Бумеранг [Андрей Терехов] (fb2) читать онлайн

Книга 536503 устарела и заменена на исправленную

- Бумеранг (а.с. Рассказы ) 115 Кб, 12с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Андрей Сергеевич Терехов

Настройки текста:



Андрей Терехов Бумеранг

Теперь я правильная девочка: никаких подруг, парней; минимум одежды и сестринский «запорожик» 60-х годов.

В машине пыльно, душно и пахнет плесенью, но ни одна мелочь не помешает мне попасть на концерт «Небесных гарпунов». Ни-ни.

Я любовно глажу синенький билет — иероглифы, ангел на фоне облачков — и кладу сокровище в бардачок. Тридцать тысяч зрителей, Москва, световое шое… Мурр!

«Гарпуны» лучшие — играют джаз-металл с тех пор, когда в России его еще никто не играл, и своими песнями воспитывают правильных парней и девочек. Вот я — правильная девочка.

И через восемь часов буду на концерте.

Да-да.

— В эфире новости музы… крр… ш-ш, — прокашливается, как старый туберкулезник, магнитола. — Всего четыреста двадцать минут отделяют столицу от долгожданного визита «Гарпунов»…

Я икаю и делю четыреста двадцать на шестьдесят. Семь? Семь?!

В Бога душу мать!


Триста сорок восемь минут до момента «Х». «Бум-бум-бум», — вот так стучат по машине ветки. Один дворник сломался, и справа ни черта не видно; я искренне надеюсь, что с этой стороны в России не ездят.

Дорога петляет по лесоболоту: сосны, сосны, камыши. Трясина булькает огромными, с кокосик, пузырями и явно замышляет какую-то пакость.

— Даже думать не смей, — я грожу пистолетом грязюке.

Пистолет тоже сестры, красивый, а на повороте у меня протыкается шина.

Конечно, в «запорожике» нет запаски. Зато… есть плесневелый парень в багажнике? Плесневелый и до неприличия мертвый.

Мы смотрим друг на друга одинаково удивленно.

Я последнее время никого не убивала, тогда откуда эта хреновина? Откуда! Откуда?! Отку…

Самопощечина помогает сосредоточиться. Размышляем логически: ключи от машины и гаража есть только у меня. Были еще у моей близняшки, но после похорон Петра мы не общаемся лет шесть.

А в качестве бонуса — замок взломал бы и ребенок.

Прелесть.

Определим-ка время смерти. Я дергаю руку трупа. Окоченение, ага. Это пара-тройка суток. Тпру… лицо уже мягкое — четыре дня. Поза тела соответствует положению, в котором мышцы затвердели: судя по скрюченным рукам и коленям, парень сидел за рулем. Сидел за рулем, а потом залез в багажник. Зачем?

И откуда плесень? В моем гараже сухо, выходит, бедняга сначала отсырел и только затем «отправился» в машину.

М-да.

Я осматриваю труп внимательнее. Повреждений нет, документов не видать; одна плесень, белая и пушистая, прям как я. В брюках зеркальце, на куртке ручная вышивка «D.O.A», а на запястье бумажный браслет с тиснением: «Бархат».

Интересненько. Четыре дня назад я была в этом клубе, и более чудовищного совпадения не придумаешь, потому что «Бархат» — закрытое общество серийных убийц.

Члены клуба не охотятся друг на друга и не устраивают козней.

Кроме Виктора, но он мертв.

Я всматриваюсь в лицо мертвеца и размышляю, видела его раньше или нет.

Лайза, Дмитрий Темкин, Валет, Олег Суворов, Константин Бенкендорф, Полинезиец, Кровавые сестры — вот с кем я говорила четыре для назад. Обычные добропорядочные психи.

— Кто ты?

Хуже всего, что труп не используешь вместо запаски. А значит, концерта мне не видать, как райских пажитей.

Когда в завесе дождя появляется женская фигура, я пытаюсь завязать в узел гаечный ключ.

— Машина сломалась? — участливо спрашивает девушка. Вся такая хорошенькая, прямо «Альпен Гольд» с клубникой.

