Избранные фантастические циклы и романы.Компиляция. Книги 1-13 [Аластер Рейнольдс] (fb2) читать онлайн

- Избранные фантастические циклы и романы.Компиляция. Книги 1-13 (пер. Олег Эрнестович Колесников, ...) 22.32 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Аластер Рейнольдс

Настройки текста:



Аластер Рейнольдс Космический Апокалипсис

Глава первая

Сектор Мантель, Северный Некхебет, Ресургем, Система Дельта Павлина, год 2551-й
Надвигалась «бритвенная буря».

Силвест стоял на краю раскопа и думал: переживут ли плоды его трудов эту ночь? Территория археологических раскопок представляла собой ряд глубоких шурфов квадратного сечения, разделенных участками всхолмленной бесплодной почвы. Шурфы закладывались по классической сетке Уиллера. Они уходили вглубь на десятки метров и были облицованы прозрачными плитами, сплетенными из гипералмазных нитей. Миллионы лет стратифицированной геологической истории лежали за этими плитами. Но вот — только одна песчаная буря, и все шурфы будут засыпаны вровень с поверхностью окружающих дюн.

— Получено подтверждение, сэр, — сказал кто-то из рабочих, подошедший к Силвесту со стороны первого краулера. Из-под маски для дыхания его голос звучал глухо, — Кювье только что передал штормовое предупреждение для всего континента Северный Некхебет. Всем группам, работающим на поверхности, приказано вернуться на ближайшие базы.

— Вы хотите сказать, что нам следует собраться и уходить в Мантель?

— Буря ожидается невероятно сильная, — рабочий нервно стянул ворот своей ветровки. — Прикажете дать распоряжение о полной эвакуации?

Силвест поглядел на раскопки. Стенки шурфов сверкали под лучами фонарей, установленных по всей площадке. Дельта Павлина в этих широтах никогда не поднималась столь высоко над горизонтом, чтобы дать хорошую освещенность. Сейчас же она стояла почти у самой линии горизонта, да к тому же была полускрыта густыми облаками пыли и выглядела как слабый ржаво-красный мазок на небе, который человеческий глаз почти не замечал. Скоро-скоро появятся и «пыльные дьяволята», которые помчатся над поверхностью Птеростепей тысячами игрушечных волчков. А за ними последует и главный удар бури, вздымающейся над горизонтом огромной черной наковальней.

— Нет, — сказал Силвест. — В отъезде нет необходимости. Мы тут вполне прилично прикрыты. Вон на тех валунах, к вашему сведению, почти отсутствуют следы ветровой эрозии. Полагаю, вы этого просто не заметили. Если буря будет очень сильная — что ж, запремся в краулерах.

Рабочий бросил взгляд на валуны и покачал головой, будто сомневаясь в исправности своего слуха.

— Сэр, — сказал он, — Кювье дает предупреждения такой категоричности не чаще раза или двух в год. Сила этой бури больше любой, что мы видели.

— Вы хотите сказать, больше любой, что вы видели, — отозвался Силвест, заметив, что взгляд собеседника вильнул в сторону. — Вот что я вам скажу. Мы не можем бросить эти раскопки. Вам ясно?

Мужчина снова обвел взглядом площадку.

— Мы можем прикрыть шурфы чем-нибудь сверху. Вкопать радиомаяки. Даже если шурфы засыплет бурей, мы найдем это место и вернемся к нему. Туда, где мы сейчас стоим, — за толстыми стеклами защитных очков метались дикие испуганные глаза. — Так ведь лучше, чем рисковать жизнями людей и оборудованием?

Силвест шагнул вперед, заставив собеседника отступить к ближайшему шурфу.

— Вы должны сделать вот что. Передайте всем рабочим группам, чтобы они продолжали копать вплоть до поступления новых распоряжений. И чтобы никаких разговоров о возвращении в Мантель. Ладно, пусть самые чувствительные приборы пока уберут в краулеры. Понятно?

— Но как же люди, сэр?

— А люди будут делать то, ради чего они сюда прибыли. Будут копать.

Силвест с осуждением поглядел на рабочего, как будто провоцируя на пререкания, но тот повернулся на каблуках и побежал через площадку, с привычной ловкостью перепрыгивая верхушки барханчиков. Расставленные вокруг площадки гравитометры, похожие на пушки со склоненными к земле стволами, слегка подрагивали под усиливающимися порывами ветра.

Силвест подождал, а потом по такой же тропке отошел на несколько узлов сетки внутрь. В центре площадки четыре шурфа были объединены в одну шахту, стенки которой тоже укреплялись плитами. Горловина шахты имела размер 30 на 30 метров и почти такую же глубину. Силвест ступил на лестницу, ведущую вниз, и стал быстро спускаться. По этой лестнице он спускался и поднимался за последние недели столько раз, что его больше беспокоило отсутствие головокружения, нежели сама лестница. Спускаясь вдоль стены, укрытой прозрачным пластиком, Силвест как бы проплывал сквозь пласты времени: со времени События прошло более девятисот тысяч лет. Большая часть этих пластов представляла собой вечную мерзлоту, что было характерно для приполярных широт Ресургема. Вечная мерзлота никогда не оттаивала. Ниже ее — совсем близко к Событию — лежал пласт реголита — свидетельство извержений в последующий период. Само Событие отмечалось тонкой черной чертой — пеплом сгоревших лесов.

Дно шахты не было совершенно ровным. Оно ступеньками спускалось на глубину сорока метров от поверхности. Здесь были установлены дополнительные фонари, чтобы разогнать тьму. Небольшая площадка раскопа буквально кипела человеческой энергией. Дыхание приближающейся бури тут просто не ощущалось. Группа копачей работала почти беззвучно, стоя на коленях на специально подстеленных матах. Инструменты, которыми велась работа, были столь тонки и сложны, что в другую эпоху они могли бы служить хирургам. Главными копачами являлись три студента из Кювье — уроженцы Ресургема. Рядом томился робот, ожидая распоряжений. Хотя на ранних этапах раскопок машины использовались, но на финальной стадии им не доверяли. Рядом с копачами сидела женщина. На ее коленях лежал компактный компьютер, экран которого изображал таблицу эволюции черепов амарантян. Как только женщина увидела Силвеста — тот спускался почти бесшумно, — она тут же встала, захлопнув свой блок-ком. Женщина была одета в теплую шубу, черные волосы подстрижены геометрически четкой челкой.

— Да, вы были правы, — сказала она. — Что бы там ни было, оно большое и прекрасно сохранилось.

— У вас есть какие-нибудь предположения, Паскаль?

— А это уж скорее по вашей части, верно? Я тут только комментировать имею право, — Паскаль Дюбуа была молодой журналисткой из Кювье. Она курировала раскопки с самого начала, но иногда не брезговала и черновой работой копача, легко овладевая тонкостями работы археологов. — Мрачное зрелище — эти скелеты. Хоть это инопланетяне, все равно за них больно.

В одной из стен шахты, там, где начинались ступени, ведущие еще ниже, были вскрыты два захоронения, выложенные каменными плитами. Хотя захоронениям было как минимум девятьсот тысяч лет, могилы хорошо сохранились, расположение костей все еще грубо соответствовало анатомическому строению скелетов. Это были типичные скелеты амарантян. Неискушенный в археологии наблюдатель принял бы их за человеческие, так как эти существа тоже имели четыре конечности, две из которых служили для передвижения, рост тоже примерно соответствовал росту человека. Сходство наблюдалось и в других частях скелета. Объем черепа был примерно таким же, органы чувств, дыхания и общения расположены были сходно. Но черепа обоих амарантян были вытянуты и походили на птичьи — четкий черепной гребень тянулся вплоть до клювообразной верхней челюсти. На костях там и тут все еще висели лохмотья коричневой ткани, которая, казалось, предназначалась для удержания тел умерших в позах, говорящих об агонии. Это не были окаменелости в полном смысле этого слова: минерализация костей отсутствовала. Сами могилы пусты, если не считать костей и нескольких предметов, с которыми хоронили мертвецов.

— Возможно, — сказал Силвест, наклоняясь и трогая пальцем один из черепов, — они хотели вызвать у нас именно эти чувства.

— Нет, — ответила Паскаль. — Просто ткань высохла и кости изменили свое положение.

— А может быть, они в таком виде были с самого начала?

Пальпируя череп сквозь ткань перчатки, передававшую ощущения кончикам пальцев, он вдруг вспомнил высокий желтый зал в Чазм-Сити с акварелями на стенах, изображавшими метановые ледники. Ливрейные роботы ходили меж гостей, предлагая сладости и ликеры, драпри из ярко окрашенных шелков свисали со сводчатого дворцового потолка. В воздухе, согласно последней моде, светились и колыхались изображения серафимов, херувимов, колибри и фей. Он вспомнил даже гостей, в основном связанных с семьей — людей, которых он либо не знал, либо не одобрял, поскольку его друзей в публике было очень мало. Отец, как обычно, сильно опоздал. Вечер уже катился под уклон, когда Кэлвин наконец-то соизволил появиться. Впрочем, это никого не удивило: то было время осуществления самого последнего и самого великого проекта Кэлвина, так что сам процесс его осуществления уже был как бы медленной смертью его творца. Не говоря уж о последующем самоубийстве, произошедшем в разгар работ.

Силвест отлично помнил, как отец вручил ему коробку с инкрустацией в виде сплетающихся рибонуклеиновых спиралей.

— Открой, — велел Кэлвин.

Он помнил, как взял коробку, как ощутил ее непредвиденную легкость. Снял крышку и увидел гнездо, выложенное легкими прядями упаковочного материала. В нем лежал отполированный коричневый купол, по цвету ничем не отличавшийся от коробки. Это была верхняя часть черепа, видимо, человеческого. Нижняя челюсть отсутствовала.

Вспомнил он и тишину, сразу воцарившуюся в зале.

— И это все? — воскликнул Силвест достаточно громко, чтобы его услышали во всех углах зала. — Старые костяшки? Ну, спасибо, папочка. Я сражен!

— Что ж, вполне понятное чувство, — ответил Кэлвин.

Беда была в том, как сейчас же понял Силвест, что Кэлвин говорил совершенно серьезно. Череп был бесценен. Ему было двести тысяч лет. Женщина из Атапуэрки — Испания, как он вскоре узнал. Время ее погребения определялось весьма точно самим характером захоронения, но ученые, которые его раскопали, уточнили первоначальные оценки, использовав самые последние методики датировки: анализ калия и аргона в стенах пещеры, где была похоронена испанка, полураспад урана в натеках травертина, датирование треков частиц в вулканическом стекле, термолюминесцентный анализ кремния. Это были те же самые методики, которые в несколько улучшенном виде и сейчас применяются при раскопках на Ресургеме. Пока еще физика не создала новых, более надежных методов датировки. Конечно, все это Силвест должен был тогда мгновенно понять и оценить, что перед ним самые древние человеческие останки на Йеллоустоне, доставленные с Земли в систему Эпсилона Эридана несколько сот лет назад. Находка пропала во время мятежей в колонии, и то, что Кэлвин снова ее отыскал, само по себе было маленьким чудом.

Силвест устыдился не столько собственной неблагодарности, сколько того, что он перед всеми обнаружил свое невежество, которое так легко было скрыть. Это была слабость, и он поклялся, что она никогда больше не повторится. Много лет назад он привез этот череп сюда на Ресургем, чтобы тот всегда служил ему напоминанием об этой клятве.

Он не мог позволить себе второй раз испытать подобный позор.

— Если то, что предполагаете вы, верно, — сказала Паскаль, — значит, их похоронили в таком виде по какой-то важной причине.

— Возможно, в качестве предупреждения, — отозвался Силвест и шагнул к студентам.

— Я боялась, что вы скажете нечто в этом духе, — шепнула она, следуя за ним. — И к чему же может относиться такое жуткое предупреждение?

Вопрос был явно риторический, и Силвест это хорошо понимал. Паскаль отлично знала все, что он думает об амарантянах. Ей казалось забавным поддразнивать его, напоминать об их верованиях, заставлять его повторять одно и то же, надеясь, что он все же совершит какую-нибудь логическую ошибку и запутается в собственных теориях. Такую серьезную ошибку, которая заставит Силвеста признать крушение всей стройной системы его взглядов.

— Событие… — начал Силвест, ощупывая тонкую черную полоску за прозрачной облицовочной плитой.

— Событие произошло с амарантянами, — подхватила Паскаль, — но они вряд ли могли его предвидеть. И продолжалось очень недолго. Не было у них времени хоронить трупы так, чтобы они служили предупреждением, даже если бы они имели хоть малейшее представление о том, что их ждет впереди.

— Они разгневали богов, — сказал Силвест.

— Да, — согласилась Паскаль. — Думаю, никто не станет возражать, что они могли бы интерпретировать Событие как свидетельство божественного неудовольствия и включить его в рамки своих религиозных верований, но у них не было времени оформлять эти верования в виде памятников, так как все амарантяне погибли. И вряд ли можно предполагать, что подобные специфические захоронения они делали ради будущих археологов, тем более принадлежащих к совершенно иным биологическим видам, — Паскаль натянула на голову капюшон шубы и крепко затянула завязки. Клубы песка и пыли уже залетали в шурф, а воздух в нем уже не был таким спокойным, как это казалось несколько минут назад. — Но вы-то думаете иначе, не так ли? — не ожидая ответа, Паскаль натянула на лицо пару толстых противопыльных очков, резко изменивших выражение ее лица, когда она наклонилась к тому предмету, который студенты осторожно выкапывали из грунта.

С помощью своих специальных очков Паскаль могла считывать данные с «рисующих» гравитометров, расставленных по периметру сетки Уиллера. Показания этих приборов давали стереоскопическую картину масс, погребенных под поверхностью грунта. Силвест тоже адаптировал свое зрение к этой задаче. Грунт, на котором они стояли, стал как бы прозрачным, как бы несуществующим. Это была туманная матрица, на которой отчетливо виделось нечто огромное и напоминавшее о могилах. То был обелиск — громадный одинокий каменный монолит, обработанный вручную, окруженный серией каменных же саркофагов. В высоту он достигал метров двадцати. Пока была откопана только его верхушка. Судя по всему, на одной стороне обелиска была выбита надпись стандартными позднеамарантянскими иероглифами. Разрешающей способности гравитометров не хватало, чтобы прочесть этот текст полностью. Надо было откапывать весь обелиск; только так надпись появилась бы перед глазами.

Силвест вернул глазам обычное зрение.

— Работайте быстрее, — обратился он к студентам. — Если останутся небольшие повреждения на поверхности обелиска, не обращайте внимания. Но к вечеру вы должны обнажить хотя бы метр этой поверхности.

Кто-то из студентов, продолжая копать, стоя на коленях, спросил:

— Сэр, мы слышали, что раскопки будут прекращены?

— За каким чертом я буду прекращать раскопки?

— Буря, сэр.

— И черт с ней! — он повернулся к Паскаль, которая внезапно сильно сжала его руку.

— Они имеют право волноваться, Дэн, — сказала она тихо, так чтобы слышал ее он один. — Я ведь тоже слышала о штормовом предупреждении. Нам уже давно следовало бы быть на пути в Мантель.

— И потерять вот это?

— Мы можем вернуться потом.

— Мы можем никогда не найти этого места, даже если я вкопаю тут радиомаяк.

Он знал, что прав. Положение раскопа на картах было трудно определить точно, так как сами карты не отличались ни точностью, ни детальностью. Они были составлены на скорую руку сорок лет назад во время полета «Лорина», оставившего пояс навигационных спутников. Этот пояс был уничтожен через двадцать лет после съемки, когда половина колонистов захватила корабль и вернулась домой. Теперь определить точно свое местоположение на Ресургеме было весьма сложно. А радиомаяки во время песчаных бурь часто ломались.

— И все же ради этого не стоит рисковать людьми, — ответила ему Паскаль.

— Ради этого я рискнул бы и большим, — Силвест ткнул пальцем в студентов. — Торопитесь! Если нужно, используйте робота. Но к рассвету чтобы верхняя часть обелиска была раскопана.

Слука — старшая среди студентов — что-то пробормотала себе под нос.

— Есть предложения? — осведомился Силвест.

Слука прекратила работу — очевидно, впервые за несколько часов. Силвест видел, как в ее глазах нарастает напряжение. Маленький скребок, который она держала, выпал из ее руки и упал рядом с ногой, затянутой в меховой муклук. Она сдернула маску, дыша во время разговора воздухом Ресургема.

— Надо поговорить.

— О чем, Слука?

Она вдохнула воздуху из маски, чтобы произнести следующую фразу.

— Не слишком ли вы полагаетесь на свою удачу, доктор Силвест?

— А ты свою только что пустила под откос.

Казалось, она его не слышит.

— Вы знаете, что нам дорога ваша работа. Мы разделяем ваши взгляды. Вот почему мы здесь, вот почему мы гнем спины на вас. Но вам не следует смотреть на нас, как на ваших рабов, — ее глаза метнулись к Паскаль. — Именно сейчас вам могут понадобиться все ваши союзники, доктор Силвест.

— Это угроза?

— Это констатация факта. Если бы уделяли больше внимания тому, что происходит в колонии, вы бы знали, что Жирардо решил пойти на конфликт с вами. И говорят, это произойдет скорее, гораздо скорее, чем вы думаете.

По спине Силвеста побежали мурашки.

— О чем, черт побери, ты болтаешь?

— О чем? О перевороте! — Слука протиснулась мимо Силвеста, чтобы добраться до лестницы, ведущей на поверхность. Поставив ногу на первую ступеньку, она обернулась к оставшимся двум студентам, которые, не поднимая головы, продолжали заниматься своим делом — откапывали обелиск. — Работайте сколько влезет, но не говорите потом, что вас не предупредили. А если у вас есть сомнения насчет того, что значит попасть в «бритвенную бурю», то гляньте на доктора Силвеста.

Один из студентов робко поднял голову.

— Куда ты, Слука?

— Поговорить с другими бригадами копачей. Может, не все знают о штормовом предупреждении. А когда узнают, вряд ли многие будут рваться продолжать работу.

Она начала взбираться по лестнице, но Силвест протянул руку и схватил ее за каблук муклука. Она посмотрела на него сверху вниз. Теперь она была в маске, но Силвест увидел на ее лице выражение глубокого презрения.

— Слука, это конец твоей карьеры.

— Нет, — ответила она, продолжая подниматься. — Это только начало. И беспокоюсь я о вас.

Силвест покопался в себе и обнаружил — хотя и сам поразился этому, — что совершенно спокоен. Однако это было то особое спокойствие, которое свойственно океанам металлического водорода огромных газовых планет далеко за Павлином, сдерживаемым колоссальным давлением сверху и снизу.

— Так что же? — спросила Паскаль.

— Есть кое-кто, с кем я должен посоветоваться, — ответил Силвест.

Силвест по пандусу влез в свой краулер. Другой краулер был забит мешками и контейнерами, а каждый сантиметр оставшегося места занимали гамаки студентов-копачей. Студентам приходилось спать в машине, так как почти все раскопки в этом регионе находились в сутках езды от Мантеля. Краулер Силвеста был куда более комфортабелен. Примерно треть его площади была занята кабинетом Силвеста и его спальней. Остальная территория использовалась под склад, а также под каморки для старшего персонала — в данном случае для Паскаль и Слуки. Сейчас весь краулер был в его распоряжении.

Обстановка кабинета заставляла забыть о том, что это всего лишь часть краулера. Обивка из красного бархата, полки с копиями древних приборов и реликтов. Большая, элегантно изданная карта Ресургема в проеции Меркатора демонстрировала места главных находок, оставшихся от различных эпох истории амарантян. Остальное пространство стен было занято медленно пополняющимися текстами: это были академические статьи в процессе подготовки. Запись собственного сознания Силвеста на бета-уровне проделывала всю черную работу. Эту копию своего «Я» Силвест натренировал так, что она могла имитировать его литературный стиль даже лучше, чем он сам, особенно если учесть его нынешнее нервное состояние.

Позже, когда найдется время, ему придется пройтись по этим статьям, но сейчас он лишь окинул их беглым взором, направляясь к письменному столу. Этот дивный образец мебельного искусства был инкрустирован мрамором и малахитом. Его мозаика, сделанная в японском стиле, изображала сцены из ранней истории освоения космоса.

Силвест выдвинул ящик и достал из него имитационный картридж — серый брусок без всякой маркировки, вроде кафельной плитки. В верхней части бюро, набитого всякой электроникой, была прорезь. Чтобы пробудить сознание Кэлвина, требовалось лишь вложить в эту прорезь картридж. Тем не менее Силвест продолжал колебаться. Прошло много времени — по меньшей мере несколько месяцев — с тех пор, когда он последний раз возвращал Кэлвина к жизни, и та последняя встреча прошла исключительно скверно. Он тогда же поклялся, что в следующий раз оживит Кэлвина только в случае кризисной ситуации. Теперь следовало определить, наступил ли сейчас кризис и так ли он силен, чтобы оправдать пробуждение. Дело осложнялось еще тем, что советы Кэлвина были надежны лишь в пятидесяти процентах случаев.

Силвест вложил картридж в прорезь.

Из света и теней, словно по волшебству, в середине комнаты соткалась фигура Кэлвина, сидящего в своем кресле, достойном средневекового феодала. Изображение было реальнее любой голограммы — присутствовали даже теневые эффекты, — поскольку создано оно было на основе записи образа отца, хранящегося в зрительной памяти самого Силвеста. Восстановленное на бета-уровне «Я» Кэлвина представляло его таким, каким он был на вершине своего успеха, то есть когда ему было около пятидесяти, в славные дни Йеллоустона. Странно, но он все же выглядел старше Силвеста, хотя в реальном времени изображение было на семьдесят лет моложе. Сам Силвест уже восемь лет как перешагнул в третье столетие, но омоложение, которое он прошел еще в Йеллоустоне, было совершеннее, чем во времена Кэлвина.

Если не считать этого различия, то их фигуры и черты лиц были почти идентичны. На губах обоих играла одна и та же ироническая улыбка. У Кэлвина была более короткая стрижка, и одет он был в стиле щеголя эпохи Демархов[1], что контрастировало с суровостью экспедиционной одежды Силвеста. Кэлвин носил плиссированную фрачную сорочку, элегантные бриджи в шахматную клетку, заправленные в высокие сапоги буканьеров, а его пальцы сверкали драгоценными камнями и металлами. Великолепно подстриженная бородка цвета ржавчины сходила почти на нет на четко обрисованных скулах. Одной рукой он ощупывал прыщик под подбородком, а другой поглаживал резной шар, которым кончался деревянный подлокотник кресла.

Дрожь оживления прошла по его телу, в светлых глазах зажегся огонек интереса.

Кэлвин поднял пальцы в еле заметном жесте приветствия.

— Итак, — произнес он, — уровень дерьма, кажется, достиг опасной отметки?

— Воображение у тебя будь здоров…

— Тут и воображать-то нечего, мой милый мальчик. Я просто подключился к Сети и прочел несколько тысяч последних сообщений новостей, — он повел шеей, чтобы получше осмотреть помещение. — Неплохой кабинетик ты себе отгрохал. А кстати, как твои глаза?

— Функционируют настолько, насколько можно было ожидать.

Кэлвин кивнул.

— Похвала не слишком высокая, но ничего лучшего я добиться и не мог с теми инструментами, которые оказались в моем распоряжении. Мне удалось сшить примерно сорок процентов нервных волокон твоего глазного нерва, так что устанавливать лучшие камеры смысла не было. Но если у тебя на этой планете найдутся хирургические инструменты более высокого качества, я мог бы взяться за эту работу. Нельзя же дать Микеланджело зубную щетку и ожидать, что он распишет Сикстинскую капеллу.

— Хватит тебе меня дразнить!

— Да я и не думал, — ответил Кэлвин, притворяясь непонимающим. — Я просто решил, что уж если ты позволил Алисии захватить «Лорин», то мог бы по меньшей мере заставить ее вернуть нам часть медицинского оборудования.

Жена Силвеста возглавила мятеж против него двадцать лет назад. Этот факт Кэлвин никогда не упускал случая ему напомнить.

— Что ж, стало быть, я принес себя в жертву, — сказал Силвест с жестом, означающим просьбу помолчать. — Извини, но я аниминировал тебя не ради дружеского трепа, Кэл.

— Я предпочел бы, чтобы ты называл меня отцом.

Силвест демонстративно проигнорировал эту ремарку.

— Ты знаешь, где мы находимся?

— Надо думать, на раскопках, — Кэлвин прикрыл глаза и прижал пальцы к вискам, стремясь сконцентрировать внимание. — Да. Подожди… Два экспедиционных краулера из Мантеля… где-то на окраине Птеростепей. Сетка Уиллера… Довольно старомодно… Впрочем, думаю, для твоих целей годится. А это что такое? «Рисующие» гравитометры… сейсмограмма… Ты нашел что-то очень важное?

В этот момент на столе заработал передатчик, сообщавший, что из Мантеля поступил сигнал выхода на связь. Силвест поднял руку, прося Кэла прервать их разговор, чтобы он мог решить, принять ему вызов или нет. Его вызывал Генри Жанекин — специалист по биологии птиц и один из самых преданных Силвесту людей. Но, хотя Жанекин хорошо знал Кэлвина при жизни, Силвест был уверен, что тот никогда не видел записи отца на бета-уровне… и уж, во всяком случае, не в процессе общения с собственным сыном. Признание, что ему — Силвесту — нужна помощь Кэла и что для этого он вызвал его сознание из небытия, могло быть воспринято как проявление слабости.

— Чего ты ждешь? — спросил Кэл. — Прими его.

— Он не знает о тебе… о нас…

Кэлвин покачал головой, и вдруг совершенно неожиданно в комнате возник Жанекин. Силвест не сразу овладел собой, не сразу понял, что случилось. Кэлвин, видимо, каким-то образом нашел способ подчинить себе спрятанные от пользователя функции письменного стола.

Кэлвин всегда был пронырой, подумал Силвест. Собственно, именно благодаря этому качеству его и можно использовать в наши дни.

Изображение Жанекина было менее четким, нежели изображение Кэлвина, так как оно передавалось с помощью спутниковой связи из Мантеля. Сеть спутников была весьма несовершенна, да и передающие камеры видели лучшие дни, как и многое другое на Ресургеме.

— Вот и я, — сказал Жанекин, обращаясь к Силвесту, которого он увидел первым. — Добивался соединения чуть ли не час. Неужели с тобой нельзя связаться, когда ты в раскопе?

— Можно, — ответил Силвест, — но я отключил механизм вызова. Он мне надоел.

— Ах вот как! — отозвался Жанекин со слабой ноткой недовольства в голосе. — Очень разумно, черт побери! Особенно для человека в твоей ситуации! Надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю? Осложнения близки, Дэн, и наверняка они ближе, чем ты… — тут он, видимо, впервые обнаружил, что они не одни. Он уставился на фигуру в кресле и после некоторого молчания воскликнул: — Черт побери! Это вы, что ли?

Кэлвин молча кивнул.

— Это его анимация на бета-уровне, — вмешался Силвест. Необходимо было уничтожить возможность появления недоразумений. Уровни альфа и бета сильно различались между собой, так что Стоноровский этикет был очень строг в отношении последствий, вытекавших из этого. Силвест мог бы быть обвинен по меньшей мере в грубом общественном проступке, останься у Жанекина впечатление, что перед ним — считающаяся давно утерянной запись Кэлвина на альфа-уровне.

— Я консультировался с ним… с бета-уровнем, — закончил Силвест.

Кэлвин скорчил гримасу.

— О чем? — спросил Жанекин. Он был очень стар, самый старый человек на Ресургеме, причем с каждым уходящим годом в облике Жанекина проступали все более отчетливо черты, делавшие его похожим на обезьяну. Белые волосы, усы и борода обрамляли розовое личико, довершая сходство с каким-нибудь редким видом мартышки. На всем Йеллоустоне не было другого столь талантливого эксперта по генетике, если не говорить о Миксмастерах, хотя многие считали его по уму превосходящим любого члена этой секты. Правда, его гений не бросался в глаза, он не ослеплял людей внезапными вспышками и озарениями, а находил выражение в долгих годах спокойной, но блестящей работы. Жанекин уже перешел в свое четвертое столетие, и слои, наложенные многими сеансами омоложения, уже начинали опадать с него, подобно листьям осенью. Силвест полагал, что Жанекин будет первым человеком на Ресургеме, который умрет от старости. Мысль об этом рождала печаль: хотя они с Жанекином во многом и не соглашались, но разногласия никогда не касались главного.

— Он что-то тут раскопал, — вмешался Кэл.

Глаза Жанекина сверкнули, бремя лет будто скатилось с его плеч при упоминании о научном открытии.

— Неужели?

— Да, я… — и тут случилось почти невозможное. Комната в краулере исчезла. Теперь они стояли на балконе здания, расположенного высоко над городом, в котором Силвест сразу узнал Чазм-Сити. Опять шуточки Кэлвина! Электронный стол последовал за ними и сюда, подобно верному псу. Если Кэлвин мог наладить контроль над закрытыми функциями стола, подумал Силвест, то подобный фокус ему вполне доступен. Он воспользовался стандартным наборов «видов» из памяти электронного стола. Отличная работа — вплоть до порывов ветра, щекотавших щеки Силвеста, вплоть до почти неощутимого запаха, свойственного этому городу, запаха, который было трудно определить, но который начисто отсутствовал в более дешевых панорамах. Это был город его — Силвеста — детства, город Эпохи Красоты. Потрясающие воображение огромные золотистые здания походили на изваяния облаков. От них доносилось гудение воздушного транспорта. Ниже их парки и сады спускались по склонам гор каскадом террас, установленных на титанических опорах, туда, где в зеленой дымке лежали поля и пастбища.

— Разве вам не приятно вновь увидеть родные места? — спросил Кэл. — Не приходит ли вам в голову, что все это могло бы быть нашим, что нашему клану стоило только протянуть руку… Кто знает, если бы нам удалось удержать бразды правления этого города, какие изменения могли бы мы произвести в нем.

Жанекин вытянулся в струнку, крепко сжимая в руке перила балкона.

— Все это очень мило, но я явился сюда не для того, чтобы любоваться красивыми видами, Кэл. Дэн, что ты мне хотел сказать до того, как нас столь…

— Столь грубо прервали? — продолжил его фразу Силвест. — Я хотел попросить Кэла воспользоваться гравитационными данными моего бюро, поскольку он уже явно научился читать мои личные бумаги.

— Это пустяк для человека моих способностей, — ответил Кэл. В одно мгновение перед ними возникло затуманенное изображение погребения и обелиска, который в натуральную величину повис прямо перед балконом.

— Ох как интересно, — воскликнул Жанекин. — Просто потрясающе!

— Совсем неплохо, — отозвался Кэл.

— Неплохо! — вскричал Силвест. — Да он больше по размерам и лучше сохранился, чем все, что удавалось пока раскопать! Это явное подтверждение существования развитой фазы амарантянской цивилизации… Возможно, фазы, непосредственно предшествующей промышленной революции…

— Полагаю, этот обелиск может оказаться в высшей степени важной находкой, — неожиданно согласился Кэл. — Ты что, предполагаешь откопать его?

— Еще несколько минут назад собирался, — ответил Силвест. — Однако возникли новые обстоятельства. Я был… Я только что узнал из своих источников, что Жирардо планирует выступить против меня гораздо раньше, чем я опасался.

— Он не осмелится выступить против тебя, если у него нет надежного большинства в Совете экспедиции, — возразил Кэл.

— Не посмеет, — согласился Жанекин, — если он планирует выступить в обычном порядке. Но информация Дэна верна. Жирардо намечает более короткий путь.

— Но ведь тогда… это означает что-то вроде мятежа?

— Полагаю, такое название технически вполне подходит, — ответил Жанекин.

— Ты уверен? — Кэлвин снова сосредоточился, глубокие морщины пересекли его лоб. — Да, ты прав. Журналисты последние дни открыто рассуждают, каковы будут следующие ходы Жирардо в условиях, когда Дэн находится на раскопках, а сама колония переживает кризис власти. И о резком увеличении числа закодированных сообщений, курсирующих между известными сторонниками Жирардо. Эти коды я, разумеется, не могу расколоть, но рост их числа действительно кое о чем говорит.

— Значит, что-то затевается, не так ли?

Слука была права, подумал Силвест. В таком случае она оказала ему услугу, хотя и угрожала покинуть раскопки. Без ее предупреждения он не оживил бы Кэла.

— Похоже на то, — подтвердил Жанекин. — Вот почему я тебя так упорно разыскивал. Мои опасения подтверждаются тем, что Кэл сказал о сторонниках Жирардо, — пальцы Жанекина сжались на перилах. Обшлаг его пиджака, свободно свисавший с костистой руки, был украшен павлиньими «глазами». — Я не думаю, что тебе следует оставаться здесь, Дэн. Я пытался держать свои контакты с тобой на том уровне, который не вызвал бы подозрений, но есть достаточно оснований считать, что этот разговор прослушивается. Поэтому я кончаю, — он отвернулся от панорамы и от висевшего в воздухе обелиска, а затем обратился к сидящему Кэлу: — Кэлвин… мне было приятно встретиться с вами после столь долгой разлуки.

— Побереги себя, — ответил Кэлвин, протягивая руку в направлении Жанекина. — И желаю удачи с павлинами.

Удивление Жанекина было непритворным.

— Ты знаешь о моем маленьком проекте?

Кэлвин улыбнулся и промолчал. Вопрос Жанекина не имеет смысла, подумал Силвест.

Старик махнул рукой, панорама срослась с обстановкой офиса Жанекина. Затем он сделал шаг назад и исчез вместе с этой обстановкой.

На балконе остались только двое.

— Итак? — спросил Кэл.

— Я не могу рисковать потерей контроля над колонией, — Силвест все еще был номинальным начальником всей Ресургемской экспедиции. Даже после предательства Алисии. Технически все, кто решил остаться на планете, а не возратиться домой, должны были бы считаться союзниками Силвеста, что, казалось бы, должно было укрепить его позиции. Но вышло совсем не так. Далеко не каждому, кто разделял позицию Алисии, удалось попасть на борт «Лорина» до того, как корабль ушел с орбиты. Да и среди тех, кто остался по убеждению, было немало таких, кто, первоначально симпатизируя Силвесту, понял, что с кризисом он справляется плохо, прибегая чуть ли не к криминальным методам. Противники Силвеста распространяли слухи, будто изменения в мозгу, которые сделали ему Трюкачи перед встречей со Странниками, стали проявляться в патологии, близкой к безумию. Исследования цивилизации амарантян продолжались, но очень вяло. Зато политические разногласия и склоки вспыхнули с такой силой, что погасить их было уже невозможно. Те, у кого еще сохранилась привязанность к Алисии — главным среди них был Жирардо, — создали организацию Неодолимых. Археологи Силвеста злились, в их менталитете появились черты, свойственные людям, находящимся в длительной осаде. В обеих группах гибли люди, причем их смерть никак не укладывалась в рамки несчастных случаев. Теперь все эти противоречия достигли точки кипения, а Силвест сейчас занимал отнюдь не ту позицию, которая позволила бы ему покончить с кризисом. — И в то же время я не могу бросить это, — он указал на обелиск. — Мне нужен твой совет, Кэл. И я получу его, так как ты полностью зависишь от меня. Ты уязвим, помни это.

Кэлвин завозился в своем кресле.

— Значит, если говорить прямо, ты шантажируешь родного отца? Просто прелестно.

— Нет, — ответил Силвест сквозь сжатые зубы. — Я лишь хочу сказать, что ты можешь попасть в плохие руки, если откажешься мне помочь. С точки зрения толпы, ты всего лишь рядовой представитель нашего блистательного клана.

— А ты, значит, не обязательно согласишься с моим советом? С твоей точки зрения я — всего лишь компьютерная программа, просто изображение, которое движется. Когда ты намерен разрешить мне попользоваться твоим телом?

— Я плохо реагирую на твое дыхание.

Кэлвин угрожающе поднял палец.

— Не надо наглеть, сынуля. Это ты аниминировал меня, а не наоборот. Можешь засунуть меня обратно в свой фонарь, если угодно. Мне там весьма удобно.

— Так я и поступлю. Но сначала дай мне совет.

Кэлвин наклонился в его сторону.

— Скажи мне, что ты сделал с записью моего сознания на альфа-уровне, и тогда я, может быть, соглашусь иметь с тобой дело, — он дьявольски улыбнулся. — Черт, я бы мог даже рассказать тебе кое-что о Восьмидесяти. Кое-что тебе неизвестное.

— О том, что с ними произошло? — спросил Силвест. — Только то, что семьдесят девять порядочных людей умерли. Вот и все. В этом нет секрета. Но я тебя не виню. Нельзя же обвинить фотографию тирана в военных преступлениях.

— Я же вернул тебе зрение, неблагодарный маленький подонок! — кресло повернулось к Силвесту крепкой деревянной спинкой. — Готов признать, что твои глаза трудно назвать шедевром, но чего можно было ждать в той обстановке? — кресло снова развернулось. Теперь Кэлвин был одет точно как Силвест, так же подстрижен, а на его лице была та же мраморная неподвижность. — Расскажи мне о Странниках, — сказал он. — Поделись своими грязными секретами, сыночек. Расскажи, что случилось у Завесы Ласкаля, но только не ту вонючую брехню, которую ты сочинил, вернувшись назад.

Силвест подошел к столу, готовясь вынуть картридж.

— Подожди! — взвизгнул Кэл, простирая руки. — Хочешь услышать мой совет?

— Наконец-то мы дошли до дела.

— Ты не можешь позволить Жирардо одержать верх. Даже если мятеж неотвратим, тебе следует вернуться в Кювье. Там ты соберешь те небольшие силы, которые еще верны тебе.

Силвест поглядел в окно краулера на площадку с шурфами. По дюнам метались тени — рабочие бросали работу и бесшумно уходили под защиту своего последнего убежища — второго краулера.

— Возможно, это самая важная находка из всех сделанных на этой планете.

— И тебе придется принести ее в жертву? Если сумеешь обуздать Жирардо, то, возможно, возникнет роскошная ситуация, когда ты сможешь вернуться и завершить раскопки обелиска. Если же Жирардо победит — тогда все, что ты выкопаешь, не будет стоить ни шиша.

— Знаю, — ответил Силвест. На какой-то момент чувство вражды между ними исчезло. Суждения Кэлвина были здравыми, глупо притворяться, что это не так.

— Значит, ты последуешь моему совету?

Силвест положил руку на стол, готовясь выхватить картриж из гнезда.

— Я подумаю о нем.

Глава вторая

На борту корабля-суперсветовика, межзвездное пространство, год 2543-й
«При общении с мертвецами, — подумала Триумвир Илиа Вольева, — самая большая трудность та, что они не понимают, когда им следует заткнуться».

Она только что вошла в лифт, отходящий от мостика, дико усталая после восемнадцати часов непрерывных консультаций с различными анимациями людей, когда-то в отдаленном прошлом живших на этом корабле. Она пыталась вывернуть их наизнанку в надежде, что кто-нибудь из них проболтается о чем-нибудь, имеющем отношение к происхождению Тайника с оружием. Работа была неимоверно тяжелая, в частности, потому, что некоторые из самых давних личностей, аниминированых на бета-уровне, не говорили на современном норте, а программа по каким-то непонятным причинам отказывалась давать перевод. Во время допроса Вольева непрерывно курила, ломая голову над особенностями грамматики среднего норта, и даже теперь не могла перестать наполнять легкие дымом. Больше того, ее спина так ныла от длительного напряжения мышц, что она нуждалась в никотине больше, чем когда-либо. Система кондиционирования в лифте работала из рук вон плохо, так что кабина буквально через несколько секунд затянулась густой дымной пеленой.

Вольева подтянула кверху обшлаг своего кожаного жакета с шерстяной подкладкой и сказала в браслет, болтавшийся на тонкой руке: «Капитанский уровень». Фраза немедленно была переадресована «Ностальгии по Бесконечности», и корабль тут же приказал микроскопической части самого себя заняться очисткой воздуха в лифте. Мгновение — и кабина рванулась вниз.

— Желаете иметь музыкальное сопровождение во время пути?

— Нет. И ты мог бы уже запомнить по тысячам предыдущих поездок, что мне нужно только одно — тишина. Заткнись и дай мне подумать.

Она спускасалась по главной оси корабля — четырехкилометровой шахте, которая проходила сквозь весь корпус сверху донизу. Вольева вошла в лифт почти у самого верхнего устья шахты (ей было точно известно о существовании 1050 этажей или палуб) и теперь спускалась со скоростью около 10 этажей в минуту. Стенки у лифта были стеклянные, удерживался он на весу силой какого-то поля, и время от времени обшивка безликой поверхности шахты тоже становилась прозрачной, позволяя определять положение лифта без помощи схемы корабля, висевшей в кабине. Сейчас она спускалась сквозь лесные заросли: то были ярусы садовых растений, одичавших от отсутствия ухода и уже гибнущих из-за того, что ультрафиолетовые лампы, имитировавшие солнечный свет, почти все разбились, а никто не позаботился их заменить. Заросли кончились, а ниже восьмисотого этажа пошли обширные помещения, где когда-то жила и отдыхала команда, насчитывавшая несколько тысяч человек. Еще ниже помещались громадные и неподвижные теперь машины, которые в те времена обеспечивали вращение жилых секций и стационарность подсобных. Потом лифт прошел мимо двухсот этажей криогенных ячеек для размещения нескольких тысяч «спящих». Теперь таковых там не наблюдалось.

Сейчас Вольева находилась уже на километр ниже своей стартовой точки, но атмосферное давление оставалось без изменения, ибо поддерживалось одной из тех редких корабельных систем, которые еще продолжали нормально функционировать. Только какой-то инстинкт сообщил Вольевой, что при таком быстром спуске должно бы закладывать уши.

— Уровень атриума, — произнес лифт, имея в виду уже давно не используемую часть былого великолепия. — Здесь вы можете чудесно отдохнуть и развлечься.

— Как завлекательно!

— Извините?

— Я хочу сказать, что ты плохо представляешь себе, что такое отдых. Если, конечно, твое представление о нем не включает постоянное пребывание в скафандрах высшей защиты и последующую противорадиационную терапию, от которой у тебя выворачивает кишки. Лично мне это отнюдь не кажется столь уж привлекательным.

— Извините?

— Ладно, забудь, — вздохнув, отозвалась Вольева. Еще километр помещений с пониженным атмосферным давлением. Вольева ощутила, что ее вес уменьшился, и поняла, что пролетает мимо двигателей, вынесенных за пределы корпуса корабля и укрепленных там на элегантно изогнутых стояках. Своими широко разинутыми пастями двигатели всасывали ничтожно малые количества межзвездного водорода, а затем подвергали его невообразимым методам физической обработки. Никто, даже Вольева, и притвориться не мог, будто разбирается в этих машинах. Главным было то, что они работают, а также излучают устойчивое теплое сияние из экзотических элементарных частиц. Большая часть этой радиации поглощается защитой мощного корпуса корабля, но кое-что проникает и внутрь. Вот почему лифт здесь заметно повысил скорость. Когда опасность миновала, он вернулся к прежней.

Теперь было пройдено почти две трети пути к цели. Оставшуюся часть Вольева знала лучше, чем кто-нибудь из Других членов команды — Саджаки, Хегази и другие редко спускались так низко без особо важных причин. Да и можно ли было их за это упрекнуть? Ведь чем ниже они спускались, тем ближе оказывались к Капитану. Она была единственной, кого не пугала мысль об этом сближении.

Нет. Она не только не боялась этой области корабля, но даже превратила ее в свое царство. На уровне 612 она нередко выходила, добиралась до Паучника и, выведя его за пределы корпуса, слушала голоса призраков, обитающих в бескрайных просторах космоса меж звезд. Да, это всегда ее соблазняло. Но сейчас у нее была работа — специальное задание, а призраки — всегда к ее услугам, куда они денутся! На пятисотом уровне мимо нее пронеслась артиллерийская батарея. Вольева даже успела вспомнить о связанных с ней проблемах. Ей пришлось побороть искушение выйти наружу и кое-что там поразнюхать. Затем батарея исчезла. Теперь Вольева летела мимо помещения, где находился Тайник — одна из огромных пустот внутри корабля, в которых давление находилось на нуле.

Это помещение было гигантским. Почти в полкилометра длиной. Сейчас там царила темнота, так что Вольевой пришлось восстанавливать по памяти те сорок механизмов, которые там находились. Это было не слишком трудно. Хотя многие вопросы, касавшиеся их происхождения и назначения, так и оставались без ответа, Вольева знала их местонахождение и форму так же хорошо, как слепой знает мебель своей спальни. Даже в лифте она легко представила себе, как протягивает руку и касается гладкой поверхности ближайшего механизма, просто чтобы увериться в его существовании. С тех пор как Вольева вошла в Триумвират, она почти все время отдавала изучению этих машин, но все равно не могла бы сказать, что привыкла к ним. Общаясь с ними, она нервничала, как на первом свидании, понимая, что знает о них только поверхностно, а если копнуть глубже, все может оказаться совсем не так.

Тайник она всегда покидала с чувством облегчения.

На уровне 450 лифт миновал еще одну переборку, отделявшую служебные секции от постепенно сходившего на конус кормового отсека, достигавшего почти километра длины. И снова лифт заметно ускорил движение, пролетая зону радиационной опасности, а затем стал медленно сбрасывать скорость, что говорило о близящейся остановке. Вот он уже вошел во вторую секцию криогенных палуб, коих насчитывалось двести пятьдесят, так что они могли вместить 120 тысяч «спящих», но сейчас там лежал только один. Правда, вряд ли бы кто решился определить состояние Капитана как сон. Теперь лифт еле двигался. Пройдя почти половину криогенных уровней, он остановился и радостным голосом оповестил, что достиг своего места назначения.

— Консьерж пассажирского криогенного спального уровня, — сказал лифт. — Мы готовы удовлетворить вашу потребность в глубоком сне. Благодарю, что вы вспомнили о нас.

Дверь открылась, и Вольева ступила через порог, глядя вниз на сходящиеся стены шахты, обрамляющие бесконечную бездну под ногами. Она проделала путь, равный почти всей длине корабля (или его высоте, так как о нем было легче думать, как о гигантском здании), а шахта, казалось уходила на невообразимую глубину. Корабль был так огромен, так идиотски огромен, что это излишество потрясало ум.

— Да, да. А теперь проваливай.

— Извините?

— Пшел вон!

Этого сделать лифт, конечно, не мог — по крайней мере без реальной причины, только по капризу Вольевой. Ему нечего было делать, как только ждать ее. Будучи единственным бодрствующим человеком, Вольева была и единственной, кто мог пользоваться лифтом.

От главной оси корабля до того места, где держали Капитана, путь пешком был немалый. Короткой прямой дорогой она идти не могла, так как целые секции корабля были заражены вирусами разрухи, вызывавшими повсеместное нарушение функций. Одни участки были затоплены охлаждающей жидкостью, другие наводнены бродячими сторожевыми крысами. Третьи патрулировались сошедшими с ума электронными сторожевыми буями, что делало эти помещения далеко не безопасными, разве что Вольевой вздумалось бы заняться охотой. А еще были отсеки, заполненные токсичными газами, отсеки, где царствовал вакуум, отсеки с высоким уровнем радиации, отсеки, в которых водились призраки.

В призраков Вольева не верила (хотя, конечно, у нее были свои привидения, проникшие через Паучник), но к остальному относилась с полной серьезностью. Правда, окрестности местонахождения Капитана она знала достаточно хорошо, чтобы не принимать уж слишком жесткие меры безопасности. Конечно, тут было холодно, и Вольева подняла воротник жакета, а фуражку поплотнее надвинула на лоб. Потом зажгла новую сигарету, и глубокие затяжки устранили царивший в голове вакуум, заменив его холодной боевой настороженностью. Одиночество ее не смущало. Конечно, тянуло с кем-нибудь пообщаться, но не до мурашек на коже. И уж совсем не хотелось бы того, что случилось тогда с Нагорным. Может быть, когда они достигнут системы Йеллоустона, надо будет подумать насчет смены артиллериста.

Каким же образом это чувство тревоги пробилось через непроницаемые переборки разума?

Нет, ее встревожило не имя Нагорного. Дело в Капитане. Он тут рядом, вернее не он, а то, чем он стал теперь. Вольева попыталась успокоить себя. Спокойствие необходимо. Ведь то, что ей предстоит осмотреть, всегда вызывает у нее приступы тошноты.

Каким-то чудом установка глубокого сна, в которой пребывал Бренниген, продолжала функционировать. Это была старая модель, очень прочно сработанная, насколько могла судить Вольева. Установка умудрялась держать клетки Капитана в стасисе, хотя оболочка морозильной камеры треснула, и через трещины полезла, отсвечивая металлом, проволочная поросль. Она походила на грибковую болезнь и заполняла всю внутренность камеры. Что бы ни осталось от Бреннигена, оно осталось в самом сердце установки.

Вблизи камеры стоял дикий холод. Вольева совсем продрогла. Однако работа есть работа. Она вытащила из кармана кюретку и с ее помощью взяла соскобы металлической поросли для анализа. В лаборатории она напустит на паразита смертельные вирусы в надежде найти такой, который подрубит плесень под корень. По опыту она знала, что такой анализ вернее всего ничего не даст. Плесень обладала фантастической способностью разрушать те молекулярные орудия, которые применяла против нее Вольева, пытаясь уничтожить паразита. Правда, особой спешки тоже не было. Морозильник обеспечивал Бреннигена температурой, лишь на несколько сот милликельвинов выше абсолютного нуля, а такой холод явно замедлял размножение грибка. С другой стороны, Вольева знала, что ни одно человеческое существо еще не выжило, побывав на таком холоде. Это ей, однако, не казалось особенно важным, учитывая состояние Капитана.

Немного охрипшим голосом она сказала в браслет:

— Открыть мой файл с информацией о Капитане. Добавить нижеследующее.

Браслет зачирикал, сообщая о готовности.

— Третье посещение Капитана после моего пробуждения. Границы распространения…

Она замешкалась, сообразив, что эта непродуманная фраза наверняка вызовет гнев Триумвира Хегази. Впрочем, ее это не особенно трогало. Назвать ли эту хрень Расползающейся Чумой, раз йеллоустонцы уже придумали название? Нет, это неразумно.

— …болезни кажутся не изменившимися в сравнении с предыдущим осмотром. Пораженная площадь увеличилась лишь на несколько миллиметров. Криогенная камера чудом продолжает работать, но мне кажется, что нам следует приготовиться к неизбежному прекращению ее функционирования в самом недалеком будущем, — про себя Вольева подумала, что когда это произойдет, то, если Капитана не удастся немедленно перетащить в другую работающую камеру (как? — вопрос без ответа), у них сразу станет на одну проблему меньше. Ну и у самого Капитана тоже проблем не останется. Во всяком случае, на это можно надеяться.

Вольева приказала было браслету закрыть файл, но тут же добавила, искренне жалея, что не сэкономила затяжку для этой минуты:

— Согреть мозг Капитана на 50 милликельвинов.

Опыт подсказывал ей, что это была минимальная величина того необходимого подогрева, без которого мозг Капитана оказался бы в ледяном стасисе. Если больше — Чума начнет слишком быстро его трансформировать.

— Капитан? — спросила Вольева. — Вы слышите меня? Я — Илиа.


Силвест выбрался из краулера и отправился к раскопкам. Пока он говорил с Кэлвином, ветер заметно окреп. Чувствовалось, как горят щеки от ведьминской ласки летящего песка.

— Надеюсь, ваша беседа принесла пользу, — сказала Паскаль, стаскивая дыхательную маску, чтобы перекричать шум ветра. Она знала о Кэлвине, хотя напрямую с ним не общалась. — Вернули себе здравый образ мыслей?

— Позовите мне Слуку.

В обычной обстановке она бы непременно взбунтовалась от такого приказного тона. Теперь же приходилось учитывать его настроение, а потому Паскаль отправилась ко второму краулеру и вернулась вместе со Слукой и кучкой ее сторонников.

— Как я поняла, вы готовы присоединиться к нам? — перед ним стояла Слука. Ветер гонял выбившуюся прядь волос по выпуклым очкам. Время от времени она вдыхала глоток воздуха из зажатой в кулак маски. Другой кулак упирался в бедро. — Если так, то мы готовы на разумный компромисс. Мы позаботимся о вашей репутации. Никто словом не упомянет о том, что тут происходило, когда мы вернемся в Мантель. Мы скажем, что вы приказали нам собираться в дорогу сразу же после получения штормового предупреждения. Все заслуги — ваши.

— И вы думаете, что по большому счету это имеет значение?

Слука оскалилась.

— А какое значение имеет ваш проклятый обелиск? И уж если говорить по правде, то кому нужны ваши гребаные амарантяне?

— Значит, ты никогда не видела Большой Картины? — осторожно, но не настолько, чтобы он этого не заметил, Паскаль начала снимать сцену их разговора, стоя рядом с Силвестом и держа камеру в одной руке.

— Есть много людей, которые вообще не верят в ее существование, — ответила Слука. — Это вы сами раздули значение амарантян, чтобы хоть чем-то занять своих археологов!

— Значит, такого ты мнения, Слука? Впрочем, ты же никогда вообще не была нашей.

— Ну и что из этого?

— А из этого следует, что если бы Жирардо захотел заслать к нам предателя, то ты стала бы первым кандидатом.

Слука повернулась лицом к тем, кого Силвест чаще всего про себя называл ее бандой.

— Послушайте этого подонка! Уже ищет заговорщиков. Теперь и до нас доходит то, что уже много лет назад раскусило большинство колонистов: он псих, — она резко повернулась к Силвесту: — С вами нам говорить не о чем. Мы уходим, как только погрузим оборудование… или даже раньше, если буря станет крепчать. Можете ехать с нами, — она снова сделала вдох из маски; ее лицо покраснело. — А можете рискнуть и остаться здесь. Выбор зависит только от вас.

Он смотрел мимо Слуки на толпу.

— Что ж, уходите. Удирайте. Пусть ничто столь обыденное, как лояльность, не путается у вас в ногах. Ну а если у кого-то хватит мужества остаться и кончить работу, ради которой мы сюда приехали, — милости просим, — Силвест переводил взгляд с одного лица на другое, но все стыдливо отводили глаза. Он не знал их имен. Знал только в лицо, и то лишь потому, что работал с ними. Разумеется, никто из них не прилетел на корабле с Йеллоустона, никто не бывал нигде, кроме Ресургема с его немногочисленным населением, сосредоточенным в нескольких городишках посреди пустынь. А им Силвест кажется пережитком далеких времен.

— Сэр, — сказал кто-то — возможно, тот самый парень, который первым сообщил Силвесту о штормовом предупреждении. — Сэр, не в том дело, будто мы вас не уважаем. Но ведь и о себе надо подумать. Неужели не понимаете? То, что там закопано, не стоит такого риска.

— Вот тут-то ты и ошибся, — ответил Силвест. — Рискнуть стоит даже большим, чем жизнь, гораздо большим. Не понимаешь? Событие не было ниспослано амарантянам свыше. Они сами устроили его.

Слука медленно кивнула.

— Что же, они заставили свое солнце вспыхнуть? И вы верите в эту чушь?

— Если коротко, то — да.

— Тогда крыша у вас поехала куда сильнее, чем я представляла, — Слука повернулась к нему спиной. — Заводите краулеры. Уходим!

— А оборудование? — спросил Силвест.

— Останется тут, пусть хоть сгниет, мне плевать!

Толпа стала рассасываться в направлении краулеров.

— Подождите! — закричал Силвест. — Выслушайте меня! Вам хватит одного краулера, вы разместитесь все, раз бросаете оборудование!

Слука снова обернулась к нему.

— А вы?

— А я останусь здесь. Буду кончать свою работу вместе с теми, кто останется со мной.

Она покачала головой, сорвала маску с лица и с отвращением плюнула на землю. Однако, когда она бросилась догонять свою бригаду, то повела людей ко второму краулеру — ближайшему, оставив Силвесту тот, где был его кабинет. Толпа студентов вломилась в машину, кое-кто из них нес детали оборудования, сложенные в коробки находки и кости, добытые при раскопках. Видимо, инстинкты ученых оказывались сильнее мятежа ради спасения жизни. Силвест смотрел, как поднимаются трапы, как задраиваются шлюзы, как колоссальная машина поднимается на свои «ноги», как она разворачивается и начинает уходить от раскопок. Через минуту она уже скрылась с глаз, а грохот ее двигателя потонул в вое ветра.

Силвест огляделся, желая узнать, кто же остался с ним.

Рядом стояла Паскаль. Этого надо было ждать. Он подумал, что она последует за ним даже в могилу, если будет знать, что там ее ждет сенсационная тема для очередной статьи. Была еще крошечная группка студентов, устоявших перед демагогией Слуки. К своему стыду, Силвест их имен не помнил. Может быть, в раскопах остались еще десятка полтора ребят, если повезет. Из тех, что сидели в шурфах.

Немного успокоившись, он щелчком пальцев подозвал к себе двоих рабочих.

— Начинайте разбирать «рисующие» гравитометры, они нам больше не понадобятся, — следующая пара тоже получила задание: — Двигайтесь с дальней стороны площадки. Собирайте все инструменты, брошенные дезертирами Слуки, а также полевые дневники и упакованные образцы и находки. Когда кончите, приходите в большую шахту. Я буду там.

— Что вы хотите сделать? — спросила Паскаль, выключая камеру, которая тут же убралась в портативный компьютер.

— Полагаю, это очевидно. Хочу узнать, что написано на этом обелиске.

Чазм-Сити, Йеллоустон, система Эпсилона Эридана, год 2524-й
Консоль чирикнула как раз в то время, когда Ана Хоури чистила зубы. Она вышла из ванной, еще не стерев с губ белую пену.

— Доброе утро, Ящик.

Герметик вплыл в комнату. Его паланкин для поездок был изукрашен ярким орнаментом из завитков и спиралей. На передней стенке виднелось маленькое темное окошко. Когда глаза Аны привыкли к освещению, она смогла рассмотреть за зеленым окошком мертвенно-бледное лицо К. С. Нг'а, покачивающееся в нескольких сантиметрах от стекла.

— Эй, а ты шикарно выглядишь! — сказал он скрипучим голосом, выходящим из разговорного устройства паланкина. — Где бы мне раздобыть то, что так здорово подбадривает тебя?

— Это кофе, Ящик. И пить его надо литрами.

— Да я пошутил, — ответил Нг. — Выглядишь ты, как разваренное дерьмо.

Она стерла ладонью белую пену с губ.

— Я только что встала, подонок ты этакий.

— Прошу прощения.

Нг'у удалось придать своим словам такой оттенок, будто утреннее пробуждение есть некий физический атрибут, от коего он лично уже давно избавился, как избавляются от аппендикса. Вообще-то это было весьма возможно, так как Хоури никогда не присматривалась к человеку, сидевшему внутри ящика. Герметики были одной из самых экзотичных сект, возникших после Эпидемии за несколько последних лет. Не желая расставаться с имплантированными органами, которые, возможно, разрушались Чумой, и убежденные, что микробы все еще живут в относительно чистой атмосфере под Сводом, они никогда не покидали своих герметичных ящиков, за исключением тех случаев, когда герметически закупоренной оказывалась вся среда обитания. Это ограничивало мобильность герметиков пребыванием на внепланетных станциях.

Опять заскрипел голос Нг'а:

— Прошу прощения, но нам предстоит убийство, назначенное на сегодняшнее утро, если я не ошибаюсь. Ты ведь помнишь этого Тараши, которого мы пасем уже два месяца? Вспомнила? Это очень важно, чтобы ты вспомнила его, так как именно он является тем индивидом, которого тебе предстоит освободить от горестей нашей жизни.

— Отцепись, Ящик!

— Анатомически твое предложение весьма проблематично, даже если бы я был к тебе прицеплен. Но если серьезно, то мы утвердили и место, где состоится убийство, и точное время его свершения. Достаточно ли ты подготовлена физиологически к выполнению своей роли?

Хоури налила себе в чашку еще несколько глотков кофе, а остальной оставила на плите, чтобы выпить, когда вернется домой. Кофе был ее единственным пороком, который она приобрела во время солдатчины на Краю Неба. Вся хитрость в том, чтобы достичь готовности, скажем, обоюдоострого лезвия, а не накачаться кофеином до такой степени, когда голова гудит, а рука, держащая оружие, дрожит.

— Я полагаю, что объем крови в моей системе кофеинообращения понизился до приемлемого уровня, если я верно поняла твой невысказанный вопрос.

— Тогда давай обсудим некоторые оставшиеся проблемы в той части, в которой они касаются оного Тараши.

Нг буквально засыпал Хоури деталями предполагавшегося убийства. Большую их часть она уже знала — они были в Плане, а некоторые она придумала сама, основываясь на технологии предшествовавших убийств. Тараши должен был стать пятой жертвой в серии совершенных ею убийств. Поэтому она уже смогла ухватить некоторые общие закономерности Игры. Хотя они и не всегда были очевидны, но Игра имела свои правила, которые выражались в сходстве главных кульминационных точек убийства. Внимание средств массовой информации было возбуждено, а имя Хоури все чаще звучало среди членов Тайных Братств, так что Ящик наверняка уже выбирал ей очередной сочный кусочек для будущих охотничьих забав. В ней крепло ощущение, что в самом недалеком времени она войдет в первую сотню убийц планеты. У нее будет самая элитарная компания.

— Ладно, — сказала она. — У Монумента, площадь восьмого уровня, западное крыло, час. Все ясно.

— А не забыла ли ты чего-нибудь?

— Верно. Где оружие, Ящик?

Нг, сидя в своей клетке, кивнул.

— Там, где его оставила добрая фея, дорогая моя.

Нг развернул свой экипаж и выехал из комнаты, оставив за собой слабый запах лубриканта. Хоури, наморщив лоб, сунула руку под подушку, лежавшую на кровати. Там, как и сказал Ящик, кое-что лежало. А вчера, когда она ложилась, ничего не было. Впрочем, теперь вещи такого рода ее не волновали. Пути Компании неисповедимы.

Вот она и готова.

Она вызвала с крыши кабельное такси. Орудие убийства спрятано под одеждой. Машина, конечно, его обнаружила, равно как и имплантаты в ее голове, и наверняка отказалась бы брать пассажирку, если бы Хоури не показала ей Знак Омеги, помещенный на мизинце правой руки, — голографическое изображение, сиявшее под полупрозрачным ногтем.

— К Монументу Восьмидесяти, — сказала она.


Силвест спустился по лестнице и прошел по дну шахты к ее дальнему краю туда, где в лужице света виднелась верхушка обелиска. Слука и один из ее сотрудников дезертировали, но оставшийся студент с помощью робота умудрился откопать около метра этого сооружения. Для этого пришлось убрать камни от саркофага, и тогда обнажился искусно обработанный обсидиановый блок. На одной из его поверхностей смелыми линиями были изображены иероглифы амарантян. Идущие рядами идеограммы говорили, что большая часть изображения — текст. Археологам были известны основы амарантянского письма, хотя они и не располагали Розеттским камнем, который им очень пригодился бы. Амарантянский язык был восьмым мертвым инопланетным языком, который раскопали люди в радиусе примерно пятидесяти световых лет от Земли. Никаких доказательств, что эти восемь видов разумных существ когда-либо входили в контакт друг с другом. Ни Трюкачи, ни Странники тут помочь не могли — у них не было ничего даже близко похожего на письменность. Силвест, которому приходилось контактировать с обеими расами, понимал это не хуже других.

Амарантянскую письменность разгадали компьютеры. На это ушло более тридцати лет — потребовалось скоррелировать множество различных артефактов, пока не удалось создать базовую модель, с помощью которой раскрыли смысл большинства известных надписей. Помогло то, что к концу существования этой расы сложился единый амарантянский язык, менявшийся очень медленно, так что одна и та же модель дала возможность расшифровывать надписи, разделенные несколькими десятками тысяч лет.

Амарантянская письменность ничем не походила на те, которые уже были известны человечеству. Все тексты были стереоскопичны. Они состояли из сплетающихся линий, которые должны были создать определенный рисунок в зрительном центре головного мозга. Предки амарантян были чем-то вроде птиц или летающих динозавров, но с разумом на уровне лемуров. В далеком прошлом их глаза располагались по обеим сторонам черепа, что привело к развитию двухкамерного мозга, где каждая половина синтезировала собственную модель мира. Позднее амарантяне стали охотниками, развили у себя бинокулярное зрение, но система связей в мозгу все еще сохраняла следы ранних фаз развития. Большинство амарантянских артефактов отражали эту ментальную двойственность, в частности, в виде ярко выраженной симметрии идеографических символов.

Этот обелиск не был исключением.

Силвест не нуждался в специальных очках, какими пользовались его сотрудники при чтении амарантянских иероглифов. Стереоскопичность видения достигалась у него благодаря особому устройству глаз, где был использован один из наиболее удачных алгоритмов Кэлвина. Но сам процесс чтения все равно оставался пыткой, ибо требовал невероятного напряжения.

— Посвети мне, — сказал он студенту, который тут же отцепил один из переносных прожекторов, а затем вытянул руку так, чтобы осветить ту сторону обелиска, где была выбита надпись. Откуда-то сверху пришла вспышка — сильный разряд электричества между разнозаряженными пылевыми облаками.

— Что-нибудь можете прочесть, сэр?

— Пытаюсь, — ответил Силвест. — Это, знаете ли, довольно трудная задача, особенно если вам не удастся удержать лампу, чтобы свет не прыгал по поверхности.

— Извините, сэр. Я стараюсь. Но буря крепчает.

Он был прав. Даже в шахте появились пылевые вихри. Было видно, что они набирают силу, что формируются серые пылевые завесы, колышущиеся в воздухе. В таких условиях долго не поработаешь.

— Прошу меня извинить, — сказал Силвест. — Я очень ценю вашу помощь, — чувствуя, что его слова далеко не соответствуют ситуации, он добавил: — И очень обязан вам за то, что вы остались со мной, а не ушли за Слукой.

— Выбор не так уж труден. Не все из нас готовы отбросить ваши идеи с порога.

Силвест перевел взгляд с обелиска на студента.

— Все мои идеи?

— Мы считаем, что по меньшей мере они все заслуживают проверки. В конце концов… в интересах колонии понять, что случилось в те далекие времена.

— Вы имеете в виду Событие?

Студент кивнул.

— Если амарантяне и в самом деле сами вызвали эту катастрофу, причем она совпала по времени с началом космических полетов… тогда это имело бы более чем академический интерес.

— Окончание фразы мне не по душе. «Академический интерес»… это звучит так, будто все остальное автоматически становится выше его. Но вы правы, нам нужно знать.

Подошла Паскаль.

— А что именно нам нужно знать?

— А что, если они действительно сумели как-то повлиять на солнце, и оно убило их? — Силвест обернулся к Паскаль, как бы желая пронзить ее взглядом неправдоподобно больших серебристых фасеточных искусственных глаз. — Так вот — нам не следует повторять их ошибок.

— Вы полагаете, это был несчастный случай?

— Я очень сомневаюсь, что они сделали это умышленно, Паскаль.

— Это-то я понимаю, — он издевается над ней, а она этого терпеть не могла, что было ему прекрасно известно. — И еще я знаю, что инопланетяне каменного века не обладали способностью как-то влиять на поведение своего солнца. Ни случайно, ни целенаправленно.

— Мы знаем, что они были довольно развиты, — ответил Силвест. — Нам известно, что они пользовались колесом и даже порохом. У них были рудиментарные познания в оптике, они занимались астрономией в связи с интересами развития земледелия. Человечество путь от такого же уровня и до космических полетов проделало за пятьсот лет. Было бы дурацким предрассудком считать, что другие биологические виды не способны на то же самое.

— Но где доказательства? — Паскаль вскочила, с ее теплой шубы побежали потоки мелкой пыли. — О, я прекрасно знаю, что вы скажете: никакие высокотехнологичные артефакты не уцелели — они были слишком хрупкими. Впрочем, если б подобные свидетельства даже уцелели, то что это изменило бы? Даже Конджойнеры[2] не умеют зажигать и гасить звезды, а они в техническом отношении развиты куда сильнее прочего человечества, включая нас с вами.

— Я знаю. И это меня тревожит больше всего.

— Ладно, так что же говорит надпись?

Силвест тяжело вздохнул и снова вернулся к обелиску. Он надеялся, что короткое отвлечение от этого артефакта позволит его подсознанию поработать самостоятельно, и тогда смысл надписи внезапно прояснится, станет ослепительно очевидным, как то случилось с ответом на одну из психологических проблем, что не давали ему покоя перед визитом к Странникам. Но момент истины упрямо отказывался возникать. Иероглифы все еще прятали свой смысл. А возможно, во всем виновата напряженность ожидания? Ведь он надеялся на что-то монументальное, на что-то такое, что сразу подтвердит его идеи, хоть они и пугали его самого.

Но надпись, видимо, просто сообщала о каком-то произошедшем здесь событии, которое, быть может, и было важно для истории амарантян, но, учитывая надежды Силвеста, носило весьма ограниченный характер. Конечно, предстоит еще сложный компьютерный анализ, да и сам Силвест видел лишь небольшой фрагмент надписи, но бремя разочарования уже согнуло его плечи, а сам обелиск его больше не интересовал. Ему не было дела до этой надписи, какова бы она ни была.

— Что-то произошло в этих местах. Может, сражение, может, сошествие бога. Вот и все. Памятный столб. Мы узнаем больше, когда откопаем его целиком и займемся датировкой слоев. Кроме того, мы сможем определить датировку самого материала артефакта.

— Значит, это не то, что вы искали?

