрутами кочевий. Летом он приводил улусы в казанские пределы и ставил лагерь «на Каме 60 верст от Казани» (Посольские 1995, с. 238). Именно там и на таком расстоянии находился стольный городок Ногайской даруги, которая, таким образом, служила летовкой нурадину. Едва ли он обретал права на доходы с оседлых жителей ста сорока девяти местных деревень, но огромные ногайские стада заполняли даругу, и сопровождавшие их кочевники подчинялись, конечно, только Исмаилу. Этот своеобразный феномен, когда на территории абсолютно суверенного Казанского ханства располагались ногайские пастбища, был отмечен историками (см., например: Алишев 19956, с. 30; Булатов 1974, с. 187). Самое логичное объяснение, к которому я полностью присоединяюсь, дал Д.М. Исхаков: Восточное Закамье находилось под двойным, казанским и ногайским, сюзеренитетом (Исхаков 1985, с. 45, 46). Оседлые жители тех мест подчинялись хану, а пространство между деревнями и близлежащими полями, садами, огородами летом находилось в распоряжении нурадиновых улусов.

Исмаил и Урус в грамотах писали о выплатах централизованных, шедших из ханской казны. Полагаю, что это и были те «мангытские доходы», которые отчислялись на долю «мангытского князя». Если такой бек изредка появлялся при дворе, то он имел право на них, но поскольку данный пост все же оставался в основном вакантным, то эти выплаты (и заодно функции соуправителя Ногайской даруги) получал правитель правого крыла Ногайской Орды, которое примыкало к казанским границам. Что касается прочих оснований для платежей, то мне удалось встретить по одному упоминанию о «Цареве найме» ногаев на военную поддержку хана (История 1903, с. 37) и о компенсации за товары из степи: «…шло (бию Исмаилу. — В.Т.)… от казанского царя за шубы и за сукна и за мед по сороку тысяч алтын» (ИКС, д. 8, л. 6 об.).

Восточные кочевники не участвовали в основании Казанского ханства, и объяснять появление там «мангытского места» присутствием ногаев в войске, сопровождавшем некогда Улуг-Мухаммеда, было бы некорректным (мы обращались к этому вопросу в главе 3). Столь же спорной выглядит и трактовка генезиса ногайских прерогатив как следствия страха казанцев перед степными соседями (см.: Перетяткович 1877, с. 240). Россия представляла для них более серьезную угрозу, однако ни «русского князя», ни «Русской даруги» в ханстве не появилось. К сожалению, документы молчат о причинах формирования интересующего нас явления. Удалось обнаружить лишь единственный отдаленный намек.

В 1552 г. Исмаил успокаивал царя Ивана после того, как «вся земля Казанская» призвала к себе на трон Ядгар-Мухаммеда без санкции Москвы. Среди прочих доводов нурадин указывал, что вообще подобный шаг незаконен в принципе: казанцы не вправе распоряжаться престолом, так как «Юрт не их — Магмет Киреев царев юрт был, обеим нам поровну было» (НКС, д. 4, л. 141). Здесь содержится явная реминисценция тех времен, когда в Казани водворилась крымская династия, а именно Сахиб-Гирей (1521–1524), Сафа-Гирей (1524–1532, 1535–1546, 1546–1549) и Утемиш-Гирей (1549–1551)[176]. Последний оказался ханом в малолетнем возрасте при ногайской протекции, но уже в то время, когда система «ногайских доходов» сложилась; в воцарении первого ногаи не принимали участия. А вот Сафа-Гирею Ногайская Орда действительно служила могучим и надежным тылом в борьбе за власть с русскими ставленниками. Впервые он стал ханом Казани тоже без заметного вмешательства восточных мирз, но его возвращение на престол в 1535 г. произошло с помощью Мамая б. Мусы, а в 1546 г. — с помощью мирзы Юсуфа и, видимо, нурадина Исмаила. В столицу вступала ногайская конница. Вот тогда-то и было принято решение о расплате Сафа-Гирея с союзниками (назначение ежегодных выплат в благодарность за прошлую поддержку и как аванс за будущую; введение поста мангытского бека — см. ниже), может быть, в тот период (1530–1540-е годы) произошло и учреждение Ногайской даруги как ближайшей к ногаям провинции, в которой те имели законное, дарованное ханом право летовать со своими стадами. Правомерно отнести данное соглашение ко второму воцарению (1535 г.), поскольку в следующем году Урак б. Алчагир уже использовал закамскую летовку: «Сами есмя ныне, по лету кочюючи, до Казани докочевали» (Посольские 1995, с. 186). Первый нурадин, Мамай, с братом Юсуфом тоже кочевали «близко Казани на летовище» (Посольские 1995, с. 150).

Казанские дела
Интересы России и (в меньшей степени) Крыма в Казанском ханстве создавали в регионе обстановку, неблагоприятную для широкого ногайского влияния. Знать Казани периодически делала выбор между двумя патронами, ногаев же патронами никогда не считала и, судя по всему, воспринимала их как тактических союзников. По возможности с ними старались уживаться мирно, учитывая их многочисленность, воинственность и близкое соседство. Формы и степень активности ногайско-казанских отношений во многом зависели от успехов противоборствующих политических «партий» в ханстве. При этом периоды ханствования российских ставленников (Джан-Али, Шах-Али) были, как правило, временем интриг крымской «партии», ее тесных контактов с Ногайской Ордой и призыва на помощь ногайских войск. Ногаи же далеко не всегда решались подниматься на про-московских ханов и провоцировать конфликт с царем и великим князем. Обширные казанский и российский рынки стимулировали у значительной части мангытских мирз лояльное отношение к Казанскому юрту в принципе, вне зависимости от «партийной» принадлежности его очередного правителя.

В 1531 г. хан Сафа-Гирей был низложен беками и уехал к своему тестю Мамаю б. Мусе, часть его «советников крымцев и ногай» подверглась казни на родине, остальные последовали примеру хана (Воскресенская 1859, с. 276). Новым государем Казани летом 1532 г. стал привезенный из России Джан-Али б. Шейх-Аулиар. Через год в Москву явилась от него делегация к «отцу и брату» Василию Ивановичу с просьбой разрешить хану жениться на дочери мирзы Юсуфа б. Мусы — «того ради, чтобы земля Казанская в упокое была» (Патриаршая 1904, с. 69). Великий князь согласился, и в столицу Юрта прибыла «царица» Сююмбике. Советники Джан-Али мудро рассчитали средство для «упокоя» своего народа и государства. Пребывание свергнутого Сафа-Гирея у ногаев, которые ежелетне во множестве прикочевывали на близкую Каму, заставило искать способ заинтересовать ведущих степных мирз в мире с их западными соседями. К тому же у бывшего хана не опустились руки: он интриговал против Джан-Али, готовя его свержение, сносился с Краковом, представляя себя в переписке с королем убежденным воителем против «Московского» (Послание 1997, с. 31, 33, 34).

Почему для династического брака был выбран именно Юсуф, не совсем ясно: поволжская зона находилась в то время под контролем Мамая и Хаджи-Мухаммеда, Юсуф же обычно кочевал в Казахстане. Возможно, что только он имел дочь на выданье, а скорее всего он не был замешан в интригах Сафа-Гирея, приютившегося у Мамая. Мотивы легкого согласия Москвы на этот брак (ср. долгие переговоры в начале XVI в., когда Мухаммед-Амин решил жениться на дочери Мусы) объясняются стремлением обезопасить восточную границу Казанского ханства[177].

В отношениях между Юртами воцарился мир. По просьбе Юсуфа его брат, бий Саид-Ахмед, велел передать через своих послов казанскому правительству и бекам, что если они осмелятся поступить с новым монархом так же, как с Сафа-Гиреем, то ногаи ударят по ним в союзе с русскими (Посольские 1995, с. 128, 129)[178].

Брак Джан-Али и Сююмбике сложился неудачно. Детей у супругов не было, крепкой привязанности, видимо, тоже. Посол Данило Губин доносил «из Нагай», что Сююмбике жаловалась отцу, будто муж не любит ее. Юсуф тут же обратился к казанским бекам с просьбой сместить хана, а дочь вернуть на родину (Посольские 1995, с. 150). Это обращение Юсуфа, в довершение к вокняжению малолетнего Ивана IV после смерти Василия III (1533 г.) и крымским интригам, побудило местную знать к перевороту. В сентябре 1535 г. Джан-Али был убит. На трон вторично вступил Сафа-Гирей.