— Жизнь моя сломалась!

Гостья осматривает место трагедии. Болтает, будто сбежала от мерзкого парня и уже третий час мокнет под ливнем.

— Может на спущенном поедем? — интересуется девушка.

— Можно ехать на спущенном колесе?

— Ну… да.

Господи Боже, у меня курсовая по фортификации в современной военной науке, а я знать не знаю, что можно кататься на ободе.


Триста двадцать две минуты — чтобы оказаться в раю. Радио отказало, шина волочится по земле, как нога киношного зомби, а «Альпен Гольд» без конца чавкает жевачкой. Я стараюсь не нервничать — в конце концов, девушка мне помогла.

Я стараюсь.

— Что за диски? — указывает она на коробочку под сиденьем.

— «Гарпуны».

— М, — кивает со знанием дела шоколадка. — Послушаем?

— До концерта нельзя.

— М. Это как с сексом до свадьбы?

Я вынуждена согласиться.

— Ох, скучно, — ноет попутчица. — И чем так воняет?

— Трупом в багажнике.

— Фу, не смешно! — девушка вытаскивает изо рта жевачку, смотрит по сторонам и… тайком ЛЕПИТ под панель!

Моя нога вжимает «тормоз» в пол.


Сто двадцать седьмое правило поездки со мной — никакого мусора. Я объясняю это «Альпен Гольду» и машу перед ее носом пистолетом. В ответ девушка нечленораздельно орет.

— Наказание таком свинству смерть, но! — я дулом поправляю себе челку. — Я сознательный человек, и забочусь о генофонде нации. Даю умным второй шанс. Эй?

Грязнуля продолжает верещать, и я отовариваю ее рукояткой по уху; снова повторяю сентенцию.

— Что м-мне сделать? — сквозь слезы спрашивает бедняжка.

— Решить задачу. — Я задумываюсь на пару минут. — Из Каира и Александрии навстречу друг другу вышли два верблюда. Александрийский — с опозданием на двадцать минут, но он быстрее в два раза и с утра немного переел комбикорма. Насколько он будет ближе к Каиру, чем второй, когда они столкнуться лбами?

Девушка морщится, перебегает взглядом с меня на дорогу и обратно. У меня возникает ощущение, что в голове у нее запускается дизельный генератор. Спустя пару минут попутчица выдавливает:

— На т-треть от расстояния между г-городами?

— Господи, да что ты за шляпа, — я вздыхаю. — Тут же простая геометрия — когда они встретятся, то окажутся в одной точке. То есть, на одном расстоянии. Ну?

«Альпен Гольд» полуиспуганно-полувиновато кивает.

— Д-да, так, наверное.

— Ладно. — Я смотрю на пистолет. — Мне предстоит чудесный концерт, так что дам второй шанс, — снова размышляю с минутку. — В запертой комнате две бутылки: шнапс и рябиновый спотыкач. Что первое ты откроешь?

Глаза у девушки становятся круглые-круглые.

— А если не п-пью?

— Тебе просто нужно что-то выбрать и открыть.

— Но з-зачем?

— Потому что… Господи Боже, потому что у меня в руке пистолет размером с твою голову!

«Альпен Гольд» снова хныкает, и я повторяю трюк «рукоятка-ухо».

— Ну? Что первое ты откроешь?

— Ш-шнапс?

Я шумно выдыхаю и приставляю пистолет к груди красотки. Так крови меньше. Правда-правда.

— Дверь. Дверь ты откроешь первой.


Двести пятьдесят две минуты до моего счастья. Дождь стихает, лес сменили поля, а девушка с «нежданчиком» молча катаются по багажнику. Кажется, жизнь налаживается.

К слову. Когда я укладывала «шоколадку», то снова заметила инициалы «D.O.A» на куртке трупа. Нашито вручную, но зачем? ФИО? Нет, русские люди вышивают инициалы по-русски. Загадка? «D.O.A» или «Мертв по прибытии» — есть такой триллер середины прошлого века, мы с братом и сестрой смотрели как-то. Мужчина приходит к врачу, узнает, что отравлен, и расследует собственную смерть. Какая связь? Яд — плесень? Труп в моей машине искать своего убийцу?