— Сначала я думал, что именно то, — Силвест присмотрелся к самой нижней части раскопанной поверхности обелиска. Текст кончался в нескольких дюймах от глины, а чуть ниже его виднелось еще что-то, уходившее под слой вечной мерзлоты. Что-то вроде карты или диаграммы — просматривались лишь верхние части концентрических дуг. И больше ничего. Но что это такое?

Силвест не мог, да и не хотел гадать. Буря усиливалась. Звезды исчезли, над шахтой был виден лишь колыхающийся песчаный покров, похожий на машущие крылья гигантской летучей мыши. Слышался оглушительный рев ветра. Оказаться там — значило попасть в дьявольскую переделку.

— Дайте мне что-нибудь, чем копать, — сказал Силвест и начал соскребать вечную мерзлоту вокруг того места, где был саркофаг. Он работал так, будто был заключенным, которому предстояло до наступающего восхода прорыть длинный спасительный туннель. Паскаль и студент тоже копали. А наверху дико выла песчаная буря.


— Я мало чего помню, — сказал Капитан. — Мы все еще крутимся вокруг Жировика?

— Нет, — Вольева старалась не показать ему, что их разговор повторяется многократно, иначе говоря, каждый раз, как она согревает ему мозг. — Мы покинули Крюгер 60-А несколько лет назад. После того, как Хегази добыл для нас ледяной панцирь, в котором мы безумно нуждались.

— О! Но тогда — где же мы?

— Идем к Йеллоустону.

— Зачем?

Глубокий капитанский бас гремел из динамиков, расположенных поодаль от его трупа. Сложные алгоритмы шарили по его мозговым извилинам, преобразовывая результаты в речь, отбрасывая, если нужно, все лишнее. Вообще загадкой являлось уже то, что к Капитану возвращалось сознание — ведь вся нервная деятельность должна была прекратиться уже тогда, когда температура мозга упала ниже точки замерзания. Но в мозгу Капитана трудилось множество почти микроскопических машинок. Строго говоря, думали именно они, причем действуя в условиях, когда температура была всего лишь на полкельвина выше абсолютного нуля.

— Хороший вопрос, — сказала Вольева. Что-то беспокоило ее, причем это что-то было совсем другим, нежели разговор с Капитаном. — Причина того, что мы идем к Йеллоустону, заключается в том, что…

— Да?

— Дело в том, что Саджаки полагает, будто там живет человек, который может вам помочь.

Капитан долго вникал в ее слова. На своем браслете она видела карту его мозга, по которой пробегали волны различных цветов, будто армии, выходящие на поле боя.

— Тогда этот человек — Кэлвин Силвест, — произнес Капитан.

— Кэлвин Силвест умер.

— Значит, это — Дэн Силвест. Это его решил разыскать Саджаки?

— Полагаю, другого быть не может.

— Он не пожелает прийти. Во всяком случае, в прошлый раз он отказал.

Наступило молчание. Температурные колебания время от времени отключали мозг Капитана.

— Саджаки должен был бы это знать, — к Капитану снова вернулось сознание.

— Я уверена, что Саджаки рассмотрел все возможности, — сказала Вольева, но ее тон явно свидетельствовал, что она готова поверить во что угодно, но только не в собственные слова. Нет, надо быть осторожнее, когда говоришь о другом Триумвире. Саджаки — самый верный адъютант Капитана. Они были знакомы давно — задолго до того, как Вольева вошла в команду. Насколько она знала, никто, кроме нее — включая Саджаки, — не разговаривал с Капитаном и даже не знал о существовании подобной возможности. Ни к чему было так по-дурацки рисковать, даже учитывая пробелы в памяти Капитана.

— Тебя что-то беспокоит, Илиа? Раньше ты всегда доверяла мне. Что-то, связанное с Силвестом?

— Нет, причина беспокойства гораздо локальнее.

— Что-то на борту корабля?

Вот к этому она вряд ли когда-нибудь привыкнет, подумала Вольева. Но визиты к Капитану в последние недели стали казаться ей куда более привычным и естественным делом, чем раньше. Получалось, что посещение трупа, сохраняемого в условиях сверхнизких температур, трупа, несущего временно подавляемую, но опасную для всего сущего болезнь, стало для нее немного неприятной, но совершенно необходимой обязанностью. Чем-то таким, что каждый человек обязан время от времени совершать. Сейчас, однако, в их отношениях сделан еще один шаг: она готова презреть тот риск, который остановил ее мгновение назад, когда она была уже готова выразить свое недоверие к Саджаки.

— Это насчет Оружейной… — начала она. — Помните ее, да? Помещение, из которого управляют орудиями, находившимися в Тайнике?

— Кажется, помню. Так что с ними?

— Я начала тренировать волонтера на должность артиллериста. Ему предстояло занять место в Оружейной и вступить в контакт с орудиями из Тайника с помощью вживленных в мозг имплантатов.

— Кто этот волонтер?

— Некий Борис Нагорный. Нет, вы с ним никогда не встречались, он появился на борту сравнительно недавно. Насколько возможно, я старалась держать его подальше от остальных. И уж никогда даже помыслить не могла о том, чтобы привести его сюда. Причина очевидна, — а причина была в том, что болезнь Капитана могла бы перекинуться на имплантаты Бориса, если бы они оказались рядом. Вольева тяжело вздохнула. Она подходила к кульминации своего повествования. — Нагорный всегда был несколько неуравновешенным, Капитан. Во многих отношениях человек, стоящий на грани психопатии, был для меня предпочтительнее абсолютно нормального. Так, во всяком случае, я думала тогда. Оказалось, что я недооценила глубины психопатии Нагорного.

— Ему стало хуже?

— Все случилось после установки имплантатов и первой попытки контакта с орудиями. Он стал жаловаться на кошмары. Ужасно сильные.

— Какое испытание для бедняги!

Вольева поняла. Она поняла, что испытывал Капитан, когда он заболел, но все еще сохранял сознание. Какие кошмары, наверное, посещали его! Испытывал ли он при этом боль — вопрос, но что такое боль в сравнении с пониманием, что тебя едят заживо, одновременно трансформируя в нечто совершенно чужеродное!

— Я не знаю, каковы были его кошмары, — сказала она. — Все, что я знаю, это то, что для Нагорного, чья голова и без того была набита страхами — их хватило бы на всех нас, — они оказались невыносимо тяжелыми.

— И ты уверена, что это как-то связано с Оружейной?

— Сначала я этому не верила, но потом обнаружила корреляцию с нашими занятиями, когда он занимал свое место в Оружейной, — она закурила новую сигарету, оранжевый огонек которой был единственной теплой точкой в окружении Капитана. Находка целого блока сигарет — ее единственная радость за последние недели. — Я снова перебрала всю систему, но ничего не достигла. Скорее, ему стало хуже, — она помолчала. — И тогда я посвятила в свою проблему Саджаки.

— Какова была реакция Саджаки?

— Потребовал, чтобы я перестала экспериментировать, во всяком случае до тех пор, пока не приблизимся к Йеллоустону. Пусть Нагорный проведет несколько лет в глубоком сне, может, это излечит его психопатию. Что касается меня, то я могу сколько влезет возиться с Оружейной, но Нагорного туда допускать не должна.

— Что ж… По мне — вполне разумный совет. Ты, разумеется, его отвергла?

Она кивнула, причем самое парадоксальное, ей было приятно, что Капитан сам вычислил ее преступление, и ей не пришлось размазывать всю эту тягомотину самой.

— Меня ведь разбудили на год раньше других. Дали мне время ознакомиться с Системой, велели контролировать ваше состояние. Этим я и занималась несколько месяцев. До тех пор, пока не решила разбудить Нагорного.

— Ты продолжала эксперименты?

— Да. До вчерашнего дня.

Она глубоко затянулась сигаретой.

— Не тяни, Илиа. Это похоже на зубодерню. Что случилось вчера?

— Нагорный бежал, — Вот! Наконец-то она высказалась. — У него случился сильный приступ, он накинулся на меня. Я защищалась, он бежал. Он где-то на корабле, но где — не знаю.

Капитан задумался. Она представляла, о чем он думает. Корабль очень большой, в нем есть такие области, куда даже заглянуть нельзя, ибо датчики там больше не работают. А человека, который будет скрываться активно, — вообще не отыскать.

— Придется найти его, — сказал Капитан. — Нельзя, чтобы он был на свободе, когда Саджаки и другие проснутся.

— А потом что?

— Вероятно, придется его убить. Уничтожить его надо аккуратно, тело положить в морозилку, а потом сделаешь вид, будто произошла авария.

— Вы хотите сказать, что следует представить все это как несчастный случай?

— Да, — как обычно, на лице Капитана, которое она видела в смотровое окошко, ничего не отразилось. У него столько же возможности изменить выражение лица, как у мраморной статуи, подумала она.

Это было хорошее решение. Такое хорошее, что, замороченная собственными проблемами, она не смогла до него додуматься. До последней минуты она боялась конфронтации с Нагорным, ибо та могла привести к его смерти. А такое развитие событий представлялось ей неприемлемым. Однако, как оказалось, ничего неприемлемого в нем нет, если взглянуть с правильной точки зрения.

— Спасибо, Капитан, — сказала Вольева. — Вы мне очень помогли. А теперь, с вашего разрешения, я собираюсь вас снова заморозить.

— Ты скоро вернешься, да? Мне приятно разговаривать с тобой, Илиа.

— Ни за какие коврижки не пропущу нашей встречи, — ответила она и приказала браслету снизить температуру мозга Капитана на 50 милликельвинов. Это отправит его назад в дрему, в бездумное небытие. Так она считала.

Вольева в тишине докурила сигарету, а потом отвела взгляд от Капитана туда — в темный изгиб коридора. Где-то там, где-то в корабельных недрах подкарауливает ее Нагорный. Он затаил на нее глубокую обиду. Он болен. У него поехала крыша.

Собака, которую надо пристрелить.


— Полагаю, мне известно, что это такое, — произнес Силвест, когда мешавший камень от саркофага был удален и открылась двухметровая поверхность верхней части обелиска.

— Ну и…

— Это карта системы Дельты Павлина.

— Что-то мне подсказывает, что вы уже давно знаете это, — отозвалась Паскаль, глядя сквозь выпуклые очки на сложный рисунок, напоминавший две слегка искаженные группы концентрических окружностей. Стереоскопически совмещенные, они должны были дать единый рисунок, как бы повисший в воздухе перед обсидиановым обелиском. Это были орбиты планет. Сомнений быть не могло. Солнце — Дельта Павлина — находилось, как и полагается, в центре и было помечено амарантянским иероглифом — пятиконечной звездой, что сразу же напоминало о Земле. Затем следовали четкие орбиты главных небесных тел этой системы. Ресургем был отмечен символом, означавшим «Мир». Сомнений нет. Это не случайный набор окружностей — около главных планет изображены их луны.

— У меня были кое-какие подозрения, — сказал Силвест. Он совершенно выдохся, но усталость, вызванная работой всю ночь, да еще в условиях постоянного страха, того стоила. Очистить второй метр обелиска было куда труднее, чем раскопать первый, да и буря выла точно эскадрон баньши, примчавшийся с дикими воплями за душами археологов. Но — как это бывало и раньше и как это будет и в будущем — буря так и не сумела достичь той силы, о которой предупреждал Кювье. Теперь самое худшее уже осталось позади, хотя тучи пыли еще метались в небе, точно черные знамена. Тем не менее розовый рассвет уже начал гнать ночь. Похоже, археологи пережили бурю.

— Все это ничего не меняет, — стояла на своем Паскаль. — Мы ведь и без того знали, что они занимались астрономией. Все, что дает нам находка, — это то, что на каком-то этапе амарантяне узнали о гелиоцентричности своей системы.

— Нет, находка дает гораздо больше, — медленно произнес Силвест. — Далеко не все эти планеты видны невооруженным глазом, даже если учесть возможные физиологические особенности амарантян.

— Значит, у них были телескопы!

— Не так давно вы описывали их как инопланетян, еще не вышедших из каменного века. Теперь же согласны признать, что они умели изготавливать телескопы?

Ему показалось, что Паскаль улыбается, но в этом трудно было убедиться из-за маски у нее на лице. Паскаль подняла лицо к небу. Что-то блестящее пронеслось между барханами. Это под пылевыми облаками пролетел дельтоид.

— Судя по всему, у нас гости, — сказала Паскаль. Они так быстро взобрались по лестнице, что все запыхались, когда оказались наверху. Хотя ветер начал спадать уже несколько часов назад, ходить по барханам было чистым наказанием. На территории раскопок царил хаос. Фонари и гравитометры повалены, некоторые сломаны, прочее оборудование валяется где попало.

Самолет кружил над головой, видимо, высматривая место для посадки. Силвест сразу понял, что прилетел он из Кювье — в Мантеле таких больших не было. На Ресургеме летающих аппаратов вообще было мало и ценились они высоко, так как только они могли поддерживать связь между поселками, расположенными в нескольких сотнях километров друг от друга. Все существующие сейчас самолеты были построены еще в первые годы основания колонии. Строили их роботы, использовавшие для этого местное сырье. Однако роботы-строители были уничтожены или похищены во время мятежа, так что все, что осталось после них, ценилось на вес золота. Конечно, самолеты были саморемонтирующиеся и могли самовосстанавливаться после небольших аварий. Так что особого ухода за ними не требовалось. Бывало, однако, что они становились жертвами диверсий или небрежности, и потому воздушный флот колонии с годами сокращался.

Блеск дельтоида ранил Силвесту глаза. Нижняя поверхность крыла была усеяна многими тысячами тепловых элементов, раскаленных добела. Они-то и обеспечивали термический подъем машины. Их сияние было слишком сильным для алгоритма зрения, созданного Кэлвином для Дэна.

— Кто они такие? — спросил кто-то из студентов.

— Самому хотелось бы знать, — отозвался Силвест. Однако то, что самолет прибыл из Кювье, его не радовало. Он смотрел, как тот снижается, отбрасывая на землю яркие разноцветные тени — это остывали термические элементы, проходя всю гамму радуги. Самолет сел на свои полозья. Тут же развернулся складной трап, а из самолета вышла группа людей. Глаза Силвеста перешли на инфракрасный режим — так он лучше разбирал двигающиеся в его направлении фигуры. Одеты они были в темные комбинезоны, носили большие дыхательные маски, шлемы, что-то подобное пуленепробиваемым жилетам, на которых были укреплены блестящие значки Администрации. Словом, это была пресловутая милиция колонии. У всех было оружие — длинные и весьма угрюмого вида винтовки с подствольными ракетометами, которые милиционеры держали наперевес.

— Выглядят они не слишком приятно, — сказала Паскаль, тщательно выбирая слова.

Отряд остановился, не доходя нескольких шагов.

— Доктор Силвест? — спросил голос, несколько заглушаемый ветром, все еще довольно сильным. — Боюсь, у меня для вас плохие новости, сэр.

Силвест ничего другого и не ждал.

— В чем дело?

— Другой краулер, сэр, тот, что уехал раньше…

— Что с ним?

— Им не удалось добраться до Мантеля, сэр. Мы их обнаружили. Попали под оползень. На гряде собралось много пыли. У них не было ни единого шанса, сэр.

— Слука?

— Все погибли, сэр, — человек из Администрации благодаря своей большой маске походил на слоновьего бога. — Очень жаль. Какая удача, что вы не решили выехать одновременно.

— Больше, чем удача, — ответил Силвест.

— Сэр, есть еще кое-что, — представитель власти еще сильнее сжал свое оружие — скорее демонстрируя его наличие, чем угрожая. — Вы арестованы, сэр.


Режущий голос К. С. Нг'а заполнил всю внутренность кабельной машины. Больше всего он был похож на пронзительное жужжание пойманной осы.

— Ты все еще развиваешь в себе чувство восхищения? Я хочу сказать, в отношении нашего очаровательного города?

— Откуда это тебе известно? — спросила Хоури. — Хотела бы я знать, когда в последний раз ты вылезал из своего проклятущего паланкина, Ящик? Вряд ли это было на памяти ныне живущих?

Естественно, рядом с ней Ящика быть не могло. В ее небольшой машине для его паланкина места не было. Машина была узкофункциональной — в ней не должно было быть ничего, что способно привлечь внимание посторонних, особенно сейчас — на завершающем этапе охоты. Припаркованая на крыше машина походила на бесхвостый вертолет, свернувший свои крылышки. Важнейшей ее деталью были тонкие телескопические придатки-руки, которые заканчивались крюками, зловеще изогнутыми наподобие когтей ленивца.

Когда Хоури села в машину, дверца автоматически захлопнулась, оставив снаружи дождь и басовитый гул транспортного фона города. Ана назвала место своего назначения — Монумент Восьмидесяти, расположенный в глубоком ущелье. Машина на мгновение задумалась, вероятно, рассчитывая оптимальный путь, состояние транспортных потоков и непрерывно изменяющуюся топологию ведущих туда тросов. Процесс этот требовал времени, так как электронный мозг такси не был уж столь совершенным. Затем Хоури почувствовала, что центр тяжести машины немного сместился. Через верхнее стекло дверцы она увидела, как одна из «рук» такси вытянулась, вдвое увеличив свою длину, и как ее клешни ухватились за один из тросов, проходивших над крышей здания.

Затем нужную точку разыскала и вторая рука — на другом тросе. Резкий скачок — и машина уже в воздухе. Несколько секунд она скользит по двум тросам, затем один из них уходит в сторону, так что машина должна его отпустить. Она разжимает когти, а третья рука тут же хватает еще один трос, пересекающий дорогу машине. Снова несколько секунд скольжения в нужном направлении, снова падение вниз, снова подъем вверх, и вот уже у Хоури появляется хорошо знакомое противное ощущение в желудке. Ей нисколько не помогает и то обстоятельство, что маятниковое движение машины ощущается так, будто машина не выбирает тросы целенаправленно, а хватает их наугад, чтобы спастись от неизбежного падения вниз. Чтобы хоть немного отвлечься, Хоури стала делать дыхательные упражнения, без отдыха поочередно напрягая и расслабляя пальцы рук, затянутых в черные кожаные перчатки.

— Должен признаться, — продолжал трепаться Ящик, — что я не подвергал себя воздействию присущего городу аромата уже немалое время. Но тебе от этого вреда не будет. Воздух вовсе не так грязен, как кажется. Очистители — одна из немногих систем, которые не прекратили работу после Эпидемии.

Теперь, когда машина уже миновала группу зданий, которую можно было с известным правом назвать окрестностями жилья Хоури, перед ней стала разворачиваться гигантская панорама Чазм-Сити. Невозможно было представить себе, что этот дремучий лес уродливых строений был когда-то самым процветающим городом в истории человечества; что это было место, откуда на протяжении двух столетий изливался нескончаемый поток научных и художественных новаций. Теперь даже местный люд понимал, что этот город видывал лучшие времена. С некоторой долей иронии они именовали его Городом, Который Вечно Дремлет, ибо многие тысячи его самых богатых граждан ныне пребывали замороженными в криогенных установках, рассчитывая провести там период временного упадка, который является лишь случайным отклонением на восходящей кривой роста благоденствия и процветания.

Естественной границей города был Кратер, который как бы замыкал его в своем кольце. Диаметр Кратера составлял около шестидесяти километров, а в центре его кольца находилась Утроба, или Провал. Город был укрыт восемнадцатью куполами, занимавшими пространство между стенами Кратера и Провалом. Грани куполов соприкасались, а сами они поддерживались подпорными башнями. Эти купола больше всего напоминали свисающие покровы, которыми завешивают мебель в спальне недавно усопшего. На местном жаргоне все это именовалось Москитной Сеткой, хотя существовало еще около дюжины разных названий, заимствованных из разных языков. Без куполов город не мог бы существовать. Атмосфера Йеллоустона — холодная смесь азота и метана, соотношение между которыми все время менялось, приправленная коктейлем сложных соединений водорода и углерода, — была смертельно ядовита. К счастью, Кратер защищал город от самых страшных ветров и селей жидкого метана, а смесь горячих газов, изрыгаемых Утробой, могла быть превращена в пригодный для дыхания воздух весьма простым и дешевым технологическим процессом. Кое-где на Йеллоустоне были другие поселения людей, куда меньше Чазм-Сити, но у них наблюдались куда большие трудности с созданием локальной биосферы, особенно с обеспечением населения воздухом, пригодным для дыхания.

В первые дни своего пребывания на Йеллоустоне Хоури спрашивала у местных, почему вообще кому-то пришла в голову мысль заселить планету, раз она столь негостеприимна? На Краю Неба, может, действительно все время полыхают войны, но там хоть можно жить без куполов и систем, искусственно создающих пригодную для дыхания атмосферу. Однако Хоури скоро поняла, что ожидать более или менее содержательного ответа тут не приходится, даже в том случае, если подобный вопрос сразу же не примут за наглость чужака.

Впрочем, ответ и так был ясен. Провал привлек к себе первых исследователей, вокруг которых возникло скромное поселение, а затем и что-то вроде пограничного городка. Безумцы, игроки, лопоухие мечтатели летели сюда как мотыльки на огонь, привлеченные слухами о богатствах Утробы. Кое-кто возвращался домой разочарованным, кто-то погибал в горячих ядовитых глубинах вулкана. А кучка выживших энтузиастов гордилась странной красотой этих мест. Быстро пролетели двести лет, и вот кучка строений превратилась в ЭТО!

Город непрерывно и беспорядочно рос во всех направлениях, и, казалось, густой лес его оскаленных и переплетаюшихся зданий вот-вот исчезнет в туманной дымке Утробы. Только самые старые постройки до сих пор относительно хорошо сохранились. Эти здания, похожие на коробки, удержались во время Эпидемии потому, что в них не было систем саморемонта и самоперестройки. Напротив, новейшие небоскребы ныне напоминали странные, с торчащими обрубками ветвей и корней, куски плавника или древесные стволы в последней стадии гниения.

Когда-то эти небоскребы были гордыми и симметричными, пока Эпидемия не заставила их расти странно и беспорядочно, выбрасывая в стороны какие-то шарообразные утолщения, переплетаясь друг с другом, выделяя какие-то шишки и отростки, как у прокаженных. Теперь эти здания умерли, окоченев в странных формах, казавшихся специально разработанными безумными дизайнерами, чтобы будить в людях тревогу и дурные предчувствия. Возле них сложились трущобы, нижние ярусы превратились в смешение шанхаев и барахолок, освещавшихся по ночам факелами и кострами. В трущобах копошились маленькие фигурки людей, они шли пешком или ехали на рикшах по шатким мосткам, переброшенным через развалины. Тут почти не было повозок, использующих какой-либо вид энергии, кроме мускульной, а если и были, то только работающие на силе пара.

Трущобы никогда не поднимались выше десятого этажа небоскребов, так как могли легко обрушиться под собственной тяжестью, так что над ними еще на двести — триста метров поднимались относительно ровные, сравнительно слабо изуродованные Эпидемией стены огромных зданий. Никаких следов, что там живут люди, не было. Только на самых верхних этажах человеческое присутствие снова давало о себе знать. Там виднелись какие-то пристройки на столбах, похожие на гнезда аистов среди ветвей изуродованных небоскребов. Стекла этих пристроек отражали блеск силы и богатства. Они были ярко освещены. Сверкали неоновые рекламы. Лучи прожекторов, вырываясь из-под карнизов, выхватывали миниатюрные кабельные такси, связывавшие между собой различные районы города. Эти машины торопливо пробирались среди канатов, оплетавших здания точно хромосомные нити. У этого высотного города, возвышавшегося над трущобами, была кличка — Крона. Здесь никогда не было настоящего дня, подумала Хоури. Она тут еще ни разу не чувствовала себя проснувшейся: Крона казалась вечно погруженной в светлые сумерки.

— Ящик, когда же у вас выберется время, чтобы счистить дерьмо с Москитной Сетки?

Нг засмеялся — будто гравий пересыпался в жестяном ведре.

— Вероятнее всего — никогда. Разве что кто-то обнаружит способ делать из дерьма деньги.

— И кто из нас сейчас хает этот город?

— Мы-то с тобой можем себе это позволить. Ведь, покончив с этим делом, мы можем удрать на спутники вместе с другими приличными людьми.

— Ага, с теми, что в коробках. Сожалею, Ящик, но меня из списков вычеркни, а то как бы я разрыв сердца не получила от восторга, — теперь перед ней открылась Утроба, ибо кабельное такси ползло по внутренней стороне тороидального купола. Утроба представляла собой глубочайший провал в материнских породах, ее изъеденные ветровой эрозией стены сначала были довольно пологи, а затем круто обрывались в бездну. Их покрывали трубы, уходящие в рычащую глубину, откуда извергались клубы паров. Там находилась станция, производившая крекинг газов и снабжавшая город воздухом для дыхания и теплом. — Кстати, об убийстве… Что за дела с этим оружием?

— Думаешь, сумеешь с ним разобраться?

— Ты платишь, я разбираюсь. Но мне надо знать, с чем я имею дело.

— Если у тебя проблемы, то придется спросить у самого Тараши.

— Он что, сам сконструировал эту штуковину?

— До самой мельчайшей детали.

Теперь машина шла над Монументом Восьмидесяти. Хоури никогда еще не видела его под таким углом. Если говорить правду, то отсюда он казался куда менее величественным, чем если на него смотреть снизу. Сейчас он производил впечатление сильно побитого непогодой и являл довольно жалкое зрелище. Это была пирамида с квадратным основанием, сложенная наподобие зиккурата. Его нижние этажи обросли трущобами и подпорками, как корабль ракушками. Наверху мраморная облицовка уступала место зеркальным окнам, но часть стекол разбилась, а металлические рамы сломались и вылетели, чего с улицы не было видно. Совершенно очевидно, что это место и было выбрано сценой для убийства.

Обычно о таких делах в известность заранее не ставили. Но, похоже, Тараши сам внес эту деталь в свой контракт. В контракты с будущей жертвой такие записи вносились, как правило, лишь в тех случаях, когда клиент считал свои шансы выжить и избавиться от преследователя за оговоренный период времени очень высокими. Это был способ, благодаря которому практически бессмертные богачи разгоняли скуку жизни, переставая повиноваться установленным правилам и порядкам. Если у них получалось пережить контракт, а так это и было в большинстве случаев, они могли еще долго хвастать своими подвигами.

Хоури могла датировать начало своего участия в Игре Теней совершенно точно. То был день, когда она очнулась на орбите Йеллоустона, в одном из спутников с криогенными установками, которым заправлял орден Ледяных Нищенствующих. Хотя никаких Нищенствующих на Краю Неба не наблюдалось, она кое-что о них слыхала, в том числе и об их функциях. Это была добровольная религиозная организация, посвятившая себя помощи тем, кто получил травмы при космических перелетах. Очень частым результатом размораживания после глубокого сна являлась, например, амнезия.

Это уже само по себе было плохой новостью. Может быть, ее амнезия стерла даже воспоминания о том, что она принимала участие в каком-то космическом перелете, так как последнее, что помнила Хоури, было делом весьма специфическим: она лежала в медицинской палатке на поверхности Края Неба. Причем рядом с ней лежал ее муж Фазиль. Оба были ранены в очередном сражении. Ранения жизни не угрожали и могли быть излечены в любом орбитальном госпитале. Пришел санитар и стал готовить их к погружению в криогенный сон. Их должны были охладить, отправить на орбиту в шаттле, а затем передать туда, где есть криогенная установка. Там их должны были продержать до тех пор, пока не освободятся места в хирургическом отделении. Весь процесс мог продлиться несколько месяцев, но, по словам санитара, есть неплохие шансы, что война все еще будет продолжаться, когда они снова будут готовы приступить к исполнению своих обязанностей. Хоури и Фазиль были склонны поверить санитару — в конце концов, разве они не настоящие профи?

Так. А потом она восстала от сна. Но вместо того, чтобы быть переведенной в палату для выздоравливающих в госпитале, Хоури оказалась перед сворой Ледяных Нищенствующих, говорящих с йеллоустонским акцентом. Нет, заявили они ей, нет у нее амнезии. И травмы при пробуждении тоже нет. Все обстоит куда как хуже.

Все дело было в том, что главный Нищенствующий обозвал бюрократической ошибкой. Случилось это на орбите Края Неба, когда в криогенную установку попала ракета. Хоури и Фазиль оказались среди немногих счастливцев, оставшихся в живых, но зато все их документы погибли. Попытались произвести идентификацию замороженных, но ошибок избежать не удалось. Хоури приняли за наблюдательницу-демаристку, прибывшую на Край Неба, чтобы изучать войну и уже готовившуюся к отбытию обратно на Йеллоустон, когда она попала под обстрел. Хоури прооперировали, а затем погрузили на борт корабля, уже готовившегося к старту. К сожалению, с Фазилем никаких ошибок не произошло. Пока Хоури спала в криогенной установке корабля, а ее тело переносилось черт-те куда за многие световые годы к Эпсилону Эридана, Фазиль старел — на один год за каждый год ее полета. Разумеется, сказали Нищенствующие, ошибку быстро обнаружили, но было уже поздно. Кораблей, которые отправлялись бы в нужном ей направлении, в настоящее время нет, и не будет еще лет десять. Да и если бы Хоури вернулась на Край Неба, немедленно (что опять-таки невозможно, учитывая, на какие планеты летят корабли, вращающиеся сейчас на орбитах вокруг Йеллоустона), прошло бы лет сорок, пока она снова могла бы встретиться с Фазилем. И все бы это время Фазиль не ведал, что она возвращается к нему. Так что он вполне мог бы создать себе новую семью, жениться, завести детей и даже внуков. Вернись Хоури к нему, она стала бы призраком прошлого, давно поглощенного Небытием. И все это в предположении, что Фазиль не погиб, вернувшись на фронт.

До того как Нищенствующие изложили все это Хоури, она никогда не задумывалась о скорости света. Знала только, что во всей вселенной нет ничего, что двигалось бы быстрее… но, как она теперь убедилась, это движение было слишком медленным, чтобы сохранить жизнь любви. Одно мгновение беспощадной ясности — и она поняла, что важнейшие структуры вселенной — ее физические законы — сговорились между собой, чтобы подвести ее к пропасти, полной ужаса и потерь. Было бы легче, куда легче, если бы знать, что Фазиль умер. Теперь же между нею и им лежит океан Неизвестности — Пространство и Время. Гнев, вспыхнувший в ней, требовал выхода, чтобы не взорвать ее изнутри.

Позже, но в тот же день, к ней пришел человек, предложивший ей работу контрактника-убийцы, и она удивительно легко согласилась.

Имя человека было Таннер Мирабель. Как и она, он был бывшим солдатом с Края Неба. Таннер считался настоящим специалистом по выискиванию потенциальных убийц. Именно поэтому он сразу обнаружил талант Хоури, как только ее разморозили. Мирабель связал ее с неким мистером Нг'ом — известным герметиком. Интервью с Нг'ом не замедлило состояться. За ним последовали психометрические тесты. Убийцы, как считали на этой планете, должны быть здравомыслящими, склонными к аналитическому мышлению людьми. Они должны четко различать убийство законное и то, когда оно преступает весьма смутную границу, превращаясь в уголовное преступление. В противном случае Компания может вылететь в трубу.

Все эти тесты Хоури прошла легко.

Были и другие. Иногда заказчики требовали дико хитроумных способов своей потенциальной ликвидации, поскольку в глубине души считали, что до убийства дело не дойдет, ибо полагали себя столь умными и хитрыми, что уже воображали, как убийца остается с носом после истечения определенных контрактом дней или даже месяцев охоты. Поэтому Хоури надлежало свести близкое знакомство со всеми видами оружия. Оказалось, в этой области у нее таланты такие, о каких она и не подозревала.

Но даже она не видела ничего похожего на то оружие, которое ей доставила «добрая фея» в этот раз.

Ей потребовалось не менее минуты, чтобы понять, как собирается эта винтовка. Получилось нечто вроде снайперского карабина с чудовищно толстым перфорированным стволом. Обойма содержала несколько похожих на дротики пуль. Вблизи от головки каждой пули был выгравирован небольшой значок — голографическое изображение черепа. Это удивило Хоури — она никогда еще не применяла против своих клиентов отравленные пули.

А что за дела с этим Монументом?

— Ящик, — сказала она. — Есть еще кое-что…

В этот момент ее машина неожиданно резко пошла вниз. Рикши изо всех сил кинулись в разные стороны, чтобы избежать неминуемого столкновения. В глазах потемнело от внезапной перегрузки. Хоури провела мизинцем вдоль прорези для кредитной карточки, снимая деньги с защищенного счета на Кроне, у которой не было никаких контактов с Омегой. Это было важно, так как «цель» с хорошими связями могла бы отследить передвижения своего потенциального убийцы по ряби на поверхности финансового моря. Заметанием следов нельзя было пренебрегать.

Хоури открыла дверцу и выскочила. Здесь, как и всегда на поверхности планеты, шел мелкий дождь. Его называли «внутренним». Специфическая вонь этого района города с силой ударила в ноздри. Смесь запахов сточных труб, пота, пряностей, озона и едкого табачного дыма. Шум тоже был невыносим. Шорох шин рикш, крики, звон колокольчиков, гудки служили фоном, в который вплетались выкрики уличных торговцев, визг животных в клетках, песни бродячих певцов, голоса, говорящие на всех наречиях, начиная от современного норта и кончая каназианским.

Хоури натянула на голову широкополую фетровую шляпу и подняла воротник пальто, доходившего ей до колен. Такси вытянуло лапу и ухватилось за свисающий трос. Вскоре оно затерялось среди других пятен, раскачивающихся как маятники и стремящихся побыстрее подняться к бурому куполу «неба».

— Что ж, Ящик, — сказала она. — Делай следующий ход.

Его голос прозвучал прямо в ее мозгу.

— Верь мне. У меня хорошие предчувствия.


Совет Капитана хорош, думала Илиа Вольева. Убить Нагорного было единственным надежным решением всех проблем. Сам Нагорный облегчил эту задачу, первым попытавшись убить ее самое, что начисто обрезало все рассуждения на моральные темы.

Все это случилось несколько месяцев назад, если говорить о корабельном времени. Она оттягивала выполнение решения, но сейчас обстоятельства требовали, чтобы дело было завершено. Пройдет совсем немного времени, корабль подлетит к Йеллоустону, из заморозки выйдут остальные. Когда это произойдет, ее действия будут ограничены необходимостью поддерживать ложь, гласящую, будто Нагорный умер во время пребывания в холодном сне из-за какой-то всем очевидной аварии спальной капсулы.

Теперь же ей предстояло поднапрячься и принудить себя к действию. Молча она сидела в своей лаборатории и набиралась духу, чтобы сделать то, что необходимо. Помещение, которое занимала Вольева, по стандартам «Ностальгии по Бесконечности» было совсем скромным. Она ведь могла бы отвести себе целую анфиладу залов, если бы пожелала. Только зачем ей это? Часы бодрствования были заполнены заботами о боевых системах, на остальное времени почти не оставалось. А когда она спала, то ей снова снились боевые системы. Конечно, иногда она позволяла себе немного пороскошествовать, если находилось свободное время, чтобы попользоваться — наслаждением это не назовешь — чем-нибудь эдаким. Места ей хватало. У нее была постель, кое-какая мебель, очень утилитарная по виду, хотя, откровенно говоря, корабль мог ее снабдить мебелью любого стиля и качества. К ее комнате прилегал небольшой «довесок», где она устроила лабораторию. Там она пробовала различные методы борьбы с болезнью Капитана. Ее работа в этом направлении носила весьма любительский характер, результатами она ни с кем не делилась. Зачем возбуждать напрасные надежды?

Здесь же она потом хранила и голову Нагорного. Голова была заморожена. Держала ее Вольева в старом шлеме того космического скафандра, который, обнаружив, что его хозяин умер, сам явился к Вольевой, чтобы пройти необходимые ремонт и чистку. Вольевой приходилось слышать о шлемах с острой как бритва диафрагмой на уровне воротника, которая в случае нужды быстро и безболезненно отделяла голову от тела. Однако этот был не из их числа.

Впрочем, Нагорный тоже умер весьма любопытным образом. Вольева разбудила Капитана и изложила ему ситуацию с Нагорным. Артиллерист, по-видимому, сошел с ума в результате ее собственных экспериментов. Она подробно рассказала о проблемах, возникших при попытке подключить его к орудийным системам с помощью датчиков, вживленных в мозг. Она даже упомянула о том, что у Нагорного возникли ночные кошмары, а потом быстро перешла к рассказу, как волонтер напал на ее, а затем исчез в неведомых глубинах корабля. Капитан не стал донимать ее вопросами о кошмарах, чему тогда Вольева обрадовалась, так как ей не хотелось обсуждать эту тему, а особенно содержание снов Нагорного.

Потом она обнаружила, что абстрагироваться от темы кошмаров становится все труднее. Дело в том, что это были не отдельные обрывки снов, не разрозненные кошмарные видения, хотя и такие могут сильно влиять на психику. Нет. Из того, что она слышала от Нагорного, можно было заключить, что кошмары повторялись многократно и отличались детализацией. По большей части они касались некоего существа, которое называлось Похитителем Солнц. Это был личный палач Нагорного. Не было ясности в том, чего Похититель Солнц старался добиться от Нагорного, но он вызывал у последнего ужас как воплощение мирового зла. Как-то Вольева заглянула в блокнот Нагорного, который нашла в его комнате. Там были карандашные наброски, сделанные как бы в лихорадочном состоянии. Они изображали жутких существ, похожих на птиц, с пустыми глазницами и выпирающими костями скелета. Если это были впечатления, почерпнутые Нагорным в моменты безумия, то ему было, чего бояться. Однако оставался вопрос: как соотносятся эти фантомы с занятиями в Оружейной? Какая ошибка в подключении нейронной системы Нагорного нанесла удар по той части мозга, которая рождает кошмары? Теперь, оглядываясь назад, Вольева понимала, что действовала слишком поспешно и грубо. Впрочем, она лишь выполняла приказ Саджаки о приведении корабельного вооружения в боевую готовность.

Итак, у Нагорного произошел срыв, и он бежал в пустынные глубины полуразрушенного корабля. Рекомендация Капитана — начать охоту на этого человека и убить его — полностью совпадала с ее инстинктивным ощущением. Однако на исполнение решения потребовались многие дни. Вольевой пришлось установить сенсорные сети в стольких коридорах, на сколько хватило сил. Она выслушала множество докладов своих сторожевых крыс, пытаясь выяснить, где прячется Нагорный. Временами ей начинало казаться, что все напрасно, что Нагорный останется на свободе, даже когда корабль окажется на орбите Йеллоустона, а остальные члены команды проснутся…

И тут Нагорный совершил две ошибки. Надо полагать, то были следствия его психического расстройства. Первая заключалась в том, что он вломился в каюту Вольевой, где оставил послание, написанное на стене его собственной артериальной кровью. Очень простое послание. Нагорный выбрал для нее всего два слова, которые она вполне могла предвидеть:

ПОХИТИТЕЛЬ СОЛНЦ.

Затем, уже в полном безумии, он украл шлем от ее скафандра, бросив все остальное. Взломав каюту, он устроил засаду, а когда Вольева примчалась к себе, отобрал у нее пистолет, а потом прыжками потащил по длинному, постепенно закругляющемуся коридору, к ближайшей лифтовой шахте. Вольева пыталась сопротивляться, но силы Нагорного, казалось удесятерились, он держал ее стальной хваткой. И все же она считала, что у нее еще есть шанс — ведь он тащил ее туда, где ходят лифты.

Однако, как оказалось, Нагорный вовсе не собирался ждать прибытия лифта. С помощью ее пистолета он взломал дверь, ведущую к бездонным глубинам шахты, где гуляло гулкое эхо. Без всяких церемоний — он даже не сказал Вольевой «прощай!» — Нагорный швырнул ее туда.

Это была его вторая грубая ошибка.

Шахта пронизывала весь корабль — от носа до кормы. Вольевой предстояло пролететь несколько километров, прежде чем она разобьется о дно. Через несколько мгновений полета, когда ей стало казаться, что сердце вот-вот остановится, она вдруг поняла, что должно произойти. Она будет падать, пока не разобьется, независимо от того сколько — несколько мгновений или минут — займет этот процесс. Стены шахты отвесны и ровны, шансов ухватиться за что-то или замедлить падение нет.

Ее ждет смерть.

И вдруг… Нет, это случилось не сразу, за что ей потом было очень стыдно… Вдруг какая-то часть ее мозга занялась анализом ситуации совсем в другом направлении. Она вдруг увидела себя не падающей сквозь корабль, а стоящей на месте по отношению к звездам, висящей в невесомости, тогда как мимо нее взносятся вверх стенки летящего корабля. Сама Вольева не испытывала никакого ускорения, ускорением обладал лишь корабль.

А ускорение корабля поддавалось управлению с помощью браслета.

Заниматься деталями у нее времени не оставалось. Была идея, возникшая в ее уме как взрыв. Она понимала, что идею надо или воплотить немедленно, или… встретить свою судьбу. Она может остановить свое падение, заставив изменяться ускорение корабля на то время, которое потребуется для получения нужного эффекта.

Номинальное ускорение корабля сейчас составляло одно g, почему Нагорный с такой легкостью представил себе корабль в качестве дома огромной высоты, с которой он и сбросил Вольеву. Она падала уже не меньше десяти секунд — именно столько времени ее ум перерабатывал эту информацию. Что же ей делать? Уменьшить ускорение на одно g? Нет, это мало что даст. Лучше на одну секунду сбросить его сразу на десять g. Она знала — двигатели это способны дать. Такой маневр команде не повредит — она спит в своих противоперегрузочных коконах. Не повредит он и ей — она лишь увидит, как резко замедлится бег стенок корабля, пролетающих мимо нее.

А вот Нагорный — он почти беззащитен.

Реализация решения далась ей не просто. Рев воздуха в шахте лифта почти заглушал ее голос, когда она отдавала приказ через браслет. Потом наступил страшный момент, когда корабль, казалось, не желал обращать внимание на ее слова. А дальше наступило блаженство: он покорно выполнил приказ.

Позже Вольева обнаружила Нагорного. Пиковое ускорение в течение одной секунды вообще-то не было бы фатальным, но Вольева сбросила скорость не за один прием, а методом проб и ошибок, причем каждый импульс швырял Нагорного между полом и потолком палубы.

Сама Вольева тоже была ранена. Столкновения со стенами шахты стоили ей сломанной ноги. Правда, нога потом срослась, остались лишь мрачные воспоминания о боли. Она помнила, как пользовалась лазерной кюреткой, чтобы отделить голову Нагорного, зная, что еще предстоит удаление вживленных в его мозг датчиков. Датчики были тоненькие, крохотные, выращенные в ходе трудоемкого процесса на молекулярном уровне. Ей очень не хотелось, чтобы кто-то мог этот процесс потом продублировать. Вот теперь и пришло время их удалить. Она вынула голову Нагорного из шлема, погрузила ее в жидкий азот. Затем сунула руки в две пары рукавиц, висевших среди прочих инструментов над рабочим столом. Крошечные блестящие инструменты тут же пришли в движение и сами опустились на поверхность черепа, готовые трепанировать его, а потом зашить с невиданной точностью. Однако до того, как череп будет скреплен, Вольевой предстояло заменить настоящие датчики на фальшивые, с тем, чтобы, если кому-нибудь пришло в голову осуществить новое расследование, никто не заметил бы отсутствия датчиков.

Голову тоже, конечно, придется пришить, но тут особо спешить не приходилось. К тому времени, когда остальные проснутся и узнают, что произошло с Нагорным, вернее, когда они узнают то, что она захочет, чтоб они узнали, то наверняка у них не возникнет особого желания рассматривать тело слишком внимательно. Конечно, проблема может возникнуть с Суджикой — ведь она и Нагорный были любовниками до тех пор, пока Нагорный не обезумел.

Как и многие другие до нее, Илиа Вольева считала, что проблемы надо решать по мере их возникновения.

А пока ее инструменты глубоко врезались в голову Нагорного в поисках того, что принадлежало ей. И тут ей пришла мысль: кем же его заменить?

Конечно, замена должна быть не из тех, кто сейчас на борту. Впрочем, на орбите Йеллоустона она наверняка отыщет какого-нибудь волонтера.


— Ящик, а не становится ли у нас тут жарковато?

Его голос пришел к ней чуть дрожащим и глухим из-за массивных домов, громоздившихся над головой.

— Так жарко, что мы можем раскалиться добела, малышка. Держись и смотри, не потеряй свои отравленные дротики.

— Да, кстати, о них, Ящик… Я…

Хоури шнырнуло в сторону, когда трое нью-комузо промаршировали мимо нее в своих, похожих на баскетбольные корзины, плетеных шлемах. Шакухачи — бамбуковые флейты — рассекали воздух перед ними, подобно тростям марионеток. Испуганная стая обезьянок-капуцинов рассеялась и попряталась в тени.

— Я хочу сказать, — продолжала она, — что, если я подстрелю кого-нибудь постороннего?

— Ничего страшного, — отозвался Нг. — Этот яд намертво привязан к биохимии Тараши. Любой другой получит от твоего выстрела лишь довольно неприятную сквозную рану.

— А если это будет клон Тараши?

— Ты полагаешь такой вариант возможным?

— Просто спрашиваю, — ей показалось странным, что Ящик внезапно так всполошился.

— Во всяком случае, если у Тараши есть клоны и мы одного из них по ошибке пристрелим, то это будет их проблемой, а не нашей. Все это записано в контракте. Как-нибудь почитай его на досуге.

— Только в том случае, если меня заест тоска, — ответила Хоури. — Тогда, может, и решусь попробовать.

И замерла, так как все вокруг внезапно изменилось. Нг смолк, вместо его голоса возникла четкая пульсация. Пульсация не была чрезмерно громкой, но было в ней что-то зловещее, что-то вроде эхолокационных импульсов хищника. За последние полгода Хоури слышала эту пульсацию не меньше десятка раз, и каждый раз она означала, что Хоури приближается к цели. Значит, Тараши находится от нее на расстоянии не больше пятисот метров. Этот факт, соотнесенный со временем появления пульсации, говорил, что Тараши находится внутри Монумента.

С этого момента Игра становилась обычно всеобщим достоянием. Тараши это тоже было известно — такой же приборчик, как у нее, был имплантирован и ему в одной из тайных клиник Кроны. Он генерировал в мозгу Тараши сходные импульсы. По всему Чазм-Сити множество информационных сетей, специализирующихся на Игре Теней, уже посылают свои мобильные группы к тому месту, где готовится убийство. Счастливчики уже должны быть совсем рядом.

По мере приближения Хоури к Монументу пульсация становилась напряженнее, но напряженность нарастала не быстро. Вероятно, Тараши находился где-то над ней, так что расстояние между ними менялось мало.

Нижняя часть постамента, на котором покоилось основание здания, была покрыта трещинами, образовавшимися в результате оползня, так как Монумент стоял вблизи Провала. В свое время в постаменте и ниже его находился торговый комплекс, но туда проникли подземные воды. Самые нижние уровни были затоплены, провалившиеся пешеходные дорожки и лестницы уходили в коричневую воду. Пирамида Монумента поднималась над затопленной площадью и основанием благодаря наличию еще одной, меньшей, перевернутой пирамиды, врезанной в материнские породы. Там и находился единственный вход в Монумент. Теперь, если ей удастся проникнуть в здание, Тараши может считать себя стопроцентным мертвяком. Чтобы достичь этого, Хоури надо было перейти мостик, сооруженной над затопленной площадью, но тогда она будет хорошо видна засевшему внутри Монумента человеку. А любопытно бы узнать, о чем думает сейчас ее будущая жертва?

В своих снах Хоури нередко видела одно и то же: почти обезлюдевший город, где ее преследует неутомимый охотник. Но Тараши переживал это же наяву. Она вспомнила, что в ее снах охотник никогда не спешил, что и было главным источником ее страха. Она мчалась, спасая свою жизнь, она бежала на подгибающихся ватных ногах сквозь вязкий густой воздух, а охотник передвигался с медлительностью, порожденной спокойствием и мудростью.

Когда Хоури пересекла мост, пульсация стала более частой. Почва под ногами стала влажной и хлюпала. Временами пульсация прекращалась, потом возникала снова — доказательство того, что Тараши перемещается внутри Монумента. Теперь ему уже не уйти. Может, он рассчитывает завести ее на крышу Монумента? Но если он надеется воспользоваться там воздушным транспортом, то это будет нарушением контракта. А в гостиных Кроны это считается более постыдным, чем легкая смерть от пули охотника.

Она вошла в атриум внутри перевернутой пирамиды-подставки. Там было темно, и глазам пришлось привыкать к слабому освещению. Хоури достала из-под пальто ружье с отравленными пулями. На случай, если Тараши надеется бежать, проверила вестибюль. В том, что Тараши тут не оказалось, не было ничего удивительного. Атриум пуст. Видны отчетливые следы мародеров. Лупит по металлу дождь. Хоури внимательно всматривалась во множество запыленных, оббитых скульптур, свисающих на медных кабелях с потолка. Некоторые из них обрушились на мраморную террасу, острые металлические крылья птиц воткнулись в пол. Пыль, похожая на известь, покрывала их маховые перья.

Хоури подняла глаза к потолку.

— Тараши? — позвала она. — Ты слышишь меня? Я иду.

Ее немного удивляло то, что телевизионщики еще не появились. Это было странно. Конец охоты близок, а нет ни прячущихся по углам телеоператоров, ни толпы пьяных от предвкушения крови зевак, которые им всегда сопутствуют. Тараши молчал, но она знала, что он где-то выше потолка. Хоури пересекла атриум, направляясь к винтовой лестнице, ведущей в помещение самого Монумента. Она поднималась быстро, высматривая какие-нибудь крупные предметы, которые можно было бы использовать, чтобы перекрыть Тараши возможность бегства. Тут ведь хватало разбитых произведений искусства и ломаной мебели. Хоури свалила их в кучу перед входом на лестницу. Это задержит Тараши не хуже, чем полная блокада выхода, а ей ничего другого и не надо.

К тому времени, когда она кончила свою работу, Хоури обливалась потом, а спина у нее занемела. Она взяла себя в руки и стала внимательно осматривать окрестности. Усилившаяся пульсация говорила, что Тараши совсем близко.

Верхняя часть Монумента была отведена индивидуальным погребениям Восьмидесяти. Эти маленькие мемориалы были установлены в углублениях, сделанных в величественных черных мраморных стенах, а стены поднимались к головокружительно высокому потолку, поддерживаемому колоннами со склоненными кариатидами. Стены с арками перекрывали обзор, и в любую сторону было видно только на несколько десятков метров. В треугольных потолках многих погребальных отсеков зияли дыры, и сквозь них в зал пробивался серый свет, тусклый и мрачный. Из самых больших дыр хлестала дождевая вода. Хоури заметила, что некоторые ниши пусты. По-видимому, гробницы или разграблены, или родственники усопших забрали их бренные останки, чтобы захоронить в более надежных местах. Из оставшихся могил две трети сохранились хорошо: изображения усопших, их биографии, их любимые вещи, расставленные в определенном порядке. Были и такие, где имелись голограммы статуй, а в двух случаях в открытых гробницах лежали набальзамированные тела, явно побывавшие в руках опытного таксидермиста, который заштопал самые страшные раны, нанесенные в процессе убийства.

Хорошо сохранившиеся могилы не привлекали внимания Хоури, она осматривала лишь те, что подверглись налетам хулиганов. Тут было много всяких обломков. Полезными оказались и бюсты — их можно было легко передвигать, подсунув пальцы в прорези подставок. Она не стала аккуратно устанавливать их у входа на лестницу, а просто громоздила в кучу. Глаза у бюстов делались из драгоценных камней, но теперь почти все они были уже выковыряны. Большие статуи тащить было трудно, поэтому она смогла использовать лишь одну.

Вскоре баррикада была завершена. Ее основу составили головы бюстов. На их полных достоинства лицах никак не отражалось то, что она с ними сделала. Кучу окружали всякие мелкие предметы — вазы, библии, даже домашние роботы. Если Тараши начнет разбирать этот завал, она услышит и успеет прибежать раньше, чем он добьется своего. Убить его на этой куче голов — даже забавно: она так напоминает Голгофу.

Делая свое дело, Хоури одновременно прислушивалась к мерным шагам где-то за стенами.

— Тараши! — позвала она. — Не трудись. Отсюда нет исхода.

Его ответ прозвучал удивительно громко и уверенно.

— Ты ошибаешься, Ана. Исход будет — недаром же мы здесь.

Вот хреновина! Он не должен был знать ее имени!

— Исход в смерть?

Казалось, он забавляется.

— Что-то в этом духе.

Такую браваду в предчувствии неизбежного конца она встречала не впервые. Ане она нравилась.

— Хочешь, чтобы я тебя нашла?

— Что ж, раз уж ты столько протопала, то почему бы и нет?

— Понятно. Хочешь за свои деньги получить полное удовольствие? Твой контракт имеет столько всяких ограничений, что, должно быть, обошелся тебе в хорошую денежку.

— Ограничений? — пульс, звучавший в ее голове, на мгновение прервался.

— Например, это оружие. И тот факт, что мы одни.

— Ах, — воскликнул Тараши, — вот это и в самом деле обошлось дорого. Но мне хотелось придать этому делу сугубо личный характер. Особенно когда оно подойдет к концу.

Хоури стало как-то не по себе. Еще никогда ей не приходилось так долго говорить со своими жертвами. Да и невозможно это было среди ревущей и жаждущей крови толпы. Взяв наперевес винтовку с отравленными зарядами, она медленно пошла по проходу.

— А зачем пункт о сокрытии сведений от публики? — спросила она, не желая прерывать контакт.

— Мое достоинство. Я хочу сыграть в эту игру, но не хочу терять достоинство в ее ходе.

— Ты где-то очень близко.

— Да, очень.

— А ты боишься?

— Естественно. Только жизни, а не смерти. Мне понадобились месяцы, чтобы достичь такого состояния, — его шаги смолкли. — Как тебе нравится это место, Ана?

— Думаю, его следовало бы содержать в лучшем порядке.

— Но выбрано оно хорошо, признайся?

Хоури свернула в другой проход. Ее цель стояла у одной из гробниц. Он выглядел спокойным — спокойнее статуй, которые наблюдали за их сближением. «Внутренний» дождь оставил темные пятна на его бордовой одежде, такой модной у обитателей Кроны. Прядь волос прилипла к влажному лбу. Выглядел он моложе, чем ее прошлые жертвы — то ли потому, что он действительно был моложе, то ли из-за богатства, которое давало доступ к самым дорогим приемам продления жизни. Она почему-то решила, что верно первое.

— Ты помнишь, зачем мы сюда пришли? — спросил он.

— Помню. Только не уверена, что мне это нравится.

— Не важно. Делай!

Один из лучей света, падавший из дыры в потолке, словно по волшебству упал на Тараши. Длилось это не больше секунды, но Хоури хватило времени, чтобы поднять винтовку, заряженную отравленными пулями.

Раздался выстрел.

— Отлично сработано, — сказал Тараши, и в его голосе не слышалось боли. Одной рукой он уперся в стену, чтобы не упасть, а другой дотянулся до «рыбки-меч», торчавшей у него из груди, и вырвал ее, как вырывают застрявший в одежде репейник. Острый дротик упал на пол, его конец поблескивал чем-то красным. Хоури подняла винтовку, но Тараши остановил ее, подняв окровавленную ладонь.

— Лишнего не надо, — сказал он. — Одного вполне достаточно.

Хоури казалось, что ее обязательно вырвет.

— Почему же ты не умер?

— Немного еще поживу. Если точнее, то несколько месяцев. Яд действует медленно. Так что времени для обдумывания вполне хватит.

— Для обдумывания чего?

Тараши провел по влажным волосам окровавленной рукой. Отер запачканные пылью и кровью ладони о брюки.

— Последую ли я за ней.

Пульсация в голове прекратилась. Ее внезапное исчезновение вызвало у Хоури сильное головокружение. Почти теряя сознание, она упала на пол. Контакт прервался, поняла она. Она снова победила. Впрочем, сам Тараши был еще жив.

— Это была моя мать, — сказал Тараши, указывая на ближайшее захоронение. Оно было из тех, за которыми хорошо присматривают. На алебастровом бюсте женщины не видно было даже пыли. Возможно, ее стер сам Тараши перед встречей с Хоури. Лицо не было повреждено, глаза из драгоценных камней сверкали. На аристократичных чертах ни выбоинки, ни плесени. — Надин Венг да Сильва Тараши.

— Что с ней случилось?

— Она, разумеется, умерла в процессе сканирования. Деструктивное напряжение было столь быстрым и сильным, что половина мозга еще функционировала, когда вторая была целиком оторвана.

— Мне жаль ее, хоть я и знаю, что она пошла на это добровольно.

— Не надо жалеть. Ей еще повезло. Тебе эта история известна, Ана?

— Я же нездешняя.

— Я что-то такое слышал… вроде ты была солдатом, а потом с тобой случилось что-то ужасное. Ладно, я тебе расскажу. Сканирование прошло успешно, ошибка оказалась в программе, которая должна была управлять хранением и использованием полученной информации. То есть позволять анимациям уровня альфа развиваться во времени, обогащать свою память, свои эмоции и так далее. Словом, пользоваться всем тем, что делает человека человеком. Программа работала хорошо до тех пор, пока не был сканирован последний из Восьмидесяти, что произошло ровно через год после сканирования самого первого. После этого в записях альфа стали развиваться странные патологии. Одни оказались безвозвратно погубленными, другие безнадежно зациклились.

— А ты сказал, ей повезло?

— Альфы некоторых из Восьмидесяти еще продолжали функционировать, — ответил Тараши. — Им удалось протянуть около полутора столетий. Даже Эпидемия их не коснулась — они успели уйти в защищенные компьютеры в теперешнем Ржавом Поясе, — он помолчал. — Но там они оказались без всякого контакта с реальным миром и были обречены развиваться в невероятно сложном виртуальном.

— И твоя мать?..

— Предложила мне присоединиться к ней. Теперь технология сканирования куда выше. Она больше не убивает.

— Тогда в чем же дело?

— Но ведь это уже буду не я, верно? Просто копия. И моей матери это будет известно. В то время как сейчас… — он потрогал пальцами крошечную ранку. — В то время как сейчас я умру в реальном мире, а та копия — все, что от меня останется. Времени на сканирование хватит — они успеют произвести его до того, как яд повредит нейронные структуры.

— А ты сам разве не мог сделать себе инъекцию?

— Это было бы быстро и отдавало бы клиникой. Ну, убил бы себя — и все тут. А когда я вовлек в это дело тебя, я оттянул решение и ввел в него момент неопределенности. Мог отказаться, сочтя жизнь более желанной, мог сопротивляться тебе, но могло случиться и так, что ты победишь.

— Русская рулетка обошлась бы тебе дешевле.

— Слишком быстро, слишком многое зависит от случая, да и настоящий стиль отсутствует, — он сделал шаг вперед, протянул руку, взял ладонь Хоури и пожал ее так, будто заключал с ней какую-то важную сделку. — Спасибо, Ана.

— Спасибо?

Не отвечая, он пошел туда, откуда доносился шум. Груда бюстов рассыпалась с грохотом, на лестнице загремели шаги. Кобальтовая лампа разбилась на множество осколков под обломками баррикады. Хоури показалось, что она слышит шорох аэрокаров. Когда же появились люди, это были совсем не те лица, которые она ожидала увидеть. По одежде они мало походили на богачей Кроны. На троих пожилых мужчинах красовались пончо и широкополые фетровые шляпы, а также толстые очки в черепаховых оправах. Над ними висели камеры-антигравы, выполнявшие все их приказания. За спинами мужчин виднелись два бронзовых паланкина. Один из них был маленький, вроде бы для ребенка. Человек в пышной курточке матадора держал в руке крошечную камеру. Две очень юные девушки держали зонтики с акварельными рисунками аистов и китайских иероглифов. Между ними стояла пожилая женщина с бесцветным лицом куклы-переростка — хрупким и почти безжизненным. Она, громко рыдая, рухнула на колени перед Тараши. Хоури никогда ее не видела, но почему-то решила, что это жена Тараши, и что крошечные «рыбки-меч» отсекли ее от него.

Женщина посмотрела на Хоури своими серыми как дым глазами. Ее голос был лишен гнева.

— Надеюсь, вы дорого заплатите за это.

— Я просто выполняла работу, — ответила Хоури, но эти слова дались ей с трудом. Люди помогли Тараши добраться до лестницы. Она смотрела, как они спускаются и исчезают из поля ее зрения. Вот жена Тараши бросает ей горький последний взгляд. Вот раздается эхо их шагов по лестнице и по мраморной террасе. Еще минута, она останется одна.

Но тут сзади раздался шорох. Хоури резко повернулась, автоматически поднимая винтовку с новым патроном в стволе.

Между двумя надгробиями стоял паланкин.

— Ящик! — она опустила винтовку. Все равно та сейчас не годилась, поскольку действие яда было жестко увязано с биохимией Тараши.

Но этот паланкин не принадлежал Ящику! На нем не было никаких рисунков, он был равномерно черен. Дверца паланкина отворилась — она никогда раньше не видела, чтобы такое происходило, — и оттуда вышел мужчина, безбоязненно шагнувший к ней. На нем была пышная курточка матадора, а вовсе не одежда герметиков, напуганных Эпидемией. В руке мужчина держал крошечную видеокамеру.

— О Ящике мы уже позаботились, — сказал он. — С настоящей минуты вы с ним никак больше не связаны

— А вы кто такой?

Может, он связан с Тараши?

— Нет, я просто человек, которому хотелось узнать, действительно ли вы столь умелы, как это утверждали слухи, — у мужчины был мягкий акцент, который явно не принадлежал ни местному уроженцу, ни выходцу из этой системы, ни даже жителю Края Неба. — И боюсь, слухи оказались правдивыми. На данный момент это означает, что у нас с вами будет общий наниматель.

Она подумала, не всадить ли ему дротик в глаз. Убить его это не убьет, а вот от нахальства, может, излечит.

— И кто же это?

— Мадемуазель.

— Отродясь о ней не слыхала!

Мужчина нацелил на Хоури объектив своей камеры. Камера вдруг раскрылась подобно драгоценному яичку Фаберже. Сотни крошечных элегантных лепестков цвета яшмы разошлись в новое положение. И Хоури поняла, что смотрит прямо в пистолетное дуло.

— Нет, но зато она слышала про вас.

Глава третья

Кювье, Ресургем, год 2561-й
Он проснулся от криков.

Силвест потрогал стрелки часов, стоявших возле постели, на ощупь определяя время. До назначенной на сегодня встречи меньше часа. Шум за окном возник за несколько минут до того, как должен был сработать будильник. Любопытство заставило Силвеста откинуть простыни и прошлепать к высокому, забранному решеткой окну. По утрам он бывал полуслеп, пока искусственные глаза привыкали к новому освещению. Постельные принадлежности из грубого сурового полотна были разбросаны по всей комнате, будто ночью здесь поработал какой-то безумный художник-футурист.

Силвест отдернул занавеску на окне. Он был высокого роста, но из этого маленького окошка ничего не видел, во всяком случае, под таким углом. Вот встать бы на пачку книг, позаимствовав их на висящих полках, тогда другое дело. Но и тогда ничего интересного все равно не увидишь. Кювье построен внутри и вокруг единственного геодезического купола, большая часть которого занята шести- и семиэтажными домами-коробками, сооруженными еще в первые месяцы существования экспедиции, когда заботились больше о прочности зданий, чем об их эстетической ценности. Здесь не было саморемонтирующихся систем, а необходимость мер, препятствующих разрушению домов, вызвала появление зданий, способных не только противостоять песчаным бурям, но и удерживать в своих стенах нужное атмосферное давление. Серые сооружения с маленькими окнами были связаны дорожками, по которым в обычное время двигались бы электромобили.

Только не сегодня.

Кэлвин дал ему глаза, которые могли увеличивать увиденное и даже его запоминать. Однако, чтобы пользоваться ими в этих целях, требовалась большая концентрация сил, как и для получения перевернутых изображений. Похожие на палочки фигурки, укороченные углом зрения, сейчас увеличились в размерах, превратились в отдельных людей, чем-то разгневанных. Они перестали быть аморфной массой, которую он видел сначала. Конечно, он и сейчас не различал выражений их лиц, он не мог бы узнать знакомых ему людей, но здорово научился распознавать по движениям настроение тех, кого он наблюдал. Основная часть толпы двигалась вдоль главной магистрали, таща плакаты с лозунгами и самодельные знамена. Если не считать забросанных грязью дверей и окон лавок, а также вырванных с корнями саженцев айвы, толпа не совершила особых разрушений, но демонстранты пока не удосужились заметить, что в конце торговой улицы уже собирается отряд милиции Жирардо. Милиционеры только что высадились из фургона и сейчас занимались подгонкой своих пятнистых жилетов, добиваясь, чтобы они все стали одного успокоительно-желтого цвета.

Силвест с помощью губки и теплой воды умылся, затем тщательно подстриг бороду и завязал волосы в косичку. Оделся, натянул бархатную куртку и штаны, поверх которых надел кимоно с литографированными изображениями скелетов амарантян. Потом позавтракал — еда подавалась через небольшое окошечко сразу после побудки. Снова поглядел на часы. Скоро она придет. Убрал постель, и кровать превратилась в кушетку, покрытую морщинистой алой кожей.

Паскаль, как всегда, сопровождал охранник и два вооруженных робота. В комнату они не входили. Зато перед ней появлялось нечто, похожее на маленькое жужжащее расплывшееся пятно. Более всего оно напоминало обозленную осу. Хотя пятно и выглядело довольно безобидно, но Силвест знал: рявкни только он в сторону своего биографа, и его лоб украсится еще одной дыркой в самом центре.

— Доброе утро, — сказала Паскаль.

— Не сказал бы, что оно такое уж доброе, — ответил Силвест, кивая на окно. — Честно говоря, не понимаю, как вам удалось сюда добраться.

Она села на стул с мягким бархатным сиденьем.

— У меня есть знакомые в органах безопасности. Это было не так уж и трудно, невзирая на комендантский час.

— Уже и до комендантского часа дошло?

Паскаль носила квадратную шапочку излюбленного Преобразователями алого цвета. Геометрически правильная линия черной челки подчеркивала белое, почти мраморное, лишенное эмоций лицо. Одежда ловко обнимала ее тело — полосатый черно-красный жакет и такие же брюки. При взгляде на нее почему-то возникали образы росы, морских коньков и летучих рыб, а также лиловых и розовых отблесков. Паскаль сидела, вытянув ноги вперед большими пальцами друг к другу. Верхняя часть тела наклонена в сторону тоже нагнувшегося Силвеста.

— Новые песни, доктор. Пожалуй, они вам пришлись бы по вкусу.

Так оно и было. Он сидел в тюрьме, расположенной в центре Кювье, уже почти десять лет. Новый режим, заменивший в результате переворота тот, который возглавлял он сам, стал таким же коррумпированным, как и прежний. Короче, он пошел по славному пути всех революционных правительств. Политическая стратификация общества осталась, но ее глубинная топология изменилась. Во времена Силвеста раскол был между теми, кто хотел изучать историю амарантян, и теми, кто хотел превратить Ресургем в подобие Земли — создать тут жизнестойкую, полноценную колонию, а не временный научный форпост. При этом даже Преобразователи — сторонники превращения Ресургема в некое подобие Земли — были готовы признать, что амарантяне в будущем могут стать объектом, достойным изучения. В нынешнее время политические фракции разделял лишь вопрос интенсивности процесса террафикации. Одни проповедовали его постепенность, так что он мог затянуться на целые столетия, а другие — молниеносность, скажем, создания пригодной для дыхания атмосферы, в связи с чем обитателям пришлось бы на некоторое время вообще распрощаться с Ресургемом. Ясно было одно: осуществление даже самых скромных проектов должно навсегда похоронить многие тайны амарантян. Это, казалось, почти никого не тревожило, да и о желающих высказать другую точку зрения не было слышно. Ведь кроме немногочисленных научников, ожесточенных отсутствием средств, проблема амарантян никого не интересовала. За эти десять лет работы по истории мертвых инопланетян стали считаться уделом умственно отсталых.

Можно было ожидать, что дальше станет еще хуже.

Пять лет назад в систему Ресургема прилетел торговый корабль. Суперсветовик выключил свои двигатели и встал на орбиту планеты, превратившись для местного населения в новую яркую звезду на небе. Его капитан — Ремильо — предложил колонистам чудеса новых технологий: от товаров, производимых в неизвестных мирах, до вещей, которых колонисты не видывали со времен мятежа. Подобных закупок колония позволить себе не могла. Начались раздоры, кончавшиеся пролитием крови: это надо покупать или то? Машины или медикаменты? Пошли слухи о тайных сделках, о закупках оружия и запрещенных технологий. Хотя общий уровень жизни в колонии теперь был несколько выше, нежели при Силвесте (Паскаль причисляла сюда роботов и вживление датчиков), даже среди Преобразователей произошел раскол.

— Жирардо, должно быть, напуган, — сказал Силвест.

— Не знаю, — слишком быстро ответила Паскаль. — Мне важнее другое — наше время уходит.

— О чем вы хотели поговорить сегодня?

Паскаль бросила взгляд на портативный компьютер, лежавший у нее на коленях. За шесть миновавших столетий компьютеры принимали все возможные и невозможные формы, но эта — в виде тонкой дощечки и специального стилоса, которым по ней водили, так и не вышла из моды.

— Я хотела бы поговорить о том, что случилось с вашим отцом.

— Вы имеете в виду Восьмидесятников? Разве эта история не изучена в деталях, которых для ваших целей должно быть вполне достаточно?

— Вы правы, — она дотронулась стилосом до темно-красных, почти кошенилевых губ. — Конечно, я сначала ознакомилась с источниками. По большей части я получила ответы на заданные вопросы. Есть лишь одна, не слишком значительная проблема, по которой у меня нет ясности.

— А именно?