Ногаи не выполнили свою угрозу и не выступили против казанских мятежников. Союз с Россией стал для них невозможен, в частности из-за жадности и агрессивности касимовцев. В начале года то самое посольство, что везло в Казань ультиматум Саид-Ахмеда и Юсуфа, было ограблено на двести тысяч алтын разбойничьим отрядом «мещерских людей» (Посольские 1995, с. 130). Отношения с Москвой сразу испортились. Бий угрожал походом на Москву, а в письмах стал третировать юного Ивана Васильевича. Ногайские отряды все чаще нападали на «украйны»[179]. В контактах с Казанью перемена выразилась в поддержке обретавшегося дотоле при Мамае Сафа-Гирея. Сююмбике стала его пятой женой (первой была дочь Мамая)[180]. Вместе с ханшей в Казанском юрте водворились теперь ее соотечественники, среди которых она предпочитала жить — в привычной степной бытовой обстановке («с нею же вся улусы качевныя, в них же живяше» — Сказание 1959, с. 67). Возможность поселить на основной территории ханства массы ногаев стала, очевидно, одной из причин легкого согласия Юсуфа на второе замужество дочери[181].

Далеко не все мирзы разделили гнев бия на беспомощного четырехлетнего русского монарха. Именно те из них, что кочевали вблизи казанских пределов, воздерживались от участия в набегах на Русь, к которым их призывало новое правительство Казани. О таких отказах известно во второй половине 1530-х годов со стороны Урака, Кель-Мухаммеда, башкирского наместника Исмаила (см.: Посольские 1995, с. 184, 186, 190–192). В те годы стала проявляться особая внешнеполитическая ориентация мирз поволжской группировки (правого крыла), отличная от таковой восточных ногаев, — на сотрудничество с Россией и признание русского приоритета в Казани. В середине 1540-х годов правое крыло возглавил убежденный сторонник такого подхода нурадин Исмаил.

В начале 1546 г. Сафа-Гирей вновь был вынужден бежать в Ногайскую Орду, на этот раз к другому тестю, Юсуфу (Мамай к тому времени умер). После неудачной попытки союза с Астраханским ханством и провала похода на Казань он вынужден был просить Юсуфа о подмоге. Колебания хана и поиски иных, кроме ногаев, союзников понятны: Юсуф выдвинул тяжелые условия. Он потребовал посадить его сына Юнуса на место мангытского бека в Казани и выплачивать ему «ногайские доходы». Сафа-Гирей был вынужден согласиться, пообещав еще и территориальные уступки. При этом, чтобы окончательно не рассорить ногаев с казанцами и русским великим князем, он клялся допустить во время похода убийство не более одного-двух человек с противной стороны. В залог обещаний он оставил в Сарайчуке свой гарем с детьми. В июле 1546 г., после восьмидневной осады, войско Сафа-Гирея и Юнуса вошло в город. Хан Шах-Али бежал в Москву. Укрепившись у власти, Сафа-Гирей выпросил у ногаев возвращения семьи. Сам Юсуф вряд ли вернул бы ему гарем, не дождавшись выполнения условий союза. Но он тогда находился в походе на Астрахань, и ханских домочадцев отвез в Казань мирза Юнус. Вскоре выяснилось, что ни во время борьбы за престол, ни тем более теперь, после возвращения заложников, хан не собирался делиться с ногаями властью и доходами. Юнус ни с чем вернулся домой, а его отец затаил злобу на вероломного Гирея (подробности этих событий см.: Перетяткович 1877, с. 183–185; Посольские 1995, с. 293, 318).

Астраханские дела
Трон Хаджи-Тархана в 1530–1540-х годах занимали: Касим б. Саид-Махмуд (1523–1532), Ак-Кобек б. Муртаза (1532–1533), Абд ар-Рахман б. Абд ал-Керим (1533–1537), Дервиш-Али б. Шейх-Хайдар (1537–1539), снова Абд ар-Рахман (1539–1545), снова Ак-Кобек (1545–1547), Ямгурчи б. Бердибек (1547–1554)[182]. В борьбе за Астраханский юрт столкнулись три силы — Крым, Ногайская Орда и «черкесы», или «черкасы» (княжества Северного Кавказа). Ногайская Орда использовала не только свое традиционное влияние и военную силу. Выходцы из нее время от времени пополняли население ханства. В 1535 г. несколько мирз, в том числе сын и внуки бия Ямгурчи, обосновались во владениях хана Ак-Кобека, о чем мы рассказывали в начале главы. Наплыв переселенцев не означал автоматического роста числа противников ногайских биев, хотя на откочевку решались, как правило, в первую очередь, конечно, противники. В массе ногаев-мигрантов существовали и приспешники Мангытского дома Эдиге, «ушники», которые информировали степных правителей о положении в Хаджи-Тархане (Посольские 1995, с. 138). Оказавшись в тесных пределах нижневолжского государства, пришлые кочевники уже не имели возможности длительных и дальних перекочевок, но были вынуждены, во-первых, сокращать маршруты своих сезонных передвижений, во-вторых, сочетать скотоводство с местными традиционными занятиями — рыболовством и отчасти земледелием. Такие полукочевые ногаи получили название «тумак». Ногайские бии продолжали считать их своими подданными, то же отношение было и у мирз, к чьим улусам когда-то, до ухода на нижнюю Волгу, принадлежали тумаки (подробнее см. главу 7 и очерк 3). После ликвидации Астраханского ханства ногайская знать распространила свои административные права непосредственно на тумаков дельты (например, в 1607 г. упоминаются тумаки из улуса Джан-Арслана б. Уруса — см.: Акты 1914, с. 174). Между ними и местными татарами подчас складывались сложные отношения из-за дележа рыболовецких угодий и пастбищ.

Влияние Ногайской Орды на астраханские дела прямо зависело от ее внутренней стабильности и солидарности ее правящего клана — это совершенно правильно отмечалось историками (см., например: Очерки 1953, с. 442). Однако едва ли правомерно искать в крымских и ногайских походах на Хаджи-Тархан непременно «руку Москвы» (см.: Очерки 1953, с. 441, 442). И ногаи, и крымцы стремились распространить свою гегемонию на этот регион, как только их державы обретали достаточное могущество и единство; интересы России в 30–40-х годах XVI в. учитывались здесь в последнюю очередь.

В 1532 г. царевич Ак-Кобек с помощью «черкас», у которых он пребывал, занял Астрахань (НКС, д. 4, л. 12, 90, 197 об.). Астраханская династия установила к тому времени довольно тесные отношения с Северным Кавказом; Ак-Кобек, в частности, находился с кем-то из горских владетелей «по женитве в свойстве» (НКС, д. 4, л. 91) — М.Г. Сафаргалиев, описывая эти события, утверждает, что приход «черкас» (кабардинцев, как уточняет А.М. Некрасов, — Некрасов 1990, с. 102) сопровождался изгнанием или вытеснением ногаев из столицы ханства (Сафаргалиев 1952, с. 41).

В 1533 г. Ак-Кобека сменил на престоле Абд ар-Рахман, и историки, вероятно, правы, усматривая в этом инициативу ногаев (см.: Некрасов 1990, с. 102; Сафаргалиев 1952, с. 41). Столь же явно она заметна в 1535 г. Весной того же года все старшие поволжские мирзы (Мамай, Хаджи-Мухаммед, Исмаил и Урак) ходили «черкас воевати» (Посольские 1995, с. 128). Союзную Астрахань они, видимо, не тронули. Но уже в мае отношения между двумя Юртами изменились. Нашедшие приют у Абд ар-Рахмана сын и внуки Ямгурчи, улучив момент, когда западные мирзы стояли «в заставе от Крыму», а восточные — далеко за Эмбой «в заставе… от Казатцкои Орды», совершили набег на Сарайчук. Саид-Ахмед и Шейх-Мамай спешно стянули все силы и решили выяснить отношения с Абд ар-Рахманом. Если он хочет дружить с Ногайской Ордой, «как было преж сего», то пусть выдаст Ямгурчеевичей или же организует переговоры с ними; а если те не захотят мириться, то пусть выгонит их вон. В случае несогласия хана с этими требованиями бий угрожал большим нашествием «со всеми мырзами»: «Любо… тобя и с Астороханью возмем, а любо… и сами все под Астороханью помрем». Укрывшиеся в Астрахани Алач, Агиш и их спутники в той нервной обстановке поссорились с Абд ар-Рахманом, захватили в заложники двух его царевичей и стали лагерем в степи, да еще к тому же снарядили двух своих родственников в Крым, что приобретало особенно зловещий смысл на фоне слухов о намерениях крымского хана Ислам-Гирея воевать с ногаями. Дети Алчагира, Кель-Мухаммед и Урак, не дожидаясь приказа об общей мобилизации, уже принялись мастерить суда, чтобы перебраться на противоположный берег Волги и осадить Хаджи-Тархан. 1 июня на город двинулся сам бий Саид-Ахмед. Подробности войны неизвестны. Она длилась почти год. Столь долгая кампания объяснялась, наверное, тем, что основные силы Ногайской Орды были тогда вовлечены в конфликт с Казахским ханством. Осенью 1537 г. под стенами столицы нижневолжского Юрта собралось огромное ополчение во главе с бием, только что разгромившим казахов. Сначала Саид-Ахмед потребовал «выход» в шестьдесят тысяч алтын, а затем посадил на трон Дервиш-Али[183] (подробности см.: Вельяминов-Зернов 1864, с. 358, 359; КК, д. 8, л. 413, 413 об.; Летописец 1965, с. 31, 35, 37; Львовская 1914, с. 444, 451, 454, 457, 461; Патриаршая 1904, с. 120, 130, 134, 143; Посольские 1995, с. 128, 146, 147, 150, 153).