Или здесь загадка? Если да, то ответ мне искать и искать — в клубе многие увлекаются старыми детективами, головоломками, кроссвордами и ребусами. Я вспоминаю последний разговор с Виктором. Когда же это было? Месяцев шесть назад. Потом Виктор покончил с собой — самостерся из мира, исчез, как исчезают голоса в тумане.

Виктор. У каждого серийного убийцы… нет, у каждого человека есть самый жуткий кошмар из прошлого. Триггер, переключатель — называйте, как хотите. Кнопка, которая превращает вас в чудовище. Для нас с сестрой кошмаром был Петр. Милый брат, который раздавил волю двух сердец и превратил их детство в непрекращающийся кошмар.

Однажды Виктор нашел меня и предложил помощь. Может быть, увидел жажду крови в моих глазах, может, почувствовал родственную душу, не знаю.

— Я спасу вас от брата, а ты взамен станешь мне помогать, — так Виктор сказал.

Мне оставалось кивнуть, и на следующий день мучителя освежевали. Сестра так и не узнала причину смерти.

Я вспоминаю, как мы рыдали на похоронах, и ежусь от холода. Обожаемый брат — чудовище — снова брат; лишь шаг от любви до ненависти.

Шрамы на теле можно залечить, прикрыть; шрамы на сердце не проходят никогда. Меня они изувечили, превратили в монстра, сестру обошли стороной. Наверное, хорошо, что есть такие люди — люди, которые не сломаются, сколь бы страшно не было.

Я выдаю себе очередную самопощечину. Хватит, прошлое, изыди.

Но откуда же тело?


В ближайшей деревне обнаруживается козье молоко, козьи шарики, козий сыр, козьи сапожки. Запаски? Нет, никаких запасок. Разве шо от трактора.

— Не подбросите до Черной речки? — спрашивает деловитый мужчина. Костюм; немного шатен, немного седой; на вид лет сорок. Актер? Историк? Прохвост? Да, явно последнее.

— Нет, боюсь, это не самая лучшая идея.

Прохвост саркастически улыбается — так, наверное, улыбаются еноты с высшим образованием, когда тащат у вас из-под носа еду.

— Боитесь?

— Не то слово, — я киваю несколько раз для верности.

— Меня?

— Себя.

— Я взрослый мальчик, который может помочь в Черной с колесом.

Ладно, возьмем, на енота похож.

Мы оставляем деревню позади, и попутчик расслабленно вытягивается. Иногда он принюхивается и недовольно морщит нос.

— Я тут страховку на дом делал.

— И как? — видите, я сама вежливость.

— Не страхуется.

— Печально.

Дорога круто взбирается на холм — там стена облаков и порой выглядывает бледное, как пастила, солнце. Я скупо улыбаюсь.

«Мертв по прибытии». Нуар-фильм пятидесятых, переснят в восемдесят восьмом. И? Может быть, шифр? 1950 и 1988. Эм. 38 лет разницы.

Нет, бред.

Зайдем с другой стороны: способ убийства.

Лайза и Кровавые Сестры — дрель и бензопила, авторские подписи — гербарии. Эта троица еще постоянно ссорится об авторских правах и ненавидит меня из-за хорошей внешности. Женщины — страшная сила.

Дмитрий Темкин использует опасную бритву; подпись его — смерть в ванной и слова на запотевшем зеркале.

Валет — душитель, он обычно бросает карты на тела. Однажды мы подрались из-за жертвы. Ну да, с кем не бывает.

Олег Суворов использует паяльник, ему даже без «подписей» узнаешь.

Константин Бенкендорф — вот этот чудик как раз отравитель, только жертвы — женщины, похожие на Константинову мать.

Полинезиец — людоед, рядом с трупами всегда чек и чаевые.

Бенкедорф? Мы с ним никогда не ладили, и Костя как-то сказал, что у меня глаза его матери. Брр!

Остальные члены клуба? Всего около двадцати человек.