Он прямо-таки преклонялся перед ней. То, как Паскаль ответила ему, ни единой ноткой голоса не выдав заинтересованности, не показав, что этой проблеме она придает особое значение, было высоким искусством. Она хотела успокоить его, усыпить его внимание.

— Вопрос касается сканирования вашего отца на альфа-уровне.

— Да?

— Я хотела бы знать, что случилось потом с этой записью.


Под слабым «внутренним» дождем мужчина с хитроумным пистолетом проводил Хоури к ожидавшему их кабельному такси. На машине не было номера, не было и других опознавательных знаков. Она была такой же незаметной, как и брошенный в Монументе паланкин.

— Входите…

— Одну минуту… — как только Хоури открыла рот, мужчина упер ствол пистолета ей в позвоночник. Не больно, но твердо, не так чтобы ранить, а с целью напомнить — пистолет здесь. Эта деликатность показала ей, что мужчина — профессионал, и он не преминет воспользоваться пистолетом. Сделает это даже скорее, нежели какой-нибудь агрессивный болван. — Ладно, я готова. Но кто эта Мадемуазель? Она противница Игры Теней?

— Нет. Я вам уже сказал. Ваши рассуждения слишком банальны.

Ничего важного он ей не сообщит, это ясно. Уверенная, что ее следующий вопрос тоже останется без ответа, она все же спросила:

— А вы кто такой?

— Карлос Манукьян.

Ответ встревожил ее даже больше, чем его искусство в обращении с пистолетом. Он ответил слишком правдиво — это не был псевдоним. Стало ясно, что в лучшем случае он преступник, если можно говорить о преступности в этом городе, полном беззакония. И он намерен впоследствии ее убить.

Дверь машины с треском захлопнулась. Манукьян нажал кнопку на консоли, благодаря чему атмосфера Чазм-Сити стала еще хуже — машина выбросила струю вонючего пара и, подпрыгнув, вцепилась в ближайший трос.

— И кто же вы такой, Манукьян?

— Я помогаю Мадемуазель.

— Как будто этого и дебил не понял бы!

— У нас особые отношения. С давних пор.

— А я ей зачем?

— Думаю, теперь это уже должно быть для вас ясно, — ответил Манукьян. Он все время держал пистолет направленным на нее, хотя глаза его время от времени переходили на навигационную консоль. — Есть один человек, и Мадемуазель хочет, чтобы вы его устранили.

— Именно этим я зарабатываю себе на жизнь.

— Вот именно, — он улыбнулся. — Разница в том, что тот тип за это не уплатил.


Вряд ли есть нужда говорить, что идея написать биографию вовсе не принадлежала Силвесту. Инициатива исходила от человека, которого Силвест мог заподозрить в любезности меньше кого-либо другого. Случилось это шесть месяцев назад, во время одного из редких свиданий с главным виновником его заключения. Нильс Жирардо поднял этот вопрос как бы между прочим, упомянув, что он сам удивляется, почему никто до сих пор не взялся за это дело. В конце концов пятьдесят лет, проведенных на Ресургеме, это целая жизнь, и хотя эта жизнь имеет вот такой нескладный эпилог, она в определенной степени открывает перспективу, уходящую в годы Йеллоустона.

— Проблема, — сказал Жирардо, — в том, что ваши прежние биографии писались людьми, тесно связанными с той социальной средой, которую они изображали. Все они были либо рабами Кэла, либо вашими, а наша колония была столь замкнута, что не было точки, откуда виделась бы общая перспектива.

— Вы что же, считаете, что Ресургем перестал быть замкнутым?

— Хм… По-видимому, нет, не перестал, но мы сейчас имеем хотя бы преимущество взгляда издали — как во времени, так и в пространстве, что позволяет видеть вещи отчетливее, — Жирардо был приземистый, мускулистый человек с шапкой ярко-рыжих волос. — Признайтесь, Дэн, когда вы вспоминаете свою прежнюю жизнь на Йеллоустоне, вам ведь кажется, что все это случилось не с вами, а с кем-то другим, да и лет эдак сто назад?

Силвест хотел было презрительно расхохотаться, если бы — редкий случай — он не обнаружил, что полностью согласен с Жирардо. Это была неприятная минута — такое впечатление, что нарушены основные физические законы вселенной.

— До сих пор не пойму, — сказал Силвест, — почему вы поощряете это? — и кивнул на стража, который присутствовал при разговоре. — Или вы надеетесь что-то выгадать с помощью моей биографии?

Жирардо кивнул.

— Отчасти — от очень большой части, по правде говоря, — так и есть. Вы же понимаете, что Силвест — это все еще фигура, к которой люди весьма неравнодушны?

— Хотя большинство этих людей были бы рады, если бы меня повесили.

— Отчасти верно, но перед тем, как проводить вас на виселицу, они наверняка захотели бы пожать вам руку.

— И вы надеетесь чем-то поживиться от этого интереса?

Жирардо пожал плечами.

— Новый режим достаточно жестко регулирует ваше общение с миром. В наших руках оказались ваши записи и ваш архив. Этот факт дает нам возможность уже сейчас приступить к работе над биографией. У нас есть даже доступ к материалам йеллоустонского периода, о которых никто, кроме членов вашей семьи, не имеет представления. Конечно, в обращении с ними необходима особая деликатность, но не воспользоваться ими было бы глупо.

— Понятно, — сейчас все стало ему кристально ясно. — Вы хотите все это использовать ради моей же дискредитации?

— Ну, если факты вас дискредитируют… — Жирардо оставил фразу висеть в воздухе.

— Когда вы меня сместили… вам этого было мало?

— Это было девять лет назад.

— И что?

— То, что люди начинают забывать. И тогда им следует слегка напомнить.

— Особенно если в воздухе пахнет желанием перемен?

Жирардо поморщился, как будто последнее замечание свидетельствовало о дурном вкусе собеседника.

— Можете, кстати, позабыть о Праведном Пути, особенно если рассчитываете, что они способны стать вашими спасителями. Они не остановятся перед тем, чтобы сунуть вас в еще более грязную каталажку.

— Ладно, — сказал устало Силвест. — А что я буду от этого иметь?

— А вы думаете, что вам что-то должно перепасть?

— Вообще-то да. Иначе зачем вам тут столько времени рассусоливать со мной?

— Да, ваше сотрудничество с нами может сослужить вам хорошую службу. Мы, как вы видите, могли бы работать и с теми материалами, которые захватили. Но ваш личный взгляд может оказаться очень полезным. Особенно в ряде сравнительно слабо освещенных эпизодов.

— Давайте не будем вилять. Вы хотите, чтобы я авторизовал топорную работу. Чтобы не только благословил эту грязь, но фактически помог бы вам уничтожить самого себя?

— Я мог бы облегчить ваше положение, — Жирардо обвел взглядом более чем скромную камеру, в которой содержали тогда Силвеста. — Посмотрите, какую свободу я предоставил Жанекину, чтоб он мог продолжать возиться со своими павлинами. И в вашем случае я мог бы стать весьма гибким, Дэн. Доступ к последним материалам по амарантянам, возможность общения с коллегами. Возможность публикации ваших взглядов. Может быть, даже отдельные экскурсии за пределы этого здания.

— Полевые работы?

— Пожалуй, я готов рассмотреть и этот вопрос. Словом, в таких вот примерно рамках, — Силвест вдруг отчетливо ощутил, что Жирардо с ним играет. — В общем, надо посмотреть, как пойдет дело. Биография уже пишется, но пройдет еще несколько месяцев, пока нам понадобится ваш вклад. Может, полгода. Я предлагаю подождать того времени, когда вы начнете давать нам то, что надо. Вы будете работать с автором биографии, и если ваши отношения с нею сложатся хорошо, если она сочтет их таковыми, тогда мы с вами можем продискуссировать вопрос об ограниченных полевых работах. Понимаете, дискуссия, а не обязательство…

— Что ж, попробую подогреть свой энтузиазм.

— Ладно, я с вами свяжусь. Хотите о чем-нибудь спросить, пока я тут?

— Только одно. Вы упомянули, что автор — женщина. Можно узнать, кто такая?

— Некто, чьи иллюзии вам еще предстоит поколебать, как мне кажется.


Вольева работала возле Тайника, погруженная в мысли о вооружении, когда сторожевая крыса мягко вскарабкалась ей на плечо и пропищала:

— Люди.

Эти крысы были особой принадлежностью «Ностальгии по Бесконечности». Вероятнее всего, они были уникальны и нигде больше на суперсветовиках не встречались. По уму они не слишком превосходили своих далеких диких предков, но были биохимически включены в командную матрицу корабля, а потому из мерзких вредителей превратились в необходимых членов экипажа. Каждая крыса обладала специализированными феромональными рецепторами и передатчиками, которые позволяли ей получать команды и передавать информацию кораблю. Питались они отбросами, ели практически любую органику, разве что она была прибита к полу гвоздями или еще шевелилась. Пища проходила первичную переработку в желудках крыс, а потом они бегали по кораблю и бросали помет в системы утилизации отходов. Некоторые крысы были снабжены крошечными коробочками, воспроизводившими голос и некоторое количество слов и фраз. Эти приспособления работали, когда внешние стимулы соответствовали состоянию биохимически запрограммированных условий.

Вольева своих крыс запрограммировала так, чтобы они известили ее, когда начнут потреблять человеческие отходы — омертвелую кожу и прочее, исходящие не от нее, а от других членов команды. Таким образом Вольева должна была узнать о пробуждении членов команды, даже если они оказывались в самых отдаленных отсеках корабля.

— Люди, — опять пискнула крыса.

— Да слышала я еще в первый раз! — она спустила крысу на пол, а потом начала ругаться последними словами на всех известных ей языках.


Защитное приспособление — «Оса», сопровождавшее Паскаль, зажужжало еще громче и угрожающе приблизилось к Силвесту, ощутив в его голосе нотки нервного напряжения.

— Хотите узнать о Восьмидесяти? Ладно, расскажу. Я ни о ком из них ни капельки не сожалею. Все они знали о риске. А волонтеров было семьдесят девять, а не восемьдесят. Люди обычно забывают, что восьмидесятым был мой отец.

— Вряд ли их можно винить за это.

— Если глупость — явление наследственное, то не следует, — Силвест старался расслабиться. Это было трудно. В какой-то момент их разговора милиция начала распылять в воздухе под куполом газ, вызывающий появление чувства страха. Окрашенный в розовые тона день стал почти черным. — Знаете что? — спросил равнодушно он. — Правительство конфисковало у меня Кэла при аресте. Он вполне способен сам рассказать вам о своих действиях.

— Я вас о его действиях и не спрашиваю, — Паскаль сделала пометку в своем компьютере. — Я хочу узнать, что стало с его записью — его моделированием на уровне альфа. Потом, после. Каждая альфа-запись содержала десять в восемнадцатой степени битов информации, — говорила она, снова что-то обводя кружком. — В привезенных с Йеллоустона материалах полно лакун, но мне все же удалось кое-что установить. Я узнала, например, что шестьдесят шесть альфа-записей находились в орбитальных хранилищах информации, что вертятся вокруг Йеллоустона. Большинство из них погибли, но информацию специально никто не стирал. Еще десять оказались в поврежденных архивах на поверхности планеты. Остаются четыре. Трое из них принадлежат либо к бедным, либо к почти угасшим линиям семьи. Остается одна альфа-запись. Ваш отец.

— К чему вы ведете? — спросил Силвест, стараясь не выдать голосом глубокой личной заинтересованности.

— Не могу я принять на веру, что запись Кэлвина пропала без следа точно так, как пропадали другие. Не получается. Институту Силвеста не надо было полагаться на кредиторов или опекунов, чтобы защитить свое наследство, — это была одна из самых богатых организаций к началу Эпидемии. Так что же стало с записью Кэлвина?

— Думаете, я привез ее на Ресургем?

— Нет. Есть доказательства, что запись утеряна намного раньше. Последнее точное свидетельство ее присутствия в системе имело место более чем за сто лет до отправления экспедиции на Ресургем.

— Скорее всего вы ошибаетесь. Проверьте ваши материалы повнимательнее, и вы увидите, что эта альфа-запись была помещена во внепланетный банк данных в конце 24-го года. Институт через тридцать лет переехал, и, вероятно, туда же была перенесена и запись. Затем, в 39-м или в 40-м годах Институт был атакован Домом Рейвичей. Все данные были стерты.

— Нет, — как отрезала Паскаль. — Все это я досконально проверила. Я знаю, что в 2390 году десять в восемнадцатой битов информации были перенесены Институтом Силвеста на орбиту, а через тридцать семь лет ровно такое же количество ее было изъято оттуда же. Эти биты — не обязательно Кэлвин. С таким же успехом это могут быть биты метафизической поэзии.

— Значит, это ничего не доказывает.

Она передала ему свой компьютер. Ее свита морских коньков и летучих рыбок разлетелась роем светлячков.

— Не доказывает. Но выглядит подозрительно. Почему альфа-запись исчезла примерно в то же время, когда вы отправились встречаться со Странниками? Можно ли считать эти явления связанными?

— Вы хотите сказать, что я замешан в этом деле?

— Данные о перемещениях записи могли быть подделаны только кем-то, кто работал в организации Силвеста. Вы — очевидный подозреваемый.

— Правда, мотива не хватает.

— Это пусть вас не беспокоит, — отозвалась Паскаль, возвращая компьютер к себе на колени. — Один мотив я точно смогу найти.


Прошло три дня после сообщения сторожевой крысы о начале пробуждения экипажа, и Вольева решила, что уже достаточно подготовлена к встрече с товарищами. Как и всегда, она не особенно стремилась к этой встрече, хотя трудностей в общении с людьми не ощущала, как, впрочем, легко адаптировалась и к одиночеству. Правда, теперь ситуация была хуже. Нагорный мертв. И все об этом уже знают.

Если не считать крыс и вычесть Нагорного, то команда корабля состояла из шести человек. Нет, из пяти — если без Капитана. Да и зачем его включать, раз — как считают все остальные члены команды — он не приходит в сознание, не говоря уж о вступлении в разговоры. Они его возят с собой только потому, что не теряют надежды вылечить. Центром власти на корабле сейчас является Триумвират, куда входят Ююджи Саджаки, Абдул Хегази и, разумеется, она сама. Есть еще два человека одного ранга, но ниже Триумвирата — Кжарваль и Суджика. В самом низу списка стоял артиллерист по фамилии Нагорный. Теперь он мертв, и его место опустело.

Во время периодов активности члены команды обычно пребывали в определенных, строго очерченных районах корабля, оставляя всю остальную территорию Вольевой с ее машинами. По корабельному времени сейчас было утро. Здесь, на уровнях, отведенных для команды, освещенность строилась по принципу «день-ночь», и сутки соответственно составляли 24 часа. Сначала Вольева посетила помещение, предназначенное для «долгого сна» команды, и нашла его пустым. Все, кроме одной капсулы, были открыты. Та — закрытая — принадлежала Нагорному. Присоединив голову обратно, Вольева поместила тело в капсулу и охладила его. Потом повозилась с капсулой, чтобы та быстро вышла из строя и Нагорный разогрелся. Он был уже мертв к этому моменту, но определить это мог только профессиональный патологоанатом. Разумеется, никто из команды не собирался выполнять тщательный осмотр тела.

Она опять подумала о Суджике. У них с Нагорным одно время была связь. Суджику не следует недооценивать.

Вольева покинула помещение с криогенной установкой, потом побывала еще в нескольких местах, где можно было бы встретить проснувшихся членов команды, а затем оказалась в лесу, пробираясь сквозь чащу уже высохших растений, пока не добралась до места, где ультрафиолетовые лампы еще действовали. Она вышла к лужайке и стала спускаться вниз по скрипучей лесенке. Лужайка была идиллической, особенно сейчас, когда весь остальной лес практически погиб. Лучи золотистого солнечного света пронизывали густые кроны пальм. Вдали звенел водопад, снабжавший водой небольшой прудик с высокими берегами. С ветки на ветку перелетали попугаи и туканы. Иногда они начинали, сидя в гнездах, визгливую перекличку.

Вольева скрипнула зубами, с ненавистью оглядывая эту искусственную красоту.

Четыре оставшихся в живых члена команды завтракали за длинным деревянным столом, заставленным тарелками с хлебом, вазами с фруктами, кусками мяса, сыра, горшочками апельсинового джема и фляжками горячего кофе. На другой стороне лужайки два голографических рыцаря делали все от них зависящее, чтобы зарубить друг друга.

— Доброе утро, — сказала Вольева, спускаясь с лестницы на травку, покрытую жемчужной росой. — Догадываюсь, что кофе вы мне не оставили.

Они подняли на нее глаза, кто-то даже повернулся на стуле, чтобы поздороваться. Она чутко наблюдала за их реакцией, пока они с тихим звоном откладывали в сторону вилки и ножи. Трое поздоровались. Суджика ничего не сказала. Голос подал только Саджаки.

— Рад снова увидеть тебя, Илиа, — он взял со стола вазу с фруктами. — Хочешь грейпфрут?

— Спасибо. Пожалуй, не откажусь.

Вольева подошла к столу и взяла у Саджаки тарелку. На ломтиках грейпфрута блестел сахарный песок. Она умышленно села между женщинами — Суджикой и Кжарваль. Они обе были негроидного типа, с начисто обритой головой, если не считать огненных витых прядей, торчавших из макушки. Эти пряди очень много значили для Ультра — они соответствовали числу погружений в глубокий сон во время космических полетов или числу раз, когда их корабли достигали скорости света. Обе женщины присоединились к команде совсем недавно, после того, как их собственный корабль был захвачен «Ностальгией по Бесконечности». Ультра торговали своей верностью так же легко, как пресным льдом или информацией, которые у них играли роль твердой валюты. Обе были явными химерийками, хотя их трансформация была куда более скромной, нежели у Хегази. Руки Суджики ниже локтей переходили в богато гравированные тонкие бронзовые рукавицы, инкрустированные позолоченными окошечками, в которых непрерывно возникали голографические изображения. Бриллиантовые ногти сверкали ослепительно на кончиках невероятно тонких пальцев этих поддельных рук. Большая часть тела Кжарваль была органична, но глаза у нее были чисто кошачьи — с красным косо поставленным зрачком. На плоском носу не было настоящих ноздрей — всего лишь узкие жабровидные прорези, которые, казалось, говорили о ее способности жить в водной среде. Она не носила никакой одежды — просто вся, кроме глаз, ушей, ноздрей и рта, была затянута в гладкую — без единой складочки — кожу, сделанную из эбенового неопрена. Груди были лишены сосков. Пальцы изящны, но без ногтей, большие пальцы ног как бы едва намечены, точно скульптор, который ее делал, торопился перейти к новому объекту. Когда Вольева села, Кжарваль взглянула на нее с безразличием, слишком подчернутым для искреннего.

— Как прекрасно, что ты опять с нами, — сказал Саджаки. — Ты тут работала, пока мы все дрыхли. Что-нибудь особенное было?

— Да так… То это, а то — то.

— Замечательно, — улыбнулся Саджаки. — То это, то — то. А скажи, между «тем» и «этим» ты ничего не заметила, что могло бы пролить свет на смерть Нагорного?

— А я-то все думаю, где Нагорный? Вот ты и ответил на мой вопрос.

— Но ты на мой не ответила.

Вольева занялась грейпфрутом.

— Последний раз, когда я его видела, он был жив. Не понимаю… Между прочим, отчего он умер?

— Капсула подогрела его слишком рано. Возникли нежелательные биохимические процессы. Вряд ли стоит входить в подробности.

— Во всяком случае, не за завтраком, — очевидно, они его осматривали не очень внимательно. Если б они это сделали, то увидели бы следы ушибов, хотя она и постаралась их замаскировать.

— Извини, — сказала она, бросив взгляд на Суджику. — Я вовсе не хотела показаться бессердечной.

— Конечно, нет, — сказал Саджаки, переламывая в пальцах корочку хлеба. Он твердо взглянул на Суджику своими близко посаженными косыми глазами. Будто смотрел на непослушную собаку. Татуировка, нанесенная в те дни, когда он обманным путем проник в ряды пиратов с Жировика, почти сошла, оставив светлые полоски там, где, несмотря на патентованные средства, которые он использовал в глубоком сне, она чуть-чуть просматривалась. Может быть, подумала Вольева, Саджаки сам распорядился, чтобы лекарства эти следы пребывания у пиратов оставили? И воспоминания о той богатой добыче, которую он получил? — Я уверен, что нам следует снять с Илиа всякую ответственность за то, что произошло с Нагорным. Так, Суджика?

— А почему я должна винить ее за несчастный случай? — спросила Суджика.

— Ты совершенно права. На этом и покончим.

— Не совсем, — сказала Вольева. — Может, сейчас и не лучшее время для этого, но… — она замялась. — Дело в том, что мне надо вынуть у него из головы свои датчики. Хотя они почти наверняка окажутся испорченными.

— А новые ты сумеешь изготовить?

— Если хватит времени, то — да, — она вздохнула и сказала с сожалением: — Мне понадобится новый кандидат.

— Может, найдешь кого-нибудь, пока мы будем крутиться у Йеллоустона? — предложил Хегази.

Голограммы рыцарей все еще носились по лужайке, но никто не обращал на них внимания.


Холодный воздух в доме Мадемуазель показался Хоури самым чистым, которым ей пришлось дышать со времени своего прибытия на Йеллоустон. Но сказать так — значило не сказать ничего. Он был чист, но ему не хватало аромата. Скорее, он был обогащен запахами, которые она слышала в госпитальной палатке на Краю Неба: смесь йода, капусты и хлорки. В последний раз, когда видела Фазиля.

Кабельное авто Манукьяна протащило их через весь город, а потом сквозь частично затопленный подземный акведук. Они прибыли в огромную пещеру. Отсюда Манукьян провел Хоури к лифту, который поднимался с такой скоростью, что у нее заложило уши. Лифт доставил их в большой гулкий вестибюль. Возможно, это были проделки акустики, но Хоури показалось, что она находится в гигантском почти пустом мавзолее. Где-то в вышине, казалось, плыли зарешеченные окна, пропускавшие какой-то сумрачный, полуночный свет. Но поскольку было известно, что сейчас на улице еще в разгаре день, эффект это производило тревожный.

— Мадемуазель не любит дневного света, — сказал Манукьян, продолжавший ее сопровождать.

— Да быть того не может! — глаза Хоури стали привыкать к освещению. Она уже могла различить какие-то крупные предметы в холле. — Вы-то, Манукьян, надо полагать, не из этих краев?

— Я думаю, у нас с вами есть кое-что общее.

— Вас тоже привела сюда ошибка чиновника?

— Не совсем, — ответил он. Хоури чувствовала, что Манукьян сейчас обдумывает, сколько он может ей сказать, ничем не рискуя. Это одна из его слабостей, подумала она. Для наемного убийцы, или кто он там есть, этот парень болтает слишком много. Пока они ехали через Чазм-Сити, он непрерывно хвастал своими приключениями в этом городе. Болтовня, которая, если бы она не исходила от такого хладнокровного типа с иностранным акцентом и хитрым пистолетом, не заслуживала бы внимания. Но с Манукьяном дело обстояло иначе — значительная часть его похвальбы могла оказаться правдой. — Нет, — сказал он. Его желание похвалиться явно одерживало верх над инстинктом осторожности. — Это не была ошибка чиновника в полном смысле этого слова. Но ошибка имела место — или вернее, несчастный случай.

Да, в холле было полно громоздких скульптур. Определить их истинный вид было очень трудно, но все они стояли на подставках. Длинные ноги подставок выходили из темных плинтусов. Одни фигуры напоминали огромные куски разбитой яичной скорлупы, другие — крупные обломки кораллов. Все они обладали металлическим блеском, мутный свет лишал их собственной окраски.

— Несчастный случай произошел с вами?

— Нет… Не со мной. С ней. С Мадемуазель. Тогда-то мы и встретились. Она была… Вообще-то мне бы не надо вам ничего этого рассказывать, Хоури. Если она узнает, то я труп. Прятать тела в Утробе проще простого. Знаете, что я там на днях обнаружил? Не поверите, но это был целый гребаный…

Манукьян продолжал хвалиться. Хоури удалось дотронуться до одной из фигур. Ощущалось, что она цельнометаллическая. Грани — острые. Они с Манукьяном походили на двух заядлых любителей искусства, попавших в музей в полуночный час. Казалось, скульптуры существуют в каком-то другом времени. Они чего-то выжидают, причем их терпение уже на исходе.

Странно, но она была рада присутствию Манукьяна.

— Это ее работы? — спросила она, прерывая поток речей Манукьяна.

— Возможно, — ответил он. — В этом случае можно сказать, что она пострадала из-за своего искусства, — он остановился и тронул ее за плечо. — Хорошо. Видите эту лестницу?

— Наверное, вы хотите, чтобы я по ней поднялась?

— Вы быстро учитесь.

Едва заметно он коснулся ее спины стволом своего пистолета — просто напомнить, что ствол никуда не делся.

* * *
В иллюминаторе рядом с каютой мертвеца видны были ярко окрашенные оранжевые выбросы газа гигантской планеты. Ее затененный Южный полюс сверкал бурей полярного сияния. Сейчас корабль находился уже глубоко в системе Эпсилона Эридана, войдя в нее под небольшим углом к эклиптике. До Йеллоустона оставалось всего несколько дней полета; корабль уже вошел в зону местного транспорта, летающего в пределах световых минут и соединившего невидимой сетью все более или менее значительные обитаемые базы и космические корабли Системы. «Ностальгия по Бесконечности» стала меняться. Двигатели автоматически втянули в себя захватные поля, когда скорость корабля упала ниже той, при которой можно было идти на межзвездном водороде. Форма двигателей изменилась — широко раскрытая пасть приемника материи складывалась, как складываются лепестки цветов на закате солнца. Все-таки двигатель еще давал тягу, хотя источник реактивной массы и энергии для ее ускорения был одной из многих тайн технологии Конджойнеров. По-видимому, в этом режиме двигатели могли работать лишь ограниченное время, иначе не было бы нужды в межзвездном полете тралить космос в поисках горючего.

Мысли Вольевой разбегались, согласные заниматься чем угодно, только не тем, чем было надо.

— Я думаю, она может причинить нам неприятности, — сказала Вольева. — И серьезные.

— Если я в ней разбираюсь, то нет, — Триумвир Саджаки позволил себе слабо улыбнуться. — Суджика слишком хорошо меня знает. Она понимает, что если она посмеет выступить против члена Триумвирата, я не стану объявлять ей выговор. Даже выгонять ее с корабля, когда мы доберемся до Йеллоустона, не буду. Я ее просто убью.

— Ну, это, может быть, уж слишком, — она говорила вяло и сама себя за это презирала. Что поделаешь, она и была сейчас вялой и слабой. — Дело не в том, что я ей не сочувствую. В конце концов лично против меня она ничего не имела, пока… пока не умер Нагорный. Если она станет выступать, может, ты на нее просто наложишь взыскание?

— Не имеет смысла, — ответил Саджаки. — Если она намерена как-то против тебя выступить, то не ограничится мелкими пакостями. Если я просто укажу ей ее место, она найдет способ испортить тебе жизнь навсегда. Убить ее — единственный разумный выход. Удивляюсь, зачем ты пытаешься встать на ее точку зрения. Неужели не понимаешь, что кое-какие проблемы Нагорного могли перейти и к ней?

— Ты спрашиваешь, не считаю ли я ее психованной?

— Не имеет значения. Она не посмеет выступить против тебя — это я гарантирую, — Саджаки помолчал. — Ну, хватит об этом. Мне Нагорный надоел — слышать о нем не хочу.

— Я тебя вполне понимаю.

Этот разговор происходил несколько дней спустя после первой встречи Вольевой с командой. Теперь они стояли у дверей каюты погибшего, на палубе 821, собираясь войти. Помещение оставалось опечатанным с момента гибели Нагорного, а фактически даже дольше, если верить воспоминаниям Вольевой. Сама она сюда тоже не входила, чтобы не натолкнуться на что-нибудь, способное вызвать тяжелые воспоминания.

Она сказала в браслет:

— Снять меры безопасности, связанные с личными покоями артиллериста Бориса Нагорного. Приказ Вольевой.

Дверь отворилась, оттуда хлынул похожий на сквозняк поток холодного воздуха.

— Пошли их вперед, — сказал Саджаки. Вооруженным роботам потребовалось всего несколько минут, чтобы обыскать каюту и установить, что никаких ловушек и опасностей тут нет. Конечно, это было маловероятно, так как Нагорный вряд ли планировал свою смерть в те времена, когда за ним охотилась Вольева. Правда, с такими, как он, осторожность никогда не может помешать. Вольева и Саджаки вошли, когда роботы зажгли свет в каюте.

Как и другие психопаты, с которыми Вольевой приходилось иметь дело, Нагорный чувствовал себя лучше в небольших помещениях. Его каюта была обставлена еще более примитивно, чем ее собственная. Здесь проявлялось стремление к высшей степени чистоты и простоты. Можно было подумать, что тут поработали полтергейсты, так сказать, с обратным знаком. Личные вещи Нагорного — их было на удивление мало — были тщательно уложены и спрятаны. Их не потревожили даже неожиданные рывки корабля, которыми Вольева убила Нагорного. Саджаки сделал гримасу и поднес к носу рукав:

— Ну и вонища!

— Это борщ. Свекла. Мне кажется, Нагорный его обожал.

— Напомни мне, чтоб я не вздумал его попробовать.

Саджаки тщательно прикрыл дверь.

Воздух в каюте никак не мог согреться. Термометры указывали, что температура уже достигла комнатной, но каждая молекула воздуха будто несла на себе отпечаток месяцев ледяного холода. Ярко выраженная спартанская обстановка нисколько не содействовала созданию ощущения уюта. В сравнении с этим помещением даже каюта Вольевой казалась образцом комфорта и роскоши. И дело тут не в том, что Нагорный не хотел придать каюте какие-то личные черты. Совсем наоборот — он пытался это сделать, но по стандартам нормальных людей полностью провалился — результаты его усилий противоречили друг другу, а потому каюта выглядела еще мрачнее, чем если бы он оставил ее совсем пустой и голой.

А самым ужасным был гроб.

Этот вытянутый в длину ящик — единственная вещь в комнате, которая не была закреплена в тот момент, когда Вольева убивала Нагорного. Гроб не пострадал, но Вольева поняла, что раньше он стоял стоймя, доминируя в убранстве каюты и придавая ей какое-то пугающее величие. Гроб был огромен и, видимо, сработан из чугуна. Черный металл поглощал свет, подобно завесам Странников. Всю его поверхность покрывали барельефы, столь сложные, что одним взглядом проникнуть в их тайны было невозможно. Вольева рассматривала его в каком-то отупении. Меня хотят убедить, думала она, что Нагорный был способен на такое?

— Ююджи, — сказала она, — мне это совсем не по душе.

— Что ж, с тобой трудно не согласиться.

— Каким же надо быть безумцем, чтобы сделать свой собственный гроб!

— Законченным, надо полагать. Но гроб тут стоит, и, пожалуй, это единственное свидетельство, которое позволит нам заглянуть в глубину безумия Нагорного. Что ты скажешь об этих украшениях?

— Безусловно, это проекция его недуга, выражение его болезни, — теперь, когда Саджаки успокоил ее, она была готова к действиям. — Я могла бы заняться изучением барельефов. Может, это пробудит какие-то мысли, — она взглянула на гроб и добавила: — Чтобы дважды не повторять одни и те же ошибки.

— Что ж, здравое рассуждение, — сказал Саджаки, наклоняясь к гробу. Он погладил затянутым в перчатку пальцем неровную поверхность, чем-то напоминавшую стиль рококо. — Нам повезло, что тебе не пришлось его убивать.

— Да, — сказала она, бросая на Саджаки недоверчивый взгляд. — Но что думаешь ты об украшениях, Ююджи-сан?

— Хотелось бы мне знать, кто или что такое Похититель Солнц, — сказал он, привлекая ее внимание к словам, вырезанных на гробе кириллицей. — Тебе это что-нибудь говорит? В контексте его психоза? Что это могло означать для Нагорного?

— Без понятия.

— Давай все же попытаемся. Я бы предположил, что в воображении Нагорного Похититель Солнц должен был предстать кем-то, с кем он имел дело ежедневно, и тут я вижу два наиболее вероятных варианта.

— Он или я! — сказала Вольева, зная, что Саджаки увести от темы не удастся. — Да, очевидно, это так. Но это нам мало поможет.

— Ты уверена, что он никогда не упоминал при тебе Похитителя Солнц?

— Уж такое я бы обязательно запомнила.

Вот это была чистая правда! И конечно, она помнила: ведь именно эти слова он написал на стене ее комнаты, написал своей собственной кровью. Ей такое выражение ничего не говорило, но это не означало, что она его никогда не слышала. По мере приближения крайне неприятного конца их не слишком долгих служебных отношений Нагорный почти ни о чем больше и не разговаривал. Его сны были заполнены Похитителем Солнц. Как и все параноики, он находил свидетельства злокачественной деятельности Похитителя в самых банальных случаях повседневной жизни. Если неожиданно гасла электрическая лампочка, если лифт завозил его не на тот этаж, во всем был виноват Похититель Солнц. Никогда — случайная порча, всегда — доказательство целенаправленных махинаций некоего существа, пребывающего за сценой, и это понимал только сам Нагорный. Вольевой хватало глупости просто не замечать очевидных признаков! Она надеялась, больше того, она почти молилась — насколько это было возможно для нее, — чтобы этот фантом рано или поздно вернулся туда, где он возник — в подсознание Нагорного. Но Похититель Солнц ни на минуту не оставлял Нагорного в покое. И свидетельство этого — гроб, лежащий на полу. Да… такое она бы запомнила.

— Уверен, что запомнила бы, — сказал Саджаки так, будто в его словах таился какой-то более глубокий смысл. Затем он снова обратился к барельефу. — Полагаю, нам первым делом надо снять с него копию. Она может помочь нам, но этот чертов эффект Брайля зрением воспринять трудно. Как ты думаешь, что это такое? — он провел ладонью по радиальным линиям. — Птичье крыло? Солнечные лучи, льющиеся сверху? — почему ему на ум пришло птичье крыло? И на каком это языке?

Вольева всматривалась, но общая запутанность изображений не давала возможности охватить всю картину целиком. Дело не в том, что ей не интересно. Вовсе не в том! Но она хотела бы заняться этим делом сама, лично, чтобы Саджаки не путался под ногами. Уж очень тут много свидетельств тех невероятных глубин, куда спустился ум Нагорного.

— Думаю, он заслуживает самого внимательного изучения, — сказала она осторожно. — Ты сказал «первым делом». А что ты собираешься делать, когда мы его скопируем?

— Я бы сказал, что ответ очевиден.

— Уничтожить проклятую штуковину, — сделала она вывод.

Саджаки усмехнулся.

— Или отдать его Суджике. Лично я — за уничтожение. Знаешь ли, гробы на кораблях — штука нежелательная. Особенно самодельные.


Лестница, похоже, вела на самое небо.

Через некоторое время — примерно ступенек через двести — Хоури потеряла им счет. Однако как раз тогда, когда ее коленки готовы были подогнуться, лестница внезапно кончилась и открылся длинный белый коридор, составленный чередой глубоко врезанных арок. У Хоури возникло ощущение, что она стоит в портике, освещенном лунным светом. Она пошла по коридору дальше, прислушиваясь к громкому эху собственных шагов, и наконец оказалась перед двустворчатыми дверями, которыми коридор кончался. Они были покрыты черной резьбой на каком-то органическом материале, обрамляющем слабо окрашенные стекла. Оттуда проникал голубоватый свет.

Видимо, она прибыла к цели.

Вполне возможно, однако, что это ловушка, что войти внутрь равносильно самоубийству. Но и повернуть обратно нельзя — Манукьян, несмотря на свой шарм, показал это достаточно недвусмысленно. Поэтому Хоури взялась за ручку и вошла. Что-то заставило ее сморщить нос. Это был очаровательный запах духов, который резко отличал воздух здесь от воздуха в других частях дома. От этого аромата у Хоури возникло чувство, будто она давно не мылась, хотя прошло лишь несколько часов с тех пор, как Нг ее разбудил и приказал идти убивать Тараши. Конечно, потом она набралась такого количества грязи, что запах собственного пота и страха теперь и за месяц не отмоешь.

— Я вижу, Манукьяну удалось доставить вас сюда в полном здравии? — произнес женский голос.

— Меня или его?

— Вас обоих, милочка, — сказал невидимый голос. — У вас обоих одинаково внушительные репутации.

За спиной Хоури щелкнула дверь. Она уже немного привыкла к обстановке, хотя это и было трудновато из-за странного розового освещения. Казалось, комната имела форму чаши с двумя окнами в виде глаз, пробитых в изогнутой стене.

— Милости прошу в мое обиталище, — сказал голос. — Пожалуйста, чувствуйте себя как дома.

Хоури подошла к закрытым окнам. По одну сторону от них стояли два кокона для глубокого сна, сверкая хромированной оболочкой. Один был запечатан и подключен, другой — открыт. Хризалиды готовы превратиться в бабочек.

— Где я?

Ставни распахнулись.

— Там, где вы были всегда.

Вид на Чазм-Сити. Но только с большей высоты, с которой она города еще не видела. Она была сейчас выше Москитной Сетки — метров на пятьдесят от ее грязной поверхности. Город лежал под этой сеткой как фантастическое колючее чудовище, сохраняемое в формалине. Хоури не понимала, где она. Может быть, в одном из тех высоченных зданий, которые она привыкла считать необитаемыми? Мадемуазель сказала:

— Я называю его Шато де Карбо — Замок Воронья. Это за его черный цвет. Вы его видели.

— Чего вы от меня хотите? — спросила Хоури, обрывая эти объяснения.

— Хочу, чтобы вы выполнили для меня одну работу.

— Только и всего? Значит, вы привели меня сюда под дулом пистолета только для того, чтобы я выполнила для вас работу? Неужели этого нельзя было сделать, воспользовавшись обычными каналами?

— Это не та работа, о которой вы думаете.

Хоури кивнула на открытый кокон для долгого сна.

— А это каким-то боком входит в вашу игру?

— Только не надо говорить, что это вас пугает. Вы явились в наш мир вот в такой же штуке.

— Я просто спросила, что это значит.

— Все узнаете в свое время.

Хоури услышала за своей спиной слабое движение — звук был такой, будто открыли ящик картотеки.

В комнату въехал паланкин герметика. А может быть, он торчал тут с самого начала, прикрытый какой-нибудь скульптурой. Был он угловатый, без всякой отделки, с грубо сваренной черной поверхностью. Не было у него ни придатков, ни видимых сенсоров. Единственный монокль, вставленный в переднюю стенку паланкина, был темен, точно глаз акулы.

— Вы, разумеется, знакомы с такими, как я, — сказал голос из паланкина. — Не надо бояться.

— Я не боюсь, — ответила Хоури.

Она лгала. В паланкине было что-то тревожное. Какое-то качество, с которым она еще не сталкивалась. Возможно, его суровость создавала ощущение, что ящик почти никогда не остается пустым. И почему-то ничтожно маленькие размеры смотрового окошка — казалось, что за ним обязательно прячется какое-то чудовище.

— Я сейчас не могу ответить на все ваши вопросы, — продолжала Мадемуазель. — Но ведь очевидно, что я не стала бы доставлять вас сюда только для того, чтобы продемонстрировать неудобства, которые я переношу. Вот! Может быть, это облегчит дело.

Рядом с паланкином возникла фигура, причем так неожиданно, что можно было подумать — ее породила сама комната.

Конечно, это была женщина. Молодая, но — парадокс! — одетая в такую одежду, какую никто тут не носил со времени Эпидемии. Она была в мерцающей мантии. Черные волосы зачесаны с гордого лба назад, их удерживала диадема, в которой горели огоньки. Вечернее платье цвета электрик обнажало плечи, грудь была открыта смелым декольте. Там, где платье касалось пола, бурлила тьма. Оно, казалось, уходило в никуда.

— Вот такой я была, — сказала женщина. — До прихода той мерзости.

— И вы не можете снова стать такой же?

— Риск несчастья, если я покину паланкин, слишком велик, даже если это произойдет в контролируемой среде обитания. Я этим средам не доверяю.

— Зачем вы доставили меня сюда?

— Разве Манукьян не объяснил вам всего?

— Он не объяснил ничего, кроме того, как мне будет плохо, если я не стану ему повиноваться.

— Как это неделикатно с его стороны! Но зато, следует признать, исключительно точно! — улыбка чуть тронула бледные губы женщины. — Так какова же, по вашему мнению, причина, по которой мне захотелось увидеть вас?

Хоури понимала, что как бы ни развивались дальше события, она слишком много видела, чтобы спокойно вернуться к прежней жизни.

— Я — профессиональный убийца. Манукьян видел, как я работаю, и сказал, что моя репутация вполне заслуженна. Дальше… тут уж мне придется фантазировать… Мне кажется, что вы кого-то хотите убить?

— Отлично, — кивнула дама. — Но разве Манукьян не сказал вам, что это не будет походить на ваши обычные контракты?

— Он упомянул о существенных отличиях.

— И это вас не затруднит? — Мадемуазель внимательно приглядывалась к Хоури. — Это ведь интереснейший вопрос, не правда ли? Я слышала, что ваши обычные жертвы соглашаются быть убитыми еще до того, как вы выйдете на охоту. Они делают это, зная, что им не удастся — вполне вероятно — скрыться от вас и жить-поживать дальше, похваляясь своей смелостью. А вот когда вы их ловите… Я сомневаюсь, что они так же легко уходят из жизни.

Хоури вспомнила Тараши.

— Обычно нет. Они умоляют сохранить им жизнь, пытаются меня подкупить, улестить — в этом роде.

— И?

Хоури пожала плечами.

— Разумеется, я их убиваю.

— Ответ истинного профессионала. Вы были солдатом, Хоури?

— Одно время, — ей сейчас не хотелось думать об этом. — Что вы знаете о моем прошлом и о том, что со мной случилось?

— Достаточно. Что ваш муж тоже был солдатом, что его звали Фазиль, что вы вместе с ним сражались на Краю Неба. Какая-то ошибка чиновников. Вы попали на корабль, направлявшийся к Йеллоустону. На ошибку не обратили внимания, пока вы не проснулись через двадцать лет. Слишком поздно, чтобы возвращаться на Край Неба, даже если бы оказалось, что ваш муж жив. Если бы вы туда вернулись, ваш муж был бы старше вас на сорок лет.

— Ну, тогда вы понимаете, почему я превратилась в наемного убийцу и почему у меня из-за этого не бывает бессонных ночей.

— Нет, я могу представить себе ваши чувства. Вы ничем не обязаны вселенной. И никому, кто в ней обитает.

Хоури сглотнула слюну.

— Но вам вовсе не нужен солдат, чтобы выполнить такую работу. Не знаю я, кого вы хотите прикончить, но мне известно множество людей, подготовленных гораздо лучше, чем я. Конечно, технически я приличный работник — «мажу» один раз из двадцати, но я знаю тех, кто «мажет» раз из пятидесяти.

— Вы удовлетворяете моим требованиям в другом. Мне нужен человек, который жаждет покинуть эту планету, — женщина кивнула на открытый кокон для глубокого сна. — Говоря это, я подразумеваю очень долгое путешествие.

— За пределы этой системы?

— Да, — ее тон был спокоен. Матерински спокоен, как будто она повторяла этот разговор уже множество раз. — Кстати, расстояние 20 световых лет. Именно на этом расстоянии находится Ресургем.

— Не могу сказать, чтобы слышала о нем.

— Если б вы слышали о нем, меня бы это неприятно удивило, — мадемуазель вытянула левую руку, и в нескольких сантиметрах от ее ладони в воздухе повис крошечный глобус. Этот мир был весь мрачного серого цвета, там не было ни океанов, ни рек, ни зелени. Только отблеск атмосферы, видимой, как низкая арка над горизонтом, да парочка грязно-белых ледяных шапок на полюсах говорили, что это не безвоздушная луна. — Его даже нельзя назвать новой колонией — такие планеты колониями не называются. Там есть лишь несколько крохотных исследовательских аванпостов, вот и все. До недавнего времени Ресургем не имел решительно никакого значения. Но потом все изменилось, — мадемуазель, казалось, обдумывала, как много должна она рассказать на этой стадии. — Недавно туда кое-кто прибыл. Человек по имени Силвест.

— Имя, которое встречается довольно редко.

— Значит, вы знаете о роли, которую играет его клан на Йеллоустоне? Хорошо. Это облегчает дело. Вам будет легче найти его.

— Надо думать, что мне предстоит не только найти его?

— О да! — воскликнула Мадемуазель, схватила глобус и раздавила его в ладони. Из кулачка посыпалась пыль. — Гораздо, гораздо больше!

Глава четвертая

«Новая Бразилия», Эпсилон Эридана, год 2546-й
Вольева покинула борт шаттла суперсветовика и проследовала за Триумвиром Хегази по выходному туннелю на искусственный спутник Йеллоустона — «Новую Бразилию». Миновав несколько герметичных переборок, они попали в помещение, где сила тяжести отсутствовала. Оно располагалось в «ступице» и представляло собой сферическую гостиную для транзитных пассажиров. Это было самое сердце «карусели».

Здесь можно было встретить представителей любой ветви человечества. Люди в одеждах всех цветов радуги плавали в воздухе гостиной, которая больше всего напоминала аквариум с экзотическими рыбками во время кормежки. Ультра, Пираты, Конджойнеры, Демаристы, каботажные торгаши, пассажиры межзвездных кораблей, вольные торговцы, механики — все они перемещались по, казалось, случайным траекториям, но при этом не сталкивались, хотя от столкновения их нередко отделяли миллиметры. Некоторые, которым позволяло это строение тела, обладали подшитыми под рукавами перепончатыми крыльями. У других крылья были укреплены прямо на обнаженном теле. Те же, кто не обладал столь авантюрным складом характера, ограничивались крошечными ракетными ранцами, которые уносили их в нужном направлении, а другие передвигались на буксире миниатюрных тягачей. Личные слуги-роботы тащили багаж, а разодетые в ливреи крылатые обезьянки-капуцины шныряли между людьми, подбирая мусор и складывая его в сумки, расположенные под грудью. Воздух был насыщен китайской музыкой, которая непривычному уху Вольевой казалась завыванием ветра в каминных трубах, специально рассчитанным на создание наибольшего диссонанса. Йеллоустон, висящий в тысяче километров от «карусели», казался огромной грязно-желтой каплей, зловеще нависшей над всей этой суетой.

Вольева и Хегази добрались до дальнего конца этой транзитной сферы и через мембрану, специально созданную для пропуска людей, попали в таможенную зону. Здесь тоже не было силы тяжести. Закрепленное на стенах автоматическое оружие отслеживало каждого входящего. Центральная часть сферы была занята прозрачными «пузырями», имевшими диаметр около трех метров и открывавшимися по экватору. Почуяв новоприбывших, «пузыри» подплыли к ним, раскрылись и обволокли Вольеву и Хегази.

Внутри «пузыря» Вольевой висел небольшой робот в виде японского шлема-кобуто, снабженный сенсорными датчиками и считывающей аппаратурой, выступавшей из-под гребня. Вольева ощутила легкую щекотку, когда робот стал анализировать ее. В голове было такое ощущение, будто кто-то перекладывает там цветочки.

— Я чувствую привкус русских лингвистических структур, но определяю, что вашим привычным языком является современный норт. Достаточно ли его для выполнения необходимых формальностей?

— Сойдет, — ответила Вольева, не слишком довольная, что женский голос так легко определил русскую ржавчину, осевшую на ее норте.

— Тогда перехожу на норт. Кроме незначительных последствий глубокого сна я не нашла ни церебральных имплантатов, ни экзосомных нарушений. Нужно ли вам временное вживление для продолжения нашего интервью?

— Дай свое лицо на экран.

— Отлично.

Под краем шлема возникло лицо. Лицо женское, с незначительной монголоидной примесью. Волосы подрезаны коротко, как у Вольевой. Она решила, что чиновник, говорящий с Хегази, обязательно мужчина, усатый, темнокожий и явный химериец — словом, похож на Хегази.

— Назовите себя.

Вольева представилась.

— Последний раз посетили нашу Систему в… минуточку… — глаза женщины опустились, — восемьдесят пять лет назад. В 2461 году. Я не ошиблась?

Чувствуя, что она делает что-то не то, Вольева приблизила лицо к экрану.

— Конечно, ты права. Ты ведь запись, сделанная на уровне гамма. А теперь прекрати валять дурака и переходи к делу. Я веду торговые операции, и каждая лишняя секунда, на которую ты меня задержишь, — это лишняя секунда платы за стоянку возле той кучи собачьего дерьма, которую вы именуете планетой.

— Ваша грубость отмечена, — сказала женщина, будто делая запись в невидимом блокноте. — Для вашего сведения: многие архивы на Йеллоустоне весьма неполны по ряду разделов благодаря беспорядкам во времена Эпидемии. Когда я задаю вам вопросы, то делаю это еще и потому, что хочу проверить неподтвержденные записи, — она немного помолчала. — Между прочим, моя фамилия — Вавилова. Я сижу с чашкой дрянного кофе и с последней сигаретой в офисе, где гуляют сквозняки, уже восьмой час из своей десятичасовой смены. Мой босс решит, что я спала, если я сегодня не заверну обратно десяток приезжих. Пока я нашла лишь пятерых. Через два часа я должна уйти, а мне еще предстоит выполнить эту квоту. Так что, пожалуйста, следите за своими нервами, — она затянулась и выдохнула клуб дыма прямо в лицо Вольевой. — Так что, будем продолжать?

— Извините, я думала… — сказала Вольева, — … разве у вас для такой работы не используются записи?

— Было такое счастливое время, — со вздохом произнесла Вавилова, — но с ними та беда, что они пропускают к нам слишком много всякой дряни.

Из таможенной сферы Вольева и Хегази на лифте величиной в дом спустились в одну из четырех спиц «карусели». Их вес нарастал, пока они достигли обода. Здесь сила тяжести равнялась йеллоустонской, каковая не слишком сильно отличалась от земной, принятой среди Ультра.

«Новая Бразилия» делала виток вокруг Йеллоустона за четыре часа по орбите, исключавшей попадание «карусели» в так называемый Пояс Ржавчины — кольцо обломков и мусора, возникшее после Эпидемии. «Карусель» имела десять километров в диаметре и одиннадцать сотен метров в ширину, причем основная жизнь сосредотачивалась в зоне «обода». Здесь были рассыпаны городки, крохотные деревушки и создан ландшафт типа бонсай с искусными перелесками, лазурными горами с ледяными шапками и врезанными между ними обрывистыми долинами. Все это должно было создавать иллюзию перспективы. Округлая крыша над вогнутой поверхностью колеса была прозрачной и поднималась на полкилометра вверх. По ее поверхности были уложены металлические рельсы, с которых свешивались искусственные облака. Форму облаков подбирал компьютер в соответствии с планируемыми погодными условиями. Облака содействовали и изменению перспективы в этом вогнутом мире. Вольевой они казались вполне реальными, но это потому, что настоящие облака она видела только сверху.

Из лифта Вольева и Хегази вышли на террасу, лежавшую над главным населенным пунктом «карусели» — Рим-тауном. Это была группа домов, расположенных между двумя обрывистыми склонами долины. Глазам было больно смотреть на этот разнобой архитектурных стилей, возникших благодаря чехарде арендаторов домов, сменивших друг друга за годы существования «карусели». На земле стояла очередь рикш, дожидавшихся пассажиров. Один из самых близких к началу очереди пил ананасный сок из банки, вставленной в специальный поддон, приваренный к оглобле повозки. Хегази протянул рикше бумажку, на которой был написан адрес — куда ехать. Рикша пробежал ее своими черными, близко посаженными глазами, затем пробурчал что-то, означавшее согласие. Вскоре они уже влились в поток электрических и педальных машин. Те старались обогнать друг друга, создавая невероятную сутолоку, а пешеходы вклинивались в каждый наметившийся просвет между машинами.

Почти половину людей на улице составляли Ультранавты. Их было легко отличить по бледности, худобе, шегольскому увеличению некоторых частей тела, любви к черным оттенкам в кожаной одежде, квадратным километрам всяческих украшений и татуировок, а также профессиональным трофеям. Никто из попавшихся на глаза Вольевой Ультра не был истинным химерийцем, возможно, за исключением Хегази, который по своим размерам, вероятно, входил в пятерку самых крупных мужчин «карусели». Большинство носило прически по моде — густые косички или пряди, символизирующие число погружений в глубокий сон. Многие делали разрезы в одежде, чтобы стали видны протезы рук или ног. Вольевой пришлось себе напомнить о том, что и она принадлежит к этой субкультуре.

Ультранавты, конечно, не единственная категория людей, постоянно путешествующих в космосе. Пираты, например, составляли среди них достаточно заметную долю, насколько могла судить Илиа. Их бесспорно можно было считать жителями космоса, но в составы команд межзвездных кораблей они записывались редко, и внешне весьма отличались от похожих на привидений Ультра с их локончиками, косичками и старинными лексическими оборотами. Были и другие. Ледовые скитальцы, отколовшиеся от Пиратов, в психическом отношении были кондиционированы для перенесения одиночества, а потому чаще всего использовались для работы в поясах Куйпера, и отличались тем, что непоколебимо стояли друг за друга и ни с кем не смешивались. Жабраки — люди, измененные для пребывания в воде, — могли дышать растворенным в ней воздухом. Они работали в командах кораблей, ходивших на малые расстояния, но с большими перегрузками. Их было много в полицейских силах Системы. Некоторые Жабраки настолько отвыкли от обычного способа дыхания, что их, когда они не работали, перевозили в огромных роботизированных баках, предназначенных, вообще-то говоря, для перевозки рыбы.

Наконец, были еще Конджойнеры — потомки одной экспериментальной группы с Марса, которые систематически усиливали свои умственные способности, заменяя живые клетки механизмами, до тех пор, пока не произошло скачкообразное и странное изменение. В считанные годы они достигли совершенно непредставимого уровня мышления, но в процессе подобного преобразования им пришлось пережить страшную, хотя и короткую, войну. В толпе они сразу угадывались: недавно они с помощью биоинженерии обзавелись большими и очень красивыми черепными гребнями с перфорацией, чтобы сбрасывать часть жара, генерируемого работающими в мозгу механизмами. В последнее время их стало меньше, но тем больше внимания они привлекали, когда появлялись. Были и другие фракции или расы людей — в частности, Демаристы, которые иногда причисляли себя к Конджойнерам, но все знали — только настоящие Конджойнеры умеют строить машины, дающие кораблям возможность идти со скоростью света.

— Подожди тут, — сказал Хегази. Рикша отъехал к тротуару, где на сложенной стопке столов для игры в карты и ма-джонг сидел старый седой человек. Хегази вложил рикше в ладонь плату и последовал за Вольевой по тротуару. Прямо к бару, который был им нужен.

— «Трюкач и Странник», — прочла Вольева надпись на вывеске. Голографическая вывеска изображала нагого мужчину, выходящего из моря. На заднем плане виднелись страшные, совершенно фантасмагорические существа, играющие в волнах прибоя. На мутном небе висел большой черный шар. — Что-то тут не то.

— Здесь собираются все Ультра. Привыкай.

— Ладно, намек поняла. Думаю, я ни в одном баре для Ультра не буду чувствовать себя хорошо, по определению.

— Ты нигде не будешь чувствовать себя хорошо, Илиа, если там не будет навигационных систем и уймы вонючего топлива.

— Что ж, на мой взгляд, вполне грамотное описание примет здравого смысла.

Из дверей на улицу вывалилась группа молодежи, воняя потом и тем, что Вольева приняла за пролитое пиво. Очевидно, они только что занимались армрестлингом: один держал протез руки, оторванный от плеча, другой пересчитывал толстую пачку денег, которую выиграл в баре. У всех были традиционные косички за долгий сон и обычные звездные татуировки, что заставило Вольеву почувствовать себя старой и завистливой. Она сомневалась, что проблемы ребят выходит за рамки того, где сегодня добыть выпивку и ночлег. Хегази бросил на них испытующий взгляд, и ребята, хотя притворялись настоящими химерийцами, несколько сдрейфили — ведь у него на лице не было ни единой детали, которая не была бы протезом.

— Пошли, — сказал он, продираясь сквозь толпу. — Улыбнись, и вперед, Илиа.

Внутри бара было темно и накурено, отчего в сочетании с музыкальными синкопами — на пульсацию ритмов Бурунди накладывались дикие человеческие вопли — и резким запахом духов и галлюциногенов, примешанных к табаку, просто захватывало дух. Вольевой потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Хегази указал ей на незанятый столик в углу, и она последовала за ним с полным отсутствием энтузиазма.

— Сядем здесь? — предложил он.

— Не думаю, что у нас такой уж богатый выбор. Мы должны выглядеть так, будто нам по меньшей мере хорошо вдвоем. Иначе люди заподозрят неладное.

Хегази покачал головой и осклабился:

— Наверняка мне в тебе что-то очень нравится, Илиа, иначе я бы тебя давно ухлопал.

Она села за столик.

— Только бы Саджаки не услышал твоих слов. Он не потерпит угроз со стороны одного Триумвира в адрес другого.

— Это не у меня проблемы с Саджаки — напоминаю на всякий случай. А теперь, что будем пить?

— Что угодно, лишь бы мой желудок это выдержал.

Хегази заказал выпивку. Его физиология пить не запрещала, и они стали ждать, пока линия доставки, проходившая под потолком, пришлет им стаканы.

— Тебя еще тревожит эта склока с Суджикой?

— Нет, — ответила Вольева, скрестив руки на груди. — С Суджикой я сама управлюсь. Кроме того, я вряд ли успею притронуться к ней хотя бы пальцем до того, как ее прикончит Саджаки.

— Он может предоставить тебе второй сбор урожая! — прибыла выпивка в виде небольшого плексигласового облачка со съемной крышкой. Облачко свисало с небольшой тележки, бегавшей по рельсам, вмонтированным в потолок. — Я полагаю, Саджаки мог бы прикончить любого из нас, если бы дело дошло до этого.

— А ведь раньше ты ему верил? Что же заставило тебя изменить свои взгляды?

— Саджаки перестал быть собой с тех пор, как Капитан снова заболел.

Вольева оглянулась по сторонам, чтобы проверить, нет ли тут Саджаки. Ничто не может ему помешать оказаться здесь, даже рядом с ними. Хегази продолжал:

— До того, как это произошло, они оба побывали у Трюкачей. Ты об этом знала?

— Ты хочешь сказать, что Трюкачи что-то сделали с мозгом Саджаки? — она вспомнила голого мужика, выходящего из волн океана Трюкачей. — Ведь они именно этим и занимаются, Хегази?

— Да, по просьбам желающих. Ты думаешь, Саджаки захотел стать еще свирепее?

— Не обязательно. Может быть — еще более целеустремленным. Эти дела с Капитаном… — она покачала головой. — Символично.

— А ты говорила с Капитаном? — этот вопрос она скорее прочла по губам, нежели расслышала.

— Нет. Я не думаю, что он знает, кого мы разыскиваем. Хотя все это очень скоро перестанет быть секретом.

— А твой личный поиск?

— Я же не ищу определенного человека. Мое единственное условие — он должен быть нормальнее Бориса Нагорного. Ну а отыскать такого, сам понимаешь, нет проблем, — она позволила своему взгляду скользнуть по лицам алкашей, сидевших в зале. Хотя среди них не было явных психопатов, но зато не было и тех, кого смело можно было назвать совершенно нормальными. — Во всяком случае, я на это надеюсь.

Хегази закурил сигарету и предложил другую Вольевой. Она с благодарностью приняла ее, и минут пять они курили в полном молчании, пока сигарета не стала крохотным красным угольком, окруженным оранжевыми лепестками. Вольева подумала, что следует пополнить запас курева.

— А вообще-то мой поиск только начинается, — сказала она. — И действовать надлежит с осторожностью.

— Ты хочешь сказать, — произнес Хегази, усмехаясь с намеком, — что ты не собираешься сообщать людям о характере ожидающей их работы, пока не решишь, подходит ли тебе кандидат?

Вольева поперхнулась дымом.

— Разумеется, нет.


Окрашенный в лазурный цвет шаттл, в котором он сидел, должен был вскоре завершить полет. Ему предстояло лишь сделать прыжок от семейного поместья Силвестов до орбиты вокруг Йеллоустона. Силвесту удалось добиться своего с трудом. Кэлвин был крайне раздражен тем, что его отпрыск имеет какие-то контакты с тем существом, которое сейчас находится в Институте. Как будто состояние разума этого существа могло заразить Силвеста в процессе таинственного симпатического резонанса. Как-никак, Силвесту уже двадцать один! Он имеет право выбирать тех, с кем хочет общаться! Да провались он, этот Кэлвин! Пусть выжжет свои нейроны в процессе того идиотства, в котором он завяз вместе со своими семьюдесятью девятью апостолами! Да и в любом случае нет у него права диктовать Силвесту, с кем ему водиться, а с кем — нет!

Он увидел перед собой огромное строение СИИС и подумал, каким нереальным это все кажется. Отрывочек из его биографии. Паскаль дала ему черновик и попросила прокомментировать. Вот он и переживает все наново, сидя в тюремной камере в Кювье, и одновременно, подобно призраку, скользит сквозь прошлое, выслеживая себя — такого еще юного! Воспоминания, давно похороненные, вдруг забили фонтанами, хотя их никто не будил. Биография все еще далека от завершения. Все еще есть возможность подходить к отдельным ее кускам с разных точек зрения и с различной степенью аналитичности в отношении внутренних связей. Это будет сложная серьезная вещь, достаточно детальная, чтобы какой-нибудь исследователь мог посвятить всю свою жизнь изучению какой-нибудь одного эпизода.

СИИС выглядел достаточно реально. Таким Силвест его и запомнил. Организационный центр Силвестовского Института Изучения Странников имел форму колеса. Эта постройка относилась еще к американскому периоду, хотя тут не было ни одного кубического нанометра, который не был бы многократно перепланирован за прошедшие столетия.

Ступица «колеса» представляла собой две серые полусферы, похожие на шляпки грибов, на которых виднелись впадины ангаров для причаливания шаттлов, а также амбразуры для весьма скромных оборонительных вооружений, разрешенных моралью Демаристов. Обод колеса был занят довольно беспорядочно размещенными жилыми модулями, лабораториями, офисами, которые соединялись сложной матрицей хитиновых полимерных труб для подачи питания, воды и так далее.

— Вот здорово! — произнес он.

— Вы в самом деле так думаете? — голос Паскаль звучал издалека.

— Он тогда был точно таким, — сказал Силвест. — Вернее, таким он мне казался, когда я туда прилетел.

— Спасибо… Я… В общем, это было легко — самая простая часть. У нас были синьки СИИСа, а в Кювье оказались люди, которые даже знали вашего отца — например, Жанекин. Самое трудное началось потом. Не с чего было начать — только то, о чем вы рассказали тогда, вернувшись со спутника.

— Уверен, что вы с этим отлично справились.

— Что ж, сами увидите, и скорее рано, чем поздно.

Шаттл подошел к ангару. Охранники-роботы уже ожидали за шлюзом — проверили личность прибывшего.

— Кэлвин вряд ли будет обрадован, — сказал Грегори, управляющий спутником. — Но я полагаю, что отправлять тебя домой уже немного поздно.

Такие же разговоры имели место раза два-три за последний месяц, и Грегори, говоря о последствиях, каждый раз умывал руки. Теперь ему уже не надо было сопровождать Силвеста через все эти трубы-туннели к тому месту, где содержали Существо.

— Не стоит беспокоиться, Грегори. Если отец будет к вам приставать, скажите ему, что я приказал вам показать мне, что тут у вас и как.

Грегори высоко поднял брови, что означало насмешку и удивление.

— А разве не это ты делаешь в данную минуту, Дэн?

— Я просто стараюсь поддержать дружеские отношения.

— И совершенно напрасно, мальчуган. Всем нам было бы куда лучше, если бы ты прислушался к указаниям отца. При тоталитарном режиме по крайней мере знаешь, чего от тебя требуют.

Потребовалось целых двадцать минут блужданий по туннелям, ведущим к «ободу» колеса, чтобы миновать научные отделы, где группы мыслителей — людей и машин — безостановочно бились над главной загадкой Странников. Хотя СИИС установил свои базы мониторинга у всех ныне известных Завес, большая часть информации перерабатывалась и хранилась вот тут — возле Йеллоустона. Именно здесь создавались невероятной сложности теории, здесь они проверялись на фактах, которых было мало, но которые игнорировать было нельзя. Ни одна теория не протянула больше нескольких лет

Место, где содержалось Существо, представляло собой хорошо охраняемую пристройку к ободу колеса. Кубатура была выделена щедро, хотя ничто не давало повода думать, будто получившее ее Существо может оценить этот дар. Это Существо — этого бывшего человека — звали Филипп Ласкаль.

Сейчас у него бывало сравнительно мало посетителей, а в первые дни после его возвращения от них не было отбоя. Интерес снизился сразу же, когда выяснилось, что Ласкаль не может сообщить своим инквизиторам не только ничего важного, но и неважного — тоже. Но, как вскоре выяснил Силвест, тот факт, что все перестали интересоваться Ласкалем, лично для него был весьма выгоден. Хотя редкие — раза два в месяц — приезды Силвеста, казалось, также были явно недостаточны, чтобы наладить какой-нибудь контакт между ним и тем Существом, которым стал Ласкаль.

Помещение, отведенное Ласкалю, представляло собой садик под искусственным темно-синим небом. Здесь даже дул ветерок, покачивая колокольчики, свисавшие с ветвей искривленных деревьев по краям садика.

Были в саду и дорожки, и каменные горки, и холмики, и шпалеры, и прудики с золотыми рыбками. Все это создавало своего рода лабиринт, и, чтобы обнаружить Ласкаля, нужно было затратить не менее минуты с хвостиком. Существо всегда пребывало в одном и том же состоянии: голым или полуголым и изрядно грязным, причем пальцы у него постоянно были измазаны во все цвета радуги мелками или пастелью. Силвеста обычно бросало в жар, когда он видел на вымощенной камнем дорожке рисунки Ласкаля. Это были или сложные симметричные узоры, или попытки подражания китайской или санскритской письменности, причем найти знакомые буквы или иероглифы было невозможно. Иногда то, что видел Силвест, чем-то напоминало символы математической логики или теории графов.

Затем, спустя какое-то время, Силвест сворачивал за угол и находил там Ласкаля, занятого или изображением новых рисунков, или тщательным стиранием старых Его лицо было абсолютно неподвижно и крайне напряжено необходимостью концентрировать внимание на работе. Точно так же напрягались и мышцы тела. Иногда они казались одеревеневшими. И все это происходило в полной тишине, нарушаемой лишь слабым позвякиванием колокольчиков, шепотом воды и царапанием мелков по камню.

Силвест иногда часами ждал, чтобы Паскаль хотя бы обратил внимание на его присутствие, что, впрочем, выражалось лишь в том, что он медленно поворачивал лицо в сторону Силвеста и тут же возвращался к своей работе. Но в это мгновение происходило и еще что-то: казалось, что оцепенение мышц слабеет, а на лице проступает призрак улыбки. То ли улыбка гордости, то ли усмешка, то ли что-то недоступное разуму Силвеста.

А потом Паскаль снова возвращался к своим мелкам. И ничто не говорило, что он — человек — единственный человек — единственное разумное существо, — которое встретилось со Странниками и вернулось назад живым.


— В любом случае, — сказала Вольева, жадно гася выпивкой жажду, — я не думаю, что это будет просто, но и сомнений в том, что я отыщу волонтера, у меня тоже нет. Я уже дала объявление и указала наше следующее по плану место назначения. Что касается работы, там сказано лишь, что человек должен иметь вживленные датчики.

— Но ты же не возьмешь первого попавшегося?

— Конечно, нет. Хотя они и не будут об этом знать, но я отсею всех кандидатов, у которых нет военного опыта. Я вовсе не хочу, чтобы мой новобранец сломался при первом же намеке на опасность или чтобы он отказался подчиняться дисциплине, — она уже начала расслабляться и постепенно избавлялась от воспоминаний о Нагорном. На маленькой сцене выступала девушка с золотым обручем, через который она прыгала, сопровождаемая бурей спиралевидно мечущихся лент. Музыка Вольеву не слишком интриговала, но было что-то математически завораживающее в этой музыке, что на какое-то время победило предвзятое мнение Вольевой. — Я уверена в успехе, — сказала она. — Проблемой может быть только Саджаки.

В это мгновение Хегази кивнул на дверь. Яркий дневной свет заставил Вольеву прищурить глаза. В дверях стоял человек, чья мощная фигура величественно рисовалась на фоне солнечного дня. Человек был одет в черное пальто, свисавшее ниже колен, и в шлем странной формы, который солнечный свет превратил в подобие нимба. Его профиль казался разрубленным по диагонали длинной полированной палкой, которую он сжимал обеими руками.

Комузо вступил во тьму зала. То, что выглядело деревянным мечом кендо, оказалось всего лишь бамбуковой шакухачи — традиционным музыкальным инструментом. С хорошо отработанной быстротой вошедший сунул флейту в футляр, который тут же скрылся среди складок плаща, затем с аристократической медлительностью снял свой плетеный шлем. Лицо комузо было видно плохо. Набриолиненные волосы, гладко зачесанные со лба, собирались сзади в серповидную косичку. Глаза скрыты за стеклами очков с выпуклыми стеклами. Такие носят наемные убийцы. Видимо, они были приспособлены для видения в инфракрасном свете, а потому зал с его мрачным красным освещением был виден ему хорошо.

Музыка резко оборвалась, девушка со своим обручем исчезла со сцены, как по мановению волшебной палочки.

