Третий рейх. Дни войны. 1939-1945 [Ричард Эванс ] (fb2) читать онлайн

- Третий рейх. Дни войны. 1939-1945 (пер. Александр Львович Уткин) (а.с. Третий рейх -3) 3.71 Мб, 1115с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Ричард Джон Эванс

Настройки текста:



Ричард Джон Эванс Третий Рейх  Дни Войны 1939—1945

Предисловие

Эта книга повествует об истории Третьего рейха, режиме, созданном в Германии Гитлером и национал-социалистами, с момента начала Второй мировой войны 1 сентября 1939 г. и до капитуляции Германии 8 мая 1945 г. Можно воспринимать ее и как историю Германии во время Второй мировой войны. Кроме того, предлагаемая вниманию читателей работа — заключительная книга трехтомного цикла, открывающегося книгой «Третий рейх. Зарождение империи. 1920—1933», где описывается возникновение нацизма, развитие его идей и приход нацистов к власти в 1933 г. Вторая книга цикла «Третий рейх. Дни триумфа» охватывает мирные годы (1933—1939), когда Гитлер и нацисты возрождали военную мощь Германии и готовили страну к мировой войне. Общий подход ко всем трем книгам описан в предисловии к книге «Третий рейх. Зарождение империи. 1920—1933», в связи с чем автор не считает необходимым пересказывать его здесь вновь.

Изучение истории Третьего рейха периода Второй мировой войны предполагает решение двух специфических проблем. Первая относительно проста. После 1939 г. Гитлер и нацисты чаще именовали Германию — Великогерманским рейхом, стремясь тем самым обратить внимание на беспрецедентное расширение границ страны, произошедшее в 1939—1940 гг. Однако, чтобы не вызвать путаницы, я предпочел по примеру других историков называть Германию того периода Третьим рейхом, тем более что со временем сами нацисты отказались от столь претенциозного термина. Вторая проблема более серьезная. Внимание автора сфокусировано на Германии и немцах, т.е. данная история не есть ни история Второй мировой войны, ни даже Второй мировой войны в Европе. Естественно, автор был вынужден следить за ходом войны, за событиями в оккупированной Германией части Европы. Но даже в рамках столь обширного повествования нет возможности всеохватного описания событий. Поэтому автор предпочел сосредоточиться на главных поворотных пунктах — на завоевании Польши и Франции и битве за Англию первого года войны, на битве под Москвой зимой 1941/42 гг., на Сталинградской битве зимой 1942/43 гг. и начале воздушной войны против Германии в 1943 г. При этом автор предпринял попытку передать атмосферу того времени, обратившись к дневникам и письмам как немецких солдат, так и обычных немцев, остававшихся вне зоны боевых действий. Несомненно, в ходе ознакомления с книгой читатель поймет мотивы автора.

Одним из главных событий истории Германии военных лет является уничтожение миллионов евреев, которое нацисты цинично нарекли «окончательным решением еврейского вопроса в Европе». Данная книга дает исчерпывающие ответы на то, как осуществлялась эта политика геноцида, вполне вписывавшаяся в контекст нацистской расовой политики в отношении славян и других народностей и социальных меньшинств — цыган, гомосексуалистов, мелких уголовных преступников и так называемых «асоциальных элементов». Депортация и умерщвление евреев из стран Западной Европы рассматриваются в главе о нацистской империи, реакция на это обычных немцев и степень их осведомленности о геноциде описаны в следующей главе «Тыл». То, что геноцид еврейского населения затрагивается практически во всех главах, от рассказа о создании еврейских гетто в Польше в самой первой главе до описания «маршей смерти» 1945 г. в заключительной главе, подчеркивает важность этого трагического события в сравнении с другими в ходе войны, развязанной Третьим рейхом. Тем не менее автор считает необходимым уведомить читателя о том, что не преследовал цель свести всю историю нацистской Германии лишь к истреблению евреев, не пытаясь при этом преуменьшить трагизма холокоста.

Книга открывается описанием вторжения в Польшу 1 сентября 1939 г. 1-я глава рассказывает об оккупации немецкими войсками Польши, о творимых ими бесчинствах в отношении мирного населения, о физическом устранении тысяч поляков и польских евреев накануне вторжения в Советский Союз в июне 1941 г. Нацисты, да и многие немцы, считали поляков и т.н. «восточных евреев» недочеловеками, как считали таковыми, хотя и с некоторыми отличиями, психически больных и инвалидов у себя в Германии, где полным ходом осуществлялась эвтаназия. Об этом подробно повествуется в последней части главы. 2-я глава в значительной степени посвящена непосредственно военным событиям от завоевания Западной Европы в 1940 г. и до начала Восточной кампании в 1941-м. Упомянутая кампания служит фоном к событиям, описываемым в 3-й главе, посвященной разработке и практическому выполнению программы пресловутого «окончательного решения еврейского вопроса в Европе». 4-я глава излагает все, что было связано с экономикой военного времени и эксплуатацией Третьим рейхом оккупированных территорий Европы, включая использование принудительного труда миллионов рабочих на военных предприятиях. Финал главы повествует о начавшемся развале «Тысячелетнего рейха», начало которому положило сокрушительное поражение вермахта под Сталинградом в январе — феврале 1943 г. Поражение в России зимой 1943 г. сопровождалось и другими роковыми для Германии событиями: разрушениями немецких городов в результате бомбардировок силами союзной авиации, разгромом войск Роммеля в Северной Африке и крахом главного европейского союзника Третьего рейха — фашистской Италии. Данные события составляют основное содержание 5-й главы, продолжающей рассмотрение вооруженных сил рейха при переносе боевых действий на территорию Германии. 6-я глава в основном посвящена «Внутреннему фронту» Германии, влиянию войны на религиозную, культурную и интеллектуальную жизнь страны. Глава завершается тематикой возникновения движения Сопротивления нацизму, в частности в Третьем рейхе. Повествование 7-й главы открывает описание «чудо-оружия», обещанного Гитлером, которое, по его мнению, должно было обеспечить коренной перелом в ходе войны и служило гарантией победы Германии. Часть главы посвящена событиям уже после разгрома Третьего рейха. В целом главы предлагаемой читателю книги следуют в хронологическом порядке.

Книга предназначена для целостного прочтения от начала до конца, причем автор обращает внимание читателя на логическую и смысловую связь отдельных глав. Автор надеется, что упомянутая связь станет куда более понятной по мере ознакомления с данным исследованием. Названия глав книги, скорее, ориентированы на охват содержания в целом, нежели на детализацию их содержания; в отдельных случаях автор преднамеренно избирал некую двусмысленность или даже иронию. Те, кто пожелает использовать книгу просто как справочное пособие, могут воспользоваться прилагаемым перечнем упомянутых в ней основных тем, персоналий и реалий. В списке использованной литературы перечислены работы, процитированные в примечаниях; в намерения автора не входило снабжать предлагаемую книгу подробнейшим перечислением всех использованных при работе над ней библиографических источников.

В основном автор описывает события, происходившие в странах Центральной и Восточной Европы, и названия отдельных населенных пунктов на различных языках могут не совпадать. Так, в свое время название принадлежавшего Польше города Львова дается на русском языке, хотя на украинском он называется Львів, а по-немецки звучит уже как Лемберг. В данной ситуации невозможно быть последовательным, и автор стремился использовать наиболее распространенные на момент написания книги географические названия.

Ричард Дж. Эванс Кембридж, май 2008 г.

Глава 1 Звери в людском обличье

Молниеносная победа

I
1 сентября 1939 г. первая из 60 немецких дивизий пересекла немецко-польскую границу. Почти полтора миллиона солдат и офицеров сделали паузу лишь для того, чтобы дать возможность операторам кинохроники геббельсовского Имперского министерства народного просвещения и пропаганды запечатлеть на пленку, как солдаты передовых частей вермахта, с улыбками до ушей, заваливают пограничные столбы. На острие клина наступления шли пять танковых дивизий вермахта (примерно по 300 танков в каждой), за которыми двигались четыре мотопехотные дивизии. Далее следовали основные части — пехотинцы и артиллеристы. Орудия главным образом перемещались на лошадях — их приходилось около 5000 на дивизию, т.е. в общей сложности — 300 000. Но хотя все это впечатляло, главная сила немцев находилась не на земле, а в воздухе. Запрет на производство в Германии боевых самолетов, зафиксированный Версальским договором, означал, что самолетостроение пришлось начинать буквально с нуля, после того как Гитлер всего за четыре года до начала войны аннулировал соответствующие пункты Версаля. Немецкие самолеты были не только самыми современными, но они также прошли апробацию в составе немецкого «Легиона «Кондор» в боях в ходе гражданской войны в Испании. Многие из ветеранов легиона сидели сейчас за штурвалами 897 бомбардировщиков, 426 истребителей, разведывательных и транспортных самолетов, направлявшихся в глубь Польши[1].

Наносившая удар группировка немецкой армии значительно превосходила силы поляков. Рассчитывая на то, что вмешательство Англии и Франции поможет остановить вторжение, и стремясь ничем не спровоцировать немцев, польское правительство до последней минуты тянуло с мобилизацией вооруженных сил. В результате войска оказались не в состоянии дать отпор внезапному, массированному вторжению. Поляки сумели поставить под ружье и сосредоточить 1,3 миллиона человек, но не обладали достаточным количеством танков и других современных вооружений. Немецкие танковые и мотопехотные дивизии по численности превосходили польские в 15 раз. Польские ВВС располагали только 154 бомбардировщиками и 159 истребителями против уже указанных выше сил люфтваффе. Большинство самолетов, особенно истребители, были устаревших моделей, а польские кавалерийские бригады только-только начинали переформировываться в механизированные и танковые. Эпизоды, как польские кавалеристы атаковали немецкие танки с саблями наголо, вероятно, могли иметь место, но бесспорным является одно — колоссальное численное и техническое превосходство немцев. Немцы нанесли удар по Польше по трем направлениям. Территория южного соседа Польши — Словакии, государства-сателлита Германии, послужила трамплином для немецкого вторжения. Кроме того, словацкое правительство, соблазнившись заверениями Гитлера о предоставлении Словакии части польской территории после окончательного разгрома Польши, фактически отправило часть войск в Польшу в поддержку немцам. Другие немецкие части вошли в Польшу через ее северную границу, из Восточной Пруссии, третья группировка двигалась с запада, прорубая Данцигский коридор, предусмотренный мирным договором Польши с Германией и обеспечивавший доступ Польши к Балтийскому морю. Линия обороны поляков была слишком тонка для эффективной защиты границ. В то время как пикирующие бомбардировщики Stuka с воздуха атаковали польские части, растянутые вдоль границы, немецкие танки и артиллерия на полном ходу взламывали оборону, отрезая друг от друга польские войсковые группировки и перерезая линии коммуникаций. В течение нескольких дней польские ВВС были разгромлены, а немецкие бомбардировщики, пользуясь полным превосходством в воздухе, бомбили польские военные предприятия, атаковали отступавшие части поляков, наводя ужас на население Варшавы, Лодзи и других городов[2].

Только за один день 16 сентября 1939 г. 820 немецких самолетов сбросили в общей сложности 328 тонн бомб на беззащитных поляков, в распоряжении которых имелось всего-навсего 100 зенитных орудий на всю страну. Удары с воздуха оказывали на войска настолько деморализующее воздействие, что солдаты, бросая оружие, в панике разбегались. Даже немецкое Верховное командование сухопутных войск просило прекратить бомбежки в связи с хаосом, ими вызываемым. Одну такую воздушную атаку наблюдал американский корреспондент Уильямом Ширер, которому удалось получить разрешение сопровождать немецкие войска, атаковавшие польский порт Гдыня на Балтийском море:

Немцы применяют все виды оружия, тяжелую и легкую артиллерию, танки, авиацию. У поляков нет ничего, кроме пулеметов, винтовок и двух зенитных установок, которые они безнадежно пытаются использовать как артиллерию против немецких пулеметных гнезд и танков. Слышатся тяжелый грохот германской артиллерии и треск пулеметов с обеих сторон. Поляки не только отстреливаются из окопов и зарослей кустарника, но и устанавливают пулеметные гнезда в городских зданиях, мы только догадываемся об этом по звуку стрельбы, так как увидеть ничего невозможно, даже в бинокль. Два больших здания, офицерское училище и Гдыньскую радиостанцию, поляки превратили в крепости и вели пулеметный огонь из нескольких окон. Через полчаса немецкий снаряд разрушил крышу училища, и начался пожар. Немецкая пехота, поддерживаемая, а в бинокль казалось — ведомая, танками, пробилась на вершину холма и окружила здание. Но они его не взяли. Поляки продолжали поливать их пулеметным огнем из полуподвальных окон горящего дома. Отчаянными храбрецами были эти поляки. Над хребтом парил германский гидроплан, корректирующий огонь артиллерии. Потом к нему присоединился бомбардировщик, и оба они спикировали вниз, обстреливая из пулеметов позиции поляков. И под конец появилась эскадрилья нацистских бомбардировщиков.

Поляки оказались в безнадежном положении. И все-таки они продолжали сражаться. Сопровождавшие нас немецкие офицеры не переставали восхищаться их храбростью. Прямо под нами на улицах Гдыни застыли в безмолвии женщины с детьми, наблюдая за ходом неравной битвы. Перед некоторыми домами стояли длинные очереди за продуктами. Перед тем как забраться на гору, я видел жуткую горечь на лицах людей, особенно женщин[3].

Аналогичным образом немцы действовали в ходе наступательных операций по всей Польше. В течение недели польские войска были полностью дезорганизованы, а их командные структуры утратили контроль за ситуацией. 17 сентября польское правительство бежало в Румынию, где его министры были без промедлений интернированы румынскими властями. Страна оказалась брошена на произвол судьбы. Польское правительство в изгнании, сформированное 30 сентября 1939 г. по инициативе польских дипломатов в Париже и Лондоне, было уже неспособно что-нибудь изменить. Предпринятая поляками отчаянная попытка контрнаступления (сражение под Кутно 9 сентября 1939 г.) лишь оттянула окружение Варшавы на несколько дней.

В самой Варшаве обстановка стремительно ухудшилась. Хаим Каплан, учитель одной из еврейских школ, писал 8 сентября 1939 г.:

Повсюду валяются убитые лошади. Их даже никто не убирает с дорог и улиц. От невыносимого смрада прохожих рвет. Но из-за охватившего город голода находятся и такие, которые поедают их мясо, отхватывая ножами огромные куски.

Одно из самых ярких описаний сцен хаоса, последовавшего за немецким вторжением, представлено польским врачом Зыгмунтом Клюковским. 54-летний Клюковский в начале войны занимал должность главного врача госпиталя в городе Щебжешин неподалеку от Замостья. Врач тайно вел дневник, который прятал в укромных уголках госпиталя, надеясь впоследствии превратить его в обличительный документ. В конце второй недели сентября он пишет о потоках беженцев, стремившихся уйти от приближавшихся немецких войск. Вскоре подобным сценам суждено было повториться почти повсюду в Европе:

Все шоссе было забито воинскими колоннами, всеми типами моторизованных транспортных средств, гужевых фургонов и тысячами людей. Все двигались только в одном направлении — на восток. С наступлением утра к беженцам добавились новые группы как пеших, так и тех, кто ехал на велосипедах. Охваченная паникой людская масса людей интуитивно стремилась вперед, не представляя, куда направляется и чем завершится этот массовый исход. Легковые автомобили и даже лимузины высших чиновников, заляпанные грязью, пытались обогнать колонны грузовиков и телег. Большинство транспортных средств имели варшавские номера. Грустно было видеть, как множество штаб-офицеров, полковников и даже генералов бегут вместе с семьями. Люди гроздьями висели на кузовах автомобилей и грузовиков. У многих машин отсутствовали ветровые стекла, были повреждены капоты и дверцы. Медленнее всего продвигались автобусы, это были новенькие автобусы городских линий из Варшавы, Кракова, Лодзи, битком набитые пассажирами. За ними тянулись телеги, повозки, крытые фургоны на конной тяге с женщинами и детьми. Люди выглядели изможденными, усталыми, испуганными. На велосипедах передвигались в основном молодые парни, изредка девушки или молодые женщины. Среди идущих пешком можно было увидеть кого угодно[4].

По подсчетам Зигмунта Клюковского мимо него проследовало не менее 30 000 беженцев.

Но худшее было впереди. 17 сентября 1939 г. Клюковский услышал, как немцы по громкоговорителю, установленному на рыночной площади Замостья, объявили о том, что в соответствии с подписанным между СССР и Германией мирным договором Красная Армия пересекла восточную границу Польши. Незадолго до вторжения Гитлер обеспечил себе невмешательство советского диктатора Сталина, подписав секретный протокол к советско-германскому договору от 24 августа 1939 г., согласно которому предусматривался раздел Польши между Германией и Советским Союзом по согласованной демаркационной линии. В первые две недели после немецкого вторжения Сталин удерживал войска, опасаясь нападения Японии в Маньчжурии. Но когда стало ясно, что польское Сопротивление сломлено окончательно, советское руководство отдало Красной Армии приказ о вступлении на территорию Восточной Польши. Сталин стремился вернуть территорию, которая принадлежала России до революции 1917 г. Эти территории служили яблоком раздора между Советской Россией и созданным сразу же по окончании Первой мировой войны независимым польским государством. Теперь у Сталина появилась возможность отыграться. Вынужденные отныне воевать на два фронта, польские вооруженные силы, никак не рассчитывавшие на подобный оборот событий, в бесплодной попытке отвратить неотвратимое вели ожесточенные арьергардные бои. И неотвратимое не заставило себя долго ждать — поляки оказались между молотом и наковальней двух значительно превосходивших их держав. 28 сентября 1939 г. подписанием нового соглашения была установлена окончательная граница между Германией и Советским Союзом. К этому времени штурм Варшавы был завершен. 1200 самолетов сбросили на польскую столицу огромное количество бомб. Из-за дыма пожарищ вообще было невозможно определить, где военные, а где гражданские объекты, что вызвало огромные потери среди мирного населения. 27 сентября 1939 г. ввиду безнадежности ситуации остававшееся в городе польское командование договорилось с немцами о перемирии. 120 000 человек варшавского гарнизона сдались в полной уверенности в том, что после краткого и формального пребывания в плену их распустят по домам. Последние польские части капитулировали 6 октября 1939 г.

Это стало первым примером все еще далекой от совершенства стратегии блицкрига («молниеносной войны») Гитлера — маневренной войны, с танковыми клиньями и мотопехотными дивизиями на острие главных ударов, при поддержке бомбардировщиков, наводящих ужас на войска противника, не привыкшего к подобным методам ведения военных действий. О преимуществах блицкрига сами за себя говорят данные о потерях обеих сторон. Всего поляки потеряли приблизительно 70 000 человек убитыми (еще 50 000 убитыми они потеряли в ходе боевых действий против советских войск). К этому следует прибавить, как минимум, 133 000 человек раненных в боях с немцами и неизвестное число жертв при попытке остановить наступавшие части Красной Армии. Немцы захватили около 700 000 польских военнопленных. Еще 300 000 человек оказались в советском плену. 150 000 солдат и офицеров Войска Польского удалось бежать за границу, главным образом в Великобританию, где многие из них вступили в польские эмигрантские формирования. Немцы потеряли 11 000 человек убитыми и 30 000 ранеными, кроме того, 3400 человек считались пропавшими без вести; Красная Армия потеряла всего 700 человек убитыми и 1900 человек ранеными. Приведенные выше цифры наглядно свидетельствуют о изначально неравных силах. Однако следует отметить, что немецкие потери никак не назовешь незначительными, причем это касалось не только личного состава, но и вооружений и техники. Поляками было уничтожено более 300 единиц бронетанковой техники, 370 артиллерийских орудий и 5000 других транспортных средств, кроме того, значительное количество самолетов. Упомянутые потери были лишь частично возмещены за счет захвата польской военной техники. Цифры эти были скромны, но все же послужили зловещим предзнаменованием.

Но тогда подобные проблемы Гитлера не волновали. Он руководил кампанией с передвижного командного пункта (поезда), размещавшегося вначале в Померании, потом в Верхней Силезии, лишь от случая к случаю выезжая в районы боевых действий на машине и стараясь держаться подальше от передовой. 19 сентября он прибыл в Данциг, ранее немецкий город, но после Первой мировой войны согласно Версальскому мирному договору (1919) получивший статус вольного города и находившийся под управлением Лиги Наций. В Данциге фюрера восторженно приветствовали толпы фольксдойче, радовавшихся по поводу освобождения из-под «польского ига». После двух кратких полетов, имевших целью осмотр руин Варшавы после атак люфтваффе, Гитлер возвратился в Берлин[5]. Хотя в столице рейха не проводилось ни парадов, ни торжественных митингов, победа была воспринята с удовлетворением. «Вряд ли найдешь немца, даже среди тех, кому не нравится режим, — писал Ширер в своем дневнике, — кто был бы недоволен разгромом Польши». Загнанные в подполье социал-демократы сообщали, что основная масса населения Германии поддержала войну, в т.ч. и потому, что люди считали, что отказ Запада помочь полякам означал, что Великобритания и Франция вскоре попытаются предложить Германии мир. Эти ожидания были подогреты широко разрекламированными «мирными инициативами», с которыми Гитлер обратился к французам и англичанам в начале октября. Хотя они были без долгих раздумий отклонены обеими державами, длительное бездействие английских и французских войск в окопах на западной границе косвенно свидетельствовало в пользу их намерений выйти из войны. Слухи о мирных переговорах с западными державами в ту пору широко циркулировали и даже послужили поводом к стихийным демонстрациям на улицах Берлина.

Тем временем пропагандистская машина Геббельса изо всех сил старалась убедить немцев в том, что вторжение в Польшу было неизбежно в свете угрозы геноцида в отношении фольксдойче, проживавших в этой стране. Установившийся в Польше националистический военный режим действительно допускал дискриминацию немецкого этнического меньшинства в годы между двумя войнами. Уже в ходе немецкого вторжения в сентябре 1939 г., опасаясь саботажа с своем тылу, польские власти арестовали 10—15 тысяч фольксдойче и перебросили их в восточную часть страны. Многие немцы погибли тогда от истощения и зверств поляков. Известны и случаи физического нападения на фольксдойче, большинство из которых открыто говорили о своем желании вернуться в рейх еще в первые годы после того, как они не по своей воле после Первой мировой войны оказались на польской территории. В общей сложности примерно 2000 фольксдойче были убиты в массовых перестрелках или умерли от истощения во время депортаций. Около 300 фольксдойче были зверски убиты в Бромберге (Быдгоще), где они организовали вооруженное нападение на гарнизон города, уверовав в то, что война уже фактически завершилась победой. Эти и другие события цинично эксплуатировались министерством пропаганды Геббельса для обеспечения поддержки идеи вторжения среди населения Германии. И Геббельсу удалось убедить немцев в необходимости «ответных мер». Мелита Машман, молодая активистка Союза немецких девушек (женское крыло Гитлерюгенда) была убеждена, что война была нравственно оправданна не только в свете несправедливостей Версаля, подарившего немецкоязычные области новому польскому государству, но и сообщениями в печати и кадрами кинохроники об актах насилия поляков против немецкого меньшинства. Не менее 60 000 этнических немцев, по ее словам, были жестоко убиты поляками в «Кровавое воскресенье» в Бромберге (Bromberger Blutsonntag). Как могла Германия быть виновата в том, что действовала, исходя из стремления положить конец злодеяниям? Геббельс первоначально оценил общее количество убитых этнических немцев в 5800 человек. Только в феврале 1940 г., вероятно, получив на то личные указания Гитлера, эту цифру произвольно увеличили до 58 000. И эти цифры не только убедили большинство немцев в том, что вторжение было оправданно, но и подогрели ненависть фольксдойче к их прежним угнетателям. Согласно приказам Гитлера эту ненависть оперативно использовали в ходе Польской кампании, по жестокости этнических «чисток» далеко превзошедшей и аншлюс Австрии, и оккупацию Судетской области Чехословакии в 1938 г.

II
Вторжение в Польшу стало третьей по счету успешной аннексией Третьим рейхом территории иностранного государства. В 1938 г. Германия присоединила к себе суверенную Австрийскую республику. Позже в том же году ее войска, не встречая сопротивления, вторглись в немецкоязычные приграничные районы Чехословакии. Эти шаги были санкционированы международными соглашениями и в целом приветствовались населением и Австрии, и Судетской области. Их нетрудно было подать как справедливые меры по пересмотру Версальского договора, закрепившего национальное самоопределение в качестве общего принципа, но демонстративно отказавшего в праве на него немцам, проживавшим в регионах Центральной и Восточной Европы. Однако в марте 1939 г. Гитлер столь же демонстративно нарушил международные соглашения предыдущего года, введя войска в суверенную Чехословакию, расчленив ее и создав на территории Чехии некое зависимое от Германии государственное образование под названием «Имперский протекторат Богемия и Моравия». Впервые Третий рейх отхватил значительный кусок территории Центральной Европы, население которого в основном было не немецким. Фактически это стало первым шагом к выполнению годами вынашиваемой нацистами программы завоевания «жизненного пространства» (Lebensraum) для немцев в Центральной и Восточной Европе, где славян предполагалось низвести до статуса рабочего скота, рабов, гнувших спину для прокорма их немецких хозяев. В новом имперском протекторате чехи рассматривались как граждане второго сорта, и те, кого направили в Германию на фабрики и заводы, подвергались весьма жесткому полицейскому контролю, куда более строгому, чем немцы.

В то же время чехам, наряду с недавно ставшими (номинально) независимыми словаками, разрешили создать собственную гражданскую администрацию, суды и другие учреждения. Часть немцев все-таки считалась с чехами, уважая их национальные традиции и культуру, а чешская экономика, бесспорно, относилась к числу высокоразвитых. Что же касалось представлений немцев о Польше и поляках, они были куда негативнее. Независимая Польша в XVIII в. была поделена между Австрией, Пруссией и Россией, а в статусе суверенного государства появилась лишь в конце Первой мировой войны. На протяжении 200 лет немецкие националисты придерживались мнения, что поляки по причине своей ментальности просто неспособны к самоуправлению. «Польская путаница» стала притчей во языцех, став эталоном расхлябанности, лени и дезорганизации, и в школьных учебниках Польша обычно изображалась как экономически отсталый регион, увязший в трясине католического суеверия. Вторжение в Польшу на самом деле не могло быть вызвано проблемами немецкоязычного меньшинства, кстати, составлявшего там всего 3% населения — в отличие от ввода войск в Чехословацкую республику, где этнические немцы составили почти четверть жителей. Вскормленные насаждаемой с незапамятных времен идеей, немцы были убеждены, что, дескать, взяли на себя бремя «воспитательной миссии» в Польше: так продолжалось на протяжении многих столетий, и вот пришло время снова вернуться к этому.

Сам Гитлер мало что мог сказать о Польше и поляках до войны, его личное отношение к ним оставалось до известной степени расплывчатым, в отличие от его давней неприязни к чехам, зародившейся еще в Вене до начала Первой мировой войны в 1914 г. В поляках его раздражало их явное нежелание идти на уступки в вопросе о выдвинутых Германией к военному режиму Варшавы территориальных требованиях, в отличие от чехов, любезно уступивших Гитлеру под международным давлением в 1938 г. и проявившим готовность сотрудничать с Третьим рейхом в расчленении и возможном стирании с карты Европы их суверенного государства. Еще больше польско-германские отношения ухудшились после отказа Великобритании и Франции надавить на Польшу в вопросе возвращения Данцига Германии.

В 1934 г. после заключения Гитлером Договора о ненападении с поляками сроком на 10 лет казалось возможным, что Польша согласится стать сателлитом рейха в будущей «Новой Европе», где будет доминировать Германия. Но к 1939 г. Польша превратилась в серьезное препятствие для расширения Третьего рейха на восток. Вот поэтому Польшу и нужно было стереть с карты Европы и выкачать из нее все что можно для подготовки к предстоящей войне на Западе.

Однако никаких решений по данному вопросу принято не было, и лишь 22 августа 1939 г., когда подготовка к вторжению в Польшу находились в стадии завершения, Гитлер объявил своему генералитету, как он представляет грядущую войну с Польшей:

Наша сила состоит в нашей внезапности и жестокости. Чингисхан уничтожил миллионы женщин и детей, сознательно и с легким сердцем. История видит в нем только великого основателя государства... Я издал приказ — и расстреляю каждого, кто хотя бы попытается критиковать тезис о том, что цель войны в достижении тех или иных рубежей, а не в физическом уничтожении противника. Таким образом, пока что только на Восток, я бросил свои части «Мертвая голова», готовые безжалостно уничтожать и женщин, и детей, если они поляки и говорят по-польски... Польша будет опустошена и заселена немцами[6].

Поляки, по словам Геббельса, «больше животные чем люди, совершенно тупые и беспородные... Нечистоплотность поляков просто невообразима», Польша должна быть порабощена с абсолютной жестокостью. Поляки, как говорил Геббельс идеологу нацистской партии Альфреду Розенбергу 27 сентября 1939 г., состоят из «тонкого германского слоя на поверхности, а под ним — нечто жуткое... Их города утопают в грязи... Если бы Польша управляла бывшими германскими территориями еще несколько десятилетий, то они бы окончательно завшивели бы и разложились. Что необходимо теперь, так это решительная и властная рука, могущая ими управлять».

В сентябре 1939 г. уверенность Гитлера росла, поскольку проходили дни, а потом и недели, а никаких признаков активизации британских и французских войск не наблюдалось. Успех немецких армий только усиливал его чувство безнаказанности. Главную роль при создании имперского протектората Богемия и Моравия играли чисто стратегические и экономические соображения. Но с поглощением Польши Гитлер и нацисты впервые были готовы открыто провозгласить расовый характер их притязаний. Оккупированная Польша должна была стать полигоном для создания нового расового порядка в Центральной и Восточной Европе, моделью того, что Гитлер намеревался впоследствии осуществить в Белоруссии, России, Литве, Латвии, Эстонии и на Украине. События в Польше должны были показать то, что на деле означало нацистское представление о новом «жизненном пространстве» для немцев на Востоке.

К началу октября 1939 г. Гитлер оставил свою первоначальную идею создать польские органы местного самоуправления. Значительные польские территории были включены в состав рейха и вошли в состав Силезии, а также новых рейхсгау — Позена и Данцига — Западной Пруссии. В результате границы Третьего рейха отодвинулись на Восток примерно на 150—200 километров. Всего в состав рейха было включено 90 000 квадратных километров с населением около 10 миллионов человек, 80% из которых составляли поляки. Остальная часть Польши, получившая название «генерал-губернаторство», управлялась железной рукой Ганса Франка, имперского руководителя по вопросам права, сделавшего себе имя на защите нацистов в судах по уголовным делам в 20-х годах и с тех пор поднявшегося до имперского комиссара по вопросам унификации юстиции в землях и по обновлению законодательства и главы Национал-социалистической лиги юристов. Несмотря на безоговорочную лояльность Гитлеру, Франк неоднократно конфликтовал с Генрихом Гиммлером и СС, в открытую презиравших всякого рода юридические формальности. Назначение его в Польшу послужило удобным способом ограничить его влияние. Кроме того, его юридический опыт, казалось, вполне соответствовал задаче создания с нуля новой административной структуры. В генерал-губернаторстве, включавшем Люблинское воеводство, а также часть Варшавского и Краковского воеводств, оказалось более 11 миллионов человек. Генерал-губернаторство было не протекторатом, как Богемия и Моравия, а колонией — вне границ рейха и вне его законов, его польские жители не имели ни гражданства, ни прав. Будучи человеком вербально агрессивным, к тому же наделенным практически неограниченными властными полномочиями генерал-губернатора, Франк быстро перевел эту риторику в практическое русло. Таким образом, большая часть оккупированной Польши оказалась во власти Форстера, Грейзера, Франка и других «закаленных в боях “старых бойцов” — ветеранов нацистского движения, что предвещало зверское насаждение нацистской идеологии, которая должна была служить основным руководящим принципом оккупации»[7].

О своих намерениях Гитлер объявил 17 октября 1939 г., выступая перед узкой группой высшего нацистского руководства. Генерал-губернаторство, заявил Гитлер, должно быть отделено от рейха. Ему суждено стать ареной «ожесточенной расовой борьбы, не скованной никакими юридическими ограничениями. Методы ее ведения не будут иметь ничего общего с нашими». И, дескать, нечего и пытаться создать дееспособные и добросовестные органы управления. «Польской неразберихе» нужно позволить процветать. Транспорт и линии коммуникаций следует поддерживать в рабочем состоянии, ибо в будущем Польша будет играть роль «плацдарма для нападения» на Советский Союз. А в остальном «любые усилия по стабилизации обстановки в Польше сводятся к подавлению любых попыток неповиновения нам». В задачу администрации «не входит создание в этой стране стабильных финансово-экономических условий». Для поляков не должно оставаться никакой возможности утверждения себя как нации. «Необходимо воспрепятствовать всем попыткам польской интеллигенции сформировать из себя правящий класс. Уровень жизни в стране должен оставаться низким; она интересует нас лишь в аспекте резерва рабочей силы»[8].

Эта драконовская политика проводилась в жизнь силами как местных вооруженных формирований, так и эйнзатцгрупп СС. В самом начале войны Гитлер приказал создать в Польше вспомогательные отряды милиции из фольксдойче, которые вскоре были переданы под начало СС. Отряды милиции были реорганизованы и впоследствии переведены в Западную Пруссию под командование Людольфа фон Альвенслебена, адъютанта Генриха Гиммлера. Он объявил своим подчиненным 16 октября 1939 г.: «Вы здесь теперь хозяева... Никакой мягкости, будьте беспощадны и устраняйте все, что не является немецким и способно воспрепятствовать нам в нашей работе»[9]. Именно силами милиции проводились массовые расстрелы польских гражданских лиц, причем несанкционированные ни военным командованием, ни гражданскими властями. Казни проводились повсеместно и выдавались за «акты мести» за мнимые польские злодеяния против фольксдойче. Уже 7 октября 1939 г. фон Альвенслебен доложил о том, что 4247 поляков были подвергнуты «самым жестким мерам». Только за период с 12 октября по 11 ноября 1939 г. силами милиции в Кламмере (район Кульма) было расстреляно около 2000 человек — мужчин, женщин, детей. В район Мнишек (округ Драгасс) отряды милиции собрали из близлежащих районов не менее 10 000 поляков и евреев. Людям приказали построиться у края карьера, после чего они были расстреляны. К 15 ноября 1939 г. в лесном массиве под Карлсхофом в районе Цемпель-бурга отрядами милиции при содействии немецких солдат было расстреляно еще 8000 человек.

К началу 1940 г., когда упомянутые акции были прекращены, жертвами злодеяний местных отрядов милиции пали несколько тысяч поляков. В городке Конитц в Западной Пруссии, например, местные отряды милиции, рекрутированные из протестантов, распаленные ненавистью и презрением к полякам, католикам, евреям и вообще всем, кто не вписывался в концепции расового идеала нацистов, 26 сентября расстреляли 40 поляков и евреев, не потрудившись даже создать видимость судебного разбирательства. А к началу января 1940 г. число жертв среди поляков и евреев достигло уже 900 человек. Из 65 000 поляков и евреев, умерщвленных в последние три месяца 1939 г., около половины погибли от рук местной милиции, причем эти ни в чем не повинные люди убивались зверски, без оглядки на пол или возраст. Эти акты геноцида открыли мрачную страницу массовых убийств гражданских лиц[10].

III
В 1939 г. Гиммлер, Гейдрих и другие руководители СС вели продолжительные дебаты по вопросу эффективной организации различных структурных подразделений, появившихся в Третьем рейхе, включая Службу безопасности (СД), гестапо, криминальную полицию и большое количество специальных формирований. Острота дебатов нарастала по мере приближения даты вторжения в Польшу, в ходе которого предстояло пересмотреть сферы компетенции полиции и Службы безопасности с тем, чтобы данные структуры оказывали действенную поддержку друг другу перед лицом могучего соперника, каким являлся германский вермахт. 27 сентября 1939 г. по распоряжению Гиммлера и Гейдриха было создано Главное управление имперской безопасности (Reichssicherheitshauptamt — РСХА). Целью создания РСХА было объединение различных подразделений полиции безопасности и СД в рамках единого централизованного ведомства. Несколько месяцев спустя в рамках РСХА было создано 7 управлений.

РСХА окончательно сформировалось к сентябрю 1940 г. и включало в себя семь управлений, каждое из которых делилось, в свою очередь, на группы и рефераты. Ниже представлена структура РСХА в том виде, в каком она существовала с марта 1941 г. и до конца войны:


I управление: Кадровые и организационные вопросы, учеба и организация.
Начальники: бригадефюрер СС Бруно Штреккенбах (1940—1943); бригадефюрер СС Эрвин Шульц (до ноября 1943); группенфюрер СС Каммлер; оберфюрер СС Эрих Эрлингер (ноябрь 1943 — апрель 1945); штандартенфюрер СС Фраке Грикске (май 1945)
I А (Кадры): штандартенфюрер СС и оберрегирунгсрат доктор Вальтер Блюме (с 1 апреля 1943 г. оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат Густав фом Фельде)
I А 1 (Общие вопросы): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Роберт Мор
I А 2 (Кадры гестапо): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Карл Тент
I А 3 (Кадры крипо): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Георг Шрэпель
I А 4 (Кадры СД): штурмбаннфюрер СС Фриц Брауне
I А 5 (Партийные кадры и кадры СС): н/д
I А 6 (Социальное обеспечение): оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат Эдмунд Тринкль
I В (Образование и воспитание): штандартенфюрер СС Эрвин Шульц
I В 1 (Мировоззренческое воспитание): штурмбаннфюрер СС доктор Фридрих Энгель
I В 2 (Подрастающее поколение): штурмбаннфюрер СС Рудольф Хотцель
I В 3 (Школьные учебные планы): регирунгсрат доктор Мартин Зандбергер
I В 4 (Другие учебные планы): регирунгсрат и криминальрат Гейнц Реннау
I С (Физическое развитие): штандартенфюрер СС и оберрегирунгсрат Герберт фон Даниэльс
I С 1 (Общее физическое воспитание): н/д
I С 2 (Физкультурные школы и военное образование): н/д
I D (Уголовные дела): бригадефюрер СС и генерал-майор полиции Бруно Штреккенбах
I D 1 (Вопросы уголовного наказания): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Эрвин Шульц
I D 2 (Дисциплинарные вопросы в СС): штурмбаннфюрер СС доктор Вальтер Хэнш

II управление: Административные, правовые и финансовые вопросы.
Начальники: штандартенфюрер СС и полковник полиции Ганс Нокеман; оберштурмбаннфюрер СС Рудольф Зигерт (19 ноября 1942 — 1943); штандартенфюрер СС Курт Притцель; штандартенфюрер СС Йозеф Шпациль (1 марта 1944 — конец войны)
II А (Организация и право): штурмбаннфюрер СС и регирунгс-рат доктор Рудольф Бильфингер
II А 1 (Организация полиции безопасности и СД): гауптштурмфюрер и регирунгсассессор доктор Альфред Шведер
II А 2 (Законодательные предложения): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат доктор Курт Нейфейнд
II А 3 (Судебные установления и система взыскания): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат доктор Фридрих Зур (сменил штурмбаннфюрера СС Пауля Милиуса)
II А 4 (Вопросы имперской обороны): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Вальтер Ренкен
II А 5 (Установление личности врагов народа и рейха, лишение гражданства): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Гейнц Рихтер
II В (Принципиальные вопросы паспортной службы и связи с иностранной полицией): министериальрат Йоханнес Краузе
II В I (Паспортные вопросы I): регирунгсрат доктор Макс Хоффман, регирунгсрат доктор Бауманн
II В 2 (Паспортные вопросы II): регирунгсрат Карл Вейнтц
II В 3 (Удостоверения личности): регирунгсрат Рольф Кельбинг
II В 4 (Принципиальные вопросы сотрудничества с иностранной полицией и пограничной охраной): оберрегирунгсрат Рудольф Крёнинг
II С a (Бюджет и материальная часть полиции безопасности): штандартенфюрер СС и министериальрат доктор Рудольф Зигерт
II С 1 (Бюджет и жалование): штандартенфюрер СС и министериальрат доктор Рудольф Зигерт
II С 2 (Снабжение и запланированные расходы): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Арнольд Креклов
II С 3 (Квартирное довольствие и тюремная служба): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат доктор Рудольф Бергман (к тюрьмам, находившимся в ведении полиции, относились и трудовые лагеря)
II С 4 (Материальная часть): штурмбаннфюрер СС и амтсрат Йозеф Мейер
II С b (Бюджет и материальная часть СД): оберштурмбаннфюрер СС Карл Броке
II С 7 (Бюджет и жалование СД): гауптштурмфюрер СС Оскар Радтке
II С 8 (Поставки, страхование, недвижимость, строительство, транспорт): штурмбаннфюрер СС Фридрих Шмидт
II С 9 (Контрольно-ревизионная служба): штурмбаннфюрер СС Витгих
II С 10 (Касса и отчетность): н/д
II D (Техническая служба): оберштурмбаннфюрер СС Вальтер Рауфф
II D I (Радио-, фото- и кинослужба): штурмбаннфюрер СС и полицейрат Рейнер Готтштейн
II D 2 (Телефонно-телеграфная служба): штурмбаннфюрер СС и полицейрат Курт Вальтер
II D 3 а (Транспортные средства полиции безопасности): гауптштурмфюрер СС и капитан шупо Фридрих Прадель
II D 3 b (Транспортные средства СД): гауптштурмфюрер СС Вильгельм Гаст, унтерштурмфюрер СС Герхард Хейнрих
II D 4 (Оружейная служба): штурмбаннфюрер СС и полицейрат Эрих Луггер
II D 5 (Авиаслужба): штурмбаннфюрер СС и майор шупо Георг Леопольд
II D 6 (Управление хозяйством технических фондов полиции безопасности и СД): полицейрат Адольф Кемпф

III управление: Служба безопасности / Германия
В рамках данного управления рассматривались вопросы государственного строительства рейха, иммиграции, расы и народного здоровья, науки и культуры, промышленности и торговли.
Начальник: группенфюрер СС Отто Олендорф.
III А (Вопросы правопорядка и государственного строительства): штурмбаннфюрер СС доктор Карл Генгенбах, штурмбаннфюрер СС Вольфганг Рейнхольц (конец 1941 — 1945)
III А 1 (Общие вопросы трудовой деятельности): гауптштурмфюрер СС доктор Юстус Бейер
III А 2 (Право): гауптштурмфюрер СС и регирунгсрат доктор Генрих Мальц
III А 3 (Законотворчество и управление): н/д
III А 4 (Общие вопросы народного быта): н/д
III В (Население рейха): штурмбаннфюрер СС доктор Ганс Элих, доктор Герберт Штрикнер (с октября 1942)
III В 1 (Народные работы): гауптштурмфюрер СС доктор Гейнц Хуммитцш
III В 2 (Национальные меньшинства): н/д
III В 3 (Вопросы расы и здоровья нации): гауптштурмфюрер СС Гейнц Шнейдер
III В 4 (Иммиграция и переселенческая политика): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат доктор Бруно Мюллер
III В 5 (Оккупированные территории): штурмбаннфюрер СС барон Эберхард фон цу Штейнфюрт
III С (Культура): штурмбаннфюрер СС доктор Вильгельм Шпенглер
III С 1 (Наука): гауптштурмфюрер СС доктор Эрнст Туровски
III С 2 (Воспитание и вопросы религии): гауптштурмфюрер СС доктор Генрих Зейберт, гауптштурмфюрер СС доктор Рудольф Бёмер (с середины 1942 и до конца войны)
III С 3 (Народная культура и искусство): гауптштурмфюрер СС доктор Ганс Рёснер
III С 4 (Пресса, издательское дело и радио): гауптштурмфюрер СС Вальтер фон Кильпински
III D (Экономика): штурмбаннфюрер СС Вилли Зейберт
III D 1 (Пищевая промышленность): н/д
III D 2 (Торговля, ремесла и транспорт): штурмбаннфюрер СС Гейнц Крёгер
III D 3 (Финансовые учреждения, валюта, банки и биржи, страхование): н/д
III D 4 (Промышленность и энергетика): н/д
III D 5 (Рабочая и социальная службы): штурмбаннфюрер СС доктор Ганс Леетш

IV управление: Тайная государственная полиция (гестапо)
Контрразведка, борьба с саботажем, диверсиями, вражеской пропагандой, еврейский вопрос.
Начальник: группенфюрер СС Генрих Мюллер
Заместитель: штурмбаннфюрер СС Вильгельм Крихбаум (более известный как «Вилли К.»)
IV А (Борьба с противником): оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат Фридрих Панцингер
IV А 1 (Коммунисты, марксисты, тайные организации, военные преступления, незаконная и вражеская пропаганда): штурмбаннфюрер СС и криминаль-директор Йозеф Фогт, гауптштурмфюрер СС доктор Гюнтер Кноблох (с августа 1941)
IV А 2 (Борьба с саботажем, контрразведка, политические фальсификации): гауптштурмфюрер СС и криминаль-комиссар Хорст Копков, оберштурмфюрер СС Бруно Заттлер (с 1939), штурмбаннфюрер СС Курт Гайслер) (с лета 1940)
IV А 3 (Реакционеры, оппозиционеры, монархисты, либералы, эмигранты, предатели Родины): штурмбаннфюрер СС и криминаль-директор Вилли Литценберг
IV А 4 (Служба охраны, предотвращение покушений, наружное наблюдение, спецзадания, отряды розыска и преследования преступников): штурмбаннфюрер СС и криминаль-директор Франц Шульц
IV В: (Политические религиозные организации): штурмбаннфюрер СС Альберт Хартль, оберфюрер СС Гумберт Ахамер-Пифрадер (с февраля 1944)
IV В 1 (Политические церковные деятели/католики): штурмбаннфюрер СС и регирун гсрат Эрих Рот
IV В 2 (Политические церковные деятели/протестанты): штурмбаннфюрер СС и регирунгерат Эрих Рот
IV В 3 (другие церкви, франкмасоны): Отто-Вильгельм Ван-деслебен (с декабря 1942)
IV В 4 (еврейский вопрос, охрана имущества (с 1943), лишение гражданства (с 1943)): штурмбаннфюрер СС Адольф Эйхман
IV С: (Картотека): оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат Фриц Ранг
IV С 1 (Обработка информации, главная картотека, справочная служба, наблюдение за иностранцами, центральный визовый отдел): полицейрат Пауль Мацке
IV С 2 (Превентивное заключение): штурмбаннфюрер СС, регирунгерат и криминальрат доктор Эмиль Берндорф
IV С 3 (Наблюдение за прессой и издательствами): штурмбаннфюрер СС, регирунгерат доктор Эрнст Яр
IV С 4 (Наблюдение за членами НСДАП): штурмбаннфюрер СС и криминальрат Курт Штаге
IV D (Оккупированные территории): оберштурмбаннфюрер СС доктор Эрвин Вайнманн
IV D 1 (Вопросы протектората Богемия и Моравия): доктор Густав Йонак, штурмбаннфюрер СС доктор Бруно Леттов (с сентября 1942), оберштурмбаннфюрер СС Курт Лишка (с ноября 1943)
IV D 2 (Вопросы генерал-губернаторства): регирунгсрат Карл Тиманн, оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат доктор Иоахим Деумлинг (с июля 1941), штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Харро Томсен (с июля 1943)
IV D 3 (Иностранцы из враждебных государств): гауптштурмфюрер СС и криминальрат Эрих Шрёдер, штурмбаннфюрер СС Курт Гайслер (с лета 1941)
IV D 4 (Оккупированные территории: Франция, Люксембург, Эльзас и Лотарингия, Бельгия, Голландия, Норвегия, Дания): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Бернхард Баатц
IV Е (Контрразведка): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Вальтер Шелленберг; штурмбаннфюрер СС Вальтер Гуппенкотен (с июля 1941)
IV Е 1 (Общие вопросы контрразведки, дела об измене родине и шпионаже, контрразведка на промышленных предприятиях): гауптштурмфюрер СС Вилли Леман (с 1939; советский агент «Брайтенбах», разоблаченный и казненный в 1942 [1]); гауптштурмфюрер СС и криминаль-комиссар Курт Линдов; штурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат Вальтер Ренкен [2]
IV Е 2 (Противодействие экономическому шпионажу): регирунгсамтман Карл Себастиан
IV Е 3 (Служба контрразведки «Запад»): гауптштурмфюрер СС и криминальрат доктор Герберт Фишер
IV Е 4 (Служба контрразведки «Север»): криминаль-директор доктор Эрнст Шамбахер
IV Е 5 (Служба контрразведки «Восток»): штурмбаннфюрер СС и криминаль-директор Вальтер Кубицки
IV Е 6 (Служба контрразведки «Юг»): гауптштурмфюрер СС и криминальрат доктор Шмитц
IV N (Сбор информации): н/д
IV Р (Вопросы иностранной полиции): криминальрат Альвин Виппер (с августа 1941)
IV F (создана в 1943)
IV F 1 (Пограничная полиция): н/д
IV F 2 (Бюро паспортов): н/д

V управление: Криминальная полиция (крипо)
Уголовные преступления, в т.ч. мошенничество, преступления против нравственности и др. и правонарушения.
Начальники: Артур Небе (сентябрь 1939 — 28 июня 1944); Фридрих Панцингер (с июня 1944).
V А (Криминальная политика и профилактика правонарушений): штандартенфюрер СС Пауль Вернер
V А 1 (Правовые вопросы, международное сотрудничество и розыск): регирунгсрат и криминальрат доктор Франц Вэхтер
V А 2 (Профилактика правонарушений): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Фридрих Ризе
V А 3 (Женская криминальная полиция): криминаль-директорин Фредерике Викинг
V В (Следствие): регирунгсрат и криминальрат Георг Гальзов
V В 1 (Особо тяжкие преступления): регирунгсрат Ганс Лоббс
V В 2 (Мошенничество): криминаль-директор Эрнст Рассов
V В 3 (Преступления против морали и нравственности): криминаль-директор Герхард Хаук
V С (Служба опознания и розыска): оберрегирунгсрат и криминальрат Вольфганг Бергер
V С 1 (Центральный имперская служба опознания): штурмбаннфюрер СС и криминаль-директор Гельмут Мюллер
V С 2 (Розыск): криминаль-директор доктор Карл Баум
V D (Криминально-технический институт полиции безопасности): оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгс- и криминальрат доктор Вальтер Хеес
V D 1 (Дактилоскопический анализ): гауптштурмфюрер СС и криминальрат доктор Вальтер Шаде
V D 2 (Химический и биологический анализ): унтерштурмфюрер СС доктор Альберт Видман
V D 3 (Опрос свидетелей): криминальрат доктор Феликс Виттлих

VI управление: СД / Заграница
Разведывательная работа в Северной, Западной и Восточной Европе, СССР, США, Великобритании и в странах Южной Америки.
Начальники: Гейнц Йост (27 сентября 1939 — 22 июня 1941); Эрвин Вейнман (и.о. 13 января — 22 июня 1942); Вальтер Шел-ленберг (с 22 июня 1942 до конца войны)
VI А (Общая организация разведывательной службы): обер-штурмбаннфюрер СС доктор Альберт Фильберт, штандартенфюрер СС доктор Мартин Зандбергер (с января 1944)
VI А 1 (Уполномоченный по вопросам разведки)
VI А 2 (Уполномоченный по обеспечению безопасности зарубежных контактов): н/д
VI А 3 (Уполномоченный I по лейтабшниту СД «Запад»: Мюнстер, Ахен, Билефельд, Дортмунд, Кёльн, Дюссельдорф, Кобленц, Кассель, Франкфурт-на-Майне, Дармштадт, Нойштадт, Карлсруэ, Штутгарт): оберштурмбаннфюрер СС Генрих Бернхард
VI А 4 (Уполномоченный II по лейтабшниту СД «Север»: Бремен, Брауншвейг, Люнебург, Гамбург, Киль, Шверин, Штеттин, Нойштеттин): оберштурмбаннфюрер СС доктор Герман Леман
VI А 5 (Уполномоченный III по лейтабшниту СД «Восток»: Данциг, Кенигсберг, Алленштайн, Тильзит, Торн, Позен, Гоген-зальца, Литцманнштадт, Бреслау, Лигниц, Оппельн, Катовиц, Троппау, Генерал-губернаторство): штурмбаннфюрер СС Карл фон Залиш
VI А 6 (Уполномоченный IV по лейтабшниту СД «Юг»: Вена, Грац, Инсбрук, Клагенфурт, Линц, Зальцбург, Мюнхен, Аугсбург, Байройт, Нюрнберг, Вюрцбург, Прага): штурмбаннфюрер СС Герман Леппер
VI А 7 (Уполномоченный V по лейтабшниту СД «Центр»: Берлин, Потсдам, Франкфурт-на-Одере, Дрезден, Халле, Лейпциг, Хемниц, Дессау, Веймар, Магдебург, Райхенберг, Карлсбад): оберштурмбаннфюрер СС Карл Тимман
VI В (Германо-итальянские подконтрольные территории в Европе, Африке и на Ближнем Востоке; всего 10 рефератов): до 1943 г. н/д, с 1943 г. штандартенфюрер СС Ойген Штеймле
VI С (Восток, русско-японские подконтрольные территории): до апреля 1941 н/д, с апреля 1941 г. оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат доктор Гейнц Грэфе
VI C/Z (1942/43): оберштурмбаннфюрер СС доктор Рудольф фон Йобстер-Рёдер
VI D (Запад, англо-американские подконтрольные территории; всего 9 рефератов): до сентября 1942 г. н/д, оберштурмбаннфюрер СС доктор Теодор Пэффген
VI Е (Изучение настроений во враждебных государствах; всего 6 рефератов): оберштурмбаннфюрер СС доктор Гельмут Кнохен, оберштурмбаннфюрер СС доктор Вальтер Хаммер (с июня 1942)
VI F (Технические средства для разведки за рубежом; всего 7 рефератов): оберштурмбаннфюрер СС Вальтер Рауфф
VI G (Использование научной информации): создана в 1942 г.
VI S (Политический саботаж): создана в 1942 г.

VII управление: Справочно-документальная служба
Начальники: штандартенфюрер СС Франц Зике; оберштурмбаннфюрер СС Пауль Диттель (с 1943).
VII А (Изучение и обобщение документации): оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгерат Пауль Милиус
VII А 1 (Библиотека): гауптштурмфюрер СС доктор Вальдемар Бейер
VII А 2 (Изучение и обработка материалов прессы): гауптштурмфюрер СС Гельмут Мерингер
VII А 3 (Справочное бюро и служба связи): гауптштурмфюрер СС Карл Бурмейстер
VII В (Подготовка, обработка, дешифровка данных): н/д
VII В 1 (Масоны и евреи): н/д
VII В 2 (Политические и церковные организации): гауптштурмфюрер СС Фридрих Муравски
VII В 3 (Марксисты): унтерштурмфюрер СС Хорст Манке
VII В 4 (Другие противники): оберштурмбаннфюрер СС Ральф Мюллер
VII В 5 (Научные исследования внутригерманских проблем): гауптштурмфюрер СС доктор Ганс Шик
VII В 6 (Научные исследования международных проблем): н/д
VII С (Архив, музей, специальные научные исследования): н/д
VII С 1 (Архив): гауптштурмфюрер СС Пауль Диттель
VII С 2 (Музей): первые руководители неизвестны, позднее возглавлял Ганс Рихтер
VII С 3 (Специальные научные исследования): оберштурмбаннфюрер СС доктор Рудольф Левин

Естественно, что такая огромная и громоздкая структура не могла оставаться статичной, и в ней постоянно что-то менялось, как на структурном, так и на кадровом уровне. Но многие ключевые фигуры оставались бессменными, в частности Рейнгард Гейдрих (он был убит в 1942 г. в результате покушения), стоявший во главе РСХА, шеф гестапо Генрих Мюллер, начальник III управления Отто Олендорф, Франц Сикс (VII управление) и Артур Небе (V управление). РСХА представляло собой относительно независимую структуру, выведенную непосредственно за рамки полномочий Гитлера, но укомплектованную не профессиональными гражданскими юристами в статусе госслужащих, а «идеологически выдержанными» нацистами. Ключевая роль РСХА — политизация полиции, многие высокопоставленные сотрудники которой все же были, скорее, полицейскими служаками, нежели убежденными наци, включая Генриха Мюллера. Будучи изъятым из традиционных административных структур, Главное управление имперской безопасности вмешивалось во все области жизни германского рейха, куда, по мнению Гейдриха, было необходимо. Глава РСХА считал, что активное, радикальное присутствие было необходимо прежде всего в расовой перекройке оккупированной Польши[11].

Отныне все шло быстро. Уже 8 сентября 1939 г. Гейдрих заявил, что «мы хотим защитить маленьких людей, но аристократы, поляки и евреи должны быть уничтожены», и, как и Гитлер, выразил нетерпение недостаточным числом приговоров, выносимых военными судами — всего лишь 200 в день[12]. Начальник Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер полагал, что «цель фюрера и Геринга — истребить польский народ»[13]. 19 сентября 1939 г. Гальдер сделал в дневнике запись о том, что Гейдрих намерен «устранить следующие категории населения: евреев, представителей интеллигенции, духовенства, аристократии». Перед войной были составлены списки, насчитывавшие 60 000 человек, это были представители интеллектуальной элиты Польши, а также духовенства. Все они подлежали уничтожению. На встрече Браухича и Гитлера 18 октября подтвердилось, что политика должна была «воспрепятствовать сохранению и возрождению польской интеллигенции». Вновь подчеркивалась необходимость поддержания низкого уровня жизни. «Нам нужны дешевые рабы. Очистить германские территории от этого сброда»[14]. Гейдрих сообщил своим подчиненным о том, что Гитлер отдал распоряжении о депортации евреев Польши в «генерал-губернаторство». Депортации подлежали в т.ч. и образованные люди. Политические же лидеры подлежали отправке в концентрационные лагеря[15].

Основываясь на опыте оккупации Австрии и Чехословакии и действуя в соответствии с четко сформулированными распоряжениями Гитлера, Гейдрих организовал пять особых оперативных подразделений (Einsatzgruppen), позже их число было доведено до семи. В их задачу входило следовать за регулярными частями, вторгшимися в Польшу, с целью исполнения идеологической политики Третьего рейха[16]. Их командиры назначались с санкции особой кадровой управленческой структуры, созданной Гейдрихом, а во главе всех семи эйнзатцгрупп стоял Вернер Бест[17]. Командующие эйнзатцгруппами и им подконтрольными эйнзатцкомандами (Einsatzkommandos) назначались из числа офицеров СД и гестапо, главным образом это были образованные выходцы из среднего класса в возрасте от 35 лет и старше, получившие образование в последние годы Веймарской республики. Многие из старших по возрасту офицеров на командных должностях в свое время (в начале 1920-х гг.) служили в полувоенных структурах, таких как Добровольческие корпуса. Их младшие по возрасту подчиненные нередко приобретали политические воззрения в среде ультранационалистов-антисемитов еще в университетские годы (в начале 1930-х гг.). Значительное их число, хотя и не все, прониклось антипольскими настроениями в рядах полувоенных формирований в период конфликтов 1919—1921 гг. в Верхней Силезии или же проходя службу в рядах пограничной полиции на германо-польской границе. Бест требовал от своих офицеров не только опыта соответственно возрасту, но и умений и навыков командиров, а также наличия военного опыта[18].

Типичным представителем этой когорты был бригадефюрер СС Бруно Штрекенбах. Бруно Штрекенбах родился в Гамбурге в 1902 г. в семье таможенника. По молодости лет не участвовавший в Первой мировой войне, Штрекенбах вступил в ряды Добровольческого корпуса в 1919 г. и участвовал в столкновениях с левыми революционерами в Гамбурге, а потом принимал участие и в капповском путче в марте 1920 г. Позже, в 1920-е гг., занимал различные руководящие должности, в 1930 г. Штрекенбах вступил в НСДАП, а в 1931 г. — в СС. Став в ноябре 1933 г. офицером СД, он отныне неуклонно поднимается по служебной лестнице. К 1936 г. Штрекенбах уже был на должности главы гестапо Гамбурга, и, надо сказать, за ним закрепилась репутация человека безжалостного и даже жестокого. Это и стало лучшей рекомендацией для Беста, назначившего его в 1939 г. командиром эйнзатцгруппы 1, действовавшей в Польше. Штрекенбах был не совсем типичным командиром такого уровня — образования ему явно не хватало, в то время как большинство его коллег имели университетские дипломы. Но по части приложения законов военного времени он вряд ли уступал им[19].

Штрекенбаху и эйнзатцгруппам, насчитывавшим около 2700 человек, было поручено обеспечение политической и экономической безопасности немецкого оккупационного режима на территории Польши. То есть не только физическое устранение «наиболее активной и образованной части населения Польши», но и «всех враждебно настроенных к германской армии лиц в ее тылу»[20].

На практике это, по сути, развязывало руки эйнзатцгруппам, оставляя огромные возможности истолковывать приказы свыше по своему усмотрению. Формально эйнзатцгруппы находились в оперативном подчинении армейского командования и должны были оказывать ему помощь в зависимости от боевой обстановки. Это представлялось обоснованным, если речь шла о выявлении шпионов, атаках партизанских отрядов и т.д., но практически эйнзатцгруппы действовали по собственному плану в ходе развязанной СС кампании повальных арестов, депортаций и расстрелов[21]. В распоряжении эйнзатцгрупп имелись списки поляков, которые так или иначе противоборствовали немцам в период беспорядков, на фоне которых проводились плебисциты Лиги Наций в конце Первой мировой войны. Все польские политические деятели, ведущие деятели католической церкви и вообще сторонники польской национальной самобытности однозначно подлежали аресту. 9 сентября 1939 г. нацистский юрист, статс-секретарь Имперского министерства юстиции Роланд Фрейслер, прибыл в Бромберг для проведения «показательных процессов», в ходе которых к концу того же года было вынесено около 100 смертных приговоров[22].

Главный врач больницы доктор Зыгмунт Клюковский начал вести дневник массовых расправ над поляками сразу же после начала немецкой оккупации. Людей тогда казнили по малейшему поводу и без такового — 17 человек в начале января 1940 г. были подвергнуты «примерному наказанию»[23]. Клюковский, будучи сам представителем интеллигенции, подвергался немалой опасности. Главный врач жил в постоянном страхе ареста и действительно в июне 1940 г. был схвачен немецкой полицией и затем брошен в лагерь для интернированных лиц, куда поляков помешали «для перевоспитания» — избиения палками, кнутами и кулаками, проживания в антисанитарных условиях. На допросе он заявил немцам, что в его больнице сыпной тиф и что он должен возвратиться туда для предотвращения эпидемии («На самом же деле я готов быть петь осанну сыпнотифозным вшам», как он позже напишет в своем дневнике). Его немедленно освободили, и он смог вернуться в больницу, где якобы свирепствовал сыпняк. Как потом вспоминал Зыгмунт Клюковский, ему крупно повезло — его не расстреляли, не избили до полусмерти, он не заболел и довольно скоро был освобожден. «Я получил урок на всю жизнь. Если прежде я не верил, что люди могут обходиться со своими соплеменниками хуже, чем с животными, с воистину садистским наслаждением угнетать, унижать их, то после пребывания в лапах гестаповцев поверить пришлось...» «Но, — продолжал он, — ...даже в этих условиях узники сохраняли человеческое достоинство. Никто из них не унизился, не стал просить пощады у палачей, никто не проявил даже следа трусости... Все оскорбления, унижения и побои люди сносили спокойно с осознанием того, что они позорят, в первую очередь, самих немцев»[24].

Наказания даже за самые, казалось, малозначительные проступки были дикими по жестокости. Врач рассказывает об одном эпизоде, произошедшем в деревне Вавер.

Пьяный польский крестьянин ввязался в ссору с немецким солдатом и в возникшей стычке ранил его ножом. Немцы ухватились за этот инцидент и устроили в деревне кровавую баню. Всего тогда погибло 122 человека. Но этого немцам показалось мало — они на местной железнодорожной станции остановили поезд на Варшаву (стоянка на ней не была предусмотрена расписанием), вытащили оттуда нескольких пассажиров, совершенно не имевших никакого отношения к происходящему, и на месте расстреляли их. Трех из них оставили висеть головой вниз в течение четырех дней в здании местной железнодорожной станции. После этого немцы на огромной доске написали, что, дескать, так будет со всеми, кто осмелится поднять руку на представителей оккупационных властей[25].

Когда тридцатилетний лидер штурмовых отрядов и местный государственный служащий в сильном подпитии явились в тюрьму в городке Хохэнзальца, вытащили из камер польских военнопленных, расстреляли лично или велели расстрелять на месте 55 человек, единственным наказанием было «строжайшее предписание воздерживаться от употребления алкоголя в течение последующих десяти лет»[26]. В другом инциденте, имевшем место в Облуже около Гдыни, разбитое окно в здании местного отделения полиции привело к аресту 50 польских школьников. Когда они отказались назвать виновного, их родителям приказали выпороть их перед местной церковью. Родители отказались, и детей избили прикладами эсэсовцы, а десятерых расстреляли, и для устрашения местных жителей целый день не позволяли убирать лежавшие у костела бездыханные тела[27].