И Виктор. Был. Он сильно отличался от всех — потому что использовал одних психов для убийства других. В клубе из-за этого Виктора боялись.

Я вспоминаю, как сжигала его тело на задворках спального района. Шел дождь, и настроение было паршивое, и приходилось без конца подливать керосин.

Самый близкий человек.

Нежный любовник.

Учитель.

На прощание Виктор оставил записку, где раскаивался в преступлениях и в моем «обращении». Такие же послания он разослал всем своим жертвам. Помню, я изорвала бумажку в клочья и той же ночью покалечила троих идиотов.

— А что с машиной? — прерывает молчание мужчина. — Тяжеловато идет.

— Мусор.

— Не выбрасывается?

— Не кантуется.

— Печально, — зевает он. — С… б… ну и погода сегодня, да?

Я долблю ногой в тормоз.

Правило сорок второе поездки со мной — никакого мата.


— Жаба весит триста сорок грамм минус две семнадцатых жабы, — я произношу каждое слово медленно, как в школе для идиотов. — Сколько весит жаба? Только быстро, я спешу.

Мужчина несколько раз моргает. Мимо с яростным ревом проносится дальнобойщик, и окна обдает волной коричневой жижи.

— Разве может быть две семнадцатых жабы?

— Ну, не знаю, ножки там, бородавки.

Кадык «енота» судорожно поднимается и опускается.

— Триста… триста сорок? Да?

Я нажимаю на спусковой крючок. В багажнике мест больше нет.


Сто шестьдесят шесть минут, у меня проколоты две шины. Небо чуть светлое, чуть пасмурное — оттенка плесневелой сливы. Я решаю, что из-за стресса можно дать слабину и послушать «Гарпунов».

— Е-хо-хо-хоо! — ревет саксофонист на концертной записи и выводит первые ноты «Реквиема си-минор для трубы».

В багажнике теперь трое, еще двое пристегнуты на заднем сиденье, какие-то туристы-ходоки клинических габаритов. Эти гады обозвали «Гарпунов» старьем!

Выбросить бы всю это свору на обочину, но воспитание не позволяет. Похоронить некогда.

Да, я культурная убийца.

Дорога бежит мимо путей, складов, мимо железнодорожного моста, в конце которого я замечаю полицейского на велосипеде. Симпатичный, здоровенный. Мужик, а не велосипед. Велик розовый, девчачий и, кажется, вот-вот испустит дух под весом владельца. Спортсмен с минуту таращится на меня, потом показывает, чтобы я остановилась, и подъезжает поближе.

Мда, и пистолет где-то у толстячков.

— Девушка, все в порядке? Тут красавицам вроде вас ездить не стоит, люди пропадают.

— Что? А, ну… — я непроизвольно кошусь на багажник, и полисменище, будто назло, замечает мой взгляд.

— Везете что-то ценное?

— Нет, как раз это отдала бы задаром.

Некоторое время мы вежливо молчим.

— Родственники? — мужик кивает на толстяков. Я накрыла их одеялами и надвинула кепки на лица, так что жмурики кажутся спящими.

— Да, дяди.

— Неразговорчивые какие-то, — замечает велосипедист.

— Они смертельно устали.

— Ум, — полицейский кивает; принюхивается.

— Ну и запашок у вас! Помыли б свою «девочку».

Я издаю нечто среднее между икотой и гудком паровоза. Правило девятьсот третье — никто и никогда не называет «запорожик» «девочкой». Наказание… ну, вы понимаете.

Полисмен с ужасом замечает кровавое пятно на ветровом стекле:

— А это что?

— Ну… — думай, думай! — женские дела.

Мужчина бледнеет и медленно тянется к кобуре.

И что мне делать без пистолета? Ухх.

А, ну и ладно, что я, не серийная убийца?!


Не стоит недооценивать противника на розовом велосипеде. Я бреду по полузатопленной тропинке, в голове туман, в руках и животе огнестрельные раны глубиной с Марианскую впадину. Пришлось обмотаться лоскутами от рубашки, но толку мало. Из меня ощутимо капает.