— Они думают, это полицейский налет, — еле слышно выдохнул Хегази. В зале воцарилась такая тишина, что говорить громче было не нужно. — Местные копы иногда посылают вот таких наемников, чтобы не марать кровью свои пальчики.

Комузо обвел зал своими почти стрекозиными глазами и наконец нацелился ими на стол, за которым сидели Вольева и Хегази. Его голова двигалась как бы независимо от тела, как это бывает у некоторых видов сов. Сопровождаемый шелестом накидки, он направился к ним — казалось, плывет по полу, а не шагает. Хегази молча выдвинул ногой из-под стола третий табурет. Все это он проделал, продолжая спокойно попыхивать сигаретой.

— Рад видеть тебя, Саджаки.

Тот небрежно швырнул плетеный шлем на стол и одновременно стащил с себя свои стрекозиные очки. Опустившись на табурет, он тут же развернулся лицом к посетителям бара и сделал жест, будто что-то пил из стакана, — это означало, что он предлагает всем заниматься своими делами, тогда как они — втроем — будут заниматься своими. Постепенно шум разговоров возобновился, хотя никто не спускал глаз с их столика.

— Хотел бы я, чтобы наши обстоятельства заслуживали заздравного тоста, — сообщил Саджаки.

— А они не заслуживают? — спросил Хегази. Он выглядел настолько огорченным, насколько позволяло его протезированное лицо.

— Отнюдь, и это я могу утверждать с полной ответственностью, — Саджаки внимательно исследовал уже опустошенные стаканы, потом взял стакан Вольевой и опрокинул в рот последние капли, оставшиеся на дне. — Я тут пошпионил помаленьку, как вы можете догадаться по моему маскараду. Нет его в этой системе. И уже пятьдесят лет как нет.

— Пятьдесят? — Хегази присвистнул.

— Значит, след уже остыл, — сказала Вольева. Ее совсем не радовало, что она оказалась пророком, но она всегда считала, что такой риск существует. Саджаки отдал приказ вести суперсветовик к системе Йеллоустона. Он сделал это, исходя из самой надежной информации. Для того времени, конечно. Но это было десятки лет назад, а к тому времени, когда решение принималось, и сама информация могла устареть на десятки лет.

— Да, — ответил Саджаки. — Но не такой уж он холодный, этот след. Я знаю, куда он отправился, и нет причин, по которым он бы двинулся оттуда дальше.

— И где же это? — спросила Вольева, чувствуя, как в желудке возникает ощущение пустоты.

— Планета, которая называется Ресургем, — Саджаки поставил стакан Вольевой обратно на стол. — Довольно далеко отсюда. Боюсь, дорогие коллеги, что именно туда мы и направим свои стопы.


Он снова погрузился в свое прошлое.

На этот раз гораздо глубже — туда, где ему было двенадцать. Отрывки, которые ему показывала Паскаль, не были последовательными. Биография составлялась без строгого учета нужд линейного времени. Сначала это его дезориентировало, хотя он и был единственным человеком во вселенной, который не имел права путаться в собственной истории. Да и чувство недоумения вскоре уступило место пониманию того, что Паскаль поступила правильно, что только так и следует относиться к его прошлому — как разгадывают мозаику перемешанных событий, как относятся к акростиху, где перепутанные строчки дают право предполагать существование множества вариантов интерпретации.

Это был 2373 год — всего несколько десятилетий после того, как Бернсдоттир открыла первую Завесу. Вокруг этого таинственного явления сразу возник целый рой наук, а также правительственных и частных исследовательских организаций. Силвестовский Институт Изучения Странников был только одним из многих подобных учреждений, но он оказался волею судеб и самым богатым и влиятельным, обладая поддержкой клана Силвестов. А потом наметился прорыв, но не благодаря плановым научным действиям этой организации, а благодаря случаю и бесспорному безумию одного-единственного человека.

Его звали Филипп Ласкаль.

Это был ученый из СИИС, работавший на одной из постоянных станций, сооруженных вокруг того, что сейчас называют Завесой Ласкаля, в системе Тау Кита. Кроме того, он был членом группы, которой следовало находиться в состоянии боевой готовности на случай, если возникнет необходимость послать людей за Завесу, хотя никто, разумеется, в такую возможность не верил. Но группа такая существовала, равно как и корабль, содержавшийся наготове, чтобы перенести ее сквозь оставшиеся до границы с Завесой пятьсот миллионов километров, буде такое приглашение со стороны Странников последует.

Ласкаль же решил не ждать.

В одиночку он проник на борт корабля СИИС и угнал его. К тому времени, когда кто-то понял, что происходит, он был уже слишком далеко, чтобы его можно было остановить. Конечно, деструктор, с помощью которого можно было взорвать корабль на расстоянии, существовал, но его применение Странники могли бы истолковать как акт агрессии, чем рисковать никто не хотел. Никто, разумеется, всерьез не ждал, что когда-нибудь снова увидит Ласкаля. И хотя тот все же вернулся, но сомневавшиеся были в известной степени правы, ибо большая часть разума Ласкаля осталась где-то в космическом пространстве.

Ласкаль и в самом деле подошел довольно близко к Завесе, когда неведомая сила схватила корабль и швырнула его обратно, возможно, не допустив его до поверхности Завесы всего лишь на несколько тысяч километров, хотя на таком расстоянии практически невозможно установить, где кончается космос, а где начинается Завеса. Никто, однако, не сомневался, что он подошел к границе ближе, чем кто-нибудь из людей, больше того — ближе, чем какое-либо живое существо.

Но и цену заплатил за это страшную. Далеко не весь Ласкаль вернулся назад. Более того, сохранилась явно не лучшая его часть. В отличие от тех, кто раньше пытался проделать тот же фокус, тело Ласкаля не превратилось в кашу и не было разорвано на мельчайшие кусочки непостижимыми силами у Границы. Но нечто столь же бесповоротное случилось с его разумом. От его личности не осталось ничего, за исключением каких-то намеков, каких-то элементов, которые лишь подчеркивали потерю всего остального. Остались, например, те функции мозга, которые позволяли ему поддерживать свое существование без помощи машин, в какой-то степени остался контроль за действиями тела. И никаких проявлений разума. Нельзя было даже сказать, что Ласкаль реагирует на особенности среды, в которой обитает, не было указаний на то, что он помнит, что с ним произошло, что он ощущает движение времени, что он может усвоить нечто новое или вспомнить старое — то, что было до путешествия к Завесе. Он сохранил способность издавать членораздельные звуки, но хотя он произносил отдельные слова или даже обрывки фраз, смысла в них никакого не было.

Ласкаль — вернее, то, что от него осталось, — был возвращен в систему Йеллоустона, а затем помещен на спутник СИИС, где медицинские светила изо всех сил старались выстроить научную теорию, объясняющую, что с ним произошло. В конце концов они, скорее от отчаяния, нежели исходя из установленных фактов, предположили, что раздробленное, реструктурированное пространство-время вблизи Завесы было не в состоянии обеспечить существование той информационной плотности, каковая имела место в мозгу Ласкаля, а потому «разобрало» этот мозг на квантовом уровне, причем молекулярные процессы, идущие в теле Ласкаля, при этом практически не пострадали. Представьте себе текст, переведенный с такими ошибками, что он утратил смысл, который затем претерпел обратный перевод на язык оригинала.

И все же Ласкаль оказался не последним человеком, который рискнул пойти на столь самоубийственный поступок. Вокруг него сложился своеобразный культ, и приверженцы этого культа верили: несмотря на внешние признаки безумия, на самом деле Завеса даровала Ласкалю нечто вроде нирваны. Примерно раза два в десятилетие делались попытки пройти границу одной из ныне известных Завес, как пытался Ласкаль. Результаты были печальны, никаких улучшений по сравнению со временем Паскаля не произошло. Счастливчики возвращались полусумасшедшими а неудачники либо вообще не возвращались, либо их корабли находили размолотыми, а их командиров размазанными по стенам в виде паштета из красной рыбы.

Культ Ласкаля продолжал процветать, а о нем самом почти забыли. Может, пускающая слюни и бормочущая бессмыслицу реальность стала слишком неподходящим объектом для подражания.

Но Силвест его не забыл. Больше того, в нем крепла навязчивая идея докопаться до окончательной истины, спрятанной где-то глубоко в этом человеке. Его семейные связи гарантировали ему встречи с Ласкалем в любое время, когда он того пожелает. Конечно, если он решит не обращать внимания на требования отца. Он стал навещать Ласкаля все чаще, соблюдая абсолютное спокойствие, пока тот занимался своими рисунками на асфальте дорожки. Силвест все еще надеялся увидеть в них ключ — ибо был убежден: рано или поздно этот ключ ему будет дарован.

И он получил… только нечто куда большее.

Теперь уже было трудно точно вспомнить, как долго ему пришлось ждать в тот день, когда он выиграл свой приз. Хоть он отдавал все силы ума тому, что делал Ласкаль, но усталость неуклонно давала о себе знать. Он был в положении человека, который часами вглядывается в длинную серию абстрактных картин. Как ни пытайся вернуть восприятию свежесть, оно все равно слабеет. Ласкаль уже приступил к шестому или седьмому изображению, причем работал все с тем же напряжением и вниманием к каждому своему штриху.

Затем, без всякого предупреждения, он повернул лицо к Силвесту и ясно произнес:

— Трюкачи предлагают ключ, доктор.

Силвест был слишком потрясен, чтобы прерывать его вопросом.

— Это было мне объяснено, — продолжал Ласкаль, — пока я пребывал в Пространстве Космического Откровения.

Силвест заставил себя как можно естественнее кивнуть. Какая-то часть его мозга сохраняла спокойствие и пыталась дать объяснения услышанному. Насколько он понимал, Ласкаль называл границу Завесы «Пространством», в котором ему было даровано «Откровение», слишком значительное для пересказа. И тем не менее его язык, видимо, развязался.

— Было время, когда Странники путешествовали меж звезд, — говорил Ласкаль, — почти так, как это делаем мы, хотя они принадлежали к очень древнему виду и сновали между звездами уже миллионы лет. Знаете, они были иными, совсем чуждыми нам, — он замолчал, чтобы заменить малиновый мелок на ярко-голубой. Он ни на минуту не переставал работать над своей мандалой[3]. Теперь Ласкаль зажал мелок пальцами ноги, а рукой стал рисовать что-то на другом, чистом краю дорожки. Изображенное им существо имело множество членов и щупальцев, носило броню, держалось вертикально и обладало весьма сомнительной симметрией тела. Оно мало походило на инопланетянина, путешествующего между звездами, а скорее напоминало чудовище, медленно ползущее по дну докембрийского океана. Чуждое и страшное.

— Это Странник? — спросил Силвест с дрожью отвращения в голосе. — Вы, значит, говорили с ними?

— Нет. Мне не удалось проникнуть сквозь Завесу, — ответил Ласкаль. — Но они со мной разговаривали. Возникали в моем мозгу. И многое поведали о своей истории и природе.

Силвест с трудом оторвал взгляд от кошмарного чудовища.

— А при чем тут Трюкачи?

— Трюкачи в нашей галактике живут уже давно, и их можно найти во многих мирах. Все, кто путешествует в этой части вселенной, рано или поздно столкнутся с ними, — Ласкаль постучал по своему рисунку. — Мы столкнулись, Странники — тоже, только гораздо раньше нас. Вы понимаете о чем я говорю, доктор?

— Да… — ему и в самом деле казалось, что это так и есть. — Но не вижу, какова цель.

Ласкаль улыбнулся.

— Кто бы ни посещал Трюкачей, они обязательно его запоминают. Запоминают, так сказать, абсолютно, до последней клеточки его тела. До последнего синаптического соединения. Вот что такое Трюкачи. Огромная биологическая архивная система.

Это была правда, уже известная Силвесту. Конечно, люди знали еще очень мало о способностях Трюкачей, их функциях или их происхождении. Но с самого начала знакомства с ними стало ясно, что Трюкачи могут «сохранять» личности людей в своей океанской матрице, так что каждый, кто поплавал в океане Трюкачей — и попутно был «разобран» и «собран» заново, — получал нечто вроде бессмертия. Эти записи могли реализовываться по нескольку раз, могли быть наложены на мозг другого человека. Процесс, в общем, был грязноватый, чисто биологический, спрятанные записи могли контаминировать, они вступали в контакт с другими записями, так что одна запись влияла на другую. Уже в ранние годы изучения Трюкачей стало ясно, что их океаны хранят колоссальные запасы информации, что мысли инопланетян могут проникать в умы пловцов, но при этом, как правило, остаются непонятыми своими новыми владельцами.

— Итак, Трюкачи «запомнили» Странников, — подвел черту Силвест. — Но нам-то это чем поможет?

— Гораздо больше, чем кажется вам. Нам Странники кажутся страшными чудовищами, но базовая архитектура их умов в определенной степени сходна с нашей. Надо лишь игнорировать телесные различия. И наоборот, надо помнить, что они тоже общественные существа, что у них есть язык, причем тоже голосовой, что они своими органами чувств, как и мы, воспринимают окружающую среду. До известной степени человека можно обучить тому, как мыслят Странники, но при этом он сохранит свою человеческую сущность, — Ласкаль бросил внимательный взгляд на Силвеста. — Трюкачи вполне могли бы поместить нейронные структуры Странников в человеческий мозг.

Эта мысль завораживала. Достигнуть контакта не путем переговоров с инопланетянами, а как бы на время стать самим этими чужаками? Если, конечно, Ласкаль именно это имел в виду.

— И чем же это нам поможет?

— Это остановит Завесы и предотвратит наше собственное уничтожение.

— Не понял?

— Вы должны понять. Завеса — своеобразная защитная структура. Главное из того, что лежит за ней, — это даже не Странники, а технологии, которые слишком могучи и опасны, чтобы оставить их в чужих руках. Многие миллионы лет Странники прочесывали Галактику, разыскивая опасные технологии, оставшиеся после уже исчезнувших культур. Вещи, о которых я не могу и помыслить, не то что рассказать вам. Вещи, которые когда-то, возможно, и служили Добру, но которые сейчас могут быть использованы в качестве невероятно разрушительного оружия. Технологии и техника, которые должны использоваться лишь продвинутыми расами: манипулирование пространством-временем, передвижение со сверхсветовой скоростью, да мало ли что еще, чего ваш мозг воспринять не в состоянии.

Но Силвест не мог поверить, что дело именно в этом.

— Тогда Завеса… это что? Ящик с сокровищами, ключи к которым держат лишь самые продвинутые расы?

— Нет, нечто гораздо большее! Странники защищают себя от вторжения. Граница Завесы — это почти что живое существо. Она реагирует на умственную структуру тех, кто подходит к ней. Если эта структура не совпадает со структурой Странников… Завеса наносит удар. Она локально изменяет пространство-время, вызывая своеобразные искривления, чем-то напоминающие приливно-отливные течения. Эти искривления эквивалентны сильнейшим прыжкам гравитации, доктор. Вас разрывает в клочки. Но если мозг правильный… Завеса вас пропустит, направит куда надо, защитит в «кармане» спокойного пространства-времени.

Силвест понимал, что последствия этого открытия могут быть потрясающими. Думай, как Странник, и ты проникнешь сквозь Завесу. Куда? В сверкающее содержимое сундука с сокровищами! И если ты достаточно умен, чтобы открыть этот сундук, то разве ты не вправе присвоить его содержимое? Согласно Ласкалю, Странники взяли на себя роль галактического Хранителя, когда прятали эти неимоверные тайны технологии. Но разве мы просили их об этом? И в его мозгу тут же родился вопрос:

— А зачем им понадобилось сообщать вам все это, если то, что прячется за Завесой, следует прятать и защищать любой ценой?

— Я не уверен, что это было сделано умышленно. Барьер вокруг Завесы, возможно, дал сбой и не отреагировал на мою чуждость. На какое-то время. Может быть, он испортился, может, мое… гм… состояние ума ввело его в заблуждение. Но как только я начал проникать через границу, между Завесой и мной начался обмен информационными потоками. Таким образом я и узнал то, о чем рассказывал. О том, что находится за Завесой, о том, как можно обмануть ее защитные устройства. Этот фокус машинам не раскусить, знаете ли… — последняя фраза, казалось, не относилась ни к чему сказанному выше, отсюда и возникшая пауза, после которой Ласкаль продолжал: — Но вскоре Завеса, видимо, поняла, что я чужой. Она отторгла меня и выбросила назад в космос.

— А почему она просто не убила вас?

— Может, она все же не была полностью уверена в правильности своего решения. Это ведь Пространство Откровения, и я все время ощущал чье-то сомнение. Вокруг меня шли какие-то важные споры. Стремительные, быстрее мысли. Вероятно, в конце концов возобладала осторожность.

Еще вопрос. Тот самый, который Силвест хотел задать с той минуты, как Ласкаль открыл рот, чтобы заговорить.

— А почему вы так долго медлили со своим рассказом?

— Я должен извиниться за мои былые сомнения. Но сперва мне надо было переварить те знания, которые Странники вложили в мой мозг. Знания, которые были мне даны в их терминологии, а не в нашей.

Он замолчал. Все его внимание, казалось, поглощало меловое пятно, которое нарушало математическую точность его мандалы. Ласкаль лизнул палец и стер пятно.

— Впрочем, это было легче всего. Затем мне пришлось вспоминать, как общаются между собой люди, — он поглядел на Силвеста настороженными глазами, на которые падала прядь нечесаных, как у неандертальца, волос. — Вы были ко мне добры, не то что другие. И терпеливы. Я решил, что эти сведения могут быть вам полезны.

Силвест внезапно остро ощутил, что открывшееся вдруг окошко нормальности может так же вдруг захлопнуться.

— А как мы уговорим Трюкачей произвести импринтинг разума Странников на наш мозг?

— Это просто, — он кивнул на свой меловой рисунок. — Запомните вот эту фигуру и держите ее в памяти, когда будете плавать в океане.

— И все?

— Должно хватить. Присутствие этой фигуры в вашем мозгу будет для Трюкачей в некотором роде переводом того, что вам нужно. Конечно, желательно еще сделать им подарок. Такие важные вещи у них задарма не делаются.

— Подарок?

Силвест не понимал, какой подарок он может сделать существу, больше всего похожему на плавающий островок из морской травы и зеленых водорослей.

— Придумайте что-нибудь. Во всяком случае, это должно быть нечто, насыщенное информацией. Иначе вы станете им неинтересны. А вы не должны их утомлять, — Силвест хотел бы задать еще множество вопросов, но внимание Ласкаля снова обратилось к рисунку. — Вот и все, что я хотел сказать, — произнес он.

И оказалось, что это действительно все.

Ласкаль больше ничего не сказал ни Силвесту, ни кому-либо еще. А через месяц его нашли мертвым. Он утонул в прудике с золотыми рыбками.


— Эй! — сказала Хоури. — Тут есть кто-нибудь?

Она проснулась, и это все, что ей было известно. Проснулась не от какого-нибудь послеобеденного сна, а от чего-то гораздо более глубокого, долгого и почему-то холодного. Так пробуждаются после глубокой заморозки — почти наверняка, ведь подобные вещи не забываются, а ей один раз уже довелось проснуться там — на орбите вокруг Йеллоустона. Психологические и неврологические признаки были практически теми же. А вот кокона, в котором она тогда проснулась, сейчас и следа нет. Она лежала на кушетке и была полностью одета. Вероятно, кто-то перенес ее сюда, пока она еще не пришла в сознание. Но кто? И вообще — где она находится? Такое впечатление, что кто-то швырнул ей в голову ручную гранату, и память разнесло в куски. И все же место, где она лежала, о чем-то мучительно ей напоминало.

Чей-то холл? Что бы это ни было, оно заставлено удивительно безобразными скульптурами. Она или прошла мимо них несколько часов назад, или то были рецессивные фрагменты из ее детской памяти — ужасы из сказок нянюшки. Их скорченные, иззубренные, обгорелые формы громоздились над Хоури, отбрасывая тени, весьма похожие на сказочных демонов. Интуитивно, словно в дреме, она подумала, что эти фигуры должны как-то дополнять друг друга, что они именно это и делали в прошлом, но сейчас — разбитые и искореженные — они уже не могут выполнить свое предназначение.

Кто-то весьма неуверенно прошлепал по полу.

Хоури с трудом повернула голову, чтобы увидеть, кто к ней идет. Шея почти не повиновалась ей — будто сделана из крепкого дерева. Опыт подсказывал, что и все остальное тело будет таким же окоченелым после долгого пребывания в холодном сне.

В нескольких шагах от еe ложа стоял мужчина. В лунном освещении комнаты черты его лица были почти не различимы, но что-то знакомое виделось ей в погруженном в сумрак тяжелом подбородке. Много, много лет назад она, должно быть, знала его.

— Это я, — сказал он каким-то влажным и флегматичным голосом. — Манукьян. Мадемуазель подумала, что вам после пробуждения будет приятно увидеть знакомое лицо.

Что-то это имя для нее значило. Только трудно сказать, что именно.

— Что случилось?

— Да ничего. Она сделала вам предложение, от которого вы не могли отказаться.

— И сколько я проспала?

— Двадцать два года, — ответил Манукьян и протянул ей руку. — Ну а теперь не пора ли нам пойти и поздороваться с Мадемуазель?


Силвест проснулся и увидел перед собой черную стену, проглотившую половину неба, — такую черную, что, казалось, она является отрицанием всего сущего, в том числе и себя самой. Он никогда раньше такого не видал и теперь понял, что обычная тьма, простирающаяся между звездами, совсем не такая, как эта, — она на самом деле светится, слабо люминесцирует. А в этой округлой запруде пустоты, которая именуется Завесой Ласкаля, не было ни звезд, ни каких-либо источников света, ни каких-то там фотонов, сорвавшихся с какой им заблагорассудится части электромагнитного спектра. Не было даже самого занюханного нейтрино, ни каких-либо других частиц — экзотических или совсем наоборот. И волн гравитации, и электростатических или магнитных полей тоже не было, как не было и шепота радиации Хокинга, который, согласно неким устарелым теориям о механизме Завесы, должен был просачиваться из ее Границы, отражая наличие температурной энтропии на поверхности.

Словом, ничего там не было. Единственная вещь, которую производила Завеса — во всяком случае, это было известно всем, — это полная невозможность прорваться через нее любой форме излучения. Да, и еще одно: она превращала в месиво любой объект, который имел наглость приблизиться к ее границе.

Силвеста разбудили от глубокого сна, и сейчас он пребывал в состоянии тошнотной дезориентации, которая всегда следовала за слишком быстрым пробуждением. Еще хорошо, что он был достаточно молод, чтобы справиться с этими последствиями. Его физиологический возраст равнялся тридцати трем годам, тогда как со дня его рождения прошло уже больше шестидесяти лет.

— Со мной… все в порядке? — ему очень хотелось порасспросить врачей, сейчас занимавшихся проверкой и восстановлением его жизненных функций, но внимание его было приковано к черной пустоте за окном Станции. Как будто смотришь на угольный вариант снежной бури.

— Да вроде так, — отозвался врач, который стоял рядом и наблюдал за показаниями счетчика нейронов, отмечая появление каждой цифры мягким похлопыванием своего стилоса по нижней губе. — А вот у Вальдес явное помутнение. Значит, Лефевр теперь займет первое место. Как думаете, сможете вы с ней работать?

— Поздновато для сомнений, пожалуй?

— Шутка, Дэн. Ну а как память? Наличие амнезии после долгого сна — единственное, чего я еще не проверил.

Вопрос, казалось, дурацкий, но как только Силвест стал проверять свои воспоминания, выяснилось, что память работает замедленно, подобно документу, проходящему длинный путь у нерадивых администраторов.

— А Спиндрифт помните? — настаивал врач с ноткой тревоги в голосе. — Это очень важно, чтобы вы вспомнили про Спиндрифт…

Он помнил его, да, но в данную минуту никак не мог привязать его к другим своим воспоминаниям. А вот что он помнил прекрасно, чего не могли унести никакие волны времени, так это Йеллоустон. Он покинул его через двенадцать лет после истории с Восьмьдесятью, через двенадцать лет после физической смерти Кэлвина, через двенадцать лет после разговора с Филиппом Ласкалем, наконец, через двенадцать лет после того, как Ласкаль утопился, надо думать, выполнив свое предназначение.

Экспедиция была маленькая и достаточно хорошо технически оснащенная. Команда суперсветовика состояла в значительной степени из Химерийцев и Ультранавтов, которые редко нанимались служить вместе с людьми других пород. Еще двадцать научников, преимущественно из СИИС, и четыре будущих контактера. Из последних на штурм Завесы пойдут только двое.

Цель экспедиции — Завеса Ласкаля, но сначала корабль должен был зайти на другую планету. Там Силвесту предстояло выполнить одно из указаний Ласкаля. Планета Трюкачей была жизненно важна для успеха экспедиции. Трюкачей следовало посетить в их собственном мире, а он находился в десяти световых годах от Завесы Ласкаля. Силвест не представлял себе, что их там ждет. Но совету Ласкаля он безоговорочно доверял. Не мог же этот человек нарушить свое долгое молчание просто ради желания пошутить!

Трюкачи вот уже больше столетия считались исключительно забавной новинкой. Они обитали в нескольких мирах, почти целиком занятых океанами. Сами Трюкачи представляли собой биохимическое сознание, охватывавшее практически весь океан. Оно состояло из триллионов симбиотических микроорганизмов, образовывавших нечто вроде «клумб» величиной с приличный остров. Все миры Трюкачей отличала тектоническая активность. Существовала гипотеза, что Трюкачи черпают энергию из гидротермальных скважин в океаническом дне и что тепловая энергия трансформируется в биоэлектрическую и передается в верхние слои океана по щупальцам органических сверхпроводников, свисающим вниз на многие километры холодной океанической темноты. Цель Трюкачей, если допустить, что таковая у них существовала, оставалась почти неизвестной. Ясно было, что они обладают способностью изменять биосферу миров, куда были занесены, действуя как единая, разумная масса фитопланктона, но никто не знал, является ли эта функция вторичной по отношению в другой, высшей. Было еще известно, хотя и слабо изучено, что Трюкачи обладают способностью хранить и передавать информацию, в этом случае выступая как единая всепланетная нейронная сеть. Информация хранится на многих Уровнях, начиная от огромных переплетений щупальцев, болтающихся на поверхности, и кончая свободно плавающими в толще воды микроскопическими спиралями ДНК. Невозможно было определить, где кончается океан и где начинаются Трюкачи. Точно так же никто не знал, содержит ли планета несколько Трюкачей, или есть только одна индивидуальность, расчлененная территориально, ибо между «островами» были перекинуты биологические мостики. Ясно было, что Трюкачи — живые хранители информации. Что-то вроде гигантских, насыщенных информацией губок. Все, что попадало в океан, тут же анализировалось миллиардами микроскопических щупальцев, частично растворялось ими, определялось в химическом и физическом смысле, а затем вся эта информация передавалась для хранения в биохимические банки информации всего океана. Как указывал Ласкаль, эта информация могла не только кодироваться и раскодироваться, но Трюкачи могли также накладывать ее на другие сознания. Предположительно такие перепечатки могли содержать информацию из менталитета других видов разумных существ, например Странников.

В течение многих десятилетий Трюкачей изучали исследовательские группы. Люди, купавшиеся в их океанах, входили в контакт с заражавшим их фитопланктоном, тем самым входя в контакт с Трюкачами, микроскопические щупальца которых проникали в кору головного мозга людей и устанавливали квазисинаптические связи между океаном и пловцами. Как говорили испытавшие это пловцы, такая связь была похожа на контакт с разумной водорослью. Сознание расширялось, оно охватывало весь океан, память уходила в древнейшие времена и почему-то зеленела. Границы восприятия делались гибче и шире, начинало казаться, что весь океан как бы анализирует тебя, что он самодостаточен. Человеческое сознание превращалось в зеркало сознания океана.

Почему-то некоторые пловцы вдруг обнаруживали у себя поразительную склонность к математике — впечатление было такое, что океан заметно усиливал их творческие способности. Некоторые уверяли, что эти способности даже на какое-то время сохраняются после выхода пловца из воды и возвращения на сушу или на орбиту. Им казалось, что в их головах произошли долгосрочные физические перемены.

В результате и возникли представления о способности Трюкачей трансформировать умственную деятельность людей. Длительные тренировки показали, что некоторые пловцы способны как бы выбирать разные формы такого преобразования. Врачи-невропатологи, работавшие на планетах Трюкачей, попытались зарегистрировать перемены, внесенные в мозг человека мозгом инопланетного происхождения. Успех был частичный. Преобразования были очень тонкие, их можно было сравнить скорее с перенастройкой струн скрипки, нежели с ломкой старого инструмента и созданием нового из обломков. Да и сами изменения держались недолго — дни, в лучшем случае недели, но никогда больше года — а потом полностью исчезали.

Вот в таком состоянии были научные основы, когда экспедиция Силвеста достигла мира Трюкачей, который назывался Спиндрифт. Вот он и вспомнил его — океаны! Приливы и отливы! Вулканические цепи и постоянная, все заглушающая вонь морских водорослей. Все четыре будущих контактера заучили наизусть меловой рисунок Паскаля. Что называется, назубок — могли бы изобразить его с закрытыми глазами. После нескольких месяцев тренировок они вошли в океан, крепко держа этот рисунок в памяти.

Трюкачи проникли в них, частично «разобрали» их мозг, а затем реконструировали его по собственным чертежам.

Когда четверо вышли из воды, то они были уверены, что Ласкаль — псих и лгун.

Никаких особенностей инопланетного происхождения они в себе не замечали. Никаких космических тайн не открыли. Когда их опросили, никто из них не признался, что ощущает себя каким-то «не таким». Никто не сообщил, что стал глубже понимать природу или внешность Странников. Зато неврологические тесты оказались более тонким орудием, нежели человеческая интуиция. Они зарегистрировали существенные изменения в менталитете — в масштабах, поддававшихся количественной оценке. Шло время, а контактеры демонстрировали все новые особенности состояния ума, некоторые из которых вообще-то свойственны людям, а вот другие совершенно им чужды. Что-то накапливалось в контактерах, хотя вряд ли кто-нибудь мог бы сказать, что эти изменения свойственны Странникам.

Как бы там ни было, а действовать надо было быстро.

Как только основные тесты были завершены, всех четырех положили в глубокую заморозку. Холод должен был как бы законсервировать наметившиеся изменения, вызванные Трюкачами, хотя они, безусловно, должны были начать блекнуть, как только контактеры проснутся, даже при условии лечения психотропными средствами.

Их держали во сне все время перелета к Завесе Ласкаля и еще несколько недель, пока исследовательский спутник совершал сложные маневры, намереваясь подойти к Завесе на три астрономических единицы — номинально безопасное расстояние. Разбудили контактеров перед самой отправкой к Завесе.

— Я помню, — сказал Силвест, — я помню Спиндрифт! — а затем наступила бесконечно растянувшаяся минута, когда медик, продолжая постукивать стилосом по нижней губе, внимательно разглядывал показания медицинских приборов. Наконец, он кивнул головой, что означало — Силвест испытания прошел!


— Знакомые места, а как здорово изменились! — сказал Манукьян.

Он был прав — Хоури видела это и сама. С большой высоты смотрела она вниз и никак не могла узнать Чазм-Сити. Не было больше Москитной Сетки. Город теперь был открыт стихиям, а его ничем не прикрытые башни смело поднимались в атмосферу Йеллоустона, забыв о том, как еще недавно они прятались под грязными драпировками куполов. Теперь Шато де Карбо — замок Мадемуазель — уже не входил в число самых высоких городских зданий. Поставленные на высокие колонны, чем-то неуловимо похожие на космические корабли, готовые к взлету, новые гигантские строения могучими клинками врезались в раскаленное ржавое небо. Одно из них — почему-то заставлявшее вспомнить акулий плавник, а может, острые лопатки сфинкса — смотрело на мир сотнями узких окон, и было украшено огромным математическим символом — эмблемой Конджойнеров. Как паруса белоснежных яхт реяли они над остатками трущоб, и их острые края резали на огромные ломти свежий ветер из-за гор. Только кое-где еще торчали обломанные зубы старой архитектуры — а на их верхних этажах доживали остатки Кроны. Старый город-лес падал под ударами лезвий отважных новостроек.

— Они чего-то выращивают в Провале, — продолжал Манукьян. — Аж в самой глуби. Почему-то кличут это «Лилией», — в голосе звучало застарелое отвращение. — Те, кто видел, говорят: похоже на колоссальный кусок шевелящихся вонючих потрохов. Вроде как бы божьих кишок. Их лепят прямо на стены Провала. Та пакость, которую отрыгивает Провал, — она, стало быть, ядовита, но когда она пройдет через лилиево нутро, так ею вроде бы и дышать можно.

— И все это за двадцать два года!

— Да! — ответ пришел откуда-то сзади. По блестящей черной броне ставней прошло быстрое движение. Хоури удалось повернуться вовремя, и она увидела паланкин, который только что остановился. Его вид напомнил ей и о Мадемуазель, и о многом другом. Ей показалось, что между их последней встречей и нынешним появлением паланкина прошло не больше минуты.

— Благодарю вас, за то, что вы ее привели, Карлос.

— Теперь все?

— Думаю, да, — ее голос рождал слабое эхо. — Времени у нас мало, знаете ли. Даже спустя столько даром прошедших лет. Я нашла корабль, на который нужен кто-то вроде Хоури, но он пробудет тут всего несколько дней, а потом уйдет из Системы. А ее надо еще натаскать, заставить выучить роль и свести с командой, пока возможность не упущена.

— А если я скажу — нет? — спросила Хоури.

— Но вы же не скажете, правда? Во всяком случае теперь, когда вы знаете, что я могу вам сделать? Вы же помните?

— Да уж, этого так просто не забудешь.

Она очень четко помнила, что именно ей показала Мадемуазель. В другом «коконе» для глубокого сна кто-то лежал. И этим «кем-то» был ее муж. Фазиль. Вопреки тому, что ей сказали когда-то, ее с ним никогда не разлучали. Их обоих доставили сюда с Края Неба. И чиновничья ошибка была совсем не та, о которой сказали Хоури. Ее просто обманули. Доказательства деятельности Мадемуазель были очевидны с самого начала. Недаром же Хоури так моментально получила место наемного убийцы в Игре Теней! Эта роль, как она теперь поняла, была нужна только для одного — для доказательства того, что она выполнит совсем другую задачу. Ну а заручиться ее согласием взяться за эту задачу было проще простого. Фазиль был в руках Мадемуазель. Если Хоури откажется сделать то, чего от нее требуют, мужа она больше не увидит.

— Я же знала, что у вас есть здравый смысл, — сказала Мадемуазель. — И вообще то, чего я от вас жду, не так уж тяжело, Хоури.

— А что там с тем кораблем, который вы нашли?

— Это торгаши, — сказал Манукьян очень спокойно. — Я сам когда-то был таким. Именно в этом качестве мне удалось спасти…

— Хватит, Карлос…

— Извините, — он оглянулся на паланкин. — Я хотел только сказать одно: тут не угадаешь, насколько крутыми ребятами они могут оказаться.


То ли по случайности, то ли по причудам игры подсознания, но инженеры, строившие по заданию СИИС корабль для исследования Завесы, выбрали форму символа бесконечности. Он состоял из двух модулей, сходных по рисунку с мочкой уха, соединенных между собой «воротником». Модули были набиты аппаратурой жизнеобеспечения, сенсорикой и средствами коммуникации, а в «воротнике» находились двигатели и разнообразная исследовательская аппаратура. Каждый из исследователей должен был находиться в своем модуле, а в случае нештатной ситуации — например, ослабления импринтированных черт личности одного из экспериментаторов, — его модуль может быть отделен.

Включив реактивную тягу, корабль контактеров стал падать на Завесу, тогда как сама исследовательская станция отошла на безопасное расстояние — туда, где ее ждал суперсветовик. Повествование Паскаль заканчивалось тем, что контактный корабль стал быстро удаляться, уменьшаясь в размерах, пока не превратился лишь в лилово-синее пятно ракетного выхлопа с пульсирующими красным и зеленым бортовыми огнями. Вскоре они тоже исчезли. Все залила темнота, подобная расплывшейся кляксе черной блестящей туши.

Никто достоверно не знает, что произошло потом. В ходе дальнейших событий большая часть информации, собранной в полете Силвестом и Лефевр, была безвозвратно утеряна, включая и ту, которую они передавали на исследовательский спутник и суперсветовик. Не только на показания измерительных приборов, но даже на изложение последовательности событий положиться было нельзя. Все, что известно, известно со слов Силвеста. Но ведь и он, по собственному признанию, бывал близок к потере сознания и даже терял его на неизвестное время вблизи от Завесы. Так что его воспоминания трудно считать абсолютно точным источником.

Полученная информация сводилась к следующему

Силвест и Лефевр подошли к Завесе ближе, чем кто бы то ни было из людей, включая и Ласкаля. Если то, что поведал Ласкаль, — правда, то трансформация их мозга обманула защиту Завесы. Эта защита направила их в относительно спокойный канал пространства-времени, тогда как вся остальная граница вокруг Завесы буквально кипела от невероятно сильных гравитационных перепадов. Никто даже теперь не может объяснить, как это случилось, каким образом механизмы глубокой защиты Завесы могли искривить пространство-время с такой безумной геометрической точностью, если его свертывание в миллионы раз более простое, потребовало бы затрат энергии больше, нежели ее заключено в массе покоя всей нашей галактики. Никто не понимает и того, как могло сознание проникнуть в пространство-время вблизи Завесы, да еще так, чтобы последняя могла распознать типы разумов, оценить их приемлемость для проникновения еще глубже, и при этом переработать и переформировать мысли и воспоминания этих разумов. Можно лишь постулировать наличие таинственной связи между процессами мышления и глубинными процессами в пространстве-времени. Возможно, одно влияет на другое. Силвест откопал где-то ссылку на антикварную теорию, умершую сотни лет назад, которая считала, что может существовать связь между квантовыми процессами в сознании и квантовыми же гравитационными механизмами, деформирующими пространство-время с помощью чего-то вроде искривления тензора Вейля. Впрочем, и теперь о сознании известно немногим больше. Безумных теорий вполне хватает. Хотя, может быть, вблизи от Завесы даже слабенькая связь такого рода между сознанием и пространством-временем может многократно усиливаться. В общем, Силвест и Лефевр мыслью пробивали себе дорогу через шторм, их переделанные Трюкачами умы успокаивали взбесившиеся силы гравитации, бушевавшие в нескольких метрах от тонких стенок корабля. Можно сказать, что они действовали как заклинатели змей, которые пробираются по дну глубокой шахты, полной шипящих кобр, и своей музыкой прокладывают среди них узкий коридор безопасности. Да, заклинатели в безопасности, но лишь до тех пор, пока музыка не теряет гармонии. Если это произойдет, змеи очнутся от своей навеянной гипнозом сонливости. Никто никогда не узнает, как близко подошли Силвест и Лефевр к Завесе, когда музыка начала сбиваться, а кобры гравитации опасно зашевелились.

Силвест утверждал, что саму границу они не перешли, и ссылался на визуальные наблюдения — больше половины видимого неба оставалось звездным. А та ничтожная часть информации, которая была спасена с исследовательского спутника, свидетельствует, что контактный корабль с двумя наблюдателями оказался внутри фрактальной пены, прилегающей к Завесе, то есть в пределах размазанной границы последней. Иначе говоря, в пределах того, что Ласкаль назвал Пространством Космического Откровения.

Лефевр почувствовала, когда это все началось. Испуганная, но с ледяным спокойствием, она поставила Силвеста в известность об изменении состояния ее трансформированного мозга. Этот мозг с нанесенными на него представлениями Странников стал очищаться, тонкая вуаль чужеродных мыслей и представлений, наложенная Трюкачами, начала сходить с него, оставляя чистую человеческую основу. Это было то, чего они боялись с самого начала, и молились, чтобы этого не произошло.

Они тут же известили о случившемся научную станцию, и там немедленно провели несколько тестов. Увы, положение оказалось критическим. Трансформация сходила на нет. Через несколько минут компонент Странников уйдет из мозга Лефевр, и она уже не сможет защищаться от кобр, мимо которых шла. Она забыла свою музыку.

И хотя надежда еще не оставила их, они стали готовиться к возможной катастрофе. Лефевр отстыковала свой модуль и включила двигатели, которые должны были отогнать его от модуля Силвеста. Ее трансформированное сознание стало нормальным. С помощью аудиовизуальной связи она известила Силвеста о том, что она ощущает, как нарастает сила гравитации, как сжимает и скручивает эта сила ее тело, как непредставимо…

Двигатели должны были унести ее модуль от обезумевшего пространства-времени вблизи Завесы, но Завеса слишком огромна, а модуль ничтожно мал. За несколько мгновений его тонкий корпус был искорежен, хотя Лефевр все еще продолжала существовать и даже могла пользоваться одним крошечным спокойным участком своего мозга. Только когда модуль лопнул, Силвест потерял с ней контакт. Воздух с ревом вырвался в пространство, но декомпрессия наступила не так быстро, чтобы заглушить нечеловеческий вопль Лефевр.

Она погибла, и Силвест это знал. Его трансформированный мозг все еще не давал змеям восстать на своего укротителя. Мужественно, в полном одиночестве, в таком полном, какого не знал ни один человек в Истории, Силвест продолжал идти на штурм Завесы.

Через какое-то время он очнулся в мертвой тишине своего модуля. Еще не придя окончательно в себя, он попытался связаться с научной станцией, которая была обязана ждать его возвращения. Ответа он не получил. И станция, и суперсветовик были безжизненны и практически разрушены. Могучий гравитационный спазм, стороной обойдя Силвеста, разорвал их на части, распорол, как немного раньше распорол модуль Лефевр. И команда корабля, включая всех Ультра, и научники станции — все они погибли. Остался один Силвест.

Зачем? Только для того, чтобы погибнуть медленно и тоскливо?

Силвест подвел свой модуль к тому, что осталось от станции и суперсветовика. Теперь его мысли были полностью свободны от Странников. Думать надо было о спасении.

Работая в одиночку, прозябая внутри изгрызенных обломков, Силвест целиком отдался изучению того, как заставить ремонтные системы суперсветовика приняться за работу. Гравитационный спазм Завесы превратил в пар и пыль тысячи тонн массы корабля, но теперь ему предстояло нести в себе лишь одного человека. Когда процесс ремонта все же начался, к Силвесту вернулась способность спать, хотя он и не мог поверить, что сумеет остаться в живых. В этих снах Силвест постепенно стал осознавать невероятную истину. Между тем моментом, когда умерла Карина Лефевр, и тем, когда он вновь обрел сознание, произошло что-то важное.

Что-то дотянулось до его мозга, что-то говорило с ним. Однако переданное ему послание было столь чужеродно, что Силвест не мог выразить его в человеческих понятиях.

Он вступил в Пространство Космического Откровения.

Глава пятая

«Новая Бразилия», Йеллоустон, Эпсилон Эридана, год 2546-й
— Я в баре, — сказала Вольева в свой браслет, остановившись у дверей «Трюкача и Странника». Она уже начала жалеть, что назначила его местом встречи. Ведь она презирала это заведение почти столь же сильно, как презирала его завсегдатаев, но когда она договаривалась о встрече с новым кандидатом, то как-то растерялась, и ей в голову не пришло ничего другого.

— А что, волонтер уже там? — голос Саджаки.

— Нет. Разве что у нее бессонница. Если она придет вовремя и все у нас получится хорошо, то мы уйдем отсюда через час.

— Буду готов.

Расправив плечи, Вольева вошла в бар, мгновенно составив ментальные карты всех присутствующих. Воздух все еще был насыщен приторным запахом розовых духов. Девчонка, игравшая на тиконаксе, воспроизводила те же самые нервные движения. Тревожные, какие-то текучие звуки, зарождавшиеся в коре ее головного мозга, озвучивались инструментом, а затем модулировались легким прикосновением кончиков пальцев к разноцветным клавишам. Казалось, ее музыка с трудом взбирается по ступенькам высокой лестницы, а потом со звоном рушится вниз, разбиваясь на мелкие осколки терзающих нервы атональных пассажей. Иногда же звуки походили на то, как если бы львиный прайд царапал когтями передних лап ржавые металлические листы. Вольева слыхала, что для того, чтобы оценить подобную музыку, необходимо обладать специальным набором вживленных в мозг датчиков.

Она отыскала пустой стул у стойки бара и заказала порцию водки. В кармане у нее лежал шприц. Один его укол гарантировал возвращение состояния полной трезвости в тот момент, когда это могло потребоваться. Вольева уже приготовилась к тому, что этот вечер будет тянуться долго и что ей предстоит бесконечное ожидание волонтера, с которым назначена встреча. Обычно это вызывало у нее раздражение, но — к ее удивлению — сейчас она его не ощущала, оставаясь спокойной и внимательной, несмотря на своеобразное окружение. Возможно, потому, что атмосфера в баре была явно перенасыщена психотропными веществами, Вольева чувствовала себя лучше, нежели за все последние месяцы, хотя ей, как и всей команде, пришлось немало вкалывать, готовясь к перелету на Ресургем. Все же приятно иногда оказаться снова среди людей, даже таких, как завсегдатаи этого бара. Шло время, а она с интересом всматривалась в их оживленные лица, слушая разговоры, смысл которых до нее не доходил, лишь догадываясь о характере тех побасенок, какими обменивались эти профессиональные путешественники.

Какая-то девка затягивалась хукой, а потом выдыхала длинные струи дыма, похожие на выброс из дюз реактивного самолета. Она явно ждала, когда ее партнер доберется до самого пикантного места своей не слишком приличной истории, чтобы расхохотаться на весь бар. Лысый мужик с татуированным на лысине драконом во всю глотку похвалялся тем, как прошел через атмосферу газового гиганта с протухшим автопилотом, и как его измененный Трюкачами разум щелкал как орешки сложнейшие уравнения, связанные с движением атмосферных потоков. Еще одна компания Ультра, похожих на призраков в бледно-сиреневом освещении своего алькова, играла в какую-то азартную карточную игру. Один из мужчин должен был оплатить свой проигрыш прядью своей традиционной косички. Приятели крепко держали его, а победитель резал косичку карманным ножом.

Интересно, а как выглядит Хоури?

Вольева вытащила из кармана карточку и, перед тем как еще раз взглянуть на эту фотографию, незаметно ощупала ее пальцами. «Ана Хоури» — было там написано, плюс несколько строчек, касающихся скудных биографических данных. В этой женщине не было ничего, что могло бы выделить ее из рядов посетителей нормального бара. Но и в этом — ненормальном — эффект был бы сходен. Впрочем, судя по фотографии, тут она все же выглядела бы несколько более чужой, чем сама Вольева, — так, во всяком случае, подумала Илиа.

Вообще-то у Вольевой не было причин быть недовольной. Хоури казалась весьма подходящим кандидатом на их вакантное место. Вольевой удалось проникнуть в немногочисленные банки информации, сохранившиеся в Йеллоустоне после Эпидемии. В результате она получила сравнительно короткий список людей, которые ей могли бы подойти. Хоури числилась среди них как бывший солдат с Края Неба. Правда, отсутствовала всякая возможность проверить те данные, которые она выложит о себе. Поэтому Вольева оставила ее и перенесла внимание на других кандидатов. Но никто из них по разным причинам не годился, и она продолжала искать новых, все больше раздражаясь, когда оказывалось, что очередной претендент на вступление в команду тоже не подходит. Саджаки уже несколько раз предлагал ей просто похитить кого-нибудь, как будто наем матросов по фальшивым документам был чем-то лучше похищений. Но ведь похищение — тоже не сахар: никакой гарантии, что похищенный окажется тем, с кем она сможет хорошо работать.

И вдруг на них как гром с ясного неба свалилась сама Хоури. Она слышала, что команда Вольевой подыскивает кого-то на свой корабль. Она готова покинуть Йеллоустон. Она не упомянула о своем военном опыте, но Вольева о нем знала. Бесспорно, Хоури просто излишне осторожна. Странно только, что она не обращалась к ним до того, как Саджаки, в соответствии с правилами, объявил об изменении маршрута.

— Капитан Вольева? Это вы, я не ошиблась?

Хоури была невысокой, гибкой и скромно одетой женщиной. Похоже, она не придерживалась обычаев какой-нибудь определенной группы Ультра. Ее черные волосы были всего лишь на дюйм длиннее стрижки самой Вольевой и не могли скрыть отсутствие на черепе следов грубо сделанных вживлений или подсоединений. Конечно, полной гарантии, что ее черепная коробка свободна от вечно жужжащих машинок, нет, но то, чего особенно боится Вольева, там наверняка отсутствует. Лицо отражает нейтральное сочетание нескольких, наиболее распространенных на Краю Неба — в родном мире Хоури — генетических типов. Черты гармоничные, но ничего поражающего воображение нет. Рот небольшой, прямой, не слишком выразительный, но эта простота уравновешивается глазами — такими черными, что кажутся почти бесцветными, и в то же время сверкающими обезоруживающей прозорливостью. Вольевой даже на минуту показалось, что Хоури насквозь видит ту паутину лжи, которую она сплела.

— Да, — сказала Вольева. — А вы, должно быть, Ана Хоури, — она говорила очень тихо, так чтобы Хоури ее слышала хорошо, но никто из других потенциальных искателей работы не уловил бы ни слова. — Я так поняла, что вы уже обращались к нашему торговому представителю с запросом насчет возможности поступить на наш корабль.

— Я только что прибыла на «карусель». Решила сначала поговорить с вами, а уж потом начать ходить по объявлениям.

Вольева понюхала свою водку.

— Странная линия поведения. Надеюсь, вы на мои слова не обидитесь?

— Почему? Иногда команды получают столько предложений, что в личные переговоры практически не вступают, — Ана отпила глоток воды. — А я предпочитаю иметь дело с людьми. Мне хочется попасть в нестандартную команду.

— О, — воскликнула Вольева, — поверьте мне на слово — команда у нас весьма нестандартная.

— Но ведь вы торговцы?

Вольева с энтузиазмом закивала.

— И мы почти закончили свои торговые операции в системе Йеллоустона. Должна признаться, не слишком удачные. Экономика в упадке. Вернемся сюда лет этак через сто — двести, поглядеть, не пойдут ли дела получше. А по мне, так век бы не видать этих мест.

— Так что, если я захочу к вам записаться, мне следует поторопиться с решением?

— Конечно, но сначала вопрос о найме должны решить мы.

Хоури внимательно поглядела ей в глаза.

— Есть и другие кандидатуры?

— Я не имею права обсуждать с вами такие вопросы.

— Наверняка должны быть. Я хочу сказать… Край Неба… Должна быть уйма людей, которые захотят туда попасть, даже если им придется отрабатывать свой проезд.

Край Неба? Вольева постаралась не выдать себя ни одним движением мышц, пораженная своей удачей. Значит, единственная причина, по которой Хоури пришла к ней, это то, что она думает, будто корабль идет к Краю Неба, а вовсе не к Ресургему! Каким-то образом она не знает о сделанном Саджаки объявлении насчет изменения курса.

— Есть места и похуже.

— Что ж, я не отказалась бы занять местечко где-нибудь в начале вашей очереди, — плексигласовое облачко зависло над ними, нагруженное выпивкой и наркотиками. — Какое место вы предлагаете?

— Было бы проще, если бы я все рассказала вам на борту. У вас, случайно, сумка с зубной щеткой не с собой?

— Разумеется, с собой. Я ведь очень рассчитываю на это местечко.

Вольева улыбнулась.

— Приятно слышать.

Кювье, Ресургем, год 2563-й
Кэлвин Силвест восседал в своем роскошном сеньоральном кресле у стены тюремной камеры.

— У меня есть для тебя кое-что интересненькое, — произнес он, поглаживая бороду. — Хотя и не уверен, что тебе это придется по душе.

— Тогда поторопись. Скоро придет Паскаль.

Постоянное насмешливое выражение взгляда Кэлвина стало еще более очевидным.

— А я как раз ее и имею в виду. Она ведь тебе нравится, а?

— Не твое дело, нравится она мне или нет, — Силвест вздохнул — он так и знал, что будут неприятности. Биография уже близилась к завершению, и он был активным участником ее подготовки. При всей технической правильности изложения событий и обилии тонких суждений, дающих возможность толковать их по-разному, биография получалась именно тем, чем хотел ее видеть Жирардо, — весьма хитроумным и тонким пропагандистским оружием. Пропущенный через биографический фильтр, любой аспект его деятельности был губителен для моральной характеристики Силвеста. Неизбежно складывалось своеобразное впечатление о его личности: эгоманьяк и узкомыслящий тиран. Могучий интеллект, но совершенно бессердечный человек, особенно в использовании окружающих его людей. Да, Паскаль не откажешь ни в уме, ни в искусстве. Если бы Силвест не знал всех фактов своей жизни, он бы без всякой критики принял такой биографический крен. На тексте рукописи лежала печать истины.

Тяжело с этим согласиться, но еще хуже оказалось то, что этот убийственный портрет нарисовался благодаря показаниям людей, которые хорошо знали его. И главным среди них — признать это особенно больно — был Кэлвин. Силвест очень неохотно разрешил Паскаль общаться с записью личности отца на бета-уровне. Сделал он это под давлением, но и цену, как он тогда думал, затребовал высокую.

— Я хочу, чтобы обелиск был найден и раскопан, — сказал Силвест. — Жирардо обещал мне допуск к полевым материалам, если я помогу ему уничтожить свою собственную репутацию. Я честно выполнил свою часть обязательств. Как насчет обязательств правительства?

— Это будет трудно… — начала было Паскаль.

— Не будет. И вряд ли обременит фонды вашей партии.

— Я поговорю с Жирардо, — сказала она без особой уверенности, — но с условием, что вы позволите мне общаться с Кэлвином каждый раз, когда мне это понадобится.

Это было самой отвратительной из его уступок. Но цена — если он получит свой обелиск, а не ту ничтожно малую его часть, которая была откопана перед началом переворота, — тоже недурна.

Его удивило, что Нильс Жирардо сдержал слово. Четыре месяца потребовалось на то, чтобы найти место раскопок и добыть обелиск. Без потерь не обошлось, но к этому Силвест был готов. Хорошо, что обелиск удалось откопать, так сказать, одним куском. Теперь при желании его голографическое изображение можно было тут же вызвать в камеру Силвеста, причем любую деталь обелиска для лучшего обозрения легко было увеличить до требуемого размера. Текст, выбитый в камне, не отличался ясностью, и расшифровать его представлялось практически невозможным. Сложная схема солнечной системы до сих пор еще дразнила Силвеста своей раздражающей точностью. Чуть ниже ее находилось еще одно изображение — раньше оно было скрыто грунтом. Оно было похоже на ту же схему, но в гораздо более мелком масштабе, так что вся Система превратилась как бы в гало вокруг чего-то вроде кометы. Дельта Павлина представляла собой двойную звезду — две звезды, разделенные десятью световыми часами. Амарантяне, видимо, знали об этом: на второй схеме была тщательно изображена орбита и этой второй звезды. Силвест было задумался на мгновение, почему он никогда не видел этой второй звезды по ночам? Она хоть и тусклая, но все равно должна быть ярче прочих звезд, видных с Ресургема. И тут же вспомнил, что эта вторая звезда не светит. Это нейтронная звезда — выгоревший труп, который когда-нибудь снова вспыхнет жарким голубым пламенем. А пока она такая темная, что о ней не знали вплоть до первых космических полетов. Но на схеме орбита этой невидимой звезды уже была, и ее сопровождал рой непонятных иероглифов!

Силвест не имел понятия, что они означают.

Еще хуже было то, что вниз по обелиску сползали все новые и новые схемы. Вполне вероятно, что они изображали какие-то другие солнечные системы, хотя доказать это вряд ли кто-нибудь смог бы. Как могли амарантяне добыть это данные — о других планетах Дельты Павлина, о нейтронной звезде, о других системах, если у них не было межзвездных кораблей, сходных с теми, которыми сейчас обладали люди?

Вполне возможно, что самым важным был вопрос о возрасте обелиска. Анализ пластов, под которыми он был погребен, давал примерно 990 тысяч лет. Тогда захоронение можно было датировать что-нибудь лет на тысячу раньше События. Но для такого обоснования своих догадок Силвесту нужны гораздо более точные расчеты. Во время последнего визита Паскаль он просил сделать анализ включенных электронов самого обелиска. Можно надеяться, что она принесет результаты уже сегодня.

— Она была мне полезна, — сказал он Кэлвину, который ответил на это насмешливым взглядом. — Я и не думал, что ты поймешь.

— Нет, наверное. Но зато я могу рассказать тебе то, что узнал.

Оттягивать не имело смысла.

— Ну и?..

— Ее фамилия вовсе не Дюбуа, — Кэлвин ухмыльнулся, наслаждаясь разговором. — Ее фамилия Жирардо. Она его дочь. А тебя, милый мальчик, они недурственно поимели.


Вольева и Хоури вышли из «Трюкача и Странника» в ту пропахшую потом темноту, которую здесь пытались выдать за ночь. Безработные обезьянки-капуцины повисли на ветках деревьев, обрамляющих торговую площадь, готовые в любой момент пошарить в карманах прохожих. Барабаны Бурунди глухо ухали где-то за круто искривленным горизонтом. Неоновые молнии свивались в змеиные клубки в пышных искусственных облаках, свисавших с рельсов, проложенных по «небу». Хоури говорили, что иногда из них даже идет дождик, но ей до сих пор еще не удалось попасть на это метеорологическое пиршество.

— Наш шаттл поджидает у «ступицы», — сказала Вольева. — Нам надо только сесть в радиальный лифт и пройти таможенный досмотр для убывающих.

Вагончик радиального лифта противно лязгал, не отапливался, вонял мочой и был пуст, если не считать комузо в плетеном шлеме, который брезгливо уселся на самом краешке скамейки, держа свою шакухачи между колен. Именно его присутствие, решила Хоури, остановило других пассажиров. Они решили ждать следующего вагончика, которые ходили между «ободом» и «ступицей» так часто, как бегут четки, когда лопнет соединяющий их шнурок.

Мадемуазель стояла рядом с комузо, сложив руки за спиной, вечернее платье цвета электрик свисает до полу, черные волосы собраны в скромный пучок.

— Расслабься, — сказала она. — Вольева заметит, что ты что-то от нее прячешь.

— Убирайся!

Вольева поглядела на Хоури.

— Вы что-то сказали?

— Сказала, что тут холодно.

Как ей показалось, Вольевой потребовалось слишком много времени, чтобы проглотить эту ложь.

— Не надо говорить вслух, — отозвалась Мадемуазель. — И шептать не надо. Просто представь себе то, что хочешь передать мне. Имплантат ловит отзвуки импульсов, рождаемые в голосовой сфере. Попробуй-ка.

— Пошла вон, — сказала, вернее, подумала Хоури. — Убирайся ко всем чертям из моей головы! В нашем контракте этого нет!

— Моя дорогая, — возмутилась Мадемуазель, — никакого контракта у нас не было. А было у нас… как сказать?.. Джентльменское соглашение? — она взглянула в лицо Хоури, как бы ожидая ее реакцию. Та глянула с откровенной ненавистью. — О, хорошо, хорошо, — сказала Мадемуазель, — но обещаю, что скоро появлюсь снова.

И исчезла.

— Еле дождалась, — сказала шепотом Хоури.

— Извините? — спросила Вольева.

— Я сказала, что жду не дождусь, чтобы выйти из этого треклятого вагона!

Вскоре они добрались до «ступицы», прошли таможенный досмотр и сели в шаттл — корабль, непригодный для полетов в атмосфере. Он состоял из сферы с четырьмя ракетными выступами, направленными под разными углами, и имел название «Грусть расставания» — Ультра любят давать своим кораблям ироничные названия. Внутри шаттл чем-то напоминал рифленый желудок кита. Вольева провела Хоури через несколько переборок и узких щелей, где пришлось двигаться почти ползком, пока они не оказались на мостике. Здесь стояли похожие на ведра сиденья, а также консоль, экраны которой показывали уйму всяких данных, относящихся к полету. Вольева повертела один из верньеров, и из консоли вылез приборчик, похожий на поднос, снабженный старинной клавиатурой. Пальцы Вольевой забегали по клавишам, вызывая изменения в колонках цифр на экранах.

Хоури с некоторым удивлением обнаружила, что у этой женщины нет вживленных датчиков и что ее пальцы — главный способ передачи и получения информации.

— Пристегнитесь, — обратилась к ней Вольева. — Вокруг Йеллоустона крутится столько всякой дряни, что, возможно, мне придется несколько раз резко менять ускорение.

Хоури выполнила распоряжение. Несмотря на некоторые неудобства, связанные с ремнями безопасности, это была первая возможность как следует отдохнуть за несколько последних дней. За то время, которое прошло с тех пор, как ее разбудили, произошло многое, и все в какой-то лихорадке. Пока она спала в Чазм-Сити, Мадемуазель выжидала, не появится ли корабль, который идет курсом на Ресургем. Учитывая, что Ресургем — не бог весть какой крупный центр и не имеет важного значения для непрерывно расширяющейся сети торговых компаний, ждать пришлось долго. С суперсветовиками всегда дело иметь трудно: ни один человек, какой бы шишкой он ни был, не имеет возможности обладать в одиночку таким судном, разве что оно находилось в руках его семейства уже несколько столетий. Конджойнеры же суперсветовиков больше не строят, а люди, ими обладающие, продавать их не расположены.

Хоури знала, что Мадемуазель свой поиск вела очень активно. И Вольева — тоже.

— Вольева, — сказала ей Мадемуазель, — проникнув в Йеллоустонские банки информации, запустила поисковую программу, которую называла «гончей».

Рядовые пользователи и даже простые компьютеризированные системы мониторинга были не в силах обнаружить тонкую работу носа «гончей». Но Мадемуазель не была ни рядовым пользователем, ни системой мониторинга. Она учуяла «гончую», как конькобежец, скользящий по тонкому льду, чувствует пузырьки воздуха под хрупкой гладью, отделяющей его от холодной темной воды.

И то, что сделала Мадемуазель дальше, тоже свидетельствовало об ее уме. Она вроде бы свистком подманила «гончую» к себе, а когда та прыжками подбежала к новой хозяйке, то Мадемуазель сломала ей шею, но перед этим распорола брюхо и выяснила все относительно информационных запросов Вольевой, то есть узнала, зачем запустили «гончую» и что поручили ей вынюхать. Суть дела заключалась в том, что «собаку» послали добыть секретную информацию о людях, имеющих опыт работы на работорговце. Иными словами, такой запрос могла сделать группа Ультра, ищущих себе нового члена команды, чтобы заполнить вакантное место. Но была тут еще одна странность, которая возбудила любопытство Мадемуазель.

Почему они ищут того, кто раньше служил в солдатах?

Может быть, они любители строгой дисциплины? Например, профессиональные торговцы, оперирующие на уровне, где прибыль невероятно высока? Может, безжалостные эксперты, использующие весьма скользкие приемчики для получения знаний и которые не погнушались бы отправиться в захолустный Ресургем, где есть перспектива получить гигантскую прибыль, скажем, лет через сто? Возможно, их организация строится по военному образцу, а не на квазианархических принципах, как это принято на кораблях большинства торгашей? Поэтому они и ищут следы былого военного опыта в биографии своих кандидатов, чтобы быть уверенными: этот человек, безусловно, подойдет их команде.

Да, вероятно, дело обстояло именно так.

Что ж, пока все было хорошо, даже если учесть ту странность, что Вольева не поправила Хоури, когда та выдала свое незнание конечного пункта полета. На самом деле Хоури этот пункт прекрасно знала — Ресургем, — но не хотела наводить Вольеву на мысль, что она стремится туда попасть. Ведь тогда Хоури пришлось бы прибегнуть к одной из нескольких легенд, подготовленных на случай, если придется объяснять причины ее желания попасть в эту захолустную колонию. Она уже готовилась пустить эту легенду в ход, но Вольева ничего не сказала об изменении маршрута, желая почему-то, чтобы ее новый рекрут считала, будто корабль идет к Краю Неба.

Это было странно, но Хоури подумала, что все станет на свое место, если принять гипотезу, что им совершенно необходим новый член команды, тем более такой, какой им подходит. Это, конечно, бросает некоторую тень на их честность, но зато освобождает Хоури от необходимости использовать легенду. Нечего мне волноваться, решила она. Ведь далеко не все должно быть устлано розами на этом корабле, не для этого ведь, пока она спала, заправила ей в голову имплантат Мадемуазель. Имплантат был крошечный и не должен был вызвать подозрения у Ультра, поскольку и по виду, и по механизму действия был стандартным — шел к глазному нерву. Если они станут уж слишком любопытны и удалят его, все его подозрительные части или расплавятся, или перекомпонуются так, что составят нечто совсем другое. Возражения Хоури против вживления ей датчика в мозг касались вовсе не риска разоблачения, а того, что Мадемуазель была вовсе не тем человеком, ежедневного присутствия которого в своей голове она добивалась. Конечно, это была всего лишь симуляция на бета-уровне, созданная, чтобы моделировать личность Мадемуазель в зрительном поле Хоури и нашептывать в ее слуховой центр высказывания этого призрака. Никто больше ни видеть, ни слышать призрака не мог, с Мадемуазель общаться должна была только Хоури. Молча.

— Назови это необходимостью быть в курсе, — сказал призрак. — Как солдат, ты, я думаю, должна проникнуться таким принципом.

— Да, я в нем разбираюсь, — сказала Хоури с грустной отреченностью. — Меня от него тошнит, но я понимаю, что вы не уберете эту сволочь из моей головы просто ради моего удовольствия.

Мадемуазель улыбнулась.

— Нагружать тебя слишком большим запасом знаний в данный момент было бы слишком большим риском. Ты можешь проговориться случайно в разговоре с Ультра.

— Постойте! — крикнула Хоури. — Мне уже известно, что вы хотите, чтобы я убила Силвеста. Так что же еще, более важное, я могу узнать?

Мадемуазель снова улыбнулась. Улыбка была доводящая до белого каления. Как у всех симуляций на бета-уровне, ее набор мимических возможностей был слишком мал, так что повторения были неизбежны и быстро надоедали.

— Боюсь, — сказала она, — что сейчас ты знаешь даже не часть этой истории. Так — крохотный осколочек.

* * *
Когда прибыла Паскаль, Силвест зорко поглядел ей в лицо, ища сходства с лицом Жирардо — таким, каким запомнил его. И как всегда обозлился на те ограничения, которые накладывало его зрение. Глаза Силвеста плохо видели кривые линии, а потому человеческие лица казались ему состоящими из острых граней, располагавшихся ступеньками.

То, что сказал ему Кэлвин, нельзя было отвергнуть как явную ложь. Правда, волосы у Паскаль были библейски черными и прямыми, а у Жирардо — рыжими и курчавыми. А вот в строении черепа имелось сходство, которое нельзя было отнести за счет случайного совпадения. Если бы не Кэлвин, то сам Силвест наверняка бы никогда не догадался. Но теперь, когда мысль была высказана, она сама нашла себе подтверждение.

— Почему вы мне лгали? — спросил он.

Она казалась искренне удивленной.

— О чем?

— Обо всем. Начнем с вашего отца.

— Моего отца? — казалось, она успокоилась. — Ах, так вы о нем знаете?

Он кивнул, сжимая губы в тонкую белую полоску. Потом сказал:

— Одна из опасностей, которую вам надо было предусмотреть, начиная работать с Кэлвином: Кэлвин — умница.

— Должно быть, установил связь с моим портативным компьютером. Добрался до личных файлов. Вот подонок!

— Теперь вы понимаете мои чувства. Зачем вам это понадобилось, Паскаль?

— Сначала потому, что у меня не было выбора. Я хотела глубже узнать вас. Такое доверие я могла завоевать только под чужим именем. Это было нетрудно, так как о моем существовании почти никто не знал, а о моей внешности — еще меньше, — она помолчала. — Это и есть правда. Вы мне поверили, а я ничем не предала вашего Доверия.

— Это правда? Вы никогда не говорили Нильсу того, что могло бы ему помочь?

Его слова ранили Паскаль.

— Вас же предупредили о перевороте, помните? Если уж я кого и предала, так это отца.

Он снова попробовал аргументы за то, что Паскаль лжет, хотя и не знал, хочет ли он, чтоб такие аргументы нашлись. Может, она говорит правду?

— А биография?

— Это была идея отца.

— Орудие моей дискредитации?

— В биографии нет ни единого слова лжи, если допустить, что вы ее не внесли туда сами, — она снова помолчала. — Она фактически готова к печати. Кэлвин очень помог. Это будет первая бесспорно талантливая работа, созданная на Ресургеме. Вы понимаете? Со времен амарантян, разумеется.

— Да, это произведение искусства. Вы издадите ее под своим настоящим именем?

— Так мы всегда полагали. Я, конечно, надеялась, что вы его не узнаете, пока книга не выйдет.

— Об этом не стоит беспокоиться. Наших отношений ничто нарушить не может. Ведь я всегда знал, что истинным автором является ваш отец.

— Вам будет так легче думать? Чтобы списать меня, как ничтожество?

— Вы принесли данные по ВЭ? Которые обещали?

— Да, — она подала ему карточку. — Я не нарушаю свои обещания, доктор. Но боюсь, что то слабое уважение, которое я к вам питаю, может полностью улетучиться.

Силвест глянул на сводку данных по включенным электронам. Столбики цифр бежали перед глазами по карточке, которую он сжимал большим и указательным пальцами. Часть его мозга не могла оторваться от этих цифр даже в тот момент, когда он снова обратился к Паскаль.

— Когда ваш отец говорил со мной о биографии, он сказал, что ее автор — женщина — находится в состоянии, когда ее последние иллюзии готовы рухнуть.