Через два года при неясных обстоятельствах Абд ар-Рахман вернулся к власти. Затем правил Ак-Кобек. В 1547 г. его племянник Ямгурчи при поддержке ногаев сверг этого союзника Крыма, бывшего «черкасского» ставленника[184]. Очередной переворот вызвал поход крымского Сахиб-Гирея на Астрахань и взятие ее штурмом. Город был разгромлен, его жители переселены в Крымский юрт.

Лишенный трона Дервиш-Али нашел приют в Москве. Из-за лакун в Посольских книгах и молчания летописей трудно объяснить обстоятельства его появления в России. В сентябре 1554 г. в «памяти» послу в Польшу Ф.В. Вокшерину содержалась следующая заготовка ответа на возможный вопрос о давности пребывания Дервиш-Али на Руси: «Дербыш царь жил в Нагаех, и нагаи были погрубили государю нашему, и государь наш посылал на нагаи рать тому лет с шесть (т. е. около 1548 г. — В.Т.), и государя нашего люди нагаиские улусы многие поймали, да тогды ж и Дербыша царя полонили» (ПДПЛ, т. 2, с. 450). В переписке времен бийства Шейх-Мамая (1548–1549) нет и намека на какое-то русское военное вторжение за Волгу. С ногайской стороны высказывались тогда лишь претензии из-за слишком долгой паузы с отправлением посольств Иваном IV, что расценивалось как неуважение (Посольские 1995, с. 245). Единственный заметный конфликт — это нападение на Рязанщину Касима б. Шейх-Мамая. Ногаи встретили отпор, многие были пленены, но никакого похода в степь Иван Васильевич не предпринимал. Если поверить «памяти» Вокшерину, то получается, что Дервиш-Али участвовал в набеге Касима, но это маловероятно.

Как бы то ни было, один из прежних монархов Хаджи-Тархана в 1548 г. содержался в русской столице. Жил он сытно, но скучно. В разговорах он осторожно сетовал на то, что государева жалованья ему платят много, «толко сижу во дворе в закуте. И государь бы пожаловал: освободил поездите по полю погулять, чтобы как ветру позанята». В таких случаях ему дозволяли проехаться по окрестностям в сопровождении стражи (Посольские 1995, с. 253). Дервиш-Али среди ногаев слыл преданным им династом, и поэтому они с каждым своим посольством просили царя отправить его обратно в степи. О Дервиш-Али заводили речь в грамотах и через послов бий Шейх-Мамай и нурадин Исмаил, причем Шейх-Мамай обещал в случае выполнения просьбы стать Ивану IV «до смерти другом» (Посольские 1995, с. 239, 244, 245)[185]. В конце концов, уверившись в отсутствии антирусских намерений у астраханского эмигранта и в лояльности его ходатаев, московское правительство постановило-таки отослать его в Ногайскую Орду.

Решение было принято в ноябре 1548 г. Дервиш-Али, ко всеобщему удивлению, стал отказываться и просил оставить его на царской службе. Все. же пребывание его в Москве, несмотря на однообразие, оказалось безбедным и безопасным. Перспектива же оказаться в распоряжении хитрого и властного Шейх-Мамая сулила Дервиш-Али новые жизненные передряги. Казначей Ф.И. Сукин уговаривал его долго — убеждал поехать к бию, раз уж тот так добивается этого, повидаться с собственными матерью и женою (они, оказывается, оставались у ногаев), а потом, мол, он сможет вернуться на Русь и служить государю. Только последний довод убедил астраханца. В январе 1549 г. он отправился на восток вместе с возвращавшимся на родину посольством Шейх-Мамая. Последнего он в живых уже не застал и стал кочевать при ставке нового бия, Юсуфа.

Через астраханские владения проходили пути, связывавшие ногаев с Северным Кавказом. В первой половине XVI в. такие контакты случались довольно редко, и одним из поводом для них была борьба за Астрахань. Сохранилось упоминание о подчинении ногаями горцев зимой или весной 1549 г. В послании, доставленном в Москву в июне того года, Исмаил обронил фразу: «А Тюмень и черкасы кабартеиские нам здалися» (Посольские 1995, с. 287). Лаконичность информации позволяет лишь строить догадки о мотивах такого шага кабардинцев и Тюменского улуса на нижнем Тереке. А.М. Некрасов предположил, что подобная «здача» была рассчитана на защиту от крымских набегов (Некрасов 1990, с. 110). В самом деле, трудно усмотреть более вескую причину в условиях нараставшей экспансии Гиреев на Кавказ. Да и развитие ногайско-крымских отношений показывает, что со стороны Ногайской Орды можно было ожидать поиска союзников против крымских правителей.

Крымские дела. Мангыты в Крыму
В 1530–1540-х годах в Бахчисарае царствовали Ислам-Гирей I (1532) и Сахиб-Гирей I (1532–1551), сыновья Менгли-Гирея. Ислам-Гирей вел многолетнюю борьбу за трон сначала с Саадет-Гиреем, затем с Сахиб-Гиреем, и как раз обстоятельства этой борьбы обусловили многие особенности как ногайско-крымских отношений, так и положения мангытского эля в Крымском государстве.

Взаимоотношения двух Юртов были настороженными и зачастую враждебными. Победоносные крымские походы эпохи Менгли-Гирея были вытеснены из памяти народов астраханской катастрофой 1523 г. Долгие годы жители Ногайской Орды и Крыма вспоминали тогдашнее убийство Мухаммед-Гирея и последующее опустошение полуострова Мамаем и Агишем — первые как триумф, вторые как трагедию. Через пятнадцать лет после тех событий мирза Кель-Мухаммед б. Алчагир с удовольствием рассуждал: «Тактамышева царева юрта царь Бога забыл, и яз Богу на коленех сел. И он для нашие правды нам его (Юрт. — В.Т.) дал, тот же Бог» (Посольские 1995, с. 210–211). Коллизия 1523 г. служила для мирз надежной точкой временного отсчета: «Как Магмед Кирея царя убили — от тех мест и по ся места Дружбе нашей с тобою порывка не бывало. Тому полтретьяцать лет, как мы собою в дружбе», — писал Юсуф Ивану IV в 1549 г. (Посольские 1995, с. 307).

Напряженность между Гиреями и «Эдигу уругу мангытами» сказывалась и на положении крымского эля мангытов. С одной стороны, Сахиб-Гирей постоянно опасался альянса единоплеменников (и, как мы увидим, небезосновательно), но с другой — степная конница мангытов могла служить грозным оружием в борьбе за власть и во внешней политике, поэтому, как ни парадоксально, именно в период правления этого хана произошел рост их влияния и могущества. Первые мангыты, что появились в ханстве еще в конце XV — начале XVI в., получили для поселения местность в окрестностях города Гёзлев (Лашков 1897, с. 72; Якобсон 1973, с. 137). Эта степная зона, примыкавшая к Перекопскому перешейку с юга, именовалась Манкыт эли, Страной мангытов (см.: Tarih 1973, р. 53, 192). Кроме того, пространство к северу от Перекопа, между Доном и Днепром, предоставлялось для кочевания позднейшим выходцам из Большой и Ногайской Орд. Немало собралось их в окрестностях турецкой крепости Азов (Азак) и в самом этом городе. Следует учитывать, что с ростом численности переселенцев из-за Волги как раз в эпоху Сахиб-Гирея крымские (а за ними и русские) власти стали различать крымских ногаев и собственно крымских мангытов Мансур-улы как аристократический род карачи-беков. В течение XVI в. те и другие находились в структуре мангытского эля и под верховным главенством одного карачи-бека. В дальнейшем Мансуры и ногаи управлялись каждые своими беками. В литературе высказано предположение, что верховный контроль над всеми ими входил в обязанности калги — наследника трона Гиреев (см.: Ivanics 1994, р. 27).

Ногаи все прибывали и прибывали с востока на протяжении столетия, и, конечно, их численность со временем превзошла количество местных мангытов. Но об этой численности мы не можем судить даже приблизительно, зная только, что к концу XVI в. конница ханства состояла в основном из ногаев. По замечанию М. Иванич, они являлись самой многочисленной, хотя и наименее боеспособной частью крымского войска (Ivanics 1994, р. 45). Что же касается Мансуров, то в середине XVI в. их ополчение насчитывало две тысячи человек; это больше, чем у Аргынов и Кипчаков (вместе тех набиралось три тысячи), но более чем вдвое меньше пятитысячного войска Ширинов — ведущего аристократического клана (Хорошкевич 2001, с. 96; Inalcik 1980а, р. 448).