Подобные инциденты происходили практически ежедневно на протяжении зимы 1939—1940 гг., и в злодеяниях участвовали как представители регулярных частей вермахта, так и добровольцы из числа фольксдойче и чинов эйнзатцкоманд. Хоть вермахт и не был связан официальным приказом об уничтожении представителей польской интеллигенции, большинство солдат и младших командиров и офицеров воспринимали поляков как потенциально опасных недочеловеков и не колебались при случае в качестве «превентивных мер», как они выражались, расстрелять или повесить кого-нибудь из них. Германское командование пуще чумы боялось возникновения организованного партизанского сопротивления со стороны польских патриотов, отсюда и крайняя жестокость, с которой подавлялись любые попытки неподчинения оккупационным властям или саботирования их распоряжений. «Если из окошка хаты в тыловой деревне последует выстрел, — писал генерал-полковник фон Бок 10 сентября 1939 г., — и если не представляется возможным установить, из какой именно хаты, в этом случае сжечь дотла всю деревню». Когда военное управление в оккупированной Польше сменилось на гражданское, т.е. к 26 октября 1939 г., были полностью сожжены свыше 530 городов и сел и казнено 16 376 поляков. Рядовой состав вермахта испытывал страх, отвращение и гнев, сталкиваясь с сопротивлением поляков. Во многих воинских частях офицеры проводили «разъяснительные беседы» с личным составом, делая упор на варварстве, жестокости и коварстве поляков.

Типичный пример реакции на поляков обычного среднестатистического солдата мы видим из дневника 25-летнего Герхарда М., уроженца города Фленсбурга, призванного в армию незадолго до войны. 7 сентября 1939 г. солдаты его подразделения были обстреляны в польской деревне «трусливыми снайперами». Сам Герхард М. до войны был пожарным, но, оказавшись на фронте, ему пришлось заниматься совершенно противоположным делами — сжечь деревню дотла. Вот что он пишет в своем дневнике:

Горящие здания, рыдающие женщины, крики детей. Ужасное зрелище. Но поляки это заслужили. В одной хате мы обнаружили женщину за пулеметом. Разумеется, хату луг же подожгли. Вскоре женщина попыталась бежать из горящего дома. Но уйти ей не дали. Противник есть противник, и неважно, в юбке он или в штанах. Ее крик долго стоял у меня в ушах. Вся деревня горела. Мы вынуждены были передвигаться как раз по центру улицы из-за жара от пылавших домов[28].

По мере продвижения немецких войск в глубь страны похожие сцены повторялись. Несколько дней спустя, 10 сентября 1939 г., подразделения Герхарда М. было обстреляно уже в другой польской деревне. Они сожгли и ее.

Вскоре горящие здания обозначили наше продвижение, из огня доносились крики людей, пытавшихся скрыться в хатах и уже не имевших возможности выбраться из огня. Страшно ревела скотина, я слышал собачий вой, потом он утих. Но невыносимее всего были людские предсмертные вопли. Даже сейчас не могу от них избавиться. Но они открыли по нам огонь, поэтому и заслужили смерти[29].

Начиная с сентября 1939 г., эйнзатцгруппы, полицейские части, полувоенные формирования фольксдойче и солдаты регулярных частей планомерно истребляли гражданское население на всей территории оккупированной Польши. Видя все это, доктор Клюковский не мог не заметить, как все больше молодых поляков, в основном мужчин, в начале 1940 г. стали отправлять в Германию на принудительные работы. Это проводилось в рамках программы нескольких имперских ведомств — Имперского министерства труда, Имперского министерства продовольствия и сельского хозяйства и Управления по четырехлетнему плану, предусматривавшему отправку миллиона польских рабочих для поддержки экономики рейха. 75% из них планировалось направить в сельское хозяйство, где ощущалась серьезная нехватка рабочих рук. Как заявил 25 января 1940 г. Геринг, все они должны быть из генерал-губернаторства. Учитывая ужасные условия проживания в оккупированной Польше, перспектива попасть на работу в Германию была в целом далеко не худшим вариантом, и уже в феврале 1940 г. более 80 000 польских работников, треть из которых составляли женщины, на 154 специальных поездах добровольно отправились в Германию. Но, оказавшись там, они подпали под действие дискриминационных законов[30]. Это очень быстро стало известно в Польше, и число добровольцев резко сократилось. Так, с апреля 1940 г. Франк ради сохранения установленной квоты польских рабочих для отправки в рейх был вынужден применить принудительные меры. Это вынуждало тех поляков, кто был помоложе, всячески избегать трудовой повинности в Германии, даже скрываясь в лесах. Именно на этот период времени приходится создание польского движения Сопротивления. В январе 1940 г. бойцы Сопротивления предприняли попытку покушения на начальника полиции генерал-губернаторства, а на протяжении последующих месяцев во многих деревнях был совершен ряд нападений на фольксдойче. 30 мая 1940 г. по инициативе Франка начала проводиться «акция умиротворения населения», в ходе которой были убиты 4000 бойцов Сопротивления и представителей польской интеллигенции, причем около половины из них были казнены в тюремных застенках, а еще приблизительно 3000 поляков были казнены за совершение различных уголовных преступлений[31].

В целом меры оказались малоэффективными. В феврале 1940 г. в рейхе в качестве чернорабочих все еще трудились лишь 295 000 поляков, в основном военнопленных. Это никоим образом не покрывало нехватку рабсилы, образовавшуюся в результате массового призыва мужской части населения в вооруженные силы. К лету 1940 г. на территории «старого рейха» находилось 700 000 поляков — в качестве добровольцев или отправленных в Германию принудительно; еще 300 000 отправились в рейх на следующий год. К этому времени Франк спустил местным органам власти разнарядку на поставку рабочей силы, которую те были обязаны неукоснительно соблюдать. Нередко полиция просто окружала деревни и арестовывала всех молодых людей. Те, кто пытался бежать, расстреливались на месте. И в городах молодых поляков забирали полиция или подразделения СС во время посещения кинотеатров или других общественных мест, а то и просто на улицах, а потом без долгих проволочек перебрасывали в Германию. И к сентябрю 1941 г. в «старом рейхе» был собран долгожданный миллион польских рабочих и даже сверх того. По некоторым оценкам лишь 15% из них отправились помогать немцам по собственному желанию[32].

Массовая отправка молодых поляков на принудительные работы в рейх сопровождалась массовым мародерством оккупационных сил. Когда немецкие солдаты попытались обокрасть больницу, Клюковский сумел остановить их, вновь предупредив, что, дескать, к нему поступило несколько тифозных пациентов. Другие же поляки не были столь защищены или сообразительны. Войскам официально позволили жить за счет населения оккупированных районов, не предусматривая никаких правил реквизиции. Сначала забирали домашнюю птицу и скот, потом имущество, электроприборы, а потом и деньги, драгоценности, если таковые оказывались. И здесь тоже уместным будет вернуться к дневнику Герхарда М., подразделение которого, прибыв в город, ожидало дальнейших распоряжений:

Один находчивый парень обнаружил кондитерскую лавку с забитыми окнами. К сожалению, владельца нигде не было видно. Вот мы и решили поживиться, так сказать, «в кредит». Мы битком забили наши машины шоколадом. Все стали обжираться. Потом я обнаружил магазин, где продавались отличные яблоки. Их тоже насыпали поверх шоколада. Потом на заднее сиденье мотоцикла взгромоздили банку лимонов и шоколадного печенья. Так и уехали[33].

Возглавлял разграбление занятой Польши сам генерал-губернатор. Франк не пытался скрыть свою алчность и даже именовал себя «воровским бароном». После конфискации состояния семейства Потоцких Франк стал разъезжать в настолько огромном лимузине, что даже его коллега, губернатор Галиции, и тот возмутился. Обезьянничая, он по примеру Гитлера решил соорудить для себя нечто вроде резиденции Бергхоф, только на холмах под Закопане. Устраиваемые там обильные пиршества сделали свое — Франк едва влезал в форменный китель[34].

Мародерство и «реквизиции» вскоре все же обрели квази-юридическую основу на территориях, включенных в состав рейха. 27 сентября 1939 г. немецкие оккупационные власти в Польше распорядились о полной конфискации польской собственности, подтвердив это особым приказом от 5 октября 1939 г. 19 октября 1939 г. Геринг объявил, что Управление по четырехлетнему плану изымает всю польскую и еврейскую собственность на присоединенных территориях. Эта практика нашла формально-правовое обоснование в указе от 17 сентября 1940 г., в соответствии с которым создавалось Главное ведомство по управлению секвестированным имуществом «Восток» (Haupttreuhandstelle Ost). В феврале 1941 г. немцы прибрали к рукам уже свыше 205 000 фирм, от небольших мастерских до огромных промышленных предприятий. К июню 1941 г. 50% фирм и треть крупных земельных владений на захваченных территориях считались реквизированными. Естественно, ни о каких компенсациях никто не заикался. Кроме того, огромное число ферм было захвачено армией в целях обеспечения снабжения войск продовольствием[35]. Конфискации включали демонтаж научного оборудования университетских лабораторий и отправку его в Германию. Даже коллекция чучел животных варшавского зоопарка была вывезена в рейх. В большом почете был металл. По сообщению одного немецкого парашютиста, вдоль берегов Вислы было обнаружено множество огромных ящиков, заполненных медными, оловянными и цинковыми болванками. Все, абсолютно все было погружено в вагоны и отправлено в рейх. Подобное уже имело место в рейхе — металлические ограды парков и садов, рельсы и даже предметы домашнего обихода шли на переплавку и затем на военные предприятия Германии[36]. С наступлением зимних холодов в январе 1940 г. доктор Клюковский отмечает: «Немецкая полиция отобрала у сельского населения тулупы, оставив им только куртки»[37]. А еще некоторое время спустя оккупационные войска начали совершать набеги на деревни с целью поиска и конфискации всех видов банкнот[38].

IV
Однако не все представители командования вермахта, в особенности старшие офицеры, в среде которых влияние нацизма было не так сильно, равнодушно восприняли сложившуюся ситуацию. Некоторые из них вскоре действительно докладывали вышестоящему руководству о несанкционированных расстрелах польских гражданских лиц по самовольным распоряжениям младших офицеров, о случаях мародерства немецких солдат, утверждая, что «имелись случаи, когда военнопленных жестоко избивали». «Около Пултуска, — как сообщал один из офицеров Генерального штаба, — 80 человек евреев были бесчеловечно уничтожены. Был созван военно-полевой суд, который вынес приговор двум лицам и в Бромберге, обвинив их в мародерстве, убийствах и изнасилованиях». Подобные инциденты вызывали беспокойство у армейского командования. Уже 10 сентября 1939 г. начальник Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер замечал «грязные дела в тылу»[39]. К середине октября жалобы от армейского командования заставили распустить силы самообороны фольксдойче, хотя в некоторых областях для их роспуска потребовалось несколько месяцев. Но это не сняло озабоченности происходившим в среде старшего офицерства. 25 октября 1939 г. главнокомандующий сухопутными войсками Вальтер фон Браухич подверг резкой критике своих подчиненных за их поведение в Польше:

Внушает озабоченность число случаев, например, незаконного изгнания, запрещенных конфискаций в целях личного обогащения, незаконного присвоения материальных ценностей и воровства, дурного обращения или угроз в отношении подчиненных иногда вследствие пережитых потрясений, иногда в случаях сильного алкогольного опьянения, также случаи неповиновения с самыми серьезными последствиями для подразделений, изнасилования замужних женщин и т.д., что способствует созданию облика немецкого солдата как бессовестного грабителя-наемника, привыкшего к безнаказанности[40].

Подобные взгляды разделяли многие офицеры высшего ранга, включая и тех, кто свято верил в Гитлера и национал-социализм[41].

Во многих случаях армейское командование, опасаясь возможных обвинений в жестокости и бесчеловечности, с облегчением дистанцировалось от структур СС и СД, сознательно закрывая глаза на их деяния[42]. И все же были случаи, когда представители высшего армейского офицерского состава принимали соответствующие меры против частей СС, которые, по их мнению, допускали действия, нарушавшие правила ведения войны, и способствовали дезорганизации в тылу армии. Генерал фон Кюхлер, командующий 3-й немецкой армией, приказал арестовать и разоружить подразделение полиции, входившее в эйнзатцгруппу V, после того как оно расстреляло нескольких евреев и сожгло принадлежавшие им дома во Млаве. Кюхлер отдал под суд солдат артиллерийского полка СС, согнавших 50 человек евреев в здание синагоги под Рожанью и «без видимых причин» расстрелявших их. Другой старший офицер также принял подобные меры, причем однажды даже арестовал военнослужащего «Лейбштандарта Адольф Гитлер». Браухич на встрече с Гитлером 20 сентября и с Гейдрихом 21 сентября попытаться прояснить ситуацию. В результате 4 октября Гитлер лично помиловал преступников, мотивируя их поступки, как он выразился, «ожесточенностью немцев вследствие злодеяний поляков». И все же воинская дисциплина оказалась под угрозой, что не могло не вызывать озабоченности офицеров высшего ранга. Тем более что всякого рода слухи распространялись в период войны мгновенно и быстро доходили до тыла. В начале декабря 1939 г. один мыслящий офицер-штабист, которому успело минуть 30 лет, капитан Ганс Мейер-Велькер, услышав о злодеяниях в оккупированной Польше, задался вопросом: «Чем это все для нас обернется?»[43]

Пример наиболее откровенной критики политики оккупации подал генерал-полковник Йохан Бласковиц. К началу Второй мировой войны Бласковиц был седьмым по старшинству генералом вермахта, игравшим в подготовке и осуществлении вторжения в Польшу отнюдь не второстепенную роль, — он был назначен главнокомандующим вооруженными силами на Востоке и в конце октября 1939 г. отвечал за военную администрацию завоеванных территорий. 26 октября 1939 г. военная администрация была формально упразднена, и полномочия перешли к гражданским властям. Таким образом, у Бласковица не было никаких общих полномочий на территории оккупированной Польши. Однако он продолжал отвечать за ее оборону. Спустя несколько недель после своего назначения Бласковиц направил Гитлеру пространный меморандум, в котором детально представил все преступления и злодеяния, совершенные СС и полицейскими частями на вверенных ему территориях. Свои доводы он повторил в еще более пространном меморандуме, подготовленном для официального посещения армейским Главнокомандующим его штаба 15 февраля 1940 г. В представленных им докладных записках Бласковиц осудил убийство десятков тысяч евреев и поляков как контрпродуктивное. Он писал, что это подорвет репутацию Германии за рубежом и будет способствовать лишь усилению национального чувства поляков, что, в свою очередь, подтолкнет их к сопротивлению. Бласковиц предупредил, что предосудительные действия эсэсовцев в Польше «могут быть в будущем направлены против собственного народа тем же образом». Желая, чтобы его докладная записка попала непосредственно к Гитлеру, он отправил ее по соответствующим каналам своему непосредственному начальнику генералу фон Браухичу. Однако послание «затерялось».

Ненависть и горечь, которую эти действия пробуждали в населении, объединяли поляков и евреев в борьбе против общего врага, создавая дополнительную угрозу военной безопасности и экономической жизни, заявил Бласковиц фюреру[44]. Гитлер отверг сомнения командующего как «ребяческие». Мол, мы на войне, и наша армия — не Армия спасения. И потом в разговоре со своим адъютантом Герхардом Энгелем признался, что, дескать, никогда не любил Бласковица и не доверял ему. И вообще, его надо убрать. Главнокомандующий сухопутными войсками Вальтер фон Браухич отмахнулся от доклада своего подчиненного, заклеймив его как «достойные сожаления заблуждения», основанные на ничем не подтвержденных «слухах». Во всяком случае, Браухич предпочел не заметить того, что он сам называл «внештатно жесткими мерами, принимаемыми к польскому населению на оккупированной территории», поскольку они вполне вписывались в концепцию «обеспечения жизненного пространства для немцев», провозглашенную Гитлером. Вследствие отсутствия поддержки от своего непосредственного начальника, Бласковица отстранили от должности в мае 1940 г. Хотя Бласковиц впоследствии служил на высших командных должностях на других участках фронта, ему так и не был вручен фельдмаршальский жезл, в отличие от других генералов его уровня[45].

Генералы, которых теперь больше интересовало развитие событий на Западном фронте, подчинились[46]. Генерал Георг фон Кюхлер издал приказ от 22 июля 1940 г., запрещавший офицерам вермахта «любые критические замечания в адрес методов обращения с населением в генерал-губернаторстве, в частности, об обращении с польскими меньшинствами, евреями и представителями польского духовенства. «Окончательное решение этнической борьбы, — добавил он, — которая на протяжении столетий бушевала у нашей восточной границы, требует особенно жестких мер»[47]. Многие офицеры высших рангов готовы были подписаться под этим приказом. Единственное, что их по-настоящему заботило, так это падение воинской дисциплины. Учитывая преобладающее в войсках отношение (командиров низшего и среднего звена) к полякам, едва ли приходилось удивляться, что случаи, когда офицеры вмешивались с целью положить конец злодеяниям, были относительно редки. Немецкая армейская иерархия не намеревалась нарушать Женевскую конвенцию от 1929 г. касательно почти 700 000 военнопленных, взятых в ходе польской кампании, однако имелись многочисленные случаи расстрела пленных охранниками, например во время передвижения пешим порядком, если военнопленные по причине физической слабости или плохого самочувствия не могли передвигаться самостоятельно. 9 сентября 1939 г., когда немецкий моторизованный пехотный полк после получасовой перестрелки в районе Чепелува взял 300 польских военнопленных, командир части, полковник, возмущенный потерей 14 человек личного состава его полка, вы строил в линию всех военнопленных и расстрелял из пулемета. Трупы были свалены в придорожную канаву. Как выяснилось впоследствии после проведенного польской стороной расследования, подобный инцидент был далеко не единичным, их всего было зафиксировано шестьдесят три, не говоря уже о так и оставшихся неизвестными. Только в результате вынесения официальных смертных приговоров было уничтожено, как минимум, 16 000 поляков, а по другим оценкам — 27 000[48].

Новый расовый порядок

I
Перед войной Гитлер объявил, что намеревался очистить Польшу от поляков и направить туда вместо них немецких поселенцев. На самом же деле Польша должна была исполнять для Германии ту же роль, что и Австралия для Великобритании или американский Запад для США: т.е. колонии, откуда следовало вытеснить низших в расовом отношении аборигенов по мере заселения земель представителями высшей расы завоевателей. Идея перекроить этническую карту Европы путем насильственного переселения этнических групп из одних областей в другие сама по себе была отнюдь не нова: прецедент был уже создан сразу же после Первой мировой войны. Тогда состоялся широкомасштабный обмен национальными меньшинствами между Турцией и Грецией. И в 1938 г. Гитлер также вынашивал идею включения в Мюнхенское соглашение пункта, предусматривавшего «репатриацию» этнических немцев из Чехословакии в Судеты. А весной 1939 г. после аннексии части территории Чехии он какое-то время подумывал о еще более радикальном решении — высылке 6 миллионов чехов на восток. Однако планы его так и остались планами. Иное дело Польша. Так как вторжение в эту страну было запланировано, Расово-политическое управление Имперского руководства НСДАП, первоначально олицетворяемое Рихардом Вальтером Дарре, в целях стимулирования переселения городских жителей на новые фермы в пределах самой Германии стало широко рекламировать территории Восточной Европы. Под лозунгом «один народ, один рейх, один фюрер» нацистские идеологи стали подумывать о включении обширных владений этнических немцев в Восточной Европе в состав рейха, и начиная с осени 1939 г. это стало возможным за счет Польши[49].

7 октября 1939 г. Гитлер назначил Генриха Гиммлера имперским комиссаром по вопросам консолидации германского народа. А за день до этого, 6 октября, в длинной речи в Рейхстаге, посвященной победе над Польшей, Гитлер объявил, что настало время для «нового регулирования этнографических отношений, что означает переселение наций с тем, чтобы по его завершении установить более совершенные рубежи, чем это имеет место сегодня»[50]. В указе от 7 октября 1939 г. Гитлер приказал главе СС следующее:

(1) возвратить в Германию из-за границы немецких граждан и этнических немцев, имеющих право на постоянное проживание в рейхе;

(2) устранить вредоносное воздействие чужеродной части населения, представляющее опасность для рейха и германского общества;

(3) создать новые немецкие колонии посредством переселения и, в частности, переселением германских граждан и фольксдойче, прибывших из-за границы[51].

За зимние месяцы 1939—1940 гг. Гиммлер создает громоздкие бюрократические структуры для управления этим процессом, привлекая для проведения подготовительных работ Расово-политическое управление НСДАП и Главное управление расы и переселений СС. И почти сразу же начинаются колоссальные принудительные популяционные сдвиги: изгнание поляков с включенных в состав рейха территорий и идентификация и «репатриация» на смену им фольксдойче из других частей Восточной Европы.

Онемечивание включенных в состав рейха территорий началось, когда 88 000 поляков и евреев, арестованных в Познани в первой половине декабря 1939 г., были посажены в поезда и отправлены в генерал-губернаторство. Из них были отобраны физически здоровые люди для отправки на принудительные работы в Германию. Никаких компенсаций за потерю имущества и недвижимости, находившихся в их владении частных предприятий, фирм или иных активов им выплачено, разумеется, не было. Условия высылки, принимая во внимание разгар зимы, нехватку теплых вещей, транспортировку в продуваемых ветром кузовах грузовиков, были просто нечеловеческими. Когда один из таких битком набитых людьми составов прибыл в Краков в середине декабря 1939 г., встречавшие его чиновники вынуждены были изымать из товарных вагонов тела 40 детей, замерзших в дороге[52]. Доктор Клюковский принимал эвакуируемых из Познани в своей больнице в Щебжешине, это было в середине декабря 1939 г.: 160 из них, «рабочим, фермерам, учителям, мелким служащим, банкирам, торговцам было дано 20 минут на сборы, а после этого их погрузили в неотапливаемые железнодорожные вагоны... Немецкие солдаты вели себя чрезвычайно жестоко. Один из больных, поступивших ко мне в больницу, бухгалтер по профессии, было избит так, что ему потребовалась срочная и продолжительная госпитализация»[53]. Еще одна группа из 1070 высланных прибыла 28 мая 1940 г. Как пишет Клюковский, люди находились в «ужасном состоянии, они полностью покорились судьбе, в особенности те, чьи дети были отобраны у них и направлены в рабочие лагеря»[54]. Депортации продолжались, Клюковский и его единомышленники отчаянно пытались раздобыть хоть какую-то еду для больных, организовать медицинское обслуживание и разместить их по прибытии. К концу депортаций, т.е. к началу 1941 г., из Познани было выслано в общей сложности 365 000 человек. Подобные акции происходили и в других частях бывшей Польской республики. Всего жертвами депортаций стали более миллиона человек, треть из которых были евреи. Все они потеряли собственность, активы и имущество. «Сотни людей, бывших фермерами, — писал Клюковский, — вмиг оказались нищими»[55].

Одним из свидетелей прибытия поляков, высланных в генерал-губернаторство, был Вильм Хозенфельд, офицер вермахта, из-за слабого здоровья служивший в нестроевых частях. Хозенфельд родился в Гессене в 1895 г. и большую часть жизни проработал школьным учителем. В армию его призвали лишь в начале войны. Сначала он состоял в организации немецкой молодежи, потом, уже в 1933 г., вступил в ряды коричневорубашечников, кроме того, вступил в Национал-социалистических союз учителей, а в 1935 г. — в НСДАП. Но, будучи ревностным католиком, Хозенфельд уже в середине 1930-х гг. стал понимать, что нацизм идет вразрез с его верой. Его открытое несогласие с нападками Альфреда Розенберга на христианство серьезно осложнило его положение в НСДАП. 26 августа 1939 г. Хозенфельд был призван в армию и направлен в Польшу, где месяц спустя ему было поручено создать лагерь для военнопленных. Непоколебимая вера в Христа польских узников потрясла его и вызвала глубочайшее сочувствие. После беседы с депортированными поляками в середине декабря Вильм Хозенфельд был буквально шокирован услышанным от них. Этот немецкий офицер стал тайно передавать им пищу и конфеты для детей. 14 декабря 1939 г. он в дневнике описал свои впечатления:

Мне от души хочется успокоить всех этих несчастных и попросить у их прощения за отношение к ним нас, немцев, за нашу бесчеловечность и жестокость. Почему эти люди оказались оторваны от их мира, от жилья, если никто не может сказать, куда их направят дальше и какова будет их дальнейшая судьба? Ведь их весь день продержали на холоде, они, скрючившись, сидели на узлах с жалкими пожитками, без еды. Нет, это делается преднамеренно, этих людей стремятся обречь на гибель[56].

Однако очень немногие немцы придерживались мнения Вильма Хозенфельда. Он доверял своему дневнику факты многочисленных арестов и злодеяний против поляков. Как-то его сослуживец, тоже офицер, сказал ему, что однажды задал риторический вопрос сотруднику гестапо: «И вы думаете, что такими методами вы склоните их к сотрудничеству? Вернувшись из концентрационных лагерей, они будут злейшими врагами немцев!» «Это верно, — ответил гестаповец, — А вы полагаете, что они вернутся оттуда? Их просто-напросто всех перестреляют при попытке к бегству»[57]. Предвидя возражения Геринга, который был обеспокоен тем, что пресловутая программа переселения нанесет непоправимый ущерб военной экономике, Гиммлер в течение 1940 г. распорядился выслать из рейхсгау Вартеланд свыше 260 000 поляков, кроме того, многие тысячи их были высланы и из других гау, в частности из Верхней Силезии и Западной Пруссии. Отметая в сторону бюрократические возражения Имперского министерства внутренних дел, что, дескать, вполне можно было ограничиться переводом поляков в категории неполноценных и никуда не переселять, верхушка СС в Вартеланде сумела убедить местного гаулейтера Грейзера составить список фольксдойче. Поляков, считавшихся подходящими для онемечивания, собирались включить в упомянутый список, предоставив им соответствующие привилегии. 4 марта 1941 г. эту систему распространили на все оккупированные территории[58].

Вскоре возникла целая бюрократическая система оценки всех подлежавших онемечиванию согласно этническим, языковым, религиозным и другим критериям. СС в том, что те поляки, кто оказывал сопротивление, вероятно, могли «иметь существенную долю нордической крови, которая в сочетании с чисто фаталистической славянской чертой обеспечивала их способность на совершение волевых поступков». Предлагалось решение проблемы — изъять детей из таких семей, с тем чтобы помочь им избежать дурного влияния их пропольски настроенных родителей. Кроме того, весной 1941 г. были закрыты все польские приюты на территории генерал-губернаторства, а дети отправлены в «старый рейх». Как указывал Гиммлер в составленной им и одобренной Гитлером докладной записке от 15 мая 1940 г., это «устраняло опасность того, что неполноценные пришельцы с востока... могли оказать негативное влияние на людей чистой крови»[59]. Тысячи польских детей, которых сочли пригодными для онемечивания, отправили в спецлагеря в рейхе. Им дали немецкие имена и выдали удостоверяющие личность документы (включая поддельные свидетельства о рождении), после чего направили на шестимесячные курсы изучения немецкого языка, и за эти полгода выбивали из них все воспоминания прошлого, заменяя их началами нацистской идеологии. Многие из детей на самом деле были сиротами, их родители были либо расстреляны, либо высланы в рейх на принудительные работы; часть детей просто схватили на улице сотрудники немецкой полиции, патрули СС или добровольцы из числа женщин из нацистской организации «Народная благотворительность», которая и занималась частью этих детей в возрасте, как правило, от 6 до 12 лет (тех, кто был младше 6 лет, а таких было немало, направляли в эсэсовские приюты «Лебенсборн»). Впоследствии их передавали в идеологически надежные немецкие семьи. Все это в конечном итоге привело к созданию своего рода официально санкционированного черного рынка грудных и маленьких детей, за которыми гонялись бездетные немецкие пары, готовые усыновить их и воспитать из них немцев. 80% высланных детей так и не возвратились в прежние польские семьи.

Понимая, что и Гитлер, и Гиммлер стремились к наиболее скорому онемечиванию присоединенных к рейху территорий, гаулейтер Данцига — Западной Пруссии Форстер без разбора вносил целые деревни и небольшие города в официальный список этнических немцев. Один офицер, участвовавший в мероприятиях по переселению, вспоминал после войны, что, когда местный бургомистр или руководитель местного отделения НСДАП противился выполнить приказ Форстера, не желая записать 80% населения в качестве немцев на том основании, что упомянутые 80% были фактически поляками, Форстер являлся на место и самолично вносил коррективы. Находились и такие, кто наотрез отказывался из поляка превратиться в немца, но подобные возражения в расчет не принимались — их все равно регистрировали как немцев. К концу 1942 г. в результате перечисленных акций в Данциге — Западной Пруссии было рассмотрено 600 000 таких заявлений.

Генерал-губернатор Франк все чаще высказывал недовольство тем, что вверенный ему регион использовался как место свалки для нежелательных поляков. Уже в конце октября 1939 г. планировалось возрастание числа жителей генерал-губернаторства до 10-13 миллионов к февралю 1940 г. С мая 1940 г. с санкции Гитлера Франк отказался от прежней политики оценки генерал-губернаторства как базиса для создания сильно уменьшенного польского государства и стал готовиться к его будущему включению в долгосрочной перспективе в состав рейха. В соответствии с этой новой целью Франк подумывал о подведомственной ему области как германской колонии, управляемой назначенцами из местных жителей и служащей источником дармового труда из среды необразованных поляков. «Мы задумываем здесь создание самой крупной в истории империи», заявил он в ноябре 1940 г.[60]При всей его неприязни к недосягаемым для него полномочиям СС, Франк ретиво следил, чтобы поляки были исключены из системы правозащиты. «Поляк, — утверждал он в декабре 1940 г., — должен чувствовать, что мы здесь не строим для него правовое государство, и главной его обязанностью должны быть добросовестная работа на нас и примерное поведение». Хоть для поляков на включенных в состав рейха территориях и были введены определенные правовые институты, но они так и не устранили творимый против них произвол первых месяцев немецкой оккупации. Поляки подвергались самым строгим наказаниям за ничтожные проступки, хотя соверши аналогичный проступок немец, тот отделался бы формальным наказанием вроде штрафа, но никак не отправкой в концлагерь или на тяжелые работы, не говоря уже о смертной казни. Ни о каких обжалованиях и речи не было, а за оскорбление или просто критическое высказывание в адрес германских властей запросто можно было схлопотать и смертную казнь. Официально введенные в декабре 1941 г. эти меры узаконили фактически творимый произвол. Поляки были и оставались гражданами второго сорта, обязанными лишь снимать головные уборы перед немецким начальством и прислуживать новой власти.

Программа онемечивания началась с Вартеланда на основании того, что эта территория до 1918 г. являлась частью Пруссии, хотя из проживавших на ней в 1939 г. лишь 7% были этническими немцами. Еще при Бисмарке в XIX в. предпринимались усилия для сохранения немецкой культуры в польской части Пруссии и всеми способами подавлялось чувство национальной идентичности у поляков. Но упомянутые меры не шли ни в какое сравнение с тем, что началось с 1939 г. Были закрыты польские школы, театры, музеи, библиотеки, книжные магазины, газеты, одним словом, все польские культурные учреждения, было даже запрещено общение на польском языке. Полякам запрещалось иметь патефоны, телефоны и фотоаппараты, если же кому-нибудь из них вздумалось бы сходить в немецкий театр, такой шаг карался арестом и заключением в концлагерь. Исчезли прежние польские названия административных районов и населенных пунктов, вместо них появились немецкие. Иногда их просто дословно переводили с польского языка на немецкий, в других случаях населенный пункт называли в честь какой-нибудь известной личности из местных, однако везде, где возможно, возвращались к прежним немецким названиям, бывшим в обиходе до 1919 г. Меняли на немецкие и названия улиц. Ставленник Гитлера Грейзер объявил войну католической церкви, т.е. институту, который на протяжении столетий в огромной степени способствовал сохранению и упрочению польского национального самосознания. Конфисковывались фонды католической церкви, принадлежавшая ей собственность, распускались ее организации. Подвергались арестам многочисленные представители духовенства, монахи, епархиальные и клерикальные служащие, их высылали в «генерал-губернаторство», бросали в концентрационные лагеря в рейхе или же просто расстреливали. Всего в концлагере Дахау оказались около 1700 польских священников: половина из них не пережила заключение. Грейзера подталкивали к проведению этой политики не только Гейдрих и Борман, но и глава его административного аппарата Август Эгер, сделавший себе имя в 1934 г., когда ему было поручено нацифицировать евангелическую церковь в Пруссии. К концу 1941 г. польская католическая церковь была, по сути, объявлена вне закона в Вартеланде. Вартеланд принадлежал к числу более или менее онемеченных областей в сравнении с остальными оккупированными территориями, несмотря на энциклику, выпущенную Папой Римским еще 27 октября 1939 г., где понтифик выступил против преследования католиков[61].

На польскую культуру обрушивались с нападками и на территории генерал-губернаторства. На 27 октября 1939 г. был арестован бургомистр Варшавы (позже его расстреляли), а 6 ноября были подвергнуты аресту 182 преподавателя университета и других учебных заведений Кракова. Университетскую и институтскую профессуру бросили в лагерь Заксенхаузен. «Поляки, — цинично разглагольствовал Франк, — не нуждаются ни в университетах, ни в средних школах, ни в образовании вообще: польские земли должны быть превращены в интеллектуальную пустыню». «Для поляков, — заявил он 31 октября 1939 г., — единственной возможностью получения образования должна быть та, которая наглядно показала бы им все ничтожество принадлежности к своему этносу»[62]. Франк позволял для поляков только рассчитанные на невзыскательные вкусы примитивные развлечения, как например, эротические представления, оперетту и алкоголь. Исполнение произведений польских композиторов (включая Шопена) запрещалось, польские национальные памятники были взорваны или снесены. Одновременно с запретом и осквернением польских святынь шла массированная атака на польский язык. В Щебжешине пошли дальше — 20 ноября 1939 г. власти закрыли две местные средние школы. Вскоре после этого немецкая администрация объявила вне закона все стандарты образования в местных начальных школах. 25 января 1940 г. доктор Клюковский отметил: «Сегодня немцы приказали руководителям школ изъять у учащихся все учебники на польском языке, включая пособия по истории и географии. И во всех школах Щебжешина ученики сдавали книги... Я просто в шоке от этого»[63]. Дальше было еще хуже, потому что 17 апреля 1941 г., как он вспоминает, «немцы изъяли с чердака средней школы все книги и учебные пособия. Потом собрали их на детской площадке в кучу и сожгли»[64]. Польские учителя и просто образованные люди приложили максимум усилий для организации неофициальных тайных занятий, вследствие геноцида интеллектуальной элиты страны подобные попытки были малочисленными, хотя их символическую значимость трудно переоценить. День за днем Зыгмунт Клюковский делал записи в дневнике. Заметки эти пестрели убийствами польских писателей, ученых, художников, музыкантов и представителей интеллигенции, многие из которых были его друзьями. «Многие погибли, были убиты, — отмечал он 25 ноября 1940 г., — а еще большее число их гибнет в немецких лагерях»[65].

II
Кроме того, что «пригодных» поляков второпях переделывали в немцев, масса фольксдойче спешила завладеть сельскохозяйственными фермами и промышленными предприятиями, отобранными у поляков. Уже в конце сентября 1939 г. Гитлер особо подчеркнул необходимость «репатриации» этнических немцев из Латвии и Эстонии, а также из отошедших к Советскому Союзу областей в восточной части Польши. На протяжении нескольких месяцев Гиммлер предпринимал шаги для исполнения указаний фюрера. Несколько тысяч этнических немцев перебросили во вновь присоединенные области из генерал-губернаторства, но большинство отправлялось из областей, находившихся под управлением СССР, как и было предусмотрено международными договоренностями, достигнутыми Гиммлером. Очень много немецких поселенцев прибыло в генерал-губернаторство и присоединенные к рейху территории в начале 1940 г., а 400 000 поляков были выброшены из своих домов уже начиная с марта 1941 г. с тем, чтобы немецким переселенцам было где жить. В течение следующих месяцев и лет 136 000 этнических немцев прибыли из восточной Польши, 150 000 из Балтийских государств, 30 000 из генерал-губернаторства и еще 200 000 из Румынии. Их убедили уехать посулами лучших условий жизни, запугав перспективой притеснения Советами и румынскими националистами. К маю 1943 г. приблизительно 408 000 были переселены в Вартеланд и другие присоединенные к рейху области Польши, а еще 74 000 прибыли в «старый рейх»[66].

Для отсортировки наиболее пригодных для рейха переселенцев 50 000 из общего числа в полмиллиона иммигрантов были помешены в пересыльные лагеря, которых на пик переселенчества было создано более 1500, где их подвергли расовой и политической проверке. Этот процесс был одобрен лично Гитлером 28 мая 1940 г. Условия в лагерях, под которые нередко отводились фабричные здания, монастыри или другие общественные здания, захваченные у поляков, были далеки от идеальных, хотя предпринимались усилия для сохранения семей и даже выплачивались компенсации за оставленное имущество. Эксперты из Главного управления СС расы и переселений, расположенного в Лодзи, приезжали в лагеря, чтобы на месте заняться отбором и изучением иммигрантов. Пройдя ускоренные месячные курсы основ расово-биологической оценки, сотрудники гиммлеровского ведомства получили конкретные указания, включавшие 21 физический критерий (15 из которых относились к области физиогномики). Надо сказать, что упомянутые критерии были весьма грубыми, приблизительными. Иммигранты проходили медосмотр, в частности обследование легких, включая рентген, затем их фотографировали, подробно расспрашивали об их политических взглядах, семье, работе, интересах. Классификация варьировалась от «весьма пригодного», «с явным присутствием нордических черт» до лиц «с ярко выраженным проявлением слабоумия и дурной наследственности» и «лиц, совершенно непригодных»[67]. Отсортирование потенциальных кандидатов существенно замедляло процесс осуществления программы переселения. В целом, к декабрю 1942 г., поселенцы составляли 20% работавших на захваченных территориях, граждане собственно Германии (рейхсдойче — Reichsdeutsche) — 8%, фольксдойче — 51% и доверенные лица, действовавшие по поручению вооруженных сил, — еще 21%. Из 928 000 ферм, расположенных в этих районах, 47 000 были заняты поселенцами; 1,9 миллиона гектаров из общего количества в 9,2 миллиона гектаров земель, отторгнутых у поляков и переданных немцам. Но из этих 1 миллиона 250 тысяч поселенцев только 500 000 были к этому времени действительно переселены; огромное большинство по-прежнему находилось в разного рода лагерях, причем тысячи людей провели там уже около года. 3 миллиона человек на присоединенных территориях были зарегистрированы как немцы, но на территории Великогерманского рейха все еще оставалось 10 миллионов поляков. Не вызывало сомнения, что программа онемечивания была далека от полного завершения, даже на четвертый год с начала осуществления.

Программа продолжалась в течение всего 1943 г., Гиммлер начал действовать по этой же схеме и в отношении потенциально нелояльных рейху групп в пограничных областях, таких как Люксембург. Семьи, где глава дезертировал из германской армии, насильственно отправлялись из Лотарингии в Польшу в статусе поселенцев. В 1941 г. 54 000 словенцев из пограничных районов Австрии были отправлены в лагеря в Польше, где 38 000 из них были объявлены в расовом отношении пригодными и получили статус поселенцев[68]. Зыгмунт Клюковский, побывав в эвакуированных деревнях Велонча и Завада в мае 1943 г., отметил, что «туда въехали немецкие поселенцы... Повсюду мальчишки расхаживают в форме Гитлерюгенда»[69]. Клюковский продолжил составлять список деревень его района, которые были насильственно эвакуированы уже к июлю 1943 г., а их жители-поляки отправлены в близлежащий лагерь. Посетив этот лагерь в августе 1943 г., Клюковский отметил наличие колючей проволоки, истощенных людей, «едва державшихся на ногах». В лагерном лазарете находилось 40 детей в возрасте до 5 лет, страдавших дизентерией и корью, напоминавших обтянутые кожей скелеты. Его предложение забрать часть их в его больницу было категорически отклонено немецкими чиновниками. И даже в его родном Щебжешине поляков нередко изгоняли из домов, чтобы дать возможность разместить вновь прибывших немецких поселенцев.

Онемечивание области Замостья, которую протолкнул Гиммлер в пику личному недругу Франку, было фактически первой частью всеобъемлющей программы, которая должна была затронуть все генерал-губернаторство и которая, однако, так и не была реализована. Но даже на данной стадии около 110 000 поляков были насильственно выселены из района Люблина, а это составило — ни больше ни меньше — 31% населения, и в период между ноябрем 1942 г. и мартом 1943 г. 47 деревень под Замостьем были «очищены от поляков», чтобы прибывавшим немцам было где жить. Многие поляки тогда сбежали в леса, прихватив с собой лишь самое необходимое, и вступили в партизанские отряды. К середине июля 1943 г. родной город Зыгмунта Клюковского Щебжешин был официально объявлен немецким, причем по статусу был приравнен к деревне. «Горожане отказались принять это, посчитав решение немецких властей оскорблением. На улицах города, — отмечал Клюковский, — полно немцев в гражданской одежде, главным образом женщин и детей, все это новые поселенцы». Для них открывались и детские сады, и магазины, и парикмахерские, швейные, сапожные мастерские, пекарни, мясные лавки. Открылся и новый ресторан под названием Neue Heimat («Новая родина»). «Те поляки, которые не пожелали зарегистрироваться как фольксдойче, считались гражданами второго сорта, которых ничего не стоило отправить на принудительные работы, а жизнь их не стоила и гроша ломаного». 27 августа 1943 г. Клюковский записал, что в саду был обнаружен 8-летний польский мальчик с огнестрельными ранениями. Его успели отправить в больницу, но он вскоре умер. Оказывается, ребенок залез в сад сорвать несколько яблок, а новый владелец, слесарь-немец открыл по нему огонь и, никому не сказав и не оказав ему помощи, так и оставил погибать[70].

Немцев, прибывших в Вартеланд, явно не смущал факт высылки поляков, чтобы им было где жить. «Мне очень нравится Познань, — писал в апреле 1941 г. Герман Фосс, которого назначили преподавать анатомию на медицинский факультет основанного Имперского университета, — вот только если бы не было поляков, тут бы просто был рай». В мае 1941 г. он отметил в дневнике, что, дескать, университетский крематорий был взят под опеку СС. Нет, нет, он лично не возражал — скорее напротив: «Существует крематорий для сжигания трупов в подвале здания Института. Он предназначен исключительно для пользования гестапо. Сюда по ночам доставляют тела расстрелянных поляков и кремируют. Испепелить бы их всех!»[71] В дополнение к иммигрантам с востока приблизительно 200 000 немцев перебрались в присоединенные к рейху территории из «старого рейха». Часть из них составляли дети и подростки, которых решено было эвакуировать из городов Германии из-за участившихся англо-американских бомбардировок: тысячи их были помещены в военизированные лагеря, где царила палочная дисциплина, запугивание и издевательство — что явно напоминало академические методы, которыми так кичились в рейхе.

Но многие взрослые люди совершенно добровольно отправлялись на присоединенные к рейху территории, считая их идеальным местом для колонизации. Нередко они считали себя первопроходцами, пионерами. Одной из таких была Мелита Машман, откомандированная в качестве пресс-секретаря Гитлерюгенда в Вартеланд в ноябре 1939 г. Заметив отсутствие образованных людей среди представителей польского населения, она пришла к заключению, что поляки — сплошные ничтожества, голытьба и вообще люди недоразвитые, словом, недочеловеки, неспособные даже самостоятельно создать эффективно действующие структуры «генерал-губернаторства». И самая серьезная угроза в будущем для Германии исходит от размножающихся, как мухи, поляков. Мелита Машман была девушкой подкованной по части «расовой теории», которой пичкали молодежь в школах нацистской Германии. Да, она сочувствовала несчастным, бедным польским детям, ходившим по улицам с протянутой рукой или тайком ворующим уголь из складов, но нацистская пропаганда не прошла даром для нее. Вот что она писала:

Я сказала себе — если поляки не остановятся ни перед чем в попытках удержать эту область, наше законное «жизненное пространство», значит, они — наши враги, и я считаю долгом подавить в себе человеческие чувства, если они идут вразрез с жестокой политической необходимостью... Те, кто считает себя избранными и призванными повести за собой массы, не должен быть скован никакими запретами, если речь заходит об освобождении территории от «неполноценных рас».

Хотя Мелита Машман дистанцировалась от тех немцев, которые не сомневались в том, что немцы — «раса господ», а поляки — «раса рабов», тем не менее она писала: «Мы с моими товарищами считали, что для нас большая честь помогать в «завоевании» этой области для нашей нации и для немецкой культуры. Мы все преисполнены высокого энтузиазма «культурных миссионеров».

Машман и ее коллегам поручили уборку и мытье польских ферм перед тем, как эти фермы поступят в распоряжение новых немецких владельцев. Ни Машман, ни ее коллеги не задавались вопросами, куда СС отправляет прежних хозяев — поляков[72]. И эта немецкая девушка вовсю участвовала в самом наглом мародерстве — изгнанным полякам предписывалось оставить мебель и инструментарий для немецких поселенцев. Будучи вооруженной поддельным ордером о реквизиции и пистолетом (с которым, кстати сказать, она не умела толком обращаться), Мелита Машман выносила из домов буквально все — постельное белье, столовые приборы, тарелки, кухонную утварь, хотя формально переселение еще не началось. И оценивала свою «работу» как в высшей степени полезную и оправданную. Того же мнения придерживались и другие немецкие женщины, прибывшие добровольцами на включенные в состав рейха территории или же присланные туда на должности учителей немецких школ, которые вскорости предстояло открыть здесь, или младших чиновников нацистских женских организаций. И когда их уже десятилетия спустя спрашивали, как они оценивают проводимую в годы войны работу, они нимало не смущаясь, заявляли, что, дескать, они следовали миссионерскому долгу и священной обязанности очистить «жизненное пространство» для немцев от этих нерадивых грязнуль-поляков. Их восхищала природа того края, а ощущение того, что они вдалеке от родного дома, заставляло романтически трепетать их молодые сердца. Будучи представительницами так называемого среднего класса, они испытывали искреннее удовлетворение от осознания своего вклада — в данном случае от приведения в порядок ферм после изгнания нерях-поляков, от украшения их скромными средствами, чтобы доставить радость будущим их владельцам. Что же касалось выпавших на долю поляков и евреев страданий или даже мук, то их ведь они не видели воочию, впрочем, если бы даже и увидели, они быстро убедили бы себя, что эти страдания не только неизбежны, но и оправданны[73].

III
Излишне оптимистичное и романтизированное видение Мелиты Машман новой европейской цивилизации, в которой главенствующая роль отводилась Германии, находилось в явном противоречии с реальностью. Убийство, воровство, мародерство и насильственная высылка были лишь частью картины. Повседневным явлением в среде немецкой администрации генерал-губернаторства были взяточничество и коррупция. Например, в Варшаве в 1940 г. еврею стоило дать чиновнику взятку в размере 125 злотых, и он освобождался от принудительных работ. 500 злотых стоило разрешение не носить желтую звезду, за 1200 злотых приобретались свидетельства об арийском происхождении, за 10 000 — освобождение из тюрьмы, а за 150 000 уже полностью организованная эмиграция в Италию (правда, это благо вмиг закончилось, стоило Италии в июне 1940 г. вступить в войну на стороне Германии)[74]. Коррупция таких масштабов стала возможной в т.ч. и по причине хаоса, в который неуклонно погружалось генерал-губернаторство, практически сразу же после его создания в 1939 г. Генерал-губернатор Ганс Франк из своей роскошно обставленной резиденции в старинном королевском дворце в Кракове мог сколько угодно распинаться о необходимости борьбы с подкупом должностных лиц. Все его усилия торпедировались его оппонентами из СС, не в последнюю очередь высшим руководителем СС и полиции на Востоке Фридрихом Вильгельмом Крюгером. Крюгера активно поощряли не только Гиммлер и Гейдрих, но даже сам Гитлер, который здесь, на территории генерал-губернаторства, как нигде стремился стравить своих подчиненных между собой — дескать, пусть лучше дерутся, чем создают эффективно действующую нисходящую иерархию.

Сфера полномочий Крюгера включала не только охранные функции, но и реализацию гиммлеровской программы переселения. Развязанный Крюгером террор против польского населения «генерал-губернаторства» осуществлялся в целом независимо от Франка, обеспокоенного растущим недовольством поляков. В 1942 г. честолюбивый Крюгер готов был даже вообще заменить Франка. После того как гражданский губернатор Радома был арестован по обвинению во взяточничестве (причиной для выдвижения обвинения послужило то, что на его служебном автомобиле из генерал-губернаторства в рейх вывозились ковры, шелк, спиртные напитки и другие товары), Гиммлером было назначено расследование, показавшее, что случай с радомским наместником — лишь верхушка айсберга. Многие, если не все, чиновники занимались подобными деяниями. А тон задавал сам генерал-губернатор. Расследование установило, что Франк раздавал членам семьи средства из государственных фондов. Вскрылись и случаи неприкрытого мародерства. Было обнаружено два огромных склада, забитых товарами: меховыми изделиями, шоколадом, кофе, спиртными напитками. Все это предназначалось для Франка и его семейства. В ноябре 1940 г. Франк отправил в «старый рейх» 72 килограмма говядины, 20 гусей, 50 куриц, 12 килограммов сыра и множество других дефицитных в годы войны продуктов и изделий. Генерал-губернатору приказали явиться в Берлин к Гансу Генриху Ламмерсу, шефу Имперской канцелярии, т.е. главе всех гражданских органов власти Германии. Поскольку полиция раскрыла дальнейшие случаи коррупции, Франк поспешил нанести ответный удар, выступив с речами в немецких университетах, в которых осуждал усиливавшуюся власть полиции (возглавляемую, конечно же, его заклятым врагом Гиммлером). В результате разъяренный Гитлер не только воспретил ему публичные выступления, но и лишил всех партийных должностей. Но Франк остался на плаву, и к маю 1943 г. при поддержке Геринга (уполномоченного фюрера по четырехлетнему плану), сумел убедить Гитлера, хоть и с запозданием, в том, что полицейский произвол в генерал-губернаторстве вызывал негодование среди поляков, и они намеренно стали работать хуже, в результате чего был недовыполнен план обязательных поставок продовольствия; кроме того, участились и акты саботажа на промышленных предприятиях. 9 ноября 1943 г. Крюгера заменили более сговорчивым начальником СС и полиции. В общем, коррупция продолжалась[75].

Ко всему иному и прочему на территории генерал-губернаторства возник и процветал гигантский черный рынок — прямой результат постоянно ухудшавшихся условий жизни поляков. По некоторым оценкам, более 80% населения Польши решали свои повседневные проблемы через сферу теневой экономики. Польские работодатели в обход установленных немцами ограничений заработной платы увеличивали ее или же закрывали глаза на прогулы, съедавшие к 1943 г. до 30% рабочего времени. Рабочие при всем желании не могли уделять основной работе более 2—3 дней в неделю, потому что все остальное время приходилось вертеться на черном рынке. В те времена был популярен анекдот. Встречаются двое друзей: «Чем занимаешься?» — «Да, работаю в муниципалитете». — «А жена, как она?» — «Жена работает в писчебумажном магазине». — «А дочь?» — «Дочь на заводе». — «Так как, черт возьми, вы только выкручиваетесь?» — «Слава Богу, сын безработный!» Спекулянты на черном рынке не только зарабатывали себе на жизнь. Некоторые умудрялись отхватывать в несколько недель весьма приличные суммы. Но и риск, что тебя арестуют, был достаточно высок. Но люди рисковали, поскольку иного выхода у них не было. И потом, всегда можно было откупиться, в т.ч. и от «честных и неподкупных немцев» — коррупция, как и спекуляция, были нормальными аспектами повседневной жизни[76].

Черный рынок был особенно необузданным, если речь шла о продуктах питания. Нехватка еды началась еще в сентябре 1939 г. сразу же после вторжения, тем более что отступавшие польские части сжигали рожь и пшеницу, чтобы они не достались врагу. Тяжелее всего было в генерал-губернаторстве, где и в предвоенные годы сельское хозяйство было отсталым. В 1940 г. немецкие оккупационные власти в районе, где проживал Зыгмунт Клюков-ский, стали регистрировать свиней и домашний скот на местных фермах. Забой скота был разрешен только с целью поставок мяса в немецкую армию, но не для местных жителей. Очереди возле продовольственных магазинов стали неотъемлемой частью повседневной жизни. Немцы стали требовать с фермеров обязательных поставок продовольствия, а к тем, кто не выполнял их, применялись штрафные санкции. Всего за период с 1940 по 1944 г. 60% произведенного в Польше мяса были отправлены в рейх, кроме того, 10% зерна и большое количество других продуктов[77]. Ситуация с продовольствием обострилась настолько, что даже Франк забеспокоился. Ему удалось обеспечить поставки зерна из рейха в течение нескольких месяцев 1940 г., но большая часть этих поставок шла на прокорм немецких оккупантов, потом следовали поляки, работавшие на важных участках, например на железных дорогах, за ними украинцы и обычные поляки, а замыкали список евреи. Рационы поляков в Варшаве равнялись 669 калориям в день к 1941 г., по сравнению с 2613 для немцев (и 184 калориями для евреев). Разумеется, прожить на это было невозможно. Участились случаи смерти от истощения. Большинство поляков прилагали все усилия, чтобы отыскать другие источники пропитания, но ими мог быть лишь черный рынок.

Доктор Клюковский с отчаянием отмечал стремительный упадок польского общества под воздействием ужасающего насилия, голода, лишений. По сельской местности бродили банды грабителей, они врывались в крестьянские дома, терроризируя жителей, мародерствуя, насилуя. Наблюдался рост доносительства, в основном это касалось нелегального хранения оружия. Многие добровольно вызывались для работы в Германии, были распространены и случаи коллаборационизма. Польские девушки ради куска хлеба готовы были вступить в связь с немецкими солдатами, процветала проституция, а вместе с ней наблюдался и рост венерических заболеваний. К ноябрю 1940 г. Клюковский лечил 32 женщины от венерических заболеваний в своей больнице и отмечал, что «большинство — совсем молодые, им едва исполнилось 16 лет». Многие подверглись насилию со стороны немцев, а после этого преодолеть психологический барьер было уже легче, и они добровольно и исключительно ради пропитания занимались проституцией. Далее Клюковский писал и о росте пьянства, разумеется, в связи с пьянством учащались случаи хулиганства, воровства и других антисоциальных проявлений. Но немцы, которых, похоже, вполне устраивало такое развитие событий, сквозь пальцы смотрели на пьянство поляков. Поляки нередко участвовали в разграблении принадлежавших евреям магазинов, а офицеры довоенной польской полиции соглашались добровольно сотрудничать с немцами. «Я никогда не ожидал, что моральное состояние польского населения так быстро и так разительно падет, — писал он 19 февраля 1940 г., — что от былой национальной гордости и следа не останется». «Нам отчаянно не хватает единства в борьбе против немцев, — печально констатировал Клюковский два месяца спустя, — повсюду, нелепые слухи, доносы друг на друга, склоки».

IV
Но на территории, оккупированной после 17 сентября 1939 г. Красной Армией, происходили ничуть не менее страшные вещи. Оккупация восточной части Польши предусматривалась советско-германским договором[78]. СССР занял 201 000 квадратных километров польской территории с населением в 13 миллионов человек. Красная Армия взяла 200 000 польских военнопленных. Часть их была отпущена по домам, в особенности это касалось тех, кто был родом из к тому времени оккупированных немцами территорий страны. Часть пленных распределили по трудовым лагерям в юго-восточной Польше для использования на строительных работах. Офицерский состав, а также захваченных польских таможенных чиновников, полицейских, тюремных охранников и представителей военной полиции общей численностью в 15 000 человек перебросили в лагеря на территории Советского Союза. В апреле — мае 1940 г. органами НКВД партиями по примерно 4,5 тысячи человек пленные доставлялись в Катынский лес в 20 километрах западнее Смоленска, где их тайно расстреливали и хоронили в братских могилах. В общей сложности было убито около 15 000 польских офицеров. Лишь приблизительно 450 из этих 15 000 членам Коммунистической партии или им сочувствующим удалось выжить. По некоторым оценкам было уничтожено примерно 20 000; точное число жертв так и остались неизвестными. Большинство польских пленных составляли офицеры, призванные из запаса: профессора, доктора, землевладельцы, государственные служащие и т.д.[79]

Их истребление было лишь частью широкомасштабной кампании СССР, целью которой было уничтожение польской национальной культуры. Оно сопровождалось массовыми актами насилия в городах и селах восточной Польши, в ходе которых многие тысячи поляков были зверски убиты членами стихийно созданных полувоенных формирований из числа местных украинцев и белорусов — национальных меньшинств, проживавших в восточных регионах Польши. Все происходило с молчаливого согласия, а нередко при полном одобрении советских оккупационных сил. После фарса в форме плебисцита эти оккупированные территории были включены в состав СССР со всеми вытекавшими из этого экономическими и социальными последствиями — конфискацией в пользу государства частных предприятий, землевладений, назначением новых административных органов — Советов — преимущественно из числа проживавших там украинцев и белорусов. Польские памятники были разрушены, улицы переименованы, книжные магазины и культурные учреждения закрыты. Полмиллиона поляков было заключено в тюрьму на территории, занятой советскими войсками. Многие из них были подвергнуты пыткам, расстреляны или осуждены на длительные сроки заключения. Началась кампания массовых высылок. Высылке подлежали: члены всех политических партий, кроме коммунистической, сотрудники полиции, тюремные охранники, офицерский состав и добровольцы Войска Польского, активные члены католической церкви и ее организаций, аристократы, землевладельцы, банкиры, промышленники, владельцы гостиниц, ресторанов, беженцы, «лица, собравшиеся бежать за границу», и даже «филателисты и эсперантисты». Почти все представители польской технической интеллигенции в занятых областях также были арестованы и высланы. Во многих случаях вместе с их семьями. Всего было депортировано около 1,5 миллиона человек. В первой половине 1940 г. они были помещены в вагоны для перевозки скота и в них, стоя, транспортированы в колхозы Казахстана и в другие отдаленные регионы СССР. Десятки тысяч поляков, лояльных прежнему режиму и не принимавших марксистско-ленинскую идеологию, были арестованы, осуждены по сфабрикованным обвинениям и отправлены в трудовые лагеря Сибири. После нападения Германии на Советский Союз в июне 1941 г. в живых из них осталось не более трети. К этому времени советская политика в оккупированной Польше несколько смягчилась, а возрастающая обеспокоенность Сталина возможной поддержкой украинским населением германской агрессии заставила его пойти даже на меры, направленные на частичное возрождение польской национальной идентичности, использовав в своих интересах традиционную германофобию поляков. Но как бы то ни было, нанесенный полякам советской оккупацией урон был ничуть не меньшим, чем от немецкой[80].

Для 1,2 миллиона евреев, проживавших в присоединенной к СССР части Польши и приблизительно 350 000 еврейских беженцев из западных районов страны, спасавшихся от немцев, приход Красной Армии был вначале желанным облегчением. Они были уверены, что русские защитят их и от творимого немцами геноцида, и от антисемитизма поляков. Даже консервативно настроенные и религиозные евреи приветствовали вступление советских войск в Восточную Польшу. Ведь в советском руководстве и даже в сталинском Политбюро были евреи, хоть и не очень много, но, во всяком случае, их было достаточно, чтобы убедить польских и украинских националистов в том, что еврейское сообщество полностью поддерживает ненавистный им советский коммунизм. Но аресты и высылки состоятельных евреев и принадлежащих к числу технической или творческой интеллигенции, отказавшихся от советского гражданства, вскоре рассеяли иллюзии евреев, заставив их другими глазами взглянуть на истинную природу советского строя. В среднем один из трех польских граждан, оказавшихся в Сибири или других отдаленных областях Советского Союза, был евреем; по некоторым данным около 100 000 человек погибли в процессе депортации. Но урон был нанесен и тем, кто оставался, предстояло заплатить дорогую цену за свой первоначальный энтузиазм по поводу советского вторжения, когда, в конечном счете, Красная Армия была вытеснена немцами. Тем временем условия ухудшались буквально не по дням, а по часам: евреи, сбежавшие от немцев, начинали возвращаться в районы, оккупированные ими[81].

Однако между двумя оккупационными зонами были и оставались существенные различия. В отличие от западной части Польши, захваченной нацистами, в восточной части проживало большинство неполяков. Украинцев либо белорусов, главным образом крестьян, кого оккупирующая держава убеждала выступить против по сути фашистского польского землевладельческого класса, а заодно и евреев. В попытках экспортировать социальную революцию советская администрация конфисковывала принадлежавшую полякам собственность, национализировала банки и производила передел крупных землевладений в пользу мелкого крестьянства. Формально гражданские права распространялись на всех, и еврейская молодежь пылко приветствовала свое освобождение от антисемитской дискриминации режима польских полковников. И в порыве энтузиазма вступая в Коммунистическую партию, эти молодые евреи решительно порывали со своими иудейскими корнями. В представителях же польской элиты обе оккупирующие державы видели исключительно вождей и вдохновителей польского национализма, которых надлежало сокрушить, уничтожить физически, но основную задачу Советы видели в политическом сокрушении их, таким образом, они были высланы в Советский Союз, но в самые отдаленные его регионы. С точки зрения Сталина, события в оккупированной Польше представляли собой социальную революцию в пользу большинства. С точки зрения Гитлера — это была этническая революция в пользу небольшого меньшинства, т.е. фольксдойче; капитализм, частную собственность никто трогать не собирался, вот только ни поляки, ни евреи касания к этому не имели и не должны были иметь.

«Грязная и хитрая свора»

I
Если поляки считались в генерал-губернаторстве гражданами второго сорта, то евреи в глазах немцев, как военных, так и гражданских, вряд ли могли претендовать даже на право считаться человеческими особями. Немцы принесли с собой в Польшу внушенную им и успевшую глубоко укорениться за шесть с лишним лет гитлеризма ненависть и презрение к евреям. За эти годы евреи Германии, составлявшие менее 1% населения, непрерывно подвергались дискриминации на государственном уровне, лишениям права собственности и периодическим атакам насилия со стороны нацистских лидеров. Половина из них эмигрировала. Те, кто оставался, были лишены гражданских прав и средств к существованию, исключены из общественной жизни, отрезаны от взаимоотношений с немцами, включены в структуры принудительного труда, словом, они жили на территории Германии, но и вне Германии. В ноябре 1938 г. по рейху прокатилась волна погромов, во время которой были разрушены или сожжены фактически все синагоги, разгромлены и разграблены тысячи принадлежавших евреям магазинов, и 30 000 евреев было арестовано и отправлено в концентрационные лагеря, где в течение нескольких недель их подвергали неслыханным издевательствам; позже их освободили после получения от них веских гарантий эмиграции. В результате еврейское население Германии лишилось последней собственности. Так что к 1939 г., т.е. году вторжения в Польшу, присутствие евреев в Германии обрело характер незримого. Однако, оккупировав Польшу, немцы столкнулись с совершенно другой ситуацией. В Польше в 1939 г. процент постоянно проживавшего еврейского населения был самым высоким в Европе, и их здесь насчитывалось почти 3,5 миллиона, или 10% населения. Больше 75% евреев проживали в крупных и мелких городах Польши. В одной только Варшаве их было более 350 000, иными словами, около 30% населения польской столицы. Более 200 000 проживали в Лодзи — ровно треть ее жителей. Более чем в 30% городов генерал-губернаторства евреи практически составляли большинство. 85% из них говорили на идише, реже на иврите, но никак не по-польски. Почти все они исповедовали иудаизм. Многие одевались не так, как христиане-поляки, а из религиозных соображений носили бороды и пейсы. Они сформировали существенное по величине и значимости национальное меньшинство, подвергавшееся во 2-й половине 1930-х гг. усиливавшейся дискриминации со стороны антисемитски настроенного польского военного правительства. Большинство польских евреев были мелкими торговцами, лавочниками, владельцами ремонтных мастерских или низкооплачиваемыми рабочими; менее 10% были профессионалами высокого класса или представителями среднего класса, многие кое-как перебивались у черты бедности, и в 1934 г. более 25% из них существовали за счет льгот и разного рода вспомоществований. Немногим более 2 миллионов евреев проживали в областях, присоединенных к Германии в сентябре 1939 г., и 350 000 человек из них немедленно бежали в восточную часть Польши, Литву или в Венгрию. Немцы считали их «восточными евреями», т.е. совершенно чужеродным и презираемым меньшинством, неевропейцами, и отношение к ним было даже хуже, чем к немецким евреям[82]. Действительно, в октябре 1938 г. 18 000 польских евреев были насильственно вывезены из Германии через польскую границу, а в июне следующего года их примеру последовали еще 2000.

В Польше нацистская политика расового подавления и истребления впервые была применена без каких-либо ограничений в рамках дьявольского по размаху эксперимента, который позже будет повторен в еще более широких масштабах и в других частях Восточной Европы. Насаждаемый немцами в Польше порядок отличался жестокостью, бесчеловечностью и служил исключительно интересам Германии, в первую очередь «расовым». Преднамеренный отказ от Польши как государства, хищническое разграбление ее ресурсов, радикальное ухудшение качества жизни, произвол властей, насильственное изгнание поляков из жилищ — все это открывало неограниченные возможности для необузданного террора против польских евреев. Кроме того, царивший в стране хаос, параноидальное упрямство Гитлера, с которым он проводил в жизнь пресловутую «расовую политику», требовали ничем не ограниченных полномочий, и в этом смысле состоявшие из наиболее оголтелых фанатиков СС были наиболее подходящим инструментом[83]. Эйнзатц- и зондеркоманды СС[84] Удо фон Войрша проявляли особую активность в выявлении и уничтожении евреев. В городке Бендзине 8 сентября 1939 г. одно из подразделений СС расстреляло группу еврейских детей и огнеметами сожгло местную синагогу, отчего начались пожары близлежащих домов квартала, где проживали в основном евреи; солдаты эйнзатцкоманды продолжали расстреливать без разбора всех евреев прямо на улицах Бендзина. После того как эсэсовцы убрались, в городе было убито около 500 человек евреев, включая женщин и детей. На встрече с Гейдрихом и Штрекенбахом в Кракове И сентября 1939 г. Войрш заявил, что Гиммлер потребовал применения жесточайших мер в отношении евреев, чтобы вынудить их бежать на восток и тем самым очистить области, которыми управляют немцы. И эйнзатцкоманды удвоили усилия, терроризируя еврейское население: в городке Дынув они живьем сожгли группу евреев в здании синагоги, а в других местностях провели целую серию массовых расстрелов[85].