Паскаль резко встала.

— Полагаю, нам лучше оставить это для другого раза.

— Нет! Погодите! — Силвест схватил ее за руку. — Простите меня. Мне надо поговорить с вами об этом, понимаете?

Она вздрогнула, потом медленно расслабилась, но выражение лица осталось настороженным.

— О чем вы?

— Об этом, — он щелкнул ногтем по результатам анализа включенных электронов. — Это очень интересно.

* * *
Шаттл Вольевой приближался к корабельному доку. Тот находился в точке Лагранжа между Йеллоустоном и его луной, называвшейся Глаз Марко. В доке стояло около дюжины суперсветовиков. Их было тут больше, чем Хоури видела за всю свою жизнь. В «ступице» находились самые крупные корабли, а каботажная мелочь жалась к «ободу», подобно поросятам, льнущим к сосцам матки. Несколько суперсветовиков стояли в ажурных, похожих на гигантские скелеты, конструкциях. Здесь производился тщательный осмотр и ремонт ледовых щитов и конджойнеровских двигателей. Были здесь и суда постройки самих Конджойнеров — узкие и черные, будто вырезанные из одного куска космоса. Большая же часть кораблей свободно плавала на низких орбитах вокруг точки Лагранжа. Хоури догадывалась, что тут существуют строгие и сложные правила подхода: кто именно должен был уступать дорогу и кому именно, чтобы избежать столкновений, которые компьютеры могли рассчитать на несколько дней вперед. Топливо, которое будет истрачено на отвод корабля с места вероятного столкновения, стоит не так уж много в сравнении с доходами от торговли, а вот «потерю лица» возместить очень трудно. Такого скопления кораблей у Края Неба никогда не бывало, но даже там Хоури приходилось слышать о схватках между командами из-за прав на стоянку или нарушения каких-то обычаев торгашей. Обычные обитатели планет ошибочно считали, что Ультра — однородная ветвь человечества. На самом же деле они так же делились на фракции, ненавидящие друг друга, как любая другая человеческая раса.

Шаттл подходил к кораблю Вольевой.

Как все суперсветовики, он отличался невероятной обтекаемостью обводов корпуса. Ведь космос можно было считать приближением к абсолютному вакууму только на малых скоростях. А на подходе к скорости света кораблям приходится прорываться сквозь фосфоресцирующие воющие бури частиц, похожие на атмосферные потоки. Вот почему суперсветовики были похожи на лезвия ножей — узкие, сходящие на конус, оканчивающийся острым как игла носом. Две машины Конджойнеров на изящных лонжеронах выглядели совсем как, блистающие кинжалы. Их корпуса были одеты в ледяной панцирь и сверкали, будто вырезанные из алмаза. Шаттл на тихом ходу обошел корабль Вольевой. Это было все равно что лететь над городом. Затем в корпусе, подобно диафрагме, открылись ворота в ярко освещенный ангар. Вольева легкими прикосновениями пальцев к клавиатуре ввела туда шаттл, и Хоури услышала глухие удары — это штыри шаттла входили в штуцера на стенах ангара.

Вольева первой освободилась от пояса безопасности.

— Пройдемте на борт? — спросила она, но в голосе ее не было той вежливости, которую вправе была ожидать Хоури.

Выплыв из шаттла в невесомости, они оказались в одном из самых больших помещений корабля. В конце коридора, выходившего из ангара, Хоури увидела какое-то странное сооружение, состоявшее из многих неподвижных и вращающихся деталей.

Она уже начала ощущать тошноту, но решила, что будь она проклята, если позволит Вольевой это заметить.

— Прежде чем мы двинемся дальше, — сказала Ультра, — я хочу познакомить вас с одним человеком.

Она бросила взгляд за плечо Хоури — в коридор, ведущий обратно к ангарному шлюзу. Оттуда слышались шорохи, будто кто-то пробирался, перебирая руками по рельсам, вмурованным в стены. А это значило, что на борту шаттла был еще кто-то.

Что-то тут было не так.

Поведение Вольевой не походило на поведение человека, пытающегося произвести благоприятное впечатление на будущего рекрута. Похоже, ей просто наплевать на то, что может подумать Хоури, ибо все это не имеет ни малейшего значения. Хоури оглянулась и увидела комузо, который сидел с ними в лифте. Его лицо было скрыто обычным плетеным шлемом, свою шакухачи он держал под мышкой.

Хоури что-то хотела сказать, но Вольева ее прервала.

— Приветствую вас на борту «Ностальгии по Бесконечности», Ана Хоури. Вы только что стали нашим артиллеристом, — она кивнула комузо. — Сделайте мне, пожалуйста, одолжение, Триумвир.

— Что именно?

— Отправьте ее в нокаут, пока она не попыталась кого-нибудь убить.

Последнее, что увидела Хоури, был золотой блеск взлетевшего вверх бамбука.


Силвесту показалось, что он ощутил запах духов Паскаль задолго до того, как его взгляд выделил ее из толпы, собравшейся на улице у стен тюрьмы. Он рефлекторно сделал к ней шаг, но два здоровенных охранника, сопровождавших его от дверей камеры, пресекли эту попытку. Свист и откровенная брань толпы, стоящей за кордоном, встретили его появление, но Силвест не обратил на это внимания.

Паскаль дипломатично поцеловала его, прикрыв соприкоснувшиеся губы ладошкой в шелковой перчатке.

— Опережу ваш вопрос, — шепнула она, и этот шепот был еле слышен в злобном шуме толпы. — О том, что происходит, я имею не больше представления, чем вы сами.

— Значит, это дело рук Нильса?

— А чьих же? Только он имеет право забрать вас из тюрьмы больше чем на день.

— Жаль, что у него нет желания наложить запрет на мое возвращение обратно в тюрьму.

— Ох, он мог бы… Если бы не был обязан одновременно угождать своим сторонникам и оппозиции. Знаете, вам давно бы пора перестать думать о нем, как о вашем главном личном враге.

Они вошли в стерильную тишину ожидавшей их машины, переделанной из маленького экспедиционного грузовичка. Машина стояла на четырех надутых шинах, расположенных по углам обтекаемого корпуса. Средства связи прятались в черном шарообразном горбе на крыше. Окрашена она была в любимый Преобразователями красный цвет. За ветровым стеклом болтались брелоки в стиле Хокусаи.

— Если бы не мой родитель, — продолжала Паскаль, — вы бы погибли во время переворота. Он защитил вас от ваших самых свирепых недругов.

— Что ж, это говорит об отсутствии у него опыта революционера.

— А что это говорит о режиме, который ему удалось свергнуть?

Силвест пожал плечами.

— Что ж, и то верно.

Охранник сел на переднее сиденье за перегородкой из армированного стекла, и машина двинулась сквозь толпу по направлению к окраине города. Проехали древесный питомник, спустились по пандусу в туннель, выехали по нему за пределы периметра. Две другие правительственные машины ехали следом. Они тоже были переделаны из грузовичков, но их выкрасили в черный цвет, а сидели в них солдаты в масках и с автоматами. Проехав около километра по темному тоннелю, конвой прибыл к воздушному шлюзу и задержался там, где пригодный для дыхания городской воздух отделялся от атмосферы Ресургема. Солдаты, оставаясь на местах, натянули маски для дыхания и очки с выпуклыми стеклами. Затем машины снова выехали на поверхность. Был серый день; дорога шла между бетонных стен, по которым бежали какие-то цветные — красные и зеленые — пятна.

На бетонной площадке уже ждал самолет, прочно растопырив шасси, обутые в лыжи. Нижняя поверхность его крыльев разогрелась так сильно, что глазам было больно. Ионизированный слой воздуха между площадкой и крыльями дрожал. Водитель порылся в бардачке и достал оттуда маски для дыхания, протянул одну Силвесту и знаком предложил натянуть на голову.

— Вообще-то в этом особой необходимости нет, — сказал он. — С тех пор как вы последний раз выезжали из города, доктор Силвест, содержание кислорода в воздухе повысилось на 200 процентов. Кое-кто даже пробует дышать вообще без маски. Выдерживают минут десять без нежелательных последствий.

— Должно быть, это диссиденты, о которых я слыхал, — ответил Силвест, — те ренегаты, которых Жирардо предал после переворота. Те самые, которые, как предполагалось, будут вести переговоры с лидерами «Праведного Пути» в Кювье. Я им не завидую. Пыль должна закупорить им легкие, так же, как уже запылила им мозги.

Сопровождающий снова не обратил на его слова внимания.

— В воздух выпускают энзимы, которые связывают пылевые частицы. Это старая марсианская биотехника. Еще мы повышаем влажность воздуха, и пылевые частицы слипаются в тяжелые зерна, которые уже не переносятся ветром. В общем, содержание пыли в атмосфере падает.

— Отлично! — Силвест зааплодировал. — Какая жалость, что все это делается ради такой жалкой дыры!

Он прижал маску к лицу и стал ждать, пока ему откроют дверь. Ветер был умеренный. Острые пылинки обжигали лицо.

К самолету пришлось двигаться почти бегом.

Он показался им желанным островком свободы и тишины. Пышный интерьер был отделан в государственных красных тонах. Солдаты из других машин влезали через вторую дверь. Силвест увидел Нильса Жирардо, пересекавшего асфальтовую площадку. Жирардо шел странной раскачивающейся походкой, причем покачивание начиналось где-то вблизи плеч, так что он больше всего напоминал циркуль-измеритель на чертежной доске проектировщика, который шагает от одной точки к другой. Силвест почувствовал себя так, будто в желудок ему засунули глыбу льда. Потом начальство исчезло из виду и снова обнаружилось у края ближайшего крыла. Самолет начал подниматься над асфальтом.

Силвест протер иллюминатор и стал смотреть на Кювье — или на Ресургем-Сити, как его называют теперь, — постепенно тающий вдали. Со времени переворота он впервые видел город целиком. Вот и статуи французского натуралиста нет — снесли. Пена человеческого общежития выплеснулась далеко за пределы старого периметра Кювье. Дома с индивидуальным воздухоснабжением лепились к асфальтовым пешеходным дорожкам и транспортным артериям. Различались отдельные купола, под которыми росли изумрудно-зеленые посадки. Питомники были и просто на открытом воздухе, они лежали правильными квадратами, не слишком радовавшими глаз, готовые в недалеком будущем рвануться за город.

Облетев город, самолет взял курс на север. Внизу протянулось кружево каньонов. Время от времени попадались маленькие поселения — одни под куполом, другие вытянуты вдоль дороги. Свет, падавший от крыльев самолета, вырывал из тени отдельные детали. Все это были дикие земли, где не было ни дорог, ни трубопроводов, ни линий электроснабжения.

Силвест иногда задремывал, а проснувшись, видел все то же: прежние тропические пустыни, покрытые ныне льдом, импортированную растительность тундры. Потом на горизонте замаячило небольшое селение, и самолет кругами пошел на посадку. Силвест наклонился к окну, чтобы лучше видеть.

— Узнаю это место. Именно здесь мы нашли обелиск!

— Да, — отозвалась Паскаль.

Ландшафт был пересеченный, по большей части лишенный всякой растительности. Линию горизонта коверкали разрушенные арки и странные столбы, которые тоже, казалось, были готовы рухнуть каждую минуту. Ровных участков почти не наблюдалось — просто глубокие расселины, местность походила на скомканную и неприбранную простыню. Самолет пролетел над застывшим лавовым потоком и, наконец, опустился на небольшую шестиугольную площадку с бронированными зданиями по краям. Был еще только полдень, но пыль в воздухе так поглощала солнечный свет, что посадочную площадку пришлось осветить прожекторами. Из дверей одного дома выскочили несколько милиционеров, прикрывая глаза от яростного света раскаленной поверхности крыльев.

Силвест взял маску, осмотрел ее презрительно и снова бросил на сиденье. Чтобы пройти такое короткое расстояние, ему помощь не нужна, а если это не так, то тем более даже виду подавать нельзя.

Милиционеры проводили их до жилья. Силвест не видел Жирардо уже много лет и был потрясен тем, каким низеньким показался ему его старый враг. Он почему-то напомнил приземистый мощный землеройный механизм, готовый прорыть глубокую траншею в сплошном базальте. Рыжие волосы коротко пострижены, жестки как проволока, испятнаны сединой. Глаза большие, смотрят вопрошающе, как у щенка пекинеса.

— Странные получаются взаимоотношения, — сказал он, когда охранник закрыл за ними тяжелую дверь. — Кто бы подумал, что у нас с вами так много общего, Дэн?

— Куда меньше, чем вам кажется, — ответил Силвест. Жирардо повел свою группу по ребристому коридору, заставленному поломанными машинами, искалеченными до неузнаваемости.

— Думаю, вы в недоумении, что это все означает?

— У меня есть кое-какие свои подозрения.

Хохот Жирардо прозвучал в коридоре как гром, эхом отдающийся от металла машин.

— Помните обелиск, ну тот, что раскопали в этих местах? Конечно, помните, ведь это, кажется, вы раскопали его, и вы же первым указали на феноменальные результаты его датировки методом включенных электронов.

— Что-то такое припоминаю, — ядовито заметил Силвест.

Метод дал потрясающие результаты. Ни одна естественная кристаллическая структура не имеет идеально правильных кристаллических решеток. В решетке есть дефекты — отсутствующие в узлах атомы, и в этих дырах накапливаются электроны, вышибленные из остальной решетки космическими лучами или естественной радиацией. Поскольку дыры заполняются электронами с относительно постоянной скоростью, то по числу включенных электронов можно датировать предметы неорганического происхождения. Тут есть, конечно, одна трудность — метод включенных электронов может применяться лишь в том случае, если известно, что ловушки в какой-то момент прошлого были пусты. К счастью, нагревания или даже сильного освещения достаточно, чтобы освободить ловушки верхнего слоя кристаллической поверхности. Анализ обелиска показал, что все поверхностные ловушки были освобождены в одно и то же время, и произошло это 990 тысяч лет назад. Только причина, равная по масштабам Событию, могла очистить ловушки такого крупного объекта, как Обелиск.

Вообще-то ничего особенно нового в этом не было. Тысячи амарантянских артефактов удалось датировать временем после События. Но ни один из них не был погребен УМЫШЛЕННО. Обелиск же был умышленно помещен в каменный саркофаг, причем ПОСЛЕ того, как его ловушки были очищены.

После События.

Даже при новом режиме это открытие не могло не привлечь внимания к обелиску. А это, в свою очередь, стимулировало интерес к надписи, выбитой на нем. Интерпретация ее, сделанная Силвестом, носила в лучшем случае приближенный характер, но теперь ему на помощь пришли остатки содружества ученых. Снова в Кювье повеял ветер свободы. Режим снял ряд ограничений, наложенных на исследования культуры амарантян, не обращая внимания на то, что оппозиция Праведного Пути стала еще более яростной. Странные взаимоотношения, как сказал Жирардо.

— Сразу, как только мы стали догадываться о том, что нам должен рассказать этот обелиск, — между тем говорил Жирардо, — мы разбили всю здешнюю территорию на участки и принялись копать на глубину 60–70 метров. Так мы нашли десятки других обелисков, причем все они были тщательно очищены перед погребением. Надписи на всех были примерно одинаковы. Мы пришли к выводу, что это не записи того, что здесь когда-то произошло, а повествование о том, что здесь погребено.

— Должно быть, что-то очень, очень большое, — сказал Силвест. — Что-то, что они запланировали совершить еще до События. Возможно, они погребли это еще до События, а опознавательные знаки — обелиски — поставили после. Последний культурный акт общества, обреченного на уничтожение. И насколько же велик этот объект, Жирардо?

— Невероятно велик.

И Жирардо начал рассказывать, как они стали исследовать этот район сначала с помощью тамперов — систем, генерирующих волны Рейли, которые проникают глубоко в грунт. Эти волны дают возможность определять положение объектов, имеющих отличную от грунта плотность и погребенных на значительных глубинах. По словам Жирардо, пришлось применить самые мощные тамперы, а это означало, что искомый объект находился на глубинах в сотни метров, то есть на пределе мощности этих приборов. Потом из Кювье были доставлены самые чувствительные рисующие гравитометры. Только тогда удалось составить общее впечатление о том, что же здесь нашли.

— Да уж, маленьким это не назовешь!

— Раскопки как-то связаны с программой Преобразователей?

— Полностью независимы. Другими словами — чистая наука. Это вас удивляет? Я же обещал, что мы не забросим изучение амарантян. Может быть, если бы вы все эти годы верили мне, мы бы сейчас бок о бок боролись против Праведного Пути — вашего настоящего врага.

Силвест ответил:

— Вы не проявляли к амарантянам ни малейшего интереса до того, как был отрыт обелиск. А он вас напугал, не так ли? Потому что это было неоспоримое свидетельство. Не что-то, что я мог бы подделать. На этот раз вам пришлось допустить возможность, что я с самого начала был прав.

Они вошли во встроенный лифт с плюшевыми сиденьями и акварелями на стенках. С лязгом закрылась стальная дверь. Один из адъютантов Жирадо открыл панель и нажал кнопку. Пол под ногами сразу провалился. Постепенно тела стали привыкать к быстрому спуску.

— На какую глубину мы спускаемся?

— Не так уж глубоко, — отозвался Жирардо. — Всего на пару километров.

* * *
Когда Хоури проснулась, корабль уже покинул орбиту вокруг Йеллоустона. Она видела сейчас планету в иллюминатор, и та казалась куда меньше, чем раньше. А район Чазм-Сити вообще смотрелся как маленькое пятнышко на поверхности. Что касается Ржавого Пояса, то он был похож на буро-коричневое дымовое колечко, слишком далекое, чтобы можно было разобрать составляющие его предметы. Теперь перед кораблем не было никаких преград — он будет разгоняться с ускорением, равным одному g, пока не покинет систему Эпсилона Эридана, и будет наращивать скорость, пока она не станет лишь на волосок меньше скорости света. Не случайно такие корабли назвали суперсветовиками.

Ее перехитрили!

— Это осложнение, — согласилась Мадемуазель после нескольких минут молчания. — Но не более того.

Хоури пощупала весьма чувствительную шишку на затылке — на том месте, по которому комузо — теперь она знала, что его имя Саджаки, — хватил ее своей шакухачи и сшиб с ног.

— Хорошенькое осложнение! — рявкнула она. — Они похитили меня, ты, глупая сука!

— Понизь тон, девочка. Они про меня ничего не знают, и нет причин, по которым им это надо знать в дальнейшем, — изображение, принятое глазным яблоком Хоури, криво усмехнулось. — Если сказать правду, то сейчас я — твой единственный друг. И ты должна изо всех сил стремиться сохранить в тайне наш общий секрет, — мадемуазель принялась любоваться своими ногтями. — Давай-ка разберем этот вопрос поспокойнее. Какова наша цель?

— Ты знаешь об этом не хуже меня, черт бы тебя побрал!

— Да, ты должна была просочиться в команду и отправиться с ними в Ресургем. Каков твой статус?

— Эта сука Вольева продолжает звать меня своим рекрутом.

— Другими словами, ты просочилась в команду с ошеломительным успехом, — теперь Мадемуазель спокойно прогуливалась по каюте. Одна рука опирается на бедро, пальчик другой похлопывает по нижней губке. — И куда мы идем? Каков наш курс?

— У меня нет оснований думать, что это не Ресургем.

— Тогда, если говорить о главном, то ничего опасного для наших планов не случилось.

Хоури очень хотелось придушить эту стерву, но ведь призрак придушить нельзя.

— А вам не приходит в голову, что у них могут быть собственные планы? Вам известно, что сказала Вольева, когда я плюхнулась на пол без сознания? Она сказала, что я теперь их артиллерист! Интересно, что она под этим понимает?

— Это объясняет, зачем им был нужен человек с военным опытом.

— А если окажется, что я не гожусь выполнять эту работу?

— Не думаю, что ее это очень огорчит, — мадемуазель прекратила свое хождение и обрела самое серьезное выражение лица из своего собрания мимических ужимок. — Они, видишь ли, Ультра. А Ультра имеют доступ к технологиям, которые в колониальных мирах запрещены.

— К примеру?

— У них могут оказаться средства, вызывающие возбуждение чувства лояльности.

— Что ж, спасибо, хотя бы за то, что ты сообщила мне эту важную информацию заранее.

Мадемуазель помолчала и осторожно потерла висок.

— И соответственно с этим приняла меры предосторожности.

— Спасибо и за то.

— Имплантат, который я вложила в тебя, производит антиген, ослабляющий действие их психотропных средств. Кроме того, он передает сублимированное подкрепление в твое подсознание. Терапия Вольевой будет полностью нейтрализована.

— Тогда зачем вы берете на себя труд сообщать мне, что должно случиться в будущем?

— А потому, милая девочка, что если Вольева начнет прибегать к таким средствам, тебе придется сделать вид, что они работают.


Спуск занял всего лишь несколько минут, давление и температура стабилизировались, достигнув средних для поверхности планеты показателей. Шахта имела ромбовидное сечение с максимальной шириной около десяти метров. Местами в стенах виднелись огромные ниши, где размешались оперативные пункты, склады оборудования и так далее. Были и расширения, где два лифта, идущих в противоположных направлениях, могли разойтись. Главными строителями здесь были роботы. Они покрыли стены шахты тонкой — в атом — пленкой. Она состояла из уложенных рядами нитей, которые роботы выделяли из органов, сходных с паутинными железами пауков. Свет, лившийся через стеклянный потолок, освещал полупрозрачные стены шахты, казалось, уходившие в бесконечность.

— Почему вы раньше не рассказали мне о ваших находках? — спросил Силвест. — Ведь вы тут работали многие месяцы.

— Скажем так: ваш вклад был для нас не так уж важен, — ответил Жирардо. — Во всяком случае, до сих пор, — добавил он.

На дне шахты они вошли в другой коридор, весь серебристый, чище и прохладнее того, который был наверху. Окна в его стенах позволяли видеть огромную пещеру, наполненную каким-то геодезическим и землеройным оборудованием. Силвест благодаря своим глазам мог «запоминать» увиденное, мог и увеличивать его в случае нужды. На это требовалось время, примерно такое же, как на то, чтобы сделать десяток шагов. За эту способность он, буркнув себе под нос, поблагодарил Кэлвина.

То, что он видел, заставляло его сердце колотиться все быстрее.

Прошли через пару бронированных дверей, возле которых извивались оптические охранные иллюзии, изображавшие шипящих и плюющихся ядом змей. Затем попали в холл с двустворчатой дверью в дальнем конце. Жирардо сделал знак, охранявшим дверь милиционерам, потом повернулся к Силвесту. Его блестящие глаза и общий склад лица чем-то напоминали пекинеса, но сейчас Силвесту вспомнилась японская картина с изображением дьявола, готового изрыгнуть клуб пламени и дыма.

— Ну а теперь, — сказал Жирардо, — вам придется либо потребовать деньги назад, либо замереть в благоговейном молчании.

— Сейчас посмотрим, — ответил Силвест с напускной беззаботностью, хотя пульс у него бился как бешеный, а внутри все дрожало от лихорадочного нетерпения.

Жирардо распахнул обе створки двери. Теперь они оказались в комнате размером в половину грузового лифта, совершенно пустой, если не считать нескольких простых столов, частично вделанных в стену. На одном из них лежали наушники с микрофоном, а рядом портативный компьютер, на экран которого был выведен сделанный карандашом эскиз.

Стены помещения выгибались наружу от пола, и потому потолок был заметно больше пола. Все это, плюс большие окна — по три на каждой стене, — вызывало у Силвеста чувство, что он находится в гондоле воздушного корабля, летящего под беззвездным небом над черным океаном, где не видно ни единого огонька.

Жирардо выключил свет, и стало видно то, что лежало за зеркальными стеклами окон.

С потолка пещеры — там — за окнами — свисали яркие электрические фонари. Свод пещеры, слегка искривляясь, уходил вдаль — к артефакту амарантян, расположенному значительно ниже уровня окон. Артефакт выдавался из почти отвесной стены пещеры — колоссальная полусфера безупречно черного цвета, окруженная портальными кранами и подмостьями для геодезических инструментов. Угловатые куски затвердевшей лавы все еще держались на ней, а там, где лава была счищена, поверхность гигантского механизма была гладка и темна, как обсидиан. Выступающая его часть была не менее шестисот метров в ширину, хотя больше половины артефакта оставалось в стене.

— Вы знаете, кто его сотворил? — спросил тихо Жирардо. Ответа он ждать не стал. — Он появился раньше, чем люди научились говорить. А на нем меньше царапин, чем на моем, черт бы его побрал, обручальном кольце.

Жирардо повел свою команду к шахте лифта, чтобы сделать еще один — короткий — спуск к полу огромной, вырубленной в прочных горных породах пещере. Поездка на лифте заняла не больше тридцати секунд, но Силвесту она показалась длиннее медлительных стихов Гомеровой Одиссеи. Эту находку он считал своим личным призом, она досталась ему с таким трудом, будто Силвест выкопал ее из базальта собственными окровавленными ногтями. И вот теперь загадочный механизм громоздится над Силвестом, его круто изогнутая поверхность еще испещрена приставшими к ней камнями, и без всяких подпорок нависает в воздухе над головой. Вокруг колосса выбит желоб от края до края. Оттуда, где сейчас стоит Силвест, он кажется тонким как волос, тогда как на самом деле его ширина равна паре метров, да и глубина не меньше того.

Жирардо подвел группу к ближайшему «башмаку» — колоссальному бетонному чурбаку, внутри которого были помещения, расположенные на разных уровнях. «Башмак» стоял вровень с артефактом.

Войдя внутрь, они сели еще в один лифт, проходивший сквозь этот бетонный столб, и попали в путаницу лесов и подмостьев, которые поднимались из него, будто взнесенные взрывом. Желудок Силвеста сжался от противоречащих друг другу импульсов клаустро- и агорафобии. Он ощущал, как на него давят невообразимые мегатонны каменной породы — сотни метров над его головой, и одновременно его мутило головокружение, вызванное подъемом на вершину огромного «башмака».

Крохотные времянки и складские помещения для инструментов были вписаны в сложную каркасную композицию. Лифт подошел к одному из этих строений, и люди оказались в комплексе клетушек, где, казалось, звучат отголоски совсем недавно прерванной работы. Все объявления и предупредительные знаки были или сделаны краской, или с помощью переводных картинок. Работа тут носила временный характер, а потому не было смысла прибегать к более сложным методам маркировки.

По вибрирующему железному мостику, перекинутому от громоздкого переплетения лесов к черной скорлупе амарантянского механизма, они прошли еще немного. Теперь они были примерно на высоте половины гиганта, почти вровень с желобом. Сейчас механизм уже не казался сферическим — он был слишком близко. Просто черная стена преграждала путь, такая же огромная и бездонная, какой Силвесту запомнилась Завеса Ласкаля после возвращения со Спиндрифта. Вместе со всеми Силвест прошел вперед по мостику, пока не поравнялся с желобом.

Дальнейший путь шел по желобу вправо. С трех сторон — слева, сверху и снизу — люди были сжаты сплошной черной субстанцией, из которой состоял артефакт. Путь вел по решетчатой конструкции, укрепленной на стенке желоба с помощью прокладок с присосками, ибо материал артефакта не имел никаких шероховатостей. Справа шло металлическое, высотой до пояса, ограждение, за которым — сотни метров пустоты. Слева через каждые пять-шесть метров светили лампочки, прикленные к гладкой стене эпоксидкой, а через каждые двадцать метров попадались панели с какими-то непонятными закорючками.

Минуты через три крутого подъема Жирардо сделал знак остановиться. Место, куда он привел Силвеста, представляло собой невероятное сплетение кабелей, прожекторов, коммуникационных консолей. Правая стена желоба тут заворачивала внутрь.

— Нам понадобилось несколько недель, чтобы найти вход в артефакт, — сказал Жирардо. — Вообще говоря, весь желоб был заполнен базальтом. Только когда мы его выковыряли, обнаружилось место, где базальт уходил внутрь, будто пробкой затыкая вход в радиальный туннель.

— Да, ничего не скажешь, работали не хуже кротов!

— Раскопать вход было делом нелегким, — продолжал Жирардо. — По сравнению с этим расчистка желоба оказалась сущей ерундой. А тут нам пришлось сверлить, а «опилки» удалять через те же тоненькие отверстия. Кое-кто хотел воспользоваться бозерскими плазменными резаками, чтобы прорыть несколько вспомогательных туннелей и тем облегчить задачу, но на это мы не решились. А минерало-керамические сверла этот черный материал не поверждают.

Любопытство ученого заставило Силвеста подавить в себе стремление дать отпор хвастливому тону Жирардо.

— Вам удалось узнать, что это за материал?

— В основном это углерод с примесями железа и ниобия, а также нескольких редких металлов. Но структура его нам осталась неизвестной. Это не просто какая-то аллотропная форма алмаза, или даже гипералмаза, которую мы еще не открыли. Возможно, вещество нескольких — самых верхних — миллиметров по структуре весьма близко к алмазу, но, похоже, глубже этот материал претерпел какую-то сложную перестройку кристаллической решетки. Его структура в самой центральной части артефакта — на глубинах, куда мы еще не добрались, может оказаться и вообще совершенно иной. По-видимому, там кристаллическая решетка распадается на триллионы углеродных макромолекул, соединившихся в единую массу. Иногда, возможно, эти молекулы пробивают себе дорогу наверх сквозь разрывы в решетке верхних слоев, и тогда мы их обнаруживаем.

— Вы говорите так, будто это сделано нарочно?

— Возможно, так оно и есть. Может быть, эти молекулы — нечто вроде энзимов, «выведенных» для того, чтобы ремонтировать алмазную кору там, где она оказывается разрушенной, — он пожал плечами. — Нам ведь не удалось изолировать ни одной из этих макромолекул, во всяком случае, в стабильной форме. Они распадались всякий раз, как их извлекали из решетки.

— То, что вы описываете, — сказал Силвест, — очень похоже на форму молекулярной технологии.

Жирардо улыбнулся Силвесту. Ему явно нравилось происходящее соревнование их интеллектов.

— Но, к сожалению, мы оба знаем, что амарантяне были слишком отсталы для такой технологии.

— Естественно.

— Естественно, — Жирардо опять улыбнулся, но теперь уже всей группе. — Как, заходим внутрь?

Пройти в систему туннелей, которая вела от желоба, оказалось труднее, чем представлял себе Силвест. Он думал, что радиальный туннель будет идти внутрь на такое расстояние, чтобы пересечь «скорлупу» машины, и тогда они окажутся в ее пустом чреве. Но все оказалось совсем не так. Внутренний объем оказался настоящим лабиринтом. Туннель действительно был радиальным на протяжении метров десяти, затем круто свернул влево, а дальше начал ветвиться, превращаясь в систему ходов. Эти бесчисленные пути были промаркированы цветами и наклейками, но сама система маркировки была столь сложна, что Силвест с ходу в ней разобраться не мог. Через пять минут он уже полностью перестал ориентироваться, хотя ему и казалось, что они все еще проникли в глубь объекта не так уж и глубоко. Казалось, вся туннельная система — выдумка лопоухого дебила, который сам не знал, чего хочет. Жирардо объяснил, что весь артефакт представляет собой серию концентрических оболочек, и стал рассказывать о том, как велось изучение этого колоссального объекта.

О его существовании узнали два года назад — когда Силвесту удалось привлечь внимание Паскаль к странностям, связанным с захоронением обелиска. Больше всего времени ушло на поиски самой пещеры, где был спрятан артефакт, а детальные исследования этой похожей на муравейник структуры пали на несколько последних месяцев. В первые дни произошло несколько несчастных случаев со смертельным исходом. Ничего таинственного, просто несколько поисковых групп потерялись в незакартированных секциях лабиринта или упали в вертикальные шахты, которые не успели загородить. Одна лаборантка умерла с голода, так как отошла слишком далеко, не захватив с собой даже хлебных крошек, чтобы разбрасывать их за собой. Ее нашли роботы через две недели — в нескольких минутах ходьбы от уже исследованных туннелей.

Проход через последнюю оболочку был труднее, чем через предыдущие четыре. Здесь начался спуск, и вскоре была пройдена последняя — горизонтальная — часть туннеля, конец которой был освещен белым светом.

Жирардо что-то шепнул своему рукаву, и свет погас.

Дальше пришлось идти в полутьме. Вдруг затрудненное дыхание людей перестало с гулом отражаться от близких стен, и они вышли на простор. Единственный доносившийся сюда звук был чмоканьем воздушных насосов.

— Держитесь, — сказал Жирардо. — Сейчас начнется.

Силвест напрягся. Он боялся, что снова потеряет чувство ориентации. Вспыхнул свет. На этот раз Силвест не разозлился на театральность поведения Жирардо. Сейчас оно было ему понятно, так как оправдывалось радостью открытия, хотя бы и вторичного. Конечно, он понимал, что оно было все же суррогатным, но разве в этом дело? Да и кто его знает, как оно на вкус — ощущение первооткрывательства. Ему было просто жаль всех остальных членов группы, которые не чувствовали сейчас того, что ощущал он. Но тут все эти мысли Силвеста были отодвинуты на задний план тем, что он увидел.

Это был инопланетный город!

Глава шестая

На пути к Дельте Павлина, год 2546-й
— Я подозреваю, — сказала Вольева, — что ты принадлежишь к числу тех, во всех других отношениях вполне разумных людей, которые гордятся тем, что не верят в призраков?

Хоури поглядела на нее и слегка нахмурилась. Вольева с самого начала знала, что эта женщина отнюдь не дура, и ей было интересно видеть реакцию на заданный ею вопрос.

— Призраков, Триумвир? Вы шутите?

— Ты скоро узнаешь обо мне одну вещь, — ответила Вольева. — Она состоит в том, что я почти всегда абсолютно серьезна и шуток терпеть не могу, — она указала на дверь, сквозь которую они только что вошли, плотно сидящую в красно-бурой от ржавчины переборке корабля. Дверь была очень прочная, на ней сквозь пятна плесени и пласты ржавчины проступало относительно четкое стилизованное изображение паука.

— Вперед! Я пойду за тобой.

Хоури без всяких колебаний выполнила приказание. Вольева была вполне удовлетворена. За три недели, которые прошли после того, как эта женщина была украдена, или рекрутирована, если вам больше нравятся смягченные понятия, Вольева применяла к ней весьма сложный комплекс психотропных средств, назначением которых было возбудить у пленницы чувство лояльности. Лечение уж заканчивалось, осталось принять еще несколько доз, которые обеспечат пролонгированное — почти бесконечное — действие этих средств. Скоро чувство лояльности будет сидеть в этой женщине так прочно, что она станет не только безупречно послушной, но и само послушание превратится у нее в своего рода инстинкт, в принцип, благодаря которому она не сможет нарушить распоряжение так же, как рыба не может дышать нигде, кроме воды. Доведенный до крайней степени выражения (Вольева надеялась, что этого не произойдет), инстинкт этот заставит Хоури не только беспрекословно подчиняться распоряжениям корабельной команды, но еще и обожать их всех за то, что ей позволяют выполнять ее работу. Однако Вольева решила остановиться до того, как программирование этой женщины дойдет до подобной стадии. После ее более чем бесполезных экспериментов с Нагорным она решила, что ей не нужна новая безмолвная морская свинка. Ей будет даже приятно, если Хоури сохранит способность к выражению определенной дозы недовольства.

Как она и обещала, Вольева шла за Хоури, но отойдя на несколько метров от двери, Хоури остановилась: дальше идти было некуда.

Вольева приказала диафрагме двери закрыться.

— Где мы, Триумвир?

— В моем личном убежище, — ответила Вольева. Она что-то сказала в свой браслет, отчего свет зажегся, хотя периферия комнаты осталась затененной. Каюта имела форму толстой торпеды, по длине вдвое больше ширины. Внутренняя отделка отличалась пышностью — четыре обитых малиновым бархатом кресла, привинченных к полу рядом друг с другом. Место для еще двух, но от них остались лишь винты в полу. Чехлов на креслах не было. Стены каюты были отделаны медью, они мягко закруглялись и казались выполненными из черного сверкающего обсидиана или полированного мрамора. В комнате имелась еще консоль черного дерева, прикрепленная к подлокотнику одного из кресел, в которое и уселась сама Вольева.

Она раскрыла консоль, ознакомилась с показаниями различных счетчиков и циферблатов, отделанных бронзой. Под циферблатами находились бронзовые же таблички и инкрустации из слоновой кости и дорогих пород дерева. Ознакомление с показаниями приборов заняло немного времени, так как посещения Паучника Вольева совершала регулярно, но ей было приятно касаться кончиками пальцев оправы приборов и нежно поглаживать их.

— Я предлагаю тебе сесть, — сказала она. — Мы сейчас отправимся.

Хоури повиновалась и села рядом с Вольевой, которая тут же начала поворачивать выключатели из слоновой кости, наблюдая, как зажигаются лампочки у отдельных циферблатов, а стрелки вздрагивают, когда ток подключается к приборам. Вольева испытывала что-то вроде садистского наслаждения, видя, что Хоури ничего не понимает, не знает даже, в какой части корабля они находятся и что именно сейчас должно произойти. Что-то залязгало, последовал сильный толчок, как будто эта каюта была спасательной шлюпкой, готовой оторваться от корабля-матки.

— Мы двигаемся, — поставила Хоури диагноз. — Что это такое? Роскошный лифт для членов Триумвирата?

— Нет, это попахивало бы декадентством. Мы просто находимся в старой шахте, которая ведет к наружной поверхности корабля.

— Тебе нужна каюта, которая возила бы тебя по кораблю? — известная доля презрения, питаемого Хоури к привычкам Ультра, снова проступила наружу. Как ни странно, но она доставила Вольевой извращенное наслаждение. Значит, ее терапия не полностью разрушила личность этой женщины, а лишь изменила ее.

— Мы отправляемся на поверхность корпуса корабля. И не просто так, — сказала она. — Если бы это была обычная прогулка, мы бы пошли туда пешком.

Движение было достаточно равномерным, хотя иногда раздавались щелчки и полязгивания, говорившие о проходе через воздушные шлюзы и о тяговых системах, помогающих их проходить. Стены были, как и прежде, черны, но Вольева знала, что вскоре все изменится. Тем временем она продолжала следить за Хоури, пытаясь догадаться, боится ли та или просто любопытствует. Если Хоури умна, то уже должна была бы сообразить, что Вольева уделяет ей слишком много времени, чтобы, скажем, убить ее, но, с другой стороны, военный опыт этой женщины на Краю Неба должен был научить ее не принимать на веру ничего и никогда.

А вот ее внешний вид со времени появления на корабле значительно переменился. И с терапией связана лишь малая часть этих изменений. Ее волосы и раньше были пострижены коротко, сейчас же они полностью исчезли. Только у самой макушки возник коротенький вторичный «меховой» покров. Ее череп был изрыт тонкими шрамами цвета лососины. То были следы операций Вольевой, когда она вскрывала череп Хоури с целью вживления в мозг трансплантатов, находившихся ранее в голове Бориса Нагорного. Были и следы других хирургических операций. На теле Хоури имелось множество мелких шрамов, оставшихся после извлечения шрапнели, залеченных шрамов от лучевых ожогов, от пуль и так далее. Все это сувениры дней солдатской службы. Некоторые шарики шрапнели вошли слишком глубоко, чтобы медики с Края Неба занялись их извлечением. По большей части опасности для жизни они не представляли, так как состояли из биоокисей инертных металлов и находились далеко от жизненных центров. Но иногда медики оказывались настоящими лопухами. Совсем близко к поверхности тела Хоури, прямо под кожей, Вольева нашла несколько шрапнелей, которые надо было обязательно изъять. Что она и сделала, предварительно рассмотрев каждую из них в лаборатории. Все шрапнельки, кроме одной, никаких подозрений не вызывали. Их металлический состав не мог взаимодействовать с индукционными полями артиллерийской инженерии. Вольева каталогизировала дробинки и убрала их в сейф. Одну же дробинку она изучала долго, хмурясь, пока не убрала вместе с другими, здорово изругав медиков.

Работа была грязная, но все же не такая, как операции на мозге. В течение столетий имплантаты или выращивались in situ, или их создавали для безболезненного введения через уже имеющиеся естественные отверстия в голове, но такие вещи не годились для крайне тонких и точных имплантатов, применяемых в артиллерии для связей между механизмами и артиллеристами. Тут единственным способом для их вживления была трепанация черепа с помощью пилы и скальпеля. Такая работа требовала уймы шитья и уборки после операции. Все осложнялось еще наличием в мозгу Хоури более ранних имплантатов. Тщательно изучив их, Вольева решила, что необходимости удалять их нет. Более того, рано или поздно снова придется ставить точно такие же, чтобы Хоури могла действовать за пределами своих служебных обязанностей так же, как действовала раньше. Имплантаты принялись хорошо, и уже через день Вольева усадила Хоури — предварительно усыпив — за пульт артиллериста. Она убедилась, что корабль способен нормально контактировать с новыми имплантатами, а они с ним. Дальнейшая проверка могла подождать до тех пор, пока не будет закончена терапия, связанная с внедрением инстинкта лояльности. В общем, заняться всем этим можно будет в то время, когда остальная команда ляжет в глубокий сон.

Осторожность — это слово приобрело для Вольевой теперь особый смысл. Именно из-за недостаточной осторожности возникли все неприятности с Нагорным.

Она не может позволить себе совершить новую ошибку.

— Откуда у меня возникло ощущение, что ты отрабатываешь со мной какой-то новый тест?

— Нет, это не тест. Это просто… — Вольева махнула рукой. — Извини меня, ладно? Слишком долгий разговор…

— А что я могу еще сделать для тебя? Прикинуться, что вижу призраков?

— Дело не в том, чтобы увидеть. Нет, Хоури. Их надо услышать.

Теперь за черными бортами движущейся каюты показался свет. Оказалось, что ее стены вовсе не черные, а прозрачные — просто казались черными в темноте шахты. Теперь же в дальнем конце шахты показался свет. Конец путешествия проходил в полном молчании. Каюта продолжала подниматься к свету, пока ледяной голубоватый сумрак не затопил ее со всех сторон. А затем она оторвалась от корпуса корабля.

Хоури вскочила с кресла, подбежала к стеклу и прижалась к нему пылающим лицом. Стекло, конечно, оказалось гипералмазом, так что никакой опасности, что оно разобьется или что Хоури выпадет наружу, не было. Однако выглядело оно тонким и хрупким, а человеческий разум не в состоянии принимать на веру несколько вещей сразу. Глядя вниз, Хоури могла различить восемь паучьих ног, с помощью которых капсула цеплялась за корпус корабля. Теперь она поняла, почему Вольева в разговоре с ней как-то назвала эту каюту «Паучником».

— Не знаю, кто ее построил или что, — говорила Вольева — Думаю, что она была сооружена или одновременно с самим кораблем, или тогда, когда он должен был перейти в другие руки. Разумеется, если предположить, что у кого-то нашлись деньги, чтобы купить его. Я полагаю, что эта каюта служила очень хитроумной игрушкой для привлечения потенциальных клиентов. Отсюда и такая роскошь отделки.

— То есть ее использовали для того, чтобы взвинтить цену?

— Вообще-то это кажется весьма вероятным, особенно если мы примем в качестве постулата, что у кого-нибудь может возникнуть потребность оказаться вне корабля, вот как у нас с тобой. Если корабль идет с ускорением, то любой прибор наблюдения, находящийся на его поверхности, должен иметь такое же ускорение, иначе он сорвется и улетит назад. Нет особых проблем, если речь идет о фотокамере, но если у вас на борту люди, то проблема обязательно возникнет. Кто-то должен управлять вот такой штуковиной или хотя бы уметь программировать автопилот, чтобы он делал за вас то, что вам нужно. Паучник решает проблему тем, что физически становится частью корабля. Управлять им — пара пустяков — он просто ползет по кораблю на своих восьми коленях.

— А что случится, если…

— Если он потеряет сцепление? Ну… во-первых, этого никогда еще не случалось, но если бы и случилось, то у каюты есть магнитные присоски, есть специальные когти, способные проникнуть в обшивку. Если же и это не помогло бы, то заверяю тебя, каюта может двигаться и сама — автономно, выдерживая ту же скорость, которую имеет и корабль. Если же и этого мало… — тут Вольева помолчала. — Что ж, если все, о чем сказано, не сработает, тогда мне придется встретиться с моим любимым божеством и как следует обсудить создавшуюся ситуацию.

Хотя Вольева сама никогда не отводила Паучник от места выхода на поверхность корпуса больше, чем на сотню метров, но он мог бы проползти вокруг всего корабля. Возможно, такое путешествие было бы не слишком разумным мероприятием — тащиться при огромной скорости корабля по его брюху сквозь радиационную бурю, от которой каюту Паучника обычно защищала толстая корабельная броня, было бы весьма опасно. Стены каюты были слишком тонки, все остальное — принесено в жертву странной и беззащитной красоте.

Паучник — ее самый потайной секрет. Его нет даже на синьках корабля и, насколько она понимает, члены команды о его существовании ничего не знают. Будь все хорошо, такое положение сохранилось бы до конца жизни Вольевой, но артиллерийские проблемы заставили ее понизить планку секретности. Даже при отвратительном нынешнем состоянии корабля сеть шпионящих технических устройств Саджаки была невероятно обширна. Паучник был одним из тех немногих мест, где Вольева могла чувствовать себя защищенной и без опаски обсуждать со своими рекрутами самые секретные вопросы, говорить о том, во что она не хотела бы посвящать остальных членов Триумвирата. По этой причине ей пришлось выдать тайну Паучника Нагорному, дабы обсудить с ним во всех подробностях проблему Похитителя Солнц. В течение нескольких месяцев, пока его состояние все ухудшалось, она жалела об этой откровенности, вечно опасаясь, что он выдаст тайну Паучника Саджаки. А вообще-то в данном случае волноваться ей не следовало: к трагическому концу своей жизни Нагорный так глубоко погрузился в кошмары, что физически не мог вмешиваться в тонкости внутренней политики корабля. А теперь он унес секрет в могилу, и некоторое время Вольева могла спать спокойно, не боясь, что ее святилище будет вот-вот обнаружено. Возможно, сейчас она тоже делает ошибку, о которой она снова будет жалеть: ведь она поклялась себе не рисковать больше каютой, но, как всегда, конкретные обстоятельства оказались сильнее и заставили ее нарушить прежнее решение. Было нечто, что ей необходимо обсудить с Хоури, причем призраки были лишь своего рода приманкой, чтобы Хоури не смогла заподозрить существования куда более глубоких причин.

— Я пока никаких призраков не видела, — сказала Хоури.

— Еще увидишь, вернее, услышишь. И очень скоро, — последовал ответ.

Действия Триумвира странны, думала Хоури. Несколько раз Вольева намекала, что эта каюта — ее тайное личное убежище на борту корабля, и что остальные — Саджаки, Хегази и еще две женщины — даже не подозревают о существовании Паучника. Странно, что она решилась выдать свой секрет Хоури так быстро, то есть после столь недавнего знакомства. Вольева — одиночка, выделяющаяся замкнутостью даже среди экипажа военизированных химерийцев, и Хоури не могла бы поверить, что ею вдруг овладел приступ доверчивости. Она всячески демонстрирует Хоури свое дружелюбие, но в ее дружеских жестах есть что-то искусственное. Они слишком запланированы, в них нет ощущения спонтанности. Когда Вольева делает подобный жест — например, приглашает поболтать, посплетничать, пошутить, всегда возникает ощущение, что она часами репетировала свое обращение, чтобы оно прозвучало совершенно натурально. Хоури встречала таких людей и раньше — на войне. Сначала они кажутся цельными, но потом оказывается, что они или иностранные шпионы, или стукачи, собирающие информацию для старших офицеров. Вольева старается говорить о Паучнике как бы мельком, случайно, но Хоури понимала, что призраки — лишь приманка, а вовсе не главное в этом разговоре. В голову Хоури лезли разные мысли, в том числе и такая, что Вольева привела ее сюда, чтобы здесь и оставить. Не обязательно живую.

Оказалось, что это не так.

— Кстати, есть одна вещь, о которой я хотела тебя спросить, — легкомысленным тоном сказала Вольева. — Слова «Похититель Солнц» тебе пока ничего не говорят?

— Нет, — ответила Хоури. — А должны?

— Да нет, едва ли… Просто вспомнилось, вот и все. Слишком долго объяснять, почему… ладно, не бери в голову.

Все это звучало не более убедительно, чем предсказания гадалки из трущоб.

— Ладно, не буду, — ответила Хоури и спросила сама: — А почему ты сказала «пока»?

Вольева внутренне обругала себя. Неужели она все испортила? Пожалуй, нет. Она задала вопрос совершенно беспечно, а в поведении Хоури не было ничего, свидетельствовавшего, что она не просто удивилась… и все же… сейчас не время делать ошибки.

— Неужели я так сказала? — воскликнула она, надеясь, что придала голосу нужную дозу удивления, смешанного с небрежностью. — Просто, должно быть, сказалось так, вот и все, — и тут же сменила тему: — Погляди-ка вон на ту звезду, на ту, что слегка красноватая…

Теперь, когда глаза уже немного привыкли к обступившему Паучник межзвездному пространству, с огромной скоростью летевшему назад, голубое свечение выхлопов мешало меньше, и в черной бездне можно было различить несколько звезд.

— Это солнце Йеллоустона?

— Да, это Эпсилон Эридана. Вот уже три недели, как мы покинули его систему. Еще немного времени, и ты с трудом обнаружишь эту звезду. Мы пока движемся со скоростью, составляющей всего несколько процентов от световой, — но мы ее непрерывно наращиваем. Скоро видимые нами звезды начнут смещаться, созвездия станут менять очертания, пока наконец звезды не соберутся в две группы: одна впереди нас, другая — позади. Будет похоже, что мы находимся где-то посередине длинного туннеля, в который свет поступает с обоих концов. А еще звезды поменяют цвет. Это будет выглядеть странно, так как цвет звезды зависит от ее спектрального типа. От того, сколько энергии она выделяет в различных частях спектра, включая инфракрасный и ультрафиолетовый. Но тенденция будет такова: цвет тех, что впереди, будут сдвигаться к голубой части спектра, тех, что позади, — к красной.

— Наверно, это очень красиво, — произнесла Хоури, не слишком впопад, — но я никак не пойму, при чем тут призраки?

Вольева слегка улыбнулась.

— Я чуть не забыла о них. Просто позор!

И тут же сказала что-то браслету, но так тихо, что Хоури не расслышала, о чем она попросила корабль.

Стонущие голоса проклятых душ заполнили каюту.

— Вот и призраки, — сказала Вольева.

* * *
Бестелесный Силвест парил над похороненным городом.

Окружавшие его стены вздымались ввысь. Их покрывали надписи, число которых было эквивалентно минимум десяти тысячам печатных томов амарантянского текста. Хотя иероглифы были всего несколько миллиметров в высоту, а он парил в сотнях метров от стены, ему достаточно было лишь сфокусировать свое зрение на определенном участке, чтобы четко увидеть написанные там слова. Когда он делал это, переводящие алгоритмы начинали перерабатывать текст в нечто близкое к каназианскому, а собственные полуинтуитивные процессы Силвеста продолжали процесс расшифровки надписей. Обычно Силвест соглашался с программами, но иногда они упускали некоторые существенные контекстно-зависимые тонкости.

Одновременно, пребывая телом в Кювье, он вслепую делал короткие заметки, на ощупь заполняя ими страницу за страницей в своем бюваре. В последние дни ему особенно нравилось писать пером, избегая, насколько возможно, новейших технических средств. Цифровые устройства были слишком доступны его врагам для последующего манипулирования. Во всяком случае, если его записи разорвать и уничтожить, они просто навсегда исчезнут, а не вернутся к нему, чтобы преследовать его в образе, приспособленном для использования в чьей-то чуждой идеологии.

Он закончил перевод очередного раздела, дойдя до изображения фигуры со сложенными крыльями, что означало конец абзаца. Потом оторвался от танцующей перед глазами стены, покрытой иероглифическими надписями, вложил в бювар закладку, закрыл его, сунул, не глядя, в ящик стола и вытащил другой бювар. Открыв его на закладке, Силвест провел пальцем по странице сверху вниз, определяя на ощупь, где кончается написанный чернилами текст. Положив книгу точно параллельно краю стола, он установил перо на конец текста и стал писать дальше.

— Слишком усердно работаешь, — сказал голос Паскаль.

Она вошла в комнату так тихо, что Силвест ее не услышал. Теперь ему следовало представить ее или стоящей около него, или сидящей рядом с ним в кресле, как оно и было на самом деле.

— Кажется, я что-то сумел нащупать, — шепнул он.

— Все еще хочешь прошибить головой эти древние надписи?

— Кто-то из нас должен треснуть первым, — он отвел свой бестелесный взор от стены и направил его в центр Города. — И все же я надеюсь, что на это понадобится теперь не так уж много времени.

— Я — тоже.

Он знал, на что она намекает. Восемнадцать месяцев назад Нильс Жирардо продемонстрировал им Погребенный Город амарантян. Год назад обсуждался вопрос об их свадьбе с Паскаль, и она была отложена до тех пор, пока Силвест не сделает серьезного прогресса в расшифровке настенных надписей. Вот сейчас он и был занят этим… и боялся. Больше не будет предлогов откладывать. И она знает об этом не хуже его самого.

И почему все это превращается в такую сложную проблему? Или проблема стала проблемой потому, что он сам ее так классифицировал?

— Опять ты хмуришься, — сказала Паскаль. — У тебя снова трудности с надписями?

— Нет, — отозвался Силвест. — Они перестали быть проблемой, — и это была правда. Просто его второй натурой стала привычка совмещать бимодальные потоки амарантянского письма с предполагаемым будущим его и Паскаль. Это немного напоминало работу картографа со стереоскопическим изображением местности.

— Дай и мне взглянуть.

Он слышал, как она движется по комнате, как разговаривает с электронным бюро, приказывая ему открыть второй канал для ее сенсорики. Эта консоль, которая давала Силвесту доступ к электронной модели Города, появилась вскоре после их первого визита в его погребенный оригинал. На этот раз идея принадлежала не Жирардо, а Паскаль. Успех «Спуска во тьму» — недавно опубликованной биографии Силвеста — сильно укрепил ее влияние на отца, и Силвест не стал спорить, когда она предложила ему — в буквальном смысле — ключи от Города.

Разговоры о грядущем бракосочетании были у всех на устах. Большая часть сплетен, достигавших ушей Силвеста, касалась того, что мероприятие это чисто политическое, что Силвест ухаживал за Паскаль, видя в этом средство, так сказать, вернуться во власть, что — если смотреть цинично — брак лишь средство для достижения цели, а цель— экспедиция на Цербер-Гадес. Возможно, в какие-то мгновения подобные мысли действительно посещали Силвеста. В его подсознании, возможно, возникало подозрение, а не придумал ли он свою любовь к Паскаль, имея в виду эти амбиции? Да, крошки истины тут могли иметь место. Но с его современной точки зрения он сам не мог бы сказать, как обстоят дела: так или иначе. Он был уверен, что если любит Паскаль (а такое допущение у Силвеста было равносильно признанию в любви), то одновременно он не настолько слеп, чтобы не видеть выгод, которые ему сулит этот брак. Он и теперь уже мог публиковать статьи — скромные, основанные на небольших порциях расшифровки амарантянских текстов. Совместно с Паскаль. И Жирардо там упомянут в качестве лица, оказавшего помощь. Пятнадцать лет назад Силвест все это счел бы для себя позором, но сейчас ему с трудом удавалось возбудить в себе чувство недовольства собой. Важнее было другое.

Город был важным шагом вперед для понимания сути События.

— Я уже здесь, — сказала Паскаль громче, хотя и была сейчас так же бестелесна, как Силвест. — Мы смотрим на Город с одной точки?

— Что ты видишь?

— Шпиль, храм — не помню, как ты его называешь.

— Верно.

Храм находился в геометрическом центре Погребенного Города и имел форму срезанной трети яйца. Верх его был вытянут и превращен в башню, украшенную высоким шпилем, гордо возвышавшимся над городскими крышами. Здания вокруг храма больше всего напоминали взъерошенные гнезда птичек-ткачиков. Возможно, в их архитектуре сказывался некий давно забытый родовой императив амарантян. Подобно уродливым богомольцам, они жались к огромному шпилю, венчавшему храм.

— Тебя что-то беспокоит?

Силвест завидовал Паскаль. Она посетила Город не меньше дюжины раз. Она даже лазила на верх храма, воспользовавшись винтовой лестницей, которая шла внутри шпиля до самого его конца.

— Фигура на шпиле. Она тут как-то не к месту.

Фигура выглядела маленькой и изящно вырезанной в сравнении со всем остальным в Городе, хотя и достигала 10–15 метров в высоту, то есть была вполне сопоставима с египетскими изваяниями в Храме Царей. Судя по данным, полученным во время раскопок, Погребенный Город был построен в масштабе 1:4. Значит, в настоящем городе фигура должна была достигать метров сорока в высоту. Но если этот город и в самом деле существовал на поверхности, то он вряд ли пережил огненные бури События, не говоря уж о последующих 990 тысячах лет выветривания, оледенения, метеоритных атак и тектонических подвижек.

— Ты ощущаешь, что она тут не к месту?

— Да. Она изображает амарантянина, но больше таких скульптур я тут не видел.

— Может быть, это божество?

— Вполне возможно. Но я не понимаю, зачем ему придали крылья.

— А! И в этом вся проблема?

— А ты приглядись внимательнее к Городу сама, если не доверяешь мне.

— Лучше ты проведи меня туда, Дэн.

Направление их взглядов изменилось. Они по крутой дуге отошли от шпиля и спустились вниз.


Вольева внимательно следила за тем воздействием, которое окажут на Хоури голоса. Она была уверена, что где-то в броне самоуверенности этой женщины найдется брешь сомнения и страха. Например, мысль, что призраки действительно существуют, что Вольева и в самом деле нашла способ проникнуть в их фантомную эманацию.

Звуки, издаваемые призраками, состояли преимущественно из стонов — глухих и нутряных, а также продолжительных воплей и завываний, таких низких, что они ощущались скорее кожей, чем слухом. Иногда они были похожи на свист ветра, проходящего через тысячи миль пещер. Было ясно, что это не природный феномен, не шелест потока элементарных частиц, обтекающих корпус корабля, что это даже не флюктуация процессов, происходящих в машинах. Нет, в завываниях призраков слышались голоса ночи, вопли ужаса, вой осужденных, и хотя ни единого слова разобрать было нельзя, но в них угадывалась структура человеческой речи.

— Что ты думаешь об этом?

— Но ведь это и в самом деле голоса, правда? Человеческие голоса. Только они звучат так устало, так изношенно, так печально… — Хоури внимательно вслушивалась. — Несколько раз мне показалось, что я разбираю отдельные слова.

— И, конечно, ты поняла, кто они такие? — Вольева приглушила звуки так, что они превратились в бесконечный стон хора мучеников. — Это члены команд, такие же, как ты или я. Они служат на других кораблях и говорят друг с другом через необозримые пространства пустоты.

— Тогда почему… — Хоури заколебалась. — А, погоди… Я поняла… Они летят быстрее, чем мы, да? Гораздо быстрее. Их голоса звучат медленнее, потому что они в буквальном смысле медлительнее… часы на кораблях, летящих со скоростью, близкой к световой, идут медленно…

Вольева кивнула. Она была слегка разочарована тем, как быстро Хоури во всем разобралась.

— Растяжение времени. Конечно, некоторые из этих кораблей идут нам навстречу, и тогда доплеровское смещение слегка снижает эффект растяжения, хотя последний, как правило, все же остается сильнее, — она пожала плечами, видя, что Хоури еще не вполне разобралась в тонкостях принципов релятивистских связей. — В нормальных условиях «Бесконечность» все это подвергает обработке, удаляет искажения, вызванные эффектом Доплера и растяжением времени, и переводит в речь, которая понятна.

— Покажи ее мне.

— Нет, — ответила та. — Не стоит. Конечный продукт почти весь одинаков: банальности, техническая информация, хвастливая риторика.

И это еще наиболее интересная часть спектра. А на том конце, что просто наводит тоску — параноидальные сплетни или идиотские происшествия, которые не дают людям покоя по ночам. Очень много разговоров между двумя кораблями, случайно встретившимися в космосе. Они обмениваются добрыми пожеланиями. Тоже ничего интересного. Во время полетов со скоростью, близкой к световой, корабли встречаются не реже раза в несколько месяцев. Примерно половина посланий написана заранее, так как команда обычно лежит в глубоком сне.

— Иными словами, все — обычная болтовня.

— Именно так. Мы забираем ее туда, куда направляемся.

Вольева лениво откинулась в своем кресле. Она отдала распоряжение звуковой системе продолжать откачивать из космоса эти печальные стоны на еще более высокой тональности. Этот сигнал, говоривший о человеческом присутствии, который должен был заставить звезды казаться чуть менее далекими и холодными, оказывается, имеет совершенно обратный эффект. Так и рассказы о призраках, которыми обмениваются возле ночного костра, лишь сгущают мрак, царящий за пределами освещенного круга. На какое-то мгновение — она его ощутила, не важно, что там Хоури подумала, — ей показалось, что вера, будто забортные пространства космоса заселены призраками, вполне имеет право на существование.


— Заметила что-нибудь? — спросил Силвест.

Стена состояла из гранитных блоков, вытесанных в форме шевронов. В пяти местах она прерывалась воротами и домиками для стражи. Над воротами — изваяния голов амарантян, но не в реалистическом стиле, а в том, что сходен с искусством Юкатана. Фреска, тянущаяся вдоль всей наружной поверхности стены, изготовлена из керамических плиток и изображает амарантян, выполняющих различные общественные обязанности.

Паскаль помолчала, прежде чем ответить. Ее взгляд надолго останавливался на различных фигурах, изображенных на фреске.

Вот они несут какие-то сельскохозяйственные орудия, которые мало чем отличаются от известных из истории развития земледелия у людей. Вот они тащат пики, луки, что-то вроде мушкетов, но позы амарантян вовсе не похожи на позы сражающихся — они формализованы и неподвижны, будто извлечены из глубин египетского искусства. Были там и амарантянские хирурги, и каменотесы, и астрономы — оказывается, были у них и зеркальные, и линзовые телескопы, что подтвердили и позднейшие раскопки — и картографы, и стекольщики, и изобретатели воздушных змеев, и художники. Под каждой символической фигурой тянулась цепочка иероглифов, выполненных золотом и синим кобальтом, которые обозначали ряд профессий, связанных с главной специализацией данной фигурки.

— Ни у кого из них нет крыльев, — сказала Паскаль.

— Верно, — отозвался Силвест. — Если они и были раньше, то теперь превратились в руки.

— Но почему ты возражаешь против статуи с парой крыльев? Люди же никогда не имели крыльев, но это не помешало им изобрести крылатых ангелов! Меня скорее удивляет что биологический вид, который действительно когда-то обладал крыльями, так редко пользуется их изображениями в своем искусстве.

— Да, конечно, но ты забыла их миф о Сотворении Мира.

Только в последние годы этот миф — основа основ — стал понятен археологам. Его извлекли из дюжины более поздних и приукрашенных версий. Согласно мифу, амарантяне когда-то делили Небо с другими, похожими на птиц, созданиями, которые существовали на Ресургеме в те времена, когда им всем принадлежала эта планета. Но стаи амарантян того времени были последними, знавшими радость свободного полета.

Они заключили соглашение с богом, которого звали Творец Птиц, обменяв умение летать на дар разума. В тот день они подняли свои крылья к Небу и смотрели, как всепожирающий Огонь превратил их в пепел, навсегда отняв у амарантян Небо.

А для того чтобы они об этом всегда помнили, Творец Птиц оставил им обрубки крыльев, бесполезные для полета, хотя и достаточные для того, чтобы вечно напоминать о потере и чтобы научиться писать свою историю. Огонь вспыхнул в их умах, но то был огонь жажды жизни. Этот свет, сказал Творец Птиц, будет гореть вечно — до тех пор, пока они не попробуют победить Творца и снова вернуться на Небо. Было сказано, что если они добьются этого, то Творец Птиц отнимет у них души, которые были им дарованы в День Сожжения Крыл.

Силвест, конечно, понимал, что это лишь попытка культуры подставить своему взгляду отражающее зеркало. Что ей придавало особое значение, так это железная логичность, пропитавшая всю цивилизацию амарантян: одна религия, победившая все остальные, и сохранившаяся (при разных толкованиях) на протяжении нескончаемой череды столетий. Без сомнения, она сформировала поведение и мышление амарантян в столь сложных формах, что их и представить себе невозможно.

— Я поняла, — сказала Постель. — Как биологический вид они не смогли смириться с бескрыльем и создали миф о Творце Птиц, чтобы ощутить определенное превосходство над птицами, которые все еще умели летать.

— Да. И пока эта вера работала, у нее оказался один весьма неожиданный побочный эффект: она удерживает от поиска любых других новых путей полета. Подобно мифу об Икаре, она создала прочную узду для коллективного мышления.

— Но в таком случае… фигура на шпиле…

— Огромный двукрылый салют какому-то богу, в которого они верили в прошлом.

— Но почему они сделали это? — воскликнула Паскаль. — Религии умирают медленно и новыми сменяются постепенно. Я не могу представить, что они построили этот город и все, что в нем есть, просто как оскорбление старому богу!

— И я тоже. Что и дает начало рождению новой мысли.

— Какой?

— Что утвердился новый бог. С крыльями.


Вольева решила, что пришло время показать Хоури, с чем она будет иметь дело на своей новой должности.

— Держись крепче, — сказала она, когда лифт уже приближался к орудиям из Тайника. — Людям обычно бывает не по себе, когда такое случается с ними впервые.

— Бог мой! — воскликнула Хоури, инстинктивно прижимаясь к задней стенке лифта, когда сцена, представшая перед ее глазами, вдруг как бы внезапно многократно расширилась: крошечный жучок-лифт, ползущий по бескрайней складке пространства. — Мне кажется, этот зал слишком огромен, чтобы поместиться внутри корабля!

— О, это пустяки. Тут есть еще четыре помещения столь же колоссальных размеров. Одно из них предназначено для тренировок перед операциями на поверхности планет. Еще два — пусты или лишь частично заполнены воздухом. В четвертом стоят шаттлы, а также приспособления, предназначенные для движения внутри систем обеспечения. А это отведено для хранения орудий из Тайника.

— Ты имеешь в виду вон те штуковины?

— Да.

В зале находилось сорок орудий, причем ни одно из них не походило на другое. И тем не менее в их конструкции было нечто, выдававшее общность происхождения. Все механизмы были исполнены из сплава зеленовато-бронзового цвета. Каждый был размером не менее чем в половину среднего космического корабля, однако не создавалось впечатления, что это и является их функцией. На корпусах не было ни иллюминаторов, ни входных люков, ни маркировок, ни выступающих коммуникационных систем. Хотя на некоторых были вроде бы отверстия для установки верньеров, но на самом деле они, по-видимому, были нужны чтобы передвигать орудия или чтобы прикреплять к ним какие-то детали. Словом, боевой корабль, несущий эти орудия, должен был сам обеспечивать их перемещение и вывод на цель.

Все это было в высшей степени странно и непонятно.

— Машина класса «Ад», — сказала Вольева. — Так назвали ее строители. Конечно, дело было несколько столетий назад.

Вольева молча наблюдала за тем, как Хоури оценивает взглядом титанические размеры ближайшего к ней орудия. Подвешенное вертикально, с длинной осью, ориентированной согласно тяге корабля, оно выглядело как церемониальная шпага, свисающая с потолка зала какого-нибудь барона-забияки. Как и другие орудия, этот механизм был окружен каркасом, добавленным кем-то из предшественников Вольевой, и на каркасе были установлены приборы для контроля и маневрирования. Все орудия стояли на рельсах, образующих трехмерный лабиринт на нижнем уровне зала. Рельсы уходили куда-то вниз, к воздушным шлюзам в корпусе корабля, через которые орудия можно было выпустить прямо в пространство.

— Кто же их создал? — спросила Хоури.

— Достоверно мне не известно. Возможно, Конджойнеры в одной из своих инкарнаций. Все, что мы знаем, это то, как их обнаружили — спрятанными на астероиде, который вращался вокруг карлика, настолько отдаленного, что, кроме номера в каталоге, о нем никто ничего не знал.

— Ты тоже там была?

— Нет. Это случилось задолго до меня. Я лишь унаследовала их от последнего хранителя, а он — от своего предшественника. С тех пор я их изучаю. Мне удалось обнаружить подход к контрольным системам тридцати одного орудия, и я поняла — очень приближенно — около восьмидесяти процентов кодов, необходимых для их активации. Однако в действии я проверила всего семнадцать орудий. Из них только два — в условиях, которые можно назвать боевыми.

— Ты хочешь сказать, что и в самом деле воспользовалась им в бою?

— Ну, ведь я уже кое-что знала про них.

Не надо, подумала Вольева, перегружать Хоури былыми преступлениями. Во всяком случае — сейчас. Через какое-то время Хоури будет знать эти орудия так же хорошо, как и она сама, а может, и лучше, более интимно, что ли, поскольку будет познавать их с помощью вживленных в нее нейронных датчиков.

— И что же получилось?

— Некоторые из них могут разорвать на части целые планеты. Другие… Не хочу даже гадать. Я бы не удивилась, узнав, что они могут доставить неприятности даже звездам. Те, кто захотел бы ими воспользоваться… — она оборвала фразу.

— А против кого ты направила свои орудия?

— Против врагов, конечно.

Хоури глядела на Вольеву несколько бесконечно долгих безмолвных секунд.

— Не знаю, то ли ужасаться тому, что такие вещи существуют на свете, то ли испытывать облегчение от того, что на спуске лежат наши пальцы, а не…

— Разумеется, — сказала Вольева. — Так лучше.