Во главе эля мангытов при Сахиб-Гирее стояли дети Хасана б. Тимура б. Мансура б. Эдиге. В 1537 г. в Москву была послана «дефтерь» — список адресатов русских поминков. Предмету нашего интереса посвящалась следующая фраза: «А се мангитскые князи: Хозя Ахмет князь, Яныбек мырза, Якбебеи мырза, Бигазы мырза, Изюкиреи мырза» (КК, д. 8, л. 542 об.–543). Старшим сыном Хасана был Баки. Видимо, он стал мангытским карачи-беком еще в 1520-х годах. Но в данном списке он отсутствует, так как в то время находился в Ногайской Орде. Хан даровал ранг карами следующему по старшинству брату Баки, Ходжа-Ахмеду, который в «дефтери» назван Хозя Ахметом, а у Реммал-Ходжи — Ходжатаем (стяженный вариант того же имени) (Tarih 1973, р. 190). По возвращении в Крым в 1540 г. Баки вернул себе должность главного бека, а после его гибели в 1542 г. на первое место выдвигается другой его брат, также не поименованный в «дефтери», — Дивей б. Хасан.

В историографии встречаются различные оценки положения мангытов (Мансур-улы) при Сахиб-Гирее: от утверждений об особом расположении к ним хана за помощь против Ислам-Гирея и из-за боязни чрезмерного усиления четырех местных, татарских родов (Лашков 1897, с. 51, 52; Смирнов В. 1887, с. 413, 414) до приписывания хану установления полной гегемонии Ширинов в противовес опасным и вероломным Мансурам (Inalcik 1980а, р. 458). Иерархическое первенство ширинского клана никогда и никем в Крыму не ставилось под сомнение. Но его борьба за влияние на трон и внутреннюю политику ханства действительно происходила — ив первую очередь с мангытами. Последним споспешествовали не только наследственная традиция беклербекства и грозный призрак «сансыз ногаев» за плечами, но и давняя практика брачных союзов с царствующим домом. В частности, дочь Менгли-Гирея вышла замуж за Хасана б. Тимура и родила того самого Баки. Следовательно, Баки-бек приходился Сахиб-Гирею племянником. Кроме того, со второй четверти XVI в. мангыты оказались допущенными к церемонии коронации и получали прерогативы, присущие родам Карачи. Европейские наблюдатели даже считали, что именно распри, раздутые мангытами во времена Сахиб-Гирея и Девлет-Гирея, привели к уменьшению роли четырех прежних кланов в вопросе престолонаследия и к установлению единодержавия Гиреев (Броневский 1867, с. 354; Russia 1630, р. 299, 300). В традиционном раскладе элей крымские мангыты считались принадлежащими к левому (старшему) крылу, тогда как Аргыны и Кипчаки относились к правому (см.: Tarih 1973, р. 213). Мы не имеем возможности подробно освещать карьеру потомков Мансура, потому что она является частью истории Крыма и увела бы слишком далеко от нашей темы. Крымские мангыты интересуют нас только в связи с историей Ногайской Орды. Ее противостояние с Крымом во многом было вызвано действиями бека Баки.

Очевидно, впервые он упоминается под именем «Асан мирзина сына Бак мирзы» в «Именном списке крымским царевичам, князьям, мирзам и всяким чиновным людей», шертовавшим вместе с ханом Саадет-Гиреем перед русским послом в 1524 г. (см.: Малиновский 1863, с. 413). В последующие несколько лет он никак не проявил себя и вновь возник на страницах документов в связи с очередным династическим кризисом в Крыму. Саадет-Гирей б. Менгли-Гирей, поставленный султаном на место погибшего Мухаммед-Гирея, до 1532 г. боролся с сыном последнего, своим племянником Ислам-Гиреем, который считал себя обойденным в наследовании престола. В 1532 г. государь османов отозвал Саадет-Гирея и направил в Бахчисарай внука Менгли-Гирея, Сахиб-Гирея, бывшего казанского хана. Ислам-Гирею власть опять не досталась, и он продолжил борьбу уже с новым монархом. Тот противостоял ему более успешно, опираясь на поддержку падишаха, выражавшуюся кроме прочего в присылке пушек и пищалей.

Правящий клан ногаев завязал родственные узы с Гиреями. Из современников описываемых событий, например, бий Саид-Ахмед был женат на дочери Сахиб-Гирея, а мирза Урак б. Алчагир являлся сыном сестры хана (Посольские 1995, с. 129, 204). Но эти связи отступали на второй план, когда начинался очередной виток схватки за гегемонию на юге Восточной Европы. Тем более что ко второй половине 1530-х годов ногаи оправились от смут и предстали перед соседями как мощная политическая сила. Высшие мирзы Ногайской Орды в начале 1530-х годов активно налаживали контакты с Россией и, зная об ее охлаждении к Крыму, пытались уверить Москву в своем антикрымском настрое. Осенью 1532 г. следом за посольством бия Саид-Ахмеда на Мещеру ворвался крымский отряд во главе с Баки-беком. Русские, не разобравшись, обвинили ногаев в сговоре с крымцами, но бий объяснил, что Баки увязался за его послами, «и яз его прогонил в Крым, к тобе правды своей для» (Посольские 1995, с. 95). В декабре 1535 г. в русскую столицу явились посланцы поволжских мирз и вместе с ними представитель Баки, который в то время уже обретался в Ногайской Орде. На переговорах в Посольском приказе представители детей Алчагир-бия, Хасан-бия, Шейх-Мухаммед-бия, а также Исмаила б. Мусы и Баки обязались по шерти препятствовать крымским набегам на Русь. Убежденным противником Сахиб-Гирея объявил себя мирза Хаджи-Мухаммед б. Муса; Кель-Мухаммед б. Алчагир называл Крым свои недругом и действительно посылал к рубежам царства Гиреев свои отряды; Исмаил тоже считал себя «ратным» (т. е. находящимся в состоянии войны) с ними. Мирзы обещали информировать партнеров по шерти обо всех намерениях Бахчисарая, надеясь на своих информаторов — «ушников» (Посольские 1995, с. 133, 135–138, 140, 141). Вот в такой воинственной компании оказался глава крымских мангытов.

Отчего Баки поселился у ногаев, понять непросто. Сам хан Сахиб-Гирей в послании своему московскому коллеге (доставлено в ноябре 1537 г.) рассказывал о задуманной им интриге против Ислам-Гирея: «Наперед сего брат мои Ислам салтан о Юрте со мною ловился и от нас страху имел, да и берегся добре. И яз того для Бакы мирзу в Нагаи посылал. А Ислам от нагаиские стороны не берегся. И яз ему (Баки. — В.Т.) наказал: там буди, посмотри. И наше дело зделали… И он время нашел: пришед с тысечею человек да орду его (Ислам-Гирея. — В.Т.) потоптал, а его убил» (КК, д. 8, л. 417). По версии же мирзы Кель-Мухаммеда, инициатива убийства Ислам-Гирея исходила от него; именно по его-де наущению («с моего слова») Баки вместе с братьями мирзы, Джанаем и Усеком, во главе тысячи всадников (цифра совпадает с приведенной в грамоте Сахиб-Гирея) напал на ставку царевича и «у твоего (Ивана IV. — В.Т.) и у нашего недруга голову ссекли — у Ислама» (Посольские 1995, с. 210). Учитывая взаимную подозрительность, граничившую с неприязнью, между ханом и Баки, едва ли можно предпочесть объяснение Сахиб-Гирея. Но едва ли и ногайские мирзы обладали достаточным авторитетом для мангытского вельможи, чтобы отправить его на убийство хан-заде. Авантюрный и самостоятельный нрав Баки позволяет допустить его собственную инициативу в нападении на Ислам-Гирея. К тому же при нем постоянно находились пятьсот-шестьсот собственных преданных дружинников (Inalcik 1980а, р. 458).

Разгром царевича произошел летом 1537 г. в степях к северу от Перекопа[186]. В плен попали его семья, а также бежавший из Литвы и прибившийся к нему князь С.Ф. Бельский. Улусных подданных Ислам-Гирея тоже угнали в Ногайскую Орду (КК, д. 8, л. 360, 360 об.; Летописец 1965, с. 30, 33; Патриаршая 1906, с. 119; Посольские 1995, с. 205, 206). Победа над принцем-неудачником не удовлетворила Баки. В поисках приключений он попробовал устроиться на службу в Иране, где к тому времени уже «прославился геройством» его младший брат, Дивей (Tarih 1973, р. 161). Поэтому на некоторое время он исчез из Ногайской Орды и из поля зрения источников.