Рядовой и унтер-офицерский состав в большинстве своем разделял многие из антисемитских предубеждений относительно «восточных евреев», вбивавшихся в их головы начиная с 1933 г.[86]Наглядным примером такого отношения может служить высказывание начальника штаба 8-й армии Бласковица генерала Ганса Фельбера. 20 сентября 1939 г. он назвал евреев Лодзи «грязной и хитрой сворой». Бласковиц выступал за их высылку. А во время посещения еврейского квартала городка Кельце 10 сентября 1939 г. сопровождавший его руководитель прессы Отто Дитрих отметил: «Внешность этих людей просто неописуема... Они живут в убийственной грязи, в таких лачугах, в которых даже последний немецкий бродяга и ночи бы не выдержал». «Это уже не люди, — заметил Геббельс после посещения Лодзи в начале ноября 1939 г., — это животные. Так что решение должно быть не гуманитарного, а хирургического порядка. Здесь необходимо предпринять ряд шагов, причем — шагов радикальных. В противном случае Европа погибнет от еврейского мора». По распоряжению Геббельса в Польшу были отправлены съемочные группы еженедельной кинохроники. Еврейские общины и раввинов вынудили участвовать в отвратительных инсценировках — евреев снимали на скотобойнях, где они якобы совершают ритуальный забой скота. Весь этот материал был собран под личным контролем Геббельса и Гитлера и затем систематизирован в полнометражный документальный фильм под названием «Вечный жид», вышедший год спустя, в ноябре 1940 г., в немецкий прокат[87].

Общая атмосфера расовой ненависти и презрения поощряемых наставлениями Гитлера армейских генералов перед началом войны ясно и недвусмысленно давала понять, что армия вправе взять от евреев Польши все, им ранее принадлежавшее. Едва германские войска вошли в Варшаву, как начались массовые разграбления еврейских магазинов и самих евреев. Один еврейский учитель Хаим Каплан в своем дневнике записал 6 октября 1939 г. о том, как немцы ворвались в его квартиру и изнасиловали его домбработницу-польку (насиловать еврейских женщин было строжайше воспрещено пресловутыми Нюрнбергскими законами, впрочем, нередко делались и исключения). После этого они побоями попытались получить с Каплана деньги (Хаим успел спрятать их в надежном месте). Каплан писал и о том, что даже офицеры открыто издевались над евреями на улицах, отрезали им бороды. Еврейских девушек заставляли убирать общественные отхожие места, причем вместо тряпья они должны были использовать собственную одежду. Дневник Хаима Каплана — хранилище бесчисленных зверств, актов садизма и вандализма в отношении варшавских евреев.

22 октября 1939 г. германские войска пригнали грузовики для сбора и отправки всего, что было награблено в еврейских магазинах Замостья — ближайшего крупного города от тех мест, где проживал Клюковский. Восемь дней спустя немецкие армейские офицеры реквизировали все наличные деньги и драгоценности у всех евреев города[88]. Распоясавшиеся грабители уже не стеснялись применять силу. Когда немцы в середине октября 1939 г. уже прочно обосновались в Замостье, Зыгмунт Клюковский писал в дневнике о том, что по их приказу «евреи должны были подметать улицы, чистить придорожные канавы... А перед началом работы цинично требовали «с полчасика поразмяться физически» — сделать парочку гимнастических упражнений. Принимая во внимание преклонный возраст многих жертв, нередко это оборачивалось смертью стариков. «Немцы бесчеловечно относились к евреям, — писал он 14 октября 1939 г. — Отрезали им бороды, а иногда и просто выдирали целые клоки волос». 14 ноября 1939 г. была сожжена дотла городская синагога, кроме того, несколько прилегавших домов, где проживали евреи. Все происходило по тому же сценарию, что и 9—10 ноября 1938 г. в Германии. Еврейская община обязана была выплатить огромный штраф в качестве «компенсации». А уже начиная с 22 декабря 1939 г. все евреи в возрасте от 10 лет и старше должны были носить желтую звезду на рукаве, а на вывесках магазинов также должно быть указание, что, дескать, они принадлежат евреям. Медицинскую помощь евреи должны были получать только от еврейских врачей. Однажды Клюковский увидел, как на улице одному пожилому еврею стало плохо, и, прежде чем подойти к нему и оказать помощь, он вынужден был озираться по сторонам. «Мне было страшно стыдно, — признавался он в дневнике 29 марта 1940 г. — Я даже не указал его фамилии на выписанном рецепте. До чего мы дошли? Оказание медицинской помощи карается тюремным заключением!»

И что самое поразительное, описываемые акции проводились не только служащими СС, но и солдатами и офицерами вермахта. Весело гогочущая солдатня могла внезапно открыть беспорядочную пальбу по домам, или же просто остановить на улице толпу евреев и заставить их перемазывать друг друга экскрементами, или поджигать им бороды, заставлять их есть свинину, или же вырезать штык-ножом на лбу звезду Давида[89]. Многие солдаты, в особенности те, кто помоложе, впервые увидели в Польше евреев, и оказалось, что они вполне соответствуют всем навязанным за все годы нацизма стереотипам. Как писал в августе 1940 г. один ефрейтор: «Это были самые настоящие пархатые — с бородами, с отвратительными мордами, точь-в-точь, как я видел в “Штюрмере”». А другой ефрейтор писал в декабре 1939 г.: «Евреи — редко в жизни приходилось видеть таких замызганных чучел в грязных, засаленных лохмотьях. Ни дать ни взять — чума. А как они на нас глядят исподлобья, как отвратно заговаривают. Поневоле хочется выхватить пистолет, да перестрелять всю эту сволочь».

С началом войны один еврейский ученый задумал сохранить для потомков факты зверств в отношении еврейского населения. Эммануил Рингельблюм родился в 1900 г. Он изучал историю, а в 1927 г. получил степень доктора философии. Рингельблюм, принадлежавший к числу активных сионистов левого крыла, поставил целью жизни донести до будущих поколений все, что пережили его собратья-евреи Варшавы в годы немецкой оккупации. Все, даже самые, казалось бы, малозначимые события Рин-гельблюм ежедневно записывал в обширный дневник. Изобилующие деталями, скрупулезные записи Рингельблюма отражают все — грабежи, избиения, расстрелы, факты унижения евреев солдатами и офицерами вермахта и СС. Случаи изнасилований полек и евреек немецкими солдатами в первые месяцы оккупации были обыденным явлением. «На площади Тломацкого, — писал он в начале 1940 г., — трое господ офицеров силой взяли нескольких женщин»; несчастные кричали на весь дом. Гестапо забеспокоилось — как же — расовая деградация, арийцы совокупляются с неарийками, — но сообщить об этом куда следует воздержалось. Взяточничество и коррупция распространялись вмиг. «Только бедный люд отправляется в лагеря», — писал он. Рингельблюм описывал и случаи, когда польские христиане пытались защитить евреев и от нападок хулиганья из польской молодежи; но спасти их от немцев было превыше их сил и возможностей[90]. По мере ухудшения положения евреев, Рингельблюм стал записывать и образчики горького юмора, с помощью которого они пытались хоть как-то облегчить свою участь. Вот пример одного из анекдотов тех времен: еврейка будит мужа, потому что тот во сне то смеется, то плачет. «Я увидел во сне, как кто-то написал на стене, — поясняет муж. — Бей жидов! Долой ритуальные убийства!» «Что же тебя так насмешило?» — недоумевает жена. «А ты не понимаешь? — отвечает муж. — Это означает, что добрые старые времена возвращаются! Поляки снова у власти!» Акты преследования со стороны поляков были привычны и переносимы, но только не бесчеловечность немцев: «Шеф полиции приходит на квартиру к евреям и хочет что-то вынести оттуда. Мать семейства в слезы — мол, она — вдова с ребенком. Шеф полиции говорит, что ничего не возьмет, если та угадает, какой у него глаз искусственный, а какой нормальный. Женщина угадывает — левый. Шеф полиции спрашивает ее, как она узнала. «Да все очень просто — он смотрит по-человечески».

Во многих частях Польши, кроме Варшавы, армейские части брали евреев в качестве заложников, и во многих местах происходили расстрелы евреев, как массовые, так и индивидуальные. 50 000 польских военнопленных, кого немцы сочли евреями, отправили на принудительные работы, но обращались с ними так, что 25 000 из них погибли уже к весне 1940 г. 10 октября 1939 г. Хаим Каплан отметил в дневнике об арестах евреев-мужчин для последующей отправки в трудовые лагеря. На самом деле Франк уже распорядился ввести принудительный труд для евреев в границах генерал-губернаторства; уже приступили к созданию трудовых лагерей. Евреев-мужчин просто арестовывали на улицах или во время полицейских облав. Сохранился санитарный отчет о состоянии группы трудовых лагерей в Бельзече в сентябре 1940 г., из которого мы узнаем, что условия были ужасающими — сырость, грязь, зараженность глистами, у 30% рабочих отсутствовала обувь, брюки или другая одежда, спали все вповалку на полу по 75 человек в помещении в 30 квадратных метров чуть ли не друг на друге. Не было мыла, антисанитария не укладывалась ни в какие допустимые границы, отправлять естественные потребности заключенные вынуждены были там же, где спали, — на полу. А выходить в ночное время из помещения категорически запрещалось. Порции еды совершенно не соответствовали тяжелым физическим нагрузкам: заключенных отправляли на дорожно-строительные работы и укрепление берегов рек[91].

Об ухудшающейся ситуации спокойно и даже отстраненно пишет один еврейский школьник — мальчик Давид Сераковяк в своем дневнике. «Первые признаки немецкой оккупации, — отметил он 9 сентября 1939 г. — Хватают евреев и отправляют на земляные работы». Хотя школа продолжала работать, родители запретили Давиду ходить на уроки, опасаясь, что немцы арестуют его. Два дня спустя он сообщает об избиениях и ограблениях, о том, что немцы полностью разграбили лавку его отца. «Местные немцы делают что заблагорассудится. Все прежние человеческие свободы попираются», — продолжает Давид, поскольку немцы закрыли синагоги и вынудили владельцев магазинов работать в еврейский религиозный праздник. Поскольку люди занимали очередь к пекарне с 5 часов утра, чтобы получить хлеб, Сераковяк сообщил, что немцы взяли в привычку просто выгонять евреев из очередей. Отец Давида лишился работы. После того как школа, в которую ходил Давид, была закрыта, мальчик вынужден был ежедневно ходить пешком 5 километров в день в другую, потому что у родителей не было денег на трамвай. К 16 ноября 1939 г. Сераковяк был обязан, как остальные евреи, носить желтую нарукавную повязку; в начале декабря ее заменили на желтые 10-сантиметровые Звезды Давида, которые полагалось носить на груди справа и на спине тоже справа. С началом зимних холодов школа была закрыта, а учебники раздали ученикам: «Мне досталась немецкая история евреев, несколько экземпляров немецких поэтов, несколько текстов на латыни, две книги на английском языке». Давид Сераковяк неоднократно видел своими глазами, как немцы избивали на улицах евреев. Ситуация ухудшалась практически ежедневно[92].

К осени следующего года отвратительные акты насилия в отношении евреев происходили на улицах многих городов Польши, включая и Щебжешин. 9 сентября 1940 г. Клюковский записал:

В тот день я из окна наблюдал совершенной жуткий случай. Напротив здания больницы стояли полусгоревшие дома, где прежде жили евреи. Старик еврей и несколько еврейских женщин стояли рядом с ними, когда мимо проходили трое немецких солдат. Внезапно один из солдат схватил старика и втолкнул его в подвал. Женщины запричитали. Стали подходить и другие евреи, но солдаты хладнокровно удалились. Меня этот эпизод поразил, а несколько минут спустя этого старика привели ко мне для оказания помощи. Оказывается, он забыл снять шляпу, когда немцы проходили мимо. А согласно немецким предписаниям все евреи были обязаны проявлять к немцам уважение, мужчины должны были снимать шляпы всякий раз при появлении немецких военных.

Описанный Клюковским инцидент — отнюдь не просто пример произвола власть предержащих в отношении угнетаемого меньшинства, а конечный итог длительного процесса выработки соответствующей политики Берлина, проводимой на местах специально созданными структурами, которым в ближайшие годы предстояло играть все более важную роль[93].

II
Нацистский план относительно Польши первоначально предусмотрел три пояса расселения — немецкий, польский и еврейский — в трех направлениях: западном, центральном и восточном. Его выполнение ни в коем случае не было исключительной прерогативой СС: уже 13 сентября 1939 г. генерал-квартирмейстер ОКХ приказал группе армий «Юг» депортировать всех евреев в восточную часть Верхней Силезии, т.е. в область, недавно оккупированную Красной Армией. Но вскоре процесс приобрел более централизованную форму. На следующий день Гейдрих отметил, что Гиммлер готов предоставить только Гитлеру решать все вопросы, связанные с «еврейским вопросом в Польше», мол, «...только фюрер вправе решать». К 21 сентября 1939 г. Гитлер одобрил план высылки, который намечалось осуществить в течение следующих двенадцати месяцев. Евреев, в особенности занятых в сельском хозяйстве, необходимо было немедленно собрать в одном месте. Всех евреев — а их было около полумиллиона — надлежало перебросить на присоединенные к рейху территории; туда же намечалось депортировать и 30 000 цыган и евреев из Праги, Вены, а также из других частей рейха и протектората Богемии и Моравии. По словам Гейдриха, это был шаг в направлении «конечной цели», хранившейся в тайне, а именно, удаление евреев из Германии и занятых восточных областей в особо выделенный регион компактного проживания.

Ответственным за проведение этой акции был назначен глава Центрального управления СС по вопросам еврейской эмиграции (Zentralstelle für jüdische Auswanderung) в Праге Адольф Эйхман, который весьма энергично принялся за работу, заручившись поддержкой соответствующих региональных чиновников, отвечавших за план высылки. Центром транзита было выбрано местечко Низко на реке Сан. Целый состав с более чем 900 евреями покинул Остраву (протекторат Богемия и Моравия) 18 октября 1939 г., за которым два дня спустя последовал еще один с 912 евреями из Вены. Однако в Низко ничего подготовлено не было. Меньшую часть пригнанных сюда евреев оставили на постройку бараков, остальных эсэсовцы прогнали несколько километров, а потом, наведя на них оружие, заорали: «Убирайтесь к своим красным братьям!» Дело в том, что достигнутое Гиммлером с Советским Союзом 28 сентября 1939 г. соглашение о передаче этнических немцев на присоединенные к рейху территории положило конец упомянутой акции, в т.ч. еще и потому, что транспорт и персонал предназначались для работы с контингентом немецких иммигрантов с Востока. В любом случае, как указал Гитлер, создание крупного заселенного евреями поселения в области Низко подорвало бы будущую функцию региона как плацдарма для германского вторжения в Советский Союз. Грандиозный план Эйхмана окончился ничем. Изгнанные из родных мест евреи остались, поддержанные еврейской общиной Люблина, и проживали в убогих времянках до апреля 1940 г., когда СС приказали им убраться и своим ходом следовать по домам. Что удалось лишь 300 из них[94].

Как бы то ни было, план не сочли провальным. Он доказал возможность депортации огромного числа евреев из рейха и Протектората на восток и при этом маскировки творимых зверств разного рода эвфемизмами, такими как «переселение» в самоуправляющиеся «колонии» или «резервации». Эйхмана повысили, отныне он возглавил реферат IV D4 в РСХА, отвечавший за «эвакуации» и «переселения». То, что он не справился с поставленной задачей — не сумел обеспечить адекватные условия для запланированной в Низко резервации, — отнюдь не было проявлением организационной некомпетентности: все так и задумывалось. По существу, планировалось собрать здесь всех евреев из Германии и занятых немцами стран Центральной Европы и бросить на произвол судьбы. Как выразился Ганс Франк: «Чем больше их подохнет, тем лучше; уничтожение евреев — победа нашего Рейха. Евреи должны чувствовать, что пришел наш черед». В отчете о посещении руководящих сотрудников «генерал-губернаторства» деревни Цыкув 20 ноября 1939 г. говорилось: «По мнению окружного губернатора Шмидта, эта заболоченная территория может служить резервом для евреев. Подобная мера послужит сокращению числа евреев примерно на 10%». В конце концов, как высказался один из членов Германского института иностранных дел в Польше в декабре 1939 г., «уничтожение этих недочеловеков было бы в интересах всего мира». И, по его мнению, было бы куда лучше, если все было бы достигнуто «естественным» путем, т.е. от голода и болезней[95].

В течение следующих нескольких месяцев в РСХА обсуждались различные варианты плана переселения евреев Центральной Европы, и не только в РСХА, но и в германском МИДе и других властных структурах: все они, прямо или косвенно, предусматривали уничтожение большого числа евреев. В феврале-марте 1940 г. по распоряжению Гейдриха была выселена фактически вся еврейская обшина Штеттина, свыше 1000 человек. Люди гибли в пути массами, почти одна треть из них умерли от голода, холода и истощения в пути. За 1939—1940 гг. и первые четыре месяца 1941 г. в результате нескольких нескоординирован-ных акций было выслано свыше 63 000 евреев в «генерал-губернаторство», включая более 3000 эльзасских евреев, более чем 6000 евреев земли Баден-Вюртемберг и Саарланд и даже 280 человек из Люксембурга. Ни одна из этих акций не была частью широкомасштабного плана; большинство из них явилось[96] результатом инициатив на местах рьяных местных нацистов, среди которых отличился фюрер Вартеланда Артур Грейзер, которому не терпелось избавиться от евреев на вверенной ему территории. План использования Низко положили под сукно, масштабы переселения в Польшу из-за войны пришлось урезать. Но все же, вопреки всему, идея принудительного расселения евреев Центральной Европы в резервации где-нибудь на востоке продолжала обсуждаться. В качестве первого шага Гитлер предусматривал сосредоточение всех остающихся в рейхе евреев, включая и недавно присоединенные территории, в расположенных в крупных городах Польши гетто, что, и в этом он соглашался с Гиммлером и Гейдрихом, в значительной степени облегчит их будущее изгнание из Европы. Американский корреспондент Уильям Ширер в ноябре 1939 г. писал, что «цель нацистской политики — истребление польских евреев». Для чего, в таком случае, собирать их в гетто? Если выжить в них невозможно, то ответ напрашивается сам собой.

III
Вопрос о гетто уже обсуждался в Германии сразу же после погромов 9—10 ноября 1938 г.[97] Очень немногие считали, что гетто предназначены для долгосрочного существования, по поводу управления ими из Берлина не поступало никаких распоряжений. Гейдрих выступил с идеей об ограничении территории проживания евреев определенными районами крупных городов, но не предлагал, как именно осуществить это ограничение. Сознавая, что его администрация была никак не готова принять и управлять таким большим притоком беженцев, Ганс Франк попытался воспрепятствовать высылке евреев из Вартеланда в генерал-губернаторство, таким образом, Грейзер действовал на свой страх и риск, хотя и в рамках общих указаний. По его распоряжению все евреи Вартеланда должны были быть сосредоточены в «закрытом гетто», в северной части города Лодзь, малоразвитого региона, где уже проживало значительное число евреев. 10 декабря 1939 г. региональная администрация подготовила планы границ гетто, переселение оттуда неевреев, живших там, вопросы поставок продовольствия и всего необходимого, а также другие вопросы. 8 февраля 1940 г. приступили непосредственно к работам по сооружению границ гетто. Как писал в дневнике Давид Сераковяк, массовые аресты евреев в городе начались еще в декабре месяце. «Все уже собрали все необходимое и ждут ареста. Обстановка очень нервная». К моменту окончательной изоляции гетто от внешнего мира, т.е. к 30 апреля 1940 г., в них уже содержалось приблизительно 162 000 человек евреев — коренных жителей города. Всего же здесь проживало 220 тысяч евреев. Этих людей вынудили жить в крайне неблагоустроенном в бытовом отношении районе, кое-где даже отсутствовало водоснабжение и канализация. Не приходилось удивляться тому, что уже очень скоро эти люди вызывали отвращение нацистов из-за их внешнего вида. Трудно выглядеть опрятным, не имея возможности соблюсти элементарные гигиенические условия.

21 сентября 1939 г. Гейдрих издал общие указания о том, как должны управляться гетто. Во главе их должны быть поставлены советы еврейских старейшин, возглавляемые главным старейшиной. Их надлежало считать заложниками. Эта мера была предупредительной на случай возникновения беспорядков в гетто; для поддержания порядка предписывалось создание местной еврейской полиции. В ее обязанности входило и составление списков жителей, и распределение продовольствия, но прежде всего они должны были доносить до населения и обеспечивать исполнение всех распоряжений германских властей[98]. Главным старейшиной лодзинского гетто немцы назначили Хаима Румковского, предпринимателя, который после ряда банкротств оказался в должности управляющего сиротским приютом. Румковскому было в те дни уже за семьдесят, и выглядел он соответственно: седой, но еще сохранивший живость, человек предприимчивый; по словам современников, Румковский держался с достоинством, чуть ли с царственной осанкой. Румковский быстро взялся за дело, став, по сути, неограниченным диктатором гетто. Он выпустил особую валюту, имевшую хождение исключительно в пределах гетто, создал систему столовых, детских садов и социального обеспечения, заключил соглашение с немецкой администрацией на право организации производительного труда в гетто. Это предполагало ввоз сырья, обеспечение неквалифицированной рабочей силой из числа проживавших в гетто строительных работ за его границами, извлечение коммерческой прибыли с последующим ее использованием для закупки продуктов питания и других товаров повседневного спроса, иными словами, гетто должно было стать самоокупаемым предприятием и, таким образом, выжить. К октябрю 1940 г. Румковский в значительной степени преуспел в сотрудничестве с прагматически настроенным немцем — бургомистром Лодзи и ответственным за гетто, предпринимателем из Бремена, стремившимся уменьшить бремя расходов на содержание евреев из общественного кошелька. Этому бременцу удалось сломить сопротивление в рядах немецкой администрации, считавшей гетто средством сокращения еврейского населения через процесс физического истощения, и превратить лодзинское гетто в один из элементов военной экономики Германии[99]. Но власть вскружила голову Румковскому. Постоянно окруженный свитой телохранителей, он расхаживал по гетто, разбрасывая конфеты в толпы людей. Убедив немцев в своей незаменимости, он навлек на себя резкую критику и даже ненависть своих соплеменников, и все же все понимали, что без этого человека им не выжить.

В генерал-губернаторстве Ганс Франк, при всей своей брутальной риторике, вскоре вынужден был столкнуться с проблемой установления хотя бы относительного порядка, когда к нему стали тысячами прибывать лишенные крова поляки и евреи. Сумев все же надавить на Берлин и таким образом хоть в какой-то степени, но уменьшить приток переселенцев и изгнанных, он одновременно с этим приступил к созданию гетто для евреев, где бы те дожидались дальнейшей отправки на восток в резервации. Первое гетто в «генерал-губернаторстве» было создано в Радомско в декабре 1939 г., за ним последовало создание других, меньших по масштабам. Некоторые были совсем небольшими и просуществовали считаные месяцы; но самые крупные, такие как лодзинское гетто, были обречены на долгосрочную перспективу, став важными центрами экономической эксплуатации. В особенности это стало актуальным после известного заявления Франка в январе 1940 г. о том, что, дескать, хватит разграблять генерал-губернаторство, оно, мол, само обязано вносить свою лепту в экономику рейха. 19 мая 1940 г. Франк приказал всем евреям Варшавы сосредоточиться в одном месте: дескать, от евреев одна только грязь да зараза и еще разложение для немецкой нации через насаждение черного рынка, подстегивавшего инфляцию. Но летом строительные работы по возведению стен гетто были приостановлены, и Франк уже подумал, не решили ли наверху отправить евреев куда-нибудь подальше, к примеру, на Мадагаскар. Но в октябре месяце работы возобновились. К моменту полного отделения гетто, а это произошло 16 ноября 1940 г., большинство евреев в городе оказалось в гетто, но и за его стенами их оставалось еще довольно много. Операция по вселению в гетто осуществлялась с ужасающей жестокостью. Эммануэль Рингельблюм писал:

На углу улиц Хлодной и Желязной евреев, не успевших снять шляпы перед немцами, заставляли брать в руки камни и приседать с ними на вытянутых руках до полного изнеможения. Пожилых людей заставляли отжиматься по нескольку раз. Они [то есть немцы] разрывали на мелкие клочки бумагу, разбрасывали эти клочки по грязной мостовой и потом приказывали людям ее собирать, кто мешкал — тех избивали. В польских кварталах евреям приказывали ложиться на асфальт, а потом немцы бодро шагали по ним. На улице Лешно один немецкий солдат скомандовал еврею ничком упасть на мостовую и целовать ее. Насилие волнами накатывалось на город, как будто в ответ на кивок свыше.

По мнению одного представителя германских властей, при создании гетто «использовались уже существующие стены, а улицы, окна, двери и промежутки между зданиями замуровывались. Стены, добавил он, «составляли 3 метра в высоту плюс один метр колючей проволоки поверх их. Охрана гетто осуществляется моторизованными патрулями и конной полицией». По всему периметру гетто разместились 15 контрольно-пропускных пунктов, на которых польская и немецкая полиция контролировала проход населения в обоих направлениях»[100].

В стенах гетто управление осуществлялось по уже опробованному в Лодзи образцу — по главе варшавского гетто стоял Еврейский совет, возглавляемый старейшиной, 65-летним инженером Адамом Черняковым, он же возглавлял и местную еврейскую общину. Почти все время отдавая работе, Черняков прилагал максимум усилий для того, чтобы добиться хоть каких-то уступок от немецких оккупационных властей, постоянно обращая их внимание на невыносимые условия жизни в гетто. Черняков был крайне негативно настроен к надменному и насквозь коррумпированному старейшине лодзинского гетто Румковскому («самовлюбленный и недалекий человек. Опасный человек, потому что втирает очки властям, утверждая, что, мол, все в его вотчине прекрасно»)[101]. Такая линия поведения Чернякова дважды оборачивалась для него арестом СС — в первый раз 4 ноября 1940 г. и повторно в апреле 1941 г. Невзирая на издевательства и даже пытки, он не отказался от попыток защитить интересы жителей гетто. Хотя и успехи на этом поприще были довольно скромными. Многие из обещаний, данных ему после длительных переговоров, так и оставались невыполненными. «Все мои усилия», писал он 1 ноября 1941 г., «идут прахом. Почти никаких положительных результатов».

Создание варшавского гетто означало сосредоточить почти треть населения города на крохотном участке в 2,4% всей городской территории. Когда в течение первых трех месяцев 1941 г. сюда прибыло еще 66 000 евреев из близлежащих районов, на территории примерно в 400 гектаров проживало 445 000 человек. Согласно официальной немецкой оценке это означало 6—7 человек на комнату, т.е. в 2 с лишним раза превышало условия проживания в остальных районах Варшавы. Бывали случаи, когда в комнате площадью не больше чем 24 квадратных метра ютились до 25—30 человек. Топлива отчаянно не хватало, и лишь немногие квартиры отапливались в осенне-зимний период. Показатель смертности среди еврейского населения Варшавы подскочил с 1 на 1000 человек в 1939 г. до 10,7 — в 1941 г.; в Лодзи этот показатель был намного выше: 43,3 человека на тысячу в 1940 г. и 75,9 — в 1941 г. В особенности много умирало детей — к июню 1941 г. умерло 25% детей. Столь же ужасной была детская смертность повсюду, что вынуждало многих отдавать свое потомство в нееврейские семьи[102]. На улицах гетто катастрофически росло число осиротевших детей. «Это производило ужасающее, просто неописуемо чудовищное впечатление», — признавался Эммануил Рин-гельблюм. «...этот детский плач, вечные стенания ради того, чтобы получить корку хлеба. На углу Лешно и улицы Маркелицкой», писал он, «по ночам дети горько плачут от холода и голода. И хотя я слышу этот плач каждую ночь, я никак не могу привыкнуть, даже заснуть и то не могу. Иногда я даю им какие-то деньги, но и это не в состоянии успокоить мою совесть».

Показатели смертности достигли максимума весной 1941 г. со вспышкой эпидемии сыпного тифа в переполненном людьми, страшно завшивленном варшавском гетто. «Уже не обращаешь внимания на сложенные повсюду трупы», — с горечью признавался Эммануил Рингельблюм в мае 1941 г. «Трупы — просто скелеты, обтянутые кожей». Больницы и медпункты были переполнены — пациенты лежали по двое на койках. Осенью 1941 г. только в больницы ежедневно поступали до 900 сыпнотифозных больных, а в домах их оставались тысячи. Туберкулез также был повсеместным явлением, как и другие инфекционные заболевания, распространению которых способствовало загрязнение воды. Недоедание ослабляло иммунитет, и медицинские службы были бессильны справиться с эпидемией. Смерть стала неотъемлемой частью жизни в варшавском гетто. За весь период его существования там умерло приблизительно 140 000[103]. Однажды — это было в первых числах сентября 1941 г. — Зигмунт Клюков-ский ехал через еврейское гетто на трамвае. Увиденное поразило его. «Просто невозможно представить себе, как подобные вещи вообще происходят», — писал он. Однако они происходили, в гетто даже приезжали из Германии съемочные группы, чтобы потом пичкать «имперских немцев» сладенькими сказочками о том, как, дескать, «добрые немецкие солдаты ограждают евреев от жестокостей мира»[104].

Голод привел и к ухудшению общественных отношений, люди затевали драки из-за куска хлеба, подделывали продовольственные карточки, отбирали на улицах у прохожих пищу. В семьях из-за порций еды нередко вспыхивали ссоры, вновь прибывшие вынуждены были продавать все, что можно, лишь бы прокормиться. Маленькие дети ухитрялись пролезать через ограждение, рискуя погибнуть от пули охранника, чтобы в городе добыть пишу. Работавшим за пределами гетто часто удавалось пронести контрабандой пищу, в то время как организованные банды контрабандистов вели своего рода партизанскую войну с немецкими охранниками. Приблизительно 28 000 евреев всех возрастов посчастливилось миновать варшавское гетто, найдя убежище у поляков (неевреев), используя еще довоенные знакомства и связи. Иногда родители сами переправляли детей постарше через границы гетто ради их выживания. Те жили кое-как, скрываясь по чердакам и подвалам полуразрушенных домов, кое-кого немцы даже принимали за «арийцев» или поляков. В конце концов, их арестовывали и снова направляли в гетто, но к тому времени родители могли и умереть. В таких случаях их отправляли в приюты, больше напоминавшие тюрьмы или концлагеря. Часть поляков была не прочь за денежки и укрыть у себя еврея-двух, но были и такие, которые поступали так из чистого сострадания; находились и те, кто вознаграждения и лояльности ради выдавали евреев в руки немецкой полиции. Иногда поляки даже нанимали евреев на работы, тем более что среди них отыскивались квалифицированные работники. Иногда евреев нанимали даже больше, чем того требовали обстоятельства — просто, чтобы уберечь их от верной гибели, да и просто в пику ненавистным немцам. Большая часть из 11 000 евреев, переживших войну в польской столице, обязаны жизнью полякам. Поляков, помогавших евреям, было ничтожное меньшинство, но зато куда больше среди них было антисемитов, охотно участвовавших и в создании гетто, и в извлечении из него выгоды. Ни польская националистическая подпольная «Армия Крайова», ни Польское правительство в изгнании в Лондоне, ни, наконец, польская католическая церковь так и не заняли ясную и недвусмысленную позицию в отношении творимых немцами злодеяний в отношении польских евреев; более того, все три перечисленных института считали еврейское население Польши потенциальными сочувствующими «большевизму». В полуофициальном обращении польской церкви к Польскому правительству в изгнании летом 1941 г. говорилось: «Немцы доказали, что освобождение польского общества от еврейской чумы возможно»[105].

Польская полиция также внесла свою лепту в то, чтобы варшавское гетто было отделено от остальной части города в максимально возможной степени. Проходя мимо гетто в сентябре 1941 г., Вильм Хозенфельд отметил:

В стене гетто проложены водопропускные трубы, и еврейские дети, живущие снаружи гетто, протаскивают картофель через них. Я видел, как польский полицейский избил за это мальчика. Увидев эти худые ножонки, торчавшие из-под пальто, это искаженное болью и страхом личико, я почувствовал непередаваемую жалость к этому ребенку и чуть было не отдал мальчику яблоки, которые имел при себе.

Но подобное проявление сочувствия было чревато серьезными неприятностями для немецкого офицера. Даже безмолвное проявление сочувствия было среди немецких военных явлением чуть ли не беспрецедентным. Немецкие чиновники, военные, полиция и мужчины СС нередко без разбору избивали попадавшихся им в гетто евреев, причем безо всякой видимой причины. Однажды в феврале 1941 г. Хаим Каплан увидел из окна, как толпа людей в дикой панике несется по улице. Потом он увидел нациста с побагровевшей физиономией. Нацист с кнутом в руках целенаправленно выбирал себе жертву и наконец нашел ее в образе какого-то нищего. Подойдя к нему, немец стал охаживать несчастного кнутом, пинать ногами. Так продолжалось минут двадцать, пока озверевший садист не убедился, что человек был мертв. В дневнике Каплана появилась следующая запись:

Для меня сама мотивация этого, безусловно садистского, поступка была непонятна. Ведь совершивший это деяние не знал своей жертвы. Этот несчастный не оскорбил его, не толкнул, вообще никак и ни в чем перед ним не провинился. И тем не менее был забит до смерти. Как такое могло произойти? Как можно было так обойтись со своим ближним, таким же, как и ты сам, человеком из плоти и крови? Тем не менее все произошло на моих глазах[106].

Для многих немцев гетто предоставляло возможность дать волю насилию, причем безо всяких ограничений и не опасаясь возмездия ни со стороны жертвы, ни со стороны властей.

Были и такие немцы, которые регулярно появлялись в гетто в поисках очередной жертвы. Другие приходили из чистого любопытства — просто посмотреть, что это такое, поснимать этот ужас на пленку, иногда и в пропагандистских целях. Польское правительство в изгнании сообщало, что нацистская организация «Сила через радость» даже организовывала посещения гетто немецкими туристами, по-видимому, чтобы жители рейха могли воочию убедиться в своем «расовом превосходстве» над несчастными, оборванными и еле державшимися на ногах от голода и болезней евреями, согнанными в гетто. Оказавшись в еврейском гетто в Кутно, Мелита Машман была потрясена воистину летаргическим состоянием, в котором пребывали находившиеся за ограждением из колючей проволоки люди.

При виде голодных, истощенных детей у меня сжалось горло. Но я, стиснув зубы, пересилила себя. Я постепенно научилась отключать эмоции в подобных ситуациях. Да, это ужасно, сказала я себе, но мы вынуждены пойти на такие меры — только выселение всех евреев позволит Вартегау вновь стать немецким[107].

Мелита Машман видела, как несколько немецких железнодорожников подошли к ограждению и уставились на евреев, будто на диковинных животных в зоопарке. И наверняка воспринимали этих людей именно так — результат нацистской пропаганды, годами вдалбливавшей в их головы миф о «расовой неполноценности» евреев, славян и всех остальных. Кроме немцев, разумеется. 30 июня 1941 г. один немецкий унтер-офицер описал гетто так:

Мы проезжали через охваченный эпидемией еврейский квартал. Я не могу описать условия их проживания... Сотни людей выстроились в очередях перед бакалейными, табачными и винными лавками... Проезжая, мы увидели, как мужчина упал, очевидно, просто упал в обморок явно от недоедания. Нетрудно было понять, что здесь эти бедолаги сотнями в день умирали от голода. Некоторые из них были одеты в еще довоенную одежду, но большинстве просто в лохмотьях, что довершало ужас картины нищеты и запущенности. Дети и женщины бежали за нами с криками: «Хлеба! Хлеба!»[108]

Очень редко находились немецкие офицеры как, например, Вильм Хозенфельд, которые считали, что «условия в гетто ужасны», оказываясь там по служебным делам. Вильм Хозенфельд, приехав в гетто, в начале 1941 г., под впечатлением увиденного заявил: «Все это — обвинительный приговор всем нам»[109].

Невзирая на ужасающие условия гетто, его жителям все же удалось сохранить культурные, религиозные и социальные традиции, например, не работать согласно иудейскому обычаю по субботам, да и просто следовать элементарным требованиям гигиены. В Варшаве актеры и музыканты устраивали спектакли и концерты, а в Лодзи отвечавший за местное самоуправление Румковский уделял время и на организацию культурного досуга. В дневнике Адама Чернякова мы регулярно находим подробные записи о концертах камерной музыки. 6 июня 1942 г. он всерьез рассматривал возможность постановки оперы Хозе «Кармен» или «Сказок» Гофмана. Одним из самых великих замыслов в варшавском гетто была инициатива молодого историка Эммануила Рингель-блюма, собиравшего дневники, просто краткие записи, личные впечатления, рассказы самых разных людей самых разных политических убеждений с целью создания истории гетто для потомства. За годы войны он сумел даже написать серьезное исследование польско-еврейских отношений. И это в условиях гетто!

IV
В самой Германии условия проживания остающихся там евреев за первые два года войны неуклонно ухудшалось. В сентябре 1939 г. согласно официальной расовой классификации нацистов их число составляло 207 000 человек, главным образом людей средних лет или пожилых. Немецких евреев лишили всего принадлежавшего им имущества и, по сути, отделили от остальной части немецкого общества, вынудив их уповать лишь на собственные, еврейские организации. Многие из евреев помоложе, в особенности мужчины, остававшиеся в Германии, были отправлены в лагеря еще задолго до начала войны. Принудительный труд, нередко изнурительный и малоквалифицированный — рытье траншей, уборка снега — продолжался до 1940 г. Весной того года, однако, вследствие откладывания планов создания еврейской резервации в районе Люблина, серьезной нехватки трудовых ресурсов в военной промышленности Германии, политика изменилась. Теперь уже молодым евреям-мужчинам было запрещено эмигрировать из опасений, что, оказавшись за рубежом, они могут вступить в армии вражеских государств и участвовать в боевых действиях против Германии. Всем еврееям-мужчинам в возрасте от 15 до 55 лет и женщинам в возрасте от 15 до 50 лет было приказано пройти трудовую регистрацию. К октябрю 1940 г., уже 40 000 евреев находились на принудительных работах, причем число их в оборонной промышленности постоянно возрастало. Действительно, Геббельс в своем дневнике 22 марта 1941 г. отметил, что 30 000 евреев в Берлине работали на военных предприятиях («кто когда-либо мог отважиться вообразить себе нечто подобное?»). Еврейские чернорабочие обходились донельзя дешево и не требовали для себя ни особых договорных условий, ни найма переводчиков, как, например, польские или чешские рабочие[110].

Эмиграция, благодаря которой более половины всех евреев выехали из Германии с начала 1933 г., таким образом, отодвинулась на задний план в связи с острой нехваткой рабочей силы в рейхе — евреями уже не гнушались даже на военных заводах. Лишь примерно 15 000 человек евреев удалось получить убежище в нейтральных странах в течение 1940 г. Приблизительно 1000 человек добрались до Бразилии с помощью виз, организованных Ватиканом и финансированных частными лицами из США в 1939 г. И что самое удивительное, даже японский консул в Литве, Праге и Кёнигсберге в 1939—1941 гг., Киуне Сугихара, чьей святой обязанностью было присматривать за чисто военными событиями, по своей инициативе стал выдавать транзитные визы для Японии всем евреям, которые к нему обращались, даже при отсутствии разрешения на въезд в страну. Примерно из 10 000 евреев, получивших такого рода визы, возможно, половина сумела незаконным путем попасть с ними и в Канаду, и в США, и в другие государства[111]. Незаконная эмиграция в Палестину продолжалась, причем стимулируемая гестапо, однако британские власти этой подмандатной Соединенному Королевству территории стали чинить препятствия на пути евреев из опасений, что, в конце концов, терпение палестинцев исчерпается: так, в ноябре 1940 г. англичане запретили сойти на берег пассажирам прибывшего в палестинский порт через Дунай и Черное море корабля с еврейскими беженцами на борту; беженцев пересадили на другое судно, которое должно было доставить их в Румынию, и только после того, как судно налетело на мину и взорвалось, а 251 пассажир погиб, британские власти позволили остальным сойти на берег и обосновываться на палестинской территории. Международный порт Шанхая, в отличие от этого, не увлекался наложением иммиграционных ограничений и оставался открытым до декабря 1941 г., т.е. до начала войны на Тихом океане; к лету 1941 г. туда сумели добраться более 25 000 еврейских беженцев из самых разных стран Европы, включая и Германию, пробравшись в Азию через Венгрию или Скандинавию, а также по Транссибирской железной дороге, а потом уже морским путем[112].

Евреи, остававшиеся в Германии, были теперь всецело сосредоточены в Берлине. Несмотря на их чрезвычайно осложнившееся положение, они могли продолжать вести социальную и культурную жизнь, не в последнюю очередь из-за существования еврейской Лиги культуры, издававшей книги и периодические издания, организовавшей концерты и постановки спектаклей, лекций и кинопоказы. Естественно, только с одобрения стоявшего во главе этой организации нациста Ганса Хинкеля, «ограждавшего» «германское» культурное наследие от того, чтобы оно распространялось Лигой. В чрезвычайных условиях военного времени стало значительно труднее продолжать идти прежним путем, в особенности за пределами Берлина[113]. Интересы еврейского сообщества в рейхе представляла Ассоциация евреев рейха, которой режим поручил (по категорическому приказу Гитлера) вопросы благотворительности, организацию образования, в т.ч. профессионального, эмиграции и поиски рабочих мест для членов еврейского сообщества. В январе 1939 г. Лига культуры по распоряжению нацистов была эффективно включена в Ассоциацию, в основном ради обеспечения себе доступа к финансовым средствам для осуществления содействия эмиграции евреев. Был создан новый исполнительный комитет, состоявший из представителей Ассоциации и еврейских религиозных конгрегаций Берлина и Вены. Однако, несмотря на явную скудость фондов, качество предложений Лиги оставалось на высоте: ставились спектакли французских классиков, в частности Мольера и других, исполнялись симфонии Малера и Чайковского, в провинциальных городах для еврейских зрителей выступали и группы камерной музыки. Религиозная жизнь тех, кто принадлежал иудейскому вероисповеданию, также продолжалась, хотя после разрушения синагог Германии во время погромов 9—10 ноября 1938 г. это было сопряжено с известными трудностями.

В самом рейхе никаких гетто не было организовано, но в 1940—1941 гг. евреев стали изгонять из принадлежавших им квартир и домов и переселять в куда более стесненные условия — эхо того, что одновременно происходило в куда больших масштабах и куда бесчеловечнее на территории оккупированной Польши. Ссылаясь на закон от 30 апреля 1939 г., дававший муниципальным властям право выселять еврейских арендаторов при условии наличия альтернативной жилплощади, муниципалитеты приступили к сосредоточению еврейского населения в определенных местах, навязывая домовладельцам их в качестве новых квартиросъемщиков, что опять же оговаривалось в уже упомянутом законе. Во многих случаях «альтернативной жилплощадью» служили непригодные для проживания бараки и им подобные здания: в Мюнгерсдорфе под Кёльном 2000 евреев были помещены в бывшем форте по 20 человек на комнату. Всего с начала войны было создано приблизительно 38 таких «лагерей для проживания». Из-за начавшейся войны у евреев были конфискованы все принадлежавшие им радиоприемники, а в 1940 г. их лишили и телефонов. Их и без того жалкие доходы облагались все новыми и новыми налогами. Евреев лишали продовольственных и промтоварных карточек. Все новые и новые полицейские инструкции, указы и всякого рода подзаконные акты до предела осложняли их жизнь, которую все труднее и труднее было соотнести с соблюдением упомянутых предписаний. Сразу же после начала военных действий немецкие евреи были обязаны соблюдать комендантский час, кроме того, их серьезно ограничили во времени совершения покупок в магазинах. Им разрешалось делать покупки только в определенных магазинах, находившихся в собственности «арийцев», причем в строго определенное время (принадлежавших евреям магазинов больше в рейхе не осталось). Для евреев определялись и более низкие рационы пищи и нормы отпуска одежды, чем для неевреев, им, в частности, запрещалось приобретать изделия из шоколада. Гиммлер в октябре 1939 г. объявил, что любой еврей, нарушивший существующие предписания, отказавшийся выполнить те или иные указания или попытавшийся оказать сопротивление государству, подлежал аресту и отправке в концентрационный лагерь. Полномочия полиции и других властей по части издевательств и преследований евреев росли не по дням, а по часам: в прирейнском Крефельде, например, расследования гестапо, так или иначе связанные с евреями, составляли 20% от всех остальных, а с началом войны их число возросло уже до 35%. А весной 1941 г. Гиммлер объявил, что, дескать, еврей, заключенный в тюрьму или в концентрационный лагерь, останется там до окончания войны[114].

Уже в октябре 1940 г. Гитлер лично распорядился о высылке двух специфических групп немецких евреев, проживавших на юго-западе Германии в землях Баден-Вюртемберг, Саарской области и Рейнланд-Пфальц. За осуществление операции отвечало РСХА (Главное управление имперской безопасности). Евреи по детальным спискам были арестованы полицией, после чего их рассадили по автобусам. Им было разрешено взять с собой по одному 50-килограммовому чемодану на каждого, спальные принадлежности и провиант. Кроме того, они могли взять не более 100 рейхсмарок на человека; принадлежавшее им жилье, мебель, ценности конфисковывались в пользу рейха. Та же самая судьба постигла и еврейское население Эльзаса-Лотарингии 16 июля 1940 г. после оккупации области немцами и после капитуляции Франции. Саар, Рейнланд-Пфальц и Эльзас-Лотарингию предполагалось объединить в некий новый «образцовый» регион нацистской партии, где евреям места не было. Всех этих людей через французскую границу отправили до незанятой немцами зоны, но большинство их впоследствии оказалось на территории «генерал-губернаторства». Французские власти пообещали, что остальные будут вскоре высланы во французскую колонию Мадагаскар. А пока они были единственными евреями, высланными из Германии, если не считать еврейских жителей Шнейде-мюля и Штеттина, которых насильственно отправили в Люблин в феврале того же года, и евреев, изгнанных из Вены и «Протектората Богемии и Моравии» в Низко.

Наряду с остававшимися евреями в остальных частях Германии существовала и довольно многочисленная группа людей, определенных как «представители смешанной расы», что означало евреев наполовину и даже на четверть. Они также подвергались преследованиям со стороны нацистов в течение предыдущих 6 лет, но не все из них. Этим людям запрещалось работать в бюджетных госучреждениях, включая школы, быть представленными в местных органах власти, но они имели право, по крайней мере, до 1941 г. служить в армии; если они были полуевреями, им не позволялось жениться на нееврее, а если они исповедовали иудаизм, то считались полностью евреями. С другой стороны, еврей, женатый на нееврейке, мог, таким образом, избежать антисемитской дискриминации в случае, если у этой супружеской пары имелись дети, которых не воспитывали в иудейском духе; если же пара оказывалась бездетной, то и она до определенной степени не подвергалась всякого рода дискриминационным ограничениям, если только они не исповедовали иудаизм. Одним из примеров таких супружеских пар может служить Виктор Клемперер, профессор французской литературы на пенсии и его нееврейка-жена, Ева, бывшая пианистка. Биография этих людей дошла до нас благодаря пространным дневникам Клемперера. Клемперер потерял работу даже не потому, что был евреем, а по причине сокращения должности. Его просто отправили на пенсию. В 1939 г. ему больше не разрешали пользоваться библиотеками в родном Дрездене, да и вообще лишили права посещения почти всех общественных мест в городе. Кроме того, Клемперера обязали всегда иметь при себе еврейское удостоверение личности с именем «Израиль», которое решено было добавить к его имени. Единственное, что ему оставалось, — писать дневник воспоминаний да ухаживать за садом при небольшом домике в дрезденском пригороде Дёльцшен. Кроме того, Клемперер посвятил себя составлению сборника лингвистических выражений эпохи нацизма, который он назвал по латыни «Lingua Tertii Imperii» или «Язык Третьего рейха». Свои рукописи и дневники он постоянно передавал своей знакомой, нееврейке Анне-мари Кёлер, главному врачу клиники в Пирне под Дрезденом[115].

Война поначалу никак не отразилась на образе жизни Клемперера. Правда, один раз к нему в дом с обыском явилось гестапо, искали радио и запрещенную литературу, но офицеры вели себя достаточно корректно; главной обузой для него стало непомерное бремя поборов — особых налогов, которыми правительство обложило его как еврея. 9 декабря 1939 г., однако, ему сообщили, что ему и его жене надлежит сдать в аренду их дом местному зеленщику, который мог бы открыть в нем магазин, а самим перебраться в двухкомнатную квартиру в городском доме, специально отведенном для евреев. В соответствии с договором о найме, вступавшем в силу 26 мая 1940 г., Клемперерам не разрешалось даже приближаться к их бывшему дому, а зеленщик наделялся преимущественным правом продажи, причем установленная договором стоимость дома была смехотворно низкой — всего 16 600 рейхсмарок. Уже очень скоро новый владелец стал искать предлог для продажи дома. Тем временем в том самом «отведенном специально для евреев доме» на Каспар-Давид-Фридрих-штрассе, 15 Б, представлявшем собой отдельную виллу, битком набитую людьми схожей участи, Клемперера раздражало постоянное присутствие посторонних людей и отсутствие книг, большинство из которых он вынужден был сдать на хранение. В конце концов, нервы у него не выдержали, и он ввязался в ужасную ссору с другим жителем дома. Тот обвинял его в том, что, дескать, Клемперер расходует слишком много воды.

Клемпереры старались как можно меньше бывать в их новом жилище, почти все время посвящая продолжительным прогулкам, хотя хождение за покупками превратилось в самую настоящую пытку (приходилось постоянно предъявлять карточку с буквой «J»). Поставки от нееврейских фирм прекратились, поэтому теперь приходилось буквально за всем, включая молоко, бегать по магазинам. Жизнь Клемпереров продолжалась таким образом почти весь год, пока в июне 1941 г. не произошло несчастье. Будучи человеком педантичным, внимательным (именно эти свойства характера Клемперера и делают его дневники настолько ценными), Клемперер и выжил благодаря своей аккуратности при соблюдении всех правил и инструкций, применяемых к евреям в Третьем рейхе. «В течение 17 месяцев войны, — отмечает он, — мы всегда соблюдали правила затемнения». Но однажды вечером в феврале, вернувшись с прогулки после наступления темноты, он вдруг сообразил, что забыл опустить светомаскировочные шторы; разумеется, соседи тут же донесли об этом в полицию, и Клемперера приговорили к 8-дневному тюремному заключению. Он никогда не слышал ни о чем подобном — чтобы за столь незначительный проступок карали тюрьмой! «Исключение, конечно же, сделали для меня и моего еврейского аусвай-са». Он подал апелляцию, но 23 июня 1940 г. она была отклонена, и он был препровожден в камеру под номером 89 с откидной койкой, раковиной для умывания и туалетом, пользоваться которым позволялось лишь дважды в день. Время тянулось невыносимо медленно, и пожилому профессору истории уже стало казаться, что живым отсюда ему не выйти[116].

V
Евреи и поляки были не единственными объектами применения радикальной расовой политики нацистов в течение первых двух лет войны. Приблизительно 26 000 немецких цыган также были включены в разработанные нацистами планы расового передела Центральной и Восточной Европы в ходе вторжения в Польшу. К сентябрю 1939 г. Гиммлер, под впечатлением «доводов» нацистского криминолога Роберта Риттера, утверждавшего, что-де цыгане смешанной расы представляют собой особую угрозу обществу, дал соответствующие указания всем региональным учреждениям криминальной полиции о создании особого структурного подразделения, которое занималось бы исключительно «цыганским вопросом». Гиммлером был издан и указ, запрещающий цыганам вступать в брак с «арийцами». Кроме того, около 2000 цыган были помещены в специальные лагеря[117]. С началом войны Гейдрих запретил цыганам кочевой образ жизни вблизи западных границ Германии. Но даже еще раньше часть местных властей указанных приграничных регионов по своей инициативе выслала цыган из районов их традиционного поселения, руководствуясь столь широко распространенным в военное время опасением шпионажа в пользу врага со стороны цыган. Цыгане, которые были призваны в армию, также теперь демоби-лизовывались по аналогичным причинам[118]. В ноябре 1939 г. цыганкам было официально запрещено гадание на том основании, что они якобы распространяли ложные предсказания о конце войны (дата ее окончания по вполне объяснимым причинам интересовала большинство немцев рейха). Впоследствии часть прорицательниц оказалась в женском концентрационном лагере Ра-венсбрюк. Уже в декабре 1938 г. Гиммлер упоминал об «окончательном решении цыганского вопроса», и в этой связи Гейдрих 21 сентября 1939 г. проинформировал своих подчиненных высшего ранга о том, что и цыгане, как и евреи, подлежат высылке из Германии в восточную часть Польши. В Германии цыганам было приказано оставаться на месте с тем, чтобы в случае поступления соответствующих распоряжений их можно было без труда отправить в концентрационные лагеря. Впрочем, впоследствии им все же разрешили передвигаться с места на место, хоть и в весьма ограниченных масштабах, но это было просто незначительной уступкой со стороны властей.

Тем временем в январе 1940 г. Гиммлер приступил к детальному планированию изгнания цыган, которых предполагалось отправить в сборные лагеря. В мае 1940 г. приблизительно 2500 цыган посадили в поезда и перебросили в генерал-губернаторство. Отправка осуществлялась из в общей сложности 7 сборных пунктов в Рейнланд-Пфальце, Гамбурге, Бремене и Ганновере. Им было позволено взять с собой ограниченное количество багажа, им выдали провиант на время пути следования, гарантировали медицинское обслуживание, однако находившееся в их собственности имущество объявлялось конфискованным в пользу рейха. По прибытии в генерал-губернаторство они были распределены по городам, деревням и рабочим лагерям; один из поездов просто остановили в чистом поле, где охранники приказали цыганам выйти, бросив их, таким образом, на произвол судьбы. Много цыган погибло от недоедания и болезней, в особенности в нечеловеческих условиях лагерей, а часть их стала жертвой резни под Радомом. Однако в большинстве случаев им позволяли перемещаться свободно, и многие цыгане поэтому имели возможность трудоустройства. Нередко они, воспользовавшись свободой, пытались возвратиться в Германию, но, оказавшись там, подвергались арестам, хотя в Польшу их уже не возвращали. Но запланированные высылки цыган по примеру евреев, однако, были вскоре прекращены; Франк возразил против дальнейших массовых депортаций цыганского населения в «генерал-губернаторство», и якобы продиктованное военной необходимостью удаление их из западных регионов рейха уже не было актуально после завоевания Франции. И цыгане, которые оставались в Германии, так и остались там. Те, кто оказался пригоден к работе, были включены в схему принудительного труда[119].

Как немецкие евреи, немецкие цыгане с началом войны были подвергнуты гонениям. Им недвусмысленно дали понять, что не следует связывать долгосрочное будущее с пребыванием в Германии, и когда, в конце концов, приступили к их массовой депортации, тут уж нацисты не брезговали ничем — ни насилием, ни жестокостью, ни даже убийствами. Столкновение противоречивых интересов в Польше, плюс быстро менявшаяся военная обстановка на время остановили изгнания, отсрочили их. И все же Гитлер не отказывался от намерения избавить рейх от всех евреев и всех цыган — это было лишь вопросом времени.

«Недостойные жизни»

I
22 сентября 1939 г. в оккупированной Польше одно из полувоенных подразделений СС, действовавшее в составе полицейских сил, численностью около 600 человек, находившееся под командованием жителя Данцига местного фюрера СС Курта Эй-мана, погрузило группу душевнобольных из психиатрической лечебницы в Конрадштейне (Коцборово) на грузовик и отвезло их в близлежащий лес, место расстрелов, где уже были казнены несколько тысяч поляков. Эсэсовцы выстроили больных в шеренгу на краю траншеи, а офицеры гестапо из «старого рейха» выстрелами в затылок методично расправились с ними. Люди падали в траншею, а когда все было закончено, служащие подразделения Курта Эймана кое-как забросали тела землей. За последующие несколько недель в этом месте не раз останавливались грузовики, доставлявшие душевнобольных, которым была уготована та же участь. Всего в этом лесу нашли смерть приблизительно 2000 человек психически больных. Родственникам было сказано, что их, дескать, перевели в другие психиатрические лечебницы. В Конрадштейн доставлялись и физически, и психически неполноценные дети-инвалиды, забранные из лечебниц в Зильберхаммере (Сребжиске), Мёве (Гниеве) и Ризенбур-ге (Пробутах); они также были физически уничтожены. Подобные акции происходили и в других местах. В Шветце (Свиецах) и Конитце (Хойницах) подразделения немецкой полиции и «группы самообороны» из фольксдойче проводили расстрельные акции. В ноябре 1939 г. душевнобольные из Штральзунда, Треп-това-на-Реге, Лауэнбурга и Экермюнде доставлялись в Нойштадт в Западной Пруссии (Вейгерово), где и были расстреляны[120].

В Вартеланде гаулейтер Грейзер освободил помещения трех психиатрических больниц от пациентов, после чего отобранные из их числа поляки и евреи были расстреляны. Казни исполнялись служащими эйнзатцкоманды СС VI. Но особая участь постигла пациентов больницы в Трескау (Овиньска). Их доставили в Познань и заперли в одном из помещений форта, где размещалось гестапо. После этого их отравили угарным газом из баллонов. Это был первый случай в истории, когда газовую камеру использовали как средство массовых убийств. В форте имели место и другие убийства. В декабре 1939 г. форт почтил своим присутствием сам рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, пожелавший лично наблюдать за зверствами. В начале 1940 г. кампания убийств завершилась отправкой в Вартеланд еще одной группы душевнобольных, где их умертвили в особых газовых камерах, установленных прямо на кузовах грузовиков. К времени этой бесчеловечной акции, т.е. к январю 1940 г., всего было казнено около 7700 душевнобольных, инвалидов; к ним решили добавить еще и вывезенных из Гдингена (Гдыни), Бромберга (Быдгоща) проституток и цыган из Пройсиш-Штаргарда (Старограда)[121]. Сложно было удержать подобные акции в секрете. Доктор Клю-ковский услышал о них в феврале 1940 г. «Трудно поверить в подобные ужасы», — писал он.

Массовые убийства продолжались и в ходе последующих месяцев. В мае-июне 1940 г. из психиатрической лечебницы в Золь-дау были изъяты 1558 больных-немцев и 300 больных-поляков. Все эти люди были зверски умерщвлены в газвагенах служащими спецподразделения под командованием Герберта Ланге. В ходе упомянутой акции было убито еще несколько сотен бывших пациентов психиатрических клиник, расположенных на соседних территориях. Служащие из подразделения Ланге получали своего рода поощрительный бонус в размере 10 рейхсмарок за каждого убитого душевнобольного. Физическое уничтожение душевнобольных коснулось и обитателей лодзинского гетто, где немцы — члены медицинской комиссии в марте 1940 г. отобрали 40 человек, которые впоследствии были умерщвлены. Второй визит пресловутой «медицинской комиссии» состоялся 29 июля 1941 г., после чего физическому уничтожению подверглась еще одна группа больных. Условия в гетто к тому времени были настолько ужасающими, что некоторые еврейские семьи умоляли забрать в психиатрические лечебницы их невменяемых родственников, зная наперед, какова будет их участь. В общей сложности в ходе акций спецподразделений Эймана и Ланге было уничтожено свыше 12 000 душевнобольных[122]. И даже если принимать во внимание тот факт, что описанные массовые убийства происходили в условиях войны, когда от рук палачей из эйн-затцкоманд, «сил самообороны» фольксдойче, да и солдат регулярных частей вермахта пали десятки тысяч евреев и поляков, они, тем не менее, выпадают из общего контекста. В Познани причиной тому могла быть нехватка казарм для размещения подразделений СС, в других случаях — стремление избавиться от душевнобольных объяснялось все той же нехваткой жилья для размещения вновь прибывших немецких переселенцев из стран Балтии. Но в большинстве случаев подобные, продиктованные чисто практическими соображениями разъяснения — лишь формальный предлог, ибо на деле здесь играла роль идеология[123] — душевнобольные, инвалиды считались в рейхе «социальным балластом», людьми, «недостойными жизни». Именно поэтому от них и предпочитали избавиться. И как можно быстрее.

II
Поскольку посещение Гиммлером пресловутого форта в Познани предполагало, что нацистские фюреры в Берлине прекрасно понимали, что там происходило, более того, они даже снабдили имевшие место зверства соответствующей идеологической матрицей. Еще с середины 20-х гг. под влиянием работ радикальных представителей евгеники, Гитлер пришел к выводу, что ради расового здоровья Германии и эффективности ее вооруженных сил необходимо устранить «недочеловеков» из наследственной цепочки. «В Германии ежегодно появляется на свет миллион детей, — заявил он в 1929 г. на партийном съезде в Нюрнберге, — и если мы отберем из них 70—80 тысяч самых слабых, это будет лишь содействовать силе и здоровью нации»[124]. 14 июля 1933 г. нацистский режим ввел принудительную стерилизацию для немцев, объявленных «наследственно слабоумными» — весьма размытый критерий, приложимый к огромному количеству случаев поведенческих отклонений. Приблизительно 360 000 человек были стерилизованы к началу войны. В 1935 г. в качестве дополнительной меры были легализованы и аборты в евгенических целях. Но еще задолго до этого Гитлер измыслил куда более радикальные планы. Согласно Гансу Генриху Ламмерсу фюрер нацистского рейха рассматривал вопрос о введении поправок о принудительном умерщвлении Психически больных в закон от 14 июля 1933 г. «О предотвращении дурной наследственности», но они так и не были приняты ввиду явной спорности. Однако в 1935 г., как вспоминал личный врач Гитлера доктор Карл Брандт, Гитлер объявил Герхарду Вагнеру, имперскому руководителю Национал-социалистического союза врачей, что он готов пойти на подобные меры в условиях военного времени, «когда мир настолько поглощен боевыми действиями, что ценность отдельной человеческой жизни сводится на нет». С 1936 г. врачи из СС в возрастающем числе стали назначаться на посты главных врачей психиатрических учреждений; одновременно с этим оказывалось давление и на лечебницы, действовавшие в рамках церкви, с тем чтобы передать их в ведение светские структур здравоохранения. В конце 1936 — начале 1937 г. в рамках канцелярии фюрера был создан секретный Имперский комитет по наследственным вопросам, первоначально в целях составления законодательства для Имперского комитета наследственного здоровья. Параллельно в периодическом издании СС «Дас Шварце Кор» велась разнузданная пропаганда умерщвления всех «недостойных жизни»; есть сведения о том, что ряд региональных лидеров на местах начали подготовку к физическому устранению «определенных законом» пациентов. Все это предполагает, что именно тогда и начались вполне серьезные приготовления к устранению инвалидов. Оставалось только развязать войну, и упомянутые мероприятия тут же перевели бы в практическую плоскость[125].

Подобная перспектива, в конце концов, стала реальностью летом 1939 г. Уже в мае того же года, поскольку приготовления к войне с Польшей шли полным ходом, Гитлер проработал административные меры для физического устранения психически больных детей под эгидой Имперского комитета наследственного здоровья, переименованный ради уточнения функций в Имперский комитет научной регистрации серьезных наследственных и врожденных отклонений. А прецедент, или же оправдание, был найден в посланном лично Гитлеру ходатайстве одного отца мальчика, родившегося в феврале 1939 г. Мальчик этот был инвалидом от рождения: у него не было ноги и части руки, кроме того, он страдал судорогами. Отец хотел, чтобы младенца умертвили, однако главный врач лейпцигской больницы, к которому сначала обратился отец ребенка, отказался пойти на эту меру из опасений оказаться на скамье подсудимых за убийство. Гитлер распорядился, чтобы Брандт лично отправился в Лейпциг и умертвил ребенка сразу же после подтверждения диагноза и проведения соответствующей консультации на месте с коллегами-врачами. Вскоре после этого Брандт сообщил Гитлеру, что сумел убедить лейпцигских врачей умертвить младенца. Ребенок был умерщвлен 25 июля 1939 г. Отныне Гитлер мог официально обратиться к Брандту начать активную подготовку к проведению широкомасштабной программы умерщвления детей-инвалидов как физически неполноценных, так и психически больных. Личный врач Гитлера Теодор Морель, также участвовавший в планировании программы, выступил с предложением о том, что родители умерщвленных детей предпочли бы, если о причине смерти их детей официально сообщили бы как о естественной. На заключительной фазе планирования глава Личной канцелярии фюрера НСДАП Филипп Боулер, 39-летний нацист со стажем, годами создававший свою структуру и постепенно расширявший ее влияние, под впечатлением тысяч ходатайств, адресованных Гитлеру, внезапно осознавший, что это и есть его участок работы, пригласил 15—20 врачей (часть из которых были главными врачами психиатрических учреждений) на встречу для обсуждения запланированной программы умерщвления. И хотя пресловутая программа должна была начинаться с детей, Гитлер, Борман, Ламмерс и Леонардо Конти, назначенный имперским руководителем здравоохранения, так сказать «фюрером здоровья рейха», после того как 25 марта 1939 г. почил в бозе его предшественник Герхард Вагнер, решили, что Конти справится и с аналогичной задачей в отношении взрослых. Теперь, когда было принято официальное решение об умерщвлении психически больных и инвалидов, декрет, датированный 31 августа 1939 г., завершил процесс подготовки программы всеобщей стерилизации упомянутых выше категорий лиц, за исключением особо оговоренных случаев[126].