Описав несколько кругов, Силвест и Паскаль вернулись к шпилю. Крылатый амарантянин выглядел точно так же, как и раньше, но сейчас им показалось, что он взирает на Город с императорским безразличием. Было очень соблазнительно предположить, что новый бог и в самом деле овладел Городом. А что еще могло подвигнуть горожан на сооружение подобного монумента, как не страх перед божеством? Однако сопроводительный текст на шпиле было безумно трудно перевести.

— Здесь есть упоминание о Творце Птиц, — сказал Силвест. — Значит, есть шанс, что шпиль имеет отношение к мифу о Сожженных Крыльях, если даже крылатый бог и не является воплощением Творца Птиц.

— Да, — ответила Паскаль. — А вон и иероглиф Огня, он стоит совсем рядом с иероглифом, означающим крылья.

— Что еще ты видишь?

Паскаль постаралась сосредоточиться. Текли минуты.

— Тут есть какое-то упоминание о стае отступников.

— Отступников в каком смысле? — он проверял ее, она понимала это, но повторение ценно само по себе. Перевод Паскаль поможет Силвесту оценить, насколько субъективен его собственный анализ.

— Стая отступников, которые не согласились на уговор с Творцом Птиц, а может, нарушили этот уговор впоследствии.

— Именно так решил и я. Только беспокоился, не сделал ли при этом парочки ошибок.

— Кто бы они ни были, но они получили кличку Отверженные, — Паскаль вертела текст и так и этак, проверяя гипотезы одну за другой, на ходу пересматривая свой перевод. — Похоже, они сначала были в составе стаи, которая согласилась на условия Творца Птиц, но потом — позже — изменили свое мнение.

— А ты не можешь прочесть имя их вождя?

Она начала:

— Их вела личность по имени… — и тут она умолкла. — Нет, я не могу прочесть эту строчку сходу. И вообще, что все это значит? Ты полагаешь, они существовали в действительности, что ли?

— Возможно. Я бы взял смелость предположить, что они были атеистами, которые поняли, что миф о Творце Птиц — всего лишь миф. Конечно, в глазах фундаменталистской части населения это должно было выглядеть далеко не лучшим образом.

— Поэтому они и были отлучены?

— Конечно, если все это случилось в действительности. Но я все думаю: а что, если это была своего рода технологическая секта? Вроде анклава ученых? Амарантяне, которые готовы были экспериментировать, вопрошать природу своего мира?

— Подобно средневековым алхимикам?

— Да, — эта аналогия ему очень понравилась. — Возможно, они даже подбирались к экспериментам с полетами, подобно Леонардо. Учитывая отсталый характер амарантянской культуры, это было все равно что плюнуть в глаза самому Господу Богу.

— Согласна. Но если мы признаем, что все это имело место в реальности… что были отлученные… то, что же произошло с ними? Просто вымерли?

— Не знаю. Ясно одно: Отверженные сыграли огромную роль. Они очень важны, это не мелкая деталь в мифе о Творце Птиц! О них говорится в надписи на шпиле много раз. Да и в других местах этого проклятого Города. Куда чаще, нежели в других амарантянских древностях.

— Но ведь Город — он был позже, — спорила Паскаль. — Не считая обелиска-маркера, это самая юная из всех найденных пока древностей. Его можно отнести ко времени События. Почему Отверженные появляются снова, после столь долгого отсутствия?

— Ну, — ответил Силвест, — может, они просто возвратились?

— После… чего? Десятков тысяч лет?

— Возможно, — Силвест усмехнулся. — Если они вернулись после долгого отсутствия… Это могло стать причиной… создания статуй…

— Тогда статуя… Ты не думаешь, что это мог быть портрет их лидера, того, которого звали… — Паскаль ткнула в тот иероглиф, о котором шла речь до того. — Ведь это же символ Солнца, не так ли?

— А остальное?

— Я не уверена… Выглядит, как иероглиф глагола… воровать… Но как они сопрягаются?

— Сложи одно с другим. Что у тебя получилось?

Он молча представил себе ее мучения.

— Тот, Кто Крадет Солнца? Похититель Солнц? Что это значит?

Силвест пожал плечами.

— Об этом я спрашиваю себя с утра. И об этом, и о другом.

— О чем?

— Почему мне кажется, что я уже где-то слышал это имя?


После Оружейной они отправились, но уже на другом лифте, в самое сердце корабля.

— Ты вела себя правильно, — сказала Мадемуазель. — Вольева искренне верит, что завоевала тебя и что ты на ее стороне.

Мадемуазель более или менее постоянно была с ними, молча совершая обход корабля под руководством Вольевой и лишь изредка вмешиваясь со своими замечаниями и насмешками, предназначенными для одной Хоури. Это было крайне неприятно для Хоури, которая никак не могла отделаться от ощущения, что Вольева тоже слышит их бесшумную беседу.

— Возможно, она права, — ответила Хоури, автоматически произнося слова ответа в уме. — Она, видать, еще круче, чем вы.

Мадемуазель обозлилась.

— Ты-то помнишь, что я тебе говорила?

— Будто у меня есть выбор.

Пытаться заткнуть рот Мадемуазель, когда она настроилась говорить — все равно что заставить умолкнуть привязавшийся надоедливый мотивчик. Деваться от ее поучений было некуда.

— Слушай, — долдонила Мадемуазель, — если мои контрмеры провалятся, то не возникнет ли у тебя потребность выдать меня ей?

— У меня уже был такой соблазн.

Мадемуазель бросила на Хоури косой взгляд, и та почувствовала мимолетное удовлетворение. В некоторых отношениях Мадемуазель — вернее, ее имплантированная в мозг Хоури персона — казалась всемогущей. Вместе с ней к Хоури пришли готовые знания, однако теперь новые знания могли прийти только в том случае, если они получены Мадемуазель через ощущения самой Хоури. А может, она получает знания и тогда, когда Хоури не задействована? Вряд ли такое возможно, а то как бы Мадемуазель не попала под надзор следящих систем?

— Вольева убьет тебя. Она уже убила своего последнего рекрута. Говорю тебе это на случай, если ты сама этого не поняла…

— Возможно, для этого у нее были достаточно веские основания.

— Ты о ней ничего не знаешь, впрочем, как и обо всех других. Я — тоже. Мы еще даже с Капитаном не познакомились.

Вот с этим не поспоришь. Имя Капитана Бреннигена несколько раз всплывало в разговорах, когда Саджаки или кто-нибудь другой проявлял неосторожность в присутствии Хоури, но обычно они почти никогда не говорили о своем командире. Ясно, они же не были Ультра в полном смысле этого слова, хотя и старались изо всех сил создать противоположное впечатление. Даже Мадемуазель обманули. Они отлично поддерживали свое реноме, соблюдая все обычаи торгашей — ну, точно обычные Ультра.

Однако что же лежало за этим фасадом?

Артиллерист, сказала Вольева. А теперь Хоури повидала кое-какое оружие из имеющегося на корабле. Вообще-то слухи насчет того, что у торгашей на кораблях бывает секретное оружие, ходили упорно. Говорили, что оно им нужно, дабы решать возникшую напряженность между клиентом и продавцом, а то и для пиратских действий против других кораблей. Только то оружие, которое видела она, выглядело слишком мощным, чтобы применять его в мелких стычках, тем более что общий уровень вооружения этого корабля и без того был очень высок — чтобы решать обычные проблемы торгашей, его было более чем достаточно. Тогда зачем же подобный арсенал? Саджаки, возможно, имеет в голове какой-нибудь особый план дальнего прицела, думала Хоури, и это ее тревожило. Не менее тревожным было и предположение, что никакого плана у них вообще нет, а оружие из Тайника Саджаки просто таскает с собой, дожидаясь повода применить его. Ну, как хулиган, который шляется по округе с ножом, надеясь найти повод, чтобы пустить его в ход.

Неделями Хоури создавала и разрушала различные гипотезы, но так и не нашла такой, которая показалась бы ей достаточно вероятной.

Конечно, ее тревожила не одна военная сторона природы корабля. Она же сама была рождена для войны. Война была ее средой обитания, и хотя Хоури была готова рассматривать возможность существования других состояний Бытия, война оставалась для нее чем-то родным и близким. Однако приходилось признать, что войны, знакомые ей по Краю Неба, и близко не дотягивали до таких, в которых можно было использовать орудия из Тайника. Хотя Край Неба был достаточно тесно связан с межзвездной торговой сетью, средний технологический уровень сражающихся сторон в его войнах на столетия отстал от Ультра, которые иногда становились на околопланетную орбиту. Кампанию можно было выиграть легко, купив у Ультра хоть одно их орудие… Но таких орудий мало, цены на них огромны, да и их обслуживание обойдется… В истории этой колонии даже ядерное оружие было применено всего несколько раз. И то это было до рождения Хоури. Она видела жуткие вещи, вещи, снившиеся ей в ночных кошмарах, но все же никогда еще не встречала оружия, способного вызвать мгновенную гибель целой планеты. А орудия Вольевой были еще страшнее.

И, возможно, их уже пару раз применяли. Вольева намекнула, что это могли быть пиратские рейды. Ведь существует немало слабозаселенных планетных систем, лежащих в стороне от торговых путей, где врага можно уничтожить начисто и никто ничего никогда не узнает. Причем некоторые из этих гипотетических врагов могут быть столь же аморальны, как любой из членов команды Саджаки. Их прошлое может быть замарано актами самой невероятной жестокости. Тогда… да… тогда вполне вероятно, что кое-что из Тайника там испытали. Но Хоури подозревала, что каждый раз это делалось для конкретной цели — для самосохранения, для тактического удара по врагу, чьи ресурсы тебе по горло необходимы. Самые тяжелые орудия из Тайника вряд ли были испытаны. Что дальше планируется делать с этим оружием, как именно пустить в ход эту мощь, способную разрушить целые миры, было пока не ясно — может быть, даже и самому Саджаки. Возможно также, что решающее слово принадлежит не ему. Саджаки все еще служит капитану Бреннигену.

Кто бы ни был этот таинственный Капитан.

— Приветствую тебя в Оружейной, — сказала Вольева. Сейчас они были где-то посередине корабля. Вольева дистанционно открыла люк в потолке, спустила из него складную металлическую лестницу и сделала знак Хоури подняться.

Вскоре голова Хоури вынырнула из пола большой сферической комнаты, набитой всевозможными изогнутыми и суставчатыми механизмами. В самом центре этого серебристо-голубоватого сверкания стояло почти прямоугольное черное кресло с балдахином, увешанное приборами и датчиками. К нему тянулась змеиная куча кабелей. Кресло было закреплено в кардановом подвесе и могло двигаться независимо от движения корабля. Кабели от кресла шли к скользящим контактам, передающим ток между элементами подвеса, и уходили от внешней сферы в изогнутую стену комнаты, тоже увешанную приборами. В помещении резко пахло озоном.

В Оружейной не было ни одного прибора, установленного меньше чем несколько столетий назад. Большинство же предметов было куда старше, хотя уход за ними явно первоклассный — они просто сверкали чистотой.

— Стало быть, ради вот этого тут все и наворочено? — Хоури протискалась сквозь люк и, скользя между гнутыми щитами, добралась до кресла. Оно казалось очень массивным и в то же время манило обещанием надежности и уюта. Хоури не смогла преодолеть соблазн и скользнула в него, позволив черной бархатной громаде обнять себя под тихое пение сервомеханики.

— И как ты себя тут чувствуешь?

— Будто я здесь не первый раз, — ответила Хоури, голосом, который звучал глуховато из-за тяжелого шлема, опустившегося ей на голову.

— А это так и есть, — ответила Вольева. — Ты была тут, но до того, как полностью пришла в себя. Имплантат в твоем мозгу тоже знает дорогу сюда, да и с Оружейной он знаком — вот отсюда и половина ощущений, будто тебе тут все не ново.

То, что сказала Вольева, — правда. Хоури ощущала это кресло, как мебель, среди которой выросла, как вещь, на которой ей знакома каждая царапина, каждая складочка. Она чувствовала спокойствие и бодрость, как после долгого отдыха, ощущала желание что-то сделать, как-то использовать силу, которую ей дарует это кресло. Это желание росло с каждой секундой.

— Я могу отсюда управлять орудиями из Тайника? — спросила она.

— Таково наше намерение, — ответила ей Вольева. — Но не только из Тайника. Ты сумеешь управлять всеми главными оружейными системами, находящимися на борту «Бесконечности», и с такой легкостью, будто они являются непосредственным продолжением твоего собственного организма. Когда ты полностью подчинишь себе Оружейную, тебе покажется, что ты растешь и расширяешься, готовая вместить в себя весь корабль.

Хоури уже начала ощущать что-то в этом роде. Во всяком случае, ей уже показалось, что она растекается по креслу. И хотя это было мучительно приятное ощущение, но ей не хотелось, чтобы оно затягивалось надолго. Сделав волевое усилие, она освободилась от кресла, и его мягкие складки отпустили ее.

— Я не уверена, что мне это нравится, — сказала Мадемуазель.

Глава седьмая

На пути к Дельте Павлина, год 2546-й
Никогда не забывая, что она находится на борту корабля (по причине незначительных изменений в искусственной силе тяжести, вызываемых крошечными колебаниями тяги, в свою очередь порожденных таинственными квантовыми причудами во внутренностях двигателей Конджойнеров), Вольева подошла к зеленой лужайке и остановилась на ржавой лесенке, ведущей вниз к свежей травке.

Если Саджаки знает, что она здесь, то, очевидно, не хочет этого показывать, так как стоит молча и неподвижно на коленях возле уродливого пня, в том месте, которое они выбрали для неформальных встреч. Но он не мог не ощутить ее присутствия. Вольева знала, что Саджаки посещал Трюкачей на водяной планете Спиндрифт, сопровождая туда капитана Бреннигена, когда Капитан еще мог покидать корабль. Она не знала цели этой поездки (ни Саджаки, ни Капитана), но ходили слухи, что Трюкачи что-то сделали с корой их головного мозга, невероятно усилив ощущение пространства, дали способность мыслить в четырех-пяти измерениях. Причем изменения были такими, каких Трюкачи не делали практически никогда. Они были постоянными.

Вольева спустилась по лесенке, сильнее чем надо наступив на последнюю ступеньку. Раздался громкий звук. Саджаки повернулся к ней без малейшего выражения удивления на лице.

— Есть новости? — спросил он, читая ее мысли.

— Есть, насчет нашей ставленницы, — ответила она. Вдруг почему-то выскочило русское слово. — Я имею в виду нашу протеже.

— Рассказывай, — небрежно бросил Саджаки. Он был одет в серое как пепел кимоно. Роса с травы пропитала штаны до колен, сделав их оловянно-черными. Свою шакухачи Саджаки положил на пень, отполированный до блеска локтями. Из всей команды сейчас бодрствовали только он и Вольева. Им предстояло лечь в глубокий сон в двух месяцах пути от Йеллоустона.

— Она теперь наша, — сказала Вольева, становясь на колени напротив Саджаки. — Основа ее приобщения заложена.

— Что ж, рад твоим новостям.

Над лужайкой пролетел тукан, сел и тут же взлетел с ветки — живая россыпь чистых красок.

— Мы можем представить ее капитану Бреннигену.

— Нет, сейчас время неподходящее, — сказал Саджаки, разглаживая складку кимоно. — Или тобой руководят другие соображения?

— Насчет знакомства с Капитаном? — она нервно хмыкнула. — Да нет.

— Значит, дело серьезнее.

— Какое дело?

— То, что у тебя на уме, Илиа. Выкладывай.

— Меня беспокоит Хоури. Я не хочу подвергать ее риску заработать те же психозы, что и Нагорный, — она остановилась, ожидая — нет, надеясь, — что Саджаки как-то отреагирует. Но единственным ответом был шум водопада и полное отсутствие выражения на лице второго Триумвира. — Понимаешь, — продолжала она, почти заикаясь от собственной неуверенности, — я больше не убеждена, что она на данной стадии является подходящим объектом.

— На данной стадии? — Саджаки спросил так тихо, что Вольевой почти пришлось читать у него по губам.

— Речь идет о том, что она входит в Оружейную сразу после Нагорного. Это слишком опасно, а я думаю, что Хоури для нас слишком ценна, чтобы так рисковать, — она остановилась, собираясь сказать самое трудное. — Наверное, стоит найти еще одного рекрута — не такого одаренного. На этом промежуточном объекте я сниму все оставшиеся шероховатости, прежде чем снова заняться Хоури как нашим главным кандидатом.

Саджаки поднял свою шакухачи и задумчиво поглядел вдоль нее. На конце бамбука был небольшой заусенец — возможно, след от удара по голове Хоури. Он потрогал его большим пальцем, пригладив к стволу.

Когда он заговорил, то голос его был так спокоен, что казался страшнее самого дикого гнева.

— Итак, ты предлагаешь искать нам нового рекрута?

Фраза прозвучала так, будто сказанное ею — самая абсурдная, самая идиотская чушь, которую ему когда-либо приходилось слышать.

— Только на промежуточный этап, — ответила Вольева, чувствуя, что торопится, что ненавидит себя за это, презирает себя за неожиданное заискивание перед этим человеком. — До тех пор, пока ситуация не стабилизируется. А затем мы снова используем Хоури.

Саджаки кивнул.

— Что ж, звучит разумно. Один Бог знает, почему мы не подумали об этом раньше. Разве что потому, что у нас было слишком много других причин для беспокойства, — он положил шакухачи, но не убрал от нее руку. — Этого не поправить. Значит, остается только найти нового рекрута. Это ведь не должно быть особо трудно? Хоури мы нашли, почти не напрягаясь, не так ли? Да, мы уже два месяца летим среди звезд, и наш следующий порт захода — приграничный поселок, известный только картографам, но я не вижу проблем с поиском нужного человека. Мне кажется что желающих придется отгонять целыми табунами, а ты как думаешь?

— Постарайся быть благоразумным, — сказала Вольева.

— В чем же я проявляю неблагоразумие, Триумвир?

Еще мгновение назад Вольева была напугана, теперь же она дико разозлилась.

— Ты сильно изменился, Ююджи-сан, — ответила она. — Не с тех ли пор, как…

— С каких именно пор?

— С тех самых, как вы с Капитаном были у Трюкачей. Что с вами там произошло, Ююджи? Что с твоей головой сделали инопланетяне?

Он странно посмотрел на нее. Посмотрел так, будто этот вопрос был очень важен, но он сам так и не догадался о том, чтобы задать его самому себе. Разумеется, это был всего лишь обманный ход. Саджаки с такой быстротой взмахнул шакухачи, что Вольева уловила лишь вихрь чего-то, окрашенного в цвет меда. Удар был сравнительно слаб — видимо, в последний момент Саджаки все же удержал руку, но врезавшаяся в ребра Вольевой бамбуковая палка бросила ее в траву лицом вниз. Сначала ее поразила не боль, даже не потрясение от удара Саджаки, а колючая, холодная влажность травы, щекотавшей ноздри.

Саджаки лениво обошел пень.

— Ты всегда задаешь слишком много вопросов, — сказал он, вытаскивая что-то из складок кимоно. Это что-то вполне могло быть шприцем.

Полуостров Некхебет, Ресургем, год 2566-й
Силвест с замиранием сердца нашаривал в кармане флакон и был уверен, что не найдет.

И все же флакон оказался на месте. Маленькое чудо.

Внизу сановники и священнослужители входили в амарантянский город, медленно направляясь к центральному храму. Обрывки их разговоров достигали слуха Силвеста вполне отчетливо, хотя за то короткое время, пока они находились в зоне слышимости, он успевал понять лишь одну-другую пару слов. Сам он стоял в нескольких десятках метров над ними на балюстраде, выстроенной уже людьми. Она была вделана в черную стену, которая, подобно половинке яичной скорлупы, охватывала весь город.

Это был день его свадьбы.

Он многократно видел храм в компьютерных изображениях, но сам так давно здесь не был, что почти позабыл, насколько храм огромен. Это был странный, но всегдашний эффект работы с компьютерными моделями — как бы точны они ни были, исследователь никогда не мог отделаться от мысли, что это все же не реальность. Сейчас Силвест стоял под крышей храма и смотрел вверх, где в сотнях метров над головой сходились угловатые каменные арки, и не чувствовал ни головокружения, ни страха, что эта многовековой древности конструкция прямо сейчас рухнет ему на голову, а испытывал в это второе за свою жизнь посещение Погребенного Города унизительное чувство собственной незначительности. Яйцо, в котором покоился Город, было само по себе абсурдно колоссально, но оно по крайней мере являлось произведением вполне распознаваемой зрелой технологии, хотя Преобразователям этот факт заблагорассудилось игнорировать. Город же, заключенный в яйце, выглядел как продукт горячечного воображения фантаста пятнадцатого века. Особенно поражала крылатая фигура, стоявшая на шпиле. Чем дольше он смотрел, тем сильнее ему казалось, что все это существует ради одной цели: отпраздновать возвращение Отверженных.

Во всем этом не было никакого смысла, но зато эти мысли позволяли отвлечься от предстоящей церемонии.

Чем больше он смотрел, тем более понимал, вопреки своему первому впечатлению, что эта крылатая фигура — и вправду амарантянин, точнее, гибрид амарантянина и ангела, которого скульптор изваял с глубоким пониманием (скорее даже ученого, чем художника) того, что влечет за собой появление крыльев. Увиденная глазами, лишенными оптических устройств Силвеста, которые давали возможность фокусировать расстояния, эта фигура, как бы ни шокировала такая мысль, представляла собой крест. При увеличении же крест превращался в амарантянина с мощными распростертыми крыльями. Цвета побежалости окрашивали эти металлические крылья в разнообразные оттенки, и каждое маховое перо горело на солнце своим собственным цветом. Как в любом изображении ангела, сделанном людьми, крылья не заменяли руки, а были третьей равноправной парой конечностей.

Только этот ангел был куда реальнее других изображений ангелов, которые приходилось видеть Силвесту. Он казался — хоть это и было абсурдом — анатомически верным. Скульптор не просто прилепил крылья, он слегка изменил физическое строение этого тела. Руки, предназначенные для работы, он опустил по торсу немного ниже, а также чуть удлинил. Грудная клетка стала шире, чем требовала норма, на ней доминировала похожая на ярмо мышечно-костная структура, раздвинувшая плечи. От этого «ярма» отходили крылья, что придавало фигуре почти треугольную форму, несколько напоминавшую воздушного змея. Шея существа была длинной, а голова — вытянутой, похожей на птичью. Глаза глядели вперед, хотя, как и у всех амарантян, бинокулярность зрения была ограничена. Тем не менее они были посажены в глубокие костистые глазницы.

Ноздри над верхней челюстью были широко раскрыты, будто для того, чтобы обеспечить дополнительный приток к легким воздуха, необходимого для работы крыльев. Но не все в фигуре казалось верным. Приняв, что масса тела этого ангела была равна массе тела среднего амарантянина, приходилось признать, что даже такие мощные крылья не могли обеспечить полет. Так зачем же они? Для украшения? Неужели Отверженные подверглись радикальной биоинженерии только затем, чтобы обременить себя чудовищно непрактичными крыльями?

Или у них была какая-то другая цель?

— Хотите передумать? — Силвеста силой вырвали из глубин его размышлений. Голос продолжал: — Вам все еще кажется, что это была неудачная мысль?

Силвест отвернулся от балюстрады, выходившей на Город:

— Кажется, для моих возражений уже поздновато.

— В день свадьбы? — Жирардо усмехнулся. — Что ж, вы еще не сели окончательно на мель, Дэн. В любой момент можете дать задний ход.

— И как бы вы к этому отнеслись?

— Полагаю, что очень плохо.

Жирардо был в накрахмаленной парадной одежде, щеки его слегка покраснели от несомых ветром песчинок. Он взял Силвеста под локоть и увел от перил.

— Как давно мы с вами друзья, Дэн?

— Я не стал бы называть это дружбой. Скорее, взаимное паразитирование.

— Ох, да бросьте вы, — сказал с огорчением Жирардо. — Неужели вы считаете, что я хотя бы раз отяготил вашу жизнь за последние двадцать лет сверх необходимости? Думаете, я получал наслаждение, сажая вас под замок?

— Давайте скажем, что вы подходили к этой задаче не без некоторого энтузиазма.

— Только потому, что я заботился о ваших интересах.

Они сошли с балкона в один из низких туннелей, которые пронизывали оболочку вблизи города. Мягкое покрытие пола заглушало шаги.

— А кроме того, — продолжал Жирардо, — если вам самому это неясно, Дэн, в тот момент народ жаждал крови. Не посади я вас в каталажку, вас бы просто разорвали на клочки.

Силвест слушал и молчал. Многое из того, что говорил Жирардо, было верно на теоретическом уровне, но это вовсе не означало, что Жирардо руководствовался тогда именно этими мотивами.

— Политическая ситуация была в те времена куда проще. Ведь тогда у нас еще не было Праведного Пути, который сейчас причиняет нам столько неприятностей.

Они достигли шахты лифта и вошли в кабину, новую и чистую, как операционная. На стенах висели фотографии и рисунки, изображающие различные пейзажи Ресургема до и после природоохранных мероприятий, проведенных правительством. Среди прочих был и снимок Мантеля.

Столовая гора, на которой стоял поселок, утопала в зелени листвы, с ее вершины падал водопад, на горизонте виднелось голубое, с перьями облаков, небо. В Кювье сейчас образовалась целая индустрия создания компьютерных изображений и имитаций будущего Ресургема, и в эту индустрию ринулись многие — от художников-акварелистов и до профессиональных дизайнеров сенсорных представлений.

— А с другой стороны, — продолжал Жирардо, — среди ученых тоже существуют радикальные элементы, приходящие в бешенство из-за пустяков. Только на прошлой неделе один из деятелей Праведного Пути был застрелен в Мантеле, и уверяю вас, что виновником был не наш агент.

Силвест чувствовал, что лифт почти достиг уровня города.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что фанатики есть по обеим сторонам рубежа. И вы, и я начинаем уже смотреться как самые умеренные. Мрачная мысль, не правда ли?

— Радикализация идет с обоих концов, хотите вы сказать?

— Что-то в этом роде.

Они вышли через черную, испещренную трещинами стену оболочки Города к толпе журналистов, проверявших в последнюю минуту перед началом готовность аппаратуры. Репортеры в желтых очках от плавающих видеокамер гоняли камеры по воздуху, и камеры витали, как тусклые воздушные шарики. Один из генетически измененных павлинов Жанекина ходил вокруг, что-то клюя на земле, и за ним с шелестом тащился сложенный хвост. Вперед выступили два сотрудника службы безопасности с золотыми эмблемами на плече, сопровождаемые намеренно страшными оптическими иллюзиями. За ними брели роботы-слуги. Сотрудники провели полное сканирование Силвеста и Жирардо, а затем жестом направили их к небольшой времянке, поставленной неподалеку от похожего на гнездо скопления жилых помещений амарантян.

Внутри строения было пусто, если не считать стола и двух простых стульев. На столе стояла бутылка красного американского вина и два стеклянных бокала с матовым узором ландшафтов.

— Садитесь, — сказал Жирардо. Сам он обошел стол и налил вина в бокалы. — Не понимаю, какого черта вы так дергаетесь. У вас же это не в первый раз?

— В четвертый.

— И все по обычаям Стонора?

Силвест кивнул. Он вспомнил два первых раза, двух женщин, которых ему даже трудно было различить в памяти. Обе они завяли под гнетом известности, которую принесло им имя Силвестов. Наоборот, его женитьба на Алисии — последней жене — с самого начала планировалась как общественное событие. Она привлекла внимание к близящейся экспедиции на Ресургем и дала этому мероприятию дополнительное денежное вливание, которого как раз и не хватало. Тот факт, что новобрачные были влюблены, был почти несущественным — приятный довесок к главным причинам.

— У вас сейчас в голове опять перестановка мебели, — сказал Жирардо. — Вам никогда не хотелось, чтобы каждый раз можно было избавляться от прошлого?

— Вам наша церемония покажется необычной.

— Возможно, — отозвался Жирардо, стирая ладонью красные капли вина с губ. — Видите ли, я никогда не принадлежал к субкультуре Стонора.

— Но вы же вместе с нами прибыли с Йеллоустона?

— Да, но родился я не там. Моя семья происходит с Гранд-Титона. Я прибыл на Йеллоустон за семь лет до отправки экспедиции на Ресургем. Так что времени, чтобы приобщиться к традициям Стонора, у меня было маловато. А вот моя дочь Паскаль ничего, кроме стоноровского общества, не знала. Или, во всяком случае, той его версии, которую мы сюда привезли, — он понизил голос. — Я так понимаю, что тот флакон должен быть при вас? Могу ли я взглянуть на него?

— Вряд ли я мог бы вам в этом отказать.

Силвест полез в карман, вынул маленький стеклянный цилиндрик, который носил с собой весь день, и передал его Жирардо. Тс нервно повертел флакон в руках, наклоняя в разные стороны, следя за пузырьками, перемещавшимися, как в ватерпасе. Что-то темное висело в этой жидкости, волокнистое и раскидистое.

Жирардо осторожно поставил флакончик, и тот тонко прозвенел, будто ударился о хрустальную столешницу. Жирардо смотрел на него с плохо скрываемым ужасом.

— Это больно?

— Нет, конечно. Мы же не садисты, как вам известно, — Силвест улыбнулся, втайне радуясь, что Жирардо не по себе. — Может быть, вы предпочли бы, чтобы мы обменялись верблюдами?

— Уберите это.

Силвест снова положил флакон в карман.

— Ну а теперь скажите мне, кто тут нервничает, Нильс?

Жирардо налил себе еще вина.

— Извините. Служба безопасности прямо на ушах стоит. Не знаю, что их беспокоит, но это передается и мне, насколько я понимаю.

— Я ничего такого не заметил.

— А вам и не положено, — Жирардо пожал плечами странным движением, начавшимся где-то от живота. — Они говорят, что все в норме, но после двадцати лет я знаю их куда лучше, чем им кажется.

— Зря беспокоитесь. Ваши милиционеры — ловкие ребята.

Жирардо мотнул головой, будто откусил кусок жутко кислого лимона.

— Не думаю, что отношения между нами когда-нибудь станут нормальными, Дэн. Но почему вы все ваши сомнения трактуете против меня? — он кивнул на открытую дверь. — Разве я не дал вам сюда полного доступа?

Да, и все это дало лишь один результат: заменило дюжину вопросов тысячью других.

— Нильс, — начал Силвест. — В каком состоянии сейчас ресурсы колонии?

— В каком смысле?

— Я знаю, что положение изменилось после того, как прилетал Ремильо. То, что в мое время было бы немыслимо… сейчас это можно сделать, была бы политическая воля.

— Что, например? — с сомнением в голосе спросил Жирардо.

Силвест снова полез в карман, но вместо флакона вынул оттуда листок бумаги и развернул его перед Жирардо.

— Вы узнаете этот чертеж? Мы нашли его на обелиске, а здесь он встречается по всему Городу. Это схема солнечной системы амарантян, сделанная ими же.

— Увидев этот Город, я почему-то легче верю в то, во что раньше не верил совсем.

— Отлично. Тогда выслушайте меня, — Силвест провел пальцем по самой большой окружности. — Это орбита нейтронной звезды — Гадеса.

— Гадеса?

— Это имя было дано, когда мы впервые картировали систему. По ней мотается еще один здоровенный кусок камня, размером в планетарную луну. Его назвали Цербером, — он ткнул пальцем в сплетение линий, изображавших систему «нейтронная звезда — планетоид». — Почему-то это было очень важно для амарантян. Я думаю, все это имеет отношение к Событию.

Жирардо театральным жестом схватился за голову. Потом искоса поглядел на Силвеста.

— Вы это серьезно?

— Да, — тщательно, не отводя взгляда от Жирардо, он сложил бумагу, и снова упрятал ее в карман. — Нам надо исследовать эту систему и узнать, что именно уничтожило амарантян. Пока оно не уничтожило и нас.


Войдя в каюту Хоури, Саджаки и Вольева велели ей одеться потеплее. Хоури заметила, что и они были одеты теплее обычного. Вольева была в застегнутой на «молнию» летной куртке, Саджаки — в толстом вязаном свитере, расшитом сверкающими ромбами.

— Я что-то напортачила? — спросила Хоури. — Вы хотите выбросить меня в шлюз? Мои успехи в моделировании боевой обстановки оказались никудышными, и меня списывают?

— Не говорите глупостей, — сказал Саджаки. Только его лоб и нос выглядывали из меховой оторочки свитера. — Если бы мы собирались вас убить, стали бы мы заботиться, чтобы вы не простудились?

— Кроме того, — сказала Вольева, — твое обучение уже давно закончилось. Ты теперь у нас в активе. Убить тебя — это значило бы в каком-то смысле предать нас самих, — под длинным козырьком ее фуражки виднелись только нос и подбородок. Она как бы дополняла Саджаки — они вдвоем составляли одно непроницаемое лицо.

— Как приятно знать, что вы обо мне заботитесь.

Все еще не вполне уверенная в своем положении — возможность, что они планируют какую-то мерзость, продолжала казаться ей весьма вероятной, — Хоури порылась среди своих вещей, пока не обнаружила там куртку с подогревом. Она была изготовлена на корабле и чем-то напоминала арлекинский наряд Саджаки, только свисала с плеч Хоури чуть ли не до колен.

Лифт доставил их в ту часть корабля, которую Хоури не знала совершенно. Пришлось несколько раз пересаживаться с лифта на лифт, проходить сквозь узкие длинные пересекающиеся туннели. Это, как объяснила Вольева, было связано с тем, что вирус парализовал и нарушил большие участки внутренней транспортной системы. Отсеки, по которым пришлось идти, слегка отличались обстановкой и уровнем технологии, будто вся эта часть корабля была брошена на разных стадиях строительства сотни лет назад. Она все еще нервничала, но что-то в поведении Саджаки и Вольевой подсказывало ей, что они скорее планируют что-то вроде церемонии посвящения, а не хладнокровное убийство. Больше всего они напоминали парочку ребятишек, готовых отколоть хулиганскую выходку — во всяком случае, Вольева, так как Саджаки действовал и говорил куда более спокойно, будто чиновник, выполняющий неприятную, но необходимую обязанность.

— Поскольку вы теперь — член нашего коллектива, — сказал он, — настало время вам узнать чуть больше о нашей ситуации. Может быть, вам приятно будет узнать и причину нашего полета к Ресургему.

— Я думала, что торговые интересы…

— Это лишь прикрытие, да и не слишком правдоподобное, если сказать по правде. Ведь Ресургем — в экономическом отношении — почти ноль. Ничтожный опорный пункт для проведения научных исследований, так что покупать ему у нас нечего. Конечно, наши данные о Ресургеме изрядно устарели, так что, когда мы туда доберемся, мы займемся и торговлей, но это далеко не главная причина нашего посещения.

— Так какова же она на самом деле?

Лифт, в котором они спускались, медленно сбрасывал скорость.

— Говорит ли вам что-нибудь имя Силвест? — спросил Саджаки. Хоури напрягла все силы, чтобы действовать так, будто это самый обыденный вопрос, а не такой, от которого у нее в мозгу вспыхнуло магниевое пламя.

— Еще бы. На Йеллоустоне все знают Силвеста. Для тамошнего народа он был почти что богом. Или дьяволом, — она замолчала, надеясь, что ее голос звучал нормально. — Хотя… подождите… Какого Силвеста вы имеете в виду? Старика, который затеял всю эту чушь с бессмертием? Или его сына?

— Формально говоря, — ответил Саджаки, — обоих.

Лифт с лязгом остановился. Когда двери его распахнулись, у Хоури появилось ощущение, что ее ударили по лицу мокрой холодной тряпкой. Она с благодарностью вспомнила совет одеться потеплее, хотя все еще леденела от последнего вопроса.

— Дело в том, что они вовсе не были настоящими негодяями, — продолжала она. — Лорин — отец старика… он и после смерти почитается за героя, а старик… Как же его звали?

— Кэлвин.

— Точно. Даже после того, как он погубил всех этих людей… Потом был еще его сын — Дэн. Он пытался исправить принесенное отцом зло с помощью Странников, — Хоури дернула плечом. — Меня там, конечно, не было в те времена. Я знаю лишь то, что говорили люди.

Саджаки шел коридорами, залитыми мрачным серо-зеленым светом, огромные сторожевые крысы — наверное, мутанты, — мчались прочь, заслышав приближающиеся шаги. Потом было место, чем-то напоминавшее трахею дифтерийного больного — коридорчик, заполненный массой желеобразного и грязного искусственного льда, венозными сосудами трубопроводов и кабелей, скользкими от чего-то, похожего на человеческую харкотину. Вольева называла это корабельной слизью — органическое вещество, вызванное к жизни неполадками системы регенерации в прилегающих отсеках корабля.

Хоури терзал лишь холод.

— Роль Силвестов в нашем деле весьма сложна, — сказал ей Саджаки. — Чтобы объяснить вам ее подробно, потребуется время. А сейчас я хочу познакомить вас с Капитаном.


Силвест все осмотрел лично, проверяя, не забыто ли что-нибудь серьезное. Удовлетворенный, он выключил изображение и присоединился к Жирардо в прихожей сборного домика. Музыка взлетела крещендо, а затем упала до почти невнятного бормотания. Изменилось освещение, голоса присутствующих понизились до шепота.

Силвест и Жирардо вышли на яркий свет, в басовое гудение органа. Извилистая дорожка вела к центральному храму, застеленному коврами ради торжественного случая. Дорогу окаймляли деревья с колокольчиками, высаженные в защитные купола из прозрачного пластика. Эти звенящие «деревья» представляли собой вертикально стоящие скульптуры, чьи многочисленные «руки» заканчивались изогнутыми разноцветными зеркалами. В древние времена они звенели и меняли положение, повинуясь часовому механизму, насчитывавшему свыше миллиона лет и скрытому в пьедестале. Сейчас ученые склонялись к выводу, что «деревья» — часть сигнальной системы, охватывавшей весь город.

Звуки органа стали громче, когда Силвест и Жирардо вступили в храм. Его яйцеобразный купол украшали пластины тщательно обработанного цветного стекла, похожие на огромные цветочные лепестки.

Они чудесным образом уцелели, несмотря на предательски медленное воздействие времени и силы тяжести. Проникавший сквозь них свет, казалось, пронизывал весь храм успокоительным розовым сиянием. Центральную часть огромного зала занимало высокое основание шпиля, поднимавшегося над храмом. Оно было высоким и могучим, как ствол секвойи. Временные сиденья для сотни наиболее знатных жителей Кювье веером расходились от одной стороны этого гигантского ствола. Силвест обвел взглядом зрителей, треть которых ему была хорошо известна, а процентов десять составляли его личные друзья и соратники. Зрители по большей части были одеты в тяжелые зимние одежды, подбитые мехами. Силвест узнал Жанекина с его серебристо-белой козлиной бородкой и белыми волосами, водопадом сбегающими с боков почти лысого черепа. Он стал еще больше похож на старую обезьяну. Некоторые из птиц Жанекина тоже присутствовали в зале — их выпустили из дюжины бамбуковых клеток. Силвесту пришлось признать, что Жанекин вывел точные копии павлинов, вплоть до гребешков на головах и ярких бирюзовых плюмажей. Их создали из цыплят путем сложнейших манипуляций с генами. Аудитория, которая была почти не знакома с работой Жанекина, громко аплодировала. Жанекин же краснел, будто кровь выступала на снегу, и готов был от смущения навсегда исчезнуть в своей широкой меховой парке.

Жирардо и Силвест подошли к прочному столу, на который было направлено внимание всей аудитории. Стол был древний — вырезанный на нем орел и латинские надписи восходили к временам первых американских поселенцев на Йеллоустоне. На углах виднелись сколы. На столе стоял мореного красного дерева ящик с крышкой, застегнутой золотыми изящными замками старинной работы.

Позади стола скромно стояла женщина, одетая в сине-белое вечернее платье. Застежка на платье представляла собой сложную комбинацию двойного герба — Ресургем-Сити и Преобразователей — с эмблемой миксмастеров: две руки, держащих «кошкину колыбель» ДНК. Женщина, как это было хорошо известно Силвесту, не была настоящим миксмастером. Миксмастеры были гильдией стоноровских биоинженеров и генетиков, и никто из них не участвовал в экспедиции на Ресургем. Однако их символ, который сюда был привезен, выражал веру в науки, связанные с изучением Жизни: генную инженерию, хирургию и терапию.

Неулыбчивое лицо женщины в розовом свете казалось застывшим. Волосы были собраны в пучок, пронзенный двумя шприцами.

— Я — Ординатор Мессинджер, — сказала она голосом, разнесшимся по всему залу. — Я облечена властью, данной мне Ресургемским Экспедиционным Советом, совершать браки между жителями этого поселения в том случае, если такие союзы не входят в конфликт с генетическими правилами колонии.

Ординатор открыла сундучок красного дерева. Там лежал переплетенный в кожу предмет, размером с Библию. Женщина вынула его, а затем раскрыла, причем раздался треск сухой кожи. Открывшиеся поверхности имели матово-серый цвет, похожий на цвет сланца, смоченного водой. На поверхностях виднелись следы каких-то микрокристаллических образований.

— Положите ладони на ближайшую к вам страницу, джентльмены.

Оба положили руки на ближайшую поверхность. Последовала флюоресцентная вспышка, что означало — книга приняла отпечатки их ладоней. Затем раздался звонок — биопсия сделана. Когда операция кончилась, Мессинджер взяла книгу и приложила к ней свою ладонь.

Затем Ординатор попросила Жирардо перед лицом присутствующих объявить, кто он таков. Силвест видел, как по лицам зрителей пробежали легкие улыбки. В этом зрелище было нечто абсурдное, хотя Жирардо всячески старался вести себя как ни в чем не бывало.

Затем такая же просьба была обращена к Силвесту.

— Я — Дэниел Кэлвин Лорин Силвест, — начал он, воспользовавшись той формой своего имени, которой пользовался так редко, что пришлось поднапрячься, чтобы не ошибиться. — Единственный биологический сын Розали Сютейн и Кэлвина Силвеста, родившийся в Чазм-Сити на Йеллоустоне. Я родился 17 января 125 стандартного года после второго заселения Йеллоустона. Мой календарный возраст 215 лет, если же считать с учетом специальных медицинских процедур, то физический возраст 60 лет по шкале Шарова.

— Каковы известные вам ваши реализации?

— Насколько мне известно, я реализован лишь в одном воплощении, в той биологической форме, которая делает это заявление.

— Тем самым вы подтверждаете, что вам не известны ваши реализации в виде записей альфа-уровня либо иных тьюринговых симулякров, как в этой, так и в иных солнечных системах?

— Мне неизвестно о существовании таких объектов.

Мессинджер сделала в своей книге несколько пометок специальным стилосом. Точно такие же вопросы были заданы и Жирардо — стандартные параграфы церемонии Стонора. Со времен Восьмидесяти члены секты Стонора исключительно подозрительно относились к компьютерным моделям вообще и в частности к таким, которые несли в себе реализацию личностной души. Особенно им не нравилась возможность, что некая реализация личности — биологическая или иная — может заключать контракты, ничем не обязывающие другие реализации, в том числе брачный контракт.

— Все это документально подтверждено, — произнесла Мессинджер. — Невесте разрешается подойти.

В розовом свете возникла Паскаль. Ее сопровождали две женщины, закутанные в мантильи цвета пепла, множество камер-антигравов, личных телохранителей, в том числе механических ос, а также бесчисленные оптические иллюзии — цветы с капельками росы на лепестках, бабочки, как бы лившиеся нескончаемым потоком по платью новобрачной. Это было искусство лучших мастеров-иллюзионистов Кювье.

Жирардо поднял толстые, как окорока, руки и поманил дочь к себе.

— Ты прелестна, — шепнул он ей.

То, что видел Силвест, было красотой, доведенной до компьютерного совершенства. Он знал, что Жирардо видит нечто иное — настоящее, мягкое, человечное. Как будто один из них видел живого лебедя, а другой — его хрустальную фигурку.

— Положите руку на книгу, — сказала Ординатор.

Отпечаток влажной ладони Силвеста был все еще виден — будто рисунок береговой линии вокруг более бледного острова плоти Паскаль. Ординатор попросила ее объявить о своем происхождении подобно тому, как это сделали Силвест и Жирардо. Задача Паскаль была проще, она не только родилась на Ресургеме, но и никогда не покидала эту планету. Ординатор Мессинджер запустила руку в шкатулку еще глубже. Пока она копалась там, глаза Силвеста рыскали по лицам свидетелей церемонии. Он видел Жанекина, чье лицо было еще бледнее обычного, что казалось почти невозможным. Там — в глубине шкатулки — лежал, отполированный до голубого блеска люминесцентной бактерицидной лампы, гибрид между старинным пистолетом и ветеринарным шприцем.

— Узрите же брачный пистолет, — сказала Ординатор, показывая залу содержимое шкатулки.


Холод пронизывал до костей, но Хоури скоро перестала его замечать — температура превратилась для нее просто в абстрактное качество здешней атмосферы. История, которую ей рассказали ее товарищи по экипажу, была слишком странной, чтобы помнить о холоде.

Они долго стояли возле Капитана. Его имя, как ей сказали, было Джон Армстронг Бренниген. Он был стар, непредставимо стар. В зависимости от системы, избранной для определения его возраста, ему было где-то от двухсот до пятисот лет. Деталей его рождения никто не знал, они затерялись в переплетениях политической истории. Кое-кто считал, что он родился на Марсе, но не исключено, что это произошло на Земле, а возможно, где-нибудь в городских трущобах земной Луны или на одном из сотен спутников, болтавшихся в космосе между Луной и Землей в те далекие времена.

— Ему было уже больше ста лет, когда он покинул Солнечную систему, — сказал Саджаки. — Он долго выжидал, пока это станет возможным и, наконец, оказался одним из тысячи землян, которых отправили на первом корабле, посланном Конджойнерами с Фобоса.

— Во всяком случае, некто по имени Джон Бренниген был на том корабле, — сказала Вольева.

— Да, — отозвался Саджаки, — в этом никаких сомнений нет. Это был именно он. Потом… Дальше проследить его историю опять очень сложно. Весьма вероятно, что Капитан умышленно запутал свое прошлое, чтобы сбить со следа своих врагов, а их к тому времени должно было набраться совсем немало. О нем есть сведения во многих солнечных системах, отстоящих друг от друга на многие световые десятилетия. Но ничего достоверного.

— А как он стал вашим Капитаном?

— Несколько столетий спустя, после заходов в различные миры, после многих далеких и долгих полетов и многочисленных никем не подтвержденных появлений, он появился где-то на окраинах системы Йеллоустона. Старел он медленно, как то и полагалось в связи с относительно малой скоростью течения времени при полетах на околосветовых скоростях, но все же старел, а техника долголетия в те времена была разработана куда хуже, чем в наше время, — Саджаки помолчал. — Большая часть его тела уже тогда состояла из протезов. Поговаривали, что Джон Бренниген в те времена уже не нуждался в скафандре, покидая корабль в космосе, так как мог дышать вакуумом. Еще шли слухи, будто он способен был жить в условиях высоких температур и в жутком холоде, а его сенсорика могла принимать сигналы всего известного спектра. Говорили, что от мозга, с которым он родился, у него осталась лишь малая часть, а его голова была набита всевозможными кибернетическими узлами — настоящая похлебка из крошечных думающих машинок и небольшого количества органики.

— И что из этого было правдой?

— Возможно, больше, чем хотелось бы верить людям. Ну и вранья тоже хватало. Говорили, будто он побывал у Трюкачей на Спиндрифте за много лет до того, как Трюкачи вообще стали известны науке; что эти инопланетяне произвели необычайные трансформации в остатках его мозга; что он встречался и контактировал как минимум с двумя разумными биологическими видами, которые человечеству до сих пор еще не знакомы.

— Он и в самом деле побывал у Трюкачей, — сказала Вольева Хоури. — Триумвир Саджаки присутствовал при этой встрече.

— Это случилось гораздо позже, — оборвал ее Саджаки. — Нам важно знать о его взаимоотношениях с Кэлвином.

— А как они встретились?

— Этого никто не знает точно, — сказала Вольева. — Наверняка нам известно лишь то, что Капитан был ранен — не то в результате несчастного случая, не то неудачной военной операции. Жизни Капитана непосредственной угрозы не было, но нужна была срочная помощь, а обращаться к любой из официальных групп в системе Йеллоустона он не хотел — это бы чистым самоубийством. У Капитана было слишком много врагов, чтобы отдать свою жизнь в руки какой-нибудь организации. Ему было нужно найти человека, которому он мог бы довериться. По-видимому, Кэлвин именно таким и оказался.

— Кэлвин был как-то связан с Ультра?

— Да, хотя он вряд ли в этом кому-нибудь признавался публично, — Вольева улыбнулась, под козырьком фуражки появился широкий зубастый полумесяц. — Тогда Кэлвин был молод и принадлежал к числу идеалистов. Когда ему передали раненого, он решил, что это своего рода дар Божий. В те времена у него еще не было возможности проверить на практике свои самые дикие идеи в отношении кибернетики. Теперь у него оказался идеальный пациент и единственно, что было необходимо, так это абсолютное соблюдение секретности. От этого выгадывали оба. Кэлвин мог испытывать на Капитане все свои безумные кибернетические гипотезы, тогда как Бренниген надеялся выздороветь и стать чем-то более значительным в сравнении с тем, чем он был до встречи с Кэлвином. Можно считать — то был прекрасный пример взаимовыгодного симбиоза.

— Вы хотите сказать, что Капитан согласился быть подопытным кроликом у этого подонка? Для его чудовищных опытов?

Саджаки пожал плечами. Его толстые одежды придали этому движению что-то кукольное.

— Бренниген смотрел на это иначе. Если иметь в виду все остальное человечество, то для него Капитан уже и до этой операции был монстром. Все, что мог сделать Кэлвин, это продвинуть Капитана по той же дороге еще чуточку дальше. Вам придется проглотить это, — Вольева кивнула, но в выражении ее лица было нечто, говорящее, что она далеко не во всем согласна со своим Триумвиром.

— И в любом случае это было до Восьмидесяти. Имя Кэлвина было еще ничем не запятнано. А для самых продвинутых Ультра вмешательство в мозг Бреннигена лишь слегка превышало норму, — в голосе Вольевой звучало отвращение.

— Продолжайте.

— Прошло почти целое столетие, прежде чем Капитан снова столкнулся с кланом Силвестов, — сказал Саджаки. — К этому времени он уже командовал нашим кораблем.

— А что случилось?

— Он снова был ранен. На этот раз серьезнее, — осторожно, будто снимая нагар со свечи, Саджаки тронул крошечный пучок серебристой растительности на Капитане. Это место выглядело так, как если бы отлив оставил на лужице воды немного соленой пены. Саджаки деликатно вытер влажные пальцы о свитер. Хоури готова была поклясться, что от этого пальцы не стали чище. Они должны были чесаться и гореть огнем подкожного заражения.

— К сожалению, — сказала Вольева, — Кэлвин к этому времени умер.

Конечно же! Он умер вместе с остальными Восьмьюдесятью! Физически он должен был умереть последним, чтобы не потерять своей корпоративной чести.

— Хорошо, — сказала Хоури. — Он умер в момент сканирования своего сознания и записи его на компьютер. Разве нельзя было украсть запись и заставить ее помочь вам?

— Мы бы так и сделали, если бы это было возможно, — низкий голос Саджаки отразился от стен коридора, напоминавшего человеческую глотку. — Но его запись альфа-уровня исчезла. А дубликатов не было — альфа-записи защищены от копирования.

— Значит, если говорить прямо, — сказала Хоури, надеясь покончить с этой похожей на морг обстановкой, — без Капитана вы оказались в луже дерьма.

— Не совсем, — откликнулась Вольева. — Видишь ли, все это случилось в очень интересный период истории Йеллоустона. Дэниел Силвест только что вернулся из экспедиции к Странникам и был жив и здоров. Его спутнице повезло меньше, но ее смерть лишь добавила пикантности героическому возвращению Силвеста, — она помолчала, а потом добавила с каким-то птичьим любопытством: — Ты слышала о его «Тридцати днях в дебрях», Хоури?

— Возможно. Напомни мне.

— Столетие назад Силвест исчез на целый месяц, — сказал Саджаки. — Еще минуту назад стоял среди людей, произнося тост в честь Общества Стонора, а через минуту его уже не было нигде. Ходили слухи, что он исчез через городской купол. Напялил скафандр и отправился куда-то замаливать грешки своего папочки. Жаль, что это неправда — очень трогательный был бы сюжет. Фактически же, — тут Саджаки показал рукой на пол, — этот месяц он провел тут. Мы его взяли.

— Вы похитили Дэна Силвеста? — Хоури расхохоталась: ее поразила абсурдность происходящего. И тут же вспомнила, что разговор касается человека, которого ей предстоит убить. Хохот немедленно оборвался.

— Приглашение на борт — более предпочтительный термин, — ответил Саджаки. — Хотя я должен признать, что выбора у него не было.

— Я хочу понять, — спросила Хоури. — Вы похитили сына Кэлвина? А что это давало вам?

— Кэлвин предпринял ряд мер предосторожности, прежде чем начать сканирование самого себя, — ответил ей Саджаки. — Первая была довольно простой, но ее нужно было начать осуществлять еще за несколько десятилетий до того, как начнется работа по главному проекту всей его жизни. Проще сказать, каждая минута его жизни отныне стала записываться с помощью специальной системы. Каждая секунда, когда он прогуливался, когда спал, буквально каждая. На протяжении многих лет машины подмечали и фиксировали все особенности поведения Кэла. И в любой ситуации они могли на этой основе предсказать с высокой степенью точности его поведение.

— Иначе говоря, сканирование на бета-уровне?

— Да, но на таком бета-уровне, который требует значительно большей подготовки и куда более сложен, нежели другие, уже существовавшие к этому времени.

— Согласно некоторым дефинициям, такая компьютерная модель уже обладала сознанием. Кэлвин мог доверять или не доверять таким дефинициям, но фактически он непрерывно продолжал совершенствовать эту модель, — сказала Вольева. — Она могла создать образ Кэлвина столь реальный, столь похожий на настоящего человека, что у вас создавалось ощущение — вы действительно находитесь в его присутствии. Но Кэлвин сделал и еще один шаг вперед. Это был как бы его страховой полис.

— А именно?

— Клонирование, — Саджаки ухмыльнулся и почти незаметно кивнул Вольевой.

— Он клонировал сам себя, — продолжала та. — Используя подпольную черную генную технологию, прибегая к помощи некоторых своих самых засекреченных клиентов. Кое-кто из них был Ультра. Если бы не они, мы бы и до сих пор ничего не узнали об этом. На Йеллоустоне клонирование было под запретом, ввоз необходимой технологии тоже. Молодые колонии всегда являются жертвами чиновничьего произвола в интересах сохранения максимального разнообразия генетического фонда. Кэлвин оказался хитрее властей и богаче тех, кого он подкупал. Вот почему ему удалось выдать собственный клон за своего сына.

— Дэн! — воскликнула Хоури, и этот одинокий вскрик всколыхнул зловонный рефрижераторный воздух. — Вы хотите сказать, что Дэн — клон Кэлвина?

— Дэн про это ничего не знает, — ответила Вольева. — Кэл не желал, чтобы Дэн проник в эту тайну. Нет, Силвест — такая же жертва лжи, как все население Йеллоустона. Дэн считает себя совершено самостоятельной личностью.

— Не понимает, что он — всего лишь клон?

— Нет, и с течением времени его шансы узнать это делаются все меньше и меньше. Кроме союзников Кэлвина — Ультра, — не знает почти никто. А Кэлвин использовал все средства, чтобы заставить их молчать. Было там несколько слабых звеньев… Кэлвину, например, пришлось рекрутировать одного из ведущих генетиков планеты… Силвест потом выбрал его для участия в своей экспедиции на Ресургем, не представляя, какие тесные связи между ними существуют. Сомневаюсь, что он с тех пор узнал правду или хотя бы стал о ней догадываться.

— Но каждый раз, когда он смотрится в зеркало…

— Он видит себя, а не Кэлвина, — ответила Вольева, явно наслаждаясь тем, как каждое ее откровение разрушает основы мировоззрения Хоури. — Он клон, но не знает, что похож на Кэлвина до последней потовой железки под кожей. Генетик — Жанекин — сумел создать косметические различия между Кэлвином и Дэном так, чтобы люди видели лишь семейные черты сходства во внешности и поведении. Очевидно, он же постарался привить Дэну и некоторые черты его «матери», Розали Сютейн.

— Все остальное просто, — вмешался Саджаки. — Кэл вырастил свой клон в среде, максимально приближенной к той, в которой рос сам с малолетства. Вплоть до тех стимулов в определенные периоды жизни мальчика, породивших некоторые черты характера, о которых Кэлвин сам не знал — появились они естественным путем или выработаны воспитанием.

— Ладно, — сказала Хоури. — Согласимся на время считать, что все это правда и зададимся вопросом: ну и что? Кэл же должен был понимать, что Дэн не будет проходить те же стадии развития, которые проходил он сам, как бы ни контролировал он жизнь мальчика. Как насчет тех впечатлений, которые ребенок получает еще в период пребывания в утробе матери? — Хоури покачала головой. — Сумасшествие! В лучшем случае Кэлвин мог рассчитывать на получение грубого приближения к себе.

— Я думаю, — сказал Саджаки, — что это и было то, на что он надеялся. Кэл рассматривал это клонирование как одну из предосторожностей. Он знал, что процесс сканирования, которому он готовился подвергнуть себя и еще семьдесят девять человек, разрушит его материальное тело, а потому хотел получить другое, в которое он сможет вернуться, если жизнь в машине в конце концов придется ему не по нраву.

— Так и вышло?

— Возможно. Но не в этом дело. Во времена Восьмидесяти операция по обратному переносу сознания — от машины к человеку — была еще за гранью возможного. Реальной причины торопиться не было. Кэл всегда мог держать свой клон в глубоком сне до тех пор, пока тот не понадобится. Мог сделать и еще один клон — уже из клеток мальчика. Он умел заглядывать далеко вперед, этот Кэлвин!

— Если считать, что обратный перенос сознания возможен.

— Что ж, Кэлвин понимал, что вероятность положительного результата его действий не слишком велика. У него поэтому и был подготовлен еще один путь для продления жизни, кроме обратной перезаписи.

— А именно?

— Его запись на уровне бета, — Саджаки теперь говорил не торопясь, холодно, ледяным тоном, таким ледяным, как воздух в помещении Капитана. — Хотя формально эта запись не имела сознания. Но это была весьма детализированная факсимильная копия Кэлвина. Ее относительная простота означала, что ее проще закодировать и переписать во влажную среду мозга Дэна. Куда проще, нежели импринтировать туда перезапись на альфа-уровне.

— Я слышала, что первичная запись на уровне альфа куда-то исчезла, — сказала Хоури. — Так что того Кэлвина, который мог бы продолжать свое дело, фактически не осталось. Не трудно догадаться, что и Дэн повел себя куда более независимо, чем захотелось бы Кэлвину.

— Это еще мягко говоря, — кивнул Саджаки. — История Восьмидесяти стала началом упадка Института Силвеста. Дэн сбросил с себя кандалы, так как больше интересовался тайной Странников, нежели кибернетическим бессмертием. У него оставалась запись отца на бета-уровне, хотя он, видимо, не понимал ее истинного значения. Он, скорее, рассматривал ее как семейную реликвию, чем как нечто неизмеримо более важное, — Триумвир снова усмехнулся. — Думаю, если бы он знал, что это такое, он бы ее уничтожил, хотя это означало бы его собственную аннигиляцию.

Понятно, думала Хоури. Запись на бета-уровне — это что-то вроде демона, который рвется изо всех сил, чтобы получить тело нового хозяина. Он еще не полностью обрел сознание, но обладает мощной потенцией и тонкой изобретательностью, с которой подражает истинному интеллекту.

— Меры предосторожности, придуманные Кэлвином, были весьма полезны для нас, — продолжал Саджаки. — В бета-записи было заключено вполне достаточно опыта Кэлвина, чтобы вылечить Капитана. Все, что было нужно, — это уговорить Дэна позволить Кэлвину временно поселиться в его мозгу и теле.

— Но Дэн мог бы кое-что заподозрить, когда этот план осуществился так легко?

— Но это вовсе не было так легко, — признался Саджаки. — Еще как не легко! Те времена, когда Кэлвин одерживал верх, походили скорее на бешеное овладевание. Особенно трудно было контролировать движения. Чтобы подавить личность Дэна, нам приходилось давать ему коктейль из нейроингибиторов. А это означало, что когда Кэлвин наконец прорывался, тело, в котором он оказывался, было почти парализовано нашими наркотическими препаратами. Получалось так, будто блистательный хирург отдавал приказы пьянице. И… при этом… для Дэна эта история была особенно противна… и очень болезненна, как он говорил.

— Но дело сделали?

— Верно. Однако это произошло сто лет назад, а сейчас самое время посетить того же врача еще раз.

* * *
— Ваши флаконы, — сказала Ординатор.

Одна из закутанных в мантильи сопровождающих Паскаль выступила вперед, держа в руке флакон, похожий на тот, который Силвест вынул из своего кармана. Только цвет их был различен. Жидкость во флаконе Паскаль — ярко-красная, а у Силвеста — тронутая желтизной. Внутри флаконов плавали гроздья более темной субстанции. Ординатор взяла оба флакона и подержала их некоторое время на виду, прежде чем поставить на стол.

— Мы готовы приступить к свадебному обряду, — сказала Ординатор, а затем задала обычный вопрос, нет ли среди присутствующих лиц, кого-нибудь, кто имеет биологические или этические соображения, по которым обряд венчания не должен состояться. Возражений, конечно, не последовало.

Но в этот странный напряженный момент, казалось, таящий многочисленные нарождающиеся возможности, Силвест заметил среди зрителей женщину под вуалью. Незнакомка порылась в сумочке, достала изящный закрытый рубиновой пробкой флакончик с какими-то янтарными духами и откупорила его.

— Дэниел Силвест, — произнесла Ординатор, — берешь ли ты в жены эту женщину по законам Ресургема до тех пор, пока этот брак не будет аннулирован по данной или иной легальной системе?

— Беру, — ответил Силвест.

Тот же вопрос, но уже обращенный к Паскаль.

— Беру, — ответила она.

— Тогда наложим узы.

Ординатор вынула из своей шкатулки брачный пистолет и переломила его в замке. Затем взяла красный флакон, который принесла прислужница Паскаль, вложила его в казенную часть пистолета и защелкнула затвор. Иллюзорные огоньки пробежали по стволу оружия. Жирардо положил руку на предплечье Силвеста, поддерживая его, а Ординатор прижала сходящийся на конус ствол к черепу Силвеста, чуть выше глаза. Силвест был прав, когда говорил Жирардо, что церемония не слишком болезненная, но и приятной ее не назовешь. Он ощутил внезапный холод в тот момент, когда жидкий гелий ударил ему в череп. Неприятное ощущение длилось недолго, а небольшая ссадина на коже должна была зажить через несколько дней.

Иммунная система мозга куда слабее, нежели у тела в целом, и клетки Паскаль, плававшие в бульоне из содержимого клеток-хелперов, скоро сольются с клетками самого Силвеста. Их объем ничтожно мал — меньше десятой доли процента от массы мозга, но трансплантируемые клетки несут на себе нестираемый отпечаток личности Паскаль — тончайшие нити голографических вместилищ памяти и характера.

Ординатор удалила из пистолета использованный флакон и вложила на его место желтый. У Паскаль это был первый брак, и она с трудом скрывала свое волнение. Жирардо придерживал ее за руки, пока Ординатор вводила в ее мозг нейронный материал Силвеста. Паскаль сильно вздрогнула, когда это произошло.

Силвест не стал выводить из заблуждения Жирардо, считавшего, что имплантат действует постоянно. Он знал, что здесь не тот случай. Трансплантируемая нейронная ткань помечена безвредными изотопами, которые позволяют выполоть и уничтожить чужеродные клетки с помощью специальных вирусов развода. До сих пор Силвест не прибегал к такой процедуре и надеялся, что так будет и дальше, независимо от числа браков. В его мозгу жили призрачные образы его прежних жен (так же, как в их головах — его образ), а теперь там будет жить и образ Паскаль. Говоря по правде, в памяти Паскаль тоже появятся очень бледные воспоминания о женах Силвеста, которых она никогда не видела.

Таковы стоноровские обычаи.

Ординатор аккуратно укладывала брачный пистолет в шкатулку.

— Согласно закону Ресургема, брак отныне формально заключен, — сказала она. — Объявляю вас…

В этот момент запах духов настиг птиц Жанекина.

Женщина, которая открывала янтарный флакончик духов, уже исчезла, оставив пустое кресло. Нежный странный аромат, исходивший от флакона ее духов, заставил Силвеста почему-то вспомнить о хрупких осенних листьях. Ему показалось, что сейчас он расчихается.

Что-то было не так.

Зал, казалось, осветился резким бирюзовым светом, будто одновременно раскрылась сотня вееров, окрашенных пастелью. Это распушили свои хвосты павлины Жанекина. Со свистом раскрылись миллионы павлиньих глаз. Внезапно воздух посерел.

— Ложись! — завопил Жирардо. Он как безумный рвал ногтями кожу на шее. Из нее что-то торчало, что-то маленькое и изогнутое. Немея, Силвест взглянул на свой костюм и увидел с полдюжины колючек, изогнутых в виде запятых, воткнувшихся в ткань. Им не удалось проткнуть ее, но он боялся до них дотронуться, чтобы стряхнуть на пол.

— Это орудия убийства! — хрипел Жирардо. Он рухнул под стол, потянув за собой Силвеста и свою дочь. Среди присутствующих воцарился хаос. Охваченная ужасом толпа возбужденных людей рвалась к выходу.

— Они воспользовались птицами Жанекина, — буквально визжал в ухо Силвесту Жирардо. — Отравленные колючки были у них в хвостах!

— Ты ранен, — сказала Паскаль, слишком ошеломленная, чтобы в ее голос мог вкрасться хотя бы оттенок чувства. Над их головами посверкивали вспышки и клубился дым. Слышались отдельные вопли. Краем глаза Силвест увидел женщину с духами, обеими руками державшую обтекаемый пистолет устрашающего вида. Она поливала из него присутствующих, рубчатый ствол выбрасывал холодные импульсы энергии. Над ней висело несколько антигравных камер, безучастно регистрирующих бойню. Силвест никогда не видел такого оружия, каким пользовалась женщина. Он был уверен, что оно произведено не на Ресургеме, так что были лишь две возможности: или его привезли с Йеллоустона вместе с переселенцами, либо его продал торгаш Ремильо, который побывал здесь уже после переворота. Стекло — амарантянское стекло, — выдержавшее уже десять тысяч столетий, со звоном трескалось наверху. Брызгами карамели оно неслось с высоты, осыпая визжащую публику потоками острых зазубренных осколков. С бессильной яростью Силвест смотрел, как рубиновые стрелы вонзаются в плоть подобно замороженным молниям. В воплях испуганных людей тонули стоны раненых.

Телохранители Жирардо реагировали не слишком эффективно и крайне медленно. Четверо были уже убиты, из их лиц торчали колючки. Одному удалось прорваться к сиденьям, и он безуспешно пытался вырвать у женщины пистолет. Другой палил из своего автомата, уничтожая птиц Жанекина.

Жирардо стонал. Залитые кровью глаза закатились, руки бесцельно хватали воздух.

— Надо уходить! — кричал в ухо Паскаль Силвест. Она все еще, видимо, была в шоке от пересадки нейронов и воспринимала случившееся как в тумане.

— Мой отец!..

— Он мертв.

Силвест опустил тяжелое тело Жирардо на холодный пол храма, стараясь держаться под прикрытием стола.

— Эти колючки смертельны, Паскаль. Мы уже ничего для него не можем сделать. Если останемся здесь, то только разделим его судьбу.

Жирардо все еще старался что-то прохрипеть. Возможно, то было слово «уходите», может — лишенное смысла восклицание.

— Но не можем же мы его так бросить, — еле прошептала Паскаль.

— Если мы этого не сделаем, его убийцы добьются, чего хотели.

Слезы заливали ее лицо.

— Куда же мы скроемся?

Силвест в отчаянии огляделся. В зале довольно сильно потемнело из-за дыма от автоматных очередей, который заполнил все помещение храма. Должно быть, стреляли люди Жирардо. Дым скручивался в цветные спирали и клубы, похожие на шарики танцоров. Как раз в это мгновение свет вообще погас. Его либо отключили снаружи, либо разбили фонари выстрелами. Помещение погрузилось в полную тьму.

У Паскаль перехватило дыхание.

Зрение Силвеста почти автоматически переключилось на инфракрасный режим.

— Я все вижу, — шепнул он ей. — И пока мы будем вместе, нам не следует бояться темноты.

Молясь, чтобы миновала опасность от птиц, Силвест медленно поднялся на ноги. Зал храма светился серо-зеленым светом. Женщина с духами была мертва, в ее боку еще пылала горячая рана величиной в добрый кулак. Янтарный флакончик валялся на полу у ее ног. Силвест догадался, что запах духов явился своеобразным гормональным пусковым устройством, нацеленным на рецепторы, вложенные Жанекином в своих птиц. Значит, он по уши влип в это дело. Но и сам Жанекин был мертв. Из его груди торчал узкий кинжал, а от него по вышитому жилету тянулись горячие разводы. Силвест схватил Паскаль и подтолкнул ее к выходу — к арочному коридору, украшенному скульптурами и рельефными амарантянскими иероглифами. Вроде бы женщина с духами была единственным убийцей в зале, если не считать Жанекина. Но сейчас в зал входили ее друзья. Они были в камуфляжных костюмах, лица туго обтянуты дыхательными масками и инфракрасными очками.