Сахиб-Гирей не строил иллюзий насчет солидарности с ним ногаев даже после их участия в разгроме его злейшего врага. Набиравшая силу Орда, к тому же принявшая в свою среду коварного Баки, представлялась ему серьезной угрозой. На пространстве между Днепром и Перекопом круглый год стояли его военные заставы. А когда хан собрался в поход на Молдавию, то приказал срочно воздвигнуть новую крепость, Фарах-Керман, для противостояния возможному нашествию с востока.

Крепость не остановила ногаев, и нашествие все-таки состоялось. Еще в начале 1538 г. мирза Хаджи-Мухаммед, один из лидеров поволжских мирз, выражал Ивану IV готовность послать на Крым двадцатитысячное ногайское войско во главе с Али б. Хасаном и еще шестью мирзами, если на то будет желание великого князя. Великий князь отвечал: «Мы того добре хотели» (Посольские 1995, с. 227). И вот, когда Сахиб-Гирей направился в Молдавию, кочевая конница двинулась на Крым. Мирза Аксак Али б. Хасан внезапно напал на хана во время переправы того через Днепр. Однако крымцы сумели быстро развернуться и отразить атаку. Не добившись мгновенного успеха и не рискнув вторгаться за Перекоп (путь к перешейку преграждал Фарах-Керман), ногаи столь же стремительно отошли к Волге, а хан продолжил поход (Inalcik 1980а, р. 458). В это время в их Орде вновь появились братья Баки и Дивей, вернувшиеся из Ирана. Зимой 1539/40 г. они сразились с крымской армией, которая возвращалась из Молдавии. Удалось ограбить обоз с добычей, но Дивей попал в плен. Баки ускользнул с двумя-тремя сотнями воинов. Сперва хан заточил полоненного мирзу в своем дворце, вместе с его братом Ак-Биби б. Хасаном, а затем решил с их помощью выманить Баки из Ногайской Орды. Дивея он послал в Азов с заданием уговорить брата вернуться на родину, но тот не внял уговорам. Тогда следом, по поручению Сахиб-Гирея и вдохновленный посулами стать ханским зятем, в степь направился Ак-Биби. Он оказался более красноречив. Вояка и авантюрист Баки наконец предстал перед государем Крыма.

Хан был настроен милостиво и вернул ему пост мангытского карачи-бека, отняв его у брата Баки, Ходжа-Ахмеда (об этих событиях см.: Inalcik 1980а, р. 456, 458; Tarih 1973, р. 192, 193, 196). Х. Иналджык даже считал, будто Баки было обещано командование всеми племенными ополчениями Юрта (Inalcik 1980а, р. 458). Во всяком случае, прием мангытским лидерам действительно был оказан благожелательный. Сахиб-Гирей пытался создать видимость полного примирения. Баки с братьями возглавили левое крыло войска, а на дворцовых церемониях садились по почетную, левую сторону от трона (Tarih 1973, р. 61, 200). Саид-Мухаммед Риза отмечал, что настоящий рывок в усилении влияния мангытов (Мансуров) начался после убийства ими Ислам-Гирея, когда благодарный хан возвысил бека Баки (Риза 1832, с. 93). Тем не менее настороженность в отношениях оставалась, и новый карачи-бек, как оказалось, не зря оставил остатки своей личной дружины у ногаев (Tarih 1973, р. 193). Хану же требовалось направить энергию сильной аристократической группировки вовне, и удобным поводом представлялся большой поход на Русь.

Крымские мангыты тоже обращали взоры и замыслы к северной границе степей. В том же направлении их подталкивала польская агентура в лице князя С.Ф. Бельского (см.: АЗР, т. 2, с. 378). Вскоре после их утверждения в Юрте именно «подговором князей Аманъгитьских» один из царевичей совершил набег на «украйны» (Патриаршая 1904, с. 131). В мае 1541 г. на север выступил сам хан со всем войском. Оно состояло из ополчений татарских элей, турецких отрядов Азова, Кафы, Ак-Кермана, а также астраханцев. Летописи и Разряды сообщают об участии в походе ногаев (Александро-Невская 1965, с. 135, 136; Книга 1850, с. 40, 41; Патриаршая 1904, с. 100–102; Патриаршая 1906, с. 434; Разрядная 1978, с. 295), но поскольку последние в данных текстах связываются с Баки, то, очевидно, подразумеваются крымские мангыты и те выходцы из Ногайской Орды, что расселились на территории их кочевий в Крымском ханстве. Тем более что Реммал-Ходжа упоминает о вооруженных конфликтах Сахиб-Гирея и с «ногайскими беями» накануне похода на Россию (Tarih 1973, р. 200, 201). Эти столкновения явно вызывались стремлением не допустить повторения ситуации трехлетней давности — вражеского удара из-за Волги в тыл или во фланг ханской армии.

Временно скрытая враждебность мангытов и подозрительность хана полностью проявились в ходе кампании и привели ее к бесславному концу. Сахиб-Гирею донесли, будто Баки намеревается прикончить его во время переправы на плоту через Оку. Хан повелел мангытам вместе с их карачи-беком форсировать реку раньше его. Бек стал отнекиваться, чем еще больше разжег подозрения в заговоре. Пока шла перепалка (гонцы пять-шесть раз скакали от ханского шатра к бекскому и обратно), наступила ночь. Крымцы остались на правобережье Оки, а наутро на противоположной стороне уже кишела московская рать, грохотали русские пушки. Переправа стала невозможной, и Сахиб-Гирей повернул назад. Единственное, что он смог сделать для сохранения репутации, — это послать великому князю Ивану Васильевичу ругательную грамоту с такими, в частности, словами: «Благодари же всевышнего Бога, что у тебя еще остался кусок хлеба. Этому причиною Бакы-бек, по вине которого не состоялась переправа через Оку. Воссылай за него молитвы! Теперь я сначала убью этого волка, замешавшегося среди моих овец, зарою его в навоз на задворках моего сада, а потом расправлюсь и с тобой» (Смирнов В. 1887, с. 416, 417; Tarih 1973, р. 62, 63, 66)[187].

Выместить злобу на карачи-беке сразу по возвращении хан не решился: слишком влиятелен и могуществен был тот. Баки продолжал занимать свой высокий пост[188], предпочитая держаться подальше от взбешенного Гирея. Мангытские ополченцы во главе со своим предводителем «прошли через Ор (Перекоп. — В.Т.), прибыли в Мангыт, страну его предков, и разместились там» под предлогом охоты (Tarih 1973, р. 205)[189]. В этой «стране предков» карачи-бека и настиг ханский гнев. Зимой 1542/43 г. его внезапно схватили, раздели и опустили в воду, где он и замерз (Смирнов В. 1887, с. 403).

Расправа с Баки как бы дала сигнал широкой реформе Сахиб-Гирея по усмирению кочевой стихии в подвластных землях. Хан не хотел, чтобы в будущем его подданные с такой же легкостью, как Баки, могли сняться с места и откочевать к ногаям или в османские владения на западе и в Приазовье. Жителям Крыма запрещалось вести кочевой образ жизни. Кибитки было велено разломать и жить отныне оседло в стационарных поселках. Развернулось строительство домов и целых аулов, началась раздача земельных наделов на всем пространстве Юрта — «от Фатх-Кермана на севере до Балаклавы на юге и от Кафы на востоке до Гёзлева на западе»; одновременно возводились мечети (Негри 1844, с. 384; Риза 1832, с. 92, 106; Смирнов В. 1887, с. 413; Précis 1833, р. 366, 367). Нововведения действительно способствовали насаждению оседло-земледельческого уклада на Таврическом полуострове. Но обширные степи к северу от него не были охвачены ими. Стада и улусы кочевников продолжали там обычные сезонные передвижения, отчего эти территории по-прежнему привлекали переселенцев из-за Волги.

В 1547 г. Сахиб-Гирей захватил Хаджи-Тархан, царствовавший там Ямгурчи бежал. Хан не удовлетворился изгнанием правителя, но предпринял массовый вывод населения в свой Юрт. «Людей их и улусов их там не оставили, всех пригонили к себе», — писал он Ивану IV (КК, д. 9, л. 57). Вероятно, с этой насильственной миграцией связано сообщение «Гюльбюн-и ханан» о выделении Сахиб-Гиреем земли и выдаче документов на нее для обеспечения благополучной жизни обитателям берегов Эмбы, Яика, Волги, Кубани, Дона и Днепра, переселенным в Крым (см.: Марджани 1989, с. 170). Упоминание рек Эмбы и Яика, расположенных на территории Ногайской Орды, свидетельствует о том, что среди крымских новоселов были и ногаи, проживавшие в Астраханском ханстве.