Личная канцелярия, с точки зрения Гитлера, была идеальным местом для планирования и выполнения программы умерщвления. Она была неподотчетной ни Партийной канцелярии, никакому другому ведомству, что существенно облегчало сохранение в тайне программы эвтаназии. Морель представил Гитлеру докладную записку о возможности формальной легализации умерщвления инвалидов, и Гитлер официально одобрил идею. Согласно инструкциям из ведомства Боулера официальная комиссия министерства юстиции по реформе уголовного законодательства подготовила законопроект, исключавший уголовные санкции за убийство людей, страдающих неизлечимыми психическими болезнями и вследствие этого признаваемых недееспособными. Продолжительные дебаты в юридических, медицинских и евгенических структурах продолжались не один месяц, поскольку в проект вносились различные поправки и дополнения. По мнению Гитлера, все эти проволочки были излишне педантичными. Как все оставшиеся проекты комиссии, предложенное законодательство также в конечном итоге положили под сукно[127]. Боулер сумел уговорить Гитлера вновь передать ответственность за убийства от Конти в Личную канцелярию фюрера, и подписанный приказ в октябре 1939 г. наделял Боулера и Брандта полномочиями «назначать поименно врачей, определявших степень неизлечимости и серьезности заболевания в целях предания больных эвтаназии». И хотя упомянутый документ формально законной силы не имел, он неукоснительно соблюдался безо всяких обсуждений. Впрочем, даже устные высказывания Гитлера были в рейхе равноценны закону. В качестве дополнительной меры предосторожности с документом все же ознакомили имперского министра юстиции Гюртнера, дабы упредить любую возможную судебную ответственность. Однако об этом не знал практически никто, за исключением нескольких избранных персон, участвовавших в разработке программы. В целях разъяснения, что упомянутые меры служат исключительно настоятельной потребности очищения германской расы в связи с войной, Гитлер датировал документ 1 сентября 1939 г., иными словами, первым днем войны.[128]

К тому времени, когда Гитлер подписывал документ, умерщвление взрослых пациентов уже полным ходом шло в Польше, однако гаулейтеры Померании, Данцига, Западной и Восточной Пруссии, не зная о принятом в Берлине решении, не приступили бы к подобным шагам. В самой Германии программа первоначально распространялась лишь на детей. 18 августа 1939 г. секретный Имперский комитет по научной регистрации серьезных наследственных болезней при канцелярии Боулера распорядился об обязательной регистрации всех «новорожденных уродов»[129]. Сюда были включены новорожденные с признаками болезни Дауна, микроцефалы, дети с отсутствовавшими конечностями, с признаками деформации головы или позвоночного столба, страдающие церебральным параличом, и так далее, кроме того, под эту же категорию подпадали и дети с весьма расплывчатым диагнозом «идиотия». Докторам и акушеркам выплачивали по две рейхсмарки за каждый случай, о котором они сообщали своим руководителям, а те, в свою очередь, составляли соответствующие списки младенцев, которые отсылались в определенное почтовое отделение в Берлине, располагавшееся в двух шагах от ведомства Боулера. Обработка поступавшей информации была поручена трем врачам канцелярии. Регистрационные бланки помечались значком «а+», если ребенка предстояло умертвить, и пересылались в ближайшее медицинское учреждение, которое переводило ребенка в одну из педиатрических клиник. На первом этапе существовали 4 такие клиники, впоследствии их число увеличили до ЗО[130].

Этот целый процесс регистрации, транспортировки и умерщвления был первоначально направлен не только на новорожденных и детей, уже находившихся в больницах или соответствующих учреждениях, но и на тех, кто оставался дома с родителями. Родителям сообщали, что о детях будут хорошо заботиться, или обещали чуть ли не избавить от недуга в особой клинике. Учитывая, что упор делался на «дурную наследственность», большей частью речь шла о крайне неблагополучных семьях, с низким уровнем образования и уже заклейменных как «асоциалы с дурной наследственностью». Тем, кто пытался возразить против изъятия их из семьи, грозило лишение льгот. Впрочем, уже начиная с марта 1941 г. пособия на детей-инвалидов не выплачивались, а после сентября 1941 г. такие дети изымались из семей даже без согласия родителей. В некоторые лечебные учреждения родители просто не допускались. Мотивировалось это тем, что это, дескать, затрудняло бы процесс адаптации детей к новой среде. Надо сказать, что подобные визиты были делом хлопотным, поскольку многие из центров были расположены в отдаленных областях, куда было отнюдь не просто добраться общественным транспортом. По прибытии в эти центры детей помещали в специальные отделения и палаты, отделенные от остальных пациентов. Большинство этих центров умерщвления выполняли поставленную задачу, просто-напросто уморив детей голодом или же с помощью передозировок лекарственных средств[131].

Учитель, посетивший отделение подлежавших эвтаназии в Эгльфинг-Хааре осенью 1939 г., впоследствии под присягой заявил, что директор Герман Пфанмюллер, нацист со стажем и ярый защитник вынужденной эвтаназии, недвусмысленно заявил ему, что предпочел бы позволить детям умереть естественной смертью, а не убивать их инъекциями, ибо подобные акции вызвали бы нежелательные отклики в стане противника:

Говоря это [Пфанмюллер], вместе с медсестрой высвобождали больного ребенка из фиксатора. Показав ребенка, как мертвого подопытного кролика, он с видом знатока с циничной ухмылкой витийствовал: «Вот на этого, например, уйдет еще 2—3 дня». У меня до сих пор стоит перед глазами этот мясистый, ухмыляющийся господин с жалобно повизгивавшим скелетиком в жирной лапе и в окружении истощенных детей. Ко всему прочему, этот изувер обратил мое внимание на то, что, дескать, умерщвление происходит не внезапным лишением пищи, а постепенным сокращением рационов[132].

Программа эта продолжалась почти всю войну, в ходе ее было уничтожено 5000 детей. Постепенно верхний возрастной предел для умерщвления был поднят, сначала до 8, а позже — до 12 и наконец — до 16 лет. Но были случаи, когда убивали и больных постарше. Многие из этих детей и подростков страдали лишь замедленным развитием[133].

В программу эвтаназии было вовлечено большое количество сотрудников министерства здравоохранения и врачей, поэтому уже вскоре она стала достоянием гласности среди представителей медицинского мира. Немногие из них возражали. Но даже те, кто решался отказаться от непосредственного участия в умерщвлении, не выдвигали каких-либо серьезных критических замечаний к самому принципу. На протяжении многих лет, причем задолго до 1933 г., во врачебных кругах, в особенности среди врачей-психиатров, росла убежденность в том, что вполне законно идентифицировать часть инвалидов как «недостойных жизни» и посему исключить их из цепочки наследственности, с тем чтобы не поставить под удар осуществление программы оздоровления германской расы. Практически все врачи рейха были активно вовлечены в программу стерилизации, а уже от нее было совсем недалеко и до вынужденной эвтаназии. Их взгляды ясно и детально представлены в статье, опубликованной в 1942 г. в ведущем медицинском журнале Германии «Новый германский врач», в которой утверждалось, что задача медицинской профессии, особенно в условиях войны, когда лучшие сыновья Германии гибнут на поле битвы, «достичь соглашения в вопросе улучшения нации». «Детская смертность», утверждалось в статье, «это процесс отбора, и в большинстве случаев он не щадит людей неполноценных». И задача врачей — восстановить природное равновесие в его первоначальном виде. Без умерщвления неизлечимых больных невозможно ни выздоровление излечимых больных, ни оздоровление в общенациональном масштабе. Многие из врачей, посвятивших себя выполнению этой задачи, с гордостью говорили о своей работе в этом направлении даже в послевоенные годы, утверждая, что тем самым они способствовали прогрессу человечества[134].

III
Изданный задним числом в октябре 1939 г. указ Гитлера об эвтаназии обеспечивал «юридическую базу» решения, уже принятого в конце июля того же года и применимого не только в отношении детей, но и взрослых, находившихся на излечении в больницах и иных медицинских учреждениях. Планирование расширения программы узаконенных убийств началось перед войной. Программа под кодовым названием «Акция Т-4» (по первым буквам улицы Тиргартенштрассе и номеру дома, откуда осуществлялось руководство ею) была поручена высшему должностному лицу канцелярии Виктору Браку. Брак, родившийся в 1904 г., сын врача, получил агрономическое образование и управлял имением, примыкавшим к санаторию его отца. Он вступил в нацистскую партию и СС в 1929 г. и извлек выгоду из знакомства своего отца с Генрихом Гиммлером. В начале 1930-х гг. он часто исполнял обязанности водителя Гиммлера, позже был назначен адъютантом, а затем и начальником штаба у Боулера, после чего последовал за ним в Берлин. Брак был еще одним энтузиастом вынужденной эвтаназии, заявив после войны, что, дескать, это решение было продиктовано чисто гуманными соображениями. Но и даже это не могло убедить его в том, что поступки его были не чем иным, как, по сути, убийством, и он вынужден был прибегнуть к псевдониму «Йеннервейн», имея дело с программой умерщвления людей, как и его представитель, Вернер Бланкен-бург, сменивший Брака после его ухода на фронт в 1942 г., который решил замаскироваться псевдонимом «Бреннер».

Вскоре Брак создан целую бюрократическую инстанцию для осуществления «Акции Т-4», включая организации для регистрации, транспортировки, найма и учета кадров, а также финансирования. Он назначил ответственным за медицинскую сторону программы доктора Вернера Хейде[135]. Хейде, родившийся в 1902 г., сражался в рядах Добровольческих корпусов в Эстонии. Потом поступил на медицинский факультет университета, который закончил в 1926 г. Он обладал довольно влиятельными связями, и в 1933 г. именно Хейде Гиммлер поручил составить психологическую характеристику Теодора Эйке — будущего коменданта концентрационного лагеря Дахау, после серьезного конфликта последнего с гаулейтером Рейнланда-Пфальца Йозефом Бюркелем, намеревавшимся упрятать Эйке в сумасшедший дом. Положительное заключение Хейде удовлетворило Гиммлера, поддержкой которого он отныне заручился. После этого Хейде вступает в НСДАП (май 1933 г.). В 1936 г. он становится офицером СС. В 1930-е гг. Хейде выступал в роли квалифицированного эксперта в вопросах, касавшихся стерилизации, кроме того, составлял психологические характеристики заключенных концентрационного лагеря. Будучи в 1932 г. включен в штат университета в Вюрцбурге, он стал консультантом гестапо по вопросам в психиатрии, читал курс лекций по наследственным (или считавшимся наследственными) болезням, возглавлял местное отделение Расово-политического управления нацистской партии. В 1939 г. он стал штатным профессором университета. Это безусловный пример того, как представитель медицинской науки построил карьеру исключительно на идеологической, псевдонаучной основе.

Лучшего «специалиста» по осуществлению изуверской программы и подыскать было трудно[136].

Уже на основополагающей встрече с Боулером в конце июля 1933 г. Хейде, Брандт, Конти и другие, вовлеченные в планирование вынужденной эвтаназии взрослых, приступили к обсуждению самого совершенного метода умерщвления. Ввиду того, что Гитлер желал избавиться приблизительно от 70 000 пациентов, методы, используемые при умерщвлении детей, представлялись малоэффективными во временном отношении и небезопасными в аспекте общественного подозрения. Брандт проконсультировался с Гитлером по данному вопросу и впоследствии рассказывал, что когда нацистский фюрер спросил его, какой, на его взгляд, самый гуманный способ умертвить пациентов, Брандт предложил отравление угарным газом, т.е. метод, уже использованный многими врачами и знакомый по множеству сообщений в прессе о самоубийствах или несчастных случаях. Расследование подобных случаев входило в прерогативу полиции. Ведомство Боулера уполномочило Альберта Видмана (1912 года рождения), офицера СС и самого компетентного химика технического отдела криминальной полиции разработать наиболее эффективный способ массового умерщвления тех, кто, как он выразился, «утратил всякий человеческий облик». Было решено проводить убийства в герметически закрытой камере, и подобную камеру соорудили в одной из тюрем Бранденбурга. Строители из числа служащих СС соорудили камеру 3x5x3 метра с выложенными плиткой стенами, что придавало ей сходство с душевой и, соответственно, не внушало страха пациентам. По газопроводу в камеру подавался угарный газ. Кроме того, камера была снабжена герметической дверью, снабженной стеклянным оконцем[137].

Ко времени завершения сооружения камеры, это было примерно в декабре 1939 г., уже полным ходом шли отравления газом в Познани, которые контролировал персонально Гиммлер: вне всякого сомнения, метод этот был предложен Видеманом или же кем-нибудь из его коллег из местных служащих СС в Познани, кто имел, как минимум диплом инженера-химика. Один из подчиненных Гиммлера Кристиан Вирт, высшее должностное лицо в полиции Штутгарта, был одним из тех, кто присутствовал на первом отравлении газами в Бранденбурге, кроме того, там были и Боулер, и Брандт, и Конти, и Брак, да и многие другие чиновники и врачи из ведомства на берлинской Тиргартен-штрассе. Они по очереди наблюдали через окошко в двери процесс отравления угарным газом 8 пациентов, а Видман разъяснял им, как верно избрать дозу. Все были вполне удовлетворены. Еще несколько пациентов получили смертельные инъекции, введенные Брандтом и Конти, однако погибли не сразу, и их также пришлось отравить угарным газом. Таким образом, метод Видмана проявил себя куда более эффективным и, главное, быстрым. Газовая камера в Бранденбурге, работавшая на полную катушку, продолжала использоваться до сентября 1940 г., а позже была включена в систему газовых камер в медицинских учреждениях Графенэка (Вюртемберг), действовавшую с января по декабрь 1940 г., Хартхейма под Линцем, введенную в эксплуатация в мае 1940 г. и Хадамаре в Гессе, где приступили к умерщвлению в декабре 1940 г. вместо Графенэка. Учреждения эти представляли собой бывшие больницы, действовавшие в рамках «Т-4» исключительно для умерщвления людей. В некоторых больницах продолжали сооружать газовые камеры: так было в Зонненштей-не (Саксония) в июне 1940 г. и Бернбурге на Заале, начавшей функционировать в сентябре того же года, придя на замену газовой камере в Бранденбурге[138].

Каждый центр отвечал за умерщвление пациентов определенного региона. Местные психиатрические больницы и учреждения для инвалидов обязаны были представлять в ведомство «Т-4» подробнейшие сведения о находившихся на длительном излечении пациентах, шизофрениках, эпилептиках, страдавших неизлечимой формой сифилиса, сенильными расстройствами, страдавших энцефалитом, болезнью Хантингтона и «всеми видами слабоумия» (крайне расплывчатая категория, под которую можно было подвести практически кого угодно). И если уж говорить по совести, многие врачи в этих учреждениях не сознавали цель упомянутых мероприятий, хотя рано или поздно им суждено было ее узнать — иного выхода просто не было. Больные оценивались политически надежными младшими медицинскими экспертами, кандидатуры которых были одобрены местными структурами НСДАП — очень немногие из тех, кого рекомендовали в ведомство «Т-4» рискнули ответить отказом, — а уже затем представали перед комиссией высших должностных лиц. Ключевой критерий при отборе был не медицинским, а, скорее, экономическим — т.е. предстояло ответить на один вопрос: действительно ли пациент был способен к производительной работе или же нет? Именно этот вопрос играл определяющую роль в ходе будущих умерщвлений другого вида, и он оставался центральным при оценках сотрудниками «Т-4» во время посещения учреждений, не представивших регистрационные формы. Но за экономической оценкой в программе явно просматривался идеологический элемент: по мнению ведомства «Т-4», речь шла о людях, которых предстояло изъять из германской расы ради омоложения ее в будущем; поэтому умерщвление охватывало и эпилептиков, и глухонемых, и слепых. За исключением, разумеется, увешанных орденами участников войны. На практике, однако, все перечисленные критерии были в большой степени импровизацией, причем произвольной, ибо формы содержали мало реальных деталей. К тому же материалы обрабатывались в страшной спешке и в огромных объемах. Герман Пфанмюллер, например, оценил свыше 2000 пациентов в период с 12 ноября по 1 декабря 1940 г., т.е. в среднем 121 в день, исполняя при этом и обязанности главного врача больницы в Эгльфинг-Хааре. Другой эксперт, Йозеф Шрек заполнил 15 000 форм с апреля и до конца 1940 г., иногда вынося до 400 заключений в неделю, причем также не забывая о своих основных служебных обязанностях. Так что на решение о жизни или смерти пациента отводились считание секунды[139].

Регистрационные формы отмечались тремя младшими экспертами: красным значком «+» — смертный приговор, синим «—» — пациенту даровали жизнь или — в отдельных случаях — «?», что означало направление на дальнейшее рассмотрение. После этого формы отсылались к одному из трех старших врачей на утверждение или для внесения коррективов. Их решение было окончательным. После завершения обработки регистрационных форм и возвращения их в ведомство «Т-4» фамилии обреченных на умерщвление пациентов отсылались в транспортный отдел «Т-4», который информировал учреждения, где содержались больные для проведения необходимых подготовительных работ. Нередко списки были составлены настолько небрежно, что включали пациентов, оцененных экспертами как хороших рабочих, и приходилось второпях заменять их фамилии на другие — квота ведь должна быть соблюдена. Надлежало сообщать и о пациентах, не являвшихся гражданами рейха или принадлежавших к «не германской или не связанной с германской крови». В первую очередь это означало пациентов-евреев, подпадавших под особое распоряжение от 15 апреля 1940 г., а несколько тысяч пациентов-евреев были отравлены газом или позже отправлены в оккупированные районы Польши и в течение двух с половиной лет были умерщвлены там на том основании, что арийский персонал учреждений постоянно жаловался на них и не мог обеспечить надлежащий уход. Главные врачи психиатрических больниц, как, например, Герман Пфанмюллер 20 сентября 1940 г., выбрав удобный момент, с гордостью доложил, что их учреждение отныне «очищено от евреев» — все до единого они либо умерщвлены, либо отправлены куда следует[140].

Для всех категорий пациентов, отобранных для умерщвления, процедура была более или менее схожей. В назначенный день за ними прибывали большие серые автобусы, похожие на те, что служат для перевозки почты. Хотя врачи и служащие из «Т-4» не уставали повторять, что, дескать, эти пациенты психически больные, недееспособные и даже не способные понять, что с ними происходит, тем не менее никаких оправданий проводимым умерщвлениям быть не могло. Кое-кто из пациентов даже с радостью воспринимал предстоящую поездку — какое-никакое развлечение, — поверив персоналу, что, мол, их везут просто отдохнуть на природе. Но многие прекрасно понимали, что их отправляют на смерть. Врачи и медсестры отнюдь не всегда утруждали себя измышлением более-менее правдоподобных легенд, и вскоре по психиатрическим клиникам Германии поползли зловещие слухи. «Я снова живу в страхе, — писала женщина из лечебницы в Штеттине в письме, адресованном членам семьи, — потому что опять приехали эти машины... Машины были здесь и вчера, и восемь дней назад, забрали и увезли много людей, куда — неизвестно. Мы все очень расстроились и плакали». Медсестра сказала на прощанье «До скорого!» одному из пациентов в Рейхе-нау, а он повернулся к ней и выкрикнул, что, мол, к чему все это? — ведь мы прощаемся навсегда. Нередко персоналу приходилось вкалывать перевозбужденным пациентам большие дозы сильнодействующих средств, чтобы успокоить их, но некоторые начали отказываться от инъекций, боясь, что им введут яд[141].

Сразу же по прибытии на место назначения пациентов встречал персонал, их провожали в приемное отделение, где велели раздеться. У них проверяли личные данные, затем следовал весьма поверхностный медицинский осмотр, целью которого было просто выбрать наиболее вероятную причину «естественной» смерти, чтобы потом внести ее в соответствующую графу; те, у кого во рту имелись золотые зубы или пломбы, помечались крестом на спине или плече. Затем на теле проставляли идентификационный номер, больных фотографировали (чтобы продемонстрировать их физические и умственные недостатки) и затем, все еще в нагом виде, их провожали в газовую камеру, замаскированную под душевую. Тем пациентам, которые проявляли беспокойство, вводились транквилизаторы. Когда они оказывались в «душевой», двери помещения герметически закрывались, и представитель персонала открывал вентиль регулировки подачи газа. Смерть была отнюдь не мгновенной и мучительной. Один из представителей персонала, следивший через глазок за поведением обреченных на смерть в медицинском учреждении Хадамара рассказывал, что:

...видел, как приблизительно 40—50 человек медленно и ужасно погибали в давке душевой. Некоторые из них корчились на полу в судорогах, хватая ртом воздух. Было видно, что умирают они в муках, лица их искажала гримаса ужаса, так что нельзя говорить о гуманном убийстве, так как многие из погибших вполне отчетливо сознавали происходящее. Я наблюдал за этой процедурой минуты 2—3, больше не смог, просто не выдержал[142].

Обычно пациентов умерщвляли группами по 15—20 человек, хотя в некоторых случаях в камеры загоняли и больше. Приблизительно 5 минут спустя они теряли сознание, а через 20 минут наступала смерть. Персонал, выждав час или два, проветривал камеру с трупами. Врач констатировал смертельный исход, после входили санитары, прозванные «истопниками» (Бреннер), и переносили покойников в «мертвецкую». Здесь часть трупов расчленяли либо врачи-интерны в целях практики в патологоанатомии, либо специалисты, изымавшие отдельные органы, чтобы потом отправить их в научно-исследовательские институты для изучения. «Истопники» отбирали трупы, помеченные крестом, и вырывали золотые зубы, которые затем помешались в специальную тару и отсылались в ведомство «Т-4» в Берлине. Когда с этим было покончено, тогда грузили на металлические поддоны и транспортировали в крематорий, где «истопникам» нередко приходилось работать ночь напролет, превращая человеческие тела в пепел[143].

Членам семей и родственникам сообщали о переводе в центр умерщвления лишь постфактум. Еще одно письмо посылалось учреждениям, куда попадали больные, об их благополучном прибытии и предупреждавшее родственников о нецелесообразности их посещения до полной адаптации на новом месте. Нетрудно понять, что к моменту получения родственниками упомянутого письма, пациенты были уже умерщвлены. Некоторое время спустя семьи и родственников ставили в известность о смерти пациента, например, от сердечного приступа, пневмонии, туберкулеза или другой болезни, согласно списку, предоставленному ведомством «Т-4» с приложением соответствующих записей, сделанных по прибытии на новое место. Сознавая, что действуют в известной степени противозаконно, врачи использовали вымышленные имена, подписывая свидетельство о смерти, указывали неверную дату, чтобы у родственников сложилось впечатление, что смерть наступила дни или даже недели спустя после прибытия, а не час спустя после него. Семьям выдавали урну с прахом их несчастного родственника. На самом деле «истопники» просто засыпали перемешанный пепел в урны после сожжения в крематории очередной группы. Что же касалось одежды пострадавших, то родственникам сообщалось, что она выслана в национал-социалистический фонд «Зимняя помощь», хотя в действительности, если вещи были сносного качества, они чаще всего оседали в гардеробах персонала. Хитроумный механизм обмана включал карты, на которые члены персонала втыкали разноцветные булавки на место родного города жертвы. И если слишком много булавок появлялось в одном и том же месте, умерщвление приписывалось уже другому учреждению: центры умерщвления всеми средствами пытались замести следы преступлений. Максимум усилий прилагалось, чтобы держать весь процесс в секрете, вплоть до того, что персоналу запрещались всяческие контакты с местным населением, кроме того, с них брали присягу о неразглашении любой информации никому, кроме особо уполномоченных должностных лиц. «Всех болтунов», предупредил Кристиан Вирт группу вновь назначенных «истопников» в Хартхейме, «ожидает концентрационный лагерь или расстрел»[144].

Царившая внутри центров эвтаназии атмосфера, как правило, ничего общего с творимыми жестокостями не имела — сплошь карточки, бумаги, подсчеты, словом, голый расчет и канцелярщина. Те, кто непосредственно убивал, нередко находились в подпитии — начальство выделяло им в качестве пайка алкогольные напитки. Другие пробавлялись случайными половыми связями — в попытке заглушить ужас от постоянного присутствия смерти. В Хартхейме персонал решил устроить попойку по поводу «юбилея» — кремации десяти тысяч человек. Все собрались в крематории вокруг тела последней из отравленных газом жертвы, возложенной на поддон и заваленной цветами. Один из сотрудников оделся в подобие сутаны и отправил непродолжительный обряд, после чего всех стали обносить пивом. Всего в Хартхейме было умерщвлено не менее 20 000 человек, столько же в Зонненштейне, еще 20 000 в Бранденбурге и Вернбурге и еще 20 000 в Графенэке и Хадамаре, т.е. в общей сложности 80 000 человек[145].

IV
Несмотря на окружавшую акции эвтаназии тайну, упомянутая программа не могла долго оставаться незамеченной за стенами центров умерщвления ведомства «Т-4». Проживавшие вблизи Хадамара люди замечали непонятный дым, идущий из труб медицинского учреждения каждый раз, когда прибывал очередной транспорт. К тому же сотрудники, хоть и редко, но все же выходили в город за покупками или посидеть в пивной. Пиво развязывало языки, и люди не могли не говорить о работе. Жители других городов замечали прибывавшие автобусы, забиравшие психически больных; однажды в начале 1941 г. пациентов психиатрической лечебницы в Абсберге грузили в автобусы не у больничных ворот, а на одной из площадей города на виду у всех жителей, которые стали протестовать. Больные забеспокоились, стали оказывать сопротивление, их пришлось силой усаживать в автобусы[146]. Но главным источником всякого рода догадок и слухов были родственники тех, кого отправляли в центры эвтаназии. Часть их чуть ли не с радостью воспринимала возможность отделаться от докучливой родни или детей; Менее догадливые принимали за чистую монету присланные из соответствующих инстанций заверения. Но большинство родителей и родственников располагали своими источниками информации и знали тех, кто столкнулся с аналогичной проблемой, или же добились возможности посетить больных в медицинских учреждениях. Чутье подсказывало им, что здесь что-то не так, когда они узнавали о том, что их иждивенцы были переданы в какой-то там Хартхейм или Хадамар. Иногда они пытались забрать больных родственников или детей домой до отправки в центры эвтаназии. Одна мать, чей сын был переведен в центр умерщвления, написала главному врачу учреждения следующее: «Если мой сын уже мертв, в таком случае прошу передать мне его пепел, потому что в Мюнхене ходят всевозможные слухи, и я желаю ясности на этот счет». Другая женщина написала на полях присланного ей официального уведомления о переводе ее тетки в Графенэк: «Через несколько дней нам предстоит получить печальное известие о смерти нашей несчастной Иды... Я со страхом жду следующего письма... Мы даже не сможем сходить к ней на могилу, и неизвестно, пришлют ли нам ее пепел, или кого-нибудь другого». Вскоре официальные уведомления о смерти стали вызывать даже не страх, а гнев. Почему, писала сестра одного из умерщвленных больных главному врачу медицинского учреждения, откуда он был отправлен, его вообще решили перевести куда-то еще, если он был болен настолько серьезно, что вскорости после прибытия на новое место умер? Не могла же такая болезнь возникнуть в одночасье! «В конце концов, — не скрывая возмущения, писала женщина, — мы ведь имеем дело со слабым, больным, человеческим существом, нуждающимся в помощи, а не со скотом!!!»[147]

Некоторым судебным чиновникам стала бросаться в глаза необычная частота смертельных случаев среди обитателей психиатрических лечебных учреждений, и некоторые из них даже обращались в гестапо с запросами на проведение соответствующих расследований. Однако ни один не пошел так далеко, как Лотар Крессиг, судья из Бранденбурга, который специализировался по вопросам опеки и усыновления. Ветерану Первой мировой войны и члену лютеранской церкви Крессигу показалось подозрительным, когда душевнобольные, т.е. пациенты, лица, находившиеся под опекой суда и, соответственно, в пределах его компетенции, передавались каким-то непонятным учреждениям и вскорости после этого умирали. Крессиг написал письмо министру юстиции Портнеру, в котором призывал его разобраться с тем, что он охарактеризовал как противозаконную и аморальную программу массовых убийств. Ответ министра юстиции на письмо Крессига и на массу аналогичных писем от других судей и местных работников правоохранительных органов сводился к обещаниям вновь попытаться составить проект закона, который обелил бы убийц, однако вот только Гитлер решил наложить на него вето, дабы не давать союзным державам повода для лишних обвинений. В конце апреля 1941 г. министерство юстиции организовало брифинг для судей высшего ранга. Выступившие перед ними Брак и Хейде попытались успокоить их смятенные умы. А самого Крессига вызвали на ковер в министерство к одному высокопоставленному должностному лицу, а именно статс-секретарю Роланду Фрейслеру, который проинформировал судью из Брауншвейга о том, что убийства совершались с ведома Гитлера. Крессиг отказался принять это объяснение и написал директорам психиатрических больниц, находившихся в пределах его юрисдикции, поставив их в известность о том, что переводы больных в центры эвтаназии незаконны, пригрозив возбуждением уголовного дела в случае, если они продолжат подобную практику. Его юридическая обязанность, пояснил он, защищать интересы, а в случае необходимости и жизнь своих подопечных. Еще один вызов в министерство к Портнеру так и не сумел убедить его в неправоте, и в декабре 1941 г. Крессига спровадили в отставку[148].

Крессиг был и остался одиночкой в последовательности попыток остановить программу эвтаназии. У заинтересованных адвокатов и обвинителей тоже имелись сомнения на этот счет, но их быстро приструнило имперское министерство юстиции, так что волны судебных исков не последовало. Более сильную озабоченность высказывали религиозные деятели. Несмотря на перевод многих пациентов в государственные лечебные учреждения, начавшийся с 1936 г., все же очень много психических больных, физических инвалидов находилось в приютах, домах призрения, больницах, которыми управляла церковь и церковные благотворительные организации. Часть главных врачей психиатрических учреждений, управляемых Внутренней Миссией, пытались затянуть регистрацию и перевод пациентов, и один из таких руководителей, в частности пастор Герхард Брауне, имевший в подчинении несколько хосписов в Вюртемберге, заручился поддержкой и пастора Фридриха фон Бодельшвинга, довольно значительной фигуры в протестантской церкви. Бодельшвинг управлял известной больницей «Вефиль» в Билефельде и категорически отказался послать на смерть своих пациентов. Местный фюрер также отказался арестовать его, поскольку авторитет пастора был настолько велик, что о нем знали даже за пределами Германии; пастор Бодельшвинг был живой легендой, символом христианской самоотверженности и самопожертвования. На пике противостояния, а это было в ночь на 19 сентября 1940 г., в небе над Билефельдом появился самолет и сбросил на здание больницы несколько бомб, в результате чего погибло 11 детей-инвалидов и медсестра. Геббельс поспешил натравить прессу на «варваров-британцев». В нацистских газетенках замелькали броские заголовки: «Детоубийство в «Вефиле» — возмутительное преступление!» — вопила «Дойче Альгемайне Цайтунг». Но как, вопрошали контролируемые государством печатные издания, могли британцы избрать этот известный центр христианского милосердия? Сам Бодельшвинг прекрасно понимал печальную иронию. «Выходит, — заявил он в беседе с местным государственным чиновником, — я с пеной у рта должен осуждать деяния англичан и тут же сам принимать участие в детоубийствах, но уже в куда более широких масштабах?»[149]

Спустя два дня после авианалета немецкий чиновник с одним из информаторов американского корреспондента Уильяма Ширера зашли в номер Бодельшвинга и, отключив телефонный аппарат, рассказали ему о том, что убийство пациентов психиатрических больниц — дело рук гестапо. Они весьма прозрачно намекнули на то, что больницу «Вефиле» бомбил немецкий самолет из-за отказа Бодельшвинга сотрудничать с властями. К концу ноября журналистское расследование Ширера дало результаты. «Это напоминает страшную сказку», — отмечал он в своем дневнике. Германское правительство «систематически обрекало на смерть умалишенных больных рейха». Один источник приводил число убитых в 100 000 человек, но Ширер считает его явным преувеличением. Американскому репортеру удалось узнать, что убийства проводились согласно распоряжениям Гитлера, через Личную канцелярию фюрера направлявшимся ниже для исполнения. Его источники информации также отметили и поток уведомлений о смерти пациентов в Графенэке, Хартхейме и Зоннен-штейне, присланных родственниками, вынужденными пользоваться закодированным языком: «Мы получили невероятные новости...», «После нескольких недель неуверенности...», «После того как кремация имела место, мы получили печальную новость...» Как он считал, немецкий читатель поймет, что скрывается между строк подобных сообщений, именно поэтому об этом и запрещалось говорить. Программа, заключал Ширер, была «идеей ярых нацистов, решивших воплотить в жизнь свои евгенические и социологические идеи»[150].

Бодельшвинг и Брауне обратились к Браку, чтобы добиться от него прекращения убийств, и затем вступили в контакт с известным хирургом Фердинандом Зауэрбрухом, они постоянно писали и имперскому министру юстиции Портнеру. Все эти усилия были обречены на провал, и Брауне решил составить детальное досье убийств и отослал его Гитлеру, очевидно, в тщетной надежде, что тот ничего не знал об этом, и призывал остановить программу. «Если человеческая жизнь обесценивается, разве это не подорвет моральный дух нации?» — риторически вопрошал Браун. Ему дали понять, что Гитлер не в состоянии остановить программу. 12 августа 1940 г. Браун был арестован и заключен в тюрьму гестапо; но 31 октября 1940 г. его выпустили при условии, что он прекратит дальнейшую кампанию. 19 июля 1940 г. Теофил Вурм, протестантский епископ Вюртемберга, обратился в письмом к министру внутренних дел Фрику, призывая прекратить убийства:

Если столь серьезный вопрос, как забота о сотнях и тысячах страдающих и нуждающихся в помощи братьев по расе, рассматривается как нечто преходящее и решается путем зверского истребления этих товарищей по расе, то это... с точки зрения христианства — пагубный путь[151].

Не получив на это послание ответа, он написал вновь 5 сентября 1940 г.: «Знает ли фюрер об этом вопросе? Одобряет ли он это?»

Недостаток подобных инициатив в том, что они ограничивались вмешательством отдельных мужественных людей и оставались без каких-либо эффективных последствий, не говоря уже о невозможности способствовать возникновению более-менее широкой оппозиции Третьему рейху в целом. Члены консервативной оппозиции из среды высокопоставленных военных знали об убийствах и резко отрицательно к ним относились, но их недовольство режимом диктовалось совершенно иными причинами[152]. Такие люди, как Бодельшвинг, не были настроены против решительно всех аспектов жизни в Третьем рейхе. Положение самой протестантской церкви в Германии было довольно проблематичным, если не опасным, в условиях нацистской диктатуры. Большинство протестантских пасторов и служащих благотворительных организаций либо были настроены пронацистски, либо целиком сосредоточились на внутренних распрях, раздиравших церковь начиная с 1933 г. Добрая половина подвергнутых эвтаназии пациентов принадлежала учреждениям, управляемым протестантской или католической церковью, и нередко их направляли в центры умерщвления с одобрения тех, кто стоял во главе упомянутых учреждений[153]. Национальное руководство Внутренней Миссии было готово примириться с умерщвлением, если оно касалось «больных людей, не способных к активной умственной деятельности в человеческом обществе» — компромисс, который был приемлемым даже для Бодельшвинга, если он был бы соответствующим образом оформлен в виде юридического законодательного акта, хотя сам он во вверенном ему учреждении использовал любые возможности для затягивания процедуры. Сомнение, недоумение и отчаяние, смущавшие души пасторов во время дебатов, верно ли молчать, уклоняясь от протестов против государства, законность которого никто из них никогда не подвергал сомнению. Не повредит ли это церкви, если кто-то рискнет возразить? И, если они все же решатся протестовать, не будет ли это поводом для государства подчинить себе учреждения Внутренней Миссии? Многие опасались, что общественный протест даст режиму идеальный повод для усиления гонений церкви. На одной из встреч, посвященной описываемой проблеме, пастор протестантской церкви Эрнст Вильм, работавший в лечебном учреждении Бодельшвинга «Вефиле», заметил: «Мы обязаны вступиться за наших больных и разделить ответственность... чтобы никто не мог сказать: мне приказали, я ничего не смог поделать». Так что число радикальных противников умерщвления больных было ничтожным и оставалось таковым и в 1940 г., и в последующие годы[154].

V
Католическая церковь также была под огнем режима на протяжении уже нескольких лет начиная с 1933 г. Многие из ее организаций были распущены, а представители католического духовенства арестованы и заключены в тюрьмы. Соглашение Католической церкви с нацистским режимом, так называемый Конкордат, заключенный с Папой Пием XI в 1933 г. якобы в целях защитить католическую церковь Германии в обмен на воздержание представителей духовенства от всякой политической деятельности, превратился в листок бумаги. К 1939 г. ведущие немецкие прелаты решили склонить головы из страха перед худшим[155]. Однако католическая церковь под руководством папства представляла собой куда более единое целое, нежели протестантская, ибо католики не так легко отказываются от догм ради достижения компромисса. Папство уже жаловалось на политику режима относительно стерилизации в расовых целях, и вряд ли политика эвтаназии нашла бы горячий отклик в сердцах представителей католического духовенства. Немецкие епископы также осудили программу стерилизации и издали руководящие принципы, согласно которым врач и-католики, а также медсестры и служащие католических лечебных учреждений могли участвовать в ней, хотя практически их никто не придерживался. Но успел смениться папа: 2 марта 1939 г. на престол в Риме взошел Пий XII[156]. Это был кардинал Пачелли, бывший представитель Ватикана в Германии, он бегло говорил и читал по-немецки и сыграл главную роль в составлении папских протестов против нарушений Конкордата в предвоенные годы. В октябре 1939 г. в его первой энциклике, Summi Pontificatus, объявлялось, что государство не должно присваивать роль Бога в определении людских судеб. Но протесты католиков против умерщвления инвалидов последовали лишь летом 1940 г., и начало им положили описанные выше события в больнице «Вефиле».

Больница «Вефиле» относилась к епархии епископа Клеменса Августа фон Галена, чья прежняя терпимость к режиму сменилась куда более критическим отношением, в особенности ввиду идеологических нападок на христианство ведущих нацистов, таких как Альфред Розенберг и Бальдур фон Ширах[157]. Уже снабженный обильной информацией Бодельшвинга, Гален 28 июля 1940 г. обратился с письмом к кардиналу Адольфу Бертраму, в котором подробно описал кампанию убийств и убеждал церковь внятно высказать свое отношение к происходящему. Другие епископы были также обеспокоены проблемой эвтаназии. Конрад Грёбер, архиепископ Фрейбургский, писал шефу Имперской канцелярии Гансу Генриху Ламмерсу 1 августа 1940 г., сообщив ему об озабоченности представителей католической веры, чьи родственники были умерщвлены, предупреждая, что убийства нанесут непоправимый ущерб престижу Германии за границей, и предлагая взять на себя все расходы германского государства, могущие возникнуть в связи «с уходом и лечением психически больных, которых обрекают на смерть»’[158]. Многие из учреждений, откуда изымались больные для последующего умерщвления, находились в ведении германской ассоциации «Каритас», главной католической благотворительной организации, и их главы срочно обратились к католической иерархии за советом. 11 августа 1940 г. Конференция Епископов в Фульде выступила против убийств в еще одном послании к Ламмерсу и поручила епископу Генриху Винкену лично встретиться с ним от имени ассоциации «Каритас». В министерстве внутренних дел чиновники «Т-4» попытались оправдать убийства, но Винкен, цитируя Пятую Заповедь («Не убий»), предупредил, что церковь предаст события огласке, если программа умерщвления не будет остановлена.

На следующей встрече, однако, Винкен дал задний ход, теперь он настаивал на более тщательном обследовании и отборе пациентов, обреченных на гибель. Видимо, он поступил так из опасений, что его позиция подорвет основы для освобождения католических священников из концлагеря Дахау. Его призвал к порядку кардинал Михаэль Фаульхабер, который недвусмысленно дал понять, что вопросы, которые его занимают, носят, скорее, «эпизодический характер». «Если все пойдет такими темпами, — заявил кардинал, — казни через полгода завершатся»[159]. Что касается идеи, судя по всему подкинутой Винкеном о том, что, дескать, сэр Томас Мор в своих трудах оправдывал убийство увечных, Фаульхабер насмешливо написал, что надо «было на самом деле удержаться от написания сатирических произведений. Таким образом, англичане и Средневековье вдруг стали образцами для подражания. Вполне можно было сослаться и на «охоту на ведьм», и на еврейские погромы в Страсбурге[160]. В конце концов, переговоры прервались, потому что министерство внутренних дел отказалось предоставить конкретные указания в письменной форме. 2 декабря 1940 г. Ватикан издал довольно резкий указ: «Преднамеренное убийство невинного человека вследствие умственных или физических дефектов недопустимо». Это «вопреки естественному и положительному Божественному закону»[161]. Несмотря на это, церковная иерархия в Германии решила дальнейшее проведение подобных акций нецелесообразным. «Любое опрометчивое или слишком резкое высказывание, — предостерегал главный советник кардинала Бертрама 2 августа 1940 г., — может возыметь далеко идущие и негативные последствия для жизни церкви». Доказательств для протеста явно недостаточно — так заявил Бертрам Галену 5 августа 1940 г. Только 9 марта 1941 г. Гален поместил декрет в официальном информационном бюллетене. Что, в конце концов, побудило Галена высказаться, так это арест гестапо пасторов и конфискация принадлежавшей иезуитам собственности в родном городе Галена Мюнстере в целях оказания помощи пострадавшим во время бомбардировок. Это убедило его в том, что пресловутое предостережение Бертрама почти год назад оказалось безрезультатным. В своих проповедях 6, 13 и 20 июля 1941 г. он подверг резкой критике незаконное присвоение церковного имущества в Мюнстере и его окрестностях и изгнание монахов, монахинь сотрудниками гестапо. Кроме того, он также критиковал программу эвтаназии. Полиция попыталась заставить Галена замолчать, устроив рейд в женский монастырь, где пребывала его сестра Хелена фон Гален. Женщину арестовали и бросили в подвал. Но Хелена фон Гален, бесстрашно выбравшись через окно, спаслась бегством.

Теперь у Галена раскрылись глаза на происходящее. В четвертой проповеди 3 августа 1941 г. он зашел дальше. Этому способствовал тайный визит отца Генриха Лакмана, капеллана хосписа в Мариентале, сообщившего ему о предстоящем умерщвлении группы пациентов и попросившего найти способ воспрепятствовать этому. Гален расценил услышанное как потенциальное преступление и счел своим долгом предать его гласности. В своей знаменитой проповеди он сначала вновь затронул тему ареста священников и конфискацию церковного имущества, а затем перешел к детальному описанию и резкому осуждению программы эвтаназии. Если в своих прежних проповедях, в частности 6 июля 1941 г., он ограничивался лишь намеками, то на этот раз привел обстоятельные детали и конкретные случаи умерщвления, добавив, что имперского руководителя здравоохранения доктора Конти «отнюдь не смущает тот факт, что большое количество психически больных людей в Германии уже были преднамеренно убиты, более того, их убийства продолжатся и в будущем». Такие убийства были противозаконны, заявил Гален. Касательно отправки пациентов из учреждения в Мариентале под Мюнстером в конце минувшего месяца, он заявил, что в послании прокурору представил формальное обвинение всех ответственных за убийства лиц. «Люди, — заявил он пастве, — это не старые клячи и не коровы, отправляемые на убой, когда пользы с них уже никакой. И если этот принцип применить к человеческим существам, то это развяжет руки для избавления от всех «непродуктивных», неизлечимо больных, инвалидов труда или войны, людей престарелых и прочих». И Гален задал риторический вопрос: «Как теперь верить врачам?» Изложенные им факты были вполне достоверны. Католики, заявил он, обязаны избегать богохульствующих, нападающих на их религию или обрекающих на гибель ни в чем не повинных людей. В противном случае они сами станут соучастниками творимых преступлений[162].

Впечатление от проповедей, в особенности от последних, было сродни эффекту разорвавшейся бомбы. Гален оформил их в письменном виде как пастырское послание и прочитывал вслух в приходских церквях. Копии дошли и до Великобритании, слова Галена зазвучали в радиопередачах немецкого отдела службы Би-би-си, их в виде листовок сбрасывали с самолетов над территорией Германии, они были переведены на несколько языков и появились во Франции, Голландии, Польше и других странах Европы. Копии дошли до многих семей. В результате несколько человек выступили с протестами, рассказывали об аналогичных убийствах родственников своих коллег по работе; часть несогласных были арестованы и помещены в концентрационные лагеря, включая некоторых пасторов, также читавших проповеди Галена. Поступок Галена послужил примером и для епископов, таких как Антоний Хильфрих, епископ Лимбургский, 13 августа 1941 г. написавший послание протеста министру юстиции Портнеру (который сам был католик), осуждая убийства как «несправедливость, вопиющую к Небесам»[163]. Епископ Майнцский Альберт Штор также в своих проповедях высказывался против лишения жизни[164]. Это стало самым мощным, наиболее открытым и объединившим самые широкие слои населения движением протеста против нацистской политики со времен основания Третьего рейха. Сам Гален сохранял спокойствие и невозмутимость человека, в любую минуту готового принять мученическую смерть. Но ничего не произошло. Достигнутый им уровень гласности был настолько высок, что нацистские лидеры не решились ни на какие репрессивные меры против него. Гаулейтер Мейер писал Борману, требуя повесить епископа. Борман и сам готов был на это, но Гитлер и Геббельс, когда Борман изложил им свою идею, отнеслись к ней скептически, ибо казнь Галена сделала бы из него великомученика, что лишь усугубило бы нестабильность в обществе, что было совершенно ни к чему, тем более в разгар войны. Ничего, этим мы займемся после победы, заявил тогда Гитлер. Рядовые члены НСДАП в Мюнстере недоумевали: почему с этим епископом так носятся, если он предатель нации и место ему в тюрьме?

Реакция нацистского руководства была довольно странной. Впрямую никаких высказываний: в августе 1941 г. был выпущен фильм под названием «Я обвиняю». Его главная героиня — молодая, красивая женщина внезапно заболевает рассеянным склерозом и изъявляет желание добровольно свести счеты с жизнью. Ее муж вместе со своим другом после долгих прений на тему плюсов и минусов все же решили положить конец ее страданиям. То есть эти обсуждения выходили за рамки сюжета фильма, простираясь к правомерности вынужденной эвтаназии, логически обоснованной в лекции одного университетского профессора. Фильм посмотрели 18 миллионов человек, и многие высказывания, если верить донесениям Службы безопасности СС, могли быть расценены как ответ на проповеди Галена. На самом же деле ключевые сцены фактически были лично вставлены в фильм Виктором Браком из ведомства «Т-4». Пожилые люди, в особенности врачи и люди с более высоким образовательным уровнем, отвергли идею, но младший медицинский персонал в основном поддержал ее: да, эвтаназия имела право на существование при наличии соответствующих медицинских заключений, после надлежащей экспертизы. Служители закона, юристы полагали, что отчасти самоубийство ради избавления от мук, изображенное в фильме, нуждалось в более осторожном, тщательно продуманном юридическом подходе, тогда как большинство людей однозначно одобрило эвтаназию, если речь действительно шла об «убийстве из милосердия». Если умерщвлялись «слабоумные», т.е. категория, о которой не шла речь в фильме, в этом случае большинство считало, что подобные вещи должны происходить обязательно с согласия родственников. Служба безопасности СС сообщала, что католические священники посещали прихожан, пытаясь убедить их не смотреть фильм. Средний немец прекрасно уяснил суть картины. «Фильм действительно интересный», высказывались мнения, «но все в нем выглядит так, словно речь идет о тех самых сумасшедших домах, где теперь убивают больных». Так что вложенный в фильм скрытый смысл, что разработанная в «Т-4» программа умерщвления была оправданна, цели не достиг[165].

А вот программа, невзирая ни на что, была остановлена. 24 августа 1941 г. Гитлер издал приказ, адресованный непосредственно Брандту, Боулеру и Браку о приостановлении отравления газами взрослых до особого распоряжения, хотя Гитлер не воспретил умерщвление детей, осуществлявшееся в куда менее широких масштабах и посему не возымевшее столь широкой общественной огласки[166]. Проповедь Галена свое дело сделала — пробудила в обществе реакцию, помешавшую продолжить умерщвление беспомощных людей без риска волнений, и нацисты вынуждены были дать задний ход. Медсестры и санитары, в особенности в католических лечебных учреждениях, теперь уже всячески затрудняли процесс регистрации. Программа умерщвления теперь была достоянием гласности, и родственники, друзья и соседи жертв не скрывали озабоченности. Более того, они напрямую связывали ее с нацистским руководством и его идеологией; действительно, несмотря на наивные верования отдельных представителей церкви, как, например, епископа Вурма в то, что, дескать, сам Гитлер ничего не знал об этом, очень многие придерживались куда более трезвых взглядов, считая, что и на Гитлере лежит часть вины за происходящее в рейхе. К середине 1941 г. даже Гиммлер и Гейдрих критиковали «недочеты в исполнении программы». И это тогда, когда Гитлер установил соответствующую квоту — 70 000 человек.

Но в конечном итоге никак нельзя преуменьшить значение позиции, занятой Галеном. Невозможно с уверенностью утверждать, что произошло бы, не займи он столь жесткую и непримиримую позицию, даже ценой непослушания вышестоящих представителей католической церкви, выступавших в защиту убогих и увечных. Но, учитывая склонность нацизма к ужесточению политики при условии слабого сопротивления или вообще отсутствии такового, все же есть основания предполагать, что и после августа 1941 г. выявление и уничтожение больных людей в газовых камерах Хадамара, да и не только Хадамара, все же продолжалось, тем более что в Польшу из рейха направлялся соответствующий «медицинский» персонал. Впоследствии отпали все сомнения на счет того, что нацисты и не думали отказываться от намерений «избавить общество» от тех, кого они считали обузой. Однако начиная с августа 1941 г. этим приходилось заниматься под большим секретом и в не столь широких масштабах. Уж слишком на виду в Германии были душевнобольные, долгосрочные пациенты психиатрических лечебниц и другие классифицированные режимом как «недостойные жизни», чтобы их просто взять да изолировать, а потом и уничтожить.

Увы, но в совершенно ином положении оказались другие преследуемые группы в немецком обществе, такие как цыгане или евреи. Гален о них и словом не обмолвился, как, впрочем, и другие представители церкви за редким исключением. Урок, извлеченный Гитлером из всего этого, был таков: нет, массовые убийства кого бы то ни было вполне допустимы, осуществимы и даже необходимы, но лишь до тех пор, пока не надо было давать на это никаких письменных санкций, избавив таким образом себя от ненужной головной боли.

VI
Массовые убийства, захлестнувшие Третий рейх осенью 1939 г. и в Германии, и на оккупированных ею территориях Польши, никак нельзя объяснять лишь как естественные последствия начала войны, от которой, по мнению нацистского руководства, зависела судьба и сам факт дальнейшего существования Германии. Еще менее логично считать их продуктом «варварских методов ведения войны», оправданных противостоянием с не знавшим пощады противником. Вторжение в Польшу происходило в весьма благоприятных для Германии и вермахта условиях, включая даже погодные, да и враг был просто-напросто сметен с пути со снисходительной непринужденностью. Армия вторжения прекрасно понимала, что Польша никакой угрозы существованию Германии не представляет, так что в этом смысле никаких особых идеологических изысков не требовалось. Традиционные уставные взаимоотношения унтер-офицерского и рядового состава вермахта не нуждались в насаждении особой, жесткой, основанной не на традиционном воинском подчинении младшего старшему, а на расовом сознании дисциплины, непривычной и доселе невиданной. Все это еще только предстояло во время вторжения в Советский Союз в июне 1941 г. Другое дело, если речь шла о принципиально новых структурах, таких как СД и СС, как зондер- и эйнзатцкоманды. Эти вступили в страну, выявляя политически нежелательных, расстреливая их или бросая в концентрационные лагеря, уничтожая евреев, хватая на улицах городов людей и отсылая их на принудительные работы в Германию, насаждая в качестве неотъемлемой части ведения войны систематические этнические чистки и депортации огромных групп коренного населения.

Перечисленные акции не ограничивались исключительно рамками полномочий СС. С самого начала функционеры нацистской партии, всякого рода ее полувоенных формирований, да и просто гражданские официальные лица и, в особенности, армейские командиры низших рангов и рядовой состав должным образом проторили путь для хлынувших в Польшу немецких поселенцев. Аресты, акты физической расправы над поляками и евреями, их убийства стали повседневным явлением, но самым поразительным была та степень ненависти и презрения, демонстрируемые в отношении них простыми солдатами и унтер-офицерами вермахта, не упускавшими случая публично поиздеваться над евреем или поляком на улицах оккупированных городов Польши. Так же, как избиения и надругательства были логическим продолжением немецкого вторжения, так и завладение имуществом поляков и евреев считалось «добычей», военным трофеем. По части воровства и грабежей равных немецким военным не было, разве что их польские подстрекатели и наводчики. Все эти действия отражали официальную политику, курс, очерченный лично Гитлером, объявившим, что, дескать, Польша должна перестать существовать, что ее необходимо стереть с лица земли, а ее интеллектуальную и профессиональную элиту либо физически уничтожить, либо низвести до уровня бессловесных, никчемных рабов. Конфискация польской и еврейской собственности открыто провозглашалась Берлином как неотъемлемый элемент онемечивания присоединенных территорий, депортаций населения и изоляции в гетто евреев. Однако рвение, с которым армия вторжения исполняла спущенные центром директивы, нередко переходило все мыслимые границы, что также требует особого пояснения.

Широко распространенные и даже ставшие традиционными ненависть и презрение немцев к полякам, как, впрочем, и украинцам, белорусам, русским, а также «восточным евреям», имели глубокие корни в Германии. Даже широко внедряемые социал-демократическим рабочим движением в среду рабочего класса перед Первой мировой войной доктрины о равенстве всех людей не распространялись на меньшинства, им подобные. Основная масса немецких рабочих расценивали поляков и русских как отсталых, недалеких и малообразованных людей; действительно, частые еврейские погромы в царской России лишь свидетельствовали в пользу этой точки зрения. Страх перед вторжением с варварского Востока сыграл свою роль в согласии социал-демократов проголосовать за военные кредиты в 1914 г. Приход и становление коммунистической диктатуры в Советском Союзе лишь углубили прежние верования. Для большинства немцев, по иронии судьбы, людей образованных, среди которых было и немало евреев, «восточные евреи» Польши казались весьма и весьма отсталыми. В начале 1920-х гг. поток евреев, пытавшихся спастись от советской диктатуры и ужасов Гражданской войны в России, вызывал отнюдь не сочувствие, а, скорее, брезгливое недовольство. Нацистская пропаганда в 30-е гг. всячески тиражировала подобные стереотипы, углубляя и без того достаточно серьезные предрассудки против славян и восточных евреев, в особенности среди немецкой молодежи, убеждая ее в неполноценности этих народов.

Непримиримость, косность, жестокость, насилие — такие «ценности» были вцементированы в головы целого поколения молодых немцев начиная с 1933 г., и даже если нацистская пропаганда и не всегда и не во всем одерживала победу, то в этом вопросе ее результаты бесспорны. Если верить нацистским догмам, сильный всегда прав, победителя не судят, а расово неполноценные народы вообще не в счет. Неудивительно, что случаи проявления наибольшей жестокости в отношении евреев более всего были характерны для молодых немецких солдат. Как Вильм Хозенфельд сообщал в письме из Польши своему сыну в ноябре 1939 г., «у евреев сейчас есть поговорка: «Старый солдат — добрый солдат, молодой — зверь». Результаты вторжения и оккупации немцами Польши в сентябре 1939 г. — не результат войны, а, скорее, продолжавшегося не один год идеологического оболванивания, укоренившегося убеждения в том, что славяне и восточные евреи — недочеловеки и политические противники, не имеющие права на существование. Типичны в этом отношении высказывания генерала Готфрида Хейнрици, отнюдь не фанатика-нациста, но твердолобого кадрового военного, письма которого — пример укоренившихся предубеждений. «Здесь кишмя кишат клопы и вши, — написал он жене из Польши 22 апреля 1941 г., — и эти жуткие евреи со звездой Давида на рукавах». Генерал явно усматривал исторические параллели в обхождении немецких оккупантов с евреями и поляками. «Поляки и евреи здесь — рабы, — утверждал он несколько дней спустя. — Никто их здесь в расчет не принимает. Здесь так же, как в Древнем Риме, когда римляне завоевали другие народы». «Генерал-губернаторство» Хейнрици описывает как «самую настоящую выгребную яму Европы», ветхие, полуразрушенные здания, окна без стекол, грязные занавески, грязь. Вероятно, ему просто не выпало оказаться в запущенных районах его собственной страны. Для Хейнрици, как и для многих других, грязь — явление чисто славянское, польское. «Вот идешь по улице, — писал он из Польши в апреле 1941 г., — и у вас такое чувство, что все вши и блохи мира прыгают на вас. На улицах, где проживают евреи, такая вонь, что невольно нос затыкаешь, чтобы ненароком не вдохнуть эту грязищу».

Таким образом, когда немецкие силы совершали действия, считавшиеся у них актами возмездия, т.е. брали и расстреливали заложников, заживо сжигали ни в чем не повинных людей, до основания разрушали крестьянские подворья и так далее, они действовали не из военной необходимости, а ради обслуживания идеологии расовой ненависти. И здесь, на Востоке, в Польше, в отличие от стран Западной Европы, никаких пределов немцы не ведали. Менее чем два года спустя они будут творить зверства в куда больших масштабах. Но в пылу осуществления пресловутой навязчивой идеи этнических чисток и «натиска на Восток» ради обретения «жизненного пространства», Гитлеру и его клике все чаще приходилось сталкиваться с фактом начала гибельной для них в будущем мировой войны, противостояния объединенной мощи двух держав — Великобритании и Франции, двух европейских стран с наибольшим числом подвластных им колоний, державами-победителями Германии войны 1914—1918 гг. Гитлер до последнего момента надеялся избежать этого конфликта, рассчитывая уничтожить Польшу втихомолку. Однако теперь он столкнулся с новой проблемой: как быть с врагами Германии на Западе?

Глава 2 Ход войны

«Рука Провидения»

I
8 ноября 1939 г. около 8 часов вечера Гитлер прибыл в пивную «Бюргербройкеллер» в Мюнхене, ту самую, в которой в 1923 г. попытался устроить обреченный на провал путч. Здесь он должен был произнести традиционную ежегодную речь перед региональными фюрерами и «старыми бойцами» — ветеранами нацистского движения. В тот знаменательный вечер 1939 г. он, проговорив чуть менее часа, к всеобщему удивлению, отбыл на вокзал и отправился в Берлин, где в Имперской канцелярии должно было состояться обсуждение ряда вопросов, связанных с предстоящим вторжением во Францию, за два дня до этого отложенным ввиду неблагоприятных метеоусловий. «Старые бойцы» были явно разочарованы тем, что их фюрер не посвятил им традиционные полчаса для неофициальной беседы. Большинство их понемногу стали уходить, в зале пивной осталось около 100 человек персонала для уборки огромного помещения. В 21 час 20 минут, т.е. примерно спустя полчаса после отъезда Гитлера, в зале прогремел мощный взрыв. Галерея и крыша обрушились, волной выбило стекла и двери. Три человека погибли на месте, пятеро скончались от ран позже, а 62 человека получили ранения разной степени тяжести. Оставшиеся в живых, пробираясь сквозь пыль и обломки, не сомневались, что стали жертвой прямого попадания бомбы британских Королевских ВВС. Не сразу стало ясно, что взорвалась бомба, подложенная в одной из колонн в центре зала.

Эту новость сообщили Гитлеру во время остановки поезда в Нюрнберге. Сначала он подумал, что это розыгрыш. Но, увидев каменные лица вокруг, убедился, что чудом избежал смерти. И вновь, заявил он, Провидение уберегло его для решения предначертанных задач. Однако инцидент этот вызвал массу вопросов. Кто, вопрошали нацистские лидеры, был ответственен за эту трусливую попытку покушения на жизнь фюрера? Ответ, казалось, напрашивался сам собой: за этим стоит, разумеется, британская секретная служба. Гитлер лично распорядился похитить двух британских агентов, которых начальник контрразведки гестапо Вальтер Шелленберг держал под наблюдением на голландской границе в районе Венло. Уж они непременно раскроют детали заговора. Шелленберг вступил в контакт с агентами и убедил их встретиться с сотрудниками СС, которых выдал за представителей немецкой армейской оппозиции. Сотрудники СС выстрелами уложили голландского офицера, который попытался вмешаться, и оба британских агента были тут же схвачены и доставлены в рейх. Но хотя британские офицеры назвали на допросе немало имен британских агентов в Европе, они не имели ни малейшего понятия о попытке покушения на Гитлера[167].

Пропагандистская машина Геббельса мгновенно стала обвинять во всем британскую секретную службу. Истина восторжествовала, лишь когда в отдаленном районе южной Германии пограничная полиция арестовала 38-летнего столяра-краснодеревщика по имени Георг Эльсер, который пытался пересечь швейцарскую границу без надлежащих документов. При личном досмотре полицейские обнаружили открытку подвала мюнхенской пивной, где произошел взрыв, взрыватель и схему взрывного устройства. Эльсер без промедления был передан местному гестапо. Когда новости о взрыве достигли отдела гестапо, полицейские, усмотрев несомненную связь явлений, отправили Эль-сера в Мюнхен для допроса. Сначала никто не верил, что какой-то провинциальный столяр самостоятельно разработал план покушения. Арестовали массу подозрительных лиц, имевших самое что ни на есть косвенное отношение к взрыву, людей, просто по стечению обстоятельств оказавшихся поблизости места покушения. В Мюнхен срочно явился Генрих Гиммлер собственной персоной, на допросе он удостоил Эльсера особой чести — нескольких ударов ногой. Но Эльсер продолжал настаивать, что действовал в одиночку и по собственной инициативе. Гестапо даже заставило его изготовить точную копию взрывного устройства, что к их великому удивлению он сделал безупречно. В конце концов, они были вынуждены признать, что он на самом деле действовал в одиночку[168].

Георг Эльсер был обычным человеком, выходцем из простой семьи. Зловещая фигура отца, жестокого и деспотичного человека на всю жизнь привила Георгу отвращение к любому виду тирании. Будучи в свое время в рядах борцов Ротфронта Коммунистической партии Германии, он после прихода нацистов к власти столкнулся с трудностями при приеме на работу. Отсюда — резкая неприязнь к Гитлеру. Прибыв в Мюнхен, он тщательно осмотрел подвал пивной, где Гитлер должен был произнести ежегодную речь, затем приступил к подготовке покушения на него. За пару месяцев он незаконным путем приобрел взрывчатку, детонатор и другие устройства, а потом даже сумел найти себе работу, обеспечивавшую ему доступ к нужным материалам. Он тайком произвел необходимый обмер подвального помещения пивной, потом попытался найти там работу, впрочем, эта попытка оказалась безрезультатной. Каждый вечер он в 9 часов съедал там ужин, после чего незаметно проходил в одно из складских помещений и отсиживался там, пока подвал не запирали на ночь. В недолгие ночные часы Эльсер методично продалбливал деревянную облицовку одной из выбранных им несущих колонн, чтобы потом вложить туда взрывное устройство, снабженное часовым механизмом. Два месяца спустя, 2 ноября 1939 г., он наконец вставил устройство, а потом в течение трех ночей отлаживал таймер, позже установив его на 21.20. По расчетам Эльсера как раз в это время Гитлер должен был произносить речь. И лишь случайность — внезапный и преждевременный отъезд Гитлера в Берлин — спасла фюреру жизнь[169].

Служба безопасности (СД) решила использовать неудавшуюся попытку покушения на фюрера для разжигания антибританской истерии в Германии — проще всего было найти виновных по ту сторону Ла-Манша. «Любовь нации к фюреру только возросла, и отношение к войне стали куда более позитивным во всех слоях населения в результате попытки покушения»[170]. Буря возмущения в стране была настолько сильна, что американский репортер Уильям Ширер высказал предположение о том, уж, не сами ли нацисты организовали покушение, чтобы поднять авторитет Гитлера. Иначе почему, размышлял он, все эти «важные шишки... своевременно убрались из здания» и не остались поболтать о том, о сем за кружечкой пива?[171] Но эта версия, хотя в нее впоследствии и уверовала часть историков, имела столь же мало общего с истиной, как и нацистская теория о причастности к покушению 8 ноября 1939 г. британских спецслужб[172]. Эльсера отправили в концентрационный лагерь Заксенхаузен. Если бы материалы суда были бы опубликованы, общественность узнала бы, что он действовал в одиночку. А вот это ни Гитлера, ни его клику никак не устраивало: им срочно требовалась версия заговора, замышленного британской секретной службой. Эльсер наотрез отказался дать ложные показания. На тот случай, если он вдруг передумает, его содержали в лагере как особого заключенного, даже предоставив ему помещение из двух комнат. Кроме того, в одной из комнат разрешили устроить небольшую столярную мастерскую, чтобы он мог заниматься любимым ремеслом. Он регулярно получал сигареты и коротал время, играя на цитре. Но вот общение с другими заключенными или посещения родственников были категорически запрещены. Ликвидация Эльсера не имела смысла до его признания. А признания так и не последовало[173].