Силвест поспешно вновь спрятал Паскаль за грудой перевернутых столов.

— Они ищут нас, — прошипел он. — Но думают, наверное, что мы уже мертвы.

Оставшиеся в живых телохранители Жирардо отступили и заняли оборонительную позицию за стульями и креслами, которые веером спускались от цоколя шпиля к полу. Силы, конечно, были неравны: прибывшие имели тяжелое вооружение — босеровские винтовки. Милиция Жирардо могла выставить против них лишь лазеры небольшой мощности и автоматы с обычными пулями. Оружие повстанцев разрывало милиционеров чуть ли не пополам с легкостью и какой-то небрежной яростью. Половина присутствовавших в зале была убита или валялась без сознания. Многие из них приняли на себя основной залп отравленных колючек павлинов. Поскольку самих птиц вряд ли можно было счесть особо опасными, их пропустили в зал без всякой проверки. Силвест заметил, что две птицы были еще живы, тогда как немного раньше ему казалось, что они все убиты. На них все еще действовали пахучие частицы вещества духов, их хвосты складывались и расходились, точно веера в ручках нервных куртизанок.

— У твоего отца было при себе оружие? — спросил Силвест и тут же понял, что употребил прошедшее время. — Я хочу сказать… после переворота?

— Не думаю, — ответила Паскаль.

Конечно же. Жирардо никогда бы не сказал об этом дочери. Силвест быстро ощупал его тело, надеясь отыскать спрятанное оружие под праздничным костюмом. Ничего.

— Придется обойтись без него, — сказал Силвест, будто констатация этого факта могла хоть чем-то изменить ситуацию. — Они убьют нас, если мы не удерем, — наконец выдавил он.

— В лабиринт?

— Нас увидят, — отозвался он.

— Но, может быть, не узнают? — настаивала Паскаль. — Кроме того, они же не знают что ты видишь в темноте? — хотя Паскаль и была сейчас практически слепа, она смотрела ему прямо в лицо. Ее рот был приоткрыт — почти круглое олицетворение надежды. — Только дай мне сначала проститься с отцом.

Она нащупала в темноте тело Жирардо и поцеловала отца в последний раз в жизни. Между тем Силвест изучал возможности отхода. Как раз в это мгновение мятежник, карауливший выход, был убит телохранителем Жирардо. Фигура в маске сложилась почти пополам, тепло ее тела стало растекаться лужей на полу, мелкие ручейки тепловой энергии впитывались в щели пола.

Путь был свободен, хоть ненадолго. Паскаль нащупала руку Силвеста, и они стремительно кинулись к проходу.

Глава восьмая

На пути к Дельте Павлина, год 2546-й
— Я так понимаю, что вы уже слышали новости о Капитане? — спросила Хоури, когда Мадемуазель скромно кашлянула у нее за спиной. Если не считать иллюзорного присутствия Мадемуазель, Хоури пребывала в данный момент одна в своей каюте, перебирая в уме то, что ей рассказали Вольева и Саджаки о целях полета.

Улыбка Мадемуазель была идеально спокойна.

— Все это несколько осложняет наше положение, не так ли? Я, конечно, учитывала возможность того, что у команды могут оказаться какие-нибудь связи с Силвестом. Мне это показалось логичным, учитывая странность их решения лететь к Ресургему. Но я не смела и вообразить столь круто закрученный сюжет.

— Полагаю, «круто закрученный» — весьма подходящее определение.

— Их отношения… — призраку потребовалось какое-то время на подбор слов, хотя Хоури все это казалось просто плохой театральщиной, — …интересны. Наши действия могут быть несколько… ограничены ими.

— Вы уверены, что все еще хотите его убить?

— Абсолютно. А эти новости только подкрепляют мои чувства. Кстати, существует опасность, что Саджаки попытается привести Силвеста на борт корабля.

— А разве это не облегчает нашу задачу убить его?

— Конечно, но такое убийство меня не удовлетворило бы. Тогда тебе пришлось бы придумать способ разрушить весь корабль. Удастся ли тебе сохранить собственную жизнь — это уж твоя проблема.

Хоури нахмурилась. Может, это и ее проблема, но во всем этом она не видит никакого смысла.

— Но если я гарантирую, что Силвест мертв…

— Этого недостаточно, — ответила Мадемуазель с совершенно новым для Хоури упрямством. — Убийство — это лишь часть того, что ты должна сделать. И далеко не главная. Тебе придется совершить весьма сложное убийство.

Хоури с нетерпением дожидалась конца речи женщины.

— Ты не должна дать ему возможность что-либо заподозрить. Еще даже за секунду до своей смерти он не должен ничего подозревать. Больше того, ты обязана убить его в тот момент, когда он будет находиться в полном одиночестве.

— Это входило в план с самого начала…

— Пусть так, но сказанное мной должно быть исполнено неукоснительно. Если вдруг окажется, что полной изоляции Силвеста достичь нельзя, смерть его придется отложить на другое время. И никаких компромиссов, Хоури.

Впервые они обсуждали проблемы предстоящего убийства в таких деталях. По-видимому, Мадемуазель решила, что Хоури имеет право узнать чуть больше, чем знала раньше. Впрочем, картина все еще оставалась не совсем полной.

— А оружие?

— Можешь выбрать то, которое тебе понравится больше, но с условием, что в нем не будет кибернетических компонентов выше определенного уровня сложности, о котором я скажу позже, — и прежде чем Хоури успела возразить, она добавила: — Вполне можно взять лучевое оружие, но при уверенности, что оно никогда не принадлежало самому Силвесту. Взрывчатка и пулевое оружие тоже вполне подходят для наших целей.

Учитывая особенности нашего корабля, подумала Хоури, здесь должно найтись достаточно всякого железного стреляющего лома, который только и дожидается меня. Когда наступит время, я сумею подобрать что-нибудь умеренной убойности, и у меня останется еще время, чтобы изучить его свойства, прежде чем пустить его в ход против Силвеста.

— Наверняка я сумею подыскать что-либо подходящее.

— Я еще не закончила. Ты не должна приближаться к нему, и не должна убивать его вблизи от кибернетических устройств. Эти условия я также уточню позже, когда мы будем ближе ко времени убийства. Чем в большей изоляции он будет, тем лучше. Если тебе удастся захватить его на поверхности Ресургема, в ситуации… где он будет беспомощен, ты удовлетворишь мои требования полностью.

По-видимому, для Мадемуазель сказанное имело огромное значение, так что Хоури постаралась ничего не забыть и все запомнить, хотя звучало это иногда наподобие средневековых заклинаний против лихорадки.

— И ни в коем случае не позволяй ему покинуть Ресургем. Пойми, что, если на орбите Ресургема появится какой-нибудь суперсветовик, даже наш, Силвест обязательно попытается проникнуть на него. Этого нельзя допустить ни при каких обстоятельствах.

— Я поняла, — сказала Хоури. — Его надо убить внизу. Это все?

— Не вполне, — призрак улыбнулся. Ухмылка была совершенно вурдалачья, Хоури еще не приходилось видеть такого в арсенале Мадемуазель. Может быть, подумала она, та истощила свой набор выразительных средств, оставив лишь кое-что для специальных случаев. — Конечно, я захочу иметь доказательство его гибели. Вот этот имплантат зафиксирует обстоятельства смерти, но когда ты вернешься на Йеллоустон, я хочу получить от тебя физическое доказательство, подтверждающее свидетельство имплантата. Я хочу получить останки, и не только пепел. То, что у тебя будет, ты поместишь в вакуум. Запечатаешь и изолируешь от корабля. Если надо, замуруй в камень, но все равно доставь мне. Я нуждаюсь в доказательствах.

— А потом?

— А потом, Ана Хоури, я отдам тебе мужа.


Силвест не останавливался даже перевести дыхание, пока они с Паскаль не достигли внешней скорлупы Города и не проникли в нее, сделав несколько сот шагов по лабиринту туннелей, пронизывающих эту оболочку. Он шел наугад, игнорируя знаки, оставленные археологами, стараясь лишить своих преследователей всякой надежды на отыскание пути их бегства.

— Не так быстро, — взмолилась Паскаль. — Я боюсь заблудиться.

Силвест закрыл ей рот ладонью, хотя и знал, что ее потребность заговорить вызвана подсознательным желанием забыть о недавнем убийстве отца.

— Надо соблюдать тишину. Сейчас в «скорлупе» полно патрулей Праведного Пути, жаждущих перехватить беглецов. Мы должны обойти их.

— Но мы же заблудимся, — сказала она, понизив голос. — Дэн, люди уже погибали здесь. Они не сумели выбраться отсюда, и голод убил их.

Силвест втолкнул Паскаль в узкий штрек, оставленный строителями и уводивший куда-то в густую и душную тьму. Стены были скользкие, на полу — ни дощечки настила.

— Вот чего здесь никогда не случится, — сказал он, гораздо более спокойно, чем чувствовал себя на самом деле, — так это того, что мы с тобой заблудимся, — он постучал пальцем по глазу, хотя темнота была такая, что для Паскаль этот жест пропал впустую. Подобно зрячему среди слепых, Силвест начисто забывал, что большая часть его бессловесных средств общения пропадает зря. — Я могу «проиграть» заново каждый шаг, который мы сделали до сих пор. А стены прекрасно отражают тепло, полученное от наших тел. Мы тут в гораздо большей безопасности, чем были бы в Городе.

Она долго-долго молчала и тяжело дышала у него за спиной. Наконец прошептала:

— Я надеюсь, что это не один из тех редких случаев, когда ты ошибаешься. Потому что иначе мы получили бы слишком дурное предзнаменование в самом начале нашей супружеской жизни. Ты так не думаешь?

Ему было не слишком весело — кровавая бойня в храме все еще стояла перед глазами. И все же он рассмеялся, что как бы смягчило жестокость реальности. Это было хорошо, ибо когда он подумал и успокоился, то понял, что страхи Паскаль вполне оправданны. Даже если бы выход из лабиринта был ему известен, то это знание могло бы оказаться никчемным, если, например, туннели окажутся слишком скользкими, чтобы вскарабкаться наверх или, скажем, если, как утверждают слухи, лабиринт иногда сам начинает изменять свою конфигурацию. Затем… волшебные у него глаза или нет, но с голоду-то они вполне могут умереть, как умерли те несчастные идиоты, которые еще до них покидали уже разведанный путь сквозь лабиринт.

Все глубже и глубже уходили они в лабиринт амарантян, ощущая как лениво изгибается туннель, как причудливо, подобно дождевому червю, точит он свой путь сквозь толстую скорлупу Города. Впасть в панику было еще страшнее, чем потерять направление, а заставить себя сохранять спокойствие — куда как тяжело.

— Как ты думаешь, сколько времени нам придется здесь пробыть?

— День, — сказал Силвест. — К этому времени должны подойти подкрепления из Кювье.

— И на чьей стороне они будут?

Силвест, выставив плечо вперед, пролез через суженное горло туннеля. Дальше туннель расходился натрое. Силвест мысленно бросил монетку и двинулся влево.

— Хороший вопрос, — сказал он, но так тихо, чтобы жена его не услышала.

А что, если этот инцидент был лишь эпизодом переворота, охватившего всю колонию, а вовсе не локальным актом терроризма? Что, если Кювье уже вышел из-под контроля правительства Жирардо и теперь находится в руках Праведного Пути? Смерть Жирардо оставила без управления громоздкую партийную машину, важнейшие шестерни которой пропали в храмовом зале во время брачной церемонии. В этот момент слабости революционеры, задумай они блицкриг, могли добиться многого. Возможно, все уже кончено, бывшие враги Силвеста сброшены с трона власти, и новая неизвестная сила захватила главенство. В этом случае торчать в туннеле — просто терять время.

Правда, в конце-то концов они с Жирардо перестали быть врагами.

Наконец, они вышли к широкой плоской горловине, в которой сходилось несколько туннелей. Там было где посидеть, а воздух был чист и свеж. Значит, система подкачки воздуха работала совсем близко. С помощью инфракрасного зрения Силвест наблюдал, как осторожно садится Паскаль, как шарят ее руки по трещиноватому полу, боясь нащупать крысу, острый камень или чей-то череп.

— Порядок! — сказал Силвест. — Здесь мы в безопасности, — эти слова, будучи произнесены вслух, казалось, приобрели особую реальность. — Если кто-то появится, мы успеем скрыться. А пока будем лежать тихо и ждать.

Конечно, сейчас, когда волнения, связанные с их побегом, отошли на задний план, Паскаль снова начнет думать об отце. Этого ему не хотелось. Во всяком случае, сейчас.

— Старый тупица Жанекин, — сказал он, надеясь хоть как-то отвлечь ее от мыслей об отце. — Должно быть, они его шантажировали. Так чаще всего и бывает.

— Как? — с трудом спросила Паскаль. — Как именно бывает чаще всего?

— Коррумпируют тех, кто вне подозрения, — его голос был так тих, что почти переходил в шепот. Газ, использованный при атаке в храме, почти не затронул легких Силвеста, но все же поразил его голосовые связки. — Жанекин многие годы работал над этими птицами. Во всяком случае, с тех пор, как мне он мне знаком по Мантелю. Все началось с того, что ему захотелось получить безвредные живые скульптуры. Он повторял, что колония, вращающаяся на орбите Павлина, просто обязана иметь у себя несколько живых павлинов. Но кто-то нашел для них куда более эффектную работенку.

— А не могло ли быть, что эти птицы были сами по себе ядовиты? — отозвалась Паскаль, задумчиво растягивая последнее слово. — Налили в них яду, как в ходячие бомбы…

— Почему-то я сомневаюсь, чтобы Жанекин позволил испоганить так много своих драгоценных павлинов.

Возможно, в воздухе было что-то, от чего Силвест вдруг почувствовал такую усталость и сонливость. Сейчас они в безопасности. Если бы киллеры шли за ними по следам — они ведь уже давно обнаружили, что Паскаль и его нет среди трупов, — то появились бы в этой части «скорлупы» уже давно.

— Я никогда не верила, что у отца есть настоящие враги, — говорила между тем Паскаль. Ее фраза повисла в тишине этого чуждого им пространства. Силвест понимал ее страх: она слепа, она полагается только на его заверения, само это место является для нее воплощением ужаса. — Я никогда не думала, что кто-нибудь убьет его, не верила, что появится кто-то, кого можно подвигнуть на такое дело. Хотя, похоже, желающие для этого все же нашлись.

* * *
Вместе с другими членами команды Хоури пришлось лечь в глубокий сон на большую часть времени полета к Ресургему. Но до этого она много часов провела в Оружейной где подвергалась воздействию всевозможных смоделированных ситуаций. Спустя какое-то время эти ситуации стали возникать и в ее снах, причем в таких масштабах, когда термин «смертельная усталость» уже не мог служить адекватным выражением последствий, вызываемых повторением упражнений, придуманных для нее Вольевой. И все же пребывание в обстановке Оружейной ей нравилось, так как здесь, ей казалось, она находит убежище от преследующей ее тревоги. В Оружейной, например, проблема Силвеста превращалась во что-то вроде нервной почесухи — не больше. Хоури, как и раньше, понимала, что находится в почти безвыходной ситуации, но здесь этот факт не казался ей таким критическим. Оружейная стала для нее всем, она ее не боялась. После тамошних занятий Хоури до наступления ночи пока еще оставалась сама собой, что давало ей основания считать, будто Оружейная вряд ли виновата в ее состоянии. И вообще, вряд ли то, что с ней сейчас происходит, окажет воздействие на исход ее миссии.

Все изменилось лишь тогда, когда «псы» вернулись домой.

Это были ищейки Мадемуазель — кибернетическая агентура, которую та спустила с поводков во время одного из занятий Хоури в Оружейной. «Псы» прорыли себе дыру в Системе через нейронные связи, воспользовавшись одной простительной слабостью Системы. Вольева установила защиту от атаки со стороны программного обеспечения, но она никак не предполагала, что опасность будет исходить от мозга человека, подключенного к Оружейной. Через мозг Хоури псы прошли в мозг Оружейной и донесли об этом Мадемуазель. В тот вечер, когда они были спущены, они не вернулись к Хоури, ибо им потребовалось несколько часов, чтобы обнюхать каждую клеточку и каждую нишу в грандиозной византийской архитектуре Оружейной. Они оставались там больше дня, до тех пор, пока Вольева снова не подключила Хоури к мозгу Оружейной.

Затем «псы» вернулись к Мадемуазель, она декодировала их и вычислила дичь, которую они загнали.

— У нас есть на корабле «заяц», — сказала Мадемуазель Хоури, когда они остались одни в Оружейной после занятий. — Нечто спряталось в системе Оружейной, и я готова держать пари, что Вольева об этом не знает сама.

Именно с этого момента Хоури перестала относиться к Оружейной с былым спокойствием и хладнокровием.

— Продолжайте, — сказала она, чувствуя, как кровь холодеет в ее жилах.

— Существо информационного происхождения. Больше я о нем ничего сказать не могу.

— «Псы» что-нибудь установили?

— Да, но… — казалось, Мадемуазель снова не хватает слов. В данном случае Хоури почудилось, что тут обманом не пахнет: имплантат имел дело с ситуацией на много световых лет удаленной от того, чем располагал опыт Мадемуазель. — Дело не в том, что «псы» увидели это или часть этого. Оно ведь слишком незаметное, иначе защита Вольевой его давно бы обнаружила. Если сказать точнее, то они обнаружили скорее его отсутствие в том месте, где оно только что находилось, почувствовали что-то вроде «ветерка», который поднялся в процессе его перемещения.

— Сделайте одолжение, — прервала ее Хоури, — попробуйте говорить немного яснее.

— Сожалею, — ответила Мадемуазель, — я не могу отрицать, что появление этого существа вызывает беспокойство.

— Вызывает у вас? А у меня? — Хоури покачала головой, почти онемев от случайной жестокости реальности. — Ладно, как вы думаете, что это такое? Может быть, вирус из числа тех, что поедают этот проклятый корабль?

— Нет, для этого оно слишком сложное. Защитные системы Вольевой все же поддерживают корабль в рабочем состоянии, невзирая на эти вирулентные организмы. Ей даже удалось приостановить распространение Расползающейся Чумы. Но этот… — Мадемуазель поглядела на Хоури с очень убедительным выражением ужаса. — «Псы» его испугались, Хоури! В каком-то смысле он проник в них и оказалось, что он умнее всего, с чем мне приходилось до этого встречаться. Он не атаковал их, и это пугает меня еще больше.

— Почему?

— Потому что наводит на мысль, что это существо ждет своего часа!

* * *
Силвест так никогда и не узнал, как долго они спали. Возможно, то были минуты, заполненные лихорадочными, истощающими запасы адреналина сновидениями, где их преследовала боль хаоса и бегства, а может быть — часы или даже большая часть дня. В любом случае то не была естественная усталость, честно свалившая их с ног. Разбуженный чем-то, Силвест ощутил, подобно удару молнии, что они дышат усыпляющим газом, который закачали в систему воздухоснабжения туннелей. Неудивительно, что воздух показался им с самого начала каким-то душистым и свежим!

Какие-то звуки, будто крысы бегают на чердаке.

Он на ощупь нашел Паскаль и разбудил ее. Она пришла в сознание с чем-то вроде жалобного стона и лишь после нескольких минут полузабытья проснулась окончательно. Силвест всматривался в ее лицо, искаженное инфракрасным зрением, и видел, как смесь ужаса и страдания постепенно вытесняется выражением безразличия.

— Надо уходить, — сказал Силвест. — Они гонятся за нами. В туннели пущен газ.

Царапающие звуки приближались с каждой секундой. Паскаль все еще находилась на грани сна, но ей все же удалось открыть рот. Голос звучал так, будто ему приходилось пробиваться сквозь вату. Она спросила:

— Куда пойдем?

— Вот сюда, — ответил Силвест и подтолкнул ее к ближайшему узкому туннелю. Сон еще качал ее. Силвест помог ей удержаться на ногах, протиснулся вперед и взял Паскаль за руку. Впереди клубился мрак, и Силвест видел лишь на несколько метров вперед. Он понял, что слеп почти так же, как его жена.

И все-таки лучше так, чем никак.

— Подожди, — сказала Паскаль. — У нас за спиной свет, Дэн.

И голоса. Теперь он хорошо слышал их, хотя и не разбирал слов. Лязг металла. Надо полагать, химические сенсорные устройства уже давно следят за ними, а феромональные «нюхачи» уже почуяли в воздухе запахи человеческого страха и паники и передают эту информацию в графическом виде прямо в мозг преследователям.

— Быстрее, — шепнула Паскаль. Он бросил взгляд назад. Яркий свет слепил глаза. Это было голубое сияние, глубоко проникавшее в штрек. Сияние дрожало, будто исходило от ацетиленовой горелки. Он попытался идти быстрее, но туннель круто шел вверх, и находить трещины в почти зеркально гладких стенах, за которые можно было бы уцепиться, становилось почти невозможно. Как лезть вверх по обледеневшей трубе.

Звуки тяжелого дыхания, металла, царапающего стену, лай команд.

Слишком крут подъем. Приходится напрягать все силы, чтобы удержать равновесие, не поскользнуться, не рухнуть вниз.

— Стань за моей спиной, — приказал Силвест, оборачиваясь к голубому свету.

Паскаль забежала сзади.

— Что дальше?

Свет дрожал, но непрерывно усиливался.

— У нас нет выбора, — сказал Силвест. — Мы не можем ускользнуть от них, Паскаль. Придется вернуться и встретить их лицом к лицу.

— Это самоубийство!

— Может быть, им будет труднее убивать нас, если они посмотрят нам в глаза.

Силвест в душе считал, что четыре тысячи лет человеческой цивилизации отлично доказали лживость этого постулата, но другой надежды у него не было, так что ее слабость особого значения не имела. Жена обхватила его сзади руками и прижалась щекой к щеке, вглядываясь в сторону преследователей. Она дышала испуганно и прерывисто. Силвест не сомневался, что он дышит ничуть не лучше.

Враги в буквальном смысле слова обоняли их ужас.

— Паскаль, — прошептал Силвест, — я должен сказать тебе кое-что.

— Сейчас?

— Да, сейчас, — он уже не мог различить, где ее дыхание, где — его. Вырывавшийся из их уст воздух, казалось, барабанил по его коже. — Это на тот случай, если я больше никому не успею сказать. Я и без того слишком долго держал это в секрете.

— Ты хочешь сказать… на случай нашей смерти?

Он обошел ее вопрос молчанием. Какая-то часть его мозга была занята подсчетом того, сколько секунд или десятков секунд жизни осталось у них. Слишком мало, чтобы рассказать так, как он хотел.

— Я солгал, — шептал он. — Солгал о том, что произошло у Завесы Ласкаля.

Она хотела перебить его.

— Нет, подожди, — жарко шептал Силвест. — Выслушай меня… мне надо поделиться… я не могу больше держать это в себе.

Голос был еле слышен.

— Все, что я рассказывал, — это полуправда, — ее глаза широко раскрылись — овальные пустоты на тепловой маске лица. — Все случилось наоборот. Это не трансформированный мозг Карины Лефевр стал разрушаться, когда мы стали приближаться к Завесе, а…

— Что ты хочешь сказать?!

— Это был мой мозг. Это из-за меня мы чуть не погибли, — он помолчал, ожидая, что или она скажет что-то, или их преследователи выйдут из голубого сияния, которое надвигалось все ближе и ближе. Когда ничего этого не произошло, Силвест продолжил, видимо, увлеченный самим процессом исповеди. — Моя трансформация, наведенная Трюкачами, стала выветриваться. Гравитационные поля вблизи Завесы уже схватили нас. Карина должна была погибнуть, если я не отделю свой модуль от ее.

Он почти физически ощущал, как Паскаль пытается соединить эту информацию с той записью, которую она носит в своей памяти и которая является частью Истории, выученной еще в ранние годы жизни. То, что он говорит, не было, не могло быть, не должно было быть правдой! Все ведь так просто! Трансформированный мозг Лефевр начал сдавать. Она принесла себя в жертву, катапультировав свой модуль, чтобы Силвест получил шанс вступить в контакт с чем-то совершенно чужеродным. Иначе и быть не могло! Она знает это… И вдруг это оказывается ложью!

— Вот, что я тогда должен был сделать! Сейчас, когда все уже позади, об этом легко говорить, но тогда я не смог… ни сразу, ни потом, — Паскаль не видела выражения его лица. Выражало ли он сейчас радость или… — Я не смог привести в действие механизм катапультирования.

— Почему?

Он подумал: она хочет, чтобы он ответил, что это было невозможно по техническим причинам, что пространство спокойного космоса было слишком ограничено, что гравиационные перепады прижали его к полу, лишили его подвижности, что они будто срывали у него мясо с костей. Но это была бы ложь, а сейчас он не смел лгать. — Я боялся, — сказал Силвест. — Боялся, как никогда в жизни. Больше всего боялся умереть в этом чужом для меня мире. Боялся того, что случится с моей душой в том месте, где я оказался. В том, которое Ласкаль называл Откровением Космоса, — он откашлялся, зная, что времени почти не осталось. — Это звучит иррационально, но тогда я все это ощущал всей своей шкурой. Компьютерные модели не подготовили нас к этому ужасу.

— И все же ты это сделал?

— Гравитационные вихри рвали на куски наш корабль. Они исполнили ту работу, которую должны были сделать ракетные заряды. Я не погиб… и не могу понять почему? Ведь я был обречен.

— А Карина?

Прежде чем он успел ответить — если допустить, что у него был готовый ответ, — тошнотворный запах газа ударил им в лицо. Опять усыпляющий газ, но теперь в несравненно более сильной концентрации. Он заполнил легкие, и Силвест забыл и о Завесе Ласкаля, и о Карине, и о своей роли во всем, что с ней случилось. Теперь во всей вселенной было лишь одно неотложное дело — вычихать из легких этот газ.

Это и еще одно — содрать кожу с зудящих пальцев!

В голубом сиянии показался человек. Маска скрывала его лицо и не давала возможности увидеть его выражение, но поза красноречиво свидетельствовала об усталом безразличии. Лениво он поднял левую руку. Сначала Силвесту померещилось, что в ней зажат мегафон с широким раструбом, но то, как он его держал, говорило, что у предмета есть гораздо более важное предназначение.

Он целился спокойно и методично, пока оружие не оказалось направленным прямо в глаза Силвесту.

А потом — в этой мертвой тишине — он сделал что-то, и в мозг Силвеста вошла раскаленная игла боли.

Глава девятая

Мантель, Северный Некхебет, Ресургем, год 2566-й
— Жаль, что с вашими глазами случилось такое, — сказал голос, когда целая вселенная боли и судорог миновала. На какое-то время Силвест погрузился в вихрь мыслей, стараясь восстановить в памяти порядок недавних событий. Где-то в недалеком прошлом находились его свадьба, кровавая бойня, бегство в лабиринт, усыпляющий газ… и больше ничего, связанного с настоящим. У него было ощущение, что он пытается связать биографию из пригоршни непронумерованных фактов, биографию, события которой казались дразняще знакомыми.

… невероятная боль в голове, когда какой-то человек направил на него свое оружие…

Он ослеп.

Мир исчез, его заменила неподвижная серая мозаика. Ужасное недавнее происшествие лишило его глаза способности видеть. На одно из лучших произведений рук Кэлвина обрушился сокрушительный удар. Глаза не просто повреждены, они уничтожены.

— А вообще-то это к лучшему, что вы не видите нас, — продолжал голос, который теперь казался гораздо ближе. — Конечно, можно было завязать вам глаза, но мы не знали, на что еще способны эти две ваши механические милашки. Может, они могут видеть через любую нашу ткань? В общем, так было проще. Нацелить на вас магнитный импульс… Ну, может, причинить боль… пережечь несколько проводников… жаль, конечно… — голос ухитрился звучать не слишком огорченным.

— Что с моей женой?

— С девчонкой Жирардо, что ли? С ней полный порядок. В ее случае не потребовались никакие жесткие меры.

Может быть, потому, что он ослеп, Силвест стал особенно чувствительным к движениям вокруг. Он догадался, что они летят на самолете, пробивающемся через каньоны и долины в попытке избежать песчаной бури. Он подумал: кому принадлежит самолет и кто вообще сейчас заправляет делами? Удержали ли сторонники Жирардо власть в Кювье, или вся колония перешла в руки Праведного Пути? Ни то, ни другое энтузиазма не вызывало. Он мог заключить союз с Жирардо, но тот умер, а у Силвеста было полным-полно врагов в руководстве партии Преобразователей — людей, которые порицали Жирардо за то, что он оставил Силвесту жизнь после первого мятежа.

И все же он жив. А слепым ему уже доводилось быть. Он не забыл эти ощущения и знал, что сумеет с ними справиться.

— Куда мы летим? — спросил Силвест. Они связали его и очень сильно затянули веревки, нарушив кровообращение. — Обратно в Кювье?

— А если и так? — спросил голос. — Я бы удивился, узнав, что вы туда с нетерпением рветесь.

Самолет накренился и тошнотворно рухнул в «яму». Потом долго выбирался из нее, из последних сил выгреб наверх, точно игрушечная яхта, попавшая в океанский шторм. Силвест попытался восстановить в памяти карту каньонов вблизи Кювье, но это было бессмысленной тратой сил. Он был, возможно, ближе к амарантянскому городу, нежели к дому, но с равным успехом мог находиться в любом другом месте планеты.

— Вы… — Силвест заколебался. Он подумал, а не стоит ли ему изобразить полное отсутствие интереса к собственной судьбе, но тут же отверг эту мысль. — Вы — из Преобразователей?

— А вы как полагаете?

— Думаю, вы из Праведного Пути.

— Ну что ж, можно и поаплодировать.

— И вы теперь хозяева положения?

— Вот это уж точно! — охранник попытался вложить как можно больше удали в свой ответ, но Силвесту показалось, что он подметил некоторое колебание. Неуверенность, подумал он. Вполне возможно, что у них у самих нет данных, насколько удачен их переворот. То, что сказал стражник, могло быть и правдой, но если коммуникации на планете испорчены, то как можно поручиться за прочность их власти? Вполне вероятно, что силы, верные Жирардо, удержат столицу, а возможно, и другие населенные пункты планеты. Вполне вероятно, что сейчас эти люди исходят из веры, что их союзники в других местах тоже восторжествовали.

Кто его знает, может, они и правы.

Чьи-то пальцы натянули ему на лицо маску, ее твердые края больно врезались в кожу. Однако это неудобство было все же переносимым в сравнении с острой непрерывной болью в поврежденных глазах.

Дышать в маске было совсем не легко. Ему пришлось потратить немало сил, чтобы научиться вдыхать воздух через фильтр для песка, вделанный в хобот маски. Две трети кислорода, попадавшего в легкие, теперь поступали из атмосферы Ресургема, а последняя треть — из баллончика со сжатым воздухом, висевшего под «хоботом». В баллончике содержался и углекислый газ для возбуждения дыхательного центра.

Силвест почти не почувствовал, как сел самолет, он даже не понял, что посадка уже произошла, пока не открылась дверь. Охранник отвязал его и довольно небрежно толкнул в сторону, откуда шел холод и задувал ветер.

Было ли там темно? Или все еще не зашло солнце?

Об этом и многом другом он не имел ни малейшего представления, да и откуда ему было знать?

— Где мы? — спросил Силвест. Маска делала его голос глухим, речь звучала невнятно, как речь идиота.

— А какая тебе разница? — голос охранника не изменился. Силвест понял, что охранник дышит прямо атмосферным воздухом. — Даже если бы город был где-то рядом, что вовсе не обязательно, ты и шагу не смог бы ступить, не угробившись.

— Я хочу поговорить с женой.

Стражник схватил его за руку и оттащил куда-то, где Силвест ощутил себя еще более потерянным. Он споткнулся, но охранник не дал ему упасть.

— Поговоришь, когда нам будет удобно. Я ж тебе сказал, что она в порядке? Ты что, не веришь мне или что?

— Я только что видел, как вы убили моего тестя. Как вы думаете, после этого я могу вам верить?

— Я думаю, что тебе стоит пригнуться.

Чья-то рука прижала ему голову и толкнула в укрытие. Ветер перестал колоть уши. Голоса сразу обрели способность отдаваться эхом. За спиной захлопнулась дверь и разом обрубила завывание бури. Хотя он и ослеп, но какое-то чувство подсказывало ему, что Паскаль находится не здесь, не рядом с ним, что он должен надеяться, что ее увезли в другое место, а похитители не врут и Паскаль в безопасности.

Кто-то сорвал с него маску.

Дальше был быстрый марш-бросок по узким — цеплялись плечами за стенки — коридорам, где воняло дешевым антисептиком. Ему помогли спуститься по лязгающей железной лестнице, ступить в два скрипящих лифта, которые увезли его на неизвестную глубину. Потом его ввели в какое-то большое помещение, где гуляло гулкое эхо, а воздух пропах металлом, но был относительно свеж. Потом они прошли мимо воздуховода — из него снаружи доносился визг ветра. Иногда Силвест слышал голоса, ему даже послышались знакомые интонации, но разгадать, кому они принадлежат, он так и не сумел. И вот теперь комната.

Он почему-то был уверен, что она выкрашена в белую краску. Он почти физически ощущал чистое давление кубического помещения.

Кто-то подошел к нему. Дыхание подошедшего разило капустой. Силвест почувствовал, как этот кто-то легко касается его лица. Руки облечены во что-то матерчатое, пахнущее дезинфекцией. Вот пальцы коснулись глаз, а затем по фасеткам глазного яблока застучало что-то твердое.

Каждый легкий удар зажигал непереносимую боль где-то в височных отделах мозга.

— Вылечи их, когда я прикажу, — сказал голос, который был ему, безусловно, знаком. Это был женский голос, но со странной хрипотцой, превращавшей его почти в мужской. — А пока пусть поживет слепым.

Уходящие шаги. Должно быть, та, которая говорила, жестом отпустила конвой. Теперь, оставшись в одиночестве, Силвест стал вдруг терять чувство равновесия. Куда бы он ни повернул лицо, перед ним всюду стояла одна и та же серая геометрическая матрица. Ноги становились ватными, но ухватиться было не за что. А может быть, он находится на высоте метров в десять над полом?

Он стал падать навзничь, махая руками в жалкой попытке сохранить равновесие.

Кто-то схватил его за руку и удержал. Удары пульса звучали так, будто рядом пилили дыру в деревянной перегородке.

Чье-то дыхание.

Потом влажный щелчок. Силвест понял: Она открыла рот, а потом закрыла его снова. Теперь Она, должно быть, улыбалась, радуясь увиденному.

— Кто ты? — спросил он.

— Ах ты, жалкий мерзавец! Ты даже и голоса моего не помнишь.

Ее пальцы сжали его предплечье, ее опытные пальцы отыскали нужный нерв и нажали на него в нужном месте. Он испустил визг. Визг наказанного щенка. То был первый болевой импульс, заставивший его забыть боль в глазах.

— Клянусь, — простонал Силвест, — я не знаю тебя!

Она ослабила давление. Когда нерв и нервные окончания вернулись в прежнее положение, боль в глазах появилась вновь. А рука онемела до самого плеча.

— А должен был бы помнить, — сказал тот же женский голос. — Я — та, которую ты много лет считал мертвой, Дэн. Погребенной под оползнем.

— Слука!

Он вспомнил.


Вольева как раз шла к Капитану, когда случилась эта неприятность. Теперь, когда остальная команда, включая Хоури, погрузилась в глубокий сон, в котором и собиралась пребывать всю дорогу до Ресургема, Вольева снова вернулась к своей старой привычке разговаривать со слегка «подогретым» Капитаном. Чтобы он мог хотя бы фрагментарно соображать, было необходимо поднять температуру его мозга на какую-то долю кельвина. За последние два с половиной года это стало для нее рутиной, и будет продолжаться еще столько же, пока корабль не приблизится к Ресургему, а остальная команда не выйдет из сна. Конечно, разговоры происходили не так уж часто — она не рисковала согревать Капитана регулярно, так как после каждого нагрева Чума отвоевывала новую площадь и у тела самого Капитана, и у окружающей его территории. И все же это были оазисы человеческого общения среди недель, занятых непрерывной борьбой с вирусами, уходом за оружием и войной с продолжающимся разрушением основ существования корабля.

Поэтому, в определенном смысле, Вольева с нетерпением ждала этих разговоров, даже если Капитан нередко не подавал знака, что помнит, о чем они беседовали в последний раз. Еще хуже было то, что в их отношениях за последнее время возникла некая холодность. Отчасти это было следствием того, что Саджаки не удалось найти Силвеста в системе Йеллоустона, а это обрекало Капитана на по меньшей мере еще одно пятилетие пытки. А может, и гораздо дольше, если Силвеста не удастся отыскать и на Ресургеме, что казалось Вольевой теоретически вполне вероятным. Затрудняло дело и то, что Капитан все время доискивался от нее сведений о том, как идет поиск Силвеста, а она каждый раз сообщала ему, что поиск менее успешен, чем можно было бы ожидать. В эту минуту Капитан всегда мрачнел (за это она вряд ли могла его винить), и тон разговора менялся. Иногда Капитан вообще становился некоммуникабельным. Когда спустя несколько дней или даже недель она пыталась снова заговорить с ним об этом, оказывалось, что он начисто позабыл о прошлом разговоре, и они снова проходили тот же тернистый путь, разве что Вольевой удавалось изложить ему как-то иначе те же самые безрадостные сведения и вложить в свой рассказ что-то оптимистическое.

Еще одной темой, которая бросала мрачную тень на их разговоры, было то, что все их беседы возникали исключительно по инициативе Вольевой и что она не переставала настаивать на вопросах о визите Капитана и Саджаки к Трюкачам. Вольева заинтересовалась подробностями этого визита только в последние годы, когда пришла к выводу, что изменение личности Саджаки произошло примерно в это же время. Конечно, само посещение Трюкачей имело целью как-то трансформировать работу мозга, но почему Саджаки позволил им изменить себя к худшему? Он стал куда более жестоким, стал деспотичнее, перестал выносить малейшее противоречие, тогда как раньше был строг, но справедлив. Был самым уважаемым членом Триумвирата. А теперь она ему не доверяет. И все же вместо того, чтобы пролить свет на эти изменения, Капитан агрессивно отказывается отвечать на ее вопросы, вследствие чего ее настроение ухудшается, а любопытство — обостряется.

Теперь она шла к Капитану, а все те же вопросы жгли ее с новой силой. Она опять думала о том, как ей ответить на неизбежный вопрос Капитана о Силвесте и как по-новому подойти к проблеме Трюкачей. Поскольку шла она туда привычным путем, то неизбежно должна была посетить и Тайник.

Вот тогда-то Вольева и обнаружила, что одно из орудий — самое страшное — было кем-то передвинуто.


— В ситуации произошли изменения, — сказала Мадемуазель. — Некоторые были делом случая, другие — нет.

Было странно ощущать себя снова в сознании. Не говоря уж о том, что она снова слышала Мадемуазель. Ведь последним, что помнила Хоури, было то, как она влезает в «кокон» для глубокого сна, а над ней склоняется Вольева, отдающая распоряжения своему браслету. Теперь же она ничего не видела, ничего не ощущала, не чувствовала даже холода. Но все же знала — непонятно как, — что находится в «холодном» сне и продолжает спать и в данную минуту.

— Где… когда… я нахожусь?

— Все еще на борту корабля. Примерно на полпути к Ресургему. Идем с очень большой скоростью — всего на один процент ниже скорости света. Я слегка повысила температуру твоих нейронов. Этого достаточно для разговора.

— А Вольева не заметит?

— Боюсь, что если бы это и произошло, то было бы наименьшей из наших проблем. Ты помнишь Тайник и то, что я обнаружила нечто, прячущееся в архитектуре мозга Оружейной? — подтверждения Мадемуазель ждать не стала. — Послание, которое мне доставили мои «псы», было очень трудно расшифровать. Три года подряд… но теперь сказанное там стало яснее.

Хоури представила, как Мадемуазель отрубает головы «псам», изучая топологию их электронных внутренностей.

— Стало быть, «заяц» — реальность?

— О да! И враждебная, но об этом немного позже.

— Известно ли, что он такое?

— Нет, — ответила Мадемуазель, но ответ явно был неполон. — Впрочем, то, что мне удалось выяснить, не менее интересно.

То, о чем хотела рассказать ей Мадемуазель, имело отношение к топологии Оружейной. Оружейная была невероятно сложным собранием компьютеров. Уровни их взаимодействия складывались в течение десятилетий корабельного времени. Сомнительно, чтобы один человеческий мозг — даже мозг Вольевой — мог понять хотя бы самые основы этой топологии. Взаимопроникновение уровней друг в друга, наложение этих уровней было просто непостижимо. Но в одном смысле Оружейную было нетрудно представить: она была почти полностью отделена от остального корабля, и поэтому большая часть высших функций вооружения могла быть задействована только тем, кто занимал ее кресло. Оружейную изолировала плазменная стена, пропускавшая информацию только вовне. Причины этого были чисто тактические. Поскольку орудия (и не только из Тайника), когда ими пользуются, выдвигаются на внешнюю поверхность корабля, то они потенциально представляют собой путь для проникновения в корабль вражеских видов вооружения, в том числе и вирусного. Поэтому Оружейная изолирована, защищена от остальных хранилищ информации корабля ловушкой, открытой лишь в одном направлении. И никакой объект не мог пройти через эту одностороннюю дверь и войти в Оружейную.

— А теперь, — сказала Мадемуазель, — зная, что мы все же обнаружили этот объект в Оружейной, я прошу тебя сделать логический вывод.

— То, что туда попало, попало по ошибке.

— Да! — ответ Мадемуазель прозвучал так, будто ей самой эта мысль пришла в голову только сейчас. — Полагаю, мы должны рассмотреть и эту возможность. Конечно, нечто могло попасть в Оружейную и через вооружение, но я думаю все же, что оно попало туда через люк. Больше того, мне известно, когда через этот люк проходили в последний раз.

— Как давно?

— Восемнадцать лет назад, — и прежде чем Хоури успела что-либо сказать, Мадемуазель добавила: — Это по корабельному времени, а по мировому — лет за восемь-девять до того, как тебя рекрутировали.

— Силвест! — с удивлением сказала Хоури. — Саджаки сказал, что он попал сюда по единственной причине: только он мог вылечить капитана Бреннигена. Даты совпадают?

— В достаточной степени убедительно. Это должен быть 2460 год — лет двадцать с хвостиком после возвращения Силвеста от Странников.

— И вы думаете, он привез это — что бы оно ни было — с собой?

— Все, что нам известно, мы знаем от Саджаки. Силвест впустил в себя имитацию сознания Кэлвина, чтобы вылечить капитана Бреннигена. В какой-то момент этой операции Силвест соединился с информационным пространством корабля. Возможно, что именно таким путем «заяц» сумел проникнуть сюда. Потом — очень скоро — он попал в Оружейную сквозь дверь, открывающуюся в одну сторону.

— И с того времени обретается там?

— Видимо, так.

По-видимому, так оно и было. Когда Хоури чувствовала, что в ее голове складывается вполне достоверное представление (или почти достоверное), неизвестно откуда вдруг выскакивал какой-нибудь новый факт и ее схема разлеталась в клочки. Она чувствовала себя средневековым астрономом, который создает космологические теории, стараясь увязать с ними открытия, сделанные с помощью новейших средств наблюдения. Вот и сейчас она никак не могла представить себе, каково могло быть отношение между Силвестом и Оружейной. Впрочем, можно было об этом и не думать, сославшись на собственное невежество. Мадемуазель и ту ведь перехитрили!

— Вы говорили, что это существо враждебно, — сказала она тщательно выговаривая каждое слово, так как не была уверена, что сможет задать много вопросов, если ответы на них усваиваются мозгом с таким трудом.

— Да, — снова колебание. — «Псы» были моей ошибкой. Я оказалась слишком самоуверенной. Надо было понять, что Похититель Солнц…

— Похититель Солнц?

— Так он себя называет. «Заяц», я хочу сказать.

Вот это плохо! Откуда она узнала имя этого существа? Вдруг Хоури вспомнила, что Вольева спрашивала у нее, не значат ли для Хоури что-нибудь эти самые слова. Но есть кое-что и похуже: ей кажется, что их же она слышала во сне, и совсем не так давно. Хоури уже открыла рот, чтобы заговорить, но Мадемуазель опередила ее.

— Он использовал «псов», чтобы бежать, Хоури. Целиком или хотя бы частично. Он воспользовался ими и проник в твой мозг!


В новой тюрьме у Силвеста не было надежного ориентира для определения времени. Единственно, в чем он был уверен, так это в том, что с момента пленения времени прошло уже много. Силвест подозревал, что его пичкают наркотиками, из-за которых он впадает в сон, похожий на кому, и почти не видит снов. Когда же они ему снились — что бывало крайне редко, — то, хотя в них он не был полностью слепым, эти сны все равно касались проблем зрения, в частности, того, как важно сохранить тот жалкий его остаток, которым он владеет. Когда же Силвест просыпался, то перед глазами была все та же серая пелена. Правда, по прошествии времени ему стало казаться, что это серое начинает терять былую структуру. Сперва это был строгий серый геометрический орнамент, давно наложенный на его мозг и просто выдавливаемый им наружу. Постепенно этот орнамент превратился в серую бесконечность. Ее цвет потерял свою специфичность — теперь это было просто полное отсутствие других красок.

Его волновало то, чего он лишился. Возможно, окружавшая его обстановка была такой скудной и спартанской, что его фильтрующий мозг отверг бы ее, будь она хоть все время на виду. Но теперь он ощущал лишь беззвучную замкнутость камня, многих мегатонн камня. Он постоянно думал о Паскаль, но с каждым днем становилось все труднее удержать в памяти ее образ. Серая пелена, казалось, просачивается в его мозг, покрывая его как бы коркой мокрого бетона. Пришел день, когда Силвест прикончил свой последний питательный рацион, и тогда дверь подвала открылась и к нему приблизились два голоса. Первым был голос Джиллиан Слуки.

— Делай с ним, что хочешь, — каркнула она, — но в определенных пределах.

— Надо бы дать ему наркоз, пока я буду оперировать, — отозвался другой голос — мужской и простуженный. Силвест узнал запах капусты, исходивший от дыхания этого человека.

— Может, и надо, но он перебьется, — Слука поколебалась, а потом добавила: — Я не жду никаких чудес, Фолкэндер. Я просто хочу, чтобы этот подонок посмотрел мне в глаза.

— Дай мне несколько часов, — попросил Фолкэндер. Раздался глухой стук — это он положил что-то тяжелое на стол с тупыми краями. — Я постараюсь, — почти пробормотал он. — Но насколько мне известно, глаза и без того у него были хреновые, а ты его еще и ослепила.

— У тебя есть час.

Покидая камеру, она с лязгом захлопнула дверь. Силвест, привыкший к тишине, как к кокону, почувствовал, что у него в мозгу что-то сдвинулось. Слишком долго он ловил самые слабые звуки — ключи к собственной судьбе. Их, говоря по правде, не было, но, вслушиваясь, он вновь привыкал к тишине.

Он носом почувствовал, что Фолкэндер придвинулся ближе.

— Работать с вами — честь для меня, доктор Силвест, — сказал голос почти почтительно. — Я уверен, что мне удастся восстановить многое из того, что она разрушила, было бы только время.

— Она дала вам час, — ответил ему Силвест. Собственный голос звучал для него незнакомо. Слишком много времени прошло с тех пор, как он разговаривал с кем-нибудь, а не мычал что-то во сне. — А что можно сделать за час?

Он слышал, как Фолкэндер роется в своих инструментах

— В крайнем случае, немного улучшить зрение, — он разделял слова хмыканьем. — Конечно, я сделаю больше, если вы не будете мне мешать. Я ведь не могу обещать, что операция будет вам приятна.

— Я верю, что вы постараетесь.

Чужие пальцы скользнули по его глазам, слегка нажимая на них.

— Я всегда восхищался вашим отцом, знаете ли, — еще одно хмыканье, почему-то напомнившее Силвесту о павлинах Жанекина. — Всем известно, что эти глаза сделал вам он.

— Его бета-модель, — поправил Силвест.

— Конечно, конечно… — Силвесту казалось, что он видит, как Фолкэндер старается поддержать свое дырявое достоинство. — Не альфа — ведь та запись, как известно, исчезла за годы до того.

— Я продал ее Трюкачам, — глухо сказал Силвест. После долгих лет умолчания истина выскочила у него изо рта, подобно крошечному кислому семечку.

Фолкэндер издал странный трахейный звук, который, как решил Силвест, мог быть чем-то вроде хмыканья.

— Конечно, конечно… Знаете, я прямо удивляюсь, что вас до сих пор еще никто в этом не обвинил. Нет, каков все же пресловутый человеческий цинизм! — резкий воющий звук заполнил комнату. За ним последовала рвущая нервы вибрация. — Думаю, вам придется навсегда распроститься с цветным зрением. Монохромное изображение будет, пожалуй, самым лучшим из того, что у меня может получиться.


Хоури решила, что, возможно, ее хватит на то, чтобы перевести дух, собраться с мыслями, а потом прислушаться — не слышно ли дыхание этого существа, захватившего место в ее голове. Однако Мадемуазель еще не закончила речь.

— Я уверена, что Похититель Солнц уже делал аналогичную попытку, — говорила она. — Я имею в виду твоего предшественника, разумеется.

— Вы хотите сказать, что «заяц» пытался проникнуть в голову Нагорного?

— Именно так. Только в случае с Нагорным не было гончих «псов», на которых можно было бы прокатиться. Похитителю Солнц пришлось прибегнуть к более грубому способу.

— Достаточно грубому, чтобы свести Нагорного с ума?

— Похоже на то, — качнула головой ее компаньонка. — Вполне возможно, что Похититель Солнц всего лишь попытался навязать ему свою волю. Он решил сделать из Нагорного свою марионетку. Вероятно, он проникал через подсознание во время занятий в Оружейной.

— А теперь скажите точно, как обстоят мои дела?

— Пока еще — ничего себе. У него было слишком мало «псов», так что причинить тебе большой ущерб он не сумел.

— Что случилось с «псами»?

— Мне, разумеется, пришлось их вскрыть, чтобы узнать, что в них было. Но, сделав это, я подставилась Похитителю Солнц. Правда, «псы» в известной степени ослабили его и ограничили его возможности, поэтому его атака на меня была очень грубой. Мне повезло, так как иначе я не успела бы собрать свои средства защиты. Его не так уж трудно было отбить, но ведь и я имела дело со сравнительно малой его частью.

— Значит, мне ничто не грозит?

— Ну, не совсем так. Мне удалось выгнать его из того имплантата, в котором я нахожусь сейчас. К сожалению, моя защита не распространяется на другие имплантаты, в том числе и на те, которые вживлены самой Вольевой.

— Следовательно, он все еще в моей голове?

— Он мог бы обойтись даже без «псов», — сказала Мадемуазель. — Он мог войти в имплантаты, установленные Вольевой, сразу же, как только она впервые привела тебя в Оружейную. Но ясное дело, «псы» оказались самым удобным путем. Если бы он не попытался напасть на меня через них, я бы, возможно, не ощутила его присутствия в других имплантатах.

— Мне тоже так кажется.

— Отлично. Значит, мои действия оказались эффективными. Помнишь, как ловко я приняла меры, помешавшие Вольевой привить тебе чувство лояльности?

— Да, — мрачно ответила Хоури, которой вовсе не казалось, что те меры сработали так быстро и хорошо, как то казалось Мадемуазель.

— Ну, так эти действия очень похожи на те. Единственная разница между ними состоит в том, что я сейчас выставляю барьеры против тех областей мозга, которые Похититель Солнц уже занял. Последние два года мы ведем сражения… — она помолчала, а затем, видимо, под влиянием своего рода эйфории, добавила. — Я думаю, это можно назвать холодной войной.

— Недаром же я лежу в холоде…

— И медленной, — продолжала Мадемуазель. — Холод лишал нас энергии, которую иначе мы бы направили на другое. И конечно, нам приходилось действовать осторожно, чтобы не поранить тебя. Если бы мы тебя повредили, то ты потеряла бы ценность и для меня, и для Похитителя Солнц.

Хоури же подумала о том, почему собственно этот их разговор стал вообще возможен:

— Но теперь, когда я согрелась…

— Ты все правильно поняла. Наша кампания заметно интенсифицируется после этого подогрева. Я думаю, возможно, Вольева что-то заметила. Заброшенный ею невод, вероятно, ловит твои мысли прямо сейчас. Вполне возможно, что ей уже известна та война, которую мы ведем с Похитителем Солнц. Я бы предпочла затаиться, но тогда Похититель Солнц использует это время для того, чтобы разрушить мою систему контрмер.

— Но вы могли бы заставить его перейти к защите…

— Думаю, могла бы. Но на тот случай, если мне не удастся заставить его отступить, я хотела, чтобы ты знала, что происходит.

Это было, пожалуй, разумно. Лучше знать, что Похититель Солнц проник в ее мозг, чем считать, что у нее все чисто.

— И еще я хочу предупредить тебя. Основная часть этого существа находится в пределах Оружейной. Я не сомневаюсь, что он постарается завладеть тобой полностью или частично, как только наступит подходящий момент.

— Ты хочешь сказать, что это может произойти даже в следующий раз, когда я окажусь в Оружейной?

— Должна признать, что выбор у него весьма ограничен, — сказала Мадемуазель, — но я подумала, что тебе лучше представлять ситуацию во всей ее сложности.

Хоури решила, что она еще очень далека от этого, хотя все, что говорит призрак, — в общем, верно. Лучше быть предупрежденной об опасности, нежели не иметь о ней представления.

— Знаете, — сказала она, — если Силвест несет ответственность за появление здесь этого существа, то убить его будет для меня истинным наслаждением, и тут никаких проблем не возникнет.

— Отлично. А мои новости не так уж беспросветно темны, уверяю тебя. Когда я послала «псов» в Оружейную, я послала туда и свою аватару[4]. Из доклада вернувшихся гончих, я узнала, что моя аватара Вольевой не замечена. Во всяком случае, до недавнего времени. Правда, с тех пор прошло уже больше двух лет, но у меня нет оснований думать, что это произошло.

— Если аватара не была уничтожена самим Похитителем Солнц.

— Разумное предположение, — согласилась Мадемуазель, — но если Похититель Солнц так умен, как я предполагаю, то он не сделает ничего, что может привлечь внимание к нему самому. А он не может быть уверен, что аватару в Систему запустила не Вольева. У нее ведь могли возникнуть собственные сомнения.

— А зачем это сделали вы?

— Для того, чтобы в случае необходимости самой захватить контроль над Оружейной.


Если бы у Кэлвина была могила, думал Силвест, то он вертелся бы там быстрее, чем Цербер вертится вокруг нейтронной звезды Гадес, в бешенстве от насилия, учиненного над его лучшим изделием. Конечно, Кэлвин уже давно умер и не имел тела, причем задолго до того, как его имитационная модель соорудила зрительный аппарат для Дэна. Подобные рассуждения позволяли хотя бы частично забывать о боли. А уж если говорить правду, то без боли не проходило и минуты с тех пор, как он попал в плен. Фолкэндер, безусловно, делал себе незаслуженные комплименты, когда сказал, что его хирургия хоть в какой-то степени усилит страдания Силвеста.

В конце концов — чудесным образом — боль начала даже спадать.

Было похоже, что в мозгу образовался вакуум — холодный, заполненный пустотой желудочек, которого там раньше не было. Но изъять боль было как изъять какую-то важную подпорку из организма. Силвесту казалось, что он сейчас упадет, что все его внутренние балконы и карнизы кренятся под напором собственного веса и грозят рухнуть. Требовались огромные усилия, чтобы восстановить хоть часть внутреннего равновесия.

И вот теперь в поле его зрения стали появляться какие-то бесцветные полупрозрачные призраки.

Через секунду они стали твердеть и приобретать отчетливые очертания. Стены комнаты — голой и лишенной мебели, как он и ожидал, — фигура в маске, склонившаяся над ним, ладонь Фолкэндера, одетая в нечто, похожее на перчатку из металлического хрома. Перчатка кончалась не пальцами, а множеством щупальцев, как у спрута. Эти манипуляторы тоже сверкали металлом. В одном глазу этого человека торчала сложная лупа — вернее, система луп, — соединенная с перчаткой с помощью суставчатого кабеля. Его лицо было бледным, как брюхо ящерицы, единственный видимый глаз казался расфокусированным и синюшным. Лоб забрызган каплями крови. Кровь выглядела серо-зеленой, но Силвест все равно знал, что это кровь.

Говоря по правде, все, что он видел, было серо-зеленым.

Перчатка исчезла — Фолкэндер стащил ее с запястья другой рукой. Какая-то жирная мазь покрывала кожу кисти, ранее скрытую перчаткой.

Он стал складывать в чемоданчик свои инструменты.

— Что ж, я чуда не обещал, — сказал он. — Да вам его и не следовало ожидать.

Силвесту показалось, что Фолкэндер движется толчками, и ему потребовалось время, чтобы понять: глаза улавливают всего 3–4 изображения в секунду. Мир двигался рывками, подобно карандашным рисункам, которые ребятишки делают на полях учебников, а затем приводят в движение, пропуская страницы между большим и указательным пальцами. Каждые несколько секунд происходили крайне огорчительные изменения глубины и резкости изображения. Сам Фолкэндер, например, представился как-то врезанным в стену камеры. Иногда часть поля зрения «складывалась» и оставалась в таком виде секунд десять, даже если Силвест переводил глаза в другую точку.

И все-таки — это было зрение. Вернее — двоюродный брат-идиот настоящего зрения.

— Спасибо, — сказал Силвест. — Это… все же улучшение.

— Я думаю, нам пора идти, — ответил врач, — мы уже на пять минут опаздываем.

Силвест кивнул, и даже этого слабого движения головой было достаточно, чтобы вызвать пульсирующую мигрень. Но эта боль была ничто в сравнении с тем, что он испытывал, когда Фолкэндер занимался его глазами.

Он сам встал с кушетки и пошел к двери. Может быть, потому, что сейчас он шел к дверям с определенной целью (в первый раз он чуть не врезался в нее), сам факт перехода через порог показался ему чем-то чуждым и противоестественным. Он чувствовал себя так, будто должен шагнуть в пустоту с вершины утеса. Он потерял чувство равновесия. Как будто свойственное ему раньше чувство равновесия привыкло к слепоте, а возвращение зрения вызвало полную разбалансировку организма. И все же головокружение уже стало проходить, когда парочка громил из Праведного Пути выскочили в коридор и подхватили его под руки.

Фолкэндер тащился сзади.

— Будьте осторожнее. Возможны искажения…

Но хотя Силвест и слышал его слова, их смысла он не улавливал. Теперь он знал, где находится, и это обрушилось на него как удар. После двадцати лет разлуки Силвест снова был дома.

Его тюрьмой был Мантель — место, которого он не видел и почти не вспоминал со времени переворота.

Глава десятая

На подходе к Дельте Павлина, год 2564-й
Вольева сидела одна в огромной полусфере капитанского мостика под голографическим изображением системы Ресургема. Ее кресло, подобно остальным — пустым, было установлено на длинной телескопической суставчатой «руке», пользуясь которой, можно было мгновенно перенестись в любую точку мостика. Подперев подбородок, Вольева в течение многих часов всматривалась в модель планетарной системы, как дитя в блестящую игрушку.

Дельта Павлина казалась кусочком разогретой до красного каления серой амбры, сидящим в центре орбит одиннадцати главных планет, которые занимали на модели те же места, что и планеты в натуре на данную минуту. Пятна астероидной пыли, камней и осколков ядер комет вращались по своим эллипсам. Вся система была окружена как бы гало — узким поясом Куйпера, состоящим из ледяной мелочи. Пояс отличался выраженной асимметрией — результат воздействия нейтронной звезды, невидимого двойника Павлина. Рассматриваемое Вольевой было компьютерной моделью, а вовсе не отражением видимой с корабля картины. Конечно, сенсоры корабля были достаточно чуткими, чтобы собрать данные с нынешнего расстояния, но, во-первых, изображение было бы искажено релятивистскими эффектами, а во-вторых, это был бы снимок системы, какой она была годы назад, то есть положение планет было бы совсем иным, нежели сейчас. Поскольку стратегия подхода будет опираться на использование газовых гигантов системы для камуфляжа и гравитационного торможения, Вольевой было необходимо знать их положение на момент прибытия туда корабля, а не то, как они располагались в прошлом. И не только это. Прежде чем корабль встанет на орбиту Ресургема, обогнавшие его киберы-разведчики уже канут в небытие, а потому исключительно важно организовать их полет при оптимальном расположении планет.

— Выпускай «гальку», — приказала она, удовлетворенная тем, что ей показала имитационная модель. Следуя полученному приказу, «Бесконечность» выпустила около тысячи крошечных зондов, выстрелив их перед носом сбрасывающего скорость корабля медленно расходящимся веером. Вольева снова отдала приказ своему браслету, и перед ней тут же открылось окно, в котором появилась картина, запечатленная камерой на корпусе. Основная масса «гальки» уже сильно уменьшилась в размерах, явно увлекаемая невидимой силой. Облако все дальше и дальше уходило от корабля, пока не превратилось в размытый нимб, который, в свою очередь, тоже исчез. «Галька» летела на околосветовой скорости и должна была достичь системы Ресургема за несколько месяцев до того, как там появится корабль. Каждый маленький зонд направится к планете, захватывая фотоны в пределах ее электромагнитного поля. Информация каждого зонда будет передана на корабль с помощью точно сфокусированного лазерного луча. Данные каждого отдельного зонда весьма скромны, но когда они будут скомбинированы, получится очень четкая и подробная карта Ресургема. Эта карта не скажет Саджаки, где находится Силвест, но зато обрисует ситуацию в главных силовых центрах планеты, а главное — что особенно важно — какие виды защиты эти центры способны выдвинуть против корабля. Это был тот вопрос, по которому и Саджаки, и Вольева полностью разделяли общую точку зрения: если они найдут Силвеста, то вряд ли он без принуждения захочет взойти на борт.


— Вы знаете, что случилось с Паскаль? — спросил Силвест.

— Она в безопасности, — ответил глазной хирург, который вел Силвеста по изогнутым и одетым камнем туннелям, проложенным под Мантелем. — Во всяком случае, я так слышал, — добавил он, несколько приглушая радость Силвеста. — Могу и ошибаться, но не думаю, что Слука могла убить ее без веской причины. Зато заморозить ее — это вполне в ее власти.

— Заморозить?

— Ну, пока та ей не понадобится. Вы уже должны были понять, что Слука заглядывает очень далеко вперед.

Непрерывно накатывавшие волны тошноты грозили одержать верх над Силвестом. Глаза болели, но он все еще напоминал себе, что все-таки это зрение. Без него он был бессилен, без него не мог оказать хоть какое-нибудь сопротивление. С ним, впрочем, бегство тоже было невозможно, но он хотя бы не был обречен тащиться, ощупывая каждый шаг, как это делают все слепые. То зрение, которым он сейчас обладал, вызвало бы смех у самых низших видов беспозвоночных. Стереоскопическое зрение было крайне ограниченно, цвет присутствовал лишь в виде оттенков серо-зеленого.

То, что он знал — то, что помнил, — сводилось вот к чему.

Он не видел Мантель с ночи переворота — двадцатилетней давности, первого переворота, поправил он себя. Теперь, когда Жирардо свергнут, Силвест должен был привыкать думать о собственном свержении в чисто исторических рамках. Режим Жирардо не прикончил сразу этот поселок, хотя его нацеленность на амарантянские исследования противоречила программе Преобразователей. Пять или шесть лет после переворота поселок продолжал жить, но постепенно лучшие ученики Силвеста переводились в Кювье, а их тут заменяли инженеры-экологи, ботаники и специалисты по геоэнергетике. Наконец Мантель пал до уровня очень плохо финансируемой испытательной станции, чьи программы считались изъеденными молью и безнадежно устарелыми. Годами ходили слухи, что лидеры Праведного Пути в Кювье (или в Ресургем-Сити, или как его там еще называли) руководились кем-то извне, какой-то кликой бывших соратников Жирардо, которые разошлись с ним сразу же после первых мероприятий, последовавших за переворотом. Предполагалось, что эти отчаюги отчасти изменили свою физиологию, что позволило им жить вне куполов, в условиях запыленной и бедной кислородом атмосферы, используя биотехнологию, закупленную у капитана Ремильо.

Появление подобных баек — дело вполне естественное. Но после спорадических атак на некоторые аванпосты байки стали смотреться куда достовернее. Затем, насколько было известно Силвесту, Мантель забросили совсем, а это означало, что его нынешние обитатели могли здесь жить гораздо раньше, чем состоялось убийство Жирардо. Месяцы, а может, и годы.

Вели они себя так, будто давно уже были здесь хозяевами. Когда его ввели в комнату, Силвест понял, что именно здесь разговаривал с Джиллиан Слукой сразу после его доставки сюда из Города. Как давно это было, он не знал. Впрочем, комнату тоже не узнал, хотя в былые времена, когда жил в Мантеле, возможно, бывал в ней часто. Сейчас он не видел в ней никаких предметов, которые подсказали бы ему что-либо. Убранство комнаты, меблировка, какими бы они ни были раньше, сейчас, должно быть, были полностью заменены. Слука стояла к нему спиной, рядом со столиком, руки в перчатках скромно лежали на бедрах. Волосы собраны в заплетенный «хвост», свисающий до лопаток. Одета в длинную — до колен — рифленую куртку с кожаными наплечниками. Ее цвет представился зрению Силвеста как грязно-оливковый. В углах комнаты вертелось несколько глобусов, стоящих на тонких, изогнутых как лебединые шеи, подставках. Что-то похожее на дневной свет лилось с потолка, но глаза Силвеста не отследили никакого источника тепла.

— Когда мы говорили с вами сразу после вашей поимки, — сказала хрипло Слука, — мне показалось, что вы меня не узнали.

— Я всегда считал, что вы погибли.

— Парни Жирардо всегда хотели, чтобы вы так считали. История о гибели нашего краулера под оползнем — чистая ложь. На нас напали… Они, разумеется, думали, что вы на борту.

— Но почему они не убили меня позже, когда нашли на раскопках?

— Они пришли к выводу, что живой вы им более полезны, чем труп. Жирардо же не идиот — он всегда использовал вас с прибылью.

— Если бы вы остались на раскопках, ничего бы не случилось. Но как вам вообще удалось уцелеть?

— Кое-кто вылез из краулера еще до нападения палачей Жирардо. Мы захватили разное оборудование и перетащили его в Каньоны Птичьей Лапы. Там же поставили и надувные палатки. Это все, что я видела в течение целого года. При нападении меня тяжело ранило.

Силвест провел пальцем по крапчатой поверхности одного из глобусов, стоявших на пьедестале. Теперь он знал, что они изображают: топография планеты на разных этапах выполнения программ преобразования поверхности Ресургема.

— А почему вы не присоединились к Жирардо в Кювье? — спросил он.

— Он считал, что от меня слишком много хлопот, и не рвался принять меня в свои объятия. Жирардо был готов сохранить нам жизнь, но только потому, что убийство такого количества людей могло бы привлечь внимание, — она помолчала. — К счастью, мы захватили с собой кое-какие игрушки Ремильо. Самыми полезными среди них оказались энзимы мусорщиков. А пыль нам не слишком вредила.

Силвест снова обратился к глобусам. Со своим поврежденным зрением он мог лишь догадываться о расцветках, принятых для изображения, но полагал, что на глобусах показано последовательное поступательное движение к зелено-голубой гамме. Высокие плато должны были превратиться в материки, омываемые океанами. Степям предстояло смениться лесами. Потом он перевел глаза на последние глобусы, изображавшие возможную версию картины Ресургема через несколько столетий. На ночной стороне планеты сверкали цепочки городов, на дневной — была видна россыпь игрушечных природных заповедников. Паутинки звездных мостов тянулись от экватора к орбитам. Что станется с этой хрупкой экологией подумал он, если солнце Ресургема вновь вспыхнет, как это случилось 990 тысяч лет назад, когда амарантянская цивилизация уже почти подходила к нашему современному уровню развития?

Не слишком радужная перспектива.

— Кроме биотехники, — спросил он, — что еще дал вам Ремильо? Поверьте, я спрашиваю из чистого любопытства.

Кажется, она в хорошем настроении.

— Вы не спросили меня о Кювье. Это меня удивляет, — и добавила: — И о своей жене — тоже.

— Фолкэндер сказал мне, что Паскаль в безопасности.

— Так оно и есть. Возможно, я разрешу вам встретиться с ней. А теперь попрошу вашего внимания. Нам не удалось захватить столицу. Остальной Ресургем наш, но люди Жирардо продолжают удерживать Кювье.

— Город цел?

— Нет, — ответила она. — Мы… — она бросила взгляд через его плечо на Фолкэндера. — Позовите Делоне, будьте добры. И пусть принесет образчик даров Ремильо.

Фолкэндер вышел, оставив их вдвоем.

— Я так понимаю, — сказала Слука, — что между вами и Нильсом было заключено соглашение. Хотя слухи, доходившие до меня, были весьма разноречивы, но им все же можно верить. Не угодно ли вам просветить меня?

— Все это было неофициально, — ответил Силвест. — Что бы вы там ни слышали.

— Я поняла так, что он ввел в игру свою дочь, чтобы обрисовать вас в нелицеприятном свете?