Захват нижневолжской столицы и увод народа привел в ярость верхушку Ногайской Орды. Так же как когда-то после похода Менгли-Гирея 1509 г. и полонения им ногайских улусов, было решено идти на Крым — видимо, не для возмездия за разгром города, а ради возвращения астраханцев. Командовать двенадцатитысячным войском поручили мирзе Али б. Юсуфу (Précis 1833, р. З67)[190]. В бою с сорока тысячами крымцев у Перекопа ногаи не смогли выстоять против артиллерийских залпов. С небольшим отрядом мирза бежал, бросив раненых и убитых соратников на поле боя. Многие попали в плен и подверглись жестоким истязаниям. У въезда на Перекопские укрепления хан соорудил две башни из отрубленных голов (Gökbilgin 1973, р. 29; Tarih 1973, р. 240–246). Х. Иналджык полагает, что конфликт этот произошел в 1546 или 1547 г. (Inalcik 1980а, р. 458). А.М. Некрасов относит его к началу 1547 г. (Некрасов 1990, с. 109). Имеется информация Реммал-Ходжи о том, что смерть казанского хана Сафа-Гирея (случившаяся, по русским источникам, в марте 1549 г.) наступила в 956/1549–50 г. — третьем году после так называемой Ногайской бойни (Ногай кыргыны) (Tarih 1973, р. 109); следовательно, «бойня» пришлась на 953/1547–48 г. Материалы ногайско-русской переписки позволяют подкорректировать датировку. В октябре 1545 г. вернулся служилый татарин Девлет-Ходжа Хусейнов, побывавший у Шейх-Мамая, и доложил, в частности, что бию стало известно, будто Сахиб-Гирей посылает в Астрахань пушки и пищали. Чтобы не допустить оснащения крепости крымско-турецким вооружением, Шейх-Мамай направил Али б. Юсуфа с десятитысячной ратью, приказав напасть «на крымские улусы к Перекопы (так. — В.Т.). И Али мирза… пошел под крымские улусы» (Посольские 1995, с. 240). О понесенном им там сокрушительном поражении поведал московскому царю сам мирза Али в грамотах, привезенных в августе («С сорокью темь билися есмя, а с нами было людей одна тма») и в октябре 1549 г. («Крым воевал есми и истомился есми добре») (Посольские 1995, с. 296, 311). Ивану Васильевичу от своих гонцов было к тому времени уже известно о Ногайской бойне и расправе Сахиб-Гирея с пленными: «И тех ваших людей крымской царь многих побил, а иных многих живых переимал и учинил над ними розные казни, как ни в которых людех нигде не ведетца: иных на колье сажал, а иных за ноги вешал, а у иных, головы отсекая, башни (в тексте: башты. — В.Т.) делал» (Посольские 1995, с. 298). Царь и великий князь заявлял о своей солидарности с ногаями, обещал послать против татар казаков и предлагал Али не опускать руки, а возобновить атаки на Крым; посланному за Волгу гонцу было приказано предложить мирзе, чтобы он, «как сеи зимы, на Крым однолично пошел» (Посольские 1995, с. 303). Грамоты и наказ гонцу составлялись в августе 1549 г.; стало быть, «сия зима» приходилась на конец 1548 — начало 1549 г. Получается, что именно тогда произошла Ногайская бойня, а датировка Реммал-Ходжи неточна.

Трактовку крымским ханом его отношений с ногаями трудно назвать адекватной. «Коли есмя Астрахань взяли, — писал он в Москву, — ино нагаиские князи, Ших Мамай князь в головах, и все мирзы нам послушны учинились. Кого мы велим им воевать — и им того воевать, а на кого мы не велим им ходить — и на того не ходят. Так нам послушны и повинны учинились» (КК, д. 9, л. 57–57 об.). Эта оценка абсолютно расходилась с реальностью, что подметила еще Е.Н. Кушева, которая приписывала Шейх-Мамаю ряд мер, направленных против усиления крымского влияния и присутствия в Хаджи-Тархане: переговоры с Москвой о посажении там Дервиш-Али и о заключении шертного договора (Кушева 1950, с. 241–243; Кушева 1963, с. 187–189). Почему-то Е.Н. Кушева не обратила внимания на поход Али б. Юсуфа, который полностью опровергал высокомерные утверждения Сахиб-Гирея. Уже вскоре после взятия им Астрахани ногаи направили в Бахчисарай посла с резким заявлением, в котором, во-первых, обвиняли хана в напрасном разорении города, во-вторых, предъявляли свои права на днепровские степи («Буди тебе ведомо: Днепр… наш коч, твои татаровы по Непру не кочевали») (КК, д. 9, л. 53). Появление территориальных притязаний к Крымскому юрту со стороны заволжской Орды говорит о значительном уже в то время ногайском населении ханства; особенно увеличилось оно в результате переселения астраханских подданных в 1547 г. Еще более непримиримым стало отношение к Гирею после Ногайской бойни. На протяжении 1549 г. из степи шли вести, что «с крымским ногаи в великой недружбе», что мирзы возмущены жестокостью хана к пленным и намерены повторить поход, что старший сын Шейх-Мамая, Касим, принялся ловить на «украйнах» Руси мелкие крымские отряды и столь же зверски расправляться с ними (см., например: Посольские 1995, с. 291, 305). Ногайская Орда и Крымское ханство вновь стали смертельными врагами.

1530–1540-е годы — период апогея могущества и влияния Ногайской Орды. Разгромив или запугав соседей, потомки Нур ад-Дина и Мусы смогли наконец обезопасить свою державу от внешних посягательств. Несмотря на зыбкость единства правящего клана и свержение бия Саид-Ахмеда, перед соседними народами Ногайская Орда того времени выступала как грозная и относительно монолитная ста. Ногаи сумели включить в сферу своей гегемонии Казахское ханство, утвердить и упорядочить свое господство над Башкирией. Как равные они состязались в борьбе за влияние на Астрахань с Крымом и на Казань (хотя и в неявной форме) с Россией. В этот период Орда обрела черты кочевой империи: мирзы и управляемые ими эли были разделены на крылья под верховенством наместников-военачальников, бий по своему положению и авторитету внутри (но не вне) державы приблизился к монарху-хану. Правление Шейх-Мамая было высшей точкой развития политической и социальной структуры ногаев.


Глава 6. Юсуф и Исмаил

Самые заметные деятели ногайской истории середины XVI в. — братья Юсуф и Исмаил. С их сотрудничеством, а затем соперничеством связаны драматические события, которые привели к началу раскола державы ногаев и которые мы характеризуем как вторую Смуту. К 1549 г., ко времени смерти Шейх-Мамая, оба мирзы оставались следующими по старшинству сыновьями Мусы. И только они имели право, по канонам кочевой иерархии, возглавлять эль мангытов и всю Ногайскую Орду (потомство бия Хасана б. Ваккаса в династических комбинациях не учитывалось). Братья происходили от одной матери — Хандазы, первой жены «хакима Дешт-и Кипчака» (Ананьев 1909а, с. 13; НКС, д. 10, л. 4). Старший, Юсуф, был провозглашен бием. Исмаил приблизительно с 1545 г. стал нурадином и возглавил мирз правого крыла, переместившись туда из башкирского наместничества (Трепавлов 1997в, с. 22).

В октябре 1548 г. на Москве объявилось большое посольство от бия Шейх-Мамая и высших мирз. После продолжительных переговоров оно заключило с царем и великим князем шертное соглашение о ненападении и помощи России против ее врагов от лица «государя своего, Ших Мамая князя, и за его братью — за Юсуф мирзу и за Исмаил мирзу — и за их дети, и за всех мирз нагаиских» (Посольские 1995, с. 264). 5 февраля 1549 г. послы были отпущены восвояси в сопровождении русского посла к Шейх-Мамаю, И.Б. Федцова. 28 июня в столицу примчался служилый татарин из федцовской свиты с донесением: «Ших Мамая князя в животе не стало, а на княженье учинился Юсуф мирза. Иван Борисов сын Федцова пришел к Ших Мамаю князю, а Ших Мамая князя уж не стало» (Посольские 1995, с. 292). Следовательно, смена бия относится К весне 1549 г.[191].

Юсуф-бий и мирзы
Персональной особенностью нового бия была его глубокая религиозность. Еще до «вокняжения» он рекомендовался как «благочестный мирза», «неповинный мирза» (Посольские 1995, с. 202, 247, 295). Пышная титулатура, едва намечавшаяся у его предшественника, предваряла теперь послания Юсуфа в Москву: «Государя государем над вселенскими государи и князем князя Юсуфово княжое слово»; «Вселенским государем государя князем князя Юсуфово княжое слово» и т. п. (Посольские 1995, с. 306, 309, 319). В грамотах то и дело приводились теперь ссылки на Коран, на авторитет «наших книжников», иногда адресант пускался в рассуждения о бренности земного бытия, неизбежности смерти. Очевидно, Юсуф был неплохо образован в религиозных вопросах или же находился в окружении умудренных богословов. Учитывая данные о тесной связи бия с Бухарой (см.: ИКС, д. 4, л. 191), можно догадываться о мавераннахрском источнике просвещенности его или ученой свиты.