Черти сколько минут до воссоединения с мечтой, машина угнана — кем бы вы думали? — полицейским, а я истекаю кровью. Все прекрасно.

Зато есть время понять, откуда труп в багажнике. Что там еще с фильмом? Ммм. Актеры — ничего особенного, режиссер — не помню, композитор…

Я чувствую головокружение — то ли от догадки, то ли от потери крови — и останавливаюсь посреди дороги. Музыку к старому фильму написал Дмитрий Темкин — музыкант русского происхождения. Пару лет назад в «Бархате» появился мужчина, которого звали так же.

Лет тридцать, незаметный, слащавый — вроде рафинада в смокинге. Мы обсуждали способы избавления от тел, смеялись, как сделать наиболее захватывающие «послания» для следователей, делились последними достижениями криминалистики.

Горячо! Но Темкин не подбросил бы тело и не отравил, он режет своих «ягнят». Тогда что?

Через минут сорок дорогу вновь обступают деревья, так густо и близко, будто идешь по длинному туннелю, и за поворотом обнаруживается «запорожик». Двери открыты, рядом с водительским сиденьем темнеет лужа крови — делает зигзаг и исчезает в глубине леса.

Я заглядываю в багажник и едва не падаю в обморок — тело номер один исчезло.

Труп оказался не трупом? А окоченение? Плесень? Бледность, наконец? Нет, фармацевтика в наше время творит чудеса, но…

Так, вводим правило одна тысяча шестьсот двадцать шесть: проверять пульс у незнакомых жмуриков в багажнике. Примечание к правилу: если что, добивать.

Среди вещей я замечаю зеркальце и вспоминаю Темкина — он оставляет надписи на стеклах в ванной. Подсказка?

Мне приходится включить свет в салоне, иначе в сумраке леса ни черта не видать. На поверхности зеркала — пусто. Если подышать, тоже. Странно.

К черту, впереди концерт!

Ага, а ключей в замке зажигания нет. Я вздыхаю, беру пистолет с заднего сиденья и отправляюсь по багровому следу.

Ветки, ветки, паутина. Яма.

От кровопотери меня ощутимо шатает и тошнит.

Кто-то орет благим матом.

Когда в чаще проступают очертания некоего алтаря, мне уже кажется, что на лице вырос мох. На земле начерчена пентаграмма, в углах звезды торчат палки, посередке привязан давешний спортсмен-полисмен. Мой недотруп тоже псих? М-да. И где он?

— Помогите? Помогите?! Кто-нибудь?

Я молча подхожу и ищу ключи в карманах «жертвенного агнца».

— Помогите? — замечает меня полицейский и тут же кричт еще громче: — Господи, спасите! Спасите!!!

Вот, ключи! Я победно улыбаюсь.

— Так, ты заставил меня бегать, испортил рубашку и прочая, прочая. Смерть за такое должна быть очень мучительной. Но! Если решишь задачку — просто оставлю тебя здесь.

Мужчина хмурит брови, и это ему, надо признать, идет. Добавляет благородности, что ли.

— И где выбор? Либо чокнутая девка, либо этот псих из багажника?

Я пожимаю плечами.

— Ну да. Не надо было сопротивляться. Вообще, как можно быть таким невежливым? Встречаешь симпатичную девушку с полной трупов машиной и тут же пытаешься ее арестовать. Нет бы меня попытать, изнасиловать, на свидание пригласить, в конце концов.

— А что можно было? — озадаченно спрашивает мужчина.

— Ну, наверное. Так, задача. Я спешу. Ты — помидор, который лежит в холодильнике.

— Почему именно помидор?

— Не знаю, наверное, потому что я хочу есть. Но, если хочешь, сделаю огурцом или… патесоном.

— Вообще я люблю маслины.

— Маслины? Как-то не по мужски быть маслиной.

— Хорошо, останусь помидором.

— Прекрасный выбор. Итак, из-за ядерной войны отключается электричество, и холодильник начинает размораживаться со скоростью ноль целых пять десятых градуса в сорок минут. Сколько лет будет помидору, когда он испортится?