II
Попытка покушения произошла как раз тогда, когда Гитлер сосредоточился на военном конфликте с Великобританией и Францией, после ошеломляющего успеха польской кампании. И Франция, и Англия объявили войну Германии сразу же после вторжения в Польшу. Но с самого начала правительства этих стран поняли, что мало чем могут помочь полякам. Они были уже достаточно сильно вооружены к середине 1930-х гг., но начали увеличивать темпы производства вооружений лишь в 1936 г., так что требовалось время. Вначале, считали они, война с их стороны будет носить оборонительный характер, а уж потом, сравнявшись с немцами в живой силе и технике, можно будет перейти и в наступление. Шел период «странной войны», когда обе стороны не решались перейти к решительным действиям и начать широкомасштабные операции. 9 октября 1939 г. Гитлер заявил вермахту, что, если британцы откажутся пойти на компромисс, он нанесет удар на Западном фронте. Немецкое командование предупредило, однако, что польская кампания израсходовала слишком много ресурсов и потребуется время для их восполнения. Кроме того, французы и британцы, бесспорно, несколько иной противник, нежели поляки[174]. Опасения генералов привели Гитлера в смятение, и 23 ноября 1939 г. он на встрече с 200 высшими офицерами вермахта напомнил, что в свое время генералитет очень опасался и предпринятых им шагов для ремилитаризации Рейнской области, и аншлюса Австрии, и вторжения в Чехословакию, и других решительных мер, обернувшихся впоследствии полной и окончательной победой. Конечная цель войны, повторил он им, — завоевание «жизненного пространства» на Востоке. Если этого не произойдет, немецкий народ обречен на вымирание. «Мы сможем выступить против России, только когда у нас будут развязаны руки на Западе», — предупредил Гитлер. Россия в военном отношении останется слабой еще год-два, по крайней мере, и теперь самое время обеспечить тылы Германии и избежать войны на два фронта, оказавшейся для нее роковой в 1914—1918 гг. Англию можно сокрушить только после завоевания Франции, Бельгии и Голландии и овладения побережьем Ла-Манша. Вот поэтому медлить нельзя. Германия сейчас сильна как никогда. Больше 100 дивизий готовы перейти в наступление. Ситуация с войсковым подвозом благоприятна. Великобритания и Франция не завершили перевооружения. И прежде всего, напомнил Гитлер, у Германии есть один фактор, который обеспечит ей непобедимость. «Я убежден в силе своего интеллекта и решительности... Судьба рейха зависит от меня одного... Я ни перед чем не остановлюсь и уничтожу любого, кто осмелится встать у меня на пути». Само Провидение было на его стороне, когда две недели назад ему удалось избежать гибели в Мюнхене. «И в нынешнем развитии событий я вижу руку Провидения»[175].

Генералитет был потрясен очередной вспышкой Гитлера, которую воспринял как безответственную агрессивность. Требовалось время, умоляли они, необходимо подготовить огромное количество новобранцев, отремонтировать и пополнить парк техники, изношенной или потерянной в ходе польской кампании. Начальник Генерального штаба сухопутных войск, Франц Гальдер, был столь встревожен, что снова вспомнил о своих заговорщических планах, вынашиваемых им вместе с аналогично настроенными офицерами вермахта, военной разведки и гражданскими лицами высокого ранга из среды консерваторов. Подобная конфронтация Гальдера с фюрером уже имела место в связи с планом Гитлера оккупировать Чехословакию летом 1938 г. Какое-то время он даже ходил с заряженным револьвером в надежде пристрелить Гитлера, если представится случай. Лишь врожденное чувство подчинения старшему по должности, верность присяге да и осознание того, что его поступок вряд ли будет оценен по достоинству широкими массами и армией, удержало главу генштаба от этого шага. В течение ноября 1939 г. заговорщики снова стали планировать арест Гитлера и его главных помощников, в качестве альтернативы фюрера они выдвигали фигуру Геринга, поскольку тот также имел серьезные сомнения относительно войны с Великобританией и Францией. 23 ноября 1939 г., однако, Гитлер выступил с речью перед представителями высшего командования. «Фюрер, — отметил позже один из них, — резко высказывается против пораженчества в любом его проявлении». В своей речи он недвусмысленно намекнул на свое «негативное отношение к армейскому командованию». «Тот, кто выжидает, побед не одерживает!» — утверждал он[176]. Гальдер запаниковал, полагая, что Гитлер разгадал планы заговора против него, и решил прекратить любые действия в этом направлении. Идея путча развалилась. Впрочем, отсутствие связи и координации между заговорщиками, как и конкретных планов на период после ареста Гитлера, изначально обрекали заговор на провал[177].

В конечном итоге конфронтация оказалась бессмысленной, поскольку Гитлер вынужден был снова и снова откладывать наступательную операцию в течение зимы 1939—1940 гг. по причине неблагоприятных метеоусловий. Постоянные дожди превращали грунтовые дороги в кашу, что делало невозможным применение танков и тяжелой бронетехники, лишало их скорости — главной составляющей успеха польской кампании. Месяцы задержки оказались выгодными для военных приготовлений немцев, позволив Гитлеру провести необходимые мероприятия по довооружению войск. В конце 1930-х гг. он развернул создание люфтваффе — огромной армии германских ВВС. Однако Германии отчаянно не хватало авиационного топлива. А к лету 1939 г. стала ощущаться нехватка и других видов сырья, а также квалифицированных строительных инженеров, что серьезно затормозило реализацию программы строительства. Авиастроению также пришлось бороться за место под солнцем с танко- и кораблестроением. В августе 1939 г. Гитлера все же сумели убедить в том, чтобы выпуск самолетов-бомбардировщиков типа «Юнкере 88» стал приоритетной задачей. Урезание военно-морской программы также позволило Гитлеру развернуть интенсивное производство боеприпасов, в особенности артиллерийских снарядов. С этого момента на долю самолетостроения и производства боеприпасов всегда приходилось до 2/3 объема выпуска всей военной промышленности. Но описанные изменения с великим трудом продирались сквозь чащобу систем планирования и ввода в серийное производство: требовалось изготовление чертежей, снятие с них многочисленных копий, соответствующая перестройка производства, введение в эксплуатацию новых предприятий и видов оборудования. Серьезной проблемой стала и обусловленная призывом в армию рабочих, в т.ч. и квалифицированных, нехватка рабочей силы; отсутствие достаточного финансирования железнодорожного транспорта приводило к тому, что военные грузоперевозки сокращались вследствие нехватки вагонного парка. Упомянутая нехватка серьезно отражалась на перевозках угля, промышленные предприятия стали ощущать и дефицит этого важнейшего вида топлива. Предстояло ликвидировать все эти огрехи[178].

Только к февралю 1940 г. наметились существенные положительные сдвиги с выпуском боеприпасов. К июлю 1940 г. объем производства германской военной промышленности удвоился. Но к этому времени Гитлер уже потерял терпение: система поставок вооружений в войска, руководимая генерал-майором Георгом Томасом, окончательно перестала удовлетворять его. 17 марта 1940 г. он назначил нового имперского министра. Им был Фриц Тодт, инженер, к которому фюрер благоволил с тех пор, как Тодт успешно справился с одним из детищ Гитлера: строительством скоростных автодорог — имперских автобанов[179]. Глава ведомства ОКХ по закупке вооружений генерал Карл Беккер был так недоволен подобным развитием событий и параллельно циркулировавшими слухами о якобы неэффективности его структуры, частично манипулируемой представителями компаний-производителей оружия, таких как Крупп, усмотревший в этом новые возможности для себя, что даже покончил жизнь самоубийством. Тодт немедленно создал систему комитетов по различным аспектам производства оружия с промышленниками, игравшими ведущую роль в них. Резкое увеличение производства вооружений, наступившее в следующие несколько месяцев, в значительной степени определялось достижениями существовавшей ранее системы закупок. Но все лавры достались, естественно, Тодту[180].

III
Советско-германский договор и последовавшие за ним переговоры по вопросу вторжения в Польшу привели к разделу сфер влияния не только в восточной Польше и государствах Балтии, но и в Финляндии. В октябре 1939 г. Сталин потребовал, чтобы финны уступили России территорию севернее Ленинграда и западную часть полуострова Рыбачий взамен значительных площадей в Восточной Карелии. Но 9 ноября 1939 г. переговоры прервались. А 30 ноября Красная Армия вторглась в Финляндию, Советский Союз создал в финском пограничном городе марионеточное коммунистическое правительство и подписал с ним соглашение об уступке территорий, затребованных Сталиным. Но вот как раз это и осложнило положение советского лидера. Большая часть сталинского генералитета пострадала в ходе т.н. «чисток» 1930-х гг., и советские войска были скверно подготовлены и плохо управляемы. Зима уже вступила в свои права, и одетые в белые маскхалаты финские войска, в особенности их мобильные мелкие подразделения лыжников, наносили коварные удары необстрелянным красноармейцам, только что призванным из запаса и совершенно необученным для ведения боевых действий в условиях мороза и глубокого снега. Более того, находились командиры, считавшие белые маскхалаты проявлением трусости и не считавшие необходимым использовать их, даже когда это было доступно. Натренированные исключительно на наступление, целые красноармейские части гибли под пулеметным огнем финнов, засевших в бетонных дотах и бункерах «линии Маннергейма», представлявшей собой эшелонированную в глубину систему оборонительных сооружений и названную в честь одного из финских командующих[181].

«Они шлепают нас как мух», — сетовал советский пехотинец на финском фронте в декабре 1939 г. К тому времени, как конфликт был закончен, Красная Армия потеряла более 126 000 солдат убитыми и еще 300 000 ранеными и обмороженными. Финские потери были также достаточно серьезны, а если брать пропорционально числу населения, то даже больше: 50 000 убитыми и 43 000 ранеными. Однако, без сомнения, финны утерли нос Советам. Их войска продемонстрировали не только храбрость в боях, подпитываемую чрезвычайно сильно проявившимся национальным чувством, но и чисто военную смекалку и изобретательность. По примеру солдат генерала Франсиско Франко во время гражданской войны в Испании, финны использовали бутылки, заполненные смесью керосина и других легковоспламеняющихся веществ с прикрепленными к ним фитилями в качестве противотанкового оружия. «Я никогда не знал, что танк может так страшно гореть», — признался один из финских солдат. Кроме того, финны изобрели и название для этого нехитрого оружия: «коктейль Молотова», окрестив горючую смесь в честь советского наркома иностранных дел[182]. В конце концов, Красная Армия победила, но исключительно за счет численного превосходства. После поражения второй по счету наступательной операции Сталин подтянул колоссальные силы подкрепления, одновременно отказавшись от попыток создания марионеточного финского правительства и выступив с предложением о переговорах с законным финским правительством в Хельсинки. В ночь с 12 на 13 марта 1940 г., признав всю серьезность создавшегося положения, финны согласились на предложенный Советами мир, суливший им существенно больший кусок территории на юге, чем они первоначально требовали. Несмотря на поражение и открытие советской военной базы на их территории, финны все же сохранили государственный суверенитет. Их ожесточенное и эффективное сопротивление выставило напоказ слабость Красной Армии, убедив Гитлера, что ему нечего бояться русских. Для Сталина Финляндия служила отныне неким подвластным буферным государством на случай конфликта Германии с союзниками и поражения последних в Скандинавии. Неудачи финской войны убедили Сталина вспомнить о репрессированных представителях высшего командования Красной Армии и вернуть часть из них на руководящие посты. Кроме того, поражения в «зимней войне» вынудили красноармейских генералов на проведение фундаментальных военных реформ, которые должны были в корне изменить ситуацию в случае повторной агрессии Красной Армии против Финляндии[183].

Тем временем, однако, конфликт в Финляндии и отказ от вмешательства Англии и Франции обратили взоры Гитлера на Норвегию. Прибрежные порты этой страны послужили бы идеальным местом для создания военно-морских баз для германских подлодок, жизненно важных для морских операций против Великобритании. Они также обеспечивали важные каналы для экспорта в Германию весьма необходимой железной руды из нейтральной Швеции, особенно в течение зимы через незамерзающий порт Нарвик. Отсутствие необходимости немедленного вторжения во Францию и очевидная возможность упреждающего удара британцев побудили Гитлера не медлить с захватом Норвегии. Командующий военно-морскими силами Германии гросс-адмирал Редер, помня о последствиях неудачи Германии в попытке установления контроля над северо-западным побережьем Европы в Первую мировую войну, еще в октябре 1939 г. не раз пытался склонить Гитлера всерьез обратить внимание на Норвегию. Для подготовки агрессии Редер вступил в контакт с лидером норвежской фашистской партии, предателем страны Видкуном Квислингом. Квислинг, родившийся в 1887 г. в семье пастора, блестяще закончил Военную академию и уже в возрасте 24 лет был принят на службу в Генштаб норвежской армии. В 1931—1933 гг. он занимал должность министра обороны страны в правительстве, где большинство составили представители Аграрной партии, представляя только что сформированную националистическую группировку, представлявшую интересы сельских общины страны населением в 3 миллиона человек. Быстрая индустриализация привела к повышению политической роли радикального, прокоммунистического рабочего движения в городах, что не на шутку встревожило крестьянство. К этому времени Квислинг открыто объявил о якобы превосходстве скандинавской расы и предостерег от коммунистической угрозы. Он позиционировал себя как защитник интересов крестьян. В марте 1933 г., когда правительство подало в отставку, он основал свое собственное «Национальное объединение», основанное на принципах лидерства и наскоро перенятое у германских нацистов[184].

Движение Квислинга так и не сумело в 1930-е гг. достичь сколько-нибудь значительных политических успехов. Это было обусловлено переходом норвежских социал-демократов к центристской позиции, основывавшейся на сближении интересов рабочих и крестьян, что обеспечило им парламентское болынинст-во начиная с 1936 г. Квислинг налаживал контакты с нацистами, посещая Гитлера в начале 1940 г. в попытке убедить его поддержать фашистский путч, который готов был возглавить. Немцы были настроены скептически ввиду очевидного отсутствия политического влияния и поддержки народом Квислинга. Однако Квислинг все же сумел убедить Гитлера в вероятности вторжения в Норвегию сил союзников, и спустя два дня после их встречи Гитлер распорядился начать планирование упреждающего германского удара. 4 апреля 1940 г. Квислинг прибыл в Копенгаген для встречи с офицером германского генштаба, которому, попросту говоря, выдал составлявшие военную и государственную тайну сведения оборонного характера, указав наиболее удобные участки для предстоящего вторжения. Как ни серьезен был нанесенный Квислингом ущерб для обороноспособности Норвегии, он сыграл на руку союзникам в деле антигерманской пропаганды. Имя Квислинга стало нарицательным — так отныне называли коллаборационистов всех мастей[185].

1 марта 1940 г. Гитлер отдал приказ на вторжение (операция «Везерюбунг»), который уже по чисто географическим причинам захватывал не только Норвегию, но также и Данию. Отметая все доводы о том, что, дескать, норвежцы и датчане были и останутся нейтральными, он обратил внимание, что операция будет выиграна относительно небольшими силами ввиду явной слабости противника. 9 апреля 1940 г. в 5 часов 25 минут утра немецкие войска пересекли датскую границу с юга, а в Ольборге высадился воздушный десант, обеспечивший блокирование самой крупной базы датских ВВС; на пяти различных участках, включая Копенгаген, Данию атаковали и немецкие ВМФ. Датчане были застигнуты врасплох. Единственной серьезной проблемой стала посадка на мель германского линкора «Шлезвиг-Гольштейн». В 7.20 утра, признав факт поражения, датское правительство распорядилось прекратить сопротивление. Вторжение было успешно завершено менее чем два часа спустя[186]. В Норвегии, однако, армия вторжения столкнулась с куда более серьезным сопротивлением. Немецким транспортным судам на пути в Тронхейм и Нарвик удалось уклониться от поджидавших их британцев, но вследствие неблагоприятной погоды корабли сопровождения (14 эскадренных миноносцев, два линкора «Шарнхорст» и «Гнейзенау», а также тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер») рассеялись. Британский линейный крейсер «Реноун», атаковав два немецких линкора, нанес им серьезные повреждения и вполне мог вынудить их следовать за собой — как на беду, остальные британские корабли были слишком далеко от побережья Норвегии, чтобы помешать основным силам немцев войти в норвежские фьорды. Ряд немецких кораблей получили повреждения после обстрела батареями береговой обороны, был потоплен только что спущенный на воду линейный крейсер «Блюхер», но этого было мало, чтобы остановить немецкие войска, занимавшие главные норвежские города, включая столицу Осло. Но победа оказалась для немцев не такой уж и легкой, операция по захвату Норвегии мало походила на морскую прогулку: в результате двух атак британского флота 10 и 13 апреля 1940 г. оказались потоплены 10 немецких эскадренных миноносцев, стоявших на якоре в Нарвике. Кроме того, немцы также потеряли 15 транспортных судов, на борту которых находилось большое количество живой силы и вооружений, направлявшихся в Норвегию из Дании. Зависимость от воздушных перевозок и нехватка десантных вертолетов означала, что на начальном этапе вторжения немцы так и не смогли добиться решающего перевеса сил, так необходимых им. К этому следует добавить и гористый ландшафт Норвегии, что позволило норвежцам оказать сопротивление немецким войскам[187].

На фоне всех сложностей, связанных с вторжением, было объявлено решение поставить во главе нового пронемецкого правительства Квислинга сразу же после занятия Осло 9 апреля 1940 г. Несколько из его бывших сторонников, которых он прочил в министры, публично отказались присоединиться к нему, а законное правительство страны резко осудило его действия. Король призвал продолжить сопротивление и выехал из Осло вместе с членами кабинета. Его поддержала армия и подавляющее большинство норвежцев, оскорбленных созданием немецкого марионеточного правительства в обход существовавших избирательных норм. Провозглашение Квислингом «национальной революции» 1 мая 1940 г., когда он заклеймил короля и правительство предателями, давшими страну на откуп стоявшим во главе Британии евреям, и высказался за присоединение Норвегии к так называемому «Германскому сообществу Судьбы», вызвало у норвежцев брезгливое презрение. Норвежские вооруженные силы сыграли существенную роль в обороне Нарвика и других западных портов страны. Короче говоря, события развивались по совершенно отличному от ранее запланированного немцами сценарию. Но для британцев обстановка складывалась как нельзя хуже. 14 и 17 апреля 1940 г. британские силы высадились в двух пунктах вдоль побережья при поддержке войск французского Иностранного легиона и многих польских частей. Но возникла путаница относительно направления следования. Одни солдаты были плохо подготовлены к ведению боевых действий в условиях суровой северной зимы, другие, напротив, едва волочили ноги, таща на себе зимнее обмундирование. Как ни прискорбно, но у них отсутствовала эффективная поддержка с воздуха, и самолеты люфтваффе нещадно бомбили и обстреливали их. С грехом пополам союзники заняли Нарвик в мае 1940 г., но к этому времени уже стали прибывать немецкие силы подкрепления, и 4 июня в результате внезапной атаки британский авианосец «Гло-риус» с самолетами на борту был потоплен, что в значительной степени усугубило и без того незавидное положение англичан. Группировка британских сил южнее Нарвика уже отступила, и 8 июня 1940 г., приведя в негодность портовые сооружения, англичане покинули город и отплыли домой. За день до этого король Норвегии и его правительство на крейсере «Девоншир» также покинули страну, оставив приказ о заключении перемирия, но ясно заявив, что Норвегия продолжает находиться в состоянии войны с Третьим рейхом вплоть до особого распоряжения[188].

Невзирая на все трудности, с которыми пришлось столкнуться немцам, они сумели организовать блестяще скоординированную, беспрецедентную в военной истории атаку с моря, на суше и в воздухе. Отныне они удерживали под контролем большую часть северо-западного побережья европейского континента, где основали ряд крупных военно-морских баз, в частности баз подводных лодок, без которых не смогли бы воспрепятствовать поставкам стратегических грузов из Америки в Англию. Кроме того, что теперь ничто не угрожало продолжению беспрепятственных поставок шведской руды в Германию, роль самой Швеции, хоть и нейтральной державы, была сведена до роли клиента германского государства. Даже во время норвежской кампании шведские власти позволили проход немецких транспортов через шведскую территорию; впоследствии они разрешали транзит сотен тысяч немецких войск. На шведских верфях сооружались военные корабли для немецких ВМС, и благодаря именно шведской экономике немцы получили возможность организовать поставки фактически всех необходимых изделий и сырья. А вот предпринятая силами союзников операция, как отмечал Уильям Ширер в своем дневнике, оказалась «полнейшим провалом». Планы британцев минировать подходы к важнейшим портам Норвегии так и остались на бумаге из-за бесконечных откладываний. По сути, не существовало никакого оперативного взаимодействия между британской сухопутной армией и британским Королевским ВМФ. Военное планирование отличалось запутанностью и непоследовательностью. Британские силы были обречены на позорное бегство, едва высадившись на побережье Норвегии. В Нарвике они никак не решались перейти в наступление, бесконечно медлили, в результате немцы, воспользовавшись фактором внезапности, сумели подтянуть силы подкрепления. Все это не сулило радужных перспектив на будущее[189]. И действительно, еще в марте 1940 г. армейский офицер Ганс Мейер-Велькер отметил в своем дневнике, что в рейхе царит всеобщий оптимизм относительно победоносного завершения войны еще до наступления лета[190].

Лондон буквально кипел от взаимных обвинений. Попытки премьер-министра Невилла Чемберлена оправдаться в Палате общин выглядели весьма неубедительными. Лидер оппозиции лейбористской партии Клемент Этли перешел прямо к сути. «Дело не только в Норвегии, — заявил он. — Норвегия просто звено в цепи промахов. В стране расценивают это так: за положение дел несут ответственность те, кто далеко не первый раз совершил промах. До Норвегии были Чехословакия и Польша. И все та же история — слишком поздно». Надо сказать, что до примитивизма простую, прямолинейную оценку обстановки Этли поддерживали очень многие. Лейбористская партия настаивала на голосовании по проблеме. Проголосовало 486 депутатов из 615: приблизительно 80 консерваторов воздержались, избегая дебатов, в то время как 40 из них, кто присутствовал, отдали голоса оппозиции. Правительственное большинство с 213 членов упало до 80. На следующий день Чемберлен, тяжело переживая случившееся, подал в отставку. Год спустя он умер[191]. Политический деятель, считавшийся его очевидным преемником, министр иностранных дел лорд Эдуард Галифакс, член Верхней палаты, отказался занять должность премьера, справедливо полагая, что нельзя управлять страной из Палаты лордов. Поэтому выбор пал на Уинстона Черчилля. Бывший 1-й лорд Адмиралтейства Черчилль формально нес ответственность за провал в Норвегии, но, несмотря на необходимость защищать правительство в ходе решающих дебатов, он почти сумел избежать критики из-за того, что его откровенное и довольно смелое выступление потонуло в осмотрительных речениях остальных. К моменту назначения на высокий пост Черчиллю исполнилось 65 лет, он в свое время участвовал в Суданской войне в конце XIX в. и в Первой мировой войне 1914—1918 гг. За все эти годы Черчилль занимал различные должности, но к началу Второй мировой войны он уже добрый десяток лет просидел на задних скамьях в парламенте, вследствие закрепившейся за ним репутации бунтаря и, прежде всего, за резкую критику в адрес Третьего рейха и неустанных защитников позиции ремилитаризации Германии. Оказавшись на посту премьер-министра, он немедленно приступил к увеличению численного состава правительства, превратив его в правительство национального единства. В своей первой речи он без обиняков заявил членам Палаты общин: Британия будет сражаться до конца[192].

IV
Агрессия Германии против Дании и Норвегии послужила началом широкомасштабных наступательных операций во Франции и странах Бенилюкса. Обсуждаемый не один месяц план, в целом ничего необычного в аспекте стратегии не содержавший, превратился из удара по трем направлениям в удар по двум направлениям. Впрочем, и его, в конце концов, пришлось срочно перекраивать, поскольку штабные карты оказались в руках у неприятеля после захвата в плен офицера генштаба, чей самолет совершил вынужденную посадку в Бельгии. Офицер не успел вовремя уничтожить документы и был арестован. Снова усевшись за оперативные карты, Гитлер стал приводить доводы в пользу удара на одном главном направлении, удара сосредоточенными силами и внезапным прыжком через Арденны, лесистую, гористую территорию, считавшуюся вообще непроходимой для танков и, как следствие, весьма слабо обороняемую французами. К тому же это избавляло от необходимости штурма мощной линии обороны французов — так называемой «линии Мажино», протянувшейся на много километров вдоль франко-германской границы. Первоначальные сомнения армейского верховного командования рассеялись после проведения обстоятельной репетиции на штабных картах и макетах местности нового, не лишенного импровизации плана генерала Эриха фон Манштейна. Офицер, амбициозность которого настолько раздражала генерала Гальдера, что тот решил перевести Манштейна в Штеттин на какую-то второстепенную должность, родился в 1887 г. и тесно сотрудничал с генералом Гердом фон Рунштедтом в разработке плана вторжения в Польшу. Одной из вторичных целей его нового плана было поставить перед группой армий Рунштедта как можно больше задач и, таким образом, обеспечить ей ключевую роль при захвате Франции. На встрече с Гитлером 17 февраля 1940 г. Манштейн доказал возможность тщательного планирования перехода основных моторизованных сил через Арденны. Первая группировка, выйдя к Ла-Маншу, отрезает силы союзников, а вторая, вторгнувшись в Бельгию и Голландию, вводит противника в заблуждение, заставляя его предположить наличие направления главного удара именно здесь. В результате британский экспедиционный корпус и французская армия фактически окружены с севера и юга и оттесняются к морю[193].

К началу мая дожди прекратились, в норвежской кампании отчетливо проявилась тенденция к скорому и победоносному ее завершению. Наступил долгожданный момент. 10 мая 1940 г. немецкие войска вторглись в Голландию, часть в виде сил десанта, а большинство по суше непосредственно из Германии. Голландская армия отступала, оторвавшись от англо-французских сил на юге. Разве могли несчастные 8 дивизий противостоять армии вторжения Гитлера? Варварская бомбардировка Роттердама 14 мая 1940 г., полностью разрушившая исторический центр города и вызвавшая огромные жертвы среди гражданского населения, окончательно убедила голландцев в необходимости капитуляции во избежание дальнейшего кровопролития. Так и произошло уже на следующий день. Королева Вильгельмина и правительство бежали в Лондон для продолжения борьбы по другую сторону пролива Ла-Манш. Одновременно с этим немецкие парашютисты и доставленный на планерах спецназ захватили ключевые пункты: мосты и защитные сооружения, блокировав главные подступы к Бельгии, чьи силы, будучи не в состоянии согласовать свои действия с британцами и французами, спешившими им на помощь, были быстро отрезаны. Нападение было внезапным и ужасающим. Уильям Ширер был поражен быстротой немецкого наступления. Прибыв в Бельгию с группой журналистов, Ширер своими глазами видел, что «Все рельсы вокруг покорежены, вагоны и локомотивы сброшены с путей» — результат бомбардировки силами люфтваффе железнодорожной станции в городе Тонгр. «Сам город полностью опустошен. Две-три голодные собаки печально обнюхивают развалины в поисках воды, пищи и своих хозяев»[194].

Далее он описывает беженцев на дорогах. «Беженцы устало плетутся по дороге, на руках у старух дети, их матери тащат семейные пожитки. Кому повезло, везут их на велосипедах. Настоящие счастливчики — на тележках. Их лица — изумленные, испуганные, застывшие от горя и страдания, но полны достоинства». Доехав до Лувена, Ширер увидел, что «Старинный университетский город, который немцы в порыве гнева сожгли в 1914 г., теперь снова в значительной степени разрушен. Таково первое впечатление, и оно просто ошеломляет. Квартал за кварталом — сплошные развалины. Все еще дымящиеся. Ведь город был взят только два или три дня назад.

Пробираемся через руины к университету, к университетской библиотеке. Она тоже была сожжена немцами в 1914 г. и восстановлена (и вновь заполнена книгами?) на пожертвования американских учебных заведений».

«Величественное здание библиотеки полностью выгорело. Руины все еще дымятся. Некоторые балки, на которых держится крыша, еще на месте. Фасад в тюдоровском стиле, почерневший от копоти, держится горделиво, но немецкий солдат подбежал предупредить меня, чтобы я слишком близко не подходил, потому что стены могут в любую минуту обрушиться. Но мы все-таки подошли вплотную.

Меня заворожили надписи на камнях. Некоторые я записал на клочке бумаги: «Школа Финна»; «Университет Рочестера»; «Академия Филипса»; «Эндовер»; «Университет Иллинойса»; «Американская ассоциация жещин-преподавателей университетов»; «Средние школы города Филадельфия в Пенсильвании». И так далее. Эти заведения и многие другие передали деньги на восстановление библиотеки. Я ищу знаменитую надпись, вокруг которой велось так много глупых споров (сегодня они уже не кажутся такими глупыми) между некоторыми американскими жертвователями и бельгийскими властями в ту пору, когда в 1925 г. я впервые приехал в Европу. Тогда здание только что отстроили. Не могу ее найти. Пытаюсь вспомнить точный текст и тоже не могу. Кажется, там было что-то вроде: «Разрушено германской яростью; восстановлено американским великодушием».

«А книги?» — спросил я у коменданта, который все больше производил на меня впечатление порядочного человека.

«Сгорели, — ответил он, — видимо, все»[195].

Наступление германских войск продолжалось, встречая ожесточенное сопротивление бельгийской армии. Имея в распоряжении всего 22 дивизии, бельгийские вооруженные силы оказали куда более достойный отпор, чем голландцы. Однако, невзирая на это, они были разгромлены. 28 мая 1940 г. бельгийский король Леопольд III, без каких-либо консультаций с британцами и французами, отдал приказ капитулировать. Наотрез отказавшись последовать в лондонское изгнание, Леопольд остался в оккупированной стране и до конца войны находился на положении интернированного[196].

Решение бельгийского короля капитулировать было в большой степени продиктовано развитием событий на юге страны. 10 мая 1940 г., т.е. в тот же день, когда германские войска вторглись в Бельгию и Голландию, крупные силы немцев начали скрытное продвижение через Арденны. Французы не сомневались, что окажут отпор немецкому вторжению. Перевооружение армии продолжалось, причем достаточно быстрыми темпами, и к началу 1940 г. французы располагали приблизительно 3000 современных и боеспособных танков (для сравнения немцы имели около 2500 танков, к тому же не столь совершенных) и приблизительно 11 000 артиллерийских орудий (немцы имели 7400). В целом, 93 французских и 10 британских дивизий противостояли в общей сложности 93 немецким дивизиям. К весне 1940 г. у французов было 647 самолетов-истребителей, 242 бомбардировщика и 489 разведывательных самолета на территории Франции; у британцев 261 истребитель, 135 бомбардировщиков и 60 разведывательных самолетов, что в общей сложности составляло 2000 боевых самолетов. Силы германских люфтваффе в указанный период имели приблизительно 3578 боевых самолетов, причем боеготовых, но если приплюсовать силы бельгийских и голландских ВВС, перевес складывался явно не в пользу рейха. Однако, несмотря на недавнюю поставку 500 современных американских самолетов, многие из французских машин были устаревшими, и ни британцы, ни французы не обладали теми навыками боевого применения авиации в роли средства поддержки наземных сил, какие немцы блестяще продемонстрировали в Польше. В результате действовавшие в Голландии, Бельгии и Франции немецкие пикирующие бомбардировщики сумели подавить зенитную оборону противника, разрушить его коммуникации и добиться тем самым полного превосходства в воздухе до того, как силы ВВС союзников соответствующим образом отреагировали. Кроме того, союзники по непонятным причинам держали часть самолетов в запасе, в то время как люфтваффе бросили для проведения операции практически весь боевой состав. Это была дерзкая игра, в ходе которой немцы потеряли не менее 347 самолетов, включая большинство десантных самолетов и планеров, ранее с успехом использованных в Голландии и Бельгии, но в итоге немцы выиграли[197].

В целом, французская разведка оказалась не в состоянии установить дату немецкого вторжения. Кое-какая информация о военных приготовлениях имелась, но она оставалась разрозненной, и никто не удосужился систематизировать и проанализировать ее с целью создания объективной картины обстановки. Французские генералы пребывали в уверенности, что у немцев все еще в ходу захваченные ранее планы. До сих пор следуя концепциям Первой мировой войны, французское командование не сумело предугадать, насколько быстро и далеко способны продвинуться немецкие бронетанковые дивизии. А между тем, со времен траншейной войны 1914—1918 гг. успели появиться такие принципиально новые виды вооружений, как авиация и танки, что не могло не изменить самого характера войны. Отныне выигрывал тот, кто решительно и без промедлений наступал, бросая в бой авиацию и танковые клинья. Расположившись далеко за линией фронта, якобы в целях обеспечения лучшего обзора, французские генералы стали заложниками ненадежных линий коммуникаций и не торопились реагировать на стремительно менявшуюся обстановку. 57 дивизий были вскоре сосредоточены для отражения германского удара с территорий Голландии и Бельгии. Однако немцы бросили на упомянутый участок всего 29 дивизий, а пока французы размещали одну за другой свои 36 дивизий вдоль линии Мажино, немцы перебросили туда лишь 19 дивизий. Наиболее мощная немецкая группировка, 45 дивизий, включая элитные части, лучше остальных вооруженные и обученные, была готова к предстоящему прыжку через Арденны. Неудивительно, что, по крайней мере на начальном этапе, французы сумели организовать довольно сильную оборону на севере, отбросив немцев после первого в военной истории танкового сражения под Аннюром. Но все решалось южнее, где генерал Эвальд фон Клейст возглавлял мощнейший кулак наступления — 134 000 солдат, 1222 танка, 545 единиц другой бронетехники и почти 40 000 грузовиков и автомобилей, проведя их через узкие лесистые долины Арденн, в результате чего возникла «самая большая автомобильная пробка, когда-либо происходившая на территории Европы к тому времени»[198].

Замысел этот был чреват риском, и немалым. У немцев практически не оставалось резервов. В случае неудачи их ждали разгромные контрудары противника. Как писал в своем дневнике Фёдор фон Бок, самый компетентный, хотя и склонный к консерватизму генерал, командовавший группой армий «Б», действовавшей в Арденнах: «С подобным вариантом проведения операции я согласиться не могу, поскольку она обречена на пробуксовку, если, конечно, французы, не совсем лишились рассудка»[199].

Но немцам сопутствовала удача. Мучительно медленно, с бесконечными остановками четыре колонны, каждая без малого 400 километров в длину, ползли по узким дорогам к Маасу. Вдоль колонны носились на легких самолетах регулировщики с тем, чтобы определить места возможных заторов. Танки зависели от бензозаправщиков, которые спешно перебрасывались далеко вперед на заранее определенные участки пути. Все боевые расчеты и водители трое суток не знали отдыха и держались разве что за счет выдаваемых медиками возбуждающих средств. В случае воздушной атаки колонны бронетехники оказались бы предельно уязвимы. И все же этого удалось избежать, поскольку союзники никак не желали видеть в них основные силы противника. Выйдя к Маасу 13 мая 1940 г., немецкие части попали под обстрел. Это была первая попытка французов остановить их. Клейст вызвал около 1000 самолетов люфтваффе для нанесения бомбовых ударов по позициям французов. Накатываясь волнами, самолеты в течение 8 часов обрабатывали французов, вынуждая их искать убежища и сводя на нет боевой дух солдат. Немцы сбросили на воду реки сотни резиновых шлюпок и в трех местах благополучно форсировали Маас, прорвав французскую линию обороны и создав плацдарм на левом берегу, что дало возможность саперам навести понтонный мост, по которому немецкие танки переправились на другой берег[200].

Это был решающий прорыв. Правда, немецкие силы по-прежнему оставались уязвимы в случае контратак противника, но французы замешкались, так и не успев отреагировать на изменение обстановки, а потом, убедившись, что Клейст, вместо того чтобы развернуть силы на восток и атаковать линию Мажино с тыла, как ожидалось, развернул свои части на запад, направившись в знаменитый созданный Манштейном «серп», предназначенный для сковывания сил союзников в Бельгии и принуждения их атаковать наступавших с севера немцев, чтобы потом совместными усилиями сбросить союзников в море. Выйдя к Маасу, французы в значительной степени превосходили немцев по числу введенных в бой танков. Но баки многих машин были пусты, и в результате немцам не составило труда вывести их из строя. Авиация союзников была сосредоточена слишком далеко, в центральной и северной части Бельгии, а когда наконец прибыла, так и не сумела определить наземные цели для атаки. Следует отметить, что союзники понесли серьезные потери в воздухе от слаженно действовавшей системы войсковой ПВО: британцы потеряли 30 бомбардировщиков из 71 машины. А тем временем немецкие танки по равнинной местности бодро продвигались на запад. Случалось, что командующие немецкими танковыми подразделениями в задоре наступления все дальше и дальше отрывались от главных сил, действуя вразрез с распоряжениями своих куда более осмотрительных командиров. Французские войска на марше были поражены тем, что немцы успели так далеко продвинуться на запад. Французское верховное командование было в растерянности. В штабах рыдали генералы, узнавшие о скорости и успехе немецкого наступления. Утром 15 мая 1940 г. премьер-министр Франции Поль Рейно созвонился с Черчиллем. «Мы разгромлены», — сообщил он. Французы сами лишили себя резервов, бросив в сражение за Бельгию все имевшиеся в их распоряжении силы. 16 мая 1940 г. Черчилль прибыл в Париж на экстренное совещание с французским правительством. «На лицах всех читалось глубокое уныние», — писал он впоследствии. Главнокомандующий вооруженными силами Франции генерал Морис Гамелен, не скрывая отчаяния, признал, что не смог организовать контратаку: «относительная малочисленность войск, относительная слабость вооружений, слабость методов управления войсками», пояснил генерал, беспомощно пожимая плечами, как позже отмечал Черчилль[201].

19 мая 1940 г. Рейно освободил Гамелена от занимаемой должности. За Гамеленом прочно укрепилась репутация человека весьма осторожного, и теперь пресловутая осторожность вышла боком главнокомандующему. На смену Гамелену пришел генерал Максим Вейган, всеми уважаемый ветеран Первой мировой войны, ушедший в отставку еще в 1935 г. Но было уже слишком поздно. На следующий день первые немецкие танки вышли к проливу Ла-Манш. Союзнические армии в Бельгии теперь были окружены немецкими частями с трех сторон, не считая моря. Вейган решил, что натиск немецких танков можно остановить нанесением одновременных ударов с севера и юга, но вскоре стало ясно, что ситуация уже приобрела необратимо хаотический характер, и ни о каких ударах или контрударах говорить не приходилось. На встрече с бельгийским монархом Вейган понял, что король Леопольд уже смирился с поражением. Никакой связи между британскими и французскими войсками не существовало. Все попытки определить местонахождение главнокомандующего британскими силами лорда Горта оставались тщетными. Французский генерал, командующий северной группировкой сил, погиб в автокатастрофе, а заменить его было некем. Запланированный контрудар благополучно потонул в океане путаницы взаимных обвинений. Британцы поняли несостоятельность французов, французы — ненадежность британцев. С капитуляцией Бельгии 28 мая обстановка лишь ухудшилась. Услышав о том, что бельгийцы сложили оружие, Рейно, как говорили, «побелел от гнева», а Дэвид Ллойд Джордж, бывший во время Первой мировой войны премьер-министром Великобритании, писал, что будет очень трудно «отыскать пример большего вероломства и трусости, чем поведение короля Бельгии». И когда три танковые группировки германских сил двинулись с севера и запада для соединения с четвертой, наступавшей через Бельгию с восточного направления, британцы и французы отступили к порту Дюнкерк[202].

В день, когда Гамелена отправили в отставку, британское правительство, предвидя именно такой ход событий, приступило к подготовке эвакуационного флота, собрав все имевшиеся в наличии надводные суда, военные и гражданские, независимо от тоннажа и назначения для вывоза остававшихся в Бельгии сил. Под обстрелами и бомбардировками немецких пикирующих бомбардировщиков 860 судов, из них приблизительно 700 британских, сумели пробиться к побережью в районе Дюнкерка, забрать на борт почти 340 000 солдат и доставить их в Англию. Но если бы не Гитлер, отдавший приказ остановить наступление, спастись удалось бы куда меньшему числу. Но Рунштедт все же сумел довести до понимания фюрера, что измотанным в боях войскам необходима передышка перед решающим броском на Париж. Ни командующий армией Браухич, ни командующий группой армий «Б» Фёдор фон Бок, действовавшей на северном фронте, не могли понять этого. Бок как раз убеждал Браухича в необходимости срочно продолжить наступление: «У Дюнкерка до сих пор продолжается эвакуация англичан! И когда мы доберемся туда, их уже и след простынет! Приостановление наступления танковыми частями — непростительная ошибка!»[203] Однако Гитлер поддержал Рунштедта, видящего в этом возможность лишний раз утереть нос своему генералитету, осадив его. Когда Браухич все же убедил Гитлера продолжить наступление, эвакуация шла полным ходом, и немцам приходилось уже с трудом отражать ожесточенное сопротивление французов и англичан. Вот что с очевидным раздражением писал фон Бок в своем дневнике 30 мая 1940 г.: «Мы продолжаем наступать. Бои идут тяжелые, англичане яростно сопротивляются, мои дивизии на последнем издыхании».

Сражение приближалось к концу, и Бок совершил поездку на фронт. Он был весьма удивлен количеством бетонных убежищ и проволочных заграждений на подступах к Дюнкерку и встревожен качеством вооружения противника:

Поездка на дюнкеркский фронт, на КП одного из полков, а также в штаб командования X армейского корпуса (Ханзен) и на КП прославленной 18-й дивизии (Кранц), которая ведет наступление на Бергю. Оказывается, за период между двумя войнами Дюнкерк успел расширить оборону, о чем мы, честно признаться, не знали: несколько поясов обороны, местами непреодолимые проволочные заграждения и в изобилии бетонные бункеры. Путь отступления англичан выглядит просто неописуемо. Море транспортных средств, орудий, бронемашин и войсковой оснастки навалены кучей на небольшом участке. Видно, что англичане намеревались часть их поджечь, но впопыхах не успели, однако кое-что повреждено огнем. Здесь всего хоть завались, запасов хватит на целую армию; у такой голытьбы, как мы, только слюнки текут. И все же кольцо окружения вокруг Дюнкерка продолжает смыкаться, и враг отчаянно дерется[204].

Два дня спустя Дюнкерк наконец пал. 40 000 солдат, главным образом, из французского арьергарда не успели эвакуироваться и оказались в немецком плену. Вейган обвинял в этом британцев, мол, они бросили остававшиеся войска на произвол судьбы, хотя на самом деле эвакуация фактически продолжалась еще в течение двух дней после того, как последние британские солдаты покинули побережье. В любом случае, решение французов сформировать арьергард было естественным, принимая во внимание их запоздалое прибытие в зону боевых действий. Однако Вейган резко критиковал отказ Черчилля послать больше самолетов или войск на защиту Франции. Британцы, в свою очередь, столкнувшись с угрозой нехватки сил для защиты Британских островов вследствие отправки живой силы и авиации во Францию, обвиняли во всех бедах французский генералитет и политиков, считая их излишне эмоциональными, несостоятельными и склонными к пораженчеству. Британские генералы не рыдали в штабных кабинетах, хотя и оказались в очень непростой ситуации. В общем, отношения между двумя союзными государствами достигли едва ли не критической черты, и потребовалось время, чтобы они снова пришли в норму[205].

После перегруппировки, довооружения и отдыха немцы стали продвигаться на юг. Их группировка насчитывала 50 пехотных и 10 основательно потрепанных бронетанковых дивизий. Им противостояли 40 французских пехотных дивизий и остатки их трех бронетанковых дивизий. 6 июня 1940 г. немецкие войска форсировали Сомму. Три дня спустя они были в Руане. Французское правительство рассредоточилось в нескольких замках в сельской местности южнее Парижа, где линии связи не всегда функционировали исправно, поскольку телефоны были явлением отнюдь не повсеместным, а отправка делегатов связи затруднялась забитыми колоннами беженцев шоссейными дорогами. 12 июня 1940 г. на первой встрече со дня отъезда из Парижа Вейган заявил потрясенным министрам, что дальнейшее сопротивление бесполезно и настало время просить немцев о перемирии. По мнению Вейгана, британцам ни за что не удержать остров в случае немецкого вторжения в Великобританию, таким образом, эвакуировать французское правительство в Лондон утрачивает смысл. Кроме того, Вейган, как и растущее число остальных генералов, склонялся к мысли, что в разгроме страны виноваты не военные, а именно политики. Отсюда долг армии — заключить почетный мир с противником. Только таким образом можно предотвратить анархию и революцию, которая непременно вспыхнет во Франции, как это уже однажды произошло после поражения во франко-прусской войне в 1870 г., и взять на себя поддержание порядка в разоренной стране. Герой сражения Первой мировой войны под Верденом престарелый маршал Филипп Петен был предложен Рейно в статусе номинального главы Франции. «Я не покину Францию, — заявил он, — и разделю выпавшие на долю ее сынов и дочерей страдания. Возрождение Франции станет плодом этих страданий... Я считаю перемирие необходимым условием для сохранения Франции»[206].

16 июня 1940 г., когда правительство возобновило работу в Бордо, Рейно, оказавшись в изоляции (никто из членов оппозиции не поддержал его), вынужден был уйти в отставку с поста премьер-министра. Его сменил маршал Петен. 17 июня 1940 г. новый французский лидер объявил по государственному радио о том, что пришло время прекратить вооруженное сопротивление и начать мирные переговоры. За время конфликта погибло и пропало без вести около 120 000 французских солдат (наряду с 10 500 голландскими и бельгийскими и 5000 англичан). Это говорило о том, что многие по велению сердца оказали отпор врагу, опровергая своим героизмом миф об уничтожении французской национальной гордости политикой, проводимой в 1930-х гг. Однако после обращения к нации маршала Петена у многих опустились руки. Половина полуторамиллионной французской армии добровольно сдалась в плен немцам. Солдаты, которые рвались в бой, зачастую подвергались нападению гражданского населения. Консерваторы, как Петен, ненавидевшие демократические институты Третьей республики, не собирались их защищать ценой своей жизни. Многие из них не скрывали своего восхищения Гитлером и в приходе Гитлера видели возможность перекроить Францию по примеру Германии. И эта возможность вскоре им предоставилась[207].

V
Тем временем Франция погружалась в пучину хаоса. Гигантский по масштабам исход населения устремился на юг страны. Русская писательница-эмигрантка Ирина Немировская, сбежавшая от большевистской революции во Францию в 1917 г. в возрасте четырнадцати лет вместе с отцом-евреем, описывает «огромное количество людей, тащившихся по пыльным дорогам»; те, кому повезло, «толкали перед собой тачки со скарбом, детские коляски...»[208]. Натужно гудя по забитым дорогам, тщетно пытались пробраться автомобили. Из Парижа проистекала бесконечная, медленно несущая людские воды река: автомобили, грузовики, телеги, велосипеды. Дело в том, что на случай немецкого вторжения не существовало никаких официальных планов эвакуации. В памяти французов были еще свежи злодеяния немцев времен Первой мировой войны 1914—1918 гг. Ширились слухи об ужасающих последствиях бомбардировок с воздуха — все это лишь нагнетало массовую истерию. Пустели целые города: население Лилля, по некоторым данным, всего за несколько дней уменьшилось вдесятеро — с 200 000 до 20 000, Шартра — с 23 000 до 800 человек. Мародеры врывались в магазины и лавки и брали, что хотели. Весь юг Франции был переполнен беженцами. Население Бордо, насчитывавшее перед войной 300 000 жителей, удвоилось за считанные недели, а 150 000 человек прибыли в По, в котором ранее проживало лишь 30 000 человек. В целом, с начала немецкого вторжения родные места покинули от 6 до 8 миллионов французов. Все общественные структуры и институты рухнули, не выдержав такого наплыва обездоленных людей. Лишь много позже, да и то постепенно, люди стали возвращаться в свои дома. Деморализация оказала разрушительный эффект на французскую политическую систему, не выдержавшую столь серьезного испытания.

Войдя в Париж 14 июня 1940 г., немцы обнаружили столицу полупустой. Вместо обычной какофонии автомобильных клаксонов отовсюду слышалось мычание и блеяние голодной скотины, брошенной в городе крестьянами, устремившимися дальше. Повсюду во Франции немецкие войска видели опустевшие города и деревни. Воистину рай для мародеров! «Здесь все что угодно бери — не хочу!» — так писал некий Ганс Мейер-Велькер 12 июня 1940 г. Далее он рассказывает:

Солдаты перерывают все, что под руку попадет, и забирают, что понравится и что могут дотащить. Волокут к грузовикам кофе целыми мешками. Рубашки, чулки, одеяла, обувь, словом, все. что угодно — забирай. Дорогие вещи, на которые нужно было копить бог знает сколько, просто валяются вокруг. Военные тут же забирают и транспортные средства для своих нужд. Повсюду гудят моторы брошенных владельцами автомобилей[209].

Казалось, унижение Франции достигло кульминационного момента. Но немцам этого было мало. По личному распоряжению Гитлера отыскали тот самый железнодорожный штабной вагон главнокомандуюшего вооруженными силами союзников в годы Первой мировой войны маршала Фоша, в котором 11 ноября 1918 г. было подписано перемирие. Ныне вагон был выставлен в здании музея.

Но стены оказались не помехой — взорвав их, немцы по рельсам оттащили вагон прямиком в Компьенский лес — место подписания Акта о перемирии. Уильям Ширер пишет: «Я вижу в бинокль, что фюрер останавливается, бросает взгляд на монумент и изучает флаги рейха с большими свастиками посередине. Затем он медленно направился в нашу сторону, к маленькой поляне в лесу. Я наблюдал за выражением его лица. Оно было важным, серьезным, но все-таки отражало жажду мести. Его пружинистая походка символизировала триумфатора-завоевателя, покорителя мира. Было в выражении его лица и еще нечто такое, что трудно описать. Какое-то мелочное внутреннее удовольствие от присутствия при этом великом повороте судьбы — повороте, который он сам и совершил.

Теперь он подходит к маленькой лесной поляне. Останавливается и неторопливо осматривается вокруг. Поляна эта круглая, диаметром около двухсот ярдов, и спланирована как парк. Ее окружают кипарисы, за ними высятся огромные лесные вязы и дубы. В течение двадцати двух лет это место было одной из национальных святынь Франции».

В соответствии с подписанным соглашением все боевые действия были прекращены с утра 24 июня 1940 г. Франция была разделена на две зоны: оккупационную на севере и западе, и так называемую «свободную», имевшую номинальный статус государства на юге и востоке, управляемую из курортного городка Виши марионеточным правительством во главе с маршалом Петеном[210].

Германские вооруженные силы одержали самую крупную в истории победу. Эта победа обошлась им на удивление дешево — 50 000 убитых и пропавших без вести. В плен было взято беспрецедентное количество солдат и офицеров противника — около полутора миллионов. Триумф убедил Гитлера и его генералитет, что подобная тактика принесет плоды и в будущем, а именно, на следующий год, во время вторжения в Советский Союз[211]. Но теперь заклятый враг Германии — Франция — был поставлен на колени. Позор Версаля был отомщен. Гитлера переполнял восторг. На рассвете 28 июня 1940 г. он без излишней огласки отправился в Париж, прихватив с собой своего «придворного» архитектора Альберта Шпеера и скульптора Арно Брекера. Краткая поездка носила чисто экскурсионный характер. Все трое посетили Гранд-Опера, здание которой по этому случаю сияло декоративной подсветкой, Эйфелеву башню, на фоне которой снялись, и прошлись по кварталу искусств Монмартру. «Я всю жизнь мечтал увидеть Париж, — признался тогда Гитлер Шпееру. — И не могу описать, как счастлив, что эта мечта осуществилась». Переполняемый радостью фюрер в припадке откровения заявил архитектору, что подумывал и о том, чтобы стереть этот город с лица земли. Но потом они со Шпеером решили, что после грядущей перестройки Берлина, который собирались переименовать в новую столицу «Германия», Париж будет лишь ее жалкой копией. Так что, к чему разрушать?

Больше Гитлер в столицу Франции не показывался. И вообще, парад победы уместно проводить в родной столице. 6 июля 1940 г. Берлин утопал в цветах — тысячи восторженных его жителей высыпали на улицы города с букетами в руках — путь, по которому проезжал Гитлер, до самой имперской канцелярии был усыпан ими. После прибытия туда скандирующая толпа одуревших от восторга немцев неоднократно требовала «спасителя нации» на балкон. Как отмечал Уильям Ширер, когда было объявлено о вторжении во Францию, особого восторга немцы не выразили. Охваченных патриотическим порывом толп перед зданием имперской канцелярии, как это приличествует случаю, не было. «Странным выглядит безразличие людей перед лицом этого решительного поворота в войне. Большинство немцев, с которыми я сегодня встречался, не считая официальных лиц, погрузились от полученных новостей в глубокую депрессию», — писал он 11 мая 1940 г. Как и во время предшествующих международных кризисов, население рейха было обеспокоено возможной поддержкой со стороны сил союзных держав и, как следствие, бомбовыми ударами по городам Германии. Но та легкость или даже непринужденность, с которой Гитлер одержал убедительную победу над извечным врагом, вызвала небывалый наплыв чувства национальной гордости, быстро перешедшее в эйфорию. Весьма типичной для того времени была реакция студентки Мюнхенского университета Лоры Вальб, 1919 г. рождения, жительницы городка земли Рейнланд-Пфальц. «Разве это не великий триумф?» — риторически вопрошала девушка в дневниковой записи от 21 мая 1940 г. Естественно, все достижения приписывались исключительно Гитлеру и только ему: «Только теперь мы в полной мере можем оценить величие нашего фюрера. Он доказал свой гений и как государственный деятель, и как полководец... С таким фюрером эта война обречена на победу! Все твердо убеждены в этом»[212].

«Восхищение успехами немецких войск безгранично, — сообщала Служба безопасности СС 23 мая 1940 г., — и теперь это чувствуют даже те, кто выражал скептицизм в начале кампании»[213]. Капитуляция Бельгии, говорилось далее в сообщении, «вызвала огромный энтузиазм повсюду», а вход немецких войск в Париж «вызвал невиданное ранее воодушевление среди населения во всех частях рейха. Люди на улицах не скрывали чувств, выражая радость»[214]. «Ликованию, — сообщалось в донесении от 20 июня 1940 г., — просто нет границ, и каждое новое событие вызывает еще больший восторг населения»[215]. Заявление Петена о том, что французы выбросили белый флаг, вызвало стихийные демонстрации на городских улицах и площадях многих немецких городов. «Ветераны Первой мировой войны были поражены нашей молниеносной победой. Даже лица, настроенные против режима, не скрывали чувства гордости, и атмосфера всеобщего ликования заставила их позабыть о своих оппозиционных устремлениях», — продолжает дальше составитель отчета СД. Офицер вермахта, католик по вероисповеданию Вильм Хозенфельд, настолько критически настроенный по отношению к немецкой политике в Польше, что даже писал своей жене однажды, что «я иногда стыжусь того, что я — немецкий солдат»[216], даже он не остался равнодушным к победе над Францией: «Мой мальчик, — писал он сыну 11 июня 1940 г., — ну, как не испытывать счастья от сознания, что ты — участник этих событий!»[217] В Гамбурге консервативно настроенная школьная учительница Луиза Зольмиц разделила чувство всеобщего восторга: «Великий, великий день для немцев, — записала она в своем дневнике 17 июня 1940 г., прослушав по радио сообщение о заявлении Петена о перемирии. — Нас всех переполняет счастье и энтузиазм. Победа ознаменовала новый этап в национальной истории, завершение многолетних чаяний нашего народа». По сравнению с этим ежедневные описания невзгод военного времени, доминировавшие до этого в ее дневнике, разом испарились. Лишь преследования, которым она подвергалась вместе со своим мужем-евреем, несмотря на статус так называемого «привилегированного смешанного брака», слегка омрачали ее безудержный оптимизм: «Успехи настолько величественны, настолько ярки, что тени, отброшенные их светом, выглядят куда более угрожающими и мрачными»[218].

VI
Завоевание Франции ознаменовало кульминационный пункт популярности Гитлера в Германии за весь период его пребывания у власти с 1933 по 1945 г. Теперь немцы не сомневались, что запросит пощады и Великобритания и что война к концу лета закончится. Однако вопрос, а что дальше, остроты не терял. Кроме того, отношение Гитлера к британцам было весьма неоднозначным. С одной стороны, он восхищался Британской империей, и в 1930—1940-е гг. остававшейся самой крупной державой в мире, занимавшей огромную территорию по всему земному шару. Он расценивал англичан как «англосаксонских братьев» немцев, которых, в конце концов, сама «расовая логика» побудит действовать сообща с ними. С другой стороны, он понимал, что самые видные и влиятельные британские политики расценивали ведомую им Германию как серьезную угрозу империи, которая должна была быть устранена, чего бы это ни стоило. В сентябре 1939 г. именно эти политики склоняли британского премьер-министра Невилла Чемберлена объявить Германии войну сразу же после вторжения в Польшу. Гитлер осознавал и то, что многие ведущие фигуры в лагере консерваторов, в частности министр иностранных дел Великобритании лорд Галифакс, до сих пор не исключал мирного разрешения конфликта и всеми способами пытался переубедить их и склонить к мирным переговорам. В первые месяцы войны политика Гитлера в отношении Великобритании колебалась между агрессией и примирением. Даже после назначения Черчилля премьер-министром, когда вероятность заключения сепаратного мира значительно уменыии-лась, Гитлер не терял надежды на мир с англичанами, втайне продолжая готовить планы вторжения на остров, если мира все же не удастся добиться[219].

Министр иностранных дел рейха Риббентроп ратовал за вторжение. После победы над Великобританией он рассчитывал усадить на трон прежнего короля Эдварда VIII, которого вынудили отречься от престола в 1936 г. в пользу его младшего брата, когда экс-монарх, объявив о своем намерении жениться на разведенной американке, отправился в изгнание уже как герцог Виндзорский. Вскоре после отречения герцог посетил Германию и даже, как поговаривали, не побрезговал засвидетельствовать свое почтение нацистам, выбросив вперед правую руку. Он неоднократно подчеркивал свое позитивное отношение к проводимой в Германии нацистской политике. К 1940 г. он без обиняков заявлял, что-де Великобритания фактически проиграла войну и пришло время заключать мир с нацистами. В начале лета 1940 г. герцог с супругой проживали в Португалии, и Риббентроп поручил Вальтеру Шелленбергу, офицеру внешней разведки СС, уже положительно зарекомендовавшему себя при проведении операции на голландской границе в Венло, похитить чету и через Испанию доставить ее в Германию. Преследуя свои цели, Риббентроп в то же время опасался, что похищение герцога Виндзорского осложнит заключение сепаратного мира с Великобританией. Суть плана нацистов состояла в том, чтобы убедить герцога и его супругу, что им якобы грозит опасность быть похищенными или даже убитыми сотрудниками британской секретной службы, дабы они не перешли на сторону немцев. Тайком от Франко немцы сумели завербовать нескольких агентов из числа испанских фашистов, что само по себе не могло бы не отразиться крайне негативно на отношениях формально нейтральной Испании и Великобритании в случае, если бы этот факт получил огласку. В задачу этих наймитов входило убедить герцога и его супругу, едва те окажутся на территории Испании, что им, дескать, грозит опасность. Естественно, что эти планы увязли во внутренних разногласиях, раздиравших Германию, и ни Шелленбергу, ни другим недругам Риббентропа не было никаких оснований преподносить столь ценный подарок презираемому имперскому министру иностранных дел. В конце концов, Черчилль принял соломоново решение, назначив герцога Виндзорского генерал-губернатором Багамских островов, и тот оказался за много тысяч миль от интриг. Шеф Вальтера Шелленберга Рейнгард Гейдрих поздравил молодого и многообещающего офицера разведки с удачно проведенным ходом в деле дискриминации Риббентропа, вновь выставив напоказ полную некомпетентность последнего на дипломатическом поприще[220].

Тем временем Гитлер интенсивно обсуждал с генералами и адмиралами вопросы практической осуществимости вторжения на Британские острова. Немецкий флот понес тяжелые потери в ходе норвежской кампании. Было потоплено 3 крейсера и 10 эсминцев, кроме того, 2 тяжелых крейсера и один линкор были серьезно повреждены и небоеготовы. Летом 1940 г. адмирал Редер располагал всего 1 тяжелым и 2 легкими крейсерами и 4 эсминцами. Это было ничтожно мало для установления контроля над проливом Ла-Манш, обороняемым 5 линкорами Королевского флота, 11 крейсерами и 30 эсминцами; кроме того, им на помощь в любой момент могли подойти силы, базировавшиеся в Гибралтаре[221]. Ко всему прочему, немцы так и не сумели включить в состав своих ВМС французские корабли после капитуляции Франции. 3 июля 1940 г. в ходе смелой операции, поразившей даже французов, британские суда атаковали французскую военно-морскую базу в Мерс-эль-Кебире под Ораном, в контролируемом французами Алжире, выведя из строя большое число военных кораблей. Следует отметить, что погибло 1250 французских моряков. Великобритания решилась на этот шаг ради того, чтобы французский флот не достался немцам. Редер, таким образом, остался, по сути, ни с чем — с уже перечисленными выше силами. Оставалось хотя бы обеспечить себе превосходство в воздухе над акваторией Ла-Манша, уничтожив Королевские ВВС. Только таким образом можно было нейтрализовать британские военно-морские силы[222].

16 июля после долгих раздумий Гитлер все же подписал директиву о вторжении, но только «в случае необходимости», а уже три дня спустя, на намеренно-помпезно обставленном заседании рейхстага он в своей речи повторил уже не раз им высказанное предложение жить в мире с британцами. Впрочем, инициатива Гитлера не оговаривала конкретных условий, да и была с ходу отвергнута правительством Черчилля. Слушая по радио вместе с группой военных и гражданских официальных лиц новости об отказе британцев принять предложение Гитлера, Уильям Ширер был поражен тем, как были шокированы британцы. Как он отмечает: «Сидевшие в комнате офицеры верховного командования и чиновники из различных министерств не верили ушам. Один из них выкрикнул мне: «Вы что-нибудь понимаете? Вы в состоянии понять этих английских идиотов? Отвергать мир сейчас?» Я только хмыкнул неопределенно. «Они с ума сошли», — сказал он». «Немцы, с которыми я общался, — продолжает он в записях следующего дня, — просто не могут ничего понять. Они хотят мира. Им не нужна еще одна зима, подобная прошлой. Они ничего не имеют против Англии, несмотря на всю провокационную пропаганду. (Подобно слишком большой дозе лекарства, она перестает действовать.) Немцы считают себя победителями. Они думают, что смогут одолеть и англичан тоже, если дело дойдет до выяснения отношений. Но они предпочитают мир»[223]. У части немцев отказ британцев принять мирные предложения вызвал раздражение, порожденное разочарованием в том, что война никак не может завершиться. «Я еще никогда в жизни не испытывала такой жуткой ненависти, — писала уже знакомая читателю студентка Лора Вальб в своем дневнике 17 июня 1940 г., — но мне сейчас хочется только одного: чтобы наш фюрер на сей раз не был настолько гуманным, он должен преподать англичанам серьезный урок — ибо они, и только они, ответственны за все беды и страдания, выпавшие на долю стольких людей»[224].

Гитлер все еще надеялся, что Черчилля сместят адвокаты сепаратного мира из его же правительства. В действительности, однако, ничего подобного произойти не могло. Не только Черчилль, но и члены его кабинета понимали, что мир с Германией, теперь доминирующей в Западной Европе, лишь даст ей возможность еще шире распространить свое влияние на внутреннюю политику Великобритании, еще более ужесточить свою и без того бесчеловечную политику в отношении евреев. Это означало также открытую поддержку британского аналога норвежского Квислинга — профашистского деятеля Освальда Мосли и, в конечном счете, подрыв британской независимости, в особенности в случае победы Германии над Советским Союзом. Все новые и новые «мирные инициативы» Гитлера, как это уже доказали события в Чехословакии, лишь разжигали аппетиты фюрера, и к июлю 1940 г. лишь немногие британские политические деятели питали на этот счет иллюзии[225].

И Гитлер с очевидным для его окружения нежеланием начал приготовления к вторжению в Великобританию или операции «Морской лев». Флот, или 2000 плоскодонных речных барж, собрали в портах Ла-Манша и Северного моря. Большинство упомянутых барж совершенно не годились для проведения морских операций, разве что в условиях полного штиля; тем не менее усиленно проводились маневры, вдоль побережья Ла-Манша даже были установлены особые знаки, указывавшие солдатам, на какую баржу садиться. Вальтер Шелленберг на случай оккупации Британии подготовил специальный справочник для немецких войск и гражданских должностных лиц с перечислением всех британских учреждений[226]. Армейский генералитет был преисполнен скептицизма. Флот, предупредил Редер, не будет готов до середины сентября 1940 г., и это самое раннее, но лучше всего дождаться мая 1941 г. Начальник Генштаба Франц Гальдер вел бесконечные споры с флотскими разработчиками операции относительно выбора места высадки. Если армия выступала за высадку широким фронтом для достижения максимального военного превосходства, то флот, напротив, желал высадки на узком участке с тем, чтобы минимизировать опасность контратаки противника — Королевских ВМС. Но в любом случае в целях обеспечения беспрепятственного вторжения необходимо было уничтожить британские ВВС. И 1 августа 1940 г. Гитлер подписал приказ о нанесении ударов с воздуха по Великобритании. События в Норвегии и Франции вселили в него веру, что одновременный удар с моря и воздуха в принципе осуществим, поскольку явное превосходство в воздухе люфтваффе сомнений не вызывало. Контролировавшие воды пролива Ла-Манш и Северного моря британские корабли могли бы послужить серьезным препятствием для сухопутной операции, однако без поддержки сил авиации корабли Королевского флота, разумеется, станут легкой добычей для немецких пикирующих бомбардировщиков[227].