В первые же месяцы бийства Юсуфа в документах вновь мелькнула фигура декоративного хана-Чингисида. О нем сообщил Исмаил в письме, доставленном в июне 1549 г.: «Темирь Кутлуева царева сына царем себе учинили есмя. Один царем учинился, а другой князем» (Посольские 1995, с. 287). Вероятно, именно этот персонаж фигурирует в майском послании Юсуфа 1551 г.: «Царь у нас Янаи. Чтоб еси нас для его призывал» (ИКС, д. 4, л. 11). Кто такой Янай (Джанай), неизвестно. Однако ясно, что, во-первых, он принадлежал к потомкам большеордынского хана Ахмеда, и скорее всего к Астраханскому дому — «Темир Кутлуевым царевым детям»; во-вторых, номинальная иерархия распределилась точно так же, как во времена Эдиге, Ваккаса и Мусы, — по схеме «один — хан, другой — бек».

Очевидно, неурядицы, связанные с бесславным финалом правления Саид-Ахмеда, и зыбкий статус Шейх-Мамая заставили мангытскую верхушку вспомнить о традиционных формах сосуществования хана и беклербека. Формальный сюзерен Ногайской Орды казахский хан Хакк-Назар по каким-то причинам перестал удовлетворять мангытов. Кроме того, постоянная формула «князем князь» в посланиях Юсуфа есть не что иное, как буквальный перевод термина «беклербек». Таким образом, Юсуф подчеркивал именно этот, общеордынский оттенок своего ранга, отодвигая на второй план ранг бия как главы Мангытского юрта. Может быть, дополнительная опора в лице фиктивного государя понадобилась главе ногаев, чтобы упрочить свое положение в глазах множества сородичей-мирз.

Существенным стимулом обрести добавочную легитимность через поставление подставного монарха и получить от него беклербекство служили регулярные атаки из Хорезма изгнанного Шейх-Мамаем Саид-Ахмеда, к которому присоединились сыновья Мамая б. Мусы (см.: НКС, д. 4, л. 38 об., 39; Посольские 1995, с. 305, 306). Впрочем, я не склонен разделять точку зрения некоторых исследователей, будто Юсуф не пользовался никаким авторитетом, а его пространная титулатура являлась не более чем игрой в великодержавную политику, «тщеславным упоением своим мнимым могуществом» (Жирмунский 1974, с. 451; Перетяткович 1877, с. 215, 216; Bennigsen, Lemercier-Quelquejay 1976, р. 212). Все же отношение мирз к нему было весьма лояльным, по крайней мере в первые три-четыре года. Он созывал их на съезды, где обсуждались важнейшие дела, распределял кочевья и улусы, собирал громадное, трехсоттысячное ополчение (см.: НКС, д. 4, л. 75 об., 123 об., 124, 138, 151).

С середины 1540-х годов все больше места во внешней политике Ногайской Орды начинает занимать Россия. Московское царство росло и усиливалось; оно давно пыталось влиять на Казань и готово было распространить его на Астрахань. Угроза нарушения не в пользу ногаев баланса политических сил, сложившегося после падения Большой Орды в 1502 г., заставляла Юсуфа настороженно относиться к русским. К тому же у него нашлись и личные причины для пристального внимания к московским делам и замыслам: с 1549 г. в царских владениях находилась его дочь Сююмбике, вдова казанского хана Сафа-Гирея, с маленьким сыном. Настороженность степного владыки проявилась сразу же по «вокняжении», когда бий отказался утвердить шертный договор, заключенный ногайским посольством в Москве в начале 1549 г. от лица покойного Шейх-Мамая и мирз (в том числе и самого Юсуфа). Хотя он и подтвердил устно намерение находиться в дружбе с Иваном IV (Посольские 1995, с. 264, 305), но требовал от царя признания себя и своих посольств равными по рангу золотоордынским и крымским ханам и посольствам.

Отказ русской стороны выполнять эти непомерные и унизительные для нее притязания вызывал у бия ярость, выливался в оскорбления и грабеж московских посланцев в его владениях (см., например: Посольские 1995, с. 252–255, 278). Русские редко отвечали тем же, но в июле 1551 г. были вынуждены заявить, что с Юсуфом отныне «в дружбе быть не хотим» (НКС, д. 4, л. 57). Несколько раз бий собирался в большой поход на Русь; именно в эти годы, на рубеже 1540–1550-х, отмечается потепление отношений ногаев с Крымом и активизация их контактов с Портой на основе противостояния с Россией (см. ниже). Ногайско-русские отношения при Юсуфе стали превращаться в существенный фактор уже внутриногайской ситуации, отношений в среде потомков Нур ад-Дина и Мусы.

Эти потомки к середине XVI в. были довольно многочисленными. Я не могу подтвердить или опровергнуть приведенную В.М. Жирмунским цифру — 150–180 человек (Жирмунский 1974, с. 433), так как не производил подобных подсчетов, но несомненно, что правящий ногайский род насчитывал десятки мирз, объединенных в несколько патронимий. Мы уже знаем, что из Ногайской Орды удалились в Среднюю Азию дети Саид-Ахмеда и Мамая (точнее, большинство их); не участвовали в событиях той поры и Ямгурчеевичи. В восточном Дешт-и Кипчаке остались отпрыски биев Хасана, Шейх-Мухаммеда, Шейх-Мамая, а также нурадина Хаджи-Мухаммеда (Кошума).

Кошумовичи и Хасановичи кочевали на западе державы. К 1550-м годам детей Хаджи-Мухаммеда по разным источникам насчитывается двенадцать (Хасанак, Белек-Пулад, Арслан, Дин-Али, Хаджи-Али, Досай, Аликей, Султан-Гази, Девлет-Гази, Дин-Ахмед, Урус, Торгай). Через десять лет отмечалось, что в Орде «мирз есть з десять и с пятнадцать Кошумовых детей», т. е. потомков в целом (НКС, д. 6, л. 232 об.). Территория их кочевий располагалась в правом крыле Орды, по левому берегу Волги южнее казанских пределов. Эти места были закреплены за Кошумовичами решениями съездов знати и волей правящих биев (см.: НКС, д. 4, л. 123 об., 185 об.–186 об.; Посольские 1995, с. 315). При Юсуфе признанным лидером большой семьи Хаджи-Мухаммеда стал Белек-Пулад, но для соседей известнее был его брат, воинственный Арслан.

В декабре 1550 г. отряды нескольких мирз во главе с Арсланом совершили набег на Рязанщину и Мещеру. Это предприятие не было согласовано со старшими иерархами Орды и грозило им дополнительными осложнениями с Москвой. Белек-Пулад бросился было догонять младшего брата, но не успел: тот уже переправился через Волгу. Нападавших встретили воеводы из Рязани и Елатьмы и полностью их разбили. С полусотней бойцов Арслан ни с чем вернулся домой. Большинство его ратников погибло или попало в плен (Александро-Невская 1965, с. 158; НКС, д. 4, л. 3, 33, 34). Белек-Пуладу пришлось выслушивать горькие упреки от царя: «безлеб и писати», мол, что контролируешь «Волжской улус», раз не мог воротить Арслана! Иван IV советовал мирзе разорвать отношения с агрессивным братом и не давать тому приюта, «чтобы ево и твоим улусам лиха не было» (НКС, д. 4, л. 23 об., 24).

Тем не менее именно Белек-Пулад считался старейшиной своих единокровных родичей, и послы его возглавляли миссии от поволжских мирз в Россию в 1549–1553 гг. В 1551 г. он известил царя, что стал «на Ординском государстве государем» (т. е. наместником бывших владений Большой Орды в Заволжье), над которым в ногайской структуре власти стоят только два человека, «и те на реке на Яике» (НКС, д. 4, л. 13). Именно тогда он и похвалялся перед царем, будто «которой улус на Волге» находится в его полном подчинении. Объем полномочий и территория кочевания приводят к заключению, что этот мирза с 1549 г. обрел ранг нурадина «в сторожех», т. е. военачальника правого крыла (Трепавлов 1993б, с. 50, 56).

Главным нурадином и предводителем правого крыла стал Исмаил, второе лицо после бия Юсуфа. «Отец и дядя мне Исмаил мирза», — подчеркивал Арслан б. Хаджи-Мухаммед. «Здесь в верху реки (Волги. — В.Т.) живем, а дал нам (кочевья. — В.Т.) отец и дядя», — вторил Белек-Пулад (НКС, д. 4, л. 123 об., 126). И если авторитет старшего брата был для Арслана, видимо, невелик, то Исмаил уверенно «лаел» его за авантюрный набег на рязанские места (правда, Исмаил же и признавал, что не сумел «уняти» подчиненных) (НКС, д. 4, л. 22 об., 40 об.). В Москве знали о таком распределении компетенции и в ответ на расспросы Белек-Пулада о русских планах относительно Крыма отвечали, что известят его о них только после консультаций с Исмаилом (НКС, д. 4, л. 179). Кошумовичи дорожили своим статусом и отстаивали его перед другими претендентами на поволжский удел и «сторожевое» нурадинство. В 1553 г. Белек-Пулад выгнал из западных степей главу клана Шейх-Мухаммеда, Айсу, за то, что тот по приказу Юсуфа и Исмаила не пропустил через свои земли его купеческий караван (НКС, д. 4, л. 185 об., 186) (причина этого шага бия и нурадина неизвестна). Определенная самостоятельность потомков Хаджи-Мухаммеда чувствовалась и во внешних делах — в частности, в намерении извещать русское правительство, если «отец и дядя» (Юсуф или Исмаил) захотят развязать войну (НКС, д. 4, л. 170 об.).