— В этом был определенный смысл, — устало ответил Силвест. — Есть определенная пикантность в том, чтобы получить мою биографию, написанную членом семьи моего же тюремщика. А Паскаль молода, но не настолько, чтобы не интересоваться успехом. Никто ничего не терял. Паскаль вряд ли потерпела бы неудачу, хотя, говоря по чести, она отлично и с энтузиазмом делала свое дело. (Он поморщился, вспомнив, как близко она подошла к истине в вопросе о судьбе имитационной альфа-модели Кэлвина. Не раз он убеждался в том, как верно она отбирает и оценивает факты и тем не менее воздерживается от их включения в биографию. Теперь Паскаль знает гораздо больше, в частности, о том, что случилось у Завесы Ласкаля и о смерти Карин Лефевр, которая была вовсе не такой, как описал он, вернувшись в Йеллоустон. Жаль, ему не удалось поговорить с Паскаль после того, как он ей об этом рассказал.) — Что касается Жирардо, — продолжал он, — то он испытывал удовольствие, видя, что его дочь связана с действительно очень важным проектом. Не говоря уже о том, что я был открыт миру для более детального изучения. Я был ценной бабочкой в его коллекции, но пока биография не была написана, он не мог выставить меня для всеобщего обозрения.

— Я познакомилась с вашей биографией, — сказала Слука, — но у меня нет уверенности, что Жирардо получил именно то, что хотел.

— Тем не менее он обещал сдержать свое слово, — его глаза расфокусировались, и на какое-то мгновение женщина, с которой он говорил, показалась ему отверстием, вырезанным в виде женской фигуры в стене. За этим отверстием лежала бесконечность.

Странное мгновение прошло. Он продолжал:

— Я хотел получить право организовать экспедицию к Цербер-Гадесу. Думаю, что Жирардо уже был готов дать мне свободу рук, если у колонии найдутся средства.

— Вы думаете, там что-то есть?

— Вы же знакомы с моими идеями, — ответил Силвест, — и не можете отрицать, что они логичны.

— Я нахожу их увлекательными, как и любую умозрительную конструкцию, основанную на иллюзии.

Как раз, когда она произносила эти слова, открылась дверь и вошел человек, которого Силвест еще никогда не видел, но понял, что это — Делоне. Его сопровождал Фолкэндер. Больше всего Делоне походил на бульдога. Его лицо покрывала многодневная щетина, на лысой голове топорщился малиновый берет. Глаза были окружены красными рубцами, на шее висели очки. Грудь перетягивал тканый ремень, ноги утопали в меховых муклуках.

— Покажи ту страховитую штучку нашему гостю, — приказала Слука.

Делано держал за толстую рукоять какой-то, по-видимому, тяжелый темный металлический цилиндр.

— Возьмите ее, — сказала Слука Силвесту.

Тот так и сделал. Оружие, как он и ожидал, было тяжелым. Рукоять крепилась к верхушке цилиндра. Под ней располагался единственный ключ зеленоватого оттенка. Силвест положил цилиндр на стол — он был слишком тяжел, чтобы долго держать в руке.

— Откройте его.

Силвест нажал на ключ — ничего другого не оставалось. Цилиндр раскрылся как русская матрешка. Верхняя половинка поднялась на четырех металлических подпорках, которые опирались на чуть меньший цилиндр, до тех пор скрытый внутри. Этот меньший тут же раскрылся, в свою очередь, обнажив следующий. Процесс продолжался, пока не появилось шесть или семь «скорлупок».

Самым последним на свет появился небольшой серебристый столбик. В его боковине было прорезано крошечное оконце, за которым находилось освещенное углубление. В нем можно было видеть нечто вроде булавки с круглой головкой.

— Надеюсь, вы знаете, что это такое? — спросила Слука.

— Могу сказать лишь, что оно произведено не здесь, — ответил Силвест, — и что я не думаю, чтобы его привезли с Йеллоустона. Таким образом, остается лишь наш доблестный благодетель Ремильо. Это он продал его вам?

— Его и еще девять ему подобных. Осталось еще восемь, ибо один использован против Кювье.

— Это оружие?

— Люди Ремильо называли его «Раскаленная пыль», — ответила Слука. — Эта штука — источник антиматерии. Головка булавки содержит одну двадцатую часть грамма антилития, чего для наших целей было более чем достаточно.

— Я не знал, что такое оружие существует. Да еще столь компактное.

— Это понятно. Данная технология поставлена вне закона чертову уйму лет назад. Никто даже не помнит, как их производят.

— И что оно делает?

— У него эффект двух килотонн. Достаточно, чтобы сделать на месте Кювье большую дыру.

Силвест кивнул, пытаясь оценить результаты сказанного. Своим внутренним взором он попробовал представить себе, что случилось с теми, кто умер или был ослеплен булавочной головкой, которую Праведный Путь применил против столицы. Легкая разница в давлении внутри куполов и вне их должна была привести к появлению бешеных вихрей, прочесывающих ухоженные улицы и площади города. Он видел вырванные с корнем деревья и кустарники, изломанные штормом, видел птиц и животных, унесенных ураганом. Те люди, которые пережили взрыв — вряд ли их было много, — должны были искать спасения под землей, причем быстро, пока они не погибли от удушья, когда наружный воздух заменил улетевшую атмосферу куполов. Конечно, воздух планеты сейчас ближе к тому, который нужен для дыхания, чем был двадцать лет назад, но надо уметь с ним обращаться, а времени оставалось считанные секунды. Он и гроша медного не дал бы за их шансы выжить.

— Зачем? — спросил он.

— Это была… — Слука запнулась. — Я хотела назвать это ошибкой, но вы бы могли возразить, что ошибок на войне не бывает, бывают лишь более удачные и менее удачные решения. Во всяком случае, у нас не было намерения воспользоваться «булавочными головками». Люди, стоявшие за Жирардо, должны были бы сдать город, как только они узнали о нашем оружии. Но так не получилось. Самому Жирардо о существовании его было известно, но он не успел передать эту информацию своим подчиненным. Никто не поверил, что оно у нас есть.

Не было необходимости говорить Силвесту об остальном. То, что произошло, было предельно ясно. Разозленные тем, что их не принимают всерьез, бандиты пустили в ход свое страшное оружие. И тем не менее столица все еще обитаема. Верные Жирардо силы пока удерживают город. Он представил себе, как они пытаются руководить планетой из своих подземных бункеров, тогда как на поверхности пыльные бури гоняют по улицам обломки прежних куполов.

— Как видите, — заговорила женщина, — никто не должен нас недооценивать, а меньше всего те, кто еще сохранил привязанность к режиму Жирардо.

— И как же вы собираетесь использовать остальные «булавочные головки»?

— Для просачивания. Если удалить весь этот декорум, то «булавочную головку» можно скрыть хоть в зубном дупле. Их не найдут даже при глубоком медицинском осмотре.

— Вот, значит, каков ваш план! Найти восемь волонтеров и хирургическим путем ввести им в организм эти штуки? Потом вся эта восьмерка явится в город? На этот раз вам, конечно, поверят…

— Все верно, кроме того, что нам нужны волонтеры, — ответила Слука. — Они, конечно, хороши, но можно обойтись и без них.

Не обращая внимания на собственный внутренний голос, Силвест сказал:

— Джиллиан, пятнадцать лет назад вы мне нравились куда больше.

— Можете забрать его обратно в камеру, — обратилась она к Фолкэндеру. — Он мне изрядно надоел.

Силвест чувствовал, как хирург тянет его за рукав.

— Могу ли я еще поработать над его глазами, Джиллиан? Я хотел бы еще изменить кое-что, хотя, конечно, ему придется за это расплатиться со мной болью.

— Делайте что хотите, — отозвалась Слука. — Только не чувствуйте себя обязанным. Теперь, когда он у меня, должна признаться, что я разочарована. Думаю, он мне тоже нравился больше в прошлом, пока Жирардо не превратил его в мученика, — она передернула плечами. — Он слишком ценен, чтобы выбросить, но за неимением лучшего я могу его заморозить, до тех пор, пока он мне не понадобится снова. Может, это будет через год, а может — через пять. Я хочу вот что сказать, доктор Фолкэндер: не стоит вкладывать много сил в то, что может вам быстро надоесть.

— Хирургия часто может быть сама по себе наградой.

— Но я и без того вижу прилично, — вмешался Силвест.

— О нет, — ответил Фолкэндер, — я могу сделать для вас гораздо больше, доктор Силвест. Я ведь практически еще только начал.


Вольева была внизу у Капитана Бреннигена, когда сторожевая крыса сообщила ей, что информация от «гальки» поступила. Она как раз собрала свежие образцы грибка с периферии Капитана — ее ободрил успех одного из ретро-вирусов, недавно примененного ею против Чумы. Этот вирус Вольева вывела от одного из военных кибервирусов, которые попали на корабль во время сражения. К ее удивлению, он и в самом деле сработал, во всяком случае, на тех образцах грибка, которыми она тогда располагала. Как раздражает, когда тебя отрывают от важного дела ради того, что ты сама выпустила из корабля девять месяцев назад и о чем уже давно успела позабыть! На мгновение она даже не поверила, что столько прошло времени. Тем не менее ее взволновала перспектива узнать от киберразведчиков столь долго ожидаемые новости.

Вольева вошла в лифт, идущий наверх. Да, в самом деле, девять месяцев! Кажется невероятным, но ведь так бывает частенько, когда ты по горло занята работой. Этого следовало ожидать. Умом-то она понимает, что времени прошло много, но вот в ту часть мозга, которая ведает хранением и переработкой такого рода сведений, информации, видно, добраться не удалось. А казалось бы, чего уж проще? Корабль давно идет на скорости, равной одной четверти световой, через сто дней они достигнут точки перехода на орбиту Ресургема, то есть понадобится хорошо отработанная стратегия перехода. А для этого необходимы данные «гальки».

Снимки Ресургема и космоса в его окрестностях были уже сконцентрированы на капитанском мостике. Они были сделаны во всех спектрах электромагнитных полей и даже кое-каких экзотических элементарных частиц. Это был первый хорошо отработанный взгляд на возможного противника. Вольева широко раскрыла доступ этой информации в свой мозг, чтобы в случае кризиса он мог распоряжаться ею с быстротой инстинкта. «Галька» облетела Ресургем с обеих сторон, чтобы иметь подробные сведения как о ночном, так и о дневном полушарии. Само облако «галек» растянулось по линии полета таким образом, что разница между появлением первого кибера и последнего составила пятнадцать часов. Иначе говоря, оба полушария были исследованы при различных уровнях освещенности. «Галька», летевшая как бы от Дельты Павлина, имела возможность собирать информацию о наличии выбросов нейтрино от атомных реакторов и силовых установок антиматерии на поверхности планеты. Обследовавшие же ночную сторону искали данные о тепловом излучении, чтобы определить городские центры и орбитальные спутники. Некоторые тщательно обнюхивали атмосферу, измеряя содержание чистого кислорода, озона и азота и делали выводы о степени воздействия колонистов на естественный биом.

Вольеву удивило, что колонисты, торчащие здесь уже больше пятидесяти лет, сохранили такой удивительно низкий уровень жизни. На орбитах не было обнаружено никаких крупных искусственных конструкций, не было и следов космических перелетов внутри Системы. Только немногочисленные исследовательские спутники облетали планету, ведя аэрофотосъемку и оценивая природные ресурсы. На поверхности «галька» не зафиксировала крупных промышленных центров, что вызывало большие сомнения в способности колонистов противостоять агрессии и быстро восстановить разрушенную экономику. Разоружить население Ресургема и посеять среди него панику было не трудно, что существенно облегчало разработку плана действий.

Нельзя сказать, что колонисты были совсем бездеятельны. В атмосфере Вольева обнаружила следы весьма существенных изменений. Содержание свободного кислорода было куда выше, чем она ожидала. Киберы, работавшие в инфракрасном спектре, выявили пункты забора геотермической энергии, расположенные вдоль линий материковых разломов. Наличие нейтрино в полярных районах говорило о вероятном существовании заводов, которые производят кислород, а также атомных установок, расщепляющих молекулы воды и льда на кислород и водород. Кислород, надо полагать, выпускался в атмосферу или закачивался в купола населенных пунктов, тогда как водород оставался на установках. Вольева насчитала около пятидесяти населенных пунктов. Большинство — мелкие; ни один из них даже близко не приближался по населению к единственному главному. Она вполне допускала, что есть еще множество совсем маленьких — типа семейных ферм или гомстедов, которые «гальками» не регистрировались. Было и еще кое-что.

Система Ресургема была бинарной. Дельта Павлина являлась источником жизни, но, как известно, у нее имелся погасший близнец. Этот темный компаньон был нейтронной звездой, отделенной десятью световыми часами от Дельты, что давало возможность обеим звездам обзавестись собственными планетными системами со стабильными орбитами. У нейтронной звезды была всего одна планета. Факт ее существования был известен Вольевой и раньше, еще до появления информации от «гальки». Банк данных корабля добавил к этому различного рода комментарии и уйму плохо воспринимаемых цифр. Этот мир не был интересен в химическом отношении, не обладал атмосферой и был бионически инертен — его стерильность обусловили ветры с нейтронной звезды еще в те времена, когда она была пульсаром. Вряд ли нечто большее, нежели просто кусок железистого шлака, думала Вольева. Надо полагать, ничего полезного он не содержит.

И вот в этих местах «гальки» обнаружили источник нейтрино. Он был очень слабым, еле-еле фиксировался, но игнорировать его было нельзя. Вольева некоторое время обдумывала ситуацию и пришла к банальному выводу: только машина могла так «расписаться».

И это ее очень беспокоило.

— Ты что же, все это время провела на ногах? — спросила Хоури, пробудившись от долгого сна. Сейчас они с Вольевой шли навестить Капитана.

— Ну, не совсем так, — ответила Вольева. — Даже мое тело нуждается в каком-то отдыхе. Я как-то попыталась справиться с этим… есть такие лекарства… и имплантаты, которые вмешиваются в работу ретикулярной формации — того участка мозга, где возникают сны. Но ведь все равно нужно куда-то сбрасывать яд усталости… — она поморщилась. Хоури стало ясно, что Вольевой тема имплантатов так же приятна, как зубная боль.

— Что-нибудь произошло за это время?

— Ничего такого, что могло бы тебя касаться, — отозвалась Вольева, затягиваясь сигаретой. Хоури уже решила, что эта тема исчерпана, но тут Триумвир разразилась неожиданным пассажем: — Впрочем, раз уж ты мне напомнила… кое-что случилось. Фактически случились две вещи, хотя я и не знаю, какой из них следует придать большее значение. Первая тебя пока не касается. Что же до второй…

Хоури искала в лице Вольевой доказательства того, насколько состарили эту женщину те семь лет, которые прошли со времени их последней встречи. Никаких следов, ни намека. А это означает, что Вольева скомпенсировала семь лет вливанием ряда специально разработанных лекарств. Если она и выглядела иначе, чем раньше, то это благодаря тому, что отпустила волосы, тогда как прежде стриглась наголо. Они и теперь были коротки, но все же смягчали резкие очертания рта и скул. Я бы сказала, думала Хоури, что она скорее выглядит на семь лет моложе, чем на семь старше. Уже не в первый раз она пыталась определить физиологический возраст этой женщины, но безрезультатно.

— И что же это?

— Было нечто непонятное в твоей нейронной активности пока ты лежала в глубоком сне. Ее вообще не должно было быть. Но то, что я видела, вряд ли можно было бы назвать нормальным даже у бодрствующего. Похоже было, что у тебя в голове шла небольшая война.

Лифт прибыл на этаж Капитана.

— Интересная аналогия, — сказала Хоури, выходя в холодный коридор.

— Если бы только аналогия. Я сомневаюсь, конечно, что ты хоть что-нибудь помнишь.

— Ровным счетом ничего, — отозвалась Хоури. Вольева молчала до тех пор, пока они не добрались до той человеческой туманности, которая раньше звалась Капитаном. Блестящий, отвратительно скользкий, он походил не на человека, а скорее на ангела, рухнувшего на твердую гибельную поверхность планеты. Древний «кокон» для глубокого сна все еще хранил Капитана, хотя совсем разболтался и растрескался. Он еще функционировал, но еле-еле, а холод, который он вырабатывал, теперь уже не обеспечивал задачи сдерживать непрерывно наступающую Чуму. Капитан Бренниген пустил множество корней, похожих на щупальца, которые уходили глубоко в корабль. Вольева следила за ними, но была бессильна остановить их рост. Конечно, можно было их срезать, но кто мог предсказать, какое действие это окажет на Капитана? Насколько Вольева понимала, именно эти корни поддерживали в нем жизнь — если бы она осмелилась применить к современному положению Капитана этот термин. Вольева как-то сказала, что когда-нибудь корни охватят весь корабль и тогда уже никто не различит — где корабль, а где — Капитан. Конечно, этот рост можно было остановить, можно было полностью изолировать эту часть корабля, можно было даже катапультировать ее, отрезать, как поступали старинные хирурги с гангренозными членами больных. Объем пространства, который сейчас занимал Капитан, был так мал, что корабль вряд ли заметит его исчезновение. Без сомнения, трансформация будет продолжаться, но так как нужной материи скоро не станет, вирус болезни обратится к внутренностям тела, и вскоре энтропия вытеснит жизнь из того, что еще недавно было Капитаном.

— Ты рассматривала такую возможность? — спросила Хоури.

— Да, рассматривала, — ответила Вольева, — но я надеюсь, что до этого не дойдет. Все пробы, которые я беру… мне кажется, я продвигаюсь. Я нашла противоядие — ретровирус, который вроде бы сильнее Чумы. Он разрушает механизм Чумы скорее, чем Чума уничтожает его. Но пока я имею дело с пробами очень маленьких объемов. Не знаю, что еще я могу предпринять: проверка на самом Капитане — это дело врачей, а я для такой работы не обладаю нужной квалификацией.

— Конечно, — быстро сказала Хоури. — Но если этого не сделаешь ты, значит, вы все надежды возложите на Силвеста, так, что ли?

— Возможно, но нельзя недооценивать его искусства, и искусства Кэлвина, кстати.

— И он поможет вам просто за так?

— Нет, конечно, но он ведь и в первый раз помог нам не по собственной воле. И все-таки нам удалось отыскать выход.

— Ты имеешь в виду силу убеждения?

Вольева на минуту смолкла. Она брала соскоб с одного из похожих на трубку щупальцев, которое как раз в эту минуту собиралось нырнуть в переплетение кишок канализации корабля.

— Силвест человек увлекающийся, — сказала она. — А такими людьми легче манипулировать, чем они воображают. Они так увлечены своей единственной целью, что далеко не всегда способны заметить, как их подчиняют чьей-то воле.

— Например, твоей?

Вольева сняла тонкий, как волос, соскоб и спрятала его для проведения дальнейших анализов.

— Саджаки говорил тебе, что мы привели его на борт во время его так называемого пропавшего месяца?

— «Тридцать дней в дебрях»?

— Дурацкое название, отдающее Библией, — ответила Вольева, скрипнув зубами. — Зачем оно им понадобилось? Так и кажется, что у Силвеста уже тогда был своего рода мессианский комплекс! Во всяком случае, я так думаю. Ну, так вот, именно тогда мы и пригласили его на корабль. Любопытное совпадение — это произошло ровно за тридцать лет до того, как Ресургемская экспедиция покинула Йеллоустон. Ну а теперь я открою тебе маленький секрет. Перед тем как мы прибыли на Йеллоустон и рекрутировали тебя, мы и слыхом не слыхали об этой самой экспедиции. Мы все еще надеялись найти Силвеста на самом Йеллоустоне.

По собственному опыту с Фазилем Хоури отлично понимала, какие трудности стояли перед командой корабля, но на всякий случай она решила, что естественнее будет продемонстрировать наивность.

— По-моему, это было глупо — не проверить сначала.

— Вовсе нет. Мы даже попытались это сделать, но дело в том, что наша самая надежная информация, к тому времени, как мы ее получили, уже устарела на несколько десятков лет. А когда мы стали на ее основе действовать и рванули на Йеллоустон, она устарела еще в два раза.

— Тогда вам просто не повезло. Семья Силвестов всегда была связана с Йеллоустоном, так что вполне логично было рассчитывать, что ее юный отпрыск все еще крутится где-нибудь поблизости.

— Да, но, к сожалению, мы ошиблись. Но интересно то, что мы, кажется, могли себя избавить от этих хлопот. Силвест, когда мы его приволокли на корабль, вполне мог уже обдумывать свою экспедицию на Ресургем. Если бы мы тогда слушали его внимательнее, то могли отправиться прямо туда, не теряя времени на Йеллоустон.

Пропутешествовав по множеству лифтов и коридоров, что вели от помещения Капитана к лужайке, Вольева остановилась и почти шепотом отдала приказ своему браслету, который никогда не снимала с запястья. Хоури знала, что Вольева обращается к одной из систем корабля, но в чем состоял приказ, догадаться было невозможно.

Яркая зелень лужайки была праздником для души после холода и мрака капитанского коридора. Воздух был теплый, напоенный запахом цветов. Ярко окрашенные птицы, владевшие воздушным пространством этого огромного помещения, сверкали, пожалуй, слишком сильно для глаз Хоури, уже привыкших к темноте. На какой-то момент Хоури так отвлеклась, что не сразу заметила — они с Вольевой уже не одни. Теперь она увидела еще трех человек, расположившихся вокруг огромного пня, стоя на коленях в росистой траве. Одним из них был Саджаки, переменивший прическу на такую, какой Хоури еще не приходилось видеть. Теперь он был лыс, если не считать заплетенной в узел пряди на самой макушке голого черепа. Вторым человеком, которого она тут же узнала, была Вольева — волосы снова коротко подстрижены, что подчеркивало угловатую форму головы. Теперь она выглядела как более пожилая копия той Вольевой, что стояла рядом с Хоури. Третий собеседник — сам Силвест.

— Присоединимся к ним? — предложила настоящая Вольева, спускаясь по шаткой лестнице к травяному ковру лужайки.

Хоури послушно пошла за нею.

— Это из времени… — она остановилась, чтобы вспомнить дату, когда Силвест исчезал из Чазм-Сити. — Около 2460 года, верно?

— В самую точку, — отозвалась Вольева, поворачиваясь к Хоури и бросая на нее удивленный взгляд. — Ты что, специалист по датам жизни Силвеста? Впрочем, не имеет значения. Важно то, что мы записали весь его визит, и я знаю, что в одном месте он сделал одно важное замечание, которое… в свете того, что нам сейчас известно, кажется мне довольно странным.

— Интригующим.

Хоури подскочила, так как последние слова принадлежали не ей, а раздались откуда-то из-за ее спины. Она оглянулась, и перед ней возник образ Мадемуазель, стоящей на самом верху лесенки.

— Так я и знала, что непременно снова увижу твою противную рожу, — сказала Хоури, даже не пытаясь говорить тише, поскольку птичий крик заглушал ее слова, а сама Вольева уже намного опередила ее. — Тут как тут, точно фальшивая монета

— Ну, во всяком случае, тебе теперь известно, что я еще здесь, — произнесла Мадемуазель. — Вот если б меня не было, у тебя могли бы возникнуть основания для тревоги. Это означало бы, что Похититель Солнц прорвал мою оборону. А там, возможно, наступила бы очередь и твоего рассудка, и мне даже думать не хочется, как бы это отразилось, с учетом характера Вольевой, на твоих перспективах в качестве члена команды этого корабля.

— Заткнись и дай мне послушать, что скажет Силвест.

— На здоровье, — коротко ответила Мадемуазель, не покидая своего наблюдательного пункта.

Хоури присоединилась к Вольевой и остальным трем.

— Конечно, — говорила настоящая Вольева, обращаясь к Хоури, — я могла бы транслировать этот разговор в любую точку корабля, но в реальности он происходил здесь, и я решила просмотреть его в том же самом месте, — говоря это, она рылась в кармане своей куртки, откуда добыла пару очков с выпуклыми тонированными стеклами, которые тут же надела. Хоури поняла, что, не имея имплантатов, Вольева может смотреть эту запись только с помощью прямого перевода на сетчатку глаз. Пока она была без очков, она вообще никого на лужайке не видела.

— Итак, вы видите, — говорил Саджаки, — что в ваших собственных интересах сделать то, чего мы желаем. В прошлом вы уже пользовались сотрудничеством Ультра, например, при путешествии к Завесе Ласкаля. Так что достаточно вероятно, что оно потребуется вам и в будущем.

Силвест положил руку на срез пня. Хоури внимательно всматривалась в него. Она видела множество изображений Силвеста, но это показалось ей самым реалистичным и жизненным из всех попадавшихся ей ранее. Она тут же поняла почему. Сейчас Силвест разговаривал с двумя хорошо известными ей людьми, а не с анонимами — выходцами из истории Йеллоустона. А это большая разница. Он был красив, невероятно красив, на ее взгляд, но она сомневалась, чтобы эта запись подверглась ретушированию. Его длинные вьющиеся волосы обрамляли могучий лоб ученого. Глаза были ярко-зеленые. Даже если бы она могла заглянуть в них лишь перед тем, как убить его — а такая ситуация, если исходить из распоряжений Мадемуазель, была вполне возможна, — то и тогда это дорогого стоило бы — так прекрасны они должны были быть в действительности.

— То, что вы говорите, чертовски похоже на шантаж, — сказал Силвест. Голос у него был гораздо ниже, чем у любого из присутствовавших. — Вы говорите так, будто у вас — Ультра — есть со мной некие обязывающие меня соглашения. Может, на кого-нибудь это и подействует, Саджаки, но, боюсь, не на меня.

— Тогда вы можете получить неприятный сюрприз в следующий раз, когда попытаетесь заручиться поддержкой Ультра, — ответил Саджики, поигрывая какой-то щепочкой. — Давайте проясним ситуацию. Если вы откажете нам, то в дополнение ко всем неприятностям, которые вы можете на себя навлечь, получите железную уверенность, что никогда в жизни не покинете своей родной планеты.

— Сомневаюсь, что это создаст для меня большие неудобства.

Вольева — на этот раз сидящая за столом — покачала головой.

— Вряд ли это так. Наш шпион, видимо, прав. Ходят слухи, что вы пытаетесь найти деньги для финансирования экспедиции к системе Дельты Павлина.

— Ресургем? — фыркнул Силвест. — Не знаю. Там же нет ничего интересного.

Настоящая — живая — Вольева сказала:

— Он явно солгал. Теперь это очевидно, хотя тогда я приняла его слова за чистую монету и решила, что слух, который до меня дошел, лжив.

Саджаки что-то ответил Силвесту, тот снова заговорил, на этот раз как бы защищаясь:

— Послушайте, я не отвечаю за слухи, на которые вы ссылаетесь, и не советую вам полагаться на них. Нет никаких данных, указывающих на то, что туда стоит лететь. Почитайте литературу, если мне не верите.

— Странное дело, — сказала настоящая Вольева, — я проверила. И он оказался прав. Если основываться на том, что было известно в те времена, то не было ни малейшей причины думать об экспедиции на Ресургем.

— Но ты же только что сказала, что он врал!

— Конечно, врал. Взгляд в прошлое подтверждает это, — она покачала головой. — В самом деле, здесь все кажется странным и даже парадоксальным. Через тридцать лет после этой встречи экспедиция все же вылетела на Ресургем. Значит, слухи были верны, — она кивнула на Силвеста, занятого жарким спором с ее собственной сидячей версией. — Но тогда ведь никто и слыхом не слыхал про каких-то там амарантян. Так откуда же, во имя самого дьявола, он заимствовал мысль о полете именно на Ресургем?

— Должно быть, он что-то знал, если и в самом деле что-то нашел там.

— Да, но откуда пришла к нему эта информация? Исследования этой системы до его экспедиции велись с помощью автоматов и были слишком поверхностны. Насколько мне известно, ни одно из них не было столь тщательным, чтобы доказать, будто на Ресургеме могла существовать разумная жизнь. А Силвест знал это.

— Значит, тут какая-то путаница.

— Но мне известно, что это правда, — повторила Вольева. — Поверь мне, я знаю, что говорю.

Сказав это, она присоединилась к своей копии и наклонилась к Силвесту так, что Хоури увидела отражение его немигающих глаз в фасетках очков Вольевой.

— Что же ты знал? — спросила она. — Или, что более важно: откуда ты это узнал?

— А он и не подумает ответить тебе, — поддразнила ее Хоури.

— Сейчас — возможно, — ответила ей Вольева. Потом она улыбнулась. — Но ведь очень скоро настанет время, когда он — только настоящий — будет сидеть на том же месте — вон там. И тогда мы получим ответ.

Она еще не кончила фразу, когда ее браслет громко зачирикал. Звук был странный, но совершенно очевидно — он выражал тревогу. Наверху без всякого предупреждения синтетический дневной свет стал кроваво-красным и запульсировал в ритме писка браслета.

— Что это? — встрепенулась Хоури.

— Тревога! — ответила Вольева. Она прижала браслет к губам, затем сорвала свои темные очки и стала всматриваться в крошечный дисплей, вделанный в браслет. Он тоже пульсировал красным. Хоури видела, как бегут по дисплею буквы, но прочесть слова не смогла.

— А почему тревога? — выдохнула Хоури, боясь помешать Вольевой. Она не заметила, как исчезли изображения, но они бесшумно улетучились в какую-то часть памяти корабля, которая совсем недавно вызвала их к жизни.

Вольева снова взглянула на браслет. Лицо ее побледнело.

— Одно из орудий в Тайнике…

— Да? И что же?

— Оно готовится к бою.

Глава одиннадцатая

На подходе к Дельте Павлина, год 2565-й
Они мчались по изогнувшемуся коридору, тому самому, что вел от лужайки к ближайшему радиальному лифту.

— О чем ты говорила? — кричала Хоури, напрягая голос, чтобы переорать рев сирены. — Что значит: «готовится к бою»?

Вольева не хотела терять силы, отвечая на вопросы, до тех пор, пока они не достигли уже ожидавшей их кабины лифта, которой Вольева тут же дала приказ ехать к ближайшей шахте, идущей вдоль всего корабля. Ехать, игнорируя все существующие ограничения скорости движения. Когда кабина лифта тронулась рывком, Вольеву и Хоури вжало в зеркальную стенку с такой силой, что последние остатки воздуха в легких со свистом вылетели у них изо рта. Красное освещение кабины непрерывно пульсировало. Вольева ощутила, что в том же ритме начало биться и ее сердце. Наконец ей с трудом удалось заговорить.

— Я имела в виду именно то, что сказала. Существуют системы, которые контролируют каждое орудие из Тайника. Одна из них только что обнаружила поступление энергии в «свое» орудие.

Вольева умолчала, что это она установила мониторинг и что сделала это в первую очередь из-за того механизма, который, как ей показалось, начал передвигаться. Вольева до сих пор надеялась, что это перемещение было всего лишь галлюцинацией, вызванной одиноким дежурством. Теперь же она знала — это не так. Но как же оно может само двигаться? Вопрос вполне разумный. А вот сколько-нибудь разумного ответа на него не было.

— Я просто надеюсь, что произошел какой-то сбой в системах мониторинга, — сказала она только для того, чтобы хоть что-то ответить. — А не в самом боевом механизме.

— Но зачем ему это может понадобиться — готовиться к бою?

— Не знаю! Неужели ты не заметила, что я ко всему этому отношусь, мягко говоря, без особого спокойствия?

Кабина радиального лифта резко сбросила скорость и после серии сильных толчков и рывков перешла в продольную шахту. Теперь она падала с такой скоростью, что тела Вольевой и Хоури, казалось, потеряли свой вес.

— Куда мы направляемся?

— В зал для боевых машин из Тайника, разумеется! — Вольева с бешенством глянула на своего рекрута. — Я не знаю, что там происходит, Хоури, но что бы это ни было, я хочу увидеть это собственными глазами. Я хочу увидеть сама, что там случилось.

— Орудие готовится к бою, что же еще?

— Не знаю, — Вольева старалась быть максимально спокойной. — Я пробовала порыться в протоколах старых наблюдений, но ничего подобного не обнаружила. Такой ситуации я не ожидала.

— Но так же не может продолжаться! Не может же оно само отыскать себе цель и нанести по ней удар?

Вольева взглянула на свой браслет. Может быть, цифры показаний не верны, может, произошло замыкание в системе мониторинга… Она надеялась, что дело именно в этом, так как то, что сейчас сообщал ей браслет, было очень скверными новостями.

Орудие из Тайника двигалось.


Фолкэндер сдержал свое обещание: операции, которые он проделывал над глазами Силвеста, редко были приятны, чаще — весьма болезненны, а иногда делали пациента жертвой настоящей агонии. В течение нескольких дней хирург Слуки истощал мешок своего умения, обещая Силвесту вернуть ему такие важные функции, как цветное зрение, возможность ощущать перспективу и плавные движения, но пока ему так и не удалось убедить больного в том, что врач обладает нужными для этого техническими средствами и необходимым опытом. Силвест же объяснял Фолкэндеру, что его глаза с самого начала не были идеальны. У Кэлвина не хватало необходимых инструментов. Но даже то примитивное зрение, которое дал ему Кэлвин, было лучше, нежели тот унылый, бесцветный, двигающийся рывками мир, в котором он сейчас оказался. И тем не менее Силвест уже не в первый раз выражал мнение, что страдания, связанные с ремонтом глаз, не стоят тех результатов, которых хотел добиться хирург.

— Я думаю, вам лучше бросить это дело, — говорил он.

— Я вылечил Слуку, — отвечал Фолкэндер, а в поле зрения Силвеста плясало чудовищно окрашенное слоистое и плоское изображение дергающейся человеческой фигуры. — Вы — ничуть не более сложная проблема.

— Ну и что будет, если вы вернете мне зрение? Свою жену я не увижу, так как этого не разрешает Слука. А стена в камере — это всего лишь стена в камере, как бы отчетливо ты ее ни видел, — он замолчал, так как волна боли хлестнула его по вискам. — А если по правде, то, возможно, слепота даже лучше. В этом случае реальность не обязательно будет лупить тебя по зрительному нерву каждый раз, когда ты открываешь глаза.

— Нет у вас глаз, доктор Силвест! — Фолкэндер дернул что-то, и поле зрения Силвеста покрылось очень болезненными розовыми розетками. — А поэтому, прошу вас, бросьте вы жалеть себя. Вам это не идет. Кроме того, вполне возможно, что вам не придется так долго пялиться именно на эти тюремные стены.

Силвест заинтересовался.

— Что имеется в виду?

— Имеется в виду, что скоро многое придет в движение, если то, что я слыхал, — хоть наполовину правда.

— Какая информационная насыщенность!

— Я слышал, что у нас вскоре могут появиться гости, — сказал Фолкэндер, дополняя свой ответ новым болезненным уколом.

— Хватит вам говорить загадками. Когда вы говорите «у нас», то кого вы имеете в виду? И что за гости?

— Все, что до меня доходит, — слухи, доктор Силвест. Я уверен, что в должное время Слука сама расскажет вам обо всем.

— Не рассчитывайте на это, — пробурчал Силвест, который не питал особых иллюзий насчет мнения Слуки о его — Силвеста — полезности. Со времени прибытия в Мантель он пришел к прочному убеждению, что Слука держит его здесь только потому, что он служит ей чем-то вроде кратковременного развлечения. Он для нее лишь сказочный зверь, полуприрученный, но весьма сомнительной полезности и еще меньшей необходимости. Он не думал, что она доверится ему, если дело будет сколько-нибудь важным, а если и доверится, то только по одной из двух причин: или ей будет мало собственной стены для разговора, или она изобрела новое средство допекать его словесной пыткой. Уже несколько раз она намекала на идею погрузить его в глубокий сон на то время, пока она придумает для него какую-либо форму практического использования. «Я была права, когда поймала вас, — говорила она, — и я не утверждаю, что вы вообще бесполезны. Просто мне пока не приходит в голову, как вас лучше использовать. Но зато я не вижу смысла позволять кому-то другому использовать вас в своих интересах». Из этой точки зрения Силвест сделал здравый вывод, что Слуке достаточно безразлично, будет он жить или нет. Живым он доставлял ей развлечение и в перспективе мог даже принести какую-то пользу, если баланс сил в колонии изменится. С другой стороны, его немедленное убийство вряд ли вызвало бы серьезные неприятности. Более того, оно придало бы Силвесту новое качество: он уже никогда не мог бы восстать против Слуки.

В свое время пришел конец и болям, которые он терпел во имя будущего. Он вернулся в мир спокойного света и почти приемлемых расцветок. Силвест часто подносил руку к глазам, медленно поворачивая из стороны в сторону, наслаждаясь ее прочностью и объемностью. На коже виднелись линии и складки, о которых он напрочь забыл, хотя прошли лишь десятки дней или несколько недель с тех пор, как его ослепили в туннелях амарантянского города.

— Совсем как новенькие, — сказал Фолкэндер, складывая свои инструменты в автоклав. Странная перчатка с металлическими щупальцами отправилась туда в последнюю очередь. Когда Фолкэндер снимал ее со своих женственных пальцев, она сжималась и дергалась, будто выброшенная на песок медуза.


— Усилить освещение, — приказала Вольева своему браслету, когда лифт доставил их в тот отсек, где хранилось оружие из Тайника.

Ощущение собственного веса вернулось к ним сразу же, как только кабина лифта стала сбрасывать скорость. Когда лифт остановился в зале, свет тут же вспыхнул, освещая колоссальные формы странного назначения.

— Где он? — спросила Хоури.

— Подожди, — отозвалась Вольева. — Мне надо сориентироваться.

— Я не вижу, чтоб что-то двигалось.

— Я — тоже… пока.

Вольева прижалась к стеклянной стенке кабины и, склонив голову набок, пыталась заглянуть за угол того орудия, которое казалось самым огромным. Ругаясь про себя последними словами, она заставила кабину спуститься еще на двадцать — тридцать метров и нашла такое положение, при котором пульсация красного света в кабине прекратилась, равно как и вой сирены.

— Взгляни, — сказала Хоури, когда наступило подобие тишины. — Не двигается ли там что-то?

— Где?

Она ткнула пальцем почти вертикально вниз. Вольева еще сильнее склонила голову, а затем снова отдала приказ:

— Вспомогательное освещение в квадрант пять помещения Тайника, — затем обратилась к Хоури: — Давай посмотрим, что надо этой свинье.

— Ты ведь говорила об этом не всерьез?

— О чем?

— О сбое в системе мониторинга?

— Конечно, нет, — ответила Вольева и еще сильнее сощурилась, когда дополнительное освещение включилось, залив ослепительным светом ту часть зала, которая находилась прямо под ногами. — Это просто был оптимистический взгляд на вещи, который я начинаю быстро терять.

Данное оружие, сказала Вольева, принадлежит к числу разрушителей планет. Она не уверена, что разбирается в принципах его устройства, а еще менее в том, каковы последствия его применения. Но кое-что она подозревает. Она испытала его годы назад на самом низком пределе его возможностей. Против маленькой луны. Если экстраполировать, а она здорово умеет экстраполировать, то это орудие может уничтожить планету с расстояния сотен астрономических единиц. Внутри него имеются такие штуковины, в которых наблюдаются перепады гравитации, равные тем, что имеют место в Черных Дырах, и, к ее удивлению, эти штуковины не обнаруживают желания испариться. Каким-то образом эта установка создает солитон — уединенную волну — в геодезической структуре пространства-времени.

И вот это орудие ожило без ее команды. Оно скользило по залу, пользуясь сетью рельсов, которые должны были неизбежно вывести его в открытый космос. Это было вроде как, если бы небоскреб вышел прогуляться по городу.

— Что мы можем предпринять?

— Предлагай, я готова слушать.

— Знаешь ли, тебе придется согласиться с тем, что у меня было не так уж много времени, чтобы пораскинуть мозгами.

— Ладно, давай же, Хоури!

— Надо попробовать заблокировать его, — лоб Хоури наморщился, будто она не только напряженно думала, но еще и испытывала жесточайшую мигрень. — У тебя ведь тут должны быть шаттлы?

— Да, но…

— Тогда воспользуйся одним из них, чтобы заблокировать выход. Или по тебе это слишком уж примитивно?

— В данный момент таких слов как «слишком примитивно» в моем словаре нет.

Вольева поглядела на свой браслет. Орудие продолжало двигаться вдоль стены зала, больше всего напоминая огромного панцирного слизняка, ползущего по собственному скользкому следу. В конце зала стала открываться гигантская диафрагма. Через этот пролет рельсы вели в темное помещение, расположенное под залом. Сейчас орудие находилось уже на уровне арки.

— Я могу заставить прийти в движение один из шаттлов… только на его вывод за пределы корабля потребуется слишком много времени. Боюсь, мы не успеем…

— Действуй! — прикрикнула Хоури. На ее лице каждая мышца, казалось, кричала о невыносимом напряжении. — Будешь тут чесаться, так мы и этот последний шанс потеряем.

Вольева кивнула, но на свою подругу поглядела с некоторым подозрением. Та казалась удивленной куда меньше самой Вольевой, но зато волновалась почему-то даже больше. Впрочем, она права — идею с шаттлом следовало немедленно реализовать, хотя больших шансов на успех тут нет.

— Нам нужно еще кое-что, — сказала она, вызывая систему управления шаттлами.

Орудие уже наполовину прошло сквозь диафрагму и готовилось проскользнуть в следующую камеру.

— Кое-что еще?

— Да, на случай, если эта мера нам ничего не даст. Проблема зародилась в Оружейной, и, возможно, именно оттуда нам следует остановить проклятый механизм!

Хоури побледнела.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты села в кресло.

При спуске в Оружейную лифт летел с таким ускорением, что пол с потолком поменялись местами, и почти тоже самое случилось в желудке Хоури. Вольева отдавала лихорадочные, почти неслышные распоряжения своему браслету. Потребовалось несколько мучительных секунд, чтобы связаться с нужным автоматом, потом еще несколько, чтобы преодолеть сопротивление механизмов системы безопасности, которые не желали допустить запрещенных действий по дистанционному управлению шаттлами. Еще больше времени ушло на разогрев двигателей одного из шаттлов, потом пришлось ждать, когда же машина освободится от механизмов, удерживающих ее в доке, и наконец, когда она выйдет из дока за пределы корабля. По выражению Вольевой, шаттл вел себя так, будто он все еще не проснулся. Поскольку суперсветовик был все еще под тягой, маневрирование шаттла было затруднено.

— Что меня беспокоит, — сказала Хоури, — так это то, что собирается орудие делать, когда оно выберется наружу. Вблизи нас что-нибудь есть в космосе?

— Ясное дело, есть. Ресургем, — Вольева снова посмотрела на браслет. — Но, возможно, орудие все же вряд ли получит свой шанс.

Именно это мгновение Мадемуазель избрала для своего появления. Каким-то образом она исхитрилась проникнуть в лифт и заняла там место так, чтобы не мешать ни Хоури, ни Триумвиру.

— Она ошибается. То, на что вы надеетесь, не сработает. Я контролирую нечто большее, нежели орудие из Тайника.

— Признаешься, значит?

— А зачем отрицать? — Мадемуазель гордо улыбнулась. — Ты же помнишь, что в Оружейной я оставила свою аватару. Так вот, аватара сейчас контролирует уже весь Тайник. И я теперь уже никак не могу влиять на ее действия. Она настолько же далека от меня, как я далека от моего главного «Я» — там, в Йеллоустоне.

Лифт замедлил ход. Вольева была занята комплексом мелких цифр, быстро сменявших друг друга на браслете. Упрощенная голограмма показывала шаттл, двигавшийся вдоль корпуса корабля — крошечная рыбка-приманка играла у гладкого бока гигантской акулы.

— Но ведь ты отдала аватаре приказ? — спрашивала Хоури. — Ты же должна знать, что она там затевает?

— О, я отдала ей крайне простое распоряжение. Если контроль Оружейной отдаст в распоряжение аватары любую систему, способствующую выполнению полученного задания, то аватара обязана произвести действия, приближающие достижение поставленной перед ней цели.

Хоури закрутила головой — она не поверила ни единому слову Мадемуазель.

— А я-то думала, что ты хочешь, чтоб я убила Силвеста!

— Это оружие может помочь достичь этой цели куда быстрее, чем я предполагала раньше.

— Нет! — крикнула Хоури, когда смысл слов Мадемуазель проник в ее сознание. — Ты не посмеешь уничтожить целую планету, чтобы убить одного-единственного человека!

— Да неужто в нас заговорила совесть? — Мадемуазель скорбно покачала головой и надула губки. — А ведь раньше насчет Силвеста мы никаких сожалений не высказывали. Так почему же смерть других — тебе неизвестных — так тревожит тебя? Разве это не просто вопрос масштаба?

— Это просто… — Хоури замялась, поняв, что то, что она собиралась сказать, никак на Мадемуазель не подействует. — Просто… не по-человечески. Думаю, тебе этого не понять.

Кабина лифта остановилась, дверь распахнулась, открыв вид на полузатопленный проход к Оружейной. Хоури чуть замешкалась, пытаясь оценить свое состояние. С момента начала спуска она страдала от головной боли, какой раньше даже и представить себе не могла. Сейчас боль вроде бы начала проходить, но Хоури не имела ни малейшего желания думать о том, чем могла быть вызвана такая боль.

— Быстро, — скомандовала Вольева. — Выходи!

— Чего ты не можешь понять, — продолжала Мадемуазель, — так это причины, по которой я готова тратить силы на уничтожение этой колонии, чтобы быть уверенной в смерти всего лишь одного человека.

Хоури последовала за Вольевой, ее сапоги по колено ушли в вонючую слизь.

— Ты чертовски права, этого я не понимаю. И постараюсь остановить тебя, вне зависимости от того, понятно мне это или нет.

— Вряд ли, если ты узнаешь все факты, Хоури. Пожалуй, даже торопить меня станешь.

— Тогда ты сделала ошибку, утаив от меня важную информацию.

Они пробирались из одного полузатопленного помещения в другое, распахивая плотно прикрытые двери в переборках. В жидкой слизи болтались дохлые сторожевые крысы, которые всплывали, когда уровень в отсеках выравнивался и течение вымывало их из щелей, куда они забились, умереть.

— Где шаттл?

— Припаркован у шлюза, — ответила Вольева, оборачиваясь, чтобы взглянуть в лицо Хоури. — А боевая машина пока еще не вылезла.

— Значит ли это, что мы побеждаем?

— Скорее, что мы еще держимся. А еще я хочу, чтобы ты оказалась в Оружейной.

Мадемуазель исчезла, но ее бестелесный голос все еще звучал, хотя эха в этих жутких коридорах он не будил.

— Ничего у вас из этого не получится. Все системы в Оружейной контролирую я. Так что ваше присутствие там более чем бессмысленно.

— Если это так, то почему ты так настойчиво стараешься отговорить меня от посещения Оружейной?

Мадемуазель промолчала.

Еще две переборки, и вот они уже в том месте, откуда открываются двери в Оружейную. Женщины бросились туда бегом, но им пришлось подождать, пока по наклону не стечет слизь из коридора.

Вольева нахмурилась.

— Что-то там не то!

— Что именно?

— А ты не слышишь? Дикий шум! — она склонила голову набок, вслушиваясь. — И этот бардак творится прямо в Оружейной!

Теперь Хоури и сама услышала его. Это был высокий механический гул, будто работала разваливающаяся древняя заводская машина.

— Что это?

— Не знаю, — Вольева помолчала. — Впрочем, надеюсь, это не то, что я думаю. Пошли внутрь!

Вольева вытянулась и попыталась открыть дверцу люка, расположенного прямо над ее головой. Дождь «корабельной слизи» хлынул из люка на плечи обеих женщин. Лестница из легкого металла упала к их ногам. Машинный скрежет многократно усилился. Теперь уже не приходилось сомневаться — шум действительно раздавался из Оружейной. Яркое освещение в Оружейной было включено, но оно казалось каким-то неустойчивым, будто там двигалось нечто огромное, время от времени затмевая ослепительный свет ламп. И что бы это ни было, двигалось оно с большой скоростью.

— Илиа, — сказала Хоури, — что-то мне это не нравится.

— Ты в своем мнении не одинока.

Снова зачирикал браслет Вольевой. Та было наклонилась, чтобы получше рассмотреть его, но тут вселенский гром потряс каждую жилку корабля. Обе женщины плюхнулись на пол и заскользили по нему. Хоури уже почти удалось подняться, когда новая волна «корабельной слизи» подкосила ее, и она снова рухнула. Некоторое время она глотала эту слизь — нечто наиболее близкое к дерьму из всего испробованного за время службы в армии. Вольева схватила ее за локти и поставила на ноги. Хоури мощно рвало, она выплевывала литры слизи, но избавиться от мерзкого вкуса было невозможно.

Браслет Вольевой уже снова светился в красном режиме.

— Какого черта…

— Шаттл! — воскликнула Вольева. — Мы его только что потеряли!

— Что?

— В смысле, он только что взорвался, — закашлялась Вольева. С ее лица лилась слизь. Видно, ей и самой пришлось хлебнуть немалую толику этой дряни. — Как я поняла, орудию из Тайника даже не пришлось спихивать его со своей дороги. Все сделало обычное корабельное вооружение — просто расстреляло шаттл.

Невыносимый шум в Оружейной наверху все еще продолжался.

— И ты хочешь, чтобы я туда пошла?

Вольева кивнула.

— И немедленно. Посадить тебя в кресло — единственная надежда, которая у нас еще осталась. Не бойся, я буду с тобой.

— Нет, вы только послушайте ее, — внезапно прорезался голос Мадемуазель. — Как всегда, готова заставить тебя сделать то, чего сама не может — кишка тонка!

— У нее же нет имплантатов! — во весь голос выкрикнула Хоури.

— Что ты там говоришь? — с недоумением в голосе спросила Вольева.

— Ничего, — Хоури поставила одну ногу на нижнюю ступеньку. — Просто послала одну старинную подружку ко всем чертям, — подошва тут же соскользнула с покрытой слизью железки. Еще одна попытка. Хоури нашла что-то, за что можно было ухватиться, и поставила на ступеньку другую ногу. Теперь ее голова оказалась почти на уровне короткого лаза, ведущего в Оружейную, до которой оставалось еще метра два.

— Не попадешь ты сюда, — прошипела Мадемуазель. — Я ведь контролирую движения кресла. И как только твоя головенка высунется в Оружейную, кресло тут же размозжит ее.

— С удовольствием поглядела бы на твою рожу, когда это случится.

— Хоури, неужели ты до сих пор не понимаешь, что тут происходит? Потеря головы — самая незначительная из тех неприятностей, которые тебя ждут!

Теперь лицо Хоури было всего лишь в нескольких сантиметрах от входа в Оружейную. Она видела, как кресло, укрепленное на рычагах, носится по широким дугам, пересекая из конца в конец все пространство Оружейной. Оно не было рассчитано на подобную акробатику, и ноздри Хоури скоро заполнила едкая вонь перегоревших проводов, уже успевшая изрядно загрязнить воздух.

— Вольева! — крикнула она в лаз. — Ты же возилась тут с распроклятой проводкой! Не можешь ли ты снизу отключить кресло от электроснабжения?

— Отключить кресло от питания? Конечно. Но что нам это даст? Мне ведь нужно, чтобы ты вступила в ментальный контакт с Оружейной.

— Чего-нибудь да даст! Пусть эта скотина хоть перестанет скакать по всей комнате!

Наступила пауза, во время которой, как представлялось Хоури, Вольева восстанавливала в памяти старинные схемы электропроводки корабля. Хотя она лично создала Оружейную, но с той поры прошли уже многие годы корабельного времени, а такая простая вещь, как главный кабель, надо полагать, не требовала ни ремонта, ни улучшения.

— Ладно! — наконец-то крикнула Вольева. — Там есть выход главного кабеля. Мне кажется, я смогу его перерубить.

Вольева повернулась и спустя мгновение исчезла из виду. Отсюда все казалось таким простым: всего и делов-то — отключить энергопитание! Но, может быть, думала Хоури, Вольевой придется искать какой-нибудь сложный резак? А времени мало. Нет, у Вольевой наверняка найдется что-нибудь, например, тот маленький лазер, которым она срезает пробы с Капитана для анализа. Она же вечно таскает его с собой

Мучительные секунды уходили одна за другой, а Хоури все думала об орудиях из Тайника, медленно вылезающих из корпуса и нацеливающихся куда-то в космос. Впрочем, сейчас они уже наверняка наведены на цель — на Ресургем. Они накапливают энергию, готовясь спустить с цепи пульсирующую гравитационную смерть.

И вдруг все наверху смолкло.

В Оружейной полная тишина и яркий свет. Кресло замерло неподвижно на своих длинных шарнирах — трон, внезапно остановленный и повисший внутри изящной воздушной клетки.

Вольева крикнула снизу:

— Хоури, в Оружейной есть дублирующее энергообеспечение. Она его задействует, как только ощутит нехватку энергии в главном кабеле. Это значит — времени, чтобы добраться до кресла, у тебя в обрез.

Хоури прыжком вскочила в Оружейную, вылетев из люка как черт из табакерки. Тонкие тяжи из легких сплавов выглядели еще более острыми, нежели прежде. Она двигалась с предельной быстротой, она перепрыгивала через тросы и провода, перескакивала через шарниры или ныряла под них. Кресло все еще не двигалось, но чем ближе она к нему, тем выше будет опасность, когда оно придет в движение. Если бы это случилось сейчас, думала Хоури, стены моментально окрасились бы липким красным цветом.

И вот она уже в кресле. Набросила на себя крепежный ремень и только-только застегнула пряжку, как кресло взвыло и рванулось. Шарниры валили кресло то на спину, то вперед, оно моталось туда и сюда, оно переворачивалось в воздухе до тех пор, пока все чувства ориентации не отказались служить Хоури. Движения были резкие, ей казалось, что у нее сейчас сломается шея, глаза вылетят из орбит. И все же рывки явно слабели.

Она хочет утомить меня, думала Хоури, а не убить. Пока.

— Не пытайся совать нос в мои дела, — уговаривала ее Мадемуазель.

— Боишься, я разрушу твои вонючие планы?

— Ничего подобного. А не напомнить ли тебе о Похитителе Солнц? Он ведь выжидает, когда же наступит его очередь сделать свой ход.

Кресло все еще металось, но его рывки уже не могли мешать нормальному мыслительному процессу Хоури.

— А что, если его и на свете-то нет? — сказала она. — Может быть, ты его придумала, чтобы изобрести еще один способ давления на меня?

— Ну тогда валяй действуй!

Хоури заставила шлем опуститься ей на голову, что существенно уменьшило головокружение. Пальцы легли на кнопку. Оставалось лишь легонько нажать на нее, включить ток и соединить собственную психику с управлением боевого механизма.

— Не получается, а? Это потому, что в своем подсознании ты больше веришь мне. Как только включишься, так обратного пути уже не будет!

Хоури усилила давление на кнопку и тут же ощутила свое растущее сопротивление моменту наступления контакта. А затем — то ли мышцы бессознательно сократились, то ли где-то в отдаленных уголках мозга еще тлела мысль о необходимости такого поступка — Хоури с силой надавила на кнопку. Оружейная как бы обволокла ее — ощущение, которое возникало уже тысячи раз во время проведенных здесь тактических учений. Сначала изменились пространственные параметры. Тело будто исчезло, его место заняло изображение корабля и ближайшего окружения, затем возникла серия мешающих друг другу тактико-стратегических ситуаций, непрерывно обновляющих и проверяющих собственные показатели и решения, а также обрисовывающих в реальном времени вероятные разрушения.

И все эти данные ассимилировались в мозгу Хоури.

Орудие из Тайника уже превратилось в спутник корабля, неподвижно зависший в нескольких сотнях метров от его корпуса. С учетом известных Хоури незначительных искривлений световых волн, которые возникают при большой скорости движения, боевые выступы на поверхности орудия были угрожающе направлены по ходу корабля — к Ресургему. Вблизи шлюза, из которого вышел в космос этот механизм, на корпусе появились угольно-черные пятна — след от сожженного шаттла. Рядом с ними были заметны и вмятины в борту корабля. Хоури ощущала их как своего рода уколы и помехи, которые немели по мере того, как в дело вступали средства автоматического ремонта. Датчики, предназначенные для слежения за силой тяжести, улавливали рябь гравитационных волн, исходящую от орудия. Хоури отлично ощущала как периодические, так и нерегулярные гравитационные сквозняки, пронизывающие тело корабля. Орудие начало вращаться вокруг корабля, постепенно удаляясь от него во все увеличивающемся темпе. Черные жерла его боевых стволов также закрутились все быстрее и быстрее.

И еще Хоури ощущала, как нечто принюхивается к ней — нет-нет, не из космоса, а из самой Оружейной.

— Похититель Солнц обнаружил твое появление, — шепнула ей Мадемуазель.

— Это не имеет значения, — Хоури уже дотянулась до сознания Оружейной, просунула свои виртуальные пальцы в кибернетические апертуры. — Я подчиню себе защитные системы корабля. Мне нужно каких-нибудь несколько секунд…

Но что-то было не так. Она ощущала вооружения не так, как ощущала во время учений. Они явно сопротивлялись выполнению ее приказов. Интуиция подсказывала ей: за эти вооружения идет борьба, а она — всего лишь третий участник в этом соревновании.

Мадемуазель — а точнее, ее аватара — пыталась блокировать оборонительные вооружения на корпусе, чтобы не дать обратить их против орудия из Тайника. Что касается последнего, то оно находилось вне досягаемости Хоури, будучи отгорожено от нее несколькими силовыми полями. А вот кто сопротивлялся Мадемуазель, пытаясь привести корабельную артиллерию в боевую готовность? Надо думать, то был Похититель Солнц. Теперь Хоури уже яснее ощущала его присутствие. Нечто огромное, мощное, но в то же время зависящее от необходимости быть невидимым и ловко, тщательно маскировать свои действия, скрывая их за обычными потоками информации. Многие годы ему это удавалось, и Вольева даже не подозревала о его существовании на корабле. Но теперь Похитителя Солнц вынудили к совершению отчаянных поступков, и он стал подобен крабу, которого наступающий отлив заставил перебегать из одного укрытия в другое. В Похитителе Солнц не было ничего человеческого. Ничто не говорило о том, что этот третий, присутствующий в оружейной, хоть чем-то связан с Землей или является записью сознания какого-либо реального существа. Нет, Похититель Солнц ощущался как чистый Разум, как будто всегда существовал лишь в виде сводки данных и осунется таковым на веки вечные. Иначе говоря, он ощущался как ничто, как место, где ничего нет, но которое тем не менее достигло высочайшего уровня организации.

Неужели она и в самом деле будет действовать в союзе с ним?

Может быть. А если от этого зависит возможность остановить Мадемуазель, то — да.

— Ты еще можешь отступить, — предупредила Мадемуазель. — В данный момент он занят, он не может использовать всю свою силу, чтобы полностью подчинить себе твое сознание. Но скоро все изменится.

Наводка корабельных вооружений уже находилась под контролем Хоури, хотя вся эта система работала с большим скрипом. Теперь Хоури попыталась задействовать тормоза в орудии из Тайника — сейчас эта громадина была окружена сферой потенциальной аннигиляции. Оставалось лишь добиться от Мадемуазель, чтобы она сдала свой контроль над этой машиной, которой нужна была лишь микросекунда, чтобы прицелиться и накрыть цель выстрелом.

Хоури чувствовала — Мадемуазель слабеет, а она, Хоури, а точнее — Хоури и Похититель Солнц, — побеждают.

— Не делай этого, Хоури! Ты не знаешь, что стоит на кону.

— Тогда просвети меня, сука! Говори, кто тут главный, из-за чего сыр-бор разгорелся!

Между тем орудие из Тайника все отдалялось от корабля — знак того, что Мадемуазель еще продолжает контролировать его. Пульсация гравитационного излучателя убыстрялась, теперь толчки следовали друг за другом с такой быстротой, что почти сливались. Догадаться, через какое время орудие из Тайника даст залп, было нельзя, но Хоури понимала, этот момент может настать буквально через несколько секунд.

— Слушай, — сказала Мадемуазель. — Ты хочешь знать правду, Хоури?

— Ты чертовски права!

— Тогда соберись с мужеством. Сейчас ты все поймешь!

И в эту минуту, когда она уже готовилась взять в свои руки управление системой огня, Хоури почувствовала, что ее тянут куда-то в совершенно другом направлении. Странно было то, что она продолжала как бы частично оставаться сама собой. Момент, когда это чувство ее совершенно покинуло, Хоури полностью упустила.

* * *
Они находились на поле битвы, окруженные автоматически приспосабливающимися к окружающей обстановке надувными сооружениями — временными полевыми госпиталями или выдвинутыми вперед командными пунктами. Небо лазурное, чуть подернутое белыми облаками, но зато испещренное грязными, перекрещивающимися полосами ракетных выхлопов. Выглядело это так, будто огромный, как мир, осьминог выбросил в стратосферу весь запас «чернил» из своих желез. На самом деле полосы выбрасывали, а затем метались между ними, многочисленные реактивные самолеты с острыми крыльями. Ниже их звеньев гудели беспилотные дирижабли, а еще ниже — толстые, с вздутыми животами, транспортные вертолеты. Они жались к периферии лагеря и время от времени садились, чтобы выгрузить боевые машины пехоты, солдат, санитарные машины или вооруженных роботов. На зеленом участке в углу лагеря стояли шесть дельтовидных цельнометаллических глухо задраенных самолетов на шасси, сверху выкрашенных под цвет выжженной солнцем земли. Их люки, сделанные в виде диафрагм, были закрыты.

Хоури споткнулась и упала на жесткую траву. На ней был камуфляж, сам приобретающий нужную мимикрирующую окраску. Сейчас он имел цвет пятнистого хаки. В руках Хоури держала легкую винтовку, стрелявшую пулями. Металлическое цевье было выгнуто, чтобы соответствовать изгибу ладони. Голову прикрывал шлем, с него свисал телевизионный экранчик, в данный момент изображавший подробную карту поля боя, переданную с дирижабля наблюдения.

— Сюда, пожалуйста.

Кто-то из клистирных трубок махнул ей в направлении надувной госпитальной палатки. Внутри санитар забрал у нее винтовку, прицепил к оружию бирку с фамилией Хоури и поставил в ряд с восемью другими орудиями убийства, варьировавшими от похожих на ее винтовку среднего калибра, палившую пулями, способными разом уничтожить разве что взвод, до таких, которые лучше не применять против врага, находящегося с тобой на одном континенте. Рычание дирижаблей постепенно стихало, а затем и вовсе пре-ратилось, заглушённое специальным силовым полем, обеспечивавшим тишину в палатке. Теперь, когда рука Хоури освободилась от оружия, стало можно убрать телеэкранчик за гребень шлема. Тем же движением она сняла с глаз прилипшую от пота прядь волос.

— Вон туда, Хоури.

Ее провели в отделенную перегородкой заднюю часть палатки, через помещение, заполненное больничными койками, ранеными и тихонько позвякивающими металлом автоматами-санитарами, которые склонялись над ранеными и почему-то походили на механических зеленых лебедей. Снаружи изредка доносился вой истребителей и серии пушечных залпов, но на эти звуки никто из присутствующих внимания не обращал.

Наконец Хоури привели в крошечный выгороженный закуток, где не было ничего, кроме письменного стола. Стены были украшены знаменами участников Северной Коалиции. А еще в комнате стоял здоровенный глобус Края Неба, водруженный на бронзовую подставку и украшавший один конец стола. Глобус был геологический, он показывал тектонику — платформы и складчатые зоны, а вовсе не политические границы, из-за которых шла война. Впрочем, Хоури на него вообще внимания не обратила, не видя ничего, кроме человека, который сидел за столом. Он был одет в полную военную форму: застегнутый на все пуговицы мундир из дешевой оливковой ткани, золотые эполеты, внушительная выставка орденов и медалей Северной Коалиции через всю грудь. Черные блестящие волосы лежали на голове красивыми волнами.

— Сожалею, — сказал Фазиль, — что все произошло таким вот образом. Но раз уж ты тут… — он показал на стул. — Садись, нам надо поговорить. И… время не ждет. Такие уж у нас с тобой дела.

Как в тумане Хоури вспомнилось совсем другое место. В памяти всплыла какая-то камера с железными стенами, стул, и хотя в этом воспоминании было нечто тревожное (будто драгоценное время мчалось куда-то опрометью), оно казалось даже более реальным, нежели ее нынешние ощущения. Но потом Фазиль полностью завладел ее вниманием. Он выглядел точно таким, каким ей помнился, хотя она никак не могла понять, когда же она виделась с ним в последний раз. Правда, на его щеке виднелся шрам, которого она не могла припомнить, и еще он отрастил усы, а может быть, он что-то сделал с теми, которые носил когда-то — они, вероятно, выросли из той черной щетины, так что теперь свисали двумя крысиными хвостиками по обеим сторонам верхней губы.

Она последовала приглашению Фазиля и опустилась на стул.

— Она — Мадемуазель — боялась, что дело все же может дойти до этого, — между тем говорил Фазиль. Его губы еле двигались, а может быть, даже оставались неподвижными под прикрытием усов. — Поэтому она предприняла кое-какие меры предосторожности. Пока ты еще находилась на Йеллоустоне, она имплантировала в твой мозг серию воспоминаний, добраться до которых очень и очень непросто. Они должны были активизироваться, то есть стать доступными твоему сознанию, только тогда, когда она сочтет это нужным, — он протянул руку и раскрутил глобус, потом резким движением остановил его. — По правде говоря, процесс «открытия» доступа к этим воспоминаниям идет уже некоторое время. Ты наверняка помнишь внезапный приступ мигрени, случившийся с тобой в лифте?

Хоури лихорадочно искала точку опоры. Какую-нибудь точку в реальности, на которую могла бы положиться.

— А это? Что это такое?

— Маленькое приспособление, — ответил Фазиль, — сплетенное отчасти из реально существующих воспоминаний, которые Мадемуазель обнаружила у тебя и нашла подходящими для своих целей. Эта встреча, например. Разве она не напоминает тебе нашу первую встречу, любимая? Только та происходила во время высадки десанта на высоте 78, в дни кампании в Центральных провинциях, как раз перед вторым десантированием на полуострове Красном. Тебя прислали ко мне, так как мне требовался кто-нибудь для засылки в тыл противника, кто-нибудь знакомый с секторами, недавно захваченными войсками южан. Из нас получилась неплохая упряжка, верно? Отличная, в некоторых отношениях, — он нежно погладил усики и снова крутанул глобус. — Конечно, я вызвал тебя сюда, вернее будет сказать — ОНА вызывала тебя сюда, не для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Нет, разумеется. Тот факт, что и воспоминания ожили, означает, что определенная доза истины для тебя открыта — вопрос в том, готова ли ты ее принять.

— Конечно я… — Хоури оборвала фразу. В том, что говорил Фазиль толку было мало, но ее больше волновало смутное воспоминание о другом месте, о страшном стуле в какой-то железной комнате. У нее было ощущение, что в этом воспоминании есть нечто недосказанное, есть какая-то ошибка в самом процессе раскрытия этого воспоминания. Ей казалось, что где бы ни находилась та комната, но она — Хоури — обязана быть там, чтобы присоединить свои усилия к какой-то борьбе, к чьему-то сопротивлению. И какая бы это ни была борьба, ей — Хоури — было ясно, времени не остается и она не должна терять его на то, что стоит у нее перед глазами.

— О, не беспокойся об этом, — сказал Фазиль, видимо, без труда читавший ее мысли. — Ничего этого в реальном времени не происходит. Да и в ускоренном времени Оружейной — тоже. Неужели с тобой никогда не случалось, чтобы кто-то реальный будил тебя, но его действия становились частью снящегося тебе сна, задолго до того, как ты просыпалась по-настоящему? Понимаешь, о чем я? Твой пес лижет тебе лицо, чтобы разбудить, а во сне ты падаешь за борт корабля. А ведь на этом корабле ты была еще задолго до падения в море, — Фазиль помолчал. — Память, Хоури. Память пробуждается мгновенно. Сон казался реальным, но он возник мгновенно, возник в тот момент, когда собака стала лизать твое лицо. Возникла проекция прошлого. Та, которую в реальности ты не переживала. Так и с этими воспоминаниями.

Упоминание Фазиля об Оружейной вызвали кристаллизацию концепции стальной комнаты. Хоури еще острее ощутила необходимость опять быть в том помещении, чтобы принять участие в драке. Детали ее все еще были туманны, но зато Хоури чувствовала всю важность своего участия в борьбе.

— Мадемуазель, — между тем говорил Фазиль, — могла почерпнуть множество обстоятельств из твоего прошлого, а многое могла и сочинить, исходя из единичного факта. Но она понимала: делу можно помочь, поместив тебя в такую обстановку, где обсуждение военных проблем окажется совершенно естественным.

— Военных проблем?

— Собственно говоря, войны как таковой, — Фазиль улыбнулся, что заставило кончики его усов встопорщиться, точно демонстрируя принципы строительства консольных мостов. — Но не такой, о которой ты читала. Нет. Боюсь, что для этого та война миновала слишком давно, — внезапно Фазиль вскочил, оправил мундир и затянул пояс. — Пожалуй, нам лучше перейти в конференц-зал.

Глава двенадцатая

Край Неба, 61-А, Созвездие Лебедя, год 2483-й
(компьютерная имитация)
Конференц-зал, куда Фазиль привел Хоури, ничем не походил на те, в которых ей доводилось бывать раньше. Он явно был слишком велик для надувных палаток вообще и уж никак не мог помещаться внутри этой. И хотя Хоури неоднократно приходилось встречаться с различной моделирующей аппаратурой, она еще никогда не имела дела с такой, которая была бы способна показать то, чему она была свидетелем сейчас. Она занимала почти всю площадь пола — примерно 20 метров диаметром — и была окружена со всех сторон дорожкой с металлическими перилами.

Это была карта всей Галактики.

То, что делало изображение с точки зрения существующей и известной Хоури аппаратуры невозможным, заключалось в одном-единственном факте: глядя на карту, она получала — то есть каким-то образом усваивала — информа