С 5—6 июня 1940 г. немецкие самолеты уже наносили удары с воздуха по территории Великобритании, правда, носившие ограниченный характер. Более серьезные операции начались с 10 июля, а после 18 августа 1940 г. они приняли характер широкомасштабных. И хотя немцы бомбили не только Лондон, но и другие города, главной их целью с середины августа были аэродромы Командования истребительной авиацией Королевских ВВС. Вопреки британскому мифу о «малочисленности» силы англичан и немцев были примерно равны: в середине августа 1940 г. Королевские ВВС располагали 1379 британских летчиков-истребителей, находившихся в состоянии готовности к вылету в любой момент, по сравнению с приблизительно 870 немецкими пилотами, хотя, конечно, британские летчики были размещены по всей стране, в то время как немцы сосредоточили силы вдоль побережья Ла-Манша. Немецкие бомбардировщики зависели от самолетов-истребителей сопровождения и не были приспособлены для отражения атак английских истребителей, да и по части маневренности оставляли желать лучшего. Британцы развернули два укомплектованных самыми скоростными и новейшими на тот период истребителями в мире «Харрикейн» и «Спитфайр», лихорадочными темпами выпускавшимися на авиапредприятиях Великобритании. Они утюжили воздух в ожидании появления немцев благодаря радарным установкам, позволявшим обнаруживать воздушные цели на довольно большом расстоянии, и тысячам постов воздушного наблюдения, оповещения и связи, размещенным вдоль побережья Ла-Манша. Таким образом, немцам так и не удавалось воспользоваться фактором внезапности для нанесения ударов по аэродромам британцев.

И по мере того как в небе над юго-восточной частью Англии разворачивалась настоящая воздушная баталия, постепенно становилось ясно, что немцам поставленной цели не достичь. Хотя основной немецкий самолет-истребитель конструкции Мессершмитта Me. 109 и превосходил по ряду показателей британские эквиваленты на высотах свыше 6500 метров, упомянутые преимущества этих истребителей сходили на нет из-за необходимости защищать бомбардировщики. Однако на малых высотах «Спитфайры» и «Харрикейны» были более маневренны. Другой самолет Мессершмитта Me.110, тяжелый истребитель, специально предназначенный для сопровождения бомбардировщиков, был еще менее приспособлен для ухода от стремительных атак британских истребителей. Вообще, немецкие люфтваффе, всегда обеспечивавшие поддержку с воздуха наземных сил, с трудом адаптировались к задаче сопровождения бомбардировщиков. Аэродромы, с которых осуществлялись боевые вылеты, немцам приходилось оборудовать наспех в только что захваченных областях северной Франции, что значительно усложняло войсковое снабжение и удлиняло сроки ремонта вышедшей из строя авиатехники. По-видимому, британские и немецкие летчики-истребители не уступали друг другу по части боевой выучки. Но имелась еще одна особенность — если британский самолет оказывался подбит, его пилот смело мог выброситься с парашютом: он воевал над своей территорией. В этом смысле немцам приходилось сложнее — им грозил плен. Исход битвы нетрудно определить по числу подбитых самолетов: в период с 8 по 31 августа 1940 г. было сбито около 900 немецких самолетов, включая, по крайней мере, 443 самолета-истребителя. Для сравнения: за период с 6 по 2 сентября было подбито всего 444 британских самолета. У британцев не возникало трудностей с компенсацией потерь в боях; на 6 сентября 1940 г. они располагали 738 «Хар-рикейнами» и «Спитфайрами» против 672 машин на 23 августа. К началу сентября у британцев было более чем в 2 раза больше подготовленных летчиков, чем в люфтваффе[228]. Что немаловажно: производство самолетов в Германии существенно отставало от британского. Сразу же после аншлюса немцами Австрии в апреле 1938 г. британское правительство сумело ускорить выпуск новой авиатехники и в течение двух последующих лет выпустить 12 000 новых боевых самолетов. Ко второй половине 1940 г. англичане производили вдвое больше истребителей, чем немцы[229].

И все же немецкие командующие люфтваффе, в особенности две самых значительных фигуры: генерал-фельдмаршал Альберт Кессельринг и бывший командующий «Легионом Кондор», воевавший в Испании, генерал-фельдмаршал Гуго Шперрле, придерживались в корне иного мнения относительно исхода «Битвы за Англию». По имевшимся сведениям британцы потеряли до 50% истребителей, в то время как люфтваффе — лишь 12%, или, если считать по числу самолетов, 791 английский истребитель против 169 немецких. Большинство пилотов люфтваффе были убеждены в победе. Уже 17 августа 1940 г. Уильям Ширер в частной беседе с летчиком-истребителем, летавшим на Me. 109, в бельгийском кафе поинтересовался мнением пилота. Молодой человек не без хвастовства заявил напрямик: «Знаете, это дело двух недель — покончить с Королевскими ВВС. Через две недели у англичан не останется самолетов. Поначалу, дней десять назад, они доставляли нам много хлопот. Но на этой неделе их сопротивление все слабее и слабее. Например, вчера я практически не видел в воздухе английских истребителей. Может, в целом штук десять, которые мы быстро сбили. Большинство из нас добрались до целей и без всяких помех вернулись. Англичанам конец, джентльмены. Я уже строю планы поехать в Южную Америку и заняться авиационным бизнесом. Это была приятная война»[230]. Ульрих Штейнхильфер, молодой пилот Me. 109, с откровенным восторгом описывал в письмах матери миссии, в которых участвовал. Он так описывал атаку 19 августа 1940 г. аэродрома в Мэнстоне: «Я нацелился на бензовоз, заправлявший «Спит-файр», потом обстрелял еще два «Спитфайра». Бензовоз взорвался, и все вокруг было объято пламенем. Загорелись и два других «Спитфайра», подбитые мной. Только теперь я понимаю, какой мощью наделяют меня эти четыре пулемета»[231]. И в последний день августа у него были все основания для оптимизма. «Сегодня, — писал он матери, — наша эскадрилья атаковала двумя заходами аэродром в Детлинге. На счету эскадрильи 3 британских самолета, потерь с нашей стороны нет. А всего наша группа уничтожила 10 вражеских самолетов. Вот так мы и совершенствуем нашу боевую выучку»[232].

Такой безудержный оптимизм преобладал в Берлине. А в начале сентября воздушная война приняла иной, более ожесточенный характер, перейдя в уже новую фазу: разрушение британской промышленности, транспортных структур и подрыв боевого духа противника путем бомбардировок крупных городов Великобритании. Впрочем, эта фаза согласованностью не отличалась, и налет на лондонский Ист-Энд 24 августа 1940 г. вдохновил Королевские ВВС на контрудар. Уже следующей ночью англичане нанесли удар по Берлину. И хотя результаты его могли быть лучше, это вызвало нешуточную тревогу в немецкой столице. Гитлер был оскорблен. В своей речи в берлинском «Шпорт-паласте» 4 сентября 1940 г. он попытался свести все к нескольким сотням килограммов бомб. «Если британцы осмелятся обрушить на наши города тонну, мы ответим тысячей тонн», — заявил он. Но все же ни британские, ни немецкие бомбардировки в тот период еще не достигли размаха операций, которые впоследствии Гитлер назовет «террористическими налетами».

Что бы там ни утверждали средства пропаганды, экипажи и британских, и немецких бомбардировщиков имели строжайший приказ бомбить исключительно объекты, имеющие важное военно-экономическое значение — такие как, например, лондонские доки. Естественно, на практике эти приказы были трудновыполнимы из-за невозможности точечного бомбометания в тот период времени. Кроме того, бомбежка Лондона произошла почти за две недели до речи Гитлера 4 сентября. Единственное, теперь частота и интенсивность налетов изменилась. 7 сентября 1940 г. 350 бомбардировщиков атаковали лондонские доки днем, нанеся значительный урон. И бомбардировщики, и сопровождающие их истребители вынуждены были действовать на больших высотах вне досягаемости средств ПВО. Англичане перебросили свои силы из прибрежных аэродромов на запад, чтобы выиграть время для сосредоточения истребительных частей, их самолеты постоянно дежурили в воздухе в ожидании немецких налетов. Британцы использовали и хитрые приемы: в радиопереговорах намеренно указывали неверные данные высоты, чтобы ввести в заблуждение немецких летчиков-истребителей. Надо сказать, британцы сумели минимизировать потери, что заставило немцев также сменить тактику и перейти на ночные бомбардировки. В период с 7 сентября по 5 октября 1940 г. немецкие люфтваффе совершили 35 массированных бомбардировок на английские города, причем 18 из них пришлось на Лондон. Только за неделю с 7 по 15 сентября 1940 г. было сбито 298 немецких самолетов против 120 британских. 15 сентября свыше 200 бомбардировщиков в сопровождении истребителей атаковали Лондон. Но немцам пришлось заплатить дорогой ценой — много самолетов было потеряно, причем некоторые даже на подходах к столице Великобритании, другие по разным причинам вынуждены были вернуться на аэродромы базирования. В небе над Лондоном 300 «Хар-рикейнов» и «Спитфайров» встретили их огнем, сбив 34 бомбардировщика и 26 истребителей и многие повредив[233].

«Юнкерсы» Ju.88, основа германских бомбардировочных сил, отличались низкой скоростью, вдобавок габариты машин не позволяли брать на борт эффективную бомбовую нагрузку, им явно недоставало маневренности и средств защиты от атак истребителей противника. Другие бомбардировщики, такие как «Хейнкель» и «Дорнье» Do. 17, имели не только относительно малые габариты, но и отставали по ряду технических характеристик; в конце концов, немцы решили их заменить на Ju.88, невзирая на все огрехи последних. У немцев просто не имелось в распоряжении средств для выполнения поставленной задачи. Только 15 сентября 25% из 200 бомбардировщиков не возвратилось с боевого задания. Потери таких масштабов внушали серьезные опасения[234]. Катастрофически сокращалось не только число исправных и боеготовых машин, но и обученных пилотов. Ульрих Штейнхильфер, также участвовавший в налете на Лондон 17 сентября на новом, модернизированном Me. 109, писал о том, что «нас встретили на удивление интенсивные атаки британских истребителей»[235]. 29 сентября 1940 г., когда их подразделение добралось до Лондона и в небе над ним подверглось атаке, Штейнхильфер внезапно понял, что из его эскадрильи осталось всего 5 машин, считая и его, которым противостояли приблизительно 30—50 «Спитфайров». Штейнхильферу удалось выйти из боя, и то лишь потому, что британские истребители избрали для атаки более важную цель. К октябрю он в своих письмах отцу сообщал о том, что в их подразделении осталось всего 12 человек из старого состава, что их сменили молодые и неопытные пилоты, которых просто нельзя было посылать в бой из опасений новых потерь, что у англичан появился «Спитфайр» новой модификации, что уже «полное превосходство в воздухе» под большим вопросом. Начальник Генерального штаба Франц Гальдер отмечал 7 октября 1940 г.: «Наше командование ВВС при определении численности британских истребителей ошиблось примерно на 100%: на самом деле их оказалось значительно больше; напротив, бомбардировщиков, по-видимому, в действительности имеется меньше, чем мы предполагали. Теперь считают, что в Англии есть примерно 300—400 истребителей новых типов и 150-200 истребителей устаревших типов, а также около 400 бомбардировщиков.

Мы имели к началу воздушной войны против Англии около 950 истребителей и около 1100 бомбардировщиков; теперь у нас 600 истребителей и 800 бомбардировщиков»[236]. Сам Штейнхильфер также был сбит, это произошло 27 октября 1940 г., и остаток войны он провел в плену. К этому времени навязанная немцами англичанам воздушная война шла на убыль, так и не достигнув цели.

14 сентября 1940 г., в канун первоначального крайнего срока для начала операции «Морской лев», или вторжения в Великобританию, Гитлер созвал встречу командующих вермахта, на которой вынужден был признать, что «в целом, несмотря на все наши успехи, предварительные условия, необходимые для проведения операции «Морской лев»... успешная высадка сил неотделима от полного превосходства в воздухе». А необходимого полного превосходства достигнуто не было. Операцию «Морской лев» было решено отложить на неопределенный срок. Редер сумел убедить Гитлера продолжить ночные авианалеты, в особенности на Лондон, с целью разрушения военной и экономической инфраструктуры столицы Великобритании. Разумеется, подобные налеты всегда в значительной степени подрывают боевой дух противника, в т.ч. гражданского населения. Такое решение горячо поддерживало население Германии. «Началась война с Англией на уничтожение, — не скрывала удовлетворения Лора Вальб 10 сентября 1940 г. — Даст Бог, и они скоро встанут на колени!»[237]В результате пресловутой «войны на уничтожение» (лондонцы называли ее «блиц») погибло около 40 000 человек мирного населения. Однако немцам не удалось сломить боевой дух англичан. Тогда люфтваффе изменили тактику, посылая бомбардировщики и истребители сопровождения на больших высотах — только за октябрь 1940 г. было совершено 253 таких налета, имевших целью подорвать решимость британцев выстоять и сокрушить воздушную мощь врага. В октябре 1940 г. англичане потеряли около 146 «Спитфайров» и «Харрикейнов». Но Королевские ВВС сумели приспособиться к новой тактике немцев, их самолеты патрулирования забирались все выше, и за тот же месяц немцы потеряли еще 365 самолетов, главным образом бомбардировщиков. В ноябре 1940 г. в результате только одного авианалета на город Ковентри 450 бомбардировщиков был до основания разрушен весь исторический центр города, включая средневековый собор, и погибло 380 человек мирного населения, еще 865 человек получили ранения. Британская разведка так и не смогла предупредить жителей города о предстоящем авианалете, и город остался фактически без средств защиты.

Но подобные промахи были редки. Совершая налет на города Великобритании, немецкие бомбардировщики неизменно встречали ожесточенное и хорошо подготовленное сопротивление. В конце концов, поняв, что подобными атаками целей не достичь, в феврале 1941 г. Редер убедил Гитлера перенести массированные бомбардировки на британские морские порты. Но и здесь британцы быстро сумели организовать эффективную оборону, успешно отражая атаки противника даже в ночное время суток. На вооружение британских ВВС поступили радарные установки и управляемые ими зенитные орудия. К маю 1941 г. авианалеты пошли на убыль. Боевой дух британцев не был сломлен, хотя и подвергся суровому испытанию на начальной фазе воздушной войны. Черчилль так и не поддался советам просить пощады у немцев. И авиастроительным предприятиям Великобритании не было нанесено мало-мальски существенного урона.

В общей сложности было сбито около 600 немецких бомбардировщиков. Рядовые немцы были явно разочарованы исходом конфликта. «Впервые с начала войны, — писала Лора Вальб в своем дневнике 3 октября 1940 г., — мой неизменный оптимизм поколебался. Особых успехов в войне с Англией нет»[238]. И в декабре 1940 г. Ганс Мейер-Велькер был вынужден в своих записях признать, что «боевой дух англичан так и не сломлен»[239]. Впервые Гитлер проиграл сражение. Последствия этого отразятся и на будущем ходе войны.

«Патологическая амбициозность»

I
Когда стало ясно, что люфтваффе не в состоянии обеспечить достижение превосходства в воздухе над проливом, отделявшим Великобританию от континента, Гитлер стал разрабатывать планы, как еще заставить упрямых британцев встать на колени. Теперь его внимание было обращено на Средиземноморье. Он не исключал возможности вовлечения в борьбу против англичан Италии, вишистской Франции и франкистской Испании, целью которой было уничтожение Британии как морской державы и британских морских баз на Средиземном море. Но ряд встреч, проведенных им в конце октября, так и не принесли желанных результатов. Осторожный политик, каудильо Франсиско Франко поблагодарил Гитлера за его поддержку во время гражданской войны, но не стал связывать себя никакими обещаниями, просто заявив, что готов в нужный момент воевать на стороне Германии, но этот момент он определит сам. На его взгляд, исход войны был далек от окончательного разрешения, и Франко не скрывал скептицизма по поводу веры немцев в скорую победу над Великобританией. Даже при успешно проведенной операции по вторжению на остров, предупредил он, правительство Черчилля переберется в Канаду и продолжит борьбу оттуда силами Королевского флота. Кроме того, вполне возможно, что и США поддержат Черчилля; и на самом деле 3 сентября 1940 г. американский президент Франклин Делано Рузвельт подписал соглашение о предоставлении англичанам 50 эскадренных миноносцев. Принимая во внимание нежелание Гитлера склонить французское правительство в Виши пожертвовать своими колониальными территориями в Северной Африке в пользу Испании, Гитлер мало что мог предложить Франко в обмен на его вступление в войну, и испанский диктатор прекрасно понимал это. «Эти люди невыносимы, — заявил Франко своему министру иностранных дел после встречи с Гитлером. — Они хотят, чтобы мы вступили в войну просто так»[240]. Встреча так и осталась безрезультатной. Разъяренный Риббентроп обозвал Франко «неблагодарным трусом» и подверг резкой критике его отказ прийти на помощь Германии, которой был обязан очень многим. Несколько дней спустя Гитлер признался Муссолини, что, скорее «пусть ему вырвут с десяток зубов»,,чем снова идти на переговоры с этим Франко[241].

Неважно обстояли дела и с маршалом Петеном и его премьер-министром Пьером Лавалем, желавшими твердых гарантий получить новые колониальные территории в обмен на поддержку Францией вторжения на Британские острова. Но и этой встрече суждено было стать безрезультатной, причем для обеих сторон. А с Италией все вышло еще хуже. Фашистский диктатор Бенито Муссолини, хоть и считался закадычным другом Гитлера на протяжении всех 1930-х гг., но благоразумно воздержался от вступления в войну на стороне Германии в сентябре 1939 г. Его амбиции создать новую Римскую империю на Средиземноморье, в целом, обретали реальные очертания, невзирая на поражение в Эфиопии в 1936 г. и его успешное участие в гражданской войне в Испании с 1936 до 1939 г. на стороне Франко. К этому времени Муссолини стал подражать Гитлеру, введя осенью 1938 г. у себя по примеру Германии расовые законы. Начав свою карьеру как наставник Гитлера, Муссолини постепенно превращался в его ученика. Победы немцев отодвигали Италию все дальше и дальше в тень. Вскоре после немецкой оккупации Чехословакии в марте 1939 г. Муссолини, решив не отставать от Гитлера, вторгся в Албанию, уже управляемую Италией, правда, неофициально, без каких-либо аннексий территории страны. Таким образом, мозаика грядущей Римской империи пополнилась еще одним элементом. Годом или чуть позже, 10 июня 1940 г., когда стало окончательно ясно, что Гитлер управляет практически всей Западной Европой, Италия наконец вступила в войну в надежде отхватить часть британских и французских колоний в Северной Африке, вдоль южной береговой линии Средиземноморья. С приходом к власти правительства в Виши Франция в действительности обретала статус союзника Третьего рейха, однако все было не так-то просто. Итальянского диктатора без особых церемоний просто решили не приглашать на переговоры, проходившие в том самом железнодорожном вагоне в Компьен-ском лесу, и Гитлер отказался от притязаний на французский флот еще до потопления его в результате налета англичан на Мерс-эль-Кебир[242]. Раздраженный Муссолини стал судорожно подыскивать новый участок для расширения своей новой Римской империи. И нашел его на Балканах. На 28 октября 1940 г., не уведомив об этом Гитлера, Муссолини перебросил через албанскую границу части итальянской армии в Грецию. Фюрер был разъярен. Ландшафт был сложным, погодные условия хуже некуда — дело шло к зиме, и вся эта греческая затея казалась ему нелепостью, если не безумием[243].

И надо сказать, Гитлер имел все основания так считать. Итальянские войска были малочисленны, из рук вон плохо обучены, недоукомплектованы техникой, у них отсутствовало соответствующее зимнее обмундирование. Поддержки флота для проводимой сухопутной операции, столь необходимой, как это показало вторжение в Норвегию и Данию, не было. Итальянцы не располагали картами местности, без которых передвижение по горному ландшафту через албано-греческую границу выливалось в чистейшую авантюру. Итальянская бронетехника, также не отвечавшая требованиям современной войны, не сумела подавить греческую линию обороны. Не существовало и хорошо отлаженной системы единого руководства операцией. Министерство иностранных дел Италии не смогло предотвратить утечки информации о предстоящем вторжении. Таким образом, греки обеспечили себе время на принятие оборонительных мер. Уже по прошествии нескольких дней атаки итальянцев были отражены по всей линии фронта. 14 ноября 1940 г. греки перешли в контрнаступление, при поддержке 5 эскадрилий британских самолетов, подвергших бомбовым ударам ключевые итальянские порты и линии связи. Армия Муссолини была вынуждена отступить в глубь албанской территории. В течение нескольких недель итальянцы потеряли почти 39 000 человек из более чем полумиллиона личного состава. Еще свыше 50 000 человек были ранены, а более 12 000 пострадали от обморожений. Кроме них, еще 52 000 стали инвалидами. Вторжение обернулось сокрушительным поражением. Невзирая на пропагандистские потуги, вся страна понимала, что это означало крах Муссолини.

Во всех отношениях итальянцам, чтобы лишить британцев ключевых морских баз на Средиземноморье, куда разумнее было бы напасть на Мальту, возможно, на Гибралтар или Александрию, но не на Грецию. Однако Муссолини будто не обращал внимания на этот стратегический императив. 11 ноября 1940 г. половина итальянского линейного флота в Таранто была выведена из строя британскими истребителями, действовавшими с авианосцев. Несколько месяцев спустя, 28 марта 1941 г., приведенные в готовность после расшифровки англичанами из Блечли-Парк донесения итальянского морского командования британские корабли потопили в Средиземноморье 3 итальянских крейсера и 2 эсминца, направлявшиеся на перехват британских транспортов, следовавших курсом на Грецию. Британцы при этом потеряли всего один самолет[244]. И с этого дня и до конца войны оставшиеся современные и хорошо вооруженные корабли итальянского флота не решались отправляться на выполнение дальних операций из опасения, что их потопят англичане. Задолго до этого, в декабре 1940 г., предпринятая итальянцами попытка вторгнуться в находившийся под британским контролем Египет с территории Ливии, принадлежавшей тогда Италии, была отражена небольшой по численности, но прекрасно подготовленной англо-индийской группировкой. 35 000 британцев сумели пленить 130 000 итальянцев и вдобавок захватить 380 танков[245]. А настоящий позор итальянцы пережили в апреле 1941 г., когда итальянские оккупационные части в эфиопской столице Аддис-Абебе сдались группе союзных войск, сумевшей успешно вырвать колонию из рук фашистов, причем куда быстрее, чем те ее завоевали в 1935—1936 гг. Британская разведка разгадала почти все планы итальянского военного командования, регулярно получая детальную информацию о передвижениях и дислокации войск; иными словами, британское командование было не хуже итальянского осведомлено обо всех планах последнего. Так войсковая группировка численностью 92 000 человека итальянских и 250 000 абиссинских солдат была разгромлена 40-тысячной группировкой из состава британской африканской армии. Негус Эфиопии Хайле Селассие вновь торжественно воцарился на троне после овладения англичанами Эритреей и итальянским Сомали в мае 1941 г. Вся северо-восточная часть Африки была в руках союзников[246].

Разгром итальянцев был столь сокрушителен, что вынужден был вмешаться Гитлер. 19 января 1941 г. Муссолини прибыл в Бергхоф, где в течение двух дней вел переговоры с нацистами. Неудачи, постигшие итальянцев, в корне изменили отношения двух диктаторов. Если Гитлер прежде демонстрировал уважение к своему прежнему наставнику, то теперь, хотя он изо всех сил старался сохранять хотя бы известную тактичность, ни у кого не было сомнений в том, что и фюрер, и его окружение просто презирали итальянского диктатора. 6 февраля 1941 г. Гитлер поставил перед генералом Эрвином Роммелем задачу выправить ситуацию в Северной Африке. Выходец из среднего класса, Роммель, к тому времени 50-летний, не был типичным немецким генералом. Офицер, заслуживший в Первую мировую войну множество наград, он обрел известность в 1937 г., написав книгу по вопросам тактики пехоты. Роммель отличался смелостью во время продвижения своей танковой дивизии в начале кампании во Франции. Только что назначенный командующим недавно сформированным Африканским корпусом, Роммель прибыл в Триполи 12 февраля 1941 г. с задачей во что бы то ни стало воспрепятствовать окончательному разгрому итальянских войск в Ливии. Номинально он находился в подчинении у итальянского военного командования, но фактически Роммель мало прислушивался к распоряжениям итальянских генералов. Его отлично подготовленные войска быстро приспособились к совершенно новой местности и вскоре без затруднений ориентировались в ужасающем однообразии пустыни. Роммель имел возможность расшифровывать сообщения американского военного атташе в Каире, так что всегда был в курсе предстоящих действий англичан. Он имел обыкновение недоговаривать в своих донесениях в германский вышестоящий штаб о своих планах. Зная по собственному опыту о необходимости поддержки с воздуха наземных операций бронетанковых сил, Роммель сумел энергично продвинуть свои силы, вынудив изнуренных передислокацией британцев (многие из них до этого были переброшены в Грецию для отражения возможного вторжения туда немцев) отступить[247].

К 1 апреля 1941 г., будучи уверенным в полной победе над англичанами, Роммель попросту игнорировал приказы из Берлина и, одолев несколько сотен миль, сумел вплотную подобраться к египетской границе. Гальдер полагал, что командующий Африканским корпусом утратил способность реально оценивать обстановку и стал жертвой «патологической амбициозности». «Причиной моей настойчивости в вопросе об отъезде является обстановка в Северной Африке, которая внушает мне опасения, а, между тем, необходимые документы находятся в «Цеппелине». Роммель за все эти дни ни разу не представил нам ясного донесения, и я чувствую, что дела там плохи. Из докладов офицеров, которые прибывают из Ливии, и из частного письма, полученного мною, видно, что Роммель совершенно не соответствует возложенной на него, как на командующего, задаче. Он носится целый день по далеко разбросанным частям, предпринимает разведку боем, распыляет свои силы. Никто не имеет представления о группировке войск и их боеспособности. Известно лишь, что части разбросаны далеко друг от друга и их боеспособность значительно снизилась. В результате мелких операций, предпринимаемых слабыми силами танков, имеют место большие потери. Кроме того, автомашины сильно изношены в результате усиленной эксплуатации в условиях песчаной пустыни. На танках пришлось заменять большое количество моторов. Воздушный транспорт не может выполнить бессмысленных требований Роммеля уже хотя бы потому, что не хватает горючего и даже наши направляемые в Африку транспортные самолеты часто не получают горючего на обратный полет. Поэтому необходимо как можно скорее выяснить обстановку в Северной Африке»[248].

Британцы назначили нового командующего группировкой, выслали дополнительные силы и нанесли немцам контрудар. Роммель действительно слишком распылил силы и вынужден был отойти. Но впоследствии он все же сумел выбить для себя танки и топливо для них и наконец овладел ключевым морским портом Ливии Тобруком. Это произошло уже в июне 1942 г. Одержанная Роммелем победа обеспечила ему фельдмаршальский жезл, врученный самим Гитлером. Так он стал самым молодым в вермахте фельдмаршалом. В результате молниеносного броска через бескрайнюю пустыню англичане вынуждены были отойти в глубь территории Египта. Он вполне мог дойти и до Суэцкого канала и перерезать основную нефтяную артерию британцев и открыть путь к неисчерпаемым месторождениям нефти Ближнего Востока.

Роммеля считали героем не только в Германии, но даже и в Великобритании. Одержанные же им победы открыли новые возможности для нацистов и их союзников, чтобы осуществить свои доктрины расового превосходства на беззащитных меньшинствах. Победы Африканского корпуса обернулись ужасными страданиями для евреев, издавна проживавших в общинах в главных городах Северной Африки. 50 000 евреев проживали в Тунисе, и как только немцы оккупировали страну, собственность их была конфискована, а еврейскую молодежь — свыше 4000 человек отправили в трудовые лагеря у линии фронта. Вполне обычным явлением стали изнасилования тунисских евреек немецкими солдатами. Вальтер Рауфф, начальник гестапо в Тунисе, быстро освоился в условиях севера Африки и установил господство террора против евреев Туниса. Часть несчастных укрывали у себя сочувствующие им арабы. Положение евреев в соседних странах — колониях вишистской Франции Марокко и Алжире была ненамного лучше. Почти сразу же после установления режима Петена в 1940 г. около 1500 евреев, служивших во французском Иностранном легионе, были уволены и заключены в тюрьму или направлены в быстро расширявшуюся сеть трудовых лагерей, число которых вскоре превысило сто. Заключенные трудовых лагерей — поляки, чехи, греки — в нечеловеческих условиях строили железнодорожную линию в песках Сахары. Жесткие дискриминационные антисемитские законы правительства Виши в отношении евреев во Франции распространялись и на колонии Северной Африки. В общей сложности 5000 североафриканских евреев погибли за период оккупации, т.е. 1% от общего числа. Но число погибших могло быть куда больше, если бы существовала возможность отправки их через Средиземное море в лагеря смерти оккупированной немцами Польши.

Тем временем немцы предпринимали попытки получить доступ к жизненно важным нефтяным месторождениям на Ближнем Востоке, провоцируя антибританские выступления в Ираке. Но летом 1941 г. британцы без особого труда сумели подавить волнения и даже распространить свое влияние на Сирию, колонию вишистской Франции. Это отрезвило Гитлера, направо и налево раздававшего обещания представителям антибританских сил на Востоке. Великий муфтий Иерусалима Хадж-Амин аль Хуссейни сбежал в Берлин после поражения восстания в Ираке и был принят Гитлером 28 ноября 1941 г. Фюрер Великогерманского рейха успокоил его пустым обещанием стереть с лица земли еврейские поселения в Палестине. И действительно, в попытке не задеть чувства арабов, имперское министерство пропаганды какое-то время рекомендовало заменить в СМИ термин «антисемитский» на более узкий «антиеврейский» — ведь и арабы принадлежали к семитам. А одержанные Роммелем победы говорили в пользу того, что доступ к нефтеносным районам Ближнего Востока все еще остается на повестке дня.

II
Поиски нефти Северной Африкой и Ближним Востоком не ограничивались. 27 мая 1940 г., вслед за ошеломляющими успехами на Западе, Третий рейх обеспечил себе монополию на нефтяные поставки из Румынии. К июлю румынские поставки Великобритании, ранее составлявшие почти 40% от всей добычи месторождений Плоешти, были полностью прекращены[249]. Однако диктаторский режим короля Румынии Кароля II, ранее подписавшего соответствующий договор, столкнулся с серьезными проблемами, когда под давлением Гитлера вынужден был уступить северную Трансильванию союзной Германии Венгрии, кроме того, отдать часть территории на юге Болгарии (обещание было получено в связи с необходимостью пропуска немецких войск через Болгарию в Грецию). Также Кароль II обязался уступить Бессарабию и Северную Буковину Советскому Союзу, что предусматривалось соглашением, достигнутым в соответствии с подписанием нацистско-советского договора годом ранее. 6 сентября 1940 г. Кароль был вынужден отречься от трона вследствие волнений, охвативших страну после перечисленных уступок. Во главе страны встал генерал Ион Антонеску, заключивший союз с лидером фашистской партии «Железная гвардия». Антонеску стал премьер-министром в новом коалиционном правительстве, благодаря полной поддержке вооруженных сил. В начале 1941 г., однако, «Железная гвардия» организовала путч против нового правительства, сосредоточив ненависть на 375 тысячах румынских евреев страны, нелепо обвинив их в территориальных уступках. Под предводительством Хории Симы «Железная гвардия» развязала в Бухаресте кампанию насилия, без разбора хватая евреев, которых потом отвозили за город и расстреливали. Головорезы Сима арестовали 200 человек евреев, свезли их на скотобойню, раздели донага, после чего живьем прогнали через весь технологический процесс производства мяса. Разделанные людские туши подвесили на крючьях и снабдили клеймом «пригодно для употребления в пишу». Есть ряд доказательств, что путч Хории Симы был инициирован и поддержан СС в надежде усилить контроль над весьма неспокойным участком Балкан, каковым являлась Румыния. Но уже два дня спустя путч был подавлен верными Антонеску войсками, и генерал стал военным диктатором Румынии. Хория Сима был вынужден покинуть страну и нашел убежище в Германии. Устроенный под видом плебисцита фарс подтвердил правомочность нового режима. Антонеску, кадровый военный и выходец из семьи военного, уже установил самые теплые отношения с Гитлером, на которого произвел глубокое впечатление. Именно Антонеску удалось убедить нацистов прекратить поддержку «Железной гвардии», и участь той отныне целиком и полностью зависела от милости нового румынского правительства. Гитлер взамен протянул румынам руку помощи, заверив в скором будущем вернуть им существенную часть территории, потерянной в результате вторжения советских войск. В общем, между этими двумя странами возник прочный союз. И хотя немецкие войска вошли в Румынию, страна по-прежнему сохраняла государственный суверенитет. К 1941 г. почти 50% производства сырой нефти Румынии было сосредоточено в руках компаний, находившихся в собственности немцев, а экспорт нефтепродуктов почти утроился в сравнении с предыдущим годом. Нефть срочно потребовалась Гитлеру не только для покрытия своих нужд — нужно было подумать и об итальянцах, по уши увязших в проблемах в соседней с Румынией Греции[250].

В многонациональном королевстве Югославия, однако, ситуация складывалась куда сложнее для Гитлера. 25 марта 1941 г. югославское правительство под давлением немцев (в Бергхоф для аудиенции с Гитлером был вызван принц-регент Павел) формально согласилось на союз с Германией, создав, таким образом, еще один дипломатический плацдарм для предстоящего вторжения в Грецию. Правительство Югославии весьма неохотно пошло на это шаг и сумело затребовать гарантии, что Гитлер не потребует ни пропуска немецких войск по пути в Грецию через территорию Югославии, ни военной помощи от нее. В качестве компенсации немцы пообещали югославам греческий порт Салоники, как только страна будет завоевана. Но союз с Германием был воспринят сербской частью вооруженных сил страны и, в особенности, офицерским корпусом как предательство. Сербы видели в этом руку изменников-хорватов. Неприязнь к Германии и Австрии уходила корнями еще в события Первой мировой войны. Ранним утром 27 марта 1941 г. сербский офицерский состав организовал государственный переворот, свергнув принца-регента Павла и объявив короля Петра II, которому едва исполнилось 17 лет, совершеннолетним. Это событие было встречено в стране с бурным восторгом, по улицам Белграда непрерывно шли стихийные демонстрации. Было сформировано правительство, состоявшее из представителей всех партий — срочно требовалось сгладить все противоречия между сербами и хорватами перед лицом вероятной негативной реакции из Берлина[251]. Что касается реакции, она последовала незамедлительно. Гитлер был в бешенстве. Вызвав к себе главнокомандующих сухопутными войсками и люфтваффе, он объявил, что ввиду акта предательства Югославия должна быть разгромлена. Ее нужно атаковать в ходе «молниеносной и решительной операции». Италия, Венгрия и Болгария получат часть югославской территории после разгрома страны. Планы вторжения в Грецию должны быть пересмотрены в кратчайшие сроки, чтобы включать и параллельное вторжение в Югославию. Хорватам была обещана независимость. А сербы поступили по примеру поляков — они посмели ему бросить вызов и будут за это жестоко наказаны[252].

И вот 6 апреля 1941 г. после подготовительных мероприятий с союзниками Венгрией и Италией немецкая 12-я армия вошла в южную Югославию и северную Грецию. 8—10 апреля 1941 г. немецкие, венгерские и итальянские силы вторглись в северную Югославию. Превосходящими силами и более современной техникой и вооружением при поддержке 800 самолетов немцы подавили противника. Югославская армия, хоть ее численность достигала миллиона человек, отвратительно снабжалась, из рук вон плохо управлялась и была раздираема этническими противоречиями. И скоро потерпела поражение. Пока волны немецких бомбардировщиков превращали в руины югославскую столицу Белград, немецкие бронетанковые дивизии и пехота продвигались в глубь страны. Белград пал 12 апреля 1941 г., югославское правительство выбросило белый флаг 5 дней спустя. Было захвачено в плен 344 000 югославских солдат и офицеров. Немецкие потери составляли 151 человек убитыми. Однако греки при поддержке британской экспедиционной армии оказывали ожесточенное сопротивление, но и здесь уже опробованное на практике сочетание авиации и танковых сил обеспечило немцам преимущество. Отрезанные от греческих частей отступавшие британские силы было решено эвакуировать, для чего лихорадочно собирали корабли. И на них под постоянным огнем немецких люфтваффе к концу апреля удалось вывезти около 50 000 человек личного состава. Много британских солдат погибло, англичане понесли потери морских судов. В состоянии, близком к панике, 18 апреля 1941 г. премьер-министр Греции покончил жизнь самоубийством. А 27 апреля 1941 г. немецкие войска вошли в Афины[253].

Король и правительство уже перебрались на остров Крит, туда, куда отступили оставшиеся силы греков, британцев и других участников операции союзников. Но 20 мая 1941 г. немцы высадили на остров десант и быстро захватили главные аэродромы, где стали приземляться остальные участвовавшие в захвате Крита транспортные самолеты. Британский командующий силами, сосредоточенными на Крите, не оценил важности создания противовоздушной обороны. Без самолетов-истребителей было невозможно перехватить прибывавшие транспорты. К 26 мая командующий пришел к заключению, что ситуация безнадежна. Начался хаос. Воспользовавшись полным превосходством в воздухе, люфтваффе потопили 3 британских крейсера и 6 эскадренных миноносцев. 30 мая 1941 г. они вынудили союзников прекратить эвакуацию, в результате около 5000 человек так и не были вывезены с Крита. Несмотря на то что об этой операции британцы узнали задолго до ее начала благодаря расшифровке радиограмм германского командования, британский командующий не располагал на острове достаточными силами (ни сухопутными, ни воздушными) для организации отпора. Вышестоящее командование запретило ему передислоцировать войска к ожидаемым местам атаки — дескать, в этом случае они сами демаскировали бы канал перехвата радиодонесений. Больше 11 000 британцев сдались в плен, а почти 3000 солдат и моряков погибли. Эта операция стала проклятием для британцев. Черчилль и его советники были вынуждены признать, что было ошибкой направлять силы поддержки в Грецию.

Все же немецкие победы, какими бы впечатляющими они ни были, обошлись рейху дорогой ценой. Греки и их союзники сражались героически, и немецкая армия вторжения понесла существенные потери. На острове Крит немцы потеряли убитыми 3352 человека из общей численности войск в 17 500, убедив, таким образом, немецкое командование не предпринимать подобные десантные операции на Мальте или Кипре[254]. «Наши бесстрашные десантники, — писал один солдат после победы, — так и не оправились от огромных потерь, понесенных на острове Крит»[255]. И что оказалось самым серьезным испытанием — оккупация завоеванных территорий, как выяснилось вскоре, оказалась далеко не простой задачей. Болгария вторглась в восточную Македонию и западную Фракию, изгнав из родных мест 100 000 греков и вместо них направив туда болгарских поселенцев. Все это сопровождалось жесточайшими актами «этнических чисток», созданием марионеточного правительства в Греции для создания иллюзии государственного суверенитета. Но было ясно, что все держалось исключительно на мощи германских войск, контролировавших все ключевые стратегические пункты на материке и часть островов, в частности Крит, и итальянских войск, которым немцы обеспечили контроль практически над всей территорией страны. Когда измотанные в боях, голодные вследствие отсутствия нормального войскового подвоза немецкие войска вошли в Афины, они потребовали дармовую еду в ресторанах и кафе, грабили население, прямо на улицах останавливая прохожих и отбирая у них ценные вещи. Один из жителей Афин, музыковед Минос Дуниас, спрашивает:

Где же традиционная честь немецкого солдата? Я 13 лет прожил в Германии, и никто никогда меня не обокрал и не обманул. Но тут вдруг все они превратились в обыкновенных воров. Войдя в дома, они хватают, что под руку подвернется. В доме Пистолакиса они взяли даже наволочки и фамильные ценности. А у бедняков они забирают постельное белье. Ничем не гнушаются — ни картинами, ни даже металлическими дверными ручками[256].

Если простые солдаты тащили все, что могли, офицеры-интенданты захватывали продовольствие в огромных количествах, хлопок, кожу и многое другое. Были реквизированы все доступные запасы оливкового масла и риса. За первые три недели оккупации на остров Хиос были отправлены морем 26 000 апельсинов, 4500 лимонов и 100 000 сигарет. Такие компании, как «Крупп» и «ИГ Фарбениндустри», отправляли в Грецию своих агентов, чтобы по бросовым ценам приобрести предприятия горной промышленности и другие[257].

В результате этого массивного захвата экономики страны взлетели вверх число безработных и цены на продукты питания. В первую очередь, жертвами мародерства и всякого рода «реквизиций» стали фермеры, у которых без всяких церемоний немецкие агенты просто отбирали собранный урожай. Местные военные власти пытались удержать продовольствие внутри вверенных им регионов, всячески саботируя поставки в крупные города. Было введено нормирование продуктов питания, и если итальянцы все же пошли на дополнительные поставки в Грецию ради того, чтобы облегчить положение, власти в Берлине отказались последовать их примеру, мотивируя это тем, что, дескать, подобные меры серьезно осложнят положение с продовольствием в рейхе. Не заставил себя ждать голод. Горючее превратилось в недоступную роскошь, дома стояли нетоплеными всю довольно суровую зиму 1941—1942 гг. На улицах Афин появились голодные нищие с ведрами, куда собирали объедки. Дошло до того, что отчаявшиеся люди ели траву. А немецкие офицеры развлекались тем, что бросали голодным детям объедки и с интересом наблюдали, как те дерутся из-за них. Недоедание вызывало болезни, и люди умирали прямо на улицах греческой столицы. Зимой 1941—1942 гг. смертность возросла в 5—7 раз; согласно оценкам Красного Креста около четверти миллиона греков умерло от голода и болезней в период с 1941 по 1943 г.[258].

В горных районах северной Греции вооруженные отряды нападали на немецкие колонны войскового подвоза, в результате этих внезапных атак немцы несли потери. В качестве «акции возмездия» по приказу командующего немецким соединением было сожжено 4 селения и расстреляно 488 греков из числа гражданских лиц. На острове Крит британские солдаты принимали участие в акциях сопротивления, в ходе которых был похищен немецкий генерал. Сомнительно, чтобы возымели действия жестокие меры, принимаемые немецкими войсками. Царивший в стране голод явно не способствовал попыткам вооруженного сопротивления в первый год оккупации, акции хоть и происходили, однако в силу отсутствия единого управления носили единичный характер.

III
Ситуация в оккупированной Югославии складывалась совершенно по-иному. Будучи в большой степени искусственным государственным образованием, пытавшимся объединить под одной крышей множество самых различных этнических и религиозных групп начиная с конца Первой мировой войны, Югославия постоянно играла роль арены ожесточенных распрей, резко усилившихся с приходом немцев. Германский рейх захватил северную часть Словении, расположенной к югу от австрийской границы, в то время как Италия завладела побережьем Адриатики (включая часть далматинских островов) и установила контроль над большей частью Черногории. Албания, с апреля 1939 г. итальянское владение, заняла большой кусок территории на юго-востоке, включая большую часть Косова и западной Македонии, поглотив и часть Черногории, а Венгрия — территорию Баки и другие области, находившиеся под их управлением до 1918 г.; болгары, так же урвавшие часть Македонии у греков, вошли в югославскую часть Македонии. Остальная часть страны была расколота надвое. Гитлер был настроен вознаградить ею своих союзников и наказать сербов. 10 апреля 1941 г., т.е. в день, когда немецкие войска вступили в Белград, лидер хорватских фашистов Анте Павелич при поддержке немцев объявил о независимости Хорватии, включая все области, населяемые хорватами, в т.ч. Боснию и Герцеговину. Молодое независимое государство Хорватия было намного больше, чем территориально урезанная Сербия. Павелич без промедлений вступил в союз с Германией и объявил войну союзным державам. Как и его аналог Квислинг в Норвегии, Павелич был экстремистом, пользовавшимся поддержкой определенных слоев общества. Адвокат по профессии и ярый националист по убеждениям, он сформировал свою организацию, после того как король Александр установил диктатуру с явным перевесом сербов. Тогда, в 1929 г., во время одной из демонстраций, переросших в столкновения с сербской полицией, погибло несколько хорватских националистов. Известные как усташи («повстанцы»), члены движения Павелича выиграли решающий ход в 1934 г., когда его агенты, сотрудничавшие с македонскими террористами, совершили покушение на короля Югославии Александра. Он был убит вместе с министром иностранных дел Франции Барту в Марселе, прибыв с официальным визитом во Францию. Организация Павелича была запрещена, а сам он был вынужден бежать в Италию, где усташи превратились в оголтелую фашистскую организацию, опиравшуюся на «расовую доктрину», объявившую хорватов представителями «западной расы», но никак не славянами. На усташей была возложена миссия спасения католического западного мира от славянско-большевистско-еврейской угрозы. К началу 1940-х гг., однако, он пользовался поддержкой не более 40 000 тысяч человек в стране с населением в 6 миллионов[259].

Гитлер первоначально хотел назначить лидера умеренной Хорватской крестьянской партии Владко Мачека главой нового государства, но когда тот отказался, выбор пал на возвратившегося из изгнания Павелича. Павелич потребовал создания в Хорватии однопартийной системы и стал рекрутировать в усташскую армию молодежь из числа городских пролетариев. Одновременно с этим в Хорватии проводились огромные по масштабам этнические чистки. В результате из страны было изгнано 2 миллиона сербов, 30 000 цыган и 45 000 евреев. Часть сербов удалось склонить к принятию католической веры и тем самым хотя бы номинально превратить их в хорватов. Ультранационалистически настроенное студенчество и большая часть хорватского католического духовенства, в особенности представители монашеского ордена францисканцев, принимали самое активное участие в этой антигуманной акции. В обнародованном 17 апреля 1941 г. декрете черным по белому было написано, что любой виновный в покушении на честь хорватской нации будет обвинен в государственной измене и подлежит смертной казни. Другой декрет определил хорватов как арийцев и запрещал смешанные браки (браки с «не-арийцами»). Сексуальные отношения между мужчинами-евреями и женщинами-хорватками объявлялись противозаконными, хотя, если мужчина-хорват вступал в такую связь с еврейкой, такие действия элемента преступления не содержали. Все нехорваты были лишены гражданства Хорватии. Если с применением нового закона в городах усташи еще хотя бы формально соблюдали определенные правовые рамки, то в сельской местности ничего подобного не было. Приговорив к смертной казни около 300 человек сербов, включая женщин и детей, в городе Глина в июле 1941 г., усташи милостиво объявили амнистию жителям ближайших деревень, если те перейдут в католичество. 250 человек согласились и прибыли на церемонию в православную церковь в Глине. Но когда они вошли внутрь, их встретил не католический пастор, а усташская милиция. Усташи велели всем лечь на пол, после чего стали разбивать им головы дубинками с шипами. По всей Хорватии летом и осенью 1941 г. прокатилась волна насилия в отношении сербов. Были случаи, когда жителей сербской деревни сгоняли в здание местной церкви, после чего запирали наглухо двери, заколачивали окна, а церковь поджигали. Люди сгорали живьем. Солдаты усташской армии выкалывали глаза сербам-мужчинам, а женщинам отрезали ножами груди[260].

Первый концентрационный лагерь в Хорватии появился в конце апреля 1941 г., а 26 июня вышел закон, предписывавший создание сети таких лагерей по всей стране. Упомянутые концентрационные лагеря предназначались не для содержания в заключении противников режима, а для истребления этнических и религиозных меньшинств. В одном только лагере Ясеновац погибло свыше 20 000 евреев. Большинство из них погибло от голода и болезней, но многие и от рук головорезов из усташской милиции, которые вместе с монахами-францисканцами нередко по ночам устраивали настоящие садистские оргии, до смерти забивая заключенных молотками и палками. В лагере Лобор-град 1500 еврейских женщин неоднократно насиловались комендантом лагеря и его ближайшим окружением. Когда в лагере в Стара Градиска вспыхнула эпидемия сыпного тифа, комендант распорядился отправить заболевших в лагерь в Дьяково, куда эпидемия не успела добраться, т.е. заразить тифом и здоровых заключенных. 24 июля 1941 г. викарий Удбины писал: «До сих пор, мои братья, мы насаждали нашу веру с крестом и требником в руках, но сейчас настало время, когда мы будем насаждать ее револьвером и винтовкой»[261]. Глава Католической церкви Хорватии архиепископ Алоизий Степинац, яростный противник «православных схизматиков», объявил, что по воле Божией иго сербской православной церкви должно быть сброшено. 18 мая 1941 г. Павелич даже удостоился частной аудиенции у папы. Впоследствии, однако, Степинац резко возражал против массового перехода православных сербов в католичество, осуществлявшееся насильственным путем, хотя ни слова не произнес в осуждение убийств вплоть до 1942 г., когда отец Филипович, возглавлявший банду убийц в Ясеноваце, был все же исключен из ордена францисканцев. В 1943 г. Степинац осудил расстрелы и высылку в лагеря смерти остававшихся еще в Хорватии евреев. Но реакция Его Преосвященства несколько запоздала. К этому времени, вероятно, уже 30 000 евреев были убиты, наряду с большинством цыган страны (многие из которых умерли, работая в нечеловеческих условиях на строительстве канала реки Савы); согласно же уточненным данным число погибших сербов лежит в пределах 300 000 человек. До Италии дошли сведения об устроенной усташами резне, и итальянская армия вступила на хорватскую территорию, объявив, что возьмет под защиту все проживающие там меньшинства. Но для большинства было уже поздно пытаться что-либо изменить. Зверства хорватов незаживающей раной запечатлелись в памяти сербов, отдаваясь эхом и во время последней сербско-хорватской войны 1990-х гг., вспыхнувшей после распада Югославии.

IV
Нерешительность приготовлений Гитлера к морскому вторжению в Великобританию объясняется в первую очередь тем фактом, что еще в конце июля 1940 г. его стали занимать планы куда более близкие его сердцу: захват России. Еще сначала 1920-х г. все помыслы фюрера были направлены на Восток. Уже в своем политико-автобиографическом трактате «Майн кампф» он напрямую заявил о завоевании «жизненного пространства» для немцев на востоке Европы. И неоднократно напоминал об этом представителям своего генералитета, в особенности после захвата власти нацистами 30 января 1933 г. Именно тогда он неустанно повторял о «германизации» в будущем[262]. На встрече с высшим военным командованием в конце июля 1940 г. Гитлер объявил, что пришло время приступить к планированию операции. Для сокрушения Красной Армии, полагал он, Германии необходимо было от 80 до 100 дивизий. Мол, это детские игрушки по сравнению с вторжением во Францию[263]. Армейское командование, изучив все за и против, пришло к заключению, что такое вторжение возможно не ранее весны следующего года, и планировщики генштаба ориентировались на май 1941 г.

Перспектива войны на два фронта не смущала Гитлера. Франция была устранена, Великобритания стояла на пороге краха. Что касается Красной Армии, она была ослаблена сталинскими чистками и в полной мере продемонстрировала неспособность к ведению боевых действий уже в войне с Финляндией. Славяне в любом случае были недочеловеками, неспособными дать серьезный отпор «расе господ». Большевизм еще больше ослабил их. Гитлер расценивал большевизм как результат мирового еврейского заговора, поработившего славян, и сделал их послушным инструментом в руках международного еврейства. Естественно, все это было не более чем досужие домыслы, без труда опровергаемые хотя бы тем, что сам Сталин представлял собой антисемита, который в 1939 г. сместил с должности даже своего министра иностранных дел Литвинова, еврея по происхождению. И все же, полагал Гитлер, если даже превосходящие Россию в расовом отношении западноевропейские державы ничего не стоило сокрушить, что, а таком случае, говорить о славянах? «Русские — неполноценная раса», — заявил Гитлер Браухичу и Гальдеру 5 декабря 1940 г. «Их армия никем не ведома», и немецким войскам потребуется не более 4—5 месяцев для сокрушения Советского Союза[264].

Для нападения на Советский Союз, кроме идеологического приоритета «жизненного пространства», существовали также чисто прагматические причины. В течение 1940 г. и первой половины 1941 г. Третий рейх в большой степени зависел от поставок сырья из Восточной Европы. Договор о ненападении, подписанный Риббентропом и министром иностранных дел СССР Молотовым 24 августа 1939 г., оставался в силе. И 12 ноября 1940 г. Молотов лично прибыл в Берлин по приглашению Гитлера для обсуждения планов будущего сотрудничества двух держав. 10 января 1941 г. Советский Союз подписал новый торговый союз, который удвоил количество экспорта зерна из Украины в Третий рейх, что лишний раз убедило Гитлера в неисчерпаемости зерновых ресурсов Советского Союза, что являлось немаловажным фактором успешного ведения будущей войны с этой страной. Так что уступчивость Сталина в вопросе о торговых требованиях немцев особой роли для установления сроков вторжения не играла.

Независимо от предложений Советов Гитлер от своего плана отказываться не собирался. 18 декабря 1940 г. он издал приказ о подготовке кампании, целью которой было сокрушение Советского Союза в течение нескольких месяцев и которая должна была начаться весной 1941 г. Его поспешность была продиктована в т.ч. и рядом неудач в ходе попыток сокрушить Великобританию. К 1942 г., как он считал, наверняка и США вступят в войну на стороне союзников. И поражение Советов автоматически гарантирует Германии сильные позиции в последующих отношениях с американцами. Что, в свою очередь, подтолкнет Японию начать войну с Америкой в целях устранения серьезной угрозы для Японии с запада. Это усугубит процесс изоляции британцев, которые будут вынуждены сесть за стол переговоров. Именно это и составляло первопричину предстоящего вторжения в СССР в начале лета 1941 г. «Надежда Англии — Россия и Америка, — убеждал Гитлер своих генералов 31 июля 1940 г. — Если рухнут надежды на Россию, Америка также отпадет от Англии, так как разгром России будет иметь следствием невероятное усиление Японии в Восточной Азии»[265]. «Господа в Англии ведь не глупцы; они лишь делают вид, что ничего не понимают, — заявил он фельдмаршалу Фёдору фон Боку в начале января 1941 г., — они поймут, что продолжение войны для них бессмысленно, если будет разгромлена Россия»[266].

Кроме того, добавил он несколько недель спустя, необходимо начать вторжение в СССР до разгрома Великобритании; если начать его после, то большинство немцев не поддержит эту идею. Для вторжения в СССР Гитлер сам избрал кодовое название — «операция «Барбаросса», из стремления воздать честь Фридриху Барбароссе, императору Священной Римской империи и участнику крестового похода в XII в.

Когда планы обрели отчетливость, число дивизий армии вторжения возросло до примерно 200. Красная Армия могла противопоставить агрессору почти столько же, но по мнению и Гитлера, и его генералитета силы русских были неизмеримо слабее в том, что касалось вооружений и уровня боевой подготовки. Безусловно, Красная Армия ничуть не уступала вермахту по числу артиллерийских орудий и даже превосходила его — в три раза! Подобное же превосходство наблюдалось и по танкам. И силы авиации Советов также были численно сильнее люфтваффе. Но многие из этих машин были устаревшими, новые модели танков и артиллерийских орудий только-только запускались в производство. К тому же в Красной Армии и в 1941 г. давали о себе знать чистки комсостава середины и конца 1930-х гг. После успеха, одержанного во Франции, Гитлер распорядился производить как можно больше танков. Всего за год, с лета 1940 по лето 1941 г., число бронетанковых дивизий в немецкой армии удвоилось; значительно увеличилось и число полугусеничных бронетранспортеров для быстрой переброски сил пехоты, следовавшей за танковыми подразделениями. Выпуск вооружений в Германии в год, предшествующий вторжению в Советский Союз, действительно сосредоточился на обеспечении средств ведения классической «молниеносной войны», уже зарекомендовавшей себя в ходе французской кампании. И теперь производство было переключено с боеприпасов, которых уже хватало, на пулеметы и полевую артиллерию. Несмотря на длительную бюрократическую борьбу между различными снабженческими и другими инстанциями, контролируемыми Тодтом, Георгом Томасом и Герингом, военная промышленность Третьего рейха все-таки функционировала достаточно эффективно в ходе подготовки к операции «Барбаросса»[267].

За первую половину 1941 г. железные дороги и другие коммуникации в занятой немцами Польше были существенно улучшены, и немцы могли приступить к сосредоточению стратегических запасов в приграничных с СССР восточных районах. Основным стратегическим замыслом предстоящей операции было расчленение сил Советов у границы и быстрое продвижение на Восток с выходом на линию Архангельск — Астрахань. На севере Финляндия, еще не оправившаяся от потерь восточных территорий в ходе «зимней войны» с Советским Союзом 1940 г., была готова предоставить в распоряжение немцев 16 недавно сформированных и доукомплектованных, вооруженных немецким оружием дивизий[268]. На юге Румыния передавала немцам 18 дивизий[269]. К германской армии вторжения присоединилась и Венгрия, пожертвовав несколько дивизий, которые в ходе предстоящих боевых действий на территории Советского Союза решили использовать на различных оперативных направлениях в силу весьма сложных румынско-венгерских отношений. Большинство вооружений венгерских сил было устаревшим, винтовки пехотинцев нередко отказывали, они располагали лишь 190 танками, также устаревшими, и 6 из 10 «Альпийских батальонов», участвовавших во вторжении в Россию, передвигались на велосипедах. Куда важнее было то, что Венгрия быстро становилась важным поставщиком горючего для немцев, оставаясь до середины войны вторым после Румынии. Участие в войне с Советским Союзом венгров было прямым последствием обеспокоенности венгерского лидера адмирала Миклоша Хорти в том, что румыны опередят его и вернут себе часть потерянной территории, отошедшей в 1940 г. к Венгрии. Аналогичным образом участие германского сателлита Словакии, пославшей на советско-германский фронт 2 дивизии, которые немцы впоследствии использовали главным образом в тылу, было продиктовано стремлением заручиться поддержкой Германии в территориальном споре с Венгрией. В отличие от вышеперечисленных государств силы, пожертвованные Муссолини (60 000 личного состава), непосредственного участия во вторжении не принимали, однако дуче надеялся, что его рвение будет по достоинству оценено Гитлером после победоносного завершения войны. 45 000 антикоммунистически настроенных испанских добровольцев участвовали в боях на Ленинградском фронте — таков был вклад Франко, желавшего подсобить Гитлеру покончить с коммунизмом. Добровольцев, едва прибывших на фронт, поджидал весьма неприятный сюрприз — на торжественной встрече оркестр люфтваффе по недоразумению сыграл в их честь гимн республиканцев, т.е. их заклятых врагов.

Союзник Германии на Балканах Болгария, в отличие от Венгрии и Румынии, проводила более осмотрительную политику. Царь Борис III, ведавший в этой небольшой стране всем — и внутренней, и внешней политикой, был в достаточной степени реалистом, чтобы признать, что его состоявшая из крестьян-призывников армия никак не отвечала требованиям современной войны и к тому же явно не была морально готова воевать неизвестно где, да еще против русских. И царю Борису приходилось балансировать между здравым смыслом и просьбами Гитлера о помощи. Он как-то заметил: «Моя армия — прогерманская, моя жена — итальянка, мой народ настроен пророссийски. Я один в стране настроен проболгарски»[270]. Царь Борис принял самое активное участие в расчленении Греции и Югославии и начал реформировать систему образования и другие аспекты общественной жизни в областях, занятых его силами, на болгарский манер. Но аннексия Болгарией Фракии встретила ожесточенное сопротивление, вылившееся в вооруженное восстание в конце сентября 1941 г. Борис всячески оправдывал необходимость присутствия в непокорной Фракии своей армии в целях подавления восстания. И оно было подавлено — в течение нескольких последующих месяцев погибло 45—60 тысяч греков, а еще больше бежали или были изгнаны. Ничуть не менее важной, с точки зрения царя Бориса, была и угроза изнутри, исходившая из фашиствующих республиканцев. Отчасти ради снятия остроты конфликта с ними, но куда больше ради уступки давлению Германии, в октябре 1940 г. он ввел в стране антисемитские законы, запрещавшие вступление в интимную связь евреев и неевреев и, кроме того, предусматривавшие устранение евреев из общественной и экономической жизни. Однако закон этот был сформулирован настолько расплывчато, что очень многим евреям удалось избежать его применения к себе. Например, было достаточно формально, только на бумаге заявить о своем переходе в христианскую веру. Кроме того, пресловутый закон применялся весьма неохотно. Так, согласно ему евреи были обязаны носить «звезду Давида» на одежде, предприятия, которые были заняты их изготовлением, явно недовыполнили план выпуска. Те немногие евреи, которые сначала носили знак, вскоре перестали — в конце концов, никто не носил. Царь также пообещал распустить масонские ложи в стране, излюбленную цель нацистских и фашистских сторонников «теории заговора», на что с большим раздражением отреагировали министры его же правительства, поскольку многие из них сами принадлежали к «вольным каменщикам». Но, помня о призраке российского колосса на Востоке, царь Борис наотрез отказался отправлять войска на советско-германский фронт, и действительно, хоть Болгария и объявила войну западным союзникам, она не объявляла войны Советскому Союзу[271]. Гитлер испытывал к болгарскому монарху двойственное чувство, считая его «умницей и хитрецом», мало отличалась и оценка царя Бориса Геббельсом.

При всей многонациональности характера «операция «Барбаросса» была и оставалась воплощением немецких замыслов. С наступлением весны, едва на востоке Европы сошел снег, как немецкие войска стали стягиваться к советской границе. В течение мая и в начале июня 1941 г. Зыгмунд Клюковский в своем дневнике описывает бесконечные колонны войск и транспортных средств, проходящих через его родной город. Только за один день 14 июня 1941 г. он насчитал 500—600 транспортных средств[272]. Сталин поспешно стал предпринимать попытки умиротворить немцев, увеличив советские поставки азиатского каучука и других материалов в рамках торгового соглашения, подписанного в январе 1941 г. Будучи догматиком марксистом-ленинистом, Сталин был убежден, что режим Гитлера был инструментом германского монополистического капитализма, так что у немцев не было особых причин нападать на Советский Союз, пока все необходимое бесперебойно поступало по торговым каналам. Ведь согласно германо-советскому договору начиная с предыдущего года Советский Союз покрывал почти три четверти потребностей Германии в фосфатах, две трети асбеста, чуть меньше в хромовой руде, более чем половину в марганце, более трети в никеле, и, что куда важнее, свыше трети в нефти. Сталин категорически протестовал против нанесения превентивного удара по немцам через польскую демаркационную линию, как это предлагала часть советского генералитета. Сообщения от советских агентов и даже от сотрудников германского посольства в Москве о неизбежном вторжении лишь убеждали его в том, что это не более чем способ надавить на него и выбить увеличение объема поставок столь важного для экономики Германии сырья[273].

В то же время Сталин понимал, что война с Германией неизбежна, о чем открыто заявил выпускникам военных училищ в Москве 5 мая 1941 г. Хотя он считал, что эффективно противостоять Германии Красная Армия сможет не ранее 1942—1943 гг. Мало того, что Генеральный штаб Красной Армии не составил планов нападения на немцев, он не имел даже оборонительных планов на случай немецкой агрессии. Хотя немцы разработали хитроумный план маскировки предстоящего нападения, в донесениях агентов советской разведки указывалась даже точная дата вторжения — 22 июня 1941 г. Но Сталин попросту игнорировал их. Поступившие ранее донесения о том, что вторжение начнется 15 мая 1941 г., оказались недостоверными лишь по причине переноса его сроков из-за ввода войск в Грецию и Югославию. Позже Гитлер обвинял Муссолини в последствиях переноса сроков. Советские же агенты, сообщившие о готовящейся агрессии, оказались в опале у вождя. Одержимый манией преследования Сталин считал эти сведения фальшивкой, состряпанной в Лондоне определенными кругами, заинтересованными в том, чтобы столкнуть лбами СССР и Германию. И когда один немецкий солдат, бывший коммунист, с риском для жизни ночью 21—22 июня 1941 г. переплыл пограничный Буг, чтобы сообщить о последних приготовлениях к агрессии, он был расстрелян «за дезинформацию» по личному приказу Сталина[274].

Операция «Барбаросса»

I
По мере усиления приготовлений к вторжению в СССР в Берлине официальный заместитель Гитлера по партии Рудольф Гесс был крайне обеспокоен перспективой войны на два фронта, ассоциировавшейся в памяти многих немцев, в т.ч. и видных деятелей нацистской партии, с поражением в Первой мировой войне 1914—1918 гг. Рабски преданный Гитлеру, Гесс был убежден, и не без оснований, что главная цель фюрера на Западе, начиная с завоевания Франции, состояла в том, чтобы заставить Великобританию сесть за стол переговоров. За последние несколько лет Гесс, будучи не самым блестящим умом среди нацистов, неуклонно терял в партии влияние; а с началом войны в сентябре 1939 г. его почти не допускали к Гитлеру — теперь в кабинете Гитлера царил честолюбивый представитель Мартин Борман. Гесса не допустили и к планированию «операции «Барбаросса», что же касалось внешней политики рейха, к ней он вообще не имел касания, хотя считал себя достаточно опытным и гибким политиком. Учитель Гесса, теоретик в области геополитики Карл Хаусхофер, внушил ему идею о том, что Британии самой судьбой уготована роль вместе рейхом участвовать в мировой борьбе против большевизма. Не на шутку разозленный Гесс предпринимает отчаянный шаг: лично вылетает в Великобританию с целью инициировать мирные переговоры между англичанами и немцами. Он всерьез полагал, что такое соглашение восстановит его авторитет в глазах Гитлера и вместе с тем обеспечит Германии надежные тылы на случай скорого нападения на Советский Союз. В 18 часов 10 мая 1941 г. он на самолете Me. ПО поднялся с аэродрома в Аугсбурге и направился на северо-запад к британским островам.