Полисмен несколько раз моргает.

— Ну, раз помидор — это я, то сколько и мне — тридцать шесть.

Однако! Первый правильный ответ за три года.

— Верно, — удивленно произношу я, и тут из чащи появляется «багажный маньяк». Он абсолютно гол и покрыт плесенью — неудивительно, что лицо такое.

Недотруп стонет и еле двигается. С приближением становятся видны расчесы — плесень заживо пожирает бледную кожу, и страшнее пытку не представишь.


Я чувствую жуткое дежавю: шесть лет назад, кровоточащая масса вместо моего брата и гроза за окном. Он был еще жив и молил взглядом прекратить мучения, но мне хотелось другого. Хотелось видеть агонию, хотелось чувствовать, как злоба и тьма пропитывают меня, как клокочут в горле, и ты вот-вот ими захлебнешься.

Я поднимаю пистолет. Хватит.

Грохот — плесневелое тело дергается и замертво, на этот раз точно замертво, падает. Полицейский орет, шумят растревоженные птицы в лесу, а меня ведет в сторону и швыряет навстречу земле.


Семьдесят минут до концерта. Мой «запорожик» мчится через поля, за рулем — полицейский. Профиль у него хорош, но слабость и наручники мешают мне насладиться моментом. Кажется, есть риск умереть от потери крови, и это очень-очень хорошо, ибо в тюрьму совсем не хочется.

— Развязался? — спрашиваю я. Мужчина настороженно оглядывается.

— Развязался. Не хочешь объяснить? — он кивает на трупы сзади.

— Не хочу. Предпочитаю тюрьме героическую гибель от рук полиции, так что веди медленнее, пожалуйста, чтобы я не дожила до суда.

— Если ты и погибнешь, то не от моего оружия.

— От чего же?

Вместо ответа мужчина поворачивает зеркало заднего вида, чтобы я увидела себя.

— Ох, — в отражении девушка с запавшими глазами и белой плесенью на лице.

На коже «багажного трупа» был яд, и теперь мне светит не менее комшарная смерть? Чудесно.

Кто же за всем стоит?

Убийство с использованием другого убийцы в качестве оружия. Так бы сделал Виктор, но он развеян по ветру.

Я же помню!

Учитель покончил с собой, ибо где-то между мной и остальными жертвами в нем проснулась совесть. Худшее, что может случиться с мерзавцем. С любимым…

Указатель впереди показывает, что до Москвы осталось тридцать километров. Лесов здесь все меньше, и к обочине тянутся бесчисленные заправки, деревеньки и шиномонтажные мастерские.

Где-то впереди двадцать миллионов жителей и концерт.

Нет, думай о враге!

Где-то позади связь между зеркальцем, клубом, фильмом и телом в багажнике, которое должно убить меня так… как я убила своего брата?

Зеркало — должно быть посланием, но каким? Что оно значит? «Посмотри на себя»? Ну, смотрю.

Вижу собственное лицо. Такое же у моей сестры-близняшки.

Я чувствую холодок внутри. Виктор перед смертью отправил всем жертвам извинительные послания, а ведь моя сестра тоже была жертвой.

Моя сестра.

Сломалась, как и я когда-то. У отражения в зеркале становится затравленный взгляд.

А ведь, стоило сказать Виктору «нет» и ничего бы не было. Ни убийств, ни клуба, ни смерти брата, которая, как бумеранг, вернулась через годы.

Здоровенный, плесневелый бумеранг.

— Ты как-никак спасла меня, — снова подает голос полицейский. — Так что… если выполнишь несколько условий, я постараюсь помочь.

Я хихикаю. Надо сказать, когда вас тошнит, а все тело жжет от ядовитой плесени, делать это непросто.

— Добавь к этим «условиям» еще два: «если она не окочурится по дороге» и «если ее не убьет собственная сестра».

— Условие первое: больше никаких трупов.

Отражение в зеркале скептически улыбается.

— А второе?

— Идет дождь. Под каким кустом прячется заяц?


_

В оформлении обложки использована фотография Andrey Zvyagintsev с ресурса Unsplash.