По соседству с Кошумовичами расположили свои улусы отпрыски бия Хасана — десять мирз во главе с Хайдаром (вместе с детьми и внуками в середине столетия их насчитывалось до пяти-шести десятков) (см.: НКС, д. 4, л. 124 об.; д. 6, л. 60). Поволжские пастбища они заняли тоже по распоряжению «отца и дяди» (НКС, д. 4, л. 124).

В начале 1550-х годов на Волге разместились также Шихимовичи во главе сперва с Ураз-Али б. Шейх-Мухаммедом, затем с его сыном Айсой. Летовья им были определены вверх по Волге, зимовья — по Дону (см.: НКС, д. 4, л. 124 об.–125 об.). Братья Айсы, Тохтар, Тимур, Бабаджан и Пулад (Родословная 1851, с. 130), признавали старшим над собой главу крыла Исмаила, и хотя конфликтовали с Кошумовичами, но направляли вместе с ними общие посольства в Россию и в целом соблюдали внутриордынскую субординацию и дисциплину.

На востоке Орды, в левом крыле, находились владения шестерых сыновей Шейх-Мамая: Касима (Касая), Хана, Бая, Бия, Бека и Ака (т. е. Ахмеда) (см., например: НКС, д. 4, л. 187 об.). Отношения Юсуфа с ними поначалу складывались сложно. Касим ограбил русского посла И.Б. Федцова, и бий никак не мог воздействовать на племянника, поскольку тот «о себе ходит, о себе государит» (НКС, д. 4, л. 148 об.). Трое братьев Касима ушли в Хорезм, очевидно не желая подчиняться Юсуфу, и угрожали оттуда набегами (НКС, д. 4, л. 191 об.). Без санкции высших мирз Шихмамаевичи отправлялись в походы на Русь, и Касим подчеркивал, что ему «до дядь своих дела нет» (НКС, д. 4, л. 93).

Но уже через два года бию удалось добиться лояльности воинственных племянников. Он ездил утешать вдову Шейх-Мамая, когда каким-то образом «згорел» мирза Хан б. Шейх-Мамай; Касим стал аккуратно посещать все совещания мирз в Сарайчуке, а в 1552 г. он заявлял: «Ныне отец и дядя нам Юсуф князь, а по нем Исмаил мирза, а потом яз, убогий. А все мы живем у княжих дверей — весь народ. Все есмя слово на одно переложили»; «Кто отцу и дядям нашим друг, тот и нам друг… Ныне коли дяди наши хотят доброво дела, ино и яз на добре стою» (НКС, д. 4, л. 16об., 113, 150об., 151, 152, 200, 200 об.).

Вместе с тем дети Шейх-Мамая сохраняли существенную автономию: собирались самостоятельно воевать Крым и в то же время отказывались участвовать в общеногайском походе на Русь, организованном Юсуфом в 1553 г. (правда, по уважительной причине — гибели одного из братьев, а также из-за взятия Казани Иваном IV, отчего «нам ево воевати нелзе». Впрочем, Юсуфу все-таки удалось уговорить Касима присоединиться к войску, но поход стараниями Исмаила провалился — НКС, д. 4, л. 144 об., 181 об., 182, 189 об.).

Нурадин Исмаил являлся подлинным соправителем бия. Он подчеркивал свой статус, в частности в контактах с Москвой именованием себя братом русского царя и вычурной титулатурой («Высочайшего государя, великую власть держащаго повелителя от Исмаил мирзы») (НКС, д. 4, л. 66, 167). Вместе с Юсуфом он в конце 1540-х — начале 1550-х годов в основном справлялся с сонмом сородичей и по праву считал себя одним из гарантов их сплоченности и послушания: «И братья наши меншие, и дети наши из брата нашего княжова слова и из моево слова не выступят, и воины не зат(е)вати» (НКС, д. 4, л- 53). Собственное полное подчинение воле Юсуфа он объявлял в 1551 г., когда к нему явился астраханский царевич Баки б. Ак-Кобек и нурадин предоставил решение его судьбы бию: «Брат мои князь велит его учинити в убожестве, и яз учиню в убожестве, а велит от себя отослати, и яз от себя отошлю» (НКС, д. 4, л. 67 об.).

Кочевья нурадина, в соответствии с его рангом начальника правого крыла, располагались вдоль Волги. Выше мы видели, что время от времени он подкочевывал к Казани, а южным, зимним рубежом сезонных маршрутов были низовья реки (Айса б. Ураз-Али: «На усть Волги старейшего нашего Исмаилева изба» — НКС, д. 4, л. 187 об.). Весной 1551 г. русское посольство застало улус Исмаила «на Чеганех межу Волги и Яика» (НКС, д. 4, л. 37 об.) — видимо, во время передвижения на север, к Казани.

Как во внутренней, так и во внешней политике нурадин был вполне самостоятелен. Независимо от бия он ссылался с Крымом и Турцией, планировал карательные операции против мирзы Гази б. Урака, который перебрался на Крымскую сторону Волги и превратился в «казака». Исмаил весьма действенно контролировал подвластные улусы, каждый случай неповиновения (например, вылазка Арслана б. Хаджи-Мухаммеда на «украйны» в 1550 г.) считался чрезвычайным происшествием и вызывал тщательное разбирательство. Подобные полномочия были сформулированы самим нурадином в 1551 г.: «Братья мои меншие и дети передо мною правду учинили на том, что из моево слова не выступити. А которые люди по Волге кочюют, и тем с тобою (Иваном IV. — В.Т.) не завоеватца. Тот минят (т. е. ответственность за это. — В.Т.) яз на себя взял» (НКС, д. 4, л. 52). В то же время он реально оценивал свои властные возможности и понимал, что не обладает никакими средствами, кроме личного авторитета, чтобы, допустим, воспрепятствовать авантюрным попыткам мирз устроить самовольные набеги. «А братья мои меншие и дети хотят ити, а того не ведаю, куда пойдут. И ты берегися», — писал он в 1551 г. Ивану IV (НКС, д. 4, л. 66 об.).

Правое крыло находилось ближе прочих ногайских владений к России, поэтому с его предводителем московское правительство общалось гораздо активнее, чем с вождем восточного крыла и даже с бием, понимая вес нурадина и его влияние на дела в Орде. Если для османского двора Исмаил был просто «мирзой, одним из ногайских беев», не заслуживающим персонального внимания «Блистающего Порога» (см.: Bennigsen, Lemercier-Quelquejay 1976, р. 219), то для русских к началу 1550-х годов он стал основным дипломатическим партнером среди мирз и потенциальным союзником. С ним — отдельно от Юсуфа — велись переговоры о планах военных кампаний, к нему направлялись московские послы высокого ранга для заключения особого (фактически сепаратного) соглашения о дружбе. А когда отношения Юсуфа с царем стали приобретать характер откровенной неприязни, Иван Васильевич известил нурадина, что отныне с бием «в дружбе быть не хотим», но при этом он соблюдает «крепкую дружбу» с Исмаилом (ИКС, д. 4, л. 57). Разница в отношении могущественного и богатого соседа к двум высшим правителям ногаев вносила дополнительный раскол между ними.

Их сотрудничество и без того осложнялось многими факторами, прежде всего внешнеполитическими. Получая щедрые подарки из Москвы, направляя туда табуны «продажных лошадей» и торговые караваны, нурадин желал как можно более прочных, частых и дружеских контактов с Россией. Юсуф, напротив, давно затаил злобу на царя за фактическое пленение его дочери Сююмбике с внуком Утемиш-Гиреем (к этому позже добавился и ее нелепый брак, по воле Ивана IV, с трусливым и уродливым Шах-Али — касимовским и бывшим казанским ханом). Обращения бия к царю становились все жестче, а отношение к России — все непримиримей. Последней каплей стали известия о подготовке царем большого похода на Казань в 1552 г. Бий объявил мобилизацию всего ногайского ополчения — и натолкнулся на противодействие Исмаила. Тот не стал собирать подведомственные войска правого крыла и не явился на съезд мирз, собиравшийся для обсуждения ведения войны, а брату объяснил, что хочет дождаться возвращения своего посла из Москвы для уяснения обстановки (ИКС, д. 4, л. 138, 148, 151 об.).

Неудивит