Пять часов спустя Гесс выбросился на парашюте в районе Глазго, оставшаяся без управления машина, пролетев какое-то время по прямой, упала и взорвалась. Сам Гесс благополучно, хоть и неловко, приземлился на поле, принадлежавшем фермеру. Изумленному хозяину владений он представился как немец, Альфред Хорн, пояснив, что везет срочное и конфиденциальное сообщение герцогу Гамильтону, имение которого находилось неподалеку. Этот британский аристократ до войны состоял в германо-британской ассоциации, а сын Хаусфхофера Альбрехт убедил Гесса, что герцог Гамильтон, дескать, достаточно значимая фигура в кругах, способных повлиять на внешнюю политику Великобритании. Эта рекомендация выставила в самом невыгодном свете как Хаусхофера-младшего, так и Гесса. На самом деле пресловутый герцог Гамильтон был, по сути, никем в британской политике. И кроме того, сомнительно, что он, будучи сам командиром звена в Королевских ВВС, решился бы посредничать в вопросе мирных инициатив. Срочно вызванный в штаб местной обороны Гамильтон, где содержался задержанный Гесс, тут же убедился, что перед ним не кто иной, как заместитель фюрера по партии. После длительного полета и пережитого стресса Гесс настолько устал, что оказался не в состоянии вести какие-либо переговоры, а просто повторил, причем в весьма расплывчатой форме, «предложения о перемирии» Гитлера, сделанные еще в июле минувшего 1940 г. В Шотландию прибыл дипломат Айвен Киркпатрик, прекрасно владевший немецким языком, ему было поручено допросить Гесса. Выяснилось, что миссия Гесса — исключительно его собственная инициатива, что он отправился в Англию без ведома Гитлера убедить ответственных лиц в том, что самое время сейчас заключить мир с Германией.

Сам Гитлер, естественно, и не подозревал о выходке Гесса. Лишь к полудню 11 мая 1941 г. один из адъютантов Гесса Карл Гейнц Пинч добрался до Бергхофа с письмом фюреру, в котором Гесс доложил Гитлеру о своих намерениях, добавив, что, когда тот будет читать его, Гесс уже будет на территории Соединенного Королевства. Гесс писал, что если Гитлер не одобряет его инициативы, то пусть считает его безумцем. Пока что новости об этой акции не просочились из Великобритании. Потрясенный Гитлер немедленно вызвал Бормана и по телефону приказал Герингу немедленно прибыть в Бергхоф. «Произошло нечто ужасное»[275], — сообщил он. Не на шутку обеспокоенный Гитлер, опасаясь, что если британцы сообщат эту новость первыми, то Муссолини и остальные союзники Германии сочтут, что, дескать, за их спинами пытается заключить сепаратный мир с Великобританией, Гитлер распорядился дать срочное сообщение по радио. Сообщение было передано Великогерманским радиовещанием в 20 часов 11 мая 1941 г. В сообщении говорилось, что Гесс действовал в состоянии помешательства и, скорее всего, погиб в авиакатастрофе, так и не долетев до Великобритании. 13 мая 1941 г. радиостанция Би-би-си сообщила о прибытии Гесса в Шотландию и его пленении. В ответ на это Отто Дитрих, руководитель имперской печати, выступил с заявлением по радио, в котором еще раз подчеркнул о психической ненормальности и, следовательно, недееспособности Гесса. Прибывший в тот же день в Бергхоф Геббельс считал, что эти сообщения лишь усугубят и без того сложное положение. «В настоящее время, — писал он в своем дневнике, — это лишь запутает ситуацию». «Фюрера просто убила эта новость, — добавил он. — Вот уж спектакль на весь мир: второй после фюрера человек в рейхе — и сумасшедший!»[276]

Сразу после бегства Гесса Гитлер отменил занимаемую им должность «заместителя фюрера по партии» и переименовал возглавляемое Гессом учреждение в «партийную канцелярию», во главе которой, как и прежде, стоял Борман. Это в значительной мере усиливало позиции Бормана. Оставалось каким-то образом оценить случившееся. Гитлер уже вызвал всех руководителей рейха и региональное партийное руководство в Бергхоф. 13 мая 1941 г. он повторил им, что Гесс был психически нездоров. В эмоциональной речи, взывавшей к преданности делу партии, он объявил, что Гесс предал и обманул его. Несколько дней спустя Ганс Франк, также находившийся среди присутствующих, скажет своему штабу в генерал-губернаторстве: «Фюрер был ужасно подавлен, таким мне его еще не приходилось видеть»[277]. По мнению Геббельса, факт, что заместитель фюрера по партии был невменяем не один год, отнюдь не способствовало ни авторитету рейха, ни его руководства. Сначала многие старые члены партии НСДАП отказались поверить в новость о Гессе. «Никто не верит в его безумие»[278], — сообщал чиновник из Эберманштадта, городка в сельском районе Баварии. Вот что записал в дневнике 10-12 мая 1941 г. фельдмаршал Фёдор фон Бок: «Вечером становится известно об исчезновении самолета «заместителя фюрера» Гесса и его предполагаемой посадке на территории Англии. Очень непонятная история! Крайне маловероятно, если принимать во внимание все сопутствующие обстоятельства, что Гесс располагал санкцией свыше на проведение подобной акции. И, что самое печальное, никто из тех, с кем мне пришлось обсуждать эту тему, не верит в официальную версию»[279]. «Почему фюрер ничего не сказал о деле Гесса? — спрашивала приятельница Виктора Клемперера Аннемари Кёлер. — Что-то он ведь должен был сказать. Какую причину он укажет? То, что Гесс был болен на протяжении многих лет? Но как, в таком случае, он мог оставаться заместителем Гитлера?»[280] Лора Вальб, студентка исторического факультета Гейдельбергского университета, высказывает то же мнение: «Если он действительно был болен в течение долгого времени... тогда почему он сохранял свою ответственную должность?»[281] — спрашивала девушка.

История с Гессом мгновенно стала предметом шуток. О ней даже рассказывали анекдоты. Вот один из них. «Таким образом, вы — сумасшедший?» — спрашивает Гесса Черчилль во время аудиенции у британского премьер-министра. «Нет, нет, — отвечает Гесс. — Я всего лишь его заместитель».

II
Примерно неделю или чуть больше Гитлер вынужден был отвлекаться на такие весьма досадные вещи, как дело Гесса, но уже к концу мая 1941 г. нацистский лидер вернулся к планам обеспечения «жизненного пространства» в Восточной Европе. Свои концепции обустройства гигантских территорий от Польши до Урала он нудно и пространно излагал в своих застольных беседах. С начала июля 1941 г. «застольные беседы Гитлера по распоряжению Бормана и с согласия самого Гитлера аккуратно записывались партийным чиновником Генрихом Геймом, обычно незаметно сидевшим где-нибудь неподалеку обеденного стола. Иногда его роль выполнял чиновник пониже рангом Генри Пикерт. После этого записи продиктовывали стенографистке, затем вручали Борману, который вносил соответствующие коррективы и оставлял для будущих поколений. После смерти фюрера их собирались опубликовать, чтобы его преемники в тысячелетнем рейхе всегда имели их под рукой и могли сверяться с ними по всем важнейшим политическим и идеологическим вопросам[282]. Несмотря на ужасающе тоскливый стиль, они, тем не менее, представляют ценность в качестве справочного пособия по взглядам Гитлера на широкий круг проблем, стратегии и идеологии Третьего рейха. Его убеждения мало изменились за годы пребывания у власти, и уже по высказываниям лета 1941 г. легко догадаться, что он думал по тому или иному вопросу еще весной.

В июле 1941 г. Гитлер развлекал гостей за столом, строя воздушные замки касательно будущего Восточной Европы. Как только завоевание восточных территорий будет завершено, утверждал он, немцы обретут обширные территории, так необходимые для их расового выживания и распространения. «Закон отбора оправдывает эту непрерывную борьбу, позволяя выжить самому приспособленному»[283]. «Непостижимо, что представители высшей расы вынуждены ютиться в тесноте, когда как аморфные массы недочеловеков, которые ничего не вносят в цивилизацию, занимают бескрайние просторы плодороднейшей в мире земли»[284]. Крым и южная Украина станут «исключительно немецкой колонией», утверждал он. Прежних жителей «уберут оттуда»[285].Что касается остальной части Востока, то ведь горстка англичан управляла миллионами индусов, продолжал он, и таким же образом поведут себя немцы в отношении русских в России:

При заселении русского пространства мы должны обеспечить «имперских крестьян» необычайно роскошным жильем. Германские учреждения должны размещаться в великолепных зданиях — губернаторских дворцах. Вокруг них будут выращивать все необходимое для жизни немцев.

Вокруг города в радиусе 30-40 километров раскинутся поражающие своей красотой немецкие деревни, соединенные самыми лучшими дорогами. Возникнет другой мир, в котором русским будет позволено жить, как им угодно. Но при одном условии: господами будем мы. В случае мятежа нам достаточно будет сбросить пару бомб на их города, и дело сделано[286].

Будет сооружена плотная сеть дорог, продолжал Гитлер, с немецкими городами вдоль них, и вокруг этих городов «обоснуются наши колонисты». Колонисты немецкой крови прибудут к нам из всей Западной Европы и даже Америки. К 1960-м гг. их будет 20 миллионов, а российские города «придут в запустение»[287].

«Через сто лет, — объявил Гитлер, — наш язык станет ведущим в Европе». Скорее всего, именно поэтому он осенью 1940 г. решил заменить готический шрифт обычным латинским, если это касалось служебной переписки и публикаций[288]. Несколько месяцев спустя он возвратился к своему видению обновленного и онемеченного Востока. Должны быть построены новые железные дороги для обеспечения устойчивой и быстрой связи между главными центрами, включая Константинополь:

Точно так же, как нам когда-то потребовалось обеспечить быструю связь с Константинополем, нам необходимо теперь наладить быструю связь между Верхней Силезией и Донецким угольным бассейном. Я намерен организовать на этих железных дорогах движение поездов со скоростью 200 километров в час.

Используемые в настоящее время вагоны скорых поездов для этого, разумеется, не подходят. Нужно строить вагоны больших размеров, с самого начала делать их двухэтажными, так чтобы из окон второго этажа можно было насладиться видом окрестностей. Поскольку для таких вагонов годится не нормальная, а лишь гораздо более расширенная колея — примерно метра 4 шириной, — то рекомендуется перешить колею для скорых поездов так, чтобы благодаря дополнительному одноколейному или двухколейному рельсовому пути по ней можно было обеспечить также движение товарных поездов.

Я с самого начала исходил из того, что на главном маршруте, к примеру до Донецкого бассейна, должны быть четырехколейные рельсовые пути. Только так будет возможно освоить восточное пространство — в т.ч. и экономически — в соответствии с нашими планами[289].

Новая железнодорожная система должна была дополняться не менее масштабным созданием сети автострад по шести главным направлениям. «Я твердо решил проложить от Берлина через все восточные земли до самого «Восточного вала» автострады так, чтобы они образовывали единую радиальную систему. Обычно ширина проезжей части составляет 7,5 метра, но для автострад там этого совершенно недостаточно. На них (и это нужно заранее предусмотреть) должна быть проезжая часть в три ряда, общей шириной 11 метров, так чтобы автомобили могли не только идти в два ряда, но и спокойно перейти в третий ряд и, например, обогнать грузовик, который обычно едет очень медленно»[290].

«И если окажется возможным проехать по имперским автострадам от Клагенфурта до Тронхейма, от Гамбурга до Крыма, значит, мы создали транспортную систему, которая, как когда-то проселочные тракты — так, во всяком случае, полагали наши предки, — позволит до предела сократить большие расстояния.

Не только в плане решения транспортной проблемы, но и с политической точки зрения имперские автострады уже сегодня играют колоссальную роль»[291].

Поскольку этот сценарий развивался, российскому обществу суждено безнадежно отставать. «По сравнению с Россией, — объявил он, — даже Польша похожа на цивилизованную страну»[292]. Немцы «не будут... играть в детских медсестер; мы свободны от любых обязательств, если речь идет об этих людях». Им ни к чему медицинские или образовательные учреждения; им ни к чему прививки, и вообще следовало бы убеждать их, что всякого рода прививки опасны. И, в конце концов, российское общество, впитав эти идеи, неизбежно выродится и исчезнет, как и другие славяне: белорусы, украинцы, поляки. А сто лет спустя славянское население Восточной Европы сменят «миллионы немецких крестьян», именно им предстоит заселить эти пустующие земли. Что это означало, было уже ясно к началу 1941 г. Цель войны против Советского Союза, как заявил глава СС Генрих Гиммлер на совещании эсэсовской верхушки в замке Вевельсбург в январе 1941 г., это сокращение численности славянского населения до 30 миллионов. Впоследствии эту же цифру повторили и другие нацистские заправилы, включая Германа Геринга. Вот что он заявил министру иностранных дел Италии графу Чиано 15 ноября 1941 г.: «В этом году 20—30 миллионов человек в России умрут от голода»[293]. Эти 30 миллионов, причем не только русские, но и представители других народностей Советского Союза на контролируемых немцами территориях, оккупанты обрекли на голодную смерть, причем на скорую. Советские города, многие из которых возникли в результате нечеловечески жестокой сталинской политики принудительной индустриализации в 30-е гг., были обречены на вымирание, поскольку все продовольственные ресурсы, производимые на занятых территориях, предполагалось использовать на прокорм армии — именно недоедание Гитлер считал главной причиной краха немецкого тыла в Первую мировую войну. Пресловутый «голодный план» разрабатывался, в первую очередь, Гербертом Бакке, занимавшим руководящий пост в Имперском министерстве продовольствия и сельского хозяйства, оголтелым нацистом, а также самим имперским министром сельского хозяйства Рихардом Вальтером Дарре, ведущим нацистским идеологом «крови и почвы», связанным узами личной дружбы с Рейнгардом Гейдрихом. Разумеется, вышеупомянутая программа была согласована и с генералом Георгом Томасом, весьма крупной птицей в аппарате вермахта, ведавшим вопросами снабжения. На встрече с генералом Томасом 2 мая 1941 г. представители соответствующих министерств пришли к соглашению, что вооруженные силы должны будут жить за счет ресурсов завоеванных на Востоке стран. «Без сомнения, несколько десятков миллионов людей погибнут от голода, и это неизбежно — наши войска также должны быть обеспечены продовольствием»[294].

Эти идеи нашли конкретное выражение в так называемом «Генеральном плане «Ост», разработанном сотрудником Управления штаба имперского комиссара по вопросам консолидации германского народа в 1941 г. Первая версия плана была вручена Гиммлеру 15 июля 1941 г. профессором Конрадом Мейером, академическим экспертом отдела, специализировавшегося в области стратегии создания поселений. После широкого обсуждения и доработки работа над планом была завершена (май 1942 г.). План был официально одобрен Гитлером и формально принят Главным управлением имперской безопасности в июле 1942 г. Общий план относительно Востока, ставший теперь официальной стратегией Третьего рейха, предусматривал уничтожение 80—85% польского населения, 64% украинцев и 75% белорусов, подлежавших высылке в отдаленные районы Востока. Часть представителей перечисленных народов предполагалось оставить на месте, обрекая тем самым на гибель от болезней и недоедания. Этот план, который не предусматривал уничтожения евреев в перечисленных регионах, включал в себя насильственное переселение как минимум 31 миллиона человек. В состав рейха включались не только польские территории, но и генерал-губернаторство, Латвия, Эстония и большая часть Центральной и Восточной Европы. План «Ост» был рассчитан на 20 лет. Высвободившиеся после изгнания славян территории предполагалось занять 10 миллионами немцев. Границы Германии выдвинулись бы примерно на тысячу километров на восток[295].

Гиммлер и СС выдавали это за возобновление и завершение того, что считали миссией приобщения к цивилизации отсталых народов Востока — по аналогии с крестоносцами Средневековья. Но это должна была быть миссия обновленная, модернизированная, приспособленная к условиям XX в. Новые немецкие поселенцы, заявил Мейер, не будут погрязшими в предрассудках традиционалистами, а прогрессивными фермерами, снабженными самым современным сельхозоборудованием; именно им предстоит досыта накормить новую, значительно расширившуюся Германию. В их собственности будут фермы на новых землях, такие же, как и в родном рейхе, треть владельцев составят демобилизованные офицеры СС, которым суждено стать идеологическим и военным костяком задуманного предприятия. Их примеру с охотой последуют и сезонные рабочие из перенаселенных регионов юго-запада Германии. План принимал во внимание и идеи Гитлера о крупных промышленных центрах, современных городах, связанных друг с другом самыми передовыми средствами сообщения: согласно плану занимавшееся сельским хозяйством население составляло бы чуть больше трети от общего количества в новых регионах немецких поселений. Мейер рассчитал объем вложений, необходимых для реализации плана, — не менее 40 миллиардов рейхсмарок, но Гиммлер взвинтил ее до 67 миллиардов, что равнялось двум третям валового национального продукта Германии в 1941 г.,т. е. каждый квадратный километр новых поселений обходился в полмиллиона рейхсмарок. Эту астрономическую сумму намеревались покрыть из разных источников: госбюджета, фондов СС, из местных средств, железных дорог и частного сектора. Амбициозность плана поражала. История человечества не знала подобных по своему масштабу разрушений устоявшихся структур и физического истребления людей[296].

Вторжение в Советский Союз означало расширение человеконенавистнической стратегии на куда большие территории и невиданный размах. Причем онемечивание, насильственное переселение, геноцид целых народов предполагалось осуществлять еще более радикальными методами, чем в оккупированной Польше. Если Гитлер, нацисты и большая часть генералитета воспринимали поляков не более чем славянских недочеловеков, то в Советском Союзе они видели прямую угрозу своему существованию, поскольку славяне, ведомые, по мнению нацистов, безжалостными и коварными «главарями «еврейско-большевистского» мирового заговора, целью которого было уничтожение европейской и, в первую очередь, германской расы и цивилизации. Если поляков Гитлер открыто презирал, то в отношении Сталина не раз выражал чуть ли не восхищение, видя в нем «одну из самых выдающихся личностей во всемирной истории»[297]. А год спустя Гитлер заявил следующее: «И если Сталин в минувшие годы применял по отношению к русскому народу те же методы, которые в свое время Карл Великий применял в отношении немецкого народа, то, учитывая тогдашний культурный уровень русских, не стоит его за это проклинать. Сталин тоже сделал для себя вывод, что русским для их сплочения нужна строгая дисциплина и сильное государство, если хочешь обеспечить прочный политический фундамент в борьбе за выживание, которую ведут все объединенные в СССР народы, и помочь отдельному человеку добиться того, чего ему не дано добиться собственными силами, например получить медицинскую помощь»[298].

Чуть позже он высказался не менее откровенно: «И к Сталину, безусловно, тоже нужно относиться с должным уважением. В своем роде он просто гениальный тип. Его идеал — Чингисхан и ему подобные, о них он знает буквально все...»[299] А на совещании с высшим военным командованием 17 марта 1941 г. Гитлер высказался с присущей ему прямолинейностью: «Насажденная Сталиным интеллигенция должна быть уничтожена»[300]. То есть ее ожидала участь польской интеллигенции. 30 марта 1941 г. Гитлер внес уточнения по предстоящей войне с СССР, старательно записанные генералом Гальдером в его военном дневнике: «Борьба двух идеологий: Уничтожающий приговор большевизму не означает социального преступления. Огромная опасность коммунизма для будущего. Мы должны исходить из принципа солдатского товарищества. Коммунист никогда не был и никогда не станет нашим товарищем. Речь идет о борьбе на уничтожение. Если мы не будем так смотреть, то, хотя мы и разобьем врага, через 30 лет снова возникнет коммунистическая опасность. Мы ведем войну не для того, чтобы законсервировать своего противника.

Будущая картина политической карты России: Северная Россия отойдет к Финляндии; протектораты в Прибалтике, на Украине, в Белоруссии.

Борьба против России: Уничтожение большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции.

Новые государства должны быть социалистическими государствами, но без собственной интеллигенции. Не следует допускать, чтобы у них образовалась новая интеллигенция. Здесь будет достаточно лишь примитивной социалистической интеллигенции. Следует вести борьбу против яда деморализации. Это далеко не военно-судебный вопрос. Командиры частей и подразделений должны знать цели войны. Они обязаны руководить этой борьбой. Войска должны защищаться теми же средствами, какими на них нападают. Комиссары и лица, принадлежащие к ГПУ, являются преступниками, и с ними следует поступать, как с преступниками. Поэтому командиры должны прочно держать в руках свои войска. Командир обязан отдавать свои приказы, учитывая настроения войск.

Эта война будет резко отличаться от войны на Западе. На Востоке сама жестокость — благо для будущего. Командиры должны пожертвовать многим, чтобы преодолеть свои колебания»[301].

III
19 мая 1941 г. разосланные по войсковым частям и соединениям вермахта директивы предписывали «безжалостные и решительные действия против большевистских агитаторов, саботажников, евреев и полного устранения любого активного и пассивного сопротивления»[302]. А 6 июня 1941 г. генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель издал пресловутый «приказ о комиссарах», текст которого целесообразно привести полностью.

«Совершенно секретно

Главная Ставка фюрера

12.5.41 г.

(Для высш. команд.)

Передавать только через офицера.

Должно быть возвращено фюреру.

13 мая, Йодль /подпись/


Содержание:

ОБРАЩЕНИЕ С ЗАХВАЧЕННЫМИ В ПЛЕН ПОЛИТИЧЕСКИМИ И ВОЕННЫМИ РУССКИМИ РУКОВОДЯЩИМИ РАБОТНИКАМИ

Заметки для доклада

I. ОКХ предложило проект (см. прилож. № 1): «Директива относительно обращения с ответственными политическими работниками и т.п. лицами во исполнение задания, данного 31.3.1941».

Этот проект предусматривает следующие моменты:

1. Ответственные политические работники и политические руководители (комиссары) должны устраняться.

2. Поскольку они будут захватываться войсками, решение о том, должны ли они устраняться, принимается офицером, имеющим право накладывать дисциплинарные взыскания. Для решения достаточно установления того, что данное лицо является руководящим политическим работником.

3. Политические руководители в войсках не считаются пленными и должны уничтожаться самое позднее в пересыльных лагерях. В тыл не эвакуируются.

4. Технических руководителей хозяйственных учреждений и на производстве следует задерживать только в том случае, если они оказывают сопротивление германским вооруженным силам.

5. Эти мероприятия не должны мешать проведению военных операций. Планомерные операции по розыску и прочесыванию проводятся позднее.

6. В тылу войск руководящих политических работников и комиссаров (за исключением политических руководителей в воинских частях) передавать специальным командам (эйнзатцкомандам) полиции безопасности.


II. В отличие от этого, памятка № 3 рейхслейтера Розенберга предусматривает, что следует уничтожать только крупных и высших руководящих работников, так как государственные, коммунальные, хозяйственные руководители нужны для управления оккупированными областями.


III. Поэтому требуется решение фюрера, какие принципы должны быть взяты за основу.


Предложение для раздела II

1) Руководящие работники, которые будут выступать против наших войск, чего следует ожидать от радикальной части их, попадают под «Распоряжение военной подсудности в районе «Барбаросса». Их следует уничтожать, рассматривая как партизан.

Подобное же обращение предусматривает «Директива о поведении войск в России» (приложение № 2).

2) Руководящие работники, не проявившие себя враждебно, могут быть пока оставлены. Трудно предполагать, чтобы войска были в состоянии различать служебные звания по отдельным секторам. Только при дальнейшем продвижении по стране можно будет принять решение о том, могут ли оставшиеся руководящие работники быть оставлены на месте или их следует передавать особым командам, поскольку войсковые части сами не в состоянии произвести расследование.

3) С политическими работниками в войсках следует обращаться в соответствии с предложением ОКХ. Они не считаются пленными и должны уничтожаться самое позднее в пересыльных лагерях и ни в коем случае не должны отправляться в тыл.

Варлимонт /подпись/

Следует считаться с возможностью репрессий против германских летчиков. Лучше всего поэтому представить это мероприятие как расплату.

Йодль /подпись/


Вот этот самый документ, который фигурирует в большинстве источников как «Приказ о комиссарах»:

Верховное командование Вермахта

Штаб оперативного руководства,

отдел обороны страны

L IV/Qu

№ 44822/41

Совершенно секретно

Главная Ставка Фюрера

6.6.41 г.

(Только для командования)

Передавать только через офицера.

В приложение к указу фюрера от 14.5 о применении военной подсудности в районе «Барбаросса» направляются «Указания об обращении с политическими комиссарами».

В борьбе с большевизмом на соблюдение врагом принципов гуманности или международного права рассчитывать нельзя!

Особенно жестокого и диктуемого ненавистью бесчеловечного обращения с нашими военнопленными следует ожидать от всякого рода комиссаров, этих подлинных носителей сопротивления.

Войска должны осознавать следующее:

1. В нынешней войне пощада этим элементам и соблюдение в отношении их международных правил неуместны. Они представляют собой угрозу нашей безопасности и быстрому освобождению нами населения захваченных областей.

2. Политические комиссары — инициаторы варварских азиатских методов ведения войны. Поэтому против них следует немедленно и без всяких задержек действовать со всей беспощадностью. Если же они оказывают вооруженное сопротивление, следует немедленно устранять их силой оружия.

В остальном действуют следующие положения.

I. Во фронтовых областях.

1. Обращаться с действующими против наших войск политическими комиссарами согласно «Указу о военной подсудности в районе «Барбаросса». То же самое относится к комиссарам всех видов и должностей, даже только подозреваемых в сопротивлении, саботаже или подстрекательстве к ним.

2. Опознать политических комиссаров в качестве органов можно по особому знаку различия: красной звезде с вытканными на ней серпом и молотом на рукаве.

Их надлежит немедленно, т.е. прямо на поле боя, отделять от всех остальных военнопленных. Это необходимо, чтобы лишить их всякой возможности оказывать влияние на взятых в плен солдат. Комиссары в качестве солдат не признаются; никакая международноправовая защита к ним не применяется.

После произведенной сортировки их надлежит уничтожить.

3. Политических комиссаров, которые не виновны ни в каких вражеских действиях или только подозреваются в них, первоначально не уничтожать. Только в ходе дальнейшего продвижения в глубь страны может быть решен вопрос о том, следует ли их оставить на месте или же передать в руки зондеркоманд. Следует стремиться, чтобы те производили следствие сами.

При решении вопроса «о виновности или невиновности» в принципе личное впечатление имеет значение большее, чем, по всей вероятности, недоказуемый состав преступления.

4. Все вышеназванные меры не должны задерживать проведение операций. Поэтому планомерные поиски и «чистку» полевым войскам запретить.


II. Во фронтовом тылу. Комиссаров, схваченных во фронтовом тылу при вызывающем сомнение поведении, следует передавать эйнзацгруппам или эйнзацкомандам Службы Безопасности.

Просьба разослать только командующим армиями и воздушными флотами, остальных командующих соединениями и командиров частей ознакомить устно.

За начальника штаба Верховного командования Вермахта

Варлимонт /подпись/

Спустя два дня Главнокомандующий Сухопутными Силами Вермахта (ОКХ) генерал-фельдмаршал В. фон Браухич рассылает в группы армий уточнение. Вот оно:

«8 июня 1941 г.

Содержание: Обращение с политическими комиссарами.

Дополнения:

К разделу /, пункт 1: Предпосылкой к принятию мер в отношении каждого политического комиссара являются открыто проявляемые или замышляемые действия или отношение со стороны подвергаемого этим мерам, направленные против немецких вооруженных сил.

К разделу I, пункт 2: Казнь политических комиссаров после их отбора из общей массы военнопленных в войсках вне зоны боевых действий, незаметно, по приказу офицера.

Подписал: Браухич»

Ко времени вторжения все сомнения отдельных представителей высшего командного состава, как, например, Йоханнеса Бласковица, благополучно испарились. Ни один из генералов не решился открыто возразить против приказов Гитлера. Традиционный антикоммунизм и антисемитизм офицерского корпуса лишь усилились за годы непрерывной нацистской пропаганды. Польский опыт укрепил их в идее уничтожения славян и евреев, причем уничтожения безжалостного, зверского. Лишь очень немногие, такие как фельдмаршал Фёдор фон Бок или подполковник фон Тресков без тени сомнения предупредили подчиненных о том, что пресловутый приказ об уничтожении комиссаров — вопиющее нарушение всех международных прав и, кроме того, пагубен для воинской дисциплины. Но подавляющее большинство генералов вермахта ничтоже сумняшеся передало приказы ниже по команде. Уже 27 марта 1941 г., еще до совещания у Гитлера (30 марта 1941 г.), главнокомандующий сухопутными силами генерал-фельдмаршал фон Браухич издал директиву о том, что войска «должны согласиться с фактом, что война носит межрасовый характер, и проявлять необходимую суровость»[303]. Соответственно был проинструктирован и личный состав, в войсках была развернута разнузданная пропагандистская кампания о якобы неизбежности «борьбы с мировым еврейством, норовящим натравить весь мир на Германию». Естественно, обо всех прежних правилах ведения войны никто не заикался. Именно немецкому офицеру отводилась роль лидера в расовой борьбе против «еврейского большевизма». Вот в какой риторике был составлен приказ генерала Эриха Гёпнера к войскам от 2 мая 1941 г.:

Война против России — фундаментальная часть борьбы немцев за существование. Это — древняя борьба немцев против славян ради защиты европейской культуры от московитов, от азиатского шквала, ради защиты от еврейского большевизма. Цель этой борьбы — полный и окончательный разгром России, именно поэтому она должна вестись с невиданной твердостью и решимостью.

Подобные приказы были изданы и многими другими генералами — Вальтером фон Рейхенау, Эрихом фон Манштейном и Карлом Генрихом фон Штюльпнагелем (впоследствии членом группы заговорщиков 20 июля 1944 г.).

Споры генерал-квартирмейстера Эдуарда Вагнера с главой СД Рейнгардом Гейдрихом вылились в приказ от 28 апреля 1941 г., наделявший СС неограниченными полномочиями при исполнении «приказа о комиссарах» в тылу войск. Четыре оперативных соединения Службы безопасности СС эйнзатцгруппы «А», «Б», «Ц» и «Д», насчитывавших каждая по 600—1000 человек, должны были направляться в Россию, следовать за регулярными частями вермахта, имея особо выделенную зону ответственности с севера на юг. А уже за ними следовали меньшие по численности группировки СС и полиции. Наконец, в областях глубокого тыла, переданных под контроль гражданских властных структур, «безопасность» обеспечивалась батальонами солдат СС. Полицейские части состояли из 23 батальонов и имели численность в 11 640 человек (из них 420 офицеров), отобранных из числа добровольцев и прошедших специальную идеологическую подготовку в СС. Средний возраст их составлял 30-35 лет, что было выше, чем у солдат регулярной армии. Большой процент офицеров составляли бывшие служащие Добровольческого корпуса в первые годы Веймарской республики. Многие из них долгое время прослужили в полиции и отличались крайне правыми взглядами. Были и члены нацисткой партии, и выходцы из числа этнических немцев, ранее проживавших в Польше. Но все без исключения они пошли служить в пресловутые подразделения по доброй воле. Всех их подвергли тщательному отбору и «промыванию мозгов», в особенности по части антисемитизма. Их специально готовили для службы на оккупированных территориях Советского Союза. По социальному составу это были выходцы из нижней прослойки «среднего класса», т.е. мелкой буржуазии; предполагалось, что на время их отсутствия ведение дел возьмут на себя их жены. С середины мая 1941 г. их направили для обучения в школу пограничной полиции в Претше вблизи Лейпцига, где вбивали в их головы ненависть к славянам и евреям. И, что бы там ни утверждали историки в послевоенные годы, они не представляли собой неких «типичных немцев», как впрочем «типичных маленьких людей»[304].

2 июля 1941 г. эйнзатцгруппы и полицейские батальоны получили приказ об уничтожении всех коммунистических функционеров, войсковых комиссаров, евреев из числа советских государственных служащих и «других преступных элементов (саботажников, коммунистических агитаторов, снайперов, убийц и т.д.)». То, что на сей раз евреев выделили в особую группу, говорило о многом, в частности о том, что объектом особой ненависти Гитлера были представители коммунистической и еврейской интеллигенции. И, как это уже имело место в Сербии, речь шла исключительно о мужчинах. Но на практике не позабыли ни о женщинах, ни даже о детях. То, что нацисты ставили на одну доску коммунистов и евреев, не было случайностью: общеизвестный факт, что в СССР на многих ключевых государственных постах находились именно евреи, причем не было исключением и НКВД. Все упомянутые лица к моменту нацистского вторжения давным-давно порвали со своими еврейскими корнями, безоговорочно приняв интернациональную и светскую по сути и характеру большевистскую идеологию. Но подобные «тонкости» нацистов интересовали мало — дело в том, что накопленный в Польше опыт злодеяний подсказывал нацистской верхушке с самого начала вторжения в СССР исключить слишком уж тщательную разборчивость эйзатцкоманд.

IV
Ранним утром 22 июня 1941 г. растянувшееся на многие месяцы планирование наконец было завершено. В 3 часа 15 минут утра перед рассветом самой короткой ночи года по всему гигантскому фронту от Балтики до Черного моря загрохотали артиллерийские орудия. Более 3 миллионов немецких солдат, не считая полумиллиона солдат союзных Германии армий, пересекли советскую границу. В бой было брошено 3600 танков, 600 000 единиц автотранспортных средств и 700 000 полевых орудий и другой артиллерии[305]. Приблизительно 2700 самолетов, свыше половины численности сил люфтваффе, были сосредоточены в тылу на полевых и стационарных аэродромах для поддержки сухопутной операции. В нанесении первого удара участвовали 500 бомбардировщиков, 270 пикирующих бомбардировщиков и 480 самолетов-истребителей. В ходе атаки советских военных аэродромов было уничтожено огромное количество русских самолетов. Такой огромной армии вторжения история не знала. Целью операции, главным элементом которой был внезапный удар по трем расходящимся направлениям, было заманить в ловушку и разгромить армии Советов, заключив их в кольцо окружения, прижав к естественным водным преградам — Днепру и Западной Двине примерно в 500 километрах от границы вторжения. За один только первый день войны немецкая авиация нанесла удары по 66 советским аэродромам, уничтожив свыше 1200 самолетов на земле. В течение первой недели люфтваффе уничтожили или вывели из строя более 4000 советских самолетов. Авианалетам подверглись также многие города СССР: Белосток, Таллинн, Рига, Киев, Минск. Пользуясь неограниченным превосходством в воздухе, три главные армейские группы сумели продвинуть танковые клинья, действовавшие при поддержке пикирующих бомбардировщиков и моторизованных частей, смяв при этом линию обороны Красной Армии. В результате силы Советов понесли огромные потери. На исходе июня силы обороны русских были прорваны по всему фронту, крупные войсковые группировки были окружены. Уже к середине июля выдвинувшиеся на более чем 500 километров силы немцев сумели захватить до 600 000 военнопленных, свыше 3000 артиллерийских орудий, уничтожить или вывести из строя 6000 танков. 89 из 164 дивизий Красной Армии перестали существовать как боевые единицы. Овладев Смоленском, немцы открыли путь на Москву. Армейская группа «Север» захватила Латвию, Литву и большую часть Эстонии и продвинулась к Ленинграду. Армейская группа «Юг» приближалась к Киеву, захватывая один за другим сельскохозяйственные и промышленные регионы Украины. Финские войска при поддержке немецких частей отрезали незамерзающий порт Мурманск и устремились к Ленинграду с севера, в то время как немецкие и румынские войска вошли в Бессарабию на далеком юге.

Внезапность нападения и стремительность немецкого наступления обрекли силы Советов на беспорядочное отступление. Не-менкие войска совершали марши до 50 километров в день, иногда и больше. Вторжение, писал генерал Готгард Хейнрици своей жене 11 июля 1941 г., означает для нас, что мы «бежим, бежим, бежим с высунутым языком, несемся вперед и вперед». Рядовой Альберт Нойхаус был поражен длиной войсковых колонн. Вот что он писал жене 25 июня 1941 г.: «Просто невообразимо — колонна за колонной, такого количества войск нигде на свете не увидишь». В условиях иссушающей жары бесконечные колонны немецкой бронетехники, поднимая облака пыли, неслись на восток. «Не успеешь оглянуться», писал другой немецкий солдат уже в первый день вторжения, «как пыль слоем в палец толщиной у тебя на лице и обмундировании»[306].

Генерал Хейнрици описывает дороги, «на которых пыли по щиколотку».

Безостановочное наступление продолжалось, Красная Армия обратилась в хаос по всему фронту. Связь на всех уровнях была потеряна, транспортные коммуникации рухнули, войсковой подвоз был невозможен. Неподготовленные для отражения нападения противника штабисты не могли даже приблизительно предположить, где немцы нанесут очередной удар, и нередко на месте прорыва обороны отсутствовали противотанковые орудия для отражения натиска танков противника. Большое число советских танков, начиная от БТ до Т-26 и Т-28, были устаревшими: большая часть из общего числа в 23 000 танков, развернутых Красной Армией в 1941 г., вышла из строя в результате поломок, а не в ходе боевых столкновений с врагом. Средства радиосвязи не модернизировались с времен финской войны, а радиообмен осуществлялся чуть ли не открытым текстом, и для немцев не составляло труда заблаговременно узнавать о намерениях русских. Вероятно, совершенно не отвечавшие необходимым требованиям военно-медицинские пункты и учреждения не могли справиться с огромных количеством раненых. В условиях отсутствия надлежащего военного планирования офицеры отдавали отчаянные приказы бить врага в лоб, что приводило к колоссальным потерям личного состава. Более-менее упорядоченное отступление также было невозможно вследствие уничтожения дорог и мостов с воздуха силами люфтваффе. Множились случаи дезертирства из рядов Красной Армии — лишь за три первых дня войны в конце июня 1941 частями НКВД на юго-западном направлении было выявлено около 700 дезертиров. «Отступление вызвало панику, — как писал Сталину глава Белорусской Коммунистической партии 3 сентября 1941 г., — солдаты устали до смерти, они даже засыпали под артогнем... Уже при первых атаках и бомбардировках врага войсковые соединения дрогнули и стали отходить... Приграничные районы полны беженцев... Многие солдаты бросают оружие и разбегаются по домам»[307].

О том, насколько серьезна постигшая страну катастрофа, можно судить по выдержкам из дневника Николая Москвина, советского политработника, который от безудержного оптимизма первых дней («мы победим наверняка», писал он 24 июня 1941 г.) переходит в состояние, близкое к отчаянию, несколько недель спустя («Что мне сказать ребятам? Мы продолжаем отступать» в записи от 23 июля 1941 г.)[308]. 15 июля 1941 г. он уже расстрелял первых дезертиров из своего подразделения, но бегство солдат из армии продолжалось, и в конце месяца, будучи раненным, он признается: «Я на грани полного упадка боевого духа». Его подразделение просто заблудилось по причине отсутствия карт, а большинство личного состава погибли, пытаясь отбить атаки немцев, сам же Москвин из-за ранений вынужден был отсиживаться в лесу с еще двумя товарищами в надежде, что их вызволят. Позже его обнаружили колхозники, выходили, а потом, переодевшись в гражданскую одежду, он стал помогать им убирать урожай, выдав себя за деревенского жителя. Узнав этих людей поближе, Москвин убедился в их враждебном отношении к сталинской системе. Главной их целью было выжить. После боев они отправлялись обирать трупы солдат. Что дала им пресловутая лояльность Сталину? В августе 1941 г. Москвин случайно набрел на группу красноармейцев, сбежавших из немецкого лагеря для военнопленных. Те рассказали ему, в каких ужасных условиях находятся советские солдаты и офицеры, попавшие в немецкий плен. Такого даже представить себе было трудно.

Если судить по приказам вермахта, ему было мало дела до сотен тысяч советских военнопленных. Гитлер и армейское командование распорядились расстреливать на месте политических комиссаров (политруков) Красной Армии, и командующие подразделениями исполняли этот приказ, иногда сами, иногда передавая захваченных в плен политработников частям СС для «принятия особого решения». Десятки тысяч пленных были отправлены в концентрационные лагеря в Германии и уничтожены там. В первые недели войны и регулярные части практиковали расстрелы попавших в плен независимо от звания. «Мы сейчас почти не берем пленных, — писал Альберт Нойхауз жене 27 июня 1941 г., — ты понимаешь, что это означает»[309]. И подобных признаний в письмах солдат с фронта немало. В октябре 1941 г. Зыгмунд Клю-ковский своими глазами видел 15-тысячную колонну советских военнопленных, которых прогоняли через городок, где он жил. Клюковский был потрясен увиденным:

Это были ни дать ни взять скелеты, обтянутые кожей, призраки, а не люди, которые едва стояли на ногах. Мне никогда в жизни не приходилось видеть ничего подобного. Часть их не выдерживали и падали, кто посильнее, пытались поднять их, поддерживали на ходу. Они походили на заморенных голодом животных, но не на людей. Заметив огрызки яблок в пыли, они бросались и жадно поедали их, невзирая на то, что охранники охаживали их резиновыми дубинками. Некоторые, упав на колени, молили дать им еды. Конвоиры не проявляли к ним и следа милосердия. От них доставалось не только военнопленным, но даже и тем, кто пытался передать им еду. Когда эта бесконечная колонна прошла, вслед за ней тянулись несколько запряженных лошадьми повозок. На них сидели совсем ослабевшие пленные, те, кто не мог идти. Это был пример просто невероятного либерализма со стороны немцев[310].

На следующий день Клюковский наблюдал еще одну колонну военнопленных; местные жители украдкой совали им хлеб, яблоки и другую еду Как отмечал Клюковский, заметив это, конвоиры даже открывали по ним огонь из автоматов. В конце концов, после долгих просьб немцы все же согласились, чтобы жители сложили еду для пленных на повозки.

Огромное количество советских военнопленных погибли от голода и истощения по пути в лагеря. По приказу генерал-фельдмаршала Вальтера фон Рейхенау все пленные, которые не могли идти и падали, немедленно расстреливались. Некоторых транспортировали по железной дороге, но только на открытых товарных вагонах-платформах. Результаты, принимая во внимание начинавшиеся зимние холода, были катастрофическими. Закрытые вагоны для перевозки пленных стали поступать лишь к 22 ноября 1941 г., после того как 1000 из 5000 человек военнопленных во время транспортировки на участке группы армий «Центр» погибли от переохлаждения. А в донесении декабря месяца бесстрастно сообщалось, что от 25 до 70% военнопленных погибают на пути в лагерь в основном из-за голода. Лагеря, наспех устроенные в тылу, и лагерями в полном смысле назвать трудно. Большинство их представляло собой огражденные колючей проволокой открытые участки местности. Никто не ожидал такого колоссального наплыва пленных, и не могло идти речи ни о пище, ни о медицинской помощи. Один военнопленный, сумевший сбежать из лагеря, добравшись до линии фронта, рассказал допрашивавшим его сотрудникам НКВД, что попал в лагерь в Польше, состоявший из 12 бараков, в каждый из которых умудрились впихнуть от 1500 до 2000 военнопленных. Солдаты охраны использовали пленников в качестве мишеней или объектов для натаскивания собак и даже заключали пари, чей пес порвет пленного сильнее. Военнопленные десятками гибли от голода и недоедания. Когда кто-то умирал, оставшиеся в живых поедали его труп. Был случай, когда 12 человек приговорили к расстрелу за людоедство. Завшивленность была неописуемой, и, как следствие, свирепствовал тиф. Летняя форма не уберегала людей от зимнего холода. К февралю 1942 г. выжили лишь 3000 из первоначального числа в 80 000 военнопленных[311].

Во всех тыловых лагерях для военнопленных творилось одно и то же. Посещая Минск 10 июля 1941 г., Ксавер Дорш, чиновник Организации Тодта, обнаружил, что вермахт организовал лагерь из расчета на 100 000 военнопленных и 40 000 гражданских лиц, т.е. почти на все население мужского пола города, «на территории, примерно равной берлинской площади Виль-гельмсплац:

Военнопленные стиснуты так на этом крохотном участке, что не пошевелишься. Даже справить нужду и то невозможно было. Они под охраной подразделения численностью до роты. В силу малочисленности охраны, той приходится прибегать к самым жестоким методам. Проблема получения пиши практически неразрешима. Кое-кто из пленных без пищи уже в течение 6—8 дней. Вследствие голода они почти впали в прострацию, единственное, о чем они в состоянии думать, так это о том, каким образом раздобыть еды... Единственный язык, на котором изъясняется измотанная круглосуточным бдением охрана, язык оружия, и надо сказать, она использует его при любом удобном случае»[312].

К концу 1941 г. погибло свыше 300 000 военнопленных красноармейцев. Вильм Хозенфельд был потрясен тем, что русских военнопленных буквально морили голодом, по его мнению, «это было омерзительно, негуманно и так наивно глупо, что можно было стыдиться, что люди способны на подобное»[313]. Жители близлежащих районов предложили помочь прокормить военнопленных, но немецкие военные власти запретили это[314].

Франц Гальдер, начальник Генерального штаба, отметил 14 ноября 1941 г.: «Молодечно. Русский тифозный лагерь военнопленных. 20 000 человек обречены на смерть. В других лагерях, расположенных в окрестностях, хотя там сыпного тифа и нет, большое количество пленных ежедневно умирает от голода. Лагеря производят жуткое впечатление. Однако какие-либо меры помощи в настоящее время невозможны»[315].

К изменению положения привели чисто практические, но никак не моральные соображения. К концу октября 1941 г. немецкие власти начали понимать, что советских военнопленных можно было использовать на принудительных работах. Были приняты меры по обеспечению их пищей, одеждой, кровом, хотя условия проживания и пропитания по-прежнему оставались на крайне низком уровне. Многих поместили в здания бывших фабрик или тюрем. Но даже в январе 1942 г. случаи проживания пленных в наспех сооруженных землянках были отнюдь не редкостью. В 1943 г. условия вновь ухудшились, хотя они все же не достигли катастрофического уровня первых месяцев войны — уж слишком большое количество красноармейцев находилось в плену, и у германского руководства были все основания опасаться стихийных выступлений. В ходе войны немецкими войсками было взято в плен в общей сложности 5,7 миллиона советских военнопленных. Согласно данным официальных немецких отчетов, 3,3 миллиона из них погибли к концу войны, т.е. около 58% от общего числа. Но истинное число взятых в плен, по всей вероятности, было намного выше. Для сравнения: 356 687 из приблизительно 2 миллионов немецких военнопленных, взятых Красной Армией, большей частью в конце войны, не выжило. Таким образом, показатель смертности равнялся 18%, что намного ниже. Но все равно намного выше, чем аналогичный показатель среди британских, американских и французских пленных, составлявший менее 2% в период хаоса первых месяцев войны. Показатель же смертности немецких пленных, захваченных союзниками, вообще ничтожен. Но высокая смертность немецких военнопленных в советских лагерях объяснялась, в первую очередь, ужасающими условиями жизни в Советском Союзе вообще, как и в системе ГУЛАГа, обусловленными многими причинами: военной разрухой, плохими урожаями первых послевоенных лет, и лишь в последнюю очередь чувством мести за содеянное со стороны русских. И на самом деле, немецкие военнопленные содержались, по сути, в тех же условиях, что узники ГУЛАГа, т.е. советские граждане, если не считать особой программы «денацификации», иными словами, политического перевоспитания, применяемой к ним[316].

В отличие от этого, военнопленные красноармейцы, попав в немецкий плен, планомерно уничтожались в соответствии с расовым учением нацистов, разделяемым подавляющим большинством немецкого офицерского корпуса, в котором славянам уделялась роль расходного материала, «недочеловеков», пропитание которых обеспечивалось по остаточному принципу. Отчасти такое отношение было вполне в духе первого этапа выполнения пресловутого «Генерального плана «Ост». Лишь отдельные немецкие офицеры возражали против дурного обращения с советскими военнопленными. Одним из них был фельдмаршал Фёдор фон Бок, командующий группой армий «Центр». 20 октября 1941 г. фон Бок отметил в своем дневнике: «Тяжелое впечатление производят крайне слабо охраняемые колонны в десятки тысяч русских пленных, тянущиеся пешим маршем в направлении Смоленска. Будто живые покойники, бредут эти несчастные, изможденные голодом люди по дорогам. Многие так и гибнут на них, от голода и потери сил. В разговоре с командующими армиями затрагиваю эту тему, однако здесь ничем не поможешь. Необходимо усилить охрану пленных, в противном случае мы своими руками наплодим партизан»[317].

Но даже фон Бока, пруссака старой закалки, волновали не столько участь пленных, сколько перспектива их бегства и выступления с оружием в руках против немецких войск.

Однако низшие чины, от рядовых до младших офицеров, в строгом соответствии с насаждаемой в вермахте расовой теорией рассматривали советских военнопленных отнюдь не как обычных солдат, а как расового и идеологического противника и без сантиментов воспринимали массовую гибель их, тем более что сталкивались с этим практически ежедневно. Ну а тех, чудом выживших в нацистском аду и вернувшихся после войны в Советский Союз — таких было свыше полутора миллиона — ждал ад ГУЛАГа, что полностью соответствовало сталинскому приказу августа 1941 г., приравнивавшему сдачу в плен к государственной измене. Несмотря на попытки маршала Георгия Жукова добиться после смерти Сталина прекращения дискриминации бывших военнопленных, формально они были реабилитированы лишь в 1994 г.[318].

V
В 3.30 утра 22 июня 1941 г. начальник Генерального штаба Красной Армии Георгий Жуков телефонным звонком разбудил находившегося на подмосковной даче Сталина. Немцы, доложил он, подвергли обстрелу позиции Красной Армии вдоль границы по всему фронту. Сталин отказался верить в полномасштабное вторжение немцев, хотя оно шло полным ходом. Разумеется, утром он собрал ведущих военачальников и членов Политбюро в Кремле и сказал им, что, дескать, Гитлеру об этом ничего не известно, что, мол, все это заговор германского командования. Только когда немецкий посол в Советском Союзе, граф Вернер фон дер Шуленбург, встретившись с наркомом иностранных дел СССР Молотовым в Кремле, передал официальное объявление войны, Сталин признал, что Гитлер обвел его вокруг пальца. Какое-то время он был потрясен вероломством фюрера, но вскоре уже решал вопросы обороны страны. 23 июня 1941 г. он работал за своим столом в Кремле с 3.20 утра до 18.25 вечера, собирая сведения и занимаясь подготовкой создания Государственного комитета обороны. Шли дни, наступление немцев подавляло масштабом и скоростью. В конце июня Сталин, перед тем как уехать на дачу, хриплым от волнения голосом произнес: «Все кончено. Я сдаюсь. Ленин завещал нам такое государство, а мы просрали его». Он не обратился с речью к народу, не принимал никого из подчиненных, даже не подходил к телефону. А немецкие самолеты тем временем вовсю разбрасывали листовки над позициями Красной Армии, в которых утверждалось, что Сталин мертв. Когда члены Политбюро прибыли на дачу, Сталин, увидев их, плюхнулся в кресло. «Зачем вы приехали?» — странным голосом спросил он. И тут с ужасом двое членов делегации, Микоян и Берия, поняли, что он подумал, что они прибыли арестовать его[319].

Будучи убеждены, что советская система настолько уязвима, что достаточно лишь одного мощного удара, и она развалится, Гитлер и его генералитет делали ставку на быстрое поражение Красной Армии. Как и их предшественники в 1914 г., они рассчитывали, что кампания будет завершена еще до наступления Рождества. И поэтому не создавали ни резервов войск у себя в тылу, ни стратегических запасов на случай непредвиденного затягивания боевых действий на Восточном фронте. Многие из пилотов люфтваффе, сражавшихся в небе России, готовы были в любую минуту получить приказ о переброске на запад сражаться с британцами. Ошеломляющие военные победы первых недель убедили их в этом. Советские армии были полностью разгромлены. Гитлер разделял чувство всеобщей эйфории. 23 июня 1941 г. он выехал из Берлина в новую ставку в Растенбург в Восточной Пруссии. Там в лесу расположился недостроенный бункер, к которому была подведена железнодорожная ветка, по ней иногда подкатывал и Геринг на своем роскошном личном поезде. Ставка оборудовалась с осени 1940 г. В ее состав входили бетонные бункеры, а также домики для охраны, бараки для личного состава. Территория была тщательно замаскирована от воздушной разведки. Неподалеку протянулась взлетно-посадочная полоса, и в случае необходимости можно было поддерживать оперативную связь с Берлином. Существовали и сильно охраняемые комфортабельные барачные постройки, предназначавшиеся для представителей генералитета. Гитлер назвал ставку в Пруссии «Вольфшан-це» — «Волчьим логовом» (дело в том, что в 1920-е гг. имя Wolf — Волк — было его партийным псевдонимом). Именно здесь проходили совещания, именно здесь имели место знаменитые продолжительные обеды и ужины, сопровождаемые его бесконечными монологами, которые он велел записывать «для потомков». Гитлер не рассчитывал оставаться в Восточной Пруссии больше чем несколько недель. «Война на Востоке в основном уже выиграна», — заверил он Геббельса 8 июля 1941 г.[320], повторив мнение своих генералов.

3 июля 1941 г. начальник Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер, отмечая, что у Красной Армии никаких резервов для дальнейшего ведения войны не остается, ликовал. «Поэтому не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней»[321].

В связи с этим 16 июля 1941 г. Гитлер провел совещание по вопросу управления завоеванными территориями. Имперским министром оккупированных восточных территорий был назначен главный идеолог НСДАП Альфред Розенберг. Отнюдь не второстепенную роль сыграло то обстоятельство, что Альфред Розенберг был из прибалтийских немцев и в совершенстве знал русский язык. Розенберг рассчитывал отвести особую роль Украине, стремясь заручиться поддержкой украинского населения в борьбе с русскими. Однако этим планам было суждено остаться на бумаге. Гитлер запретил армии, и даже СС Гиммлера, и Управлению по четырехлетнему плану Геринга вмешиваться в сферу компетенции Розенберга. Дело в том, что и Гиммлер, и Геринг, не говоря уже о Гитлере, не были заинтересованы во включении безжалостно покоренных восточных областей и их населения в состав рейха. Напротив, планировалось изгнание населения за Урал. Именно поэтому Гитлер назначил Эриха Коха, гаулейтера Восточной Пруссии, имперским комиссаром Украины, напутствовав его проявлять твердость. Кох не протестовал. Его коллеги в рейхскомиссариате Остланд, включавшем страны Балтии и генеральный комиссариат Белоруссии, Генрих Лозе и Вильгельм Кубе проявили себя не с лучшей стороны: слабость, коррупция и, в конце концов, они впали в немилость, как, впрочем, и сам Розенберг. И на оккупированных территориях Советского Союза СС делали что хотели, пользуясь даже большей свободой, чем в Польше.

Гитлер понимал, что его планы расового истребления на занятых областях были настолько радикальными, что неизбежно оттолкнули бы мировое общественное мнение. Пропаганда, заявил он в этой связи 16 июля 1941 г., должна всячески подчеркивать, что немецкие войска заняли территории для восстановления на них законного порядка и безопасности, освобождения России от ига Советов[322]. И вторжение было подано населению рейха не только как решающий этап сокрушения «еврейского большевизма», но и как превентивный удар ради предупреждения внезапного нападения русских на Германию. И 17 сентября 1941 г. Гитлер заявил во время обеда, что он был обязан «предвидеть подготовку Сталиным нападения в 1941 г.», а Геббельс уже 9 июля сделал запись о том, что «большевистская клика намеревалась вторгнуться в Германию».

Известие о вторжении в СССР застало большинство немцев врасплох. Раньше близость войны можно было предугадать по интенсивности очередной пропагандистской кампании аппарата Геббельса. Но поскольку Гитлер стремился внушить Сталину, что никакой агрессии не будет, подобная пропаганда полностью отсутствовала, более того, к середине июня стали циркулировать слухи, что Сталин собрался в рейх с официальным визитом. Внимание большинства было сосредоточено на конфликте с Великобританией и надежде на достижение урегулирования. Неудивительно, что первая реакция на объявление о вводе в действие плана «Барбаросса» была неоднозначной. Студентка Лора Вальб в точности зафиксировала реакцию общества в своем дневнике. Люди ощутили, писала она, «и великое потрясение, и столь же великую озабоченность, и, каким-то образом, к этому примешивалось облегчение». По крайней мере, она ощутила, наконец, что пришел конец этому противоестественному альянсу между Германией и советским большевизмом[323]. Местные власти баварского округа Эберманштадт сообщали об «обеспокоенности тем, что война может затянуться на несколько лет»[324]. Луиза Зольмитц также считала, что «вторжение в Советский Союз означало войну, которой конца не будет», записал мнение жительницы рейха журналист Йохен Клеппер, призванный из запаса офицер и отправленный с войсками в Болгарию и Румынию, и, к тому же, Россия — противник, с которым, хочешь — не хочешь, а придется считаться[325].

Многих беспокоило, как Гитлер не подавился куском, который вознамерился проглотить. Утром 22 июня 1941 г. Мелита Машман проходила мимо пивной в Констанце на берегу озера Бодензее. Именно тогда она услышала по радио обращение Гитлера к германской нации, в котором он объявил о нападении на Советский Союз. Позже она вспоминала, что первой ее реакцией был страх и тягостное предчувствие чего-то дурного. Война на два фронта никогда ни к чему доброму не приводила, даже Наполеон, и тот так и не смог одолеть русских.

На лицах людей вокруг проступила озабоченность. Все вдруг уставились на воды озера, избегая смотреть друг другу в глаза. Противоположный берег исчезал в дымке под серым небом. Это летнее утро вообще выдалось довольно унылым. Пока шла радиопередача, зарядил дождь. Ночью я не сомкнула глаз и устало побрела по набережной. Было холодно. Внизу у подножия парапета лениво и равнодушно плескались волны озера. Вторжение в Россию могло означать лишь одно — война затянется не на один год и потребует неслыханных жертв[326].

Поразившие всех победы немецких войск, о которых трубили все средства массовой информации начиная с 29 июня 1941 г., подняли упавший было дух и убедили многих, что и эта война не продлится долго; однако привычный энтузиазм разделяли далеко не все, на этот раз нашлось место и тревожным симптомам[327]. Несколько недель спустя, 29 августа 1941 г., чиновник из Эберманн-штадта с удивительной добросовестностью подвел итог: число тех, кто «с волнением следит за развитием событий, бесконечно мало», писал он. «Большинство ждет не дождется конца войны, как внезапно заболевший жаждет выздоровления»[328].

По следам Наполеона

I
В течение нескольких дней Сталин дал волю охватившему его отчаянию; если это на самом деле было так, во всяком случае, находились те, кто считал, что он по примеру Ивана Грозного просто решил скрыться с глаз людских, чтобы подданные не заметили его растерянности. Был создан Государственный комитет обороны во главе со Сталиным. Уединение позволило ему переосмыслить свою роль. 3 июля 1941 г., т.е. в тот же день, когда Франц Гальдер изливал на страницы дневника строки о непоколебимой уверенности в скорой победе, Сталин по радио обратился к советскому народу. Он впервые говорил с ними не как коммунистический диктатор, а как патриот страны. «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!», — произнес он.

Подобная тональность была совершенно не в его духе. Сталин решился признать, что Красная Армия была не подготовлена к внезапному нападению немцев. Он говорил о вероломном нарушении немцами мирного договора 1939 г., о крайне невыгодных условиях, в которых оказалась Красная Армия, о том, что стране грозит опасность. Сталин призывал не падать духом, не поддаваться паническим слухам, организовать достойный отпор и громить противника в тылу и на фронтах. Партийный рупор газета «Правда» сменила лозунг с «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на «Смерть немецким оккупантам!» 30 сентября 1941 г. Николай Москвин отметил, что «настроение местного населения резко изменилось». Убедившись, что оккупационные власти не собираются разгонять колхозы, поскольку эти структуры в значительной мере облегчают сбор и транспортировку зерна в Германию, вдруг все стали патриотами[329].

Проникнутое духом патриотизма обращение сталинской речи возымело действие, тем более что население понемногу узнавало о весьма неприглядных фактах немецкой оккупации. Ужасы о том, что творилось в лагерях для военнопленных, перемешивались с рассказами и сообщениями очевидцев о массовых расстрелах гражданских лиц, о сожженных дотла деревнях — все это укрепляло в людях решимость выступить против врага и сокрушить его, какой не было в первые дни войны, когда царил хаос и паника. После падения Курска немцы арестовали всех трудоспособных жителей мужского пола, согнали их на обнесенную проволочными ограждениями территорию, а потом, продержав их несколько суток без еды, ударами резиновых дубинок погнали на принудительные работы. «На улицах ни души, — сообщалось в советской разведсводке. — Магазины разграблены. Воды нет — водопровод разрушен. Нет и электричества. Курск в развалинах»[330]. Как писал в военном дневнике фельдмаршал Фёдор фон Бок, «под Минском сплошные ужасы. Огромный город превращен в руины, среди которых блуждает население в поисках средств пропитания»[331]. В точности так же обстояло дело и в других оккупированных немцами городах. Они преднамеренно реквизировали для себя большую часть продовольствия, брошенного частями отступавшей Красной Армии. Согласно дневниковой записи генерала Франца Гальдера от 8 июля 1941 г.: «Непоколебимо решение фюрера сровнять Москву и Ленинград с землей, чтобы полностью избавиться от населения этих городов, которое в противном случае мы потом будем вынуждены кормить в течение зимы. Задачу уничтожения этих городов должна выполнить авиация. Для этого не следует использовать танки Это будет народное бедствие, которое лишит центров не только большевизм, но и московитов (русских) вообще»[332]. Огромное количество людей бежали от надвигающихся немецких войск — население Киева, например, сократилось наполовину, с 600 000 до 300 000, а для оставшихся в оккупации главной задачей стало выживание. Немецкие военные власти издали многочисленные приказы, предусматривавшие введение комендантского часа, использование молодежи на принудительных работах, изъятие для нужд армии теплой одежды и казни сотен гражданских лиц в отместку за их предполагаемое участие в диверсионных актах[333]. Акты мародерства в отношении гражданского населения Советского Союза были столь же широко распространены, как и в Польше. «Повсюду, — язвительно писал генерал Готгард Хейнрици 23 июня 1941 г., — наши люди только и заняты тем, что отбирают у крестьян упряжь заодно с лошадьми. В деревнях плач и отчаяние. И это называется «освобождением населения»[334]. Реквизиция продовольствия, продолжал он 4 июля 1941 г., проводилась на совесть. Такое поведение войск быстро отчуждало даже тех, кто первоначально приветствовал немцев как освободителей от сталинской тирании.

Один армейский офицер, уже с другого участка фронта, сообщал 31 августа 1941 г. следующее:

От населения не только Орши, но и Могилева и других населенных пунктов неоднократно поступали жалобы по поводу изъятия у них вещей отдельными немецкими солдатами, которым эти вещи были просто ни к чему. Мне одна женщина, плача, рассказала, как в Орше немецкий солдат содрал одеяльце, в котором она несла своего трехлетнего ребенка. Она рассказала и о том, как сожгли целое крестьянское хозяйство. По ее словам, она никогда не подумала бы, что немецкие солдаты могли вести себя так бесчеловечно, чтобы забирать одежду малышей[335].

Приказы Генштаба сухопутных войск, предусматривавшие наказание за подобные проступки, были клочком бумаги, не более. В Витебске войска конфисковали 200 голов рогатого скота, оставив деньги лишь за 12 коров. Огромные количества запасов просто расхищались, как, например, миллион листов фанеры с местного деревообрабатывающего предприятия и 15 тонн соли из хранилища. С наступлением зимних холодов солдаты стали красть деревянную мебель из квартир и домов, чтобы использовать ее в качестве топлива. На южном участке фронта венгерские войска, как рассказывали, «брали все, что плохо лежит». Местные жители именовали их «австрийскими гуннами». Тысячи солдат были насильственно расквартированы на жилплощади горожан, съедая все припасы. В отчаянии многие женщины становились на путь проституции. В некоторых областях заболеваемость венерическими болезнями среди немецких военных вскоре достигла 10% от численности личного состава. Официальное открытие 200 армейских борделей для войск Восточного фронта положение не исправило. Изнасилования стали обычным явлением, хоть и командованием отнюдь не поощрялись; все же из 1,5 миллиона военнослужащих, осужденных военным судом за преступления всех категорий, только 5349 были привлечены к суду за сексуальное насилие, главным образом, на основании жалоб пострадавших женщин. Суды выносили на удивление мягкие приговоры, и число привлеченных к ответственности за мародерство и воровство даже упало после 22 июня 1941 г. Армия предпочитала закрывать глаза на недостойное поведение войск на Востоке, если только это не касалось подрыва боевого духа[336]. Воровство и насилие шло бок о бок с преднамеренным разрушением. Немецкие армейские части группы армий «Север» развлекались тем, что в окружавших Ленинград бывших царских дворцах расстреливали из пулеметов зеркала и срывали со стен шелковые и парчовые обои. Все бронзовые статуи, украшавшие знаменитые на весь мир фонтаны Петергофского дворца, отправлялись на переплавку, а все оборудование фонтанов было выведено из строя. Здания, в которых некогда жили выдающиеся деятели российской культуры, преднамеренно уничтожались: так в печках сгорели рукописи Льва Толстого в его доме-музее Ясная Поляна, так был разорен дом-музей П. И. Чайковского, а под колесами армейских мотоциклов оказались партитуры бессмертных произведений сочинителя.

С самого начала войска избрали жесткую репрессивную политику, доходившую в своем проявлении до открытых зверств. Как и в Сербии, немецкие армейские части совершали набеги на украинские, белорусские и русские деревни, дотла сжигали их, а местных жителей расстреливали. Все это осуществлялось в рамках т.н. «акций умиротворения населения» или «акций возмездия» (Vergeltungsaktionen) после совершенных партизанами диверсий или убийств немецких солдат или офицеров, зачастую просто в качестве назидания на будущее. Никакой вины они не ощущали — в конце концов, речь шла о развалюхах, халупах, в которых и жить-то было нельзя. Но люди в них жили. «Если бы я своими глазами не увидел эти жуткие, почти первобытные условия жизни русских, — писал солдат Ганс Альберт Гизе своей матери 12 июля 1941 г., — я бы никогда в такое не поверил... Наши стойла для коров — дворцы в сравнении с лучшими сельскими домами»[337]. Представители гитлеровского генералитета также не скрывали презрения к гражданскому населению. Манштейн описывал Россию как мир, далекий от западной цивилизации. Рунштедт вечно сетовал на грязь, в которой увязала группа армий «Юг». Жители Советского Союза изображались скотом, азиатами, безрадостными и склонными к фатализму, или же коварными, без чести и без совести[338]. Оказавшись на территории Советского Союза, Готгард Хейнрици ощутил, словно попал в другую вселенную: «Я считаю, что нам бы пошло только на пользу, если бы мы входили сюда постепенно, но мы предпочли сломя голову нестись вперед по этим безбрежным океанам, пока не оторвались и от родины, и от всего нам привычного»[339]. «Едва ли найдешь таких, кто, оказавшись на этой несчастной земле, — писал один солдат, часть которого была дислоцирована в одной из оккупированных областей, — кто с тоской не вспоминал бы родную Германию и своих близких там. Здесь все намного хуже, чем в Польше. Сплошная грязь и ужасающая нищета, в голове не укладывается, как здесь в таких условиях могут жить люди»[340]. Но это никого не волновало, ибо все равно этих людей рассматривали как недочеловеков. Сотни гражданских лиц брали в заложники, чтобы расстрелять после первой же акции сопротивления партизан. «Теперь мы переживаем войну во всей ее трагической сущности, — сообщал в письме ефрейтор Алоис Шойер, 1909 г. рождения, один из тех, кто принадлежал к старшему поколению военных, — это — самая большая беда на свете, огрубляющая людей и превращающая их в зверей». Лишь воспоминания о жене и детях, верность его католической вере предотвратила Алоиса от «окончательного омертвления души»[341]. В конце концов, волна насилия немецких оккупационных военных властей в отношении гражданского населения отбила у него охоту сотрудничать с ними, как это имело место в первые дни и месяцы войны. Борьба партизан побуждала немцев к дальнейшим репрессивным мерам, а местное население — вступать в партизанские отряды, и, таким образом, продолжалась эскалация насилия. «Методы ведения войны одинаково жестоки у обеих сторон», — признавал Альберт Нойхауз в августе 1941 г.[342].

Несколько месяцев спустя он сообщал о банальном инциденте, наверняка происходившем уже не раз: «В соседней деревне, через которую мы проходили днем, наши солдаты на дереве повесили женщину только за то, что она настраивала своих односельчан против немецких войск. Вот так мы избавляемся от таких, как она»[343]. Будучи страстным фотолюбителем, Нойхауз не удержался от того, чтобы не запечатлеть на пленку висевшую на дереве партизанку и не отправить фото в письме своей жене. Немецкие войска сжигали дотла села на своем пути и тысячами расстреливали мирное население. Быстрое продвижение наступавших немецких войск предполагало, что масса частей Красной Армии неизбежно будут отрезаны от главных сил и продолжат борьбу уже в тылу, где к ним присоединятся местные жители, и, тем самым, возникнут целые партизанские регионы, которые измотают противника в тылу. Это вызывало бессильную ярость немцев, поскольку с этим им приходилось сталкиваться в Польше еще в 1939 г. Они считали любые боевые действия, в которых участвуют подразделения партизан, несовместимыми с концепцией «честной войны». «Отбившиеся от своих частей солдаты, — докладывал генерал Готгард Хейнрици 23 июня 1941 г., т.е. сразу же после вторжения, — засев повсюду в лесах, на хуторах и в селах коварно нападают на нас с тыла. Русские вообще ведут войну коварными способами. И нам уже не раз приходилось расправляться с ними, причем действовали мы безо всякой пощады»[344]. «Наши люди, — писал он 6 июля 1941 г., — стреляют в каждого, кого заметят в этой защитного цвета форме»[345]. 7 ноября 1941 г. Хейнрици был вынужден сказать своему переводчику лейтенанту Бойтельсбахеру, который приводил приговор в исполнение в отношении советских партизан или тех, кого таковыми считали, «вешать партизан не ближе 100 м от моих окон. Портят вид из окна, по утрам как-то неприятно на них глядеть»[346].

Столкнувшиеся с подобными зверствами, советские солдаты, да и гражданские лица всерьез восприняли выступление Сталина от 6 ноября 1941 г. и оказывали врагу ожесточенное сопротивление. К концу года огромное число гражданских лиц в оккупированных немцами областях поддерживало советский режим, следуя призыву Сталина всеми средствами уничтожать врага. Усиление вооруженного сопротивления партизан сопровождалось быстрым усилением боеспособности полуразгромленной в летние месяцы Красной Армии. Неповоротливая структура управления Красной Армии была упрощена, создавались части быстрого реагирования, способные оперативно решать поставленные тактические задачи. Советским командующим было приказано сосредоточить артиллерию у линий противотанковой обороны на участках вероятных атак танковых частей противника. Пересмотр прежних методов ведения войны продолжался и в 1942, и в 1943 гг. но в конце 1941 г. была заложена основа для организации действенного отпора продолжающим наступать немецким войскам. Государственный комитет обороны реорганизовал систему мобилизации с целью более эффективного использования 14 миллионов военнообязанных, подлежащих призыву согласно закону о всеобщей воинской обязанности 1938 г. Более 5 миллионов военнообязанных были в срочном порядке (буквально в течение нескольких недель после немецкого вторжения) мобилизованы, и призыв в армию продолжался. Мобилизация эта проводилась столь поспешно, что большинство вновь сформированных дивизий и бригад получили на вооружение всего лишь винтовки. Частично это можно объяснить тем, что крупные военные заводы в срочном порядке перебрасывались за Урал и в производстве не участвовали. Еще 24 июня 1941 г. был учрежден особый орган, занимавшийся вопросами переброски предприятий в глубокий тыл, и все необходимые мероприятия шли полным ходом уже в начале июля. Так, согласно данным немецкой воздушной разведки, на железнодорожных станциях в районе Донбасса было отмечено беспрецедентно большое количество товарных вагонов — не менее 8000, на которых погружали демонтированное заводское оборудование для последующей отправки его в недавно созданный индустриальный центр Магнитогорск на Урале. Всего в период между июлем и ноябрем 1941 г. было демонтировано и переправлено на восток 1360 заводов и фабрик. Для этого потребовалось 1,5 млн железнодорожных вагонов. Ответственность за выполнение этой чрезвычайно трудной задачи была возложена на Алексея Косыгина. Косыгин с честью справился с ней, что и обеспечило ему ряд ответственных постов, которые он занимал в послевоенные годы в партийно-хозяйственном аппарате Советского Союза. То, что не могло быть перевезено: шахты, электростанции, железнодорожные депо, ремонтные мастерские и даже Днепрогэс, было взорвано, заминировано или иным способом выведено из строя. Так осуществлялась на практике тактика выжженной земли — не оставлять врагу ничего, чем он мог бы воспользоваться впоследствии. Эвакуация военных заводов на восток означала, что Красной Армии приходилось сражаться зимой 1941—1942 гг. в значительной степени тем вооружением, что имелось в наличии. И так продолжалось до тех пор, пока развернутые на новых местах предприятия не освоили технологический цикл производства новых видов оружия.[347]

Кроме того, по прямому приказу Сталина было проведено несколько крупномасштабных операций по переселению в отдаленные районы страны отдельных народов, заподозренных в лояльном отношении к немцам. Так, на Украине в сентябре 1941 г. были насильственно высланы на восток Советского Союза более 390 тысяч этнических немцев. В целом же в Советском Союзе проживало около полутора миллиона этнических немцев. 15 000 советских агентов НКВД готовили в Поволжье изгнание этнических немцев, проживавших там; к середине августа 1941 г. уже было изгнано свыше 50 тысяч человек. Подобные акции проводились и на Нижней Волге, где располагалось самое крупное место компактного проживания немцев. В середине сентября 1941 г. изгнания проводились и в главных городах Советского Союза. К концу 1942 г. более 1 200 000 этнических немцев были высланы в Сибирь и другие отдаленные области. Есть данные о 175 тысячах погибших в результате жестокости сотрудников НКВД, а также от голодания и болезней. Многие из этих людей успели позабыть родной язык за годы жизни в Советском Союзе и только формально считались немцами, т.е. на основании родословной. Но это не играло роли для властей. Не были оставлены без внимания и другие этнические группы — поляки, их уже переселяли однажды — в 1939 г., а в 1941 г. эта политика была продолжена. В 1944 г. очередь дошла и до жителей Северного Кавказа — в Сибирь и Казахстан было отправлено до полумиллиона чеченцев и другие национальных меньшинств Кавказа, якобы в наказание за сотрудничество с немцами. Кроме того, по мере продвижения немецких сил на Восток, сотрудники НКВД убивали осужденных за политические преступления советских граждан, отбывавших срок в тюрьмах городов, которые вскоре должны были занять немцы. Специально укомплектованный отряд НКВД незадолго до входа в Луцк немцев ворвался в полуразрушенное бомбами здание тюрьмы, собрал на тюремном дворе политических заключенных и расстрелял из пулеметов 4000 человек. Только в Западной Украине и Западной Белоруссии было зверски уничтожено около 100 000 заключенных тюрем — людей закалывали штыками, бросали гранаты в камеры, где находились арестанты[348]. Подобные бесчеловечные акции лишь умножали число тех, кто готов был добровольно сотрудничать с немцами исключительно из чувства мести.

II
Воля Советов дать отпор немцам, охватившая самые разные слои общества, очень быстро убедила немцев, что задуманная Гитлером и рассчитанная на несколько недель кампания выльется в полномасштабную войну. Части и соединения группы армий «Центр» сумели взять в кольцо окружения огромные группировки советских войск, но на северном и южном участках фронта Красная Армия лишь отступила дальше на восток, и немецкое наступление замедлялось. Красная Армия уцелела, более того, пополняла свои ряды свежими резервам, что позволяло организовывать на отдельных участках контрудары. Еще в начале июля фельдмаршал Фёдор фон Бок столкнулся с упорным сопротивлением частей Красной Армии. «Могилев, на взятие которого брошены три дивизии и четвертая, артиллерийская, хотя вот-вот и рухнет, но пока что держится. Русские демонстрируют невероятное упорство!»[349]

Особенно тяжелые контратаки поджидали противника 10 июля 1941 г. в районе Смоленска, города, расположенного как раз на полпути от Минска до Москвы. На одном из приднепровских участков советские командующие Жуков и Тимошенко предприняли ряд интенсивных контратак в попытке отбить наступление бронетанковой группы генерала Гейнца Гудериана, рвавшихся к городу. Плохая вооруженность, отвратительное управление войсками дали результаты — советское контрнаступление провалилось, но все же замедлило темпы продвижения немцев, вызвав существенные потери живой силы и техники в частях Гудериана. И наверстать эти потери с каждым днем становилось все труднее — линии коммуникации растягивались, значительно замедляя и усложняя войсковой подвоз. Немецкий солдат внезапно понял, что победить русских совсем не просто[350]. «Русские очень сильны и отчаянно сражаются, — писал генерал Готгард Хейнрици своей жене 20 июля 1941 г. — Они возникают будто бы ниоткуда, открывают огонь по нашим колоннам, по отдельным машинам, по курьерам на мотоциклах... Наши потери значительны»[351].

Действительно, немцы к концу месяца потеряли более 63 000 человек личного состава. 22 июля 1941 г. Хейнрици доверительно писал супруге: «Все уверены в том, что боевой дух русских нам не сломить, как нечего ждать и того, что они свергнут своих большевистских правителей. В настоящий момент все до одного считают, что война продолжится даже после взятия Москвы где-нибудь далеко в глубине этой бескрайней земли»[352]. Несколько недель спустя генерал Хейнрици снова возвращается к этой теме в письмах, изумляясь «удивительной воле русских к сопротивлению» и их поразительной «стойкости». «Их части полураз-громлены, но, едва подтянув резервы, снова атакуют. Не могу понять, как это им удается»[353]. Германская военная разведка так и не сумела установить наличие многочисленных резервных частей и соединений восточнее Днепра, откуда силы регулярно перебрасывались к линии фронта[354]. Чуть более месяца спустя после начала вторжения ведущие немецкие генералы начинали признавать, что Советский Союз был «первым серьезным противником Третьего рейха», который имел в распоряжении «неистощимые людские ресурсы». И если ко 2 августа генерал Гальдер подумывал о том, как снабдить немецкие войска зимой, то девять дней спустя он был обеспокоен не на шутку:

Общая обстановка все очевиднее и яснее показывает, что колосс-Россия, который сознательно готовился к войне, несмотря на все затруднения, свойственные странам с тоталитарным режимом, был нами недооценен. Это утверждение можно распространить на все хозяйственные и организационные стороны, на средства сообщения и, в особенности, на чисто военные возможности русских. К началу войны мы имели против себя около 200 дивизий противника. Теперь мы насчитываем уже 360 дивизий противника. Эти дивизии, конечно, не так вооружены и не так укомплектованы, как наши, а их командование в тактическом отношении значительно слабее нашего, но, как бы там ни было, эти дивизии есть. И даже если мы разобьем дюжину таких дивизий, русские сформируют новую дюжину[355].

И даже мрачная статистика Гальдера фактически оказывалась слишком оптимистичной во всем, что относилось к оценке силы противника. Кроме того, немецкие войска понесли тяжелые потери — 10% живой силы немцев погибли, были ранены или же числились пропавшими без вести уже к концу июля 1941 г. «При таком положении, т.е. при слабости наших сил в условиях бесконечно больших пространств, мы никогда не добьемся успеха»[356].

Пока Красная Армия лихорадочно собирала обширные резервы для замены миллионов солдат, погибших или оказавшихся в плену в первые месяцы кампании, немецкие вооруженные силы уже израсходовали большую часть людских резервов и располагали крайне немногочисленными свежими частями и соединениями, чтобы бросить их в бой. В конце июля Гудериан, сумев продвинуть бронетанковые силы, взял под контроль обширный участок между двумя реками Двиной и Днепром, но растянутый германский фронт истончился, оставив в линии обороны немцев весьма уязвимые участки. Красная Армия в приливе энтузиазма предприняла ряд контратак, заставивших серьезно призадуматься командующего группой армий «Центр» фельдмаршала Фёдора фон Бока. Беспрестанные атаки русских продолжались, и фон Бок вынужден был признать: «То, что наши войска измотаны — факт, и вследствие значительной потери офицерских кадров существенно снизилась и стойкость отдельных подразделений»[357]. «Противопоставить же увеличивающейся концентрации войск противника мне практически нечего — почти все резервы исчерпаны»[358], — признавался он 31 июля 1941 г. К концу первой недели в августе фон Бок всерьез озабочен: «Как при подобных настроениях, да еще вдобавок при снижающейся боеспособности вынужденных отбивать постоянные атаки врага войск будет выглядеть новая наступательная операция, честно говоря, представляю себе с трудом...»[359]

Кроме этого, передвижение по сельской местности было несравненно труднее, чем во Франции, Голландии или Бельгии. Шоссейных дорог было крайне мало, всего их насчитывалось около 60 000 километров на всем обширном пространстве Советского Союза. Как заметил один солдат, даже относительно приличные дороги были в выбоинах, так что приходилось даже ехать вдоль придорожных кюветов. Железные дороги имели более широкую колею, чем европейская, так что не подходили под западноевропейский вагонный и локомотивный парк. А Красная Армия отогнала в тыл практически все советские локомотивы, товарные и пассажирские вагоны, а мосты и путепроводы были взорваны. И даже без этого железнодорожная сеть страны была слишком редкой, чтобы обеспечить эффективную и быструю переброску огромного количества немецких войск и осуществлять войсковой подвоз. Производство вездеходов и грузовиков в Германии пока что отставало от нужд фронта, несмотря на прорыв моторизации 30-х гг., и использование автотранспорта в любом случае было ограничено нехваткой топлива. В этих обстоятельствах немецким войскам оставалось рассчитывать на гужевой транспорт, т.е. на лошадей — как минимум 625 000 из них находились на Восточном фронте, обеспечивая транспортировку артиллерии, боеприпасов и войсковой подвоз. Лошади были куда лучше приспособлены к российскому бездорожью. «Да хранит Бог наших лошадей!» — восклицал Мейер-Велькер несколько месяцев спустя:

Время от времени они — единственный вид транспорта для нас. Благодаря им мы пережили эту зиму, хотя тысячи их пали от истощения, нехватки фуража и огромной нагрузки. Лошади особенно оказались кстати сырым нынешним летом на этих раскисших, превратившихся в трясину здешних дорогах. Численность моторизованной техники катастрофически упала за зиму и весну[360].

Но лошади заметно отставали в скорости от автотранспортных средств и тягачей, а громадной массе пехоты приходилось тащиться на своих двоих.

По мере продвижения наступления колоссальное количество боевых вылетов и их продолжительность начинали сказываться и на люфтваффе. К концу июля 1941 г. немцы располагали всего лишь 1000 с небольшим боеготовых машин. Господство в воздухе легко было обеспечивать вначале, когда относительно небольшое число бомбардировщиков осуществляли удары с воздуха по советским промышленным объектам. Но обеспечить превосходство в воздухе над постоянно увеличивавшимся оперативным простором становилось все труднее, хотя эффективность его при выполнении тактических задач переоценить было трудно. Пикирующие бомбардировщики «Штуки» приводили в шок пехотинцев противника душераздирающим воем двигателей. Но эти самолеты были чрезвычайно уязвимы в случае атак истребителей. Что же касалось бомбардировщиков, парк которых состоял в основном из Do. 17 и Ju.88, этим машинам явно не хватало дальности для проведения эффективных операций в глубоком тылу русских. Потери живой силы к этому времени, включая без вести пропавших, раненых и убитых, составили свыше 213 000 человек. Оставшиеся в живых, по мнению фон Бока, устали вследствие почти двухмесячного непрерывного наступления. Запчасти для танков и другой бронетехники были в дефиците. 30 июля 1941 г. ОКХ отдало приказ о приостановлении наступления, необходимого для перегруппировки сил. Спустя чуть более месяца после начала наступательный порыв грозил иссякнуть[361].

Деление армии вторжения на три армейские группы «Север», «Центр» и «Юг» было продиктовано отчасти наличием на участке вторжения обширного и труднопреодолимого естественного препятствия — Припятских болот. Непроходимый район и обусловил невозможность собрать силы немцев в единый мощный кулак наступления. К августу 1941 г. было уже ясно, что наступление не могло возобновиться на участках всех трех армейских групп одновременно. Немцы оказались перед выбором — куда должен быть направлен следующий главный удар: на севере на Ленинград, в центре на Москву или на юге на Киев. Германское командование, следуя классической прусской военной доктрине, склонялись к нанесению удара на участке группы армий «Центр», т.е. на московском направлении. Но Гитлер, не скрывавший презрения к советским войскам, такой необходимости не видел; первоочередной задачей для него стал захват ресурсов юго-запада России; что же касалось Советского государства, оно и так рухнет, полагал Гитлер. После всех побед во Франции и Европе ни Гальдеру, ни другим генералам, придерживающимся его точки зрения, так и не удалось убедить Гитлера изменить мнение. 21 августа 1941 г., после продолжительных и бурных дебатов, Гитлер отверг предлагаемый генералитетом вариант — бросить все силы на Москву, распорядившись изъять часть сил группы армий «Центр» для усиления южной группировки немецких войск, наносившей удар на Киев с тем, чтобы, овладев столицей Украины, обеспечить доступ к сельскохозяйственным ресурсам этой богатейшей советской республики, а потом захватить Крым и тем самым лишить русских возможности нанесения ударов с воздуха по румынским нефтеносным районам Плоешти. Остальные войска и ресурсы были переброшены на север для поддержки наступления на Ленинград. Однако у финских союзников Германии не было достаточно ресурсов, в т.ч. и людских, и, кроме того, у них отсутствовала политическая воля для того, чтобы отбросить силы Советов достаточно далеко от прежней советско-финской границы. Кроме того, растущее сопротивление русских сказалось и на характере немецкого наступления. 22 сентября 1941 г. Гитлер в бешенстве заявил, что «намерен стереть Санкт-Петербург с лица земли. Я не вижу смысла в дальнейшем существовании этого города после поражения советской России»[362]. Но все эти угрозы, как показало будущее, оказались пустыми.

Вот что пишет в своем военном дневнике 22 августа генерал-фельдмаршал Фёдор фон Бок:

Звоню Гальдеру, проясняю с ним возникшее недоразумение и разъясняю ему, отчего считаю эту операцию неудачной: во-первых, потому, что она ставит под вопрос наступление на восточном направлении. В директивах постоянно утверждается, что, мол, овладение Москвой — не самое главное! Я не стремлюсь взять Москву! Я стремлюсь разгромить главные силы врага, а они стоят у фронта моей группы армий! Поворот на юг — это, хоть и крупная, но все же вспомогательная операция, вследствие которой оказывается под вопросом выполнение главной операции, а именно — разгрома вооруженных сил русских до наступления зимы.

Все без толку![363]

Фон Бок излил охватившее его разочарование на страницы дневника:

Поступает директива главного командования сухопутных войск, обещанная еще вчера. Судя по предварительной ориентировке — ничего нового. Во мне теплится крохотная надежда на то, что все-таки удастся нанести решительный удар русским на моем северном крыле и тем самым все же хоть как-то разгрузить свой фронт. При сложившейся обстановке он долго не продержится. Я вынужден собранные с таким трудом резервы для наступления, на которое я так рассчитывал, держать в бездействии в тылу, чтобы иметь хоть что-то на случай его прорыва.

И если моя группа армий после всех одержанных ею побед перейдет на восточном направлении к заурядной обороне, то это будет не по моей вине[364].

Гальдер тоже был разражен, о чем не замедлил отметить в своем дневнике: «Я считаю, что положение ОКХ стало нетерпимым из-за нападок и вмешательства фюрера. Никто другой не может нести ответственность за противоречивые приказы фюрера, кроме него самого. Да и ОКХ, которое теперь руководит победоносными действиями войск уже в четвертой военной кампании, не может допустить, чтобы его доброе имя втаптывали в грязь. К этому добавляется неслыханное до сих пор личное обращение с главкомом. Поэтому я предложил главкому просить о его и одновременно о моей отставке. Он отклонил это мое предложение, так как практически дело до этого еще не дошло и такое решение ничего не изменит»[365].

Немецкие бронетанковые дивизии группы армий «Центр» и «Юг» под командованием Гейнца Гудериана, немало досаждавшего фон Боку настойчивыми и несдержанными требованиями, прорвались через советские линии обороны, отразили массивное контрнаступление, предпринятое в конце августа и в начале сентября, и захватили еще 665 000 военнопленных, кроме того, 884 танка и более 3000 единиц артиллерии. Киев, Харьков и большая часть центральной и восточной Украины были заняты в конце сентября и октября, а 21 ноября 1941 г. немецкие силы овладели Ростовом-на-Дону, открывая путь на Кавказ и грозя перерезать путь каспийской нефти через Кавказ к войскам Красной Армии, и с захватом Донецкого угольного бассейна лишили Советы доступа к существенной части ресурсов и промышленных предприятий. Это были одни из самых крупных военных побед немцев за всю войну.

Еще перед наступлением на Киев немецкие потери личного состава (убитые, без вести пропавшие, раненые) достигли почти 400 000 человек, а половина немецких танков была выведена из строя. Фон Бок охарактеризовал операцию как «блестящий успех», но добавил, что «главные силы русских несгибаемо противостоят моему фронту и — как и прежде — вопрос о том, насколько скоро они будут разгромлены и удастся ли вообще разгромить их до наступления зимы, с тем чтобы вообще вывести Россию из этой войны, по-прежнему остается открытым»[366]. Гитлер считал это все еще возможным. Немецкие силы, как он заявил Геббельсу 23 сентября 1941 г., одержали победы, которых добивались. Вскоре немецкие войска заключат в кольцо окружения Москву. И Сталин, по мнению Гитлера, будет вынужден искать мира, а это неизбежно усадит за стол переговоров и Великобританию. Путь к окончательной победе открыт. Но все же Гитлер не считал, что это произойдет сию секунду. Теперь он уже был уверен, что с войной будет покончено лишь к весне. Но убедительные победы минувших месяцев вселили в него оптимизм, и он склонялся к идее, что война будет завершена самое позднее к середине 1942 года[367]. Значительное количество сил было возвращено в состав группы армий «Центр», это были пополненные личным составом и техникой части и соединения, готовые к возобновлению наступления на Москву. Желание фон Бока исполнилось. Два миллиона немецких солдат и 2000 танков при поддержке крупных сил люфтваффе в октябре 1941 г. перешли в наступление на советскую столицу в рамках вновь разработанной операции под кодовым названием «Тайфун». Немцам вновь удалось окружить крупную группировку Красной Армии и взять в плен 673 000 солдат и офицеров, а также огромное количество вооружений и техники. В речи на традиционном ежегодном собрании региональных партийных фюреров и «старых борцов» в Мюнхене 8 ноября 1941 г., посвященной годовщине неудавшегося «пивного путча» 1923 г., Гитлер объявил: «Никогда прежде в истории столь огромная империя не терпела такого сокрушительного поражения в такой короткий срок, как Советская Россия»[368].

Но и это было очередной иллюзией. Недели задержки обернулись непоправимым. Задним числом многие полагали, что, если бы наступление на Москву было бы продолжено в августе и сентябре 1941 г., вполне возможно, что немцы без особого труда овладели бы советской столицей, невзирая на донельзя растянутые линии коммуникации и связанные с этим трудности войскового подвоза. И согласно замыслу фон Бока Красной Армии был бы нанесен колоссальный, возможно, смертельный удар. Но в действительности все обстояло далеко не так. Такие генералы, как фон Бок, Гальдер и другие, кто всегда защищал идею нанесения сокрушительного удара по сосредоточенным у Москвы силам Советов, лишь неукоснительно следовали догме, проистекавшей из прусских военных традиций, в которых они были выпестованы и которым следовали на протяжении всей свой жизни: традиции, воспевавшей атаку как царицу войны и тотальное уничтожение армий противника в качестве единственного варианта завершения военной кампании. Фон Боку лучше, чем кому-либо, было известно, в каком состоянии его войска, сколько в его распоряжении боеготовой техники и вооружений, какие проблемы существуют с войсковым подвозом и многое другое. Но как и другие командующие высшего ранга, он продолжал грезить о битве на Марне, где была сокрушена оборона союзников в 1914 г. Как и Гитлер, они были убеждены, что Марну можно повторить и в России осенью 1941 г. И как Гитлер, они фатально недооценивали боевую мощь противника, о величине резервов которого они лишь подозревали, предпочитая вообще не углубляться в эту тему, как недооценивали и возросший боевой дух Красной Армии, стоивший его войскам огромных жертв[369].

III
К октябрю, чего и опасался фон Бок, советское руководство заново продумало и изменило всю концепцию ведения войны. После издания драконовских приказов об ужесточении наказаний за дезертирство и уклонение от работы, после предания полевому суду и расстрела командующего Западным фронтом Дмитрия Павлова Сталин стал понимать, что действовать необходимо силой убеждения, а не расстрелами, о чем он и заявил офицерскому составу в октябре 1941 г. Фронтовым командующим была предоставлена большая самостоятельность при принятии решений. Сталин, перечитав биографию Кутузова, отдавшего в свое время Москву Наполеону, решил, что эвакуация столицы вызовет панику. Одно дело — относительно небольшой город XIX в., другое — огромный столичный город с населением в несколько миллионов человек. «Никаких эвакуаций, — предупредил Сталин. — Мы остаемся здесь до победы»[370]. Под руководством Сталина Государственный комитет обороны в обновленном составе взял ситуацию в свои руки. 10 октября 1941 г. Сталин назначил генерала Георгия Жукова командующим армиями, защищавшими столицу. Силы Жукова численностью около миллиона человек были сосредоточены на подступах к столице, в то время как войска фон Бока стремительно приближались к Москве. В городе вспыхнула паника среди населения, хотя Москва практически не пострадала от бомбардировок с воздуха, поскольку силы люфтваффе были брошены на поддержку наземных операций.

Как раз в этот период проливные дожди превратили и без того непроезжие дороги России в болото. Немецкое наступление затормозилось. 19 октября 1941 г. Жуков, воспользовавшись возможностью восстановить порядок, объявил в Москве военное положение, сосредоточив 9 резервных армий за Волгой. Хотя они главным образом состояли из необстрелянных новобранцев, численность их составляла почти 900 000 человек, и Сталин и Жуков рассчитывали на них. Кроме того, сообщение от Рихарда Зорге, агента Сталина в Токио, отправленное в Москву незадолго до его ареста 18 октября 1941 г., убедила советского руководителя, что японцы не собирались нападать на Россию. У них на самом деле были совершенно иные планы. Были и другие агентурные сообщения, убедившие советское партийное руководство пойти на решительный шаг: 12 октября 1941 г. Сталин отдал приказ сосредоточить за Москвой 400 000 прекрасно подготовленных солдат и офицеров, 1000 танков и 1000 самолетов, отправив вместо них на Дальний Восток недавно призванных в армию на тот случай, если японцы все же передумают. Фельдмаршал фон Бок опасался худшего: 25 октября 1941 г. он писал: «Но в целом все это удручает. Раздирание на части группы армий плюс отвратительная погода привели к тому, что мы крепко засели. А русские выигрывают время для пополнения своих изрядно побитых дивизий личным составом и усиления обороны, тем более что теперь в их руках уже большая часть автомобильных и железных дорог вокруг Москвы. Хуже и быть не может!»[371]

К 15 ноября 1941 г. зима вступала в свои права, грунт отвердел, что побудило фон Бока продолжить наступление. Танки и бронетранспортеры снова стали надвигаться на Москву, подойдя на отдельных участках до 30 километров к советской столице. Но зарядил снег, и в ночь на 4 декабря температура резко упала до минус 34 градусов, выведя из строя не рассчитанную на эксплуатацию в подобных условиях броне- и автотехнику и парализовав не имевшие соответствующего зимнего обмундирования войска. Следующей ночью температура упала еще сильнее, на отдельных участках она достигала минус 40. Уже 14 ноября 1941 г. Фёдор фон Бок сетовал: «Все армии жалуются на перебои с войсковым снабжением, это касается буквально всего — продовольствия, боеприпасов, горючего и зимнего обмундирования. И при таком положении с железнодорожными составами ничего уже не изменишь. Подготовка к наступлению до крайности затруднена»[372]. Вскоре имперский министр пропаганды Геббельс развернул в рейхе кампанию по сбору теплой одежды для войск Восточного фронта. 20 декабря 1941 г. Гитлер выступил по радио с обращением к нации, и в тот же вечер Геббельс, тоже по радио, перечислил все необходимые предметы одежды. В конце декабря 1941 г. началась повальная конфискация меховых и шерстяных вещей у немецких евреев, и партия одежды была отправлена замерзавшим на Восточном фронте войскам. Но было слишком поздно; кроме того, перебои в работе транспорта обусловили то, что груз лишь частично доберется до пунктов назначения.

Генералитет был в курсе проблемы, но, преисполненный некритичного оптимизма, полагал, что ее можно решить овладением такими крупными городами, как Москва и Ленинград, где войскам были обеспечены теплые зимние квартиры. Но зима наступила раньше, а войска стояли на продуваемых ветром полях. Как писал генерал Хейнрици, «ветер стальными иглами вонзается в лицо, проникает через одежду, через перчатки, от него слезятся глаза»[373]. Только в период с 20 декабря 1041 г. по 19 февраля 1942 г. в одном из пехотных подразделений было демобилизовано 13% личного состава с инвалидностью вследствие обморожений[374]. Личный состав, две недели не видевший ни горячей, ни холодной воды, был завшивлен. «Все кишат вшами, постоянно испытывают зуд и чешутся, — писал Хейнрици. — Многие страдают от нагноений ран. Многие вследствие переохлаждения получили заболевания мочевого пузыря, почти повсеместным явлением становится понос»[375]. Подобные условия были куда легче переносимы для солдат Красной Армии, имевших горький урок «зимней войны» с Финляндией, и теперь они были должным образом экипированы дня ведения боевых действий в условиях морозной и снежной зимы. Русские развернули лыжные батальоны, стремительно перемещавшиеся через заснеженные поля и внезапно атаковавшие врага, а также легкую конницу, пробиравшуюся там, где не могли пройти танки. Оборонительная тактика немецкой армии основывалась на условии, что отбить контратаку противника можно и относительно скромными силами, если они эшелонированы в глубину, что русские для проведения упомянутых контратак будут использовать главным образом пехотные силы, что командиры всех уровней будут иметь возможность для перегруппировки сил и нанесения контрудара противнику. Однако все эти прогнозы оказались изначально неверными и обусловили предстоящий скорый разгром немецких сил. 5 декабря 1941 г. Жуков отдал приказ о контрнаступлении, план которого предусматривал нанесение двух ударов по двум группировкам немцев севернее и южнее Москвы с целью снятия угрозы окружения столицы. Красной Армии была поставлена задача не тратить время понапрасну, ввязываясь в схватки у укрепленных позиций немцев, а просто обходить их стороной, оставив часть сил для прикрытия, и атаковать отступающие немецкие войска. 7 декабря 1941 г. фон Бок отметил, что теперь на театре военных действий у русских уже на 24 дивизии больше, чем в середине ноября. Таким образом, перевес сил складывался явно не в его пользу. Лишенные войскового подвоза, сильно поредевшие в боях, испытывавшие острую нехватку резервов, измотанные немецкие войска не сумели своевременно развернуться для отражения контратаки русских.

Явно растерянный таким поворотом событий фон Бок стал бомбардировать Гальдера просьбами о подкреплении. «Докладывая об обстановке Гальдеру, сообщаю о том, что группе армий не выдержать серьезного наступления русских ни на одном из участков. Гальдеру хотелось бы смягчить мою формулировку, чего я допустить не могу. Вновь и вновь я подчеркиваю важность выделения мне дополнительных сил для удержания позиций. Гальдер отвечает, что снятие сил с Западного фронта для переброски их на Восточный вне компетенции главного командования сухопутных войск»[376].

Уже 30 ноября 1941 г. ефрейтор Алоис Шойер писал с позиций в 60 километров от Москвы:

Сидим с товарищами в траншее, начинает темнеть. Ты представить себе не можешь, до какой степени мы здесь завшивели, на кого стали похожи. Это не жизнь, а просто пытка. Обычных слов здесь не хватает. Думаю только об одном: когда этот ад кончится?.. То, что мне здесь пришлось и приходится переносить, превыше моих сил. Мы здесь тихонько погибаем[377].

По мнению Шойера, к Рождеству 1941 г. 90% первоначального личного состава его подразделения либо погибло, либо пропало без вести, либо вследствие ран или обморожений оказалось в госпиталях. У него самого почернели пальцы ног. Поражение под Москвой Шойер перенес, однако в феврале 1943 г. погиб, продолжая сражаться на Восточном фронте. Свирепствовавшие снежные бураны лишали немецкие войска связи, заносили дороги. Постепенно в войсках группы армий «Центр», действовавших на московском направлении, воцарялся хаос. Для отступавших войск оставалась лишь одна единственная железнодорожная линия, а немногочисленные дороги были забиты техникой, которую пришлось бросать. Контрудары русских на северном и южном направлениях, в районе Тихвина и Ростова Великого, воспрепятствовали переброске немецких сил подкрепления.

Большое количество немецких танков и бронетранспортеров осталось без горючего. Не хватало боеприпасов и продовольствия. Вследствие крайне неблагоприятных метеоусловий бездействовала авиация. 16 декабря 1941 г., оттеснив немцев на север и юг от Москвы, Жуков сосредоточил силы для атаки противника на западном направлении. За десять дней ситуация для немцев стала критической.

22 декабря генерал Хейнрици писал: «Хотя мы предвидели катастрофу окружения, свыше сыпались приказы держаться до конца». Результатом стало хаотическое отступление вместо организованного отвода сил. «Отступление в снегах и по льду, — сокрушался Хейнрици, — совершенно по-наполеоновски. И с такими же потерями»[378].

IV
Столкнувшись с первой неудачей в ходе молниеносного наступления, фон Бок и остальной генералитет имели смутное представление о том, как быть дальше. Сегодня призывали к отступлению, на следующий день — к стойкой обороне. Гудериан признавал, что не знает, как исправить положение, в котором оказались войска. Пока он думал да гадал, упустил возможность подготовить надлежащим образом запасные позиции на зимний период, а фон Бок демонстрировал ничем не обоснованный оптимизм, уверовав в возможность новой наступательной операции. Однако теперь он считал, что отступать или же остаться — вопрос скорее политический, чем военный. Растерянность генералитета начинала приносить плоды. Кризис, в котором оказались немецкие войска под Москвой, вызвал первый акт недовольства среди представителей высшего командного состава за всю кампанию. Первым со сцены сошел фельдмаршал Герд фон Рунштедт, командующий группой армий «Юг». Гитлер через начальника штаба ОКХ фельдмаршала Вальтера фон Браухича передал ему приказ остановить пытавшиеся вырваться из едва не замкнувшегося кольца окружения танковые части генерала Эвальда фон Клейста, где они оказались под Ростовом-на-Дону, т.е. забрались дальше, чем мог позволить себе фюрер. Но из опасений оказаться в котле тот отказался выполнить этот приказ. Рассвирепевший Гитлер 1 декабря 1941 г. снял Рунштедта с должности, заменив его фельдмаршалом Вальтером фон Рейхенау. Только прибыв на упомянутый участок фронта 2—3 декабря 1941 г., Гитлер все же признал, что Рунштедт был прав. Тем не менее Рунштедт не был восстановлен в должности. Рейхенау командовал группой армий «Юг» лишь непродолжительное время, поскольку скончался от инфаркта 17 января 1942 г. Его смерть была следствием колоссальных умственных и физических нагрузок, тяжким бременем ложившихся на плечи командиров такого ранга, в основном 50—60-летних мужчин. В начале декабря Рунштедт, уже будучи смещен с поста, также перенес сердечный приступ, но выжил. Следующим, у кого резко пошатнулось здоровье, был Фёдор фон Бок. Еще 13 декабря 1941 г. он признался: «К сожалению, я физически сдал настолько, что вынужден просить Браухича подумать о подходящей замене меня на посту командующего группой армий — не знаю, сколько еще смогу выдержать — дает знать перенесенное в прошлом году тяжелое заболевание»[379]. 16 декабря 1941 г. он обратился к Гитлеру с просьбой об отпуске по состоянию здоровья. Однако никаких разногласий с фюрером у командующего центральной группой войск не было. Перед тем как уйти в отпуск и покинуть фронт 19 декабря 1941 г., фон Бок передал полномочия фельдмаршалу Гюнтеру фон Клюге и приказал войскам стоять насмерть.

16 декабря 1941 г. произошла самая важная из кадровых перемен — Гитлер принял отставку главнокомандующего сухопутными войсками фельдмаршала Вальтера фон Браухича. Браухич просто не выдержал постоянного вмешательства Гитлера в его обязанности. В середине ноября он также перенес сердечный приступ. После краткого обсуждения Гитлер решил заменить его не очередным представителем генералитета, а собой[380]. Это решение Гитлера вызвало вздох облегчения в немецких войсках. «Отныне наша судьба в руках фюрера, — сообщал Альберт Нойхауз в письме к жене 21 декабря 1941 г. — А фон Браухич ушел в отставку по состоянию здоровья». Представители генералитета тоже вздохнули с облегчением — наконец кто-то снял бремя ответственности за провал под Москвой. Гудериан рассчитывал теперь на «оперативные и энергичные» действия Гитлера, а командующий танковыми силами генерал Ганс Георг Рейнгард приветствовал решение Гитлера стать во главе вооруженных сил, ибо теперь это внесет желанную ясность действий. Лишь меньшинство встретило это решение с изрядной долей скептицизма, среди них был и генерал Хейнрици, который написал жене 20 декабря 1941 г. о том, что Гитлер теперь принял на себя командование, но, «весьма вероятно, ему не удастся коренным образом переломить ситуацию»[381].

Но почти все генералы полагали, что Гитлер уже доказал свой гений стратега в 1940 г., и верили в то, что именно ему удастся разрубить гордиев узел. Едва вступив в должность, Гитлер, не теряя времени, распорядился о переброске сил подкрепления с запада и обратился к войскам Восточного фронта с призывом не сдавать позиций до их прибытия. «Войска должны с фанатичным упорством защищать землю, на которой стоят», — с такими словами обратился он к офицерам штаба группы армий «Центр». «Все эти кривотолки об отступлении Наполеона грозят стать действительностью», — предостерегал он 20 октября 1941 г. Отступление означало конец французского Императора. Но ничего подобного не должно и не могло было произойти с ним. Приказ Гитлера стоять насмерть не только внес необходимую ясность, но и способствовал повышению боевого духа войск. С другой стороны, жесткость его требований отрицательно повлияла на обстановку там, где речь шла об отступлении как о чисто тактическом маневре. Генерал Готгард Хейнрици в особенности болезненно переживал запрет на отступление — зачастую он оборачивался окружением немецких войск. «Беды продолжают преследовать нас», — писал он жене в Сочельник 1941 г.:

И те, кто наверху, в Берлине, никак не желают признавать этого. Кого Бог хочет наказать, того лишает разума. И мы снова и снова испытываем это на своей шкуре. Но из соображений престижа никто не смеет сделать решительный шаг назад. Они никак не уразумеют, что их армия уже полностью окружена под Москвой. Они отказываются признать, что русские сумели ее окружить. И будто слепцы, сваливаются в пропасть. Пройдет месяц, и они потеряют армию под Москвой, а потом и проиграют войну[382].

Хейнрици не соглашался с вышестоящими, не желавшими хоть раз нарушить пресловутый приказ «стоять до конца» из боязни попасть в опалу.

Так было положено начало широко распространенной в послевоенные годы легенде, без конца повторяемой многими из уцелевших гитлеровских генералов, согласно которой, если бы Гитлер не мешал им, они непременно выиграли бы эту войну. Войны выигрывают профессиональные военные; но в их дела вмешался дилетант-Гитлер, хоть и одаренный, но дилетант, именно он и привел Германию к краху. Но истину следовало искать в другом. Слепая настойчивость генералов на наступлении осенью и в начале зимы 1941 г., их отказ обеспечить оборону на зимний период, их наивный оптимизм перед лицом сильного и хорошо вооруженного противника, их отказ понять и принять как данность усталость войск, неразбериху с войсковым подвозом, непригодность вооружений и техники для климатических условий России в итоге обернулись декабрьской трагедией, когда германский генералитет был парализован отчаянием и нерешительностью. И Гитлер, взяв ситуацию под свой контроль, проникся презрением к своим военачальникам. «В ставке фюрера снова разыгралась драматическая сцена. Он высказал сомнение в мужестве и решительности генералов», — записал Гальдер в своем дневнике 3 января 1942 г.[383] Отныне о всякой свободе действий генералам пришлось позабыть. Командующий группой армий «Север» фельдмаршал Вильгельм фон Лееб оказался под огнем критики Гитлера, когда на встрече с ним 12 января 1942 г. попытался добиться санкции фюрера на отступление на некоторых участках, оборона которых была чревата тяжелейшими потерями. Гитлер (и в этом его поддержал Гальдер) считал, что это ослабит северный фланг армейской группы и в значительной степени осложнит предстоящую летнюю кампанию. Вернувшись от Гитлера несолоно хлебавши, фон Лееб подал в отставку, которая была принята 16 января 1942 г. Пришедший ему на замену генерал Георг фон Кюхлер получип от Гальдера указание безоговорочно исполнять все исходящие из штаба Гитлера указания[384].

Отныне любая попытка не выполнить приказ верховного главнокомандующего была чревата весьма серьезными последствиями. Генерал Гейнц Гудериан на встрече с Гитлером 20 декабря 1941 г. рискнул просить разрешения на отвод войск. Гитлер приказал ему заставить войска окопаться и сражаться до конца. Но, возразил Гудериан, грунт промерз на целых полтора метра. Значит, войскам придется принести себя в жертву, заявил Гитлер. И в этом его поддержали и Клюге, и Гальдер, которые терпеть не могли заносчивого генерала-танкиста, как недолюбливал его и фон Бок, и всегда искали случая отделаться от Гудериана. Не выполнив настоятельный приказ Клюге, Гудериан все же отвел войска, заявив своему непосредственному начальнику: «Я буду командовать подчиненными мне войсками так, как велит мне моя совесть». Клюге, недолго думая, заявил Гитлеру — или я, или Гудериан. 26 декабря 1941 г. Гудериан был смешен с должности. Отсутствие солидарности в генеральских рядах, более того, вражда между собой изначально обрекали на провал любую возможность противостоять самодурству Гитлера и его пресловутому приказу «стоять до конца». Командующий танковым соединением генерал Эрих Гёпнер проницательно отметил: «На одном только «фанатичном стремлении» далеко не уедешь. Стремление есть. Вот только сил маловато»[385]. Когда XX армейский корпус оказался в окружении, Гёпнер попросил разрешения отвести войска на более удобные с точки зрения обороны позиции. Вновь назначенный командующий группой армий «Центр» фельдмаршал предупредил его, что передаст его просьбу Гитлеру, и приказал готовиться к немедленному отводу сил. Будучи уверенным, что Гитлер даст добро, и не желая затягивать ожидание неизбежной катастрофы, Гёпнер стал отводить войска уже днем 8 января 1942 г. Но Клюге вдруг сдрейфил и тут же сообщил обо всем фюреру. Тот без промедления снял Гёпнера с должности, уволив из армии без пенсии.

Такая линия поведения обеспечила Гитлеру беспрекословное подчинение генералитета. С этого времени и до конца войны они продолжали плясать под его дудку. Их некогда превозносимый до небес профессионализм рухнул после поражения под Москвой. Теперь всеми военными операциями руководил и направлял лично Гитлер. Упомянутая победа над генералитетом позволила ему даже чуть ослабить удавку приказа удерживать оборону. К середине января 1942 г. фельдмаршалу Клюге Гитлер милостиво позволил провести ряд локальных отступлений на «зимние позиции». Борьба продолжалась, поскольку Красная Армия непрерывно атаковала суженные линии коммуникаций немцев с их тылом. Генерал Хейнрици завоевал репутацию специалиста по оборонительной тактике, поскольку умудрялся удерживать линию обороны до тех пор, пока атаки Советов окончательно не выдыхались; именно эта репутация и определила решение Гитлера назначить Хейнрици ответственным за оборону Берлина в 1945 г. Но как бы ни пытались немцы сделать хорошую мину при плохой игре, масштабы поражения под Москвой были ясны всем. Жуков отбросил их туда, откуда они за два месяца до этого начинали операцию «Тайфун». Для немецкой армии это стало, по выражению генерала Франца Гальдера, «величайшим из кризисов двух мировых войн». Нанесенный немецким вооруженным силам урон был огромен. Если в 1939 г. армия потеряла 19 000 убитыми, а в ходе всех кампаний 1940 г. немецкие потери составили не более 83 000 — вполне ощутимые, но вполне восполнимые потери. Что же касалось 1941 г., потери немецких войск увеличились до 357 000 человек убитыми или пропавшими без вести, из них свыше 300 000 на Восточном фронте. Это были огромные и невосполнимые потери. Лишь решение Сталина атаковать по всему фронту, а не сосредоточить силы на одном, более узком участке для нанесения мощного удара по отступавшим частям группы армий «Центр» несколько приуменьшило масштабы катастрофы[386].

Ни одна из наступательных операций немцев начиная с 22 июня 1941 г. так и не достигла цели. Эйфорический оптимизм первых недель операции «Барбаросса» сменился нараставшим предощущением кризиса, нашедшего отражение в цепочке отставок и снятий с должностей ведущих генералов. Впервые немецкие войска продемонстрировали свою уязвимость. Даже после поражения под Москвой Гитлер все еще верил в окончательную победу. Но теперь он понимал, что захват и разгром России займет куда больше времени, чем он первоначально рассчитывал накануне и в первые дни вторжения в Советский Союз, коренным образом и необратимо изменившее облик войны. За чередой легких побед на западе последовала ожесточенная борьба на востоке. То, что произошло на советском фронте, затмевало все успехи, достигнутые во Франции, Дании, Норвегии и Нидерландах. С 22 июня 1941 г. по крайней мере две трети немецких вооруженных сил были постоянно заняты на Восточном фронте. Именно на Восточном фронте немцы столкнулись с самыми крупными потерями за всю войну. Истинные масштабы этой битвы трудно себе вообразить, как и идеологический фанатизм ее участников. Именно на Восточном фронте и решился исход войны.

Глава 3 «Окончательное решение»

«Ни жалости, ни сострадания!»

I
На въезде в Ковно (Каунас, Литва) 27 июня 1941 г. кадровый офицер подполковник Лотар фон Бишофсхаузен заметил гогочущую толпу — мужчин, женщин и детей, собравшихся у бензозаправочной станции около дороги. Желая узнать, что произошло, он остановился. Бишофсхаузен, чья грудь была увешана медалями и чья жизнь прошла в армии, явно не принадлежал к числу либералов, одержимых гуманистическими идеями. Тем не менее он был потрясен увиденным:

«На бетонной площадке бензозаправочной станции стоял, опершись на деревянную дубину толщиной с руку, белобрысый молодой человек среднего роста лет 25. У его ног лежало десятка полтора-два мертвых или умиравших людей. Тут же валялся резиновый шланг для смывания крови в кювет. Всего в нескольких шагах позади этого человека в окружении вооруженных гражданских лиц замерли в молчаливой покорности еще человек двадцать мужчин, ожидая своей участи. По знаку белобрысого от группы отделился очередной приговоренный, подошел к своему палачу, и тот принялся жестоко избивать его, пока несчастный не упал замертво. Экзекуция сопровождалась подбадривающими выкриками, взрывами смеха»[387].

Ко-кто из женщин, как отметил Лотар фон Бишофсхаузен, поднимали своих детей повыше, чтобы те могли видеть происходящее. Позже, Бишофсхаузену сообщил один офицер-штабист, что подобные акты самоуправства вплоть до убийств являли собой пример стихийных расправ «с предателями и пособниками только что рухнувшего советского оккупационного режима». В действительности же, по свидетельствам многочисленных очевидцев, все до одной жертвы были евреями. Одному немецкому фотографу удалось запечатлеть акт такой расправы на пленку. Какой-то эсэсовец попытался засветить пленку, но фотограф помахал у него перед носом удостоверением офицера, и тот отстал.

Бишофсхаузен сообщил о бесчеловечном акте вышестоящему начальству. И хотя было точно известно, что сотрудники службы безопасности СС уже находились в этих местах еще с 24 июня 1941 г. и не составляло труда установить, что именно они спровоцировали зверский самосуд, командование вермахта предпочитало не вмешиваться, заявив, что, дескать, подобные происшествия — внутреннее дело самих литовцев[388].

То, чему стал свидетелем Лотар фон Бишофсхаузен, на самом деле не являлось «примером стихийных расправ». Как только немецкие войска вошли на территорию Советского Союза, все четыре созданные Гейдрихом эйнзатцгруппы и подчиненные им эйнзатцкоманды, а также полицейские батальоны приступили к выполнению соответствующих приказов об истреблении всех потенциальных и явных противников оккупационного режима, коммунистов, партийных функционеров, политруков Красной Армии и евреев с целью воспрепятствования возникновению в будущем любых очагов сопротивления со стороны «евреев и большевиков». Первоначально убийства перекладывались на плечи местных жителей, в которых нацисты видели активных борцов против их коммунистических и еврейских угнетателей[389]. В отчете, составленном в середине октября 1941 г., командир эйнзатцгруппы «А» Вальтер Шталекер ссылался на инструкцию Гейдриха о стимулировании у представителей местного населения «воли к самоочищению», или, другими словами, антисемитских погромов, которым отводилась роль естественной реакции патриотически настроенных литовцев. Подчеркивалась важность «создания для потомства объективно доказуемых прецедентов того, что освобожденное население приняло самые жесткие меры против большевистско-еврейского врага, причем исключительно по своей инициативе, без какого бы то ни было вмешательства со стороны немецких оккупационных властей». «Однако вначале было довольно сложно организовать широкомасштабные погромы», — сообщал далее Шталекер, но в конце концов местный руководитель антибольшевистского подполья «без видимого вмешательства со стороны германских оккупационных властей» уничтожил более 1500 евреев в ночь с 25 на 26 июня 1941 г. и еще 2300 в течение следующей ночи; кроме того, его группой было сожжено 60 домов, где проживали евреи и несколько синагог. «Части вермахта, — Шталекер, — были соответствующим образом проинформированы и проявили полное понимание проведенных акций»[390].

Подобные погромы имели место во многих областях в течение первых нескольких дней немецкой оккупации. Антисемитизм в бывших республиках Прибалтики подпитывался опытом советской оккупации с весны 1940 г., когда начались преследования всех представителей местных националистических кругов, лиц дворянского происхождения. Все они были подвергнуты аресту, высылке, многие из них расстреляны. Сталин всячески поощрял привлечение представителей русских и еврейских меньшинств к созданию советских республик в Латвии, Литве и Эстонии, и две трети Центрального Комитета Коммунистической партии Латвии были либо русскими, либо евреями, хотя, будучи коммунистами, они, разумеется, отказались от своих этнических корней или религиозных убеждений в пользу светского пролетарского интернационализма большевиков. Нацисты же, в свою очередь, расценивали прибалтийские народы не как неполноценных славян, а как потенциально ассимилируемых до уровня германской «расы господ» индивидуумов. Но все же лишь незначительное меньшинство лиц, настроенных крайне националистически, вымещало накапливавшуюся за период советской оккупации неприкрытую ненависть к коммунизму на местном еврейском населении[391]. Эйнзатцгруппе «А», например, пришлось в Риге для уничтожения 400 евреев привлекать не местное население, а вспомогательную полицию. Судя по всему, подобным же образом обстояло дело и в других областях, таких как Митава, где, как сообщалось, местное еврейское население численностью в 1550 человек «совершенно игнорируется латышами». Наконец, в Эстонии, где еврейская диаспора была крохотной в сравнении с другими регионами — всего-то 4500 человек, — ни о какой ненависти к ним, тем более о самоуправном геноциде говорить не приходилось, что обеспечило возможность бегства большинству евреев[392]. Пока немецкие войска добирались до Эстонии, эйнзатцгруппы СС, оказавшись на территории Латвии и Литвы, не полагаясь на волю местного населения, устраняли евреев сами. В литовском приграничном городке Гарсден, где немецкие войска столкнулись с ожесточенным сопротивлением частей Красной Армии, зачисткой города занималась немецкая пограничная полиция Мемеля, арестовавшая 600—700 евреев. Действуя в соответствии с приказом шефа гестапо восточно-прусского Тильзита Ганса Иоахима Бёме, служащие пограничной полиции отконвоировали 200 мужчин-евреев и одну еврейку (жену политрука Красной Армии) на близлежащее поле, заставили их вырыть для себя могилы, а затем в полдень 24 июня 1941 г. расстреляли их. Среди жертв оказался и 12-летний мальчик. Отныне группа Бёме (или эйнзатцгруппа «Тильзит») продвигалась на восток и по пути уничтожила к 18 июля 1941 г. свыше 3000 гражданских лиц[393].

30 июня 1941 г. в группу прибыли Гиммлер и Гейдрих. Оба остались довольны — Бёме и его подчиненные прекрасно справлялись с возложенным на них. Немцы обращались со всеми евреями-мужчинами как с коммунистами, партизанами, саботажниками, грабителями, представителями местной интеллигенции или как с просто «подозрительными элементами» и действовали соответственно. Антисемитизм подталкивал солдат и офицеров регулярных частей вермахта расстреливать захваченных в плен солдат-евреев, а не возиться с ними, отправляя в тыловые лагеря. «Здесь, где раньше было то, что называли Литвой, — писал рядовой солдат Альберт Нойхаус из Мюнстера, 1909 г. рождения и поэтому чуть старше среднестатического немецкого солдата, 25 июня 1941 г., — сплошное засилье евреев, так что пощады от нас им ждать нечего»[394]. Смесь идеологически предвзятого антисемитизма и попыток дать обоснование с точки зрения военной необходимости и безопасности сквозят в письме родителям немецкого солдата 6 июля 1941 г., попавшего в город Тарнополь в восточной Галиции. Описав эпизод с обнаружением изуродованных до неузнаваемости тел немецких солдат, побывавших в плену у красноармейцев, автор письма продолжает:

Вчера и мы, и СС еще проявляли милосердие в отношении выявленных евреев — каждого расстреливали без долгих проволочек. А сегодня все по-другому, поскольку мы снова обнаружили искалеченные тела наших 60 боевых товарищей. Теперь евреи должны были вынести трупы из подвала, их аккуратно уложить, а потом мы их заставили поглядеть на эти злодеяния. А когда они насмотрелись, просто забили их прикладами и саперными лопатами. Пока что отправили на тот свет около 1000 евреев, но это — слишком мало, если учесть их деяния[395].

Разумеется, ни один из захваченных евреев не имел отношения к злодеяниям, однако, несмотря на это, в целом было уничтожено приблизительно 5000 евреев города, включая небольшое количество женщин и детей[396].

В конце июня и в течение первых недель июля эйнзатцко-манды СС могли похвастаться постоянно увеличивавшимися цифрами убитых евреев на оккупированных восточных территориях, чему в немалой степени способствовали частые визиты Гиммлера и Гейдриха на участки, где проводились бесчеловечные акции. Теперь уже командование силами СС спускало своим подчиненным определенные «нормы выработки». В Вильнюсе к концу июля было убито от 5 до 10 тысяч евреев. Большинство из них группами по 12 человек выстраивали на краю противотанкового рва, ранее вырытого русскими, заставляли всех задрать рубашки и завязать их на голове, чтобы не видеть направленных на них стволов пулеметов, а после этого расстреливали. В середине июля 3 подразделения службы безопасности СС в Риге при поддержке местной вспомогательной полиции уничтожили в лесу за городом еще 2000 евреев, одновременно с этим в других населенных пунктах Латвии были казнены тысячи евреев. По мере роста частоты этих зверств немцы стали пренебрегать сопутствующими массовым казням формальностями, которых придерживались ранее[397]. Уже 27 июня 1941 г. солдаты нескольких частей под общим командованием 221-й дивизии безопасности согнали более 500 евреев в здание синагоги в Белостоке и заживо сожгли их, а армейские части в это время взрывали близлежащие здания, чтобы остановить распространение огня. Евреев арестовывали прямо на улицах. Поджигали им бороды, заставляли плясать, а потом расстреливали. Погибло самое малое 2000 евреев. Вскоре после этого, немецкий полицейский батальон вошел в еврейский квартал, вернее, в то, что от него осталось, и вывез 20 грузовиков награбленного имущества. Гиммлер и Гейдрих прибыли в Белосток в начале июля 1941 г. и, как рассказывают, досадовали, что, дескать, невзирая на эти убийства, сделано до постыдного мало для противостояния еврейской угрозе. И тут же были подвергнуты аресту свыше 1000 мужчин-евреев призывного возраста, вывезены за город и также расстреляны[398].

И хотя эйнзатцгруппа бодро информировала вышестоящее начальство о том, что, дескать, стремилась «ликвидировать все еврейско-большевистские руководящие кадры» в районе, было уничтожено все взрослое еврейское население мужского пола без разбору[399]. Немецкое вторжение в 1941 г. ошарашило не только Сталина, но и евреев, и у большинства просто не было ни времени, ни возможности вовремя эвакуироваться, за исключением ряда функционеров ВКП(б). У многих были свежи в памяти события, связанные с немецкой оккупацией Первой мировой войны, когда ни о каком антисемитизме со стороны немцев и говорить не приходилось. Зато они помнили недавние факты подавления Советами еврейских культурных учреждений, конфискации ими частной собственности, они помнили и антирелигиозные кампании, вынудившие их перестать носить традиционную одежду и прекратить праздновать Шабат[400]. Один немецкий солдат рассказывал, что его часть, когда они входили на территорию восточной Польши, с радостью приветствовали не только местные жители — поляки, но и евреи, угощавшие их молоком, маслом и яйцами. По-видимому, продолжал солдат, они «еще не поняли, что пробил их смертный час»[401]. Но вскоре положение изменилось. Слухи об устроенной немцами резне распространились быстро, и с приближением немецких частей началось массовое бегство еврейского населения. Однако наступление немцев продвигалось настолько быстро, что нередко беженцев настигали, и тогда за дело брались эйнзатцкоманды СС[402]. Однако согласно донесению 6-й эйнзатцкоманды СС, действовавшей в составе эйзатцгруппы С, от 12 сентября 1941 г. отмечалось, что 90% или даже 100% еврейского населения многих украинских городов удалось сбежать. «Таким образом, изгнание сотен тысяч евреев, — далее утвержалось в донесении, — согласно полученным нами данным — в большинстве случаев за Урал — ничего нам не стоило и представляет собой значительный вклад в решение еврейского вопроса в Европе»[403].

II
Феликс Ландау, 30-летний уроженец Австрии, по профессии столяр-краснодеревщик, в начале июля 1941 г. находился в районе Львова. Ландау вступил в ряды СС еще в апреле 1934 г. и принимал участие в убийстве канцлера Австрийской республики Дольфуса в 1934 г.[404] Будучи фанатиком-нацистом и ярым антисемитом, Ландау добровольно поступил на службу в эйнзатц-группу СС и в составе одной из эйнзатцкоманд прибыл во Львов вслед за наступавшими армиями вермахта 2 июля 1941 г. Ландау вел дневник, куда аккуратно записывал продвижение своей части. Немецкие войска, входящие во Львов, как он утверждает, обнаружили искалеченные тела украинских националистов, тайно убитых сотрудниками НКВД после предпринятой ими попытки вооруженного восстания, а также тела захваченных в плен Советами немецких парашютистов[405]. Действительно, из Львова, как и из некоторых других городов Западной Украины, незадолго перед вторжением немцев сотрудники НКВД пытались вывезти содержавшиеся в тюрьмах «контрреволюционные элементы», а если вывезти их было уже невозможно, люди расстреливались. Среди убитых было много немецких военнопленных. Было видно, что многих из жертв забили до смерти, после чего кое-как забросали трупы землей. После проведенной эксгумации выяснилось, что у некоторых были переломаны кости, выколоты глаза и отрезаны гениталии. В то же время можно допустить, что заключенные могли стать не только объектом зверств НКВД, их тела могли обглодать крысы или бродячие собаки. К тому же имеются достоверные данные, что украинские националисты сами прибивали гвоздями тела к тюремной стене, отрезали конечности и гениталии, чтобы таким образом создать впечатление о злодеяниях красных[406]. Обнаружение изувеченных тел вызвало в частях вермахта, СС и среди украинских националистов настоящий фурор, способствуя невиданной эскалации насилия. «Вскоре после нашего прибытия, — пишет Ландау, — нами были расстреляны первые евреи». Судя по всему, Ландау не был в большом восторге от проведенной акции. «Я вообще против того, чтобы расстреливали безоружных, пусть даже и евреев. Другое дело — честный открытый бой». Однако 3 июля 1941 г. его подразделение расстреляло еще 500 евреев, а 5 июля 1941 г. 300 поляков и евреев[407].

Вскоре после прибытия в город в подразделение, где служил Ландау, сообщили, что местные украинцы и солдаты вермахта захватили 800 евреев и притащили их к бывшей цитадели НКВД, пытаясь возложить на них ответственность за тюремную резню. По пути к зданию тюрьмы Ландау видел, как

сотни евреев брели по улице с залитыми кровью лицами, разбитыми головами, переломанными руками и вырванными и висящими на мышцах глазными яблоками. Некоторые поддерживали потерявших сознание. Мы подошли к зданию тюрьмы; там нашим взорам предстали совершенно непостижимые вещи. Вход в здание охраняли солдаты. У них в руках были деревянные палки толщиной с руку. Как только толпа евреев приблизилась, они набросились на них и принялись избивать... Мы попытались остановить их, но не смогли...[408]

Ландау считал подобные акты насилия «совершенно объяснимыми», принимая во внимание уже виденное. Ненависть украинцев к евреям питалась религиозными предрассудками, а также и тем, что многие евреи работали на польских помещиков, также ненавистных украинцам. Это нашло выражение в поддержке рекрутированной из оголтелых антисемитов и крайних националистов отрядов украинской милиции, направившихся в восточную Галицию вместе с продвигавшимися частями армии вторжения немцев. И вот ни в чем не повинных евреев с легкостью обвинили в якобы организованной ими резне заключенных и военнопленных, ответственность за которую нес НКВД. В городе Борислав один немецкий генерал при виде трупов молодых людей, убитых в тюрьме НКВД и выложенных для всеобщего обозрения на городской площади, пришел в ярость и дал толпе сутки на расправу с местными евреями. Евреев силой приволокли на площадь, заставили обмыть трупы, потом заставили их плясать и забили до смерти свинцовыми трубами, топорами, молотками и всем, что под руку попадало[409]. В общей сложности за первые недели после вторжения немцев во Львове погибло 7000 евреев. В расправе над представителями еврейского населения самое активное участие принимали украинские националисты, так, в конце июня 1941 г. от их рук погибло 2000 евреев. И все же перечисленные акции не носили систематического, планомерного характера. Дело в том, что лишь относительно небольшое число украинцев представляли собой фанатичных националистов, готовых до конца жизни мстить Советам за годы притеснения и голодомора начала 30-х гг. Эйнзатцгруппа «Ц» вынуждена была констатировать, что «все наши осторожные попытки инициировать еврейские погромы не нашли должного понимания среди населения, на которое мы рассчитывали... Ярко выраженный антисемитизм на расовой или духовной основе все же чужд широким массам населения»[410].

Из Львова подразделение Ландау было переброшено в Краков, где расстрелы возобновились. И когда Ландау отвел в лес подлежавших расстрелу 23 евреев, часть из которых были беженцами из Вены, включая двух женщин, и заставил их рыть для себя могилы, он спросил себя: «Интересно, а о чем они сейчас думают? Что за мысли у них в голове? Мне кажется, каждый из них питает крохотную надежду, что все-таки уцелеет». Рыть могилы пришлось тремя группами — не хватало лопат. «Странно, но меня происходящее ничуть не трогает. Ни жалости, ни сострадания